Корнилов Антон

Злотников Роман Валерьевич

Рыцари порога.Тетралогия

Роман Злотников, Антон Корнилов

Рыцари порога. Тетралогия

Название: Рыцари порога. Тетралогия

Автор: Злотников Роман, Корнилов Антон

Издательство: Самиздат

Страниц: 1371

Год: 2014

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Века и века тому назад отгремела Великая Война. Там, где потоки крови впитала опаленная земля, поднялись королевства людей. Но есть места, где привычный мир дает трещины, и эти трещины кровоточат ордами тварей из иных, чуждых миров, которым нет названия на человеческих языках. Жуткие эти места зовутся — пороги.

Путь к порогу

Часть первая

Дым над городом

Глава 1

— Так я ж говорю, — навалившись на стол продранными локтями, прохрипел мужичок с головой безволосой и желтой, как репка, — городок наш так называется — Мари. А ты — баба, баба… Понимать надо! — наставительно добавил он и постучал грязным кулаком по своей «репке».

— А я и понимаю, — не стал спорить парень, долговязый, костлявый и рыжеволосый, по виду — откуда-то с самого Запада. — Чего ж тут не понять! Ты закусывай давай, а то уже хорош…

— Хорош, — приняв упрек за похвалу, самодовольно повторил репоголовый и икнул так сильно, что стол, за которым они сидели, подпрыгнул, громыхнув всеми кружками, мисками и кувшинами. — Я б закусил, так это… кончилось оно… — Он демонстративно опрокинул вверх дном свою кружку и с презрением глянул в миску с огурцами. — Нечего закусывать… Мы ж не пожрать тут собрались.

Рыжеволосый парень свистнул, подзывая трактирного служку, копошившегося под стойкой. И, ожидая его появления, в который раз быстро и цепко оглядел зал. Время для выпивки еще не настало, и трактир был почти пуст. Несколько местных забулдыг уныло гундели над своими кружками. Вторя их бессмысленной беседе, под потолком жужжали жирные мухи. На улице колыхалась удушливая вечерняя жара, как и всегда в разгаре лета на Юге, и в зале трактира, несмотря на открытые окна, было душно и полутемно. Ни одного светильника еще не зажигали.

Парень перевел взгляд на пьянчужку, с которым вот уже, наверное, час вел разговор.

Репоголовый, расслабленно икая, тоже разглядывал собеседника. И того, кто сидел рядом с ним. Был бы мужичок трезвее, парочка вызвала у него, скорее всего, тревогу или, по крайней мере, недоумение. Но сейчас, в состоянии крепкого подпития, ему, очевидно, было просто-напросто наплевать на все, кроме того, что эти ребята платят за его выпивку.

Парня с красно-рыжими волосами, стянутыми на затылке в тугой пучок, сложно было причислить к какому-либо сословию. Одет как обычный путешественник: простая кожаная куртка, с капюшоном на случай дождя, крепкие штаны, заправленные в короткие сапоги, пояс со множеством висящих на нем мешочков и узелков. Но ни оружия, ни сумки на нем не наблюдалось, зато обращало на себя внимание обилие дешевых аляповато-ярких амулетов, браслетов, да еще истрепанный длиннющий красный шарф, обмотанный вокруг тощей шеи, и непонятный инструмент в черном холщовом футляре, висящий на перевязи за спиной.

А вот с его спутником все было ясно с первого взгляда. Мощное тело, почти вдвое больше человеческого, покрытое серой кожей, настолько прочной, что ей нестрашен был прямой удар ножа, зеленоватые волосы, клочками торчащие на бочкообразной груди, здоровенных плечах и башке, похожей на громадный булыжник, отсутствие бровей, сплюснутый крошечный носик и уши, размером и формой напоминающие крылья нетопыря, — все это могло принадлежать только чистокровному огру. Одет он был, как и подобает существам его племени, лишь в короткие штаны, подпоясанные широким ремнем, на котором висели грубый нож без ножен и двойной топор с короткой рукоятью. Его широченную шею плотно облегал кожаный ошейник с металлическими заклепками-шипами, говоривший о том, что если когда-то огр и был свободным, то теперь полностью и безоговорочно принадлежит долговязому парню.

Вообще, огры плоховато ладили с людьми, равно как и люди с ограми. Последние жили разобщенными племенами и изредка выходили к людям исключительно по торгово-меновым вопросам. Положение изменялось, если племени выпадал голодный год. Огры меняли либо место охоты, либо ее объект. И тогда людям, проживающим неподалеку от стойбища племени, приходилось туговато. Дикарские налеты заканчивались обычно одним и тем же: дворянин, люди из владений которого обретали бесславный конец в желудках голодных огров, собирал войско и вырезал племя подчистую.

Иногда, правда, старейшина племени принимал иное, более цивилизованное решение, а именно продавал кое-кого из своих собратьев в вечное рабство, принимая в плату еду и оружие. И уж тогда огр-раб обязан был служить своему господину беспрекословно, ибо свято верил, что суровые духи избрали его для жертвы во имя жизни сородичей.

Если рыжеволосый трещал без умолку, затыкаясь только тогда, когда начинал говорить репоголовый пьянчужка, и с удовольствием прихлебывал сладкое местное пиво, то огр угрюмо молчал и к кружке не притрагивался, хотя время от времени опускал в нее взгляд, в котором ясно читалось тоскливое вожделение. Огры обычно с большим трудом овладевали человеческими языками, а спиртное им было запрещено продавать законом королевства Гаэлон, ибо, несмотря на исполинские габариты, пьянели огры быстро, а окосев, теряли те крохи разума, что теплились в их камнеподобных головах.

Служка — обычный южанин, темноволосый и низкорослый — соизволил наконец приволочь за столик еще пару кружек.

— Я говорю, Мари — это так городок наш называется, — оживился репоголовый, хлебнув пива. — Название, конечно, того… — Он хихикнул. — Так ведь как оно дело было. Раньше тут деревенька стояла захудалая, ею граф Конрад владел. Знаете, конечно, кто ж нашего графа не знает!..

— Еще бы, — с готовностью кивнул парень.

— А у Конрада при дворе живо… ну этот… пись… малюет который картинки всякие…

— Живописец.

— Я ж так и сказал. Господин Сули — так его имя. Умнейший человек и первый собутыльник графа. Вот когда лет десять назад графиня-то померла, его сиятельство затосковали. Вызвал он господина Сули и говорит: хочу, мол, фигуру каменную своей покойной супруги в спальне иметь. А Сули заартачился. Я, грит, только картинки малевать мастер, а фигуры делать не умею. Но… графское слово есть графское слово, и десять золотых гаэлонов есть десять золотых гаэлонов. Согласился то есть. Только сначала он из глины фигуру вылепил… Его сиятельство посмотрели, носом покрутили и сказали, что ни монетки медной господин Сули не получит, потому как на графиню фигура непохожа. С мерином, на котором навоз из конюшни возили, как люди сказывали, сходство было, а на покойницу — ну, ни капельки… Вот так. Господин Сули в мастерской обижается, а его сиятельство в своих покоях нервы успокаивает. Порознь, значит. Хотя утешение им из одного погреба таскали. Из винного то есть. Так до ночи и утешались. К ночи у господина Сули обида взыграла — старался же! Взял он остатки глины и вылепил огромадные усы и огромадные… эти самые… который тоже только у мужиков могут быть. И присобачил все это дело на фигуру. А тут его сиятельство графа Конрада, который передумал и решил фигуру взять, вносят… Ну было дело!..

В таверну, скрипя старыми кожаными куртками, пришедшими в такое состояние, что не подходили графской дружине даже в качестве учебных и потому их передали городской страже, вошли трое стражников. Огр, до сих пор сидевший неподвижно, словно осколок скалы, тихо зарычал и оскалил желтые клыки. Рыжий, стрельнув на стражников быстрыми лисьими глазами, ощутимо толкнул его локтем в бок. Огр успокоился, только башку держал теперь повернутой к трем вооруженным людям.

Стражникам парочка тоже явно не понравилась. Они уселись за соседний стол, не выпуская из рук алебарды, и в ожидании служки хмуро осматривали чужаков.

Городок Мари лежал в плодородной равнине, перепоясанной юркими и светлыми речушками, с одной стороны защищенной густыми и шумными лесами, где, говорят, и по сию пору можно встретить осторожного эльфа-одиночку, а с другой — Железными горами, в которых копошатся гномы, занимаясь исконным ремеслом. Люди в этой долине живут темноволосые и большеглазые, как и везде на Юге. Высокорослого тут редко встретишь, все больше низенькие и коренастые. Поговаривают, что такие антропометрические особенности обусловлены близким соседством с гномьими поселениями, но это, конечно, досужие сплетни! Хотя… мало ли что может произойти, если на предгорной тропке случайно встретятся зеленая девчонка, забредшая в глушь за дурной козой, и юный мускулистый коротышка, собирающий хворост для розжига печей. Все-таки здесь люди с местными гномами не враждуют. Они вообще предпочитают всякого рода вражде проводить время в труде и веселье и помирать в собственных постелях.

Мир царит в счастливом королевстве Гаэлон, от Юга до Севера, от Запада до Востока. Последняя война с соседним королевством — Марборн — закончилась аж двести лет назад. С тех пор жители Гаэлона и знать не знают, что такое смерть и ужас настоящего большого кровопролития. А от Великой Войны, кипевшей во многих королевствах тысячелетия назад, остались лишь легенды. И редко что ужасного случается в городке и долине: ну разве забредет банда голодных огров или соседский барон решит пополнить казну неожиданным налетом, а то объявится из далекого черного леса одичалая ведьма. Ну или еще какая напасть придет извне. Потому-то в городках, подобных Мари, чужакам не очень рады.

— …а как его сиятельство трость свою фамильную о голову господина Сули сломали, так велели его в свинарник на цепь посадить. Месяца два Сули там отвалялся, потом граф, конечно, оттаял… — не замечая появления в трактире новых лиц, продолжал заливать репоголовый забулдыга. — А как раз в деревеньке, которая на этом месте стояла, где теперь наш город, староста — поохотиться он любил — задумал полакомиться тролльими ушками и отправился за Железные горы. Но по дороге заблудился, отбился от товарищей, и получилось наоборот — тролль схавал самого старосту вместе с ушками и всем прочим. Вот его сиятельство на место старосты своего бывшего собутыльника и двинули. Деньжищ ему отвалили еще и людей дали. Так городок вырос. А название ему граф велел дать в честь имени покойной графини. И фигуру — только не ту, а такую же, но больше раза в три, из камня сделанную, на Алой площади поставить. Господин Сули и по сей день наш городской голова. Вот как господа… Заезжие люди завсегда этой историей интересуются. Потому как необычно и любопытно…

— Эй, Гас! — окликнул пьянчужку один из стражников, которым уже принесли пиво. — Успел нализаться, что ли? Не тебе в караул ночью идти?

— Так то ж ночью, — хихикнул мужичок. — До ночи я отосплюсь. До ночи еще о-го-го сколько! Мне ж ночью еще силы понадобятся…

— Отребье! — буркнул стражник, погружая в кружку усы.

Обращался он к репоголовому, а сам смотрел на чужаков. Огр снова тихонько зарычал, а рыжий, опять толкнув его локтем, моментально схватил ситуацию.

— Прошу нас простить, господа, это наша с Ххаром вина, — проговорил он, церемонно приподнявшись. — Жаркий сегодня вечер, вот мы и решили пропустить по кружечке, а господин Гас любезно развлек нас беседой.

— Да! — подбоченился репоголовый, видимо, гордый оттого, что его назвали господином. — Любезно! Господа не местные, им любопытно…

— Нам тоже, — включился в разговор второй стражник. — Откуда это вы такие красивые и куда?

— Да можно сказать: ниоткуда и никуда, — весело откликнулся рыжий. — Меня зовут Корнелий, я менестрель. — Парень указал на футляр за своей спиной. — Странствую, слушаю истории, сочиняю песни. А это, — предупредил он следующий вопрос, хлопнув огра по плечу, — мой… мм… товарищ. Я-то не воин, а на дорогах с одиноким путником всякое может случиться. Я его в кости выиграл. Не желаете, господа, по кружке? Что-то у меня сегодня очень хорошее настроение. Видать, отличная ночью выйдет песня про город с именем Мари!

Стражники переглянулись. Речь рыжего Корнелия, очевидно, показалась им убедительной.

— Можно, — сказал один из них. — А твой… э-э-э… товарищ, он не это самое? Ничего такого не подумай, — проговорил он, повернувшись уже к огру, — но я первый раз вижу такого, как ты, так близко и… э-э-э…

— Без цепей, — завершил за него Корнелий. — Не беспокойся, Ххар очень добрый малый. Он и мухи не обидит… Без моего на то позволения.

Огр не изменил выражения морды, так что осталось неясным — понял он высказывание стражника или нет.

— Так как насчет кружечки пива? — повторил Корнелий.

— Если только по одной, — проворчал второй стражник, — мы-то пока на службе… — И покосился на уже изрядно помутневшего Гаса.

— А что, — махнув рукой служке, тут же осведомился Корнелий, — господин Гас тоже состоит в городской страже?

Стражники дружно заржали. Тот, заговоривший с чужаками первым, с мокрыми от пива усами, собрал и отнес в угол алебарды.

— Не в стра… страже… — пытаясь сидеть на лавке прямо, произнес Гас. — Я в ночном карауле. По указу господина Сули каждую ночь пятеро горожан обязаны охранять город. Раз в неделю жребий бросаем. Городская-то стража, которая жалованье получает, ночами на сторожевых вышках отсыпается.

— Не отсыпается, пень ты трухлявый! — рявкнул мокроусый, вернувшись за стол. — А ведет наблюдение за подступами к городу! А такие, как ты, тюфяки с гнилыми дубинками по кабакам да харчевням разгуливают! Ночной караул!.. Так и ждете, чтоб от жен сбежать и всю ночь шататься с пивом да песнями.

— Кто тюфяк?! — обиделся Гас и завращал головой, словно в поисках достойного аргумента. — Да у нас такие люди в нынешнем карауле! Кузнец Соб! Этот и без дубинки любого вора надвое переломит! А вон! — ткнул он пальцем в окно. — Старый Гур, видите, идет? Сюда, между прочим. Тоже, наверное, горло промочить. Ты и этому достойному человеку скажешь, что он пьяница?

— Заткнулся бы да спать шел, — сказал Гасу один из стражников с широким добродушным лицом. — А про Гура никто в городе ничего плохого не скажет. Гончар это наш, — пояснил он, обращаясь уже к Корнелию. — Мастер хоть куда. Вон из того окна его дом виден. Смотрите, господин, на крышу смотрите! Вы еще где-нибудь такую крышу видели? Крыша у него такая, какой крыши во всем городе нет. Старый Гур, он гончар, сам черепицу лепил и обжигал. Сам и крышу выкладывал — черепичка к черепичке. Одна из красной глины, другая из белой, одна из красной, другая из белой — как красиво получилось!

— Великолепно! — с готовностью восхитился Корнелий. — Такую красоту даже в Дарбионе редко встретишь.

— А ты что же, — недоверчиво проговорил мокроусый, принимая от служки новую порцию пива, — в самом Дарбионе бывал? Столице нашего королевства? Может, скажешь, государя самого видал?

— Скажу больше, — улыбнулся Корнелий. — Государю нашему, светоносному Ганелону, мне выпала честь исполнить одну из моих лучших песен!

В трактир вошел старик, ведя за руку мальчика. Был старик высок и прям, волосы его, еще довольно густые, длинными прядями вились до плеч, а суровое мужественное лицо подошло бы скорее воину, чем гончару. Словом, старик принадлежал к той породе мужчин, на которых неизменно оглядываются женщины на улице. Мальчику, по всей видимости, было не больше девяти лет, и он очень походил на старика. Разве что волосы его были темны и коротко острижены, а лицо смягчено наивностью детства. У пояса его на веревочной перевязи висел деревянный меч.

— Гур-р-р! — заорал Гас, замахал руками и от избытка чувств рухнул с лавки.

Старик оглянулся на него, коротко усмехнулся, кивнул в знак приветствия, отдельно — стражникам. Потом задержал взгляд на чужаках, но ровно насколько это позволяли приличия, и кивнул отдельно каждому занятому столику. Затем Гур направился прямо к прилавку трактира, где маячил трактирщик — низкорослый и толстый мужик с пухлым и лоснящимся, как потекшее масло, лицом. Увидев старика, трактирщик моментально скуксился и попытался нырнуть под прилавок.

— Господин Горн! — Голос у старика оказался под стать его виду — низким и внушительным. — Позвольте мне закончить наш вчерашний разговор.

— Во, — высказался добродушный стражник. — Не пиво лакать старый Гур пришел, а с жирным Горном разговоры разговаривать. Тот, вишь… — он обращался к внимательному Корнелию, который уже пересел за их столик, — тот, вишь как, купил три десятка кружек у Гура, а монеты отдал только половину. А надысь здесь мужики гуляли, ну и, как водится, кружки-то поколотили. Не все, а пяток. Трактирщик теперь за эти пять платить не желает. Говорит, мол, значит, так сделаны плохо, что разбились. Ну ничего, заплатит он деньги, я Гура знаю.

— А этот Горн толстозадый не раз за свою скупость двойной монетой платил, — добавил другой стражник. — Помните, братцы… — Он прервался, захрюкав от сдерживаемого смеха. — Помните… Арарна?

— Арарн-ведьмак трактирщику шишку вывел на шее, — под общий хохот объяснил менестрелю добродушный стражник. — У Горна шишка вдруг вздулась, огромадная такая. Он ее и так, и этак, и прижигал даже — ни в какую, только растет. Ибир-травник не смог помочь. Пришлось к Арарну идти. Тот дорого берет, потому что знахарством не занимается, он, вообще-то серьезный мужик, правда, вспыльчивый очень. Его из Сферы Огня выперли за то, что он там кому-то не тому потроха прижег. Ну вспыльчивый, говорю же… Пошептал Арарн, шишка перестала расти. И за две недели обратно в шею ушла. Время платить, а трактирщик, как всегда, отмахивается. Мол, шишка сама собой убралась. Арарн поначалу подмастерьев подсылал, а тут сам явился: «Плати!» Горн: «Не буду!» Нашел с кем связываться. Ну ведьмак и рассердился. Снова пошептал, и шишка еще пуще вздулась. Прямо как вторая башка вымахала! Да еще с глазами и пастью. А пасть огнем пышет и ругается такими погаными словами, что слушать невозможно. Горн с месяц из дома выйти не мог. Потом послал Арарну денег, да в два раза больше, чтобы тот заклятие снял…

Старик воздвигся у прилавка так прочно, что сразу было видно: пока своего не получит, с места не сойдет. А мальчик во все глаза уставился на огра, одиноко возвышавшегося за столом, из-под которого, словно пар от бурлящего котла, поднимался густой храп господина Гаса.

Трактир постепенно наполнялся народом. Ремесленники, зашедшие освежиться после долгого трудового дня, весело галдя, рассаживались за столиками. Сапожники, распрямляя спины, онемевшие от долгого сидения в скрюченной позе, вытягивали под столы босые ноги (по местному обычаю, мастера сапожного дела и их подмастерья имели право надевать обувь только в холодное время года). Портные щурились уставшими от слежения за стежками покрасневшими глазами, выглядывая среди посетителей знакомых и друзей. Торговцы с рынка, расположенного близ трактира: зеленщики, рыбники, мясники, молочники и другие, сдав выручку хозяевам лавок, охрипшими за день голосами делились друг с другом последними базарными новостями.

Пара гномов, одетых в пухлые куртки (вечно эти гномы даже и летом одеваются, как зимой, потому что привыкли мерзнуть в своих подземельях), полосатые штаны и запыленные дорожные сапоги, сваливали под стол тяжелые мешки. Гномы, наторговавшие за свои изделия продуктов и одежды, задержатся здесь ненадолго. Выпьют пару кружек, возьмут с собой мех-другой крепкого самогона (вино и сладкое пиво местные гномы презирают за низкую концентрацию алкоголя) и отвалят в свой Грандхур — подземное поселение, расположенное неподалеку от Мари.

Гномы важно кивали направо и налево массивными бородатыми головами, приветствуя знакомых, но уселись вместе, за один угловой столик, не мешаясь с людьми. Никто из горожан дурного слова никогда гномам не скажет, но все равно маленький народец держится особняком. Это все гнилая отрыжка той самой Великой Войны, на которой гномы сражались не на стороне людей. Не по своей, конечно, воле, но все-таки…

Прошло то время, когда подземные карлики гордо носили свои здоровенные топоры с двойными лезвиями. По окончании Великой Войны гномам строжайше запрещено иметь оружие, — а каково это выносить когда-то воинственному народу? Говорят, в своих пещерах они еще устраивают поединки и даже большие турниры, но это же не проверишь. А ведь их едва не истребили полностью после той Войны. Но вовремя спохватились: подземный народец обладал особой магией, позволявшей им ковать металл крепости, равной которой люди выковать никогда не могли. Магия Крови — так называют эту магию люди, потому что правильное название не выговорит человек, даже хорошо знающий гномьи наречия, — язык сломает. Мечи, топоры и боевые ножи, например, выкованные гномами, ни в какое сравнение не идут с оружием, изготовленным людьми. Правда, и стоят они столько, что позволить их себе могут только дворяне, да и то не все. Конечно, металлические изделия, не предназначенные для войны, гномы продают гораздо дешевле, так ведь и куют их без помощи своей магии. Магия Крови — только для оружия…

Служка, позевывая, зажигал масляные светильники на стенах, реагируя на призывы новых посетителей вялыми и невнимательными кивками: мол, подождите, пока закончу, разорались, нечего тут… Явился второй служка и принялся наконец разносить кружки по столикам. Этот оказался более расторопным — его жизненной энергии хватало не только на то, чтобы позевывать, переставляя ноги, но еще и почесываться.

В проемах окон одна за другой появлялись разгоряченные любопытством мальчишеские физиономии. Объектом их пристального изучения был, несомненно, огр, все так же в одиночестве сидевший за столиком. Двое пацанов — один низенький, толстый и круглощекий, второй костистый и смуглый — осмелились даже войти в помещение и стать у порога в позах, ясно показывающих: чуть только огр повернет в их сторону клыкастую морду, они сразу зададут стрекача. На поясах у этих двоих болтались такие же деревянные мечи, как и у мальчика, пришедшего с гончаром.

Серокожий гигант не обращал на малолетних соглядатаев никакого внимания. Он, откровенно говоря, ни на что не обращал внимания, лишь изредка вожделенно шевелил ноздрями, когда служка проносил мимо него кувшин или кружку с пивом. Мальчик, пришедший со стариком-гончаром, присоединился к парочке у порога. Сам старый Гур, ухватив трактирщика за ворот костистыми пальцами, втолковывал ему что-то, почти неслышное во все возрастающем гаме. И тут шум прорезал ясный, чистый и громкий струнный перебор. Это менестрель извлек из чехла свой инструмент, отодвинулся на лавке подальше от стола и, не дожидаясь, пока трактир стихнет окончательно, звонко прокричал:

— Вниманию почтеннейших горожан! Известная во всем славном королевстве Гаэлон баллада о Рыжей Марте…

Конец реплики потонул в восторженных воплях и гоготе — видимо, баллада и вправду была широко известна. Только старый гончар недовольно поморщился и, на минуту отвернувшись от Горна, громко произнес:

— А более пристойного произведения у тебя нет, менестрель? Здесь, между прочим, дети!

— Угомонись, папаша! — оглянувшись на гогочущих стражников, пьяно сощурился рыжий Корнелий. — Народ желает веселья. А недоросткам явно пора разбежаться по постелям.

— Рыжая Марта! — орали за столиками. — Давай балладу! — И Гуру пришлось, передернув, плечами, прекратить разговор. Он только процедил сквозь зубы:

— Проклятый пустозвон… — и махнул рукой мальчику, повернувшемуся на его голос. Тот недовольно вздохнул, но все же подчинился. Вместе с ним покинули трактир и двое его приятелей. Впрочем, тут же их физиономии появились в раскрытом окне.

— «Подобна тыквам гру-у-удь ее!..» — ударив по струнам, завел рыжий менестрель свою балладу.

* * *

— Он что, так и сидит там весь день? — спросил Перси, не отрывая взгляда от громадной серой спины.

— Когда мы с дедушкой пришли туда, сидел, — сказал Кай.

— И ни разу не пошевелился? — поинтересовался Бин.

— Ну… можно сказать, ни разу, — подтвердил Кай. — Видал? Настоящий огр!

— Разве славные рыцари допустят, чтобы свирепый огр угрожал людям? — послышался позади троицы издевательский голос. — Чего ж вы не достанете свои деревяшки и не треснете его по башке?

Все трое одновременно обернулись. Позади них стоял Аскол, сын рыбника Харла, одного из самых богатых горожан. На прыщавом лице парнишки уже пробивались реденькие усы. Для вечерней прогулки Аскол вырядился шикарно: поверх домотканой рубахи накинул кожаную куртку со шнуровкой, на голову нацепил берет из самого настоящего красного бархата, а на ноги — высокие сапоги с посеребренными пряжками. Словом, не хватало еще длинного плаща и меча в узорных ножнах — и любая кухарка впотьмах легко приняла бы сына рыбника за молодого аристократа, вышедшего глотнуть вечернего воздуха. Тем более что для прогулки Аскол обзавелся не только нарядом, но и свитой. Четверо мальчишек, каждый из которых был младше сына рыбника года на три, переговаривались за его спиной.

— Больно надо, — буркнул Кай. — Сам подойди и тресни, если хочешь.

— Обращаясь ко мне, изволь говорить: господин, — оттопырив нижнюю губу изрек Аскол, и его свита радостно заржала. Хихикнул и кое-кто из тех пацанов, что вроде Бина, Перси и Кая созерцали огра через окна трактира.

— Не дорос еще, — ответил Кай.

— Чего-о? — угрожающе протянул Аскол.

Трое с деревянными мечами стали плечом к плечу. Пацаны понемногу отлипали от окон. Кажется, готовилось зрелище поинтереснее неподвижного и все время молчащего огра. Кто еще не был в курсе, тому быстренько объяснили: только вчера Аскол и пара его прихлебателей отколотили Перси, отобрав у того деревянный меч. Подобный случай был далеко не первый. Аскол с компанией вечно кого-нибудь колотили, причем мальчишкам из неразлучной троицы доставалось больше и чаще других. Но в это утро случилось такое, чего никогда раньше не бывало: Бин с Каем подкараулили Аскола одного. Так никто и не узнал, что произошло, но кое-кто видел сына рыбника, во весь дух бегущего по направлению к собственному дому. Сам Аскол ситуации не прояснял. Ну бежал и бежал. Мало ли почему люди бегают по улицам, может, на то надобность какая была, спешил, может быть.

— Значит, забыл, — с каким-то зловещим удовлетворением проговорил Аскол. — Значит, все забыл! Ничего, придется напомнить… вшивота голодраная!

Распахнув куртку, сын рыбника медленно потянул руку за пояс. Все смотрели только на него, и мало кто заметил, что Кай в этот момент, напрягшись как струна, ступил чуть вперед, а Бин и Перси, на шаг отступив за его спину, прижались к стене трактира.

Аскол достал трубку. Самую настоящую глиняную трубку и маленький кожаный мешочек с табаком. Действуя с неумелой небрежностью, но не забывая тем не менее изредка опасливо оглядываться на дверь трактира, он принялся набивать трубку табаком. Тут только Кай осторожно выдохнул. Надо было сразу догадаться, что не посмеет Аскол затевать драку в людном месте, да еще когда они — втроем — стоят плечом к плечу.

Теперь уже — не посмеет.

Грохнула дверь трактира. Аскол вздрогнул, но это были всего лишь гномы, которым до шалостей человеческих детей никакого дела не было. Кряхтя, выползли они, нагруженные мешками и мехами с самогоном, и, негромко переговариваясь на своем каркающем языке, отправились вдоль по улице.

Сын рыбника, на которого окружающая детвора смотрела завистливо и с почтением, зачмокал губами, раскуривая трубку, а когда из нее повалили клубы серого дыма, вдруг так закашлялся, выпучив глаза, что его щегольский берет съехал на затылок. Аскол, хрипя и всхлипывая, успел натянуть берет обратно, так что, наверное, мало кто заметил на его лбу недавнюю ссадину.

— Табак дерьмовый, — прохрипел, вытирая слезы, Аскол и, спрятав трубку, отвесил одному из своей свиты пинок. — Ты что мне припер? Говорил же, бери что получше! Ладно, — выпрямившись, сказал он. — Чего тут смотреть? Огра, что ли, не видали?

Вообще-то, скорее всего, никто из присутствующих не видел еще так близко настоящего огра, но с Асколом как-то быстро все согласились: чего там смотреть, подумаешь, экая невидаль!..

— Сегодня Арарн-ведьмак своего подмастерья наказывать будет, — вытерев слезы, объявил Аскол. На Кая и его приятелей он больше не смотрел. — Этот дурачок порошки смешивал, да чихнул не вовремя. Себе волосы на башке спалил и какие-то свитки пожег, что на столе были. Арарн его плетью отчесал для начала, а вечером, сказал, серьезный разговор будет. Это ихняя кухарка нашей кухарке проболталась.

— Ослиные уши ему замастрячит, — восторженно хихикнул кто-то из свиты. — Или поросячий хвост! Или еще чего удумает.

— Арарн окна никогда не закрывает, — сказал Аскол. — Потому от его порошков дух такой идет, что помереть можно. Айда поглядим!

Предложение было заманчивым, и мальчишки, несколько минут назад глазевшие на огра, присоединились к свите Аскола.

— А вы куда? — скривил губы сын рыбника на Кая и его приятелей, хотя ни один из них не сдвинулся с места. — Вы, слышь, со своими деревяшками играйтесь или пирожки из грязи лепите, мелкота! Рыцари помойные…

Кай сцепил зубы, сдержав резкий ответ. Бин и Перси тоже промолчали. Когда процессия во главе с Асколом скрылась из вида, Бин вдруг освобожденно рассмеялся:

— Видали? Сколько их было! А он даже не рыпнулся!

— А я уж думал — все, — тоже с улыбкой вздохнул Перси. — Сейчас отколотят так, что рук-ног не соберем. Теперь кончено, Кай, как ты его треснул по тыкве, так он и отстал от нас. Все, отстал!

— Не-а, не отстал, — серьезно проговорил Кай, у которого дрожь в коленях только еще начала проходить. — Это он при всех связываться не решился. А если бы…

Он повернулся к окну и вдруг вскрикнул, ударив себя по коленке:

— Смотрите, огр передвинулся! С этим Асколом, чтоб его хапуны задрали, мы его чуть не упустили!

Бин и Перси снова налегли грудью на подоконник.

— Передвинулся? — озадаченно переспросил Бин. — По-моему, где сидел, там и сидит.

— Передвинулся, — убежденно повторил Кай. — И голову наклонил.

— Он уже сколько сидит! — заметил Перси. — Он хоть и огр, но не изваяние. Должен же когда-нибудь пошевелиться.

— Вот именно! — притопнул ногой Кай. — Сидит и сидит. Один! А зачем?

— На нем ошейник, — сказал Бин. — Значит, не дикий.

— Ошейник? А где его хозяин?

— Ну может быть, вон…

— Слушайте, — глаза Кая загорелись, — а если нет никакого хозяина? Если он сам нацепил на себя ошейник, чтобы все думали, что он не дикий? А все и думают! Вон стражники сидят и нисколько не беспокоятся. Песни орут и ржут, пьяные. А он… ждет!

— Чего? — спросил Бин, и Перси взглядом дал понять, что присоединяется к вопросу.

— Чего… — помедлил Кай. — А то непонятно? Выбрать момент и сожрать кого-нибудь! Вы когда-нибудь где-нибудь от кого-нибудь слышали о добром огре? Они же все дикари, головорезы и людоеды! Как хотите, а я…

Тут дверь трактира распахнулась, и Кай, пригнувшись, юркнул за угол. За ним последовали Бин и Перси.

На улице показался старый Гур. Недовольно бурча себе под нос, он волок за шиворот совершенно пьяного Гаса, который едва переставлял ноги, но тем не менее воинственно размахивал руками и орал непотребный вздор:

— Ночной кар-раул! Ур-ра!.. Где моя дубинка?! Ее гру-у-у-дь подобна ты-ы-ы-ыквам!.. Дайте мне како… какого-нибудь воришку, я его в землю вколочу по самую маковку! Кто пьяный?.. Да я такой трезвый, что любого пьяного переплюну!..

Когда они скрылись, мальчишки снова вернулись к окну.

— Как хотите, — продолжил Кай, — а я хоть до утра буду за ним следить.

— И мы, — поспешил заверить Бин.

— А когда, — сглотнув, заговорил Перси, — когда он… ну это… выйдет из трактира, что мы… Что нам то есть?.. Он вон какой, а мы…

— А я уже все придумал, — возбужденно начал Кай. — Как только он выходит, незаметно идем за ним следом. И если увидим, что он уже выбрал жертву, — прыгаем на него! Главное — орать погромче, чтобы сбить его с толку! И лупим мечами! Он выпускает жертву и бежит за нами…

Толстый Перси охнул. Кай запнулся, поглядев на него.

— Мы с Бином бежим, — пояснил он. — А ты пойдешь следом, чтобы огр тебя не видел, и в случае чего позовешь стражников.

Перси облегченно выдохнул. Тогда Бин осторожно потянул Кая за рукав.

— Я это… — басом проговорил он. — Тоже… не очень хорошо бегаю. И в потемках вижу плохо, ты же знаешь. Как споткнусь, да как навернусь…

— Ладно, — махнул рукой Кай, ему не терпелось закончить мысль. — Оба идете так, чтобы огр вас не видел. Оба бежите за стражей.

Перси и Бин переглянулись.

— А когда чудище кинется за нами… то есть за мной… я бегу к рынку. За рынок, где Дерьмовая Дыра. И… Понимаете?

— Э-э… — сказал Перси.

— Не понимаем, — уточнил Бин.

— Вы что, не знаете, что такое Дерьмовая Дыра?

— Знаем, — в один голос ответили Бин и Перси.

Еще бы они не знали! Каждый горожанин знал, что такое Дерьмовая Дыра. Она была такой же достопримечательностью Мари, как Алая площадь, названная так, потому что выкладывали ее редким минералом, который гномы называли «алая голова», — круглыми и гладкими камнями, матово отливающими на солнце. Такой же, как несуразная статуя покойной графини на этой самой площади, и… Пожалуй, больше достопримечательностей в городке Мари не было. Дерьмовой Дырой пугали малых детей: «Не будешь маменьку с папенькой слушаться, придет страшный тролль и отволочет тебя в Дерьмовую Дыру!»

Дырой называли глубокий овраг на пустыре неподалеку от рынка, в который торговцы год за годом сбрасывали мусор. За долгое время гниющая дрянь, заполнившая овраг, превратилась в однородную вязкую массу, на поверхности кое-когда вздувались и оглушительно лопались огромные пузыри — результат процессов разложения того, что в зловонных недрах Дыры еще могло разлагаться. Взрослые там не появлялись, кроме случаев, когда надобилось вылить в Дыру очередную лохань помоев, а вот отчаянные мальчишки, доказывая друг перед другом храбрость, придумали опасную игру — перебегать овраг от края до края по вязкой вонючей поверхности. Надо было бежать, как ветер и, упаси Светоносный, не поскользнуться — а то затянет на самое дно, как не один раз затягивало неосторожных городских коз и свиней.

— Ну? — сиял Кай. — Понимаете? Я перебегу Дерьмовую Дыру, а огр — он же тяжелый — пойдет на дно! А стража подоспеет, как раз когда он будет барахтаться и орать. Они все увидят, понимаете? Это самое важное, все увидят и всем расскажут! Как вам?!

— Э-ге-ге… — неопределенно высказался Бин.

— Да знаю я! — видимо поняв его сомнение по-своему, сказал Кай. — Было бы лучше сразиться с огром один на один, но… Если враг намного сильнее, можно и схитрить. Это все равно будет по-рыцарски. Мой папенька, например, когда бился с Ледяным Великаном, выманил его с горной тропы в болото и там утопил. Мне матушка рассказывала, давно-давно. Ледяной Великан был огромный, как холм, волосатый, потому что жил на вершине высокой-превысокой горы, где круглый год лежит снег, и от его вони дохли пролетающие мимо птицы.

Перси и Бин снова переглянулись. Они знали, что теперь Кая никакими силами не оторвать от этого огра. Потому что огр — это огр. А рыцарь — это рыцарь. А долг рыцаря — в том, чтобы защищать людей от нелюдей.

* * *

Кай был знаком с Бином и Перси, сколько сам себя помнил.

Перси живет напротив, через мостовую, в маленьком домике, набитом народом, как стручок — горохом. Папенька Перси портной — день-деньской сидит посреди единственной комнаты, согнувшись дугой, машет рукой, в которой зажата игла, — будто плывет куда-то — и тихонько напевает себе под нос. Или не тихонько, а в полный голос — это когда отнесет заказ и возвращается домой, заглянув по дороге в трактир. Кроме папеньки и Перси в домишке еще живут три его младшие сестренки, вечно канючащие надоеды, и матушка, такая большая, что, того и гляди, из-под подола у нее посыпятся еще ребятишки. Перси тоже большой, куда больше Кая, хотя они одного возраста, и вечно голодный, сколько ни сожрет.

А Бин живет у рынка. Дом у него такой же маленький, как у Перси, но, кроме матушки, у Бина никого нет. Матушка Бина — женщина ничего, красивая, всегда веселая и нарядная, будто у нее каждый день — праздник. И очень гостеприимная: вечерами у нее собирается столько гостей, что для Бина не хватает места — он то и дело ночует на рынке, под рядами лавок. Папеньки у Бина нет.

А вот у Кая — есть. Просто такое особенное ремесло у папеньки — он должен биться с чудовищами и дурными людьми, чтобы защищать других людей, хороших. Но чудовищ и разбойников много, так что работы у папеньки Кая невпроворот. Кай и не видел его никогда. Но он на папеньку не обижается. Он понимает, что дело, которым тот занимается, — самое благородное на свете. Тем более маменька говорит, что когда-нибудь папенька возьмет да и вернется. Она часто рассказывает об этом дне, словно они с папенькой договорились, как оно все будет. «Как-нибудь утром, — слышал Кай с самого раннего-раннего детства, — ты проснешься оттого, что услышишь стук копыт. Выглянешь в окно, а там дедушка уже открывает ворота. И папенька наш въезжает во двор. У него белый жеребец, а на жеребце позолоченная сбруя. Сам папенька в сверкающих доспехах, волосы его, вот такие же, как у тебя — черные-черные и легкие, взлетают, когда конь переступает с копыта на копыто. Одной рукой он крепко держит повод, а в другой руке у него сияющий шлем с белым султаном. А на боку длинный меч в золотых ножнах, дарованный самим королем, потому что всем рыцарям, которые долго-долго и хорошо бились с чудовищами, его величество славный государь Ганелон дарует такие мечи…»

Раньше, когда Кай был совсем маленьким, папенька присылал послания. Эти послания голуби приносили, особым магическим способом наученные запоминать человеческую речь и передавать ее потом вполне понятным клекотом. Голуби прилетали ранним утром, когда Кай еще спал, и вечером, укладывая его, матушка пересказывала, что наговорили ей посланники. С какими ужасными великанами, троллями и ограми сражался папенька, и как он их всех победил и уже хотел было возвращаться, но тут его величеству снова пришла весть из дальних мест обширного королевства Гаэлон, и он призвал своего любимого слугу, самого отважного и сильного рыцаря, и отдал ему приказ немедленно отправляться в путь. Кай становился старше, и голуби-посланники прилетали все реже и реже. А потом и вовсе перестали прилетать. Видно, в таких уж глухих и диких далеких краях исполнял свой тяжкий и благородный долг папенька.

С самого-самого детства Кай знал от матушки, кто таков его папенька. Правда, все эти рассказы матушка ведала ему, когда оставалась с ним одна. При ком другом — редко. А при дедушке Гуре почти никогда. Дедушка (он матушкин отец) почему-то очень не любил эти рассказы и сейчас не любит. Кай не раз слышал, как он говорил матушке: «Задурила парню голову! Давно бы его к ремеслу приучить, а у него все через пень-колоду. Я в его время такой кувшин слепить умел, что и на продажу не стыдно нести, а он…»

Кай ремеслу учится, но только для того, чтобы дедушка не ругался. Кай вовсе не собирается становиться гончаром. Вот еще! Его папенька — рыцарь, с которым сам государь Ганелон беседы ведет, и Кай будет рыцарем. Это ничего, что в нем голубой крови нет. Все знают: честь и доблесть не только от цвета крови зависит. Главное — подвиг совершить, настоящий, рыцарский, такой, о котором все годами вспоминать будут, и тогда…

О том, что произойдет после свершения им подвига, Кай думал с замиранием сердца. Тогда он будет достоин того, чтобы любой рыцарь посвятил его… А вдруг получится у него совершить нечто такое, что слухи дойдут и до папеньки. Или даже до его величества короля Ганелона! Уж папенька в этом случае, конечно, вернется. И уж непременно посвятит Кая в рыцари. А может быть, даже повезет его в Дарбион, в королевский дворец, где сам Ганелон на главной дворцовой площади в окружении самых доблестных рыцарей королевства возложит на плечо вставшего на одно колено Кая свой золотой меч и скажет заветные слова…

Правда, сколько ни искал Кай в городке и в его окрестностях, ни великанов, ни троллей, ни огров, ни злых колдунов не обнаружил. Есть гномы, которых закон королевства защищает почти так же, как и людей. Есть Арарн-ведьмак. Он хоть и маг, но не злой. Вспыльчивый, конечно, и раздражительный. Когда спешит по каким-нибудь своим делам по городской улице, склонив голову в высоком колпаке, украшенном багровыми языками пламени, скрестив руки на груди, можно разглядеть искры, вылетающие из-под полы его длинной мантии. Арарн — единственный маг в округе. Вообще-то дедушка говорил, что по уставу Ордена Королевских Магов полагается каждому городу иметь представителя каждой из четырех Сфер, но ведь этим четверым платить надо о-го-го сколько, и не всякий город может себе это позволить. Тем более такой захолустный, как Мари…

Троллей, говорят, видели на дальних Вонючих болотах, но до болот два дня пути, да и победить тролля, даже парочку — совсем не выдающееся деяние.

Трудно в городке Мари найти достойное дело для того, кто всем сердцем желает стать рыцарем. Не представилось еще случая Каю и его друзьям. Бин и Перси тоже мечтают о ратной доле, но все чаще и чаше Каю кажется, что их выбор — вовсе не выбор сердца, а простое желание почета и уважения, которого в жизни от людей добиться ох как сложно. У них с Каем уговор. Как только он совершит подвиг и пройдет посвящение, они тут же отправятся в странствия на поиски чудовищ, угрожающих жизни добрых людей. Как и папенька Кая. Все втроем отправятся. Тогда-то Бину и Перси представится возможность на деле доказать готовность стать рыцарем.

Почему-то то, что Каю первому удастся совершить подвиг, сомнений ни у кого не вызывало.

Откровенно говоря, полгода назад у Кая, Бина и Перси был шанс совершить нечто такое, о чем долго бы говорили в городке. В тот день они забрались далеко в лес не в поисках подвига, если честно, а в поисках земляники. Матушка Перси послала сына, а с ним пошли и Кай с Бином. На обратном пути они наткнулись на лесную ведьму. К счастью для них, ведьма оказалась полностью свихнувшейся старухой (с лесными колдуньями такое часто бывает: долгое одиночество, злые помыслы и беспрестанные занятия магией губительно действуют на человеческий мозг), поэтому мальчишки и не могли сказать точно, кто испугался сильнее — они или ведьма. Старуха, пронзительно взвизгнув, кинулась прочь. Высоко подпрыгнув, она заметалась по нижним ветвям деревьев, истошно завыла — сорванные листья и клочья ветхой одежды полетели в разные стороны. Забираясь все выше, перепрыгивая с ветки на ветку, она стремительно теряла человеческое обличье, и уже через минуту вой превратился в жуткое шипение, лишившееся одежды тело покрылось густой шерстью — и дикая лесная кошка скрылась в лесу.

А мальчики опомнились только на опушке леса. Кай, в руках которого была корзинка с ягодами, конечно, ее потерял. Последствия неожиданной встречи для Бина и Перси оказались еще серьезней. Перси обмочился, а Бин неделю не мог выговорить ни слова, да еще недели две потом заикался.

Но это случилось полгода назад, когда они были зелеными сопляками. Теперь им по девять лет, а Бину — почти десять. Теперь у каждого — меч, вырезанный из сосновой ветки, с заточенными краями и острым, как иголка, концом. Таким мечом, наверное, можно проткнуть человека, если ударить посильнее. Да и просто рубануть — мало не покажется. Вот Асколу не показалось…

Этот великовозрастный дурак, которому вообще-то уже полагалось интересоваться девками, а не верховодить кучкой малолеток, давно привязывался к ним. Непонятно, что его бесило больше всего: деревянные мечи на поясах, игры, в которые они играли только втроем, никого больше не принимая, или что-то еще, но с какого-то времени Аскол просто не давал им прохода. Из какой-то интуитивной осторожности сын рыбника со своими прихлебателями предпочитал отлавливать мальчишек по одному, а если встречал троицу вместе, всегда отделывался парой язвительных замечаний — конечно, в том случае, когда, исходя из количества своей свиты, не бывал полностью уверен в удачном для себя исходе потасовки. Так и продолжалось до сегодняшнего дня…

…Впрочем, в этот вечер Кай забыл о паскудном Асколе, как только он скрылся из вида со всей своей «армией».

Огр — вот что волновало сейчас Кая. Настоящий огр, страшный и наверняка свирепый, то есть вполне подходящий,стоял между мальчиком и будущим посвящением.

— Наверное, полночь уже, — проговорил Бин.

— Я есть хочу! — проныл Перси и погладил себя по животу, который вполне явственно отозвался голодным бурчанием.

Кай ничего не ответил. Глаза его следили за огром, который молча сидел посреди гудящего трактира, а разум, кажется, витал где-то далеко. Время от времени дверь трактира хлопала — все меньше посетителей входило, все больше покидало веселую гулянку.

— Кай, а Кай, — толкнули его в плечо.

Мальчишка неохотно обернулся.

— Матушка мне велела пораньше дома быть, — сказал Бин, пожимая плечами от ночного холода. — Чего-то неможется ей, а очаг развести некому. Может, он до утра сидеть будет, что ж нам, так и ждать до утра?

— А я сейчас от голода помру, — сообщил Перси. — Пошли отсюда, а?

Кай куснул губу.

— Ну вы и… — начал он и махнул рукой: — Идите, чего уж.

— А ты? — осведомился Перси. — Твоя-то матушка тебя, наверное, тоже заждалась.

Кай не ответил. Матушка, конечно, ждет. А может, она подумала, что он отправился в ночной караул с дедушкой Гуром? Дедушка не раз уже обещал. Правда, в этом случае все равно следовало бы отпроситься. Но… Огр же! Настоящий огр сидит всего в нескольких шагах. Нет, нельзя сейчас уходить. Если он сейчас уйдет, а наутро узнает, что чудовище сожрало кого-нибудь?

— Идите, — кивнул Кай и снова повернулся к окну, — сам справлюсь.

Мальчишки потоптались еще, потом Кай, в очередной раз подняв ногу, чтобы растереть онемевшую от холода босую пятку, вдруг ощутил, что остался один.

— Ну и что, — вслух буркнул он и повторил: — Сам справлюсь.

Трактир шумел. Рыжий менестрель под общий гогот залихватски выкрикивал какие-то куплеты, в смысл которых Кай не вслушивался. А огр все сидел и сидел за столом. Небо потемнело и, съежившись от ночной прохлады, вроде бы стало меньше. Ну и пусть, что Бин и Перси ушли. Сегодня необычный день. Матушка говорила: удача одна не ходит. Значит, если день начался с победы, то победой он и закончится. Мало-помалу мысли мальчика возвращались к сегодняшнему утру…

* * *

— Вот он, — сказал Бин, раздвигая колючие ветки шиповника. — Идет, гадина!

— Я же говорил, он всегда этой дорогой ходит, — облизнув внезапно ставшие сухими губы, заявил Кай. — От Ибира-травника так ближе.

По тропинке, петляющей меж густых кустов, шагал Аскол. Даже сейчас, когда его здесь, на глухих задворках, никто не мог видеть, он вышагивал важно, будто городской голова господин Сули на Параде Ремесел. От мягких кожаных башмаков разлеталась пыль, колыхался на груди распахнутый ворот красной рубахи. В руках Аскол нес бережно, будто золотой слиток, пучок сине-зеленой травы.

— Для папаши своего жирнозадого, — промычал Кай. — Чтоб брюхо не пучило. Почитай, каждое утро к Ибиру за свежей травкой бегает.

Бин промолчал. Каю пришлось толкнуть его:

— Ну что? Как договаривались?

— Может, ну его, а? Чтоб его хапуны забрали, связываться еще…

— Ну уж нет, — мотнул головой Кай, которому тоже очень хотелось домой. — Раз уж пришли, надо закончить… все это.

Бин кивнул, прерывисто вздохнул и исчез в кустах. А Кай выпрямился и шагнул на тропинку — навстречу Асколу. И сразу, чтобы предупредить возможную нерешительность, вытащил деревянный меч из веревочной петли на поясе.

На прыщавом лице сына рыбника мелькнул испуг, тотчас же, впрочем, сменившийся всегдашней издевательской усмешкой.

— Опа! — остановившись, сказал он. — Рыцарь говняный! Какими судьбами? Дракона выслеживаешь? Пошли со мной, у нас как раз поросенок запоносил, а никто поймать не может, чтоб лечебный корешок в пасть сунуть. Монетку заработаешь… — Услышав позади шаги, Аскол резко обернулся. К нему приближался Бин с мечом в руках. Бин шел, опустив голову — то ли потому, что утреннее солнце слепило ему глаза, то ли для того, чтобы не встретиться ненароком с Асколом взглядом. — Опа, — еще раз сказал тот и отступил ближе к кустам. Глаза его забегали, но голос не изменился: — Я ж вам говорил, соплежуи, чтоб на моей улице со своими деревяшками не появлялись! Говорил, а? Вчера только толстому наваляли, вы тоже хотите?

Кай молчал, не зная, как начать. Бин, остановившись в нескольких шагах от сына рыбника, молчал тоже.

— А ну дай сюда свою деревяшку! — осмелел Аскол и, сунув травяной пучок за пазуху, шагнул к Каю. — Дай, я сказал!

Кай отступил.

— Дай сюда, помойник вонючий! — заорал, привычно свирепея, Аскол. — А то хуже будет! Ты что, не знаешь меня, что ли?

Он был на две головы выше Кая. Потому с тем же торопливым чувством, с каким вытаскивал свое оружие, Кай размахнулся мечом и. зажмурив глаза, совсем не целясь, ударил.

Деревянная рукоять больно толкнулась в ладонь. Кай открыл глаза и увидел Аскола, грозного Аскола, сидящего в самой пыли с широко раскинутыми ногами. Одна нога его оказалась боса — башмак валялся в нескольких шагах, а на прыщавом лице мешались совершеннейшее изумление и страх — самый настоящий страх. Бин, так и стоявший сзади на тропинке, открыл рот.

Сердце Кая оглушительно стучало. Зрение мутилось — Аскол словно перестал быть Асколом. Будто удар деревянного меча снял заклятие, превратив опасного, злого и сильного парня в обыкновенного перепуганного мальчишку. Куда подевался тот злыдень, изобретательный на обидные прозвища, умелый драчун и непобедимый главарь шайки, после столкновений с которой Кай сводил синяки и ссадины листьями благоцвета и, что греха таить, иногда плакал ночами от бессильной злости? Какое-то новое, распирающее чувство родилось в груди Кая. «Наверное, — мгновенно подумал он, — то же самое испытал и папенька, когда сразил своего первого дракона. Как оказалось легко срубить поганую голову!..»

Кай снова поднял меч.

Аскол закопошился в пыли, торопливо поднимаясь. Кай дал ему встать на ноги и ударил снова — на этот раз метя прямо в лоб. Сын рыбника опять полетел в пыль. И теперь он не спешил подниматься. Из глубокой ссадины пониже линии волос на лицо Аскола выкатилась красная капля. Увидев кровь, Кай почему-то отступил и опустил меч.

— Не надо… не надо… хватит… — бормотал Аскол неузнаваемым голосом, по-крабьи отползая. Кай шатнулся в сторону, уступая ему дорогу. Очнувшийся от оторопи Бин вдруг рванулся к поверженному врагу, размахивая мечом. Но Кай удержал его.

Аскол все полз, повернув бледное лицо к Каю. А оказавшись на безопасном расстоянии, внезапно вскочил.

— Конец вам! — выкрикнул он неожиданно визгливым, почти плачущим голосом. — Вы покойники, вшивота помойная, свиньи! Покойники!.. — И, развернувшись, побежал, неуклюже подпрыгивая.

— Вот это да! — услышал Кай голос Бина. — Я и не думал… То есть я думал… Зря мы так. Теперь он нас точно убьет…

Кай повернулся к другу, в первое мгновение не поняв смысла его слов. Новое чувство кипело в груди, словно кипяток. Он рассмеялся, давая ему выход.

— Свихнулся? — тоскливо поинтересовался Бин. — Ты что, не знаешь, какой он? Слышал, что он говорил? Нам теперь точно конец!..

На повороте тропинки Аскол вдруг упал, взмахнув руками. Вскочил и снова побежал, успев, правда, обернуться и погрозить грязным кулаком.

Кай снова рассмеялся.

* * *

Хлопнула дверь трактира, выпуская очередного посетителя. Рыжий парень, тот самый менестрель, шатаясь и икая, вывалился на улицу. Кай вздрогнул, возвращаясь из мира мыслей в реальный мир. И тотчас сунул голову в окно.

Огра за столом не было.

Рыжий покачнулся, едва не упал и по-дурацки закружился на одном месте, пытаясь поймать висящий за спиной черный футляр, будто собака — хвост. Когда ему это удалось, он удовлетворенно икнул, футляр отпустил, кивнул сам себе и, выписывая длинными ногами кренделя, пошел вдоль по мостовой.

Снова хлопнула дверь, и на пустынной темной улице возникла громадная фигура огра. Кай, задохнувшись от мгновенного испуга, сполз по стене под окно. Секунду огр стоял совсем рядом — от него разило какой-то особой вонью, как из пещеры, наполненной древними костями, — потом, переваливаясь, двинулся вслед за менестрелем. Огр шел, втянув голову в плечи, время от времени озираясь по сторонам. Менестрель, который, конечно, преследования не замечал, принялся насвистывать какую-то беспечную песенку.

«Началось… — стукнуло сердце Кая. — Вот оно!..»

Он хотел подняться, но ноги послушались только со второго раза. Мальчишка взялся за рукоять меча и тут же выпустил. Огр — это не Аскол. Даже смешно думать, что его можно хоть чуть поцарапать этой деревяшкой.

Каю пришлось глубоко вдохнуть, прежде чем он решился сделать шаг по направлению к огру. Страх, словно громадный паук, вцепился в него, не позволяя идти. Но мальчик все равно шел. «Это же не так трудно, — говорил он себе. — Главное — отвлечь чудище на себя, а потом бежать. Бежать изо всех сил! Огры — плохие бегуны, это все знают. Жаль, что Бина и Перси нет, и некому вызвать стражу, но… обо всем расскажет этот рыжий, которого я спасу от верной смерти. У меня получится! Удача не приходит одна…»

Если бы не утренняя победа, Кай вряд ли теперь решился на преследование — он это ясно чувствовал. Просто до сегодняшнего дня он не знал, как важно, всего одно мгновение не думая ни о чем, просто встать и пойти, покрепче сжав меч. Точно, не будь утренней стычки с Асколом, он бы не решился. Составлять план и мечтать о подвиге — это одно. А кинуться на ужасное чудовище в одиночку, вооруженным только деревянным мечом, — это совсем другое.

Рыжий менестрель был пьян в стельку. Вот его занесло далеко в сторону, он наткнулся на забор и едва не упал.

Огр ускорил шаг. Почти побежал и Кай.

Менестрель, поймав равновесие, длинно выругал забор и даже стукнул по нему кулаком, видимо всерьез на него обидевшись. После чего продолжил путь, но по такой замысловатой синусоиде, что, сделав несколько шатких шагов, вернулся к забору и снова врезался в него. На этот раз приложился он основательно. Кай услышал звук, который получается, когда топором бьют по неподатливой чурке, а рыжий менестрель опрокинулся во весь рост на мостовую.

Огр кинулся к нему.

«Получится!..» — громыхнуло в голове у Кая, который, воздев над головой меч, подбежал к чудищу, уже с глухим рыком склонившемуся над пьяным.

Прежде чем ударить, мальчик непроизвольно зажмурился. Меч попал по широченной спине огра плашмя, поэтому звонкий шлепок разнесся на всю улицу. Выронив меч, Кай развернулся и бросился бежать.

Осмелился оглянуться он только через несколько минут. Огра нигде не было видно. Не было слышно даже его шагов. Зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя шумом дыхания, Кай медленно, беспрестанно вглядываясь в липкую тьму, пошел обратно.

Огра он нашел там же, где и оставил. Чудище склонилось над распростертым телом и урчало. Неподалеку белел брошенный меч.

«Он даже не почувствовал удара!» — в отчаянии подумал Кай.

Секунду мальчик стоял, слушая удары собственного сердца, которое, казалось, бухало на полгорода, потом, стараясь двигаться как можно тише, направился к огру. «Надо было заорать! — мелькнула в его голове мысль. — Светоносный, неужто он его уже жрет?!»

Он подкрался к мечу, наклонился, чтобы поднять его, и, выпрямившись, вдруг ткнулся взглядом в серокожую громаду, воздвигшуюся прямо перед ним.

Огр, очевидно просто притворявшийся, что не замечает мальчика, схватил его чудовищной лапищей за шиворот и с ревом оторвал от земли.

* * *

— А теперь объясните мне, добрый господин, почему и с какой целью вы напали на моего товарища? — изысканно вопросил менестрель, возлежавший на мостовой, удобно подложив руку под голову.

Кай, висевший между небом и землей, еще не обрел дар речи.

— Быть может, вас интересовало содержимое моего кошелька? — продолжал рыжий менестрель. — Смею вас уверить, кошелек совершенно пуст. В этом городишке живет странный народ. Если я угостил кого-то кружкой-другой, не значит ли это, что потом неплохо бы угостить меня? Тем более что я весь вечер драл глотку, ублажая весь трактир… Кстати, мое имя — Корнелий.

— К-кай… — с трудом выговорил Кай.

Огр, который удерживал мальчика в висячем положении на согнутой в локте руке так же легко, как будто это был тряпичный лоскут, снова заурчал.

— Отстань, Ххар, — поморщился Корнелий. — Никуда я отсюда не пойду, я же сказал. Ночь не такая уж и холодная. Видали мы с тобой и похолоднее. Трактирщик не разрешил остаться переночевать, потому что мне уже нечем было заплатить. И это в то время, когда во всем королевстве менестрели, по обычаю, не платят за ночлег и выпивку! Клянусь веселым Гарнаком, покровителем менестрелей и пьяниц, этот Горн — самый скупой трактирщик во всем Гаэлоне. Он сказал, что я начал платить тогда, когда он еще и не догадывался о роде моих занятий, то есть я вошел в трактир как обычный посетитель, значит, и выйти должен как простой посетитель. Говоришь, имя твое Гхай? Не совсем обычное имя для гнома. И с какой поры маленький народец разбоем занимается? — Корнелий расхохотался пьяным раскатистым хохотом. — Скажи мне, господин Гхай, в этом городишке есть еще места, где собираются, чтобы выпить и послушать старые добрые баллады и веселые застольные песенки?

— Я… — с трудом выговорил Кай и прокашлялся. — Никакой не гном. Я… не разбойничал.

Корнелий приподнялся на локте и, гримасничая от напряжения, долго вглядывался в своего пленника. Потом хрюкнул и снова расхохотался.

— Клянусь веселым Гарнаком! — воскликнул он. — Это ж пацан! А меч… — он перевел взгляд на валявшийся рядом меч Кая, — простая деревяшка? Что ж в этом городе творится, а? Трактирщики выкидывают менестрелей на улицу, а мальчишки темными ночами нападают на огров!

— Пусти меня! — набрался смелости Кай и дернулся в крепкой хватке Ххара. — Скажите ему, господин менестрель, пусть он меня отпустит. Я матушке скажу! Я… дедушке скажу, он сейчас в ночном карауле!

— Твой дедушка — добрый господин Гас? — тут же поинтересовался Корнелий, очевидно что-то припоминая сквозь пьяный дурман.

— Гур! Мой дедушка — Гур!

— Гур… — наморщился Корнелий. — Наверное, слышал… Неважно. Так объясни, пожалуйста, сначала, добрый господин… как тебя?.. Гхайрл?..

— Кай!

— Ну да, Кай. С чего ты вдруг набросился на моего здоровяка? Он что, тебе ногу отдавил или посмотрел косо?

— Он же огр! — выпалил Кай. — Он огр и… Я не знал, что он ваш… Я думал, он набросился и сейчас вас сожрет!

— Еще интереснее. — Менестрель сел на мостовой, обретя позу шатаемого ветром цветка. — И ты в одиночку набросился на него?! С этой деревяшкой? Говори! Пока не объяснишь, будешь болтаться, как груша. Ххар тебя до самого утра держать может. Ты ему своей деревяшкой так двинул, что у него наверняка прыщ на заднице вскочит.

Каю очень хотелось на землю. Ему очень хотелось домой и быстрее спать, чтобы забыть эту дурацкую ситуацию, в которую его угораздило попасть. Путаясь и запинаясь, он заговорил. А когда закончил, Корнелий взорвался таким громоподобным хохотом, что опять свалился на мостовую, и ему пришлось с минуту подрыгать ногами, чтобы успокоиться и снова принять сидячее положение.

— О, веселый Гарнак! — всхлипнул рыжий, вытирая слезы. — Чего только не бывает в славном Гаэлоне! Значит, ты намеревался совершить подвиг? Деревяшкой?.. Ну знаешь, это не совсем по-рыцарски. Хотя… — Менестрель посерьезнел. — Гидруг Разящий, когда у него сломался меч, прикончил Зарейскую Семиглавую Тварь колом! Так что…

— А кто такой Гидруг Разящий? — немедленно спросил Кай.

— Один из двенадцати рыцарей Ордена Пылающего Круга, — ответил Корнелий. — Разве ты не знаешь? Ты же намереваешься стать рыцарем! Ты должен знать историю рыцарства Гаэлона! Неужели к вам в городок никогда не забредали менестрели?

— Н-нет… Может быть… Не помню. А все менестрели знают историю рыцарства?

— Ни один из менестрелей, — важно заявил рыжий, — не знает историю рыцарства так хорошо, как я! Отпусти его, Ххар, пусть идет домой. Нашего Кая Атакующего Огрские Задницы матушка, вероятно, заждалась.

Лапища огра разжалась, и Кай брякнулся на мостовую. Но уходить уже не спешил.

— Господин Корнелий, — несмело обратился он к менестрелю, снова улегшемуся на мостовую, — не согласитесь ли переночевать в моем доме? Матушка утром покормит вас завтраком.

— Матушка? — переспросил, не поднимая головы, Корнелий. — А что скажет папенька?

— Папеньки сейчас нет, он в походе. Он рыцарь, ему сам государь его величество Ганелон золотой меч даровал за ратные подвиги!

— Да? — живо заинтересовался Корнелий и снова поднялся. — Значит, сэр Кай живет только с матушкой? А ведь есть еще и дедушка… Который в ночном карауле… Что скажешь, Ххар?

Огр рыкнул и пару раз мотнул башкой — вниз-вверх.

— Мы согласны, — вставая на ноги с помощью Ххара, проговорил Корнелий. — Но помните, господин сэр Кай Добросердечный, менестрели за ночлег и завтрак расплачиваются балладами. Это золотое правило мастеров нашего дела. Идет?

— Очень хорошо, господин менестрель! — улыбнулся Кай.

Глава 2

Громкие крики выбросили Кая из сна. Он вскочил и зажмурился от яркого солнца, ударившего ему в глаза через распахнутую дверь сарая. Мгновенной чередой пробежали перед ним события завершения вечера. Вот они вместе с менестрелем и огром вернулись домой. Вот матушка, набросившаяся было на Кая с упреками, увидев огра, раскрыла рот и застыла на месте, а рыжий Корнелий, согнувшись в каком-то диковинном полупоклоне, начал разливать длинную медовую речь и разливал ее, пока не упал.

Потом они — матушка, Корнелий и Кай, — оставив огра на пороге, долго сидели в комнате. Корнелий пел, наигрывая на своем инструменте, похожем на гуся без лапок, и то и дело прикладываясь к кувшину вина, который матушка поставила на стол. Сначала менестрель пел о рыцарях давних времен, и тесная полутемная комнатка осветилась сиянием доспехов, всполохами пламени из пастей невероятных чудовищ, брызгами искр от ударов стали о сталь. Потрескивание масляного светильника заглушил грохот битв и восторженные вопли толпы на турнирах и рев драконов.

Несколько старинных песен-легенд спел менестрель, малопонятных из-за обилия древних слов, о Великой Войне. О войне между людьми и эльфами, о войне за право обладания миром, о войне, в которой когда-то люди ценой чудовищных жертв и разрушений все же одержали безоговорочную победу, навсегда изгнав жалких недобитков Высокого Народа в зачарованные чертоги, скрытые от глаз любого человека.

Потом Корнелий запел другие баллады. Вроде тоже о рыцарях, но место чудовищ заняли прекрасные дамы, с которыми рыцари не сражались, а совсем наоборот. Глаза мальчика стали слипаться, и матушка велела ему идти спать на сеновал, добавив, что господин Корнелий скоро присоединится к нему…

Крики неслись со двора. Съехав с вороха сена, Кай ринулся к дому.

У дверей творилось нечто невообразимое. Дедушка Гур, с совершенно красным лицом, растрепанными седыми волосами, молотил громадного Ххара длинным обломком копья по плечами и локтям, которыми тот закрывал морду. Огр приплясывал на месте, жутко взрыкивал, скалил из-под рук желтые клыки, но прохода не освобождал.

Вдруг невесть откуда вылетел Корнелий — босиком, в одних штанах, с растрепанной рыжей шевелюрой, с целой грудой перестукивающихся амулетов на тощей груди. Он гаркнул что-то Ххару на одном из огрских наречий, и тот с неожиданным для своей туши проворством отпрыгнул в сторону. Старый Гур, напоследок наподдав обломком копья огру по загривку, по инерции ввалился в дом, но на пороге столкнулся с матушкой — простоволосой, в одной ночной рубашке.

— Анна! — заревел дедушка. — Что здесь творится? Меня в мой собственный дом не пускает какой-то тупоголовый огр! Откуда здесь огр? Откуда здесь… — Он перевел яростный взгляд на Корнелия и вдруг узнал его: — Пустозвон! А ты что здесь делаешь?! Анна! Что он здесь делает?

— Дедушка, — попытался было вступиться Кай, но Гур крепко ухватил его за плечо:

— Беги за стражей, Кай!

— Папенька… — только и смогла вымолвить матушка.

— За стражей, Кай! — рявкнул старый Гур и, взяв свою палку наперевес, снова шагнул к огру.

Но тут, пихнув в бок Ххара, вперед вышел менестрель. Одеться он, конечно, не успел, но волосы пригладил.

— Добрый господин, — с достоинством поклонился рыжий, — позвольте разъяснить недоразумение, а уж после того посылайте за стражей сколько вам будет угодно. Мое имя Корнелий. Меня и моего товарища Ххара любезно пригласил вот этот молодой человек.

— Кай?! — удивленно уставился на внука старый Гур.

— Ему негде было ночевать… — пробормотал Кай. — Он… он хороший. Он такие баллады поет!..

— Какие баллады он поет, я знаю! — хрипнул дедушка и остановил взгляд на дочери. — Анна! Ты… Он что, всю ночь тут провел? — заревел опять Гур. — Где ты спал, пустозвон?!

— В сарае, на сеновале, господин, — снова поклонился Корнелий. — Смею развеять ваши оскорбительные подозрения, которые, поверьте, мне больно выслушивать, — мы, менестрели, знаем, что такое благородство и честь.

— Анна, иди в дом, оденься! — топнул ногой дедушка.

Матушка тут же исчезла в доме, а Кай глянул на менестреля. Пробуждение было, конечно, неожиданным, и осмотреться там, в сарае, ему было некогда, но… вряд ли он не заметил бы, что рядом кто-то спит. Да и еще — дедушка сейчас рассержен и неспособен обращать внимание на детали, но ему-то, Каю, видно, что ни соломинки в густых рыжих волосах менестреля нет. И… кто ж раздевается, когда приходится спать в сарае?

— Позвольте еще раз принести свои извинения за причиненные неудобства, — изысканно произнес Корнелий. — Я как раз, проснувшись, проветривал свои одежды, а то услышал бы шум раньше и раньше прекратил бы безобразие. Огра я накажу, уж поверьте. Но… я назвал свое имя, а ваше имя, добрый господин, мне неизвестно.

— Гур! — отрывисто буркнул старик.

— Гур?! — вдруг округлил глаза Корнелий. Он даже отпрянул, прижав руки к груди, как будто увидел перед собой по меньшей мере его сиятельство графа Конрада. — Тот самый Гур?!

— Откуда ты меня знаешь, пустозвон? — с мрачным удивлением спросил дедушка.

— Как?! — всплеснул руками менестрель. — Господин Гур, кто же вас не знает? Я в этом городе второй день, но мне уже столько о вас рассказали!

— Что же, интересно, обо мне рассказывают? — недоверчиво осведомился старик. — И кто? Гас?

— Никакой не Гас, — уловив нотку презрения в голосе Гура, моментально ответил менестрель. — Намного более достойные господа… стражники. Весь город восхищается вашим мастерством, а красота вашего дома, в особенности крыши, затмевает красоты, виденные мною во многих городах Гаэлона. Я слышал даже, что сам господин Сули намеревается перестроить крышу своего дома под стать вашей. А еще говорят…

— Пустозвон! — махнул рукой дедушка, но уже не сердито, а скорее устало. — Пошел вон отсюда. Забирай своего вонючего огра и проваливай!

— Как скажете, добрый господин Гур, — в очередной раз поклонился Корнелий. — Но вечером я обязательно загляну к вам, чтобы расплатиться за постой. Мы, менестрели, всегда платим за ночлег звонкой монетой — таково золотое правило мастеров нашего дела.

Кай хотел было напомнить рыжему Корнелию о том, что золотое правило менестрелей — платить за ночлег исполнением баллад, но промолчал. В конце концов, Корнелий проведет с ним еще один вечер, а за вечер сколько можно спеть баллад!

Поклонившись еще трижды, Корнелий исчез за углом дома, утянув с собой и огра. Кай шмыгнул за ним и успел увидеть, как матушка, уже спрятавшая волосы в чепец и затянутая в платье, подала менестрелю из распахнутого окна ворох одежды и инструмент в чехле. Принимая ворох, Корнелий как-то воровато оглянулся, увидев Кая, с испугом замер, но потом, мгновенно оправившись, весело подмигнул. «Думал, что дедушка, — догадался Кай. — Значит, матушка ему почистила одежду, а не он сам. И почему они боятся, как бы дедушка не узнал?..»

Подмигнув, рыжий менестрель и не думал уходить, как обещал старому Гуру, хотя огромный Ххар просяще урчал, осторожно трогая хозяина за плечо. Корнелий о чем-то разглагольствовал, ежеминутно приседая в таких причудливых реверансах, что казалось, будто он танцует. А матушка смеялась, зажимая рот ладонью. Такой счастливо-раскрасневшейся Кай матушку видел давным-давно — в те вечера, когда она рассказывала ему о подвигах папеньки. Кай и теперь помнил, как она рассказывала — сначала вела повествование ровно, чуть улыбаясь, а потом словно переставала видеть Кая, хоть и не закрывала глаза, словно говорила сама себе: «Как-нибудь утром ты проснешься оттого, что услышишь стук копыт. Выглянешь в окно, а там дедушка уже открывает ворота. И папенька наш въезжает во двор. У него белый жеребец, а на жеребце позолоченная сбруя…»

* * *

Нагрудная пластина скакуна была оснащена двумя изогнутыми клинками, расходящимися по обе стороны крупа отточенными косами. Конь мчался вперед, а огры, те, что попадались ему на пути, рушились срубленными дубами на землю, пятная ее своей кровью. Всадник длинным мечом рубил направо и налево, одним умелым ударом отсекая головы тем, кто ухитрился ускользнуть от гибельных клинков нагрудной пластины. Стоны и вопли умирающих серокожих чудовищ летели вслед за всадником отвратительно косматыми воронами.

Тропа пошла вверх. На камнях скалы, вершину которой заливал неземной свет Голубой Розы Живого Серебра, свалка стала гуще. Скакун устал, да и тяжело ему было бежать на подъем, зато длинный меч сэра Кая поднимался и опускался чаще. Наконец, один из огров, умирающий под копытами коня, успел длинным ножом распороть брюхо животного. Скакун споткнулся и упал. Всадник вылетел из седла и на мгновение скрылся под ревущей серой массой. Но только на мгновение!

Копошащаяся груда будто взорвалась. Взметнулись вверх струи крови, отрубленные серокожие ручищи, остроухие головы, обломки топорищ и ножей. Сэр Кай, тяжело дышащий, с окровавленным мечом в руках, оказался в плотном кольце рычащих огров. Он взмахнул над головой мечом, готовясь к последней смертельной схватке, но тут кольцо, дрогнув, раздалось в стороны, и, раздвигая серокожих гигантов огромными плечами, к сэру Каю шагнуло чудище, почти вдвое выше самого высокого огра.

На голове чудища — громадной, темной и голой, будто обкатанный морскими волнами валун, — тускло белела костяная корона, крохотные глазки пылали так, что в пропитанном кровью воздухе явственно запахло раскаленной серой, с длинных желтых клыков капала на бугрящуюся мускулами грудь черная слюна. Сэр Кай сразу узнал в чудище Хавутара — повелителя всех диких огров, мастера грубой первобытной магии темных духов, обитателей подземных пещер, куда нет хода не только человеку, но и даже гному.

Огры восторженно взвыли, теснясь к ближайшим камням, освобождая место для поединка. Хавутар, не сводя пылающих глаз с сэра Кая, медленно вытянул из-за спины невероятных размеров сдвоенный топор и глухо прорычал:

— Чего размахался? Чуть не зашиб меня!

Кай плашмя ударил мечом по колену, стряхивая с деревянной поверхности зеленые капли, лоскутки листьев и раздавленные головки чертополоха, и снова принял боевую стойку.

— Защищайся, мерзкий Хавутар! Это говорю тебе я, сэр Кай Громоподобный, самый славный из двенадцати рыцарей Ордена Пылающего Круга! Не удержать тебе Голубую Розу Живого Серебра, чья только роса способна излечить раны моего друга, сильного и смелого Гидруга Разящего, — ужасные раны, полученные им в схватке с мерзкой Зарейской Семиглавой Тварью.

— Чего?! — вытаращился Бин.

— Ты ничего не слышал о рыцарях Ордена Пылающего Круга? — осведомился Кай.

— Какого круга? — раскрыл Бин рот.

— Пылающего, — ответил Кай с таким видом, будто он сам не только вчера впервые услышал об этом Ордене, а прожил там в качестве почетного гостя по меньшей мере неделю.

— А… ага… — неопределенно пробормотал Бин и оглянулся на окна своего дома, свежевыкрашенного в нарядные цвета, но густо заросшего чертополохом. Впрочем, благодаря бурной деятельности славного рыцаря сэра Кая Громоподобного заросли теперь были порядком прорежены. — А… а мамаша меня вчера так отчесала за то, что по ночам шляюсь, — договорил он, исподлобья глядя на друга. — Мне прибраться надо было, потому что гости с утра должны прийти… А… а тебя?

— А меня — нет, — беспечно мотнул головой Кай. — Пошли, что ли?

Они двинулись привычным маршрутом — обратно к дому Кая, чтобы зайти еще и к Перси. Толстяка Перси они всегда последним вытаскивали на улицу. Рано утром в жилище его отца-сапожника нечего и думать было соваться: многочисленное и крикливое семейство Перси, переполнявшее крохотный домишко, шумно завтракало, прежде чем разбрестись по своим делам.

На узких городских улочках царил час кухарок. Метя передниками камни мостовой, тяжело пыхтели нагруженные корзинами тетки. В корзинах пищали цыплята, растерянно гоготали приготовленные для обеденного заклания гуси, выкрикивали отчаянные гортанные ругательства утки. Пожилая гномиха, похожая на тряпичный шар, деловито катилась посередине улицы, неся на палке через плечо с десяток маленьких узелков, из которых раздавалось сдавленное мяуканье. Гномиху заметно сторонились — не все одобряли кулинарные предпочтения маленького народца. Двое мальчишек, помладше Кая, волокли на веревке упирающегося, визжащего поросенка, за ними следом шествовала дородная старуха, из корзины которой надменно озирал окрестности глупый индюк.

Кай, подпрыгивая, почти бежал по краю мостовой — там, где кончались камни и начиналась липкая грязь сточной канавы. Деревянный меч, на веревочной перевязи болтающийся у пояса, он придерживал за «эфес». Бин едва поспевал за ним. Кай пересказывал вчерашнее происшествие торопливо, восторженно и абсолютно честно, лишь чуть-чуть приукрашивая некоторые факты, но исключительно ради придания художественной ценности рассказу. Бин только дважды недоверчиво воскликнул:

— Да что ты говоришь!

Первый раз, после слов: «Врезал я этому огру мечом, а он как заорет, как кинется на меня, я ему еще раз — тут он заскулил и приготовился бежать…», а второй раз после: «Этот Корнелий все-все про древних рыцарей знает, он самому его величеству Ганелону баллады пел…»

— Дедушка Корнелия чуть было не пришиб с утра, а матушка — ничего, ей Корнелий понравился, — закончил Кай, и Бин как-то непонятно, по-взрослому усмехнулся.

— Что? — вскинулся Кай.

— Ничего, — отвел глаза Бин и спросил: — А где этот Пылающий Орден можно найти?

— Сейчас? Нигде уже. Это ж было давным-давно!

— А-а… А нынешние-то рыцари в какой Орден объединились?

— Не знаю, — ответил Кай. — Про это Корнелий ничего не рассказывал…

Он вздохнул. Как-то странно получалось. Баллады говорили о древних-древних временах, когда славному рыцарю стоило только переступить порог своего замка, как на него тут же скопом накидывались всевозможные колдуны, чудовища и великаны вперемежку с прекрасными девами. А о нынешних временах менестрель ничего не пел. Наверное, должно пройти много-много лет, прежде чем сложат баллады о современных героях. Таких, как папенька, например…

Увлеченно разговаривая, мальчишки быстро шли по петляющим улицам. Лишь один раз остановились поглазеть через низкий плетень на двор Брада-сапожника. Там Брад, да еще Нил, тоже сапожник, со своими подмастерьями сколачивали из длинных и сухих березовых поленьев огромную подошву — ну должно быть, шагов в шесть длиной, шага в два шириной. Это какой же сапог будет? Вышиной с колокольню? А из чего голенище делать? Вряд ли из кожи — уж больно накладно.

Для Парада Ремесел стараются. Веселый праздник — этот Парад Ремесел, сам господин Сули его придумал два года назад. На Параде лучшие мастера каждого ремесла представляют свою работу. И чем громаднее получается изготовленная штука, тем больше мастерам почет. В прошлом году расстарались кузнецы. Выковали такую здоровенную подкову, что со двора кузни выкатить не смогли. Стали лошадьми тянуть, а она развалилась — кто ж такую огромную дуру из хорошего металла ковать станет? Но лучше всего, когда колбасники, кондитеры и хлебопеки свой товар представляют. Все вместе зараз полгорода накормить могут. Ну не половину, а около того. В том же году, когда кузнецы опростоволосились, колбасники десяток свиных сарделек на Парад вынесли — каждую всемером, а хлебопеки хлеб на телеге везли, а кондитеры торт волокли на жердях, аж с городской колокол тот был. Правда, пустой внутри — в него карликов для смеха посадили…

Из проулка сломя голову выбежал лопоухий мальчишка — он намеревался пересечь улицу и нырнуть в противоположный проулок, но Бин с Каем невольно загородили ему дорогу. Оба знали этого лопоухого. Его звали Дранк, и он принадлежал к компании, в которой верховодил Аскол.

Встретившись взглядом с Каем, Дранк испуганно отпрянул, ойкнув к тому же. Не ожидавший подобного эффекта Бин победоносно взглянул на Кая. А Дранку рявкнул:

— Ослеп, что ли? Людей с ног сбиваешь… Может, по шее хочешь?

— Да оставь ты его! — махнул рукой Кай. — Пошли быстрее. А я еще чего подумал: может, сегодня все вместе на нашем сеновале ляжем? Сегодня Корнелий ведь снова придет… Вот я и спрошу про рыцарей нашего времени. Не может быть, чтобы не было такого же славного Ордена, как Орден Пылающего Круга, в наши дни.

— Ага, — кивнул Бин и сплюнул под ноги Дранку: — Ладно, вали к своему Асколу! Небось соскучился по затрещинам атаманским…

Дранк отпрыгнул в сторону. Уверенные в том, что мальчишка сейчас взорвется водопадом ругательств и угроз, прежде чем броситься наутек, друзья удивленно переглянулись, когда Дранк вдруг округлил глаза и выпалил:

— Аскол! Вы что, не знаете, что ли?..

— Что? — спросил Кай.

— Арарн-ведьмак-то вчера… Когда подмастерья своего отчитывал, в окно глянул и нас заметил! Как заорет, как замашет руками — из пасти искры как сыпанут! Мы все — кто куда!.. Я до самого дома бежал, не оглядываясь.

— Неужто ведьмак Асколу задницу поджарил? — хмыкнул Бин.

— Кабы так! Я-то сам не видел, ко мне с утра пацаны забежали. Говорят, Аскол не убег. Споткнулся, говорят. А Арарн-ведьмак его поймал и… зашипел по-змеиному. Потом плюнул ему в лицо, и стал у Аскола вместо носа поросячий пятак. И вроде как сказал Арарн, мол, пока твой папаша мне не заплатит… — Ему не удалось договорить: Кай и Бин дружно расхохотались. — Вам смех! — оскорбленно крикнул Дранк. — А он, Аскол-то, всю ночь пролежал в кустах у скотобойни, возле Дерьмовой Дыры. Домой идти боится. И посейчас лежит, на люди показываться стыдится. Наши пацаны, почитай, все там.

— Брешешь! — предположил Бин. — Как пить дать брешешь.

— Кобель твой брешет! — огрызнулся Дранк. — А я говорю, что люди рассказывают…

Пробормотав что-то еще, Дранк прошмыгнул мимо приятелей и кинулся в проулок. Мальчишки снова прыснули.

— Вот умора! — отхохотавшись, выговорил Бин. — Поросячий пятак! Нет, Арарн все-таки мужик что надо!

— Мировой мужик, — согласился Кай.

Внезапно замолчав, они посмотрели друг на друга.

— На замануху похоже, — проговорил наконец Кай.

— Да ну! — отмахнулся Бин. — Мы только одним глазком. Уж очень хочется! Мы тихонько, нас никто и не заметит.

— Ладно, пошли, — согласился Кай.

* * *

От скотобойни тянуло приторным запахом крови, но чем дальше Кай и Бин углублялись в заросли лопухов и чертополоха, тем явственней ощущалась гнилая вонь Дерьмовой Дыры.

— Да где ж они?.. — прошипел Бин, вытягивая шею, чтобы хоть что-то разглядеть поверх буйной чащи пыльных сорняков.

— Не шуми, — толкнул его в спину Кай.

— Да что — не шуми! Нет тут никого. Посмеялся над нами Дранк — точно! Сейчас насквозь эти кусты пройдем и как раз в Дерьмовую Дыру угодим. Надо было все же дать разок по шее этому…

Тут голос Бина сорвался на испуганный вскрик — он мотнулся куда-то вперед и влево и неожиданно исчез. Кай дернулся за ним. И, уже ощутив, что неудержимо скользит вниз по крутому склону невидимого из-за лопухов овражка, взмахнул руками, пытаясь уцепиться за что-нибудь. Ладони резанула боль от шипов чертополоха, в уши ринулся шум веток, и почва под ногами Кая брыкнулась, переворачиваясь. Он покатился неведомо куда, успев только прикрыть руками лицо, чтобы защититься от колючек.

Овражек оказался неглубоким и узким. Скорее даже, это был вовсе не овражек, а русло ручья, стекавшего когда-то в Дерьмовую Дыру. Здесь, внизу, было сыро и грязно и еще сильнее воняло.

Гадливо морщась, Кай поднялся, стряхивая с себя комья липкой грязи.

— Ну Дранк, — пробормотал он. — Гадина!.. А ты, Бин, говорил еще… — Кай замолчал, вдруг поняв, что никакого Бина рядом нет.

«Должно быть, скатился ниже», — решил он и зашлепал, с трудом вытаскивая босые ноги из грязи, по направлению склона. Через несколько шагов он заметил, что края овражка стали много ниже. Мальчишка дотянулся до толстого стебля, свисавшего над головой, схватился за него и вытянул себя наружу.

Какой-то приглушенный вскрик долетел до него.

— Да здесь я, здесь, — пробормотал Кай, узнав голос Бина. — Мог бы и подождать…

Он поднялся и, раздвигая кусты, пошел на звук. Когда со всех сторон неожиданно захрустели ветви, Кай еще ничего не понял. Неосознанным движением он схватился за рукоять меча, и тут на него навалились сразу несколько человек, раньше укрывавшиеся за широкими листьями лопухов. От тяжести Кай свалился сразу же. Это была настоящая, умело организованная засада. Нападавшие не говорили ни слова, Кай слышал только надсадное дыхание и тревожный шум крови в голове, пыль сразу запорошила ему глаза так, что он совсем не мог смотреть, а утереться никак не получалось — руки ему сразу же завернули за спину. Кто-то, больно надавив коленом в бок, вытянул из-за пояса деревянный меч. Кто-то, должно быть двое или трое, вздернули его на ноги и поволокли куда-то сквозь кусты.

— Наконец-то, — услышал Кай знакомый до боли гнусавый голос и, с трудом проморгавшись, открыл глаза. — С самого утра жду, — добавил Аскол. — А вас все нет и нет.

Он стоял, уперев руки в бока, прямо перед Каем на небольшой, видимо, совсем недавно вытоптанной лужайке. Никакого, конечно, поросячьего пятачка на его лице не было, только торжествующая ухмылка. Вся его шайка была в сборе, и даже более того… Бина, тяжело дышащего и полностью обескураженного, держали позади Аскола трое пацанов, одним из которых был паскудный Дранк, двух других Кай не знал. Его самого держали двое. Третий сидел на корточках близ Аскола и поигрывал двумя деревянными мечами. Еще парочка, только что продравшаяся через кусты, теперь, чертыхаясь, очищала одежду от колючек.

«Шестеро, — подытожил Кай. — Да еще Аскол. Семеро… Да еще эти двое — должно быть, наблюдатели. Девять…»

— Рыцари безмозглые! — хохотнул сын рыбника. — В башке — лягушачья икра!

Вокруг засмеялись.

— Чурбаки дубовые! — продолжал веселиться Аскол. — Какие ж вы рыцари, к хапунам, если вас никто не посвящал? А?.. Какие, я спрашиваю? Хреновые, вот какие! — ответил он на свой вопрос. — Ну как, братцы? Поможем ребятишкам? Дай-ка! — не глядя, протянул руку, в которую тотчас вложили один из мечей.

«Не мой, — с каким-то странным облегчением подумал Кай. — Бина…» Он вдруг поймал себя на мысли, что совсем не испытывает страха. Словно что-то сломилось в нем тогда, на кривой тропинке, залитой утренним солнцем, ведущей от дома травника к дому рыбника Харла. Что-то сломилось, растаяло и исчезло. А на его месте, питаемое суровым пламенем древних легенд Корнелия, поднялось, как поднимается весной из-под рыхлого усталого снега упругий молодой цветок, что-то совершенно новое, чему Кай еще не нашел названия.

— Поможем ребятишкам? — наступал на Кая, помахивая мечом, Аскол. — А? Чего скажете?

Кто-то что-то ответил, кто-то снова заржал — Кай этого не услышал. Он смотрел в глаза Асколу, который все подступал, подступал к нему, но никак не мог решиться поднять меч для удара. Он смотрел в его глаза, водянисто-серые, как болотная вода, и видел, что на неглубоком дне их плавал страх. И Кай понимал, откуда этот страх. Потому что в его глазах Аскол страха не видел.

— Этого на сладенькое оставим, — сплюнул Аскол и круто развернулся. — Начнем во-от с кого. Ну-ка… Покажи, что умеешь, — обратился он к Бину.

Бин дернулся, но его держали крепко.

— Ну-ка, защищайся! — приказал Аскол. — Чего дрыгаешься?

Бин тяжело дышал. Вытянув шею, он глянул в лицо Каю, с натугой сглотнул и сжал губы.

— Ничего не умеет, — делано огорчился сын рыбника. — Кроме того, что сопли на кулак мотать. Ну-ка… — Он размахнулся и, примериваясь, несильно, ударил Бина по плечу. Тот зашипел сквозь зубы. — Посвящаю тебя! — гнусаво завыл Аскол. — В рыцари Дерьмовой Дыры…

Тут пацаны захлебнулись от смеха.

— …и нарекаю… — Аскол на секунду задумался: — Бин — Коровий Блин!..

Каю показалось, что он сейчас оглохнет от взрыва хохота, ударившего в оба уха. Аскол знал, что делает. Сейчас он изобьет их при всех так, что следы будут видны еще несколько дней, а уж позорные прозвища, которые они сегодня получат, не забудутся никогда.

— Стой, не падай! — орал Аскол, лупцуя Бина его же мечом по спине, плечам и груди. — Стой прямо, Бин Коровий Блин! Нравится деревяшками махать, соплежуи? Нравится? Сейчас ты у меня помашешь, сучонок…

Пацаны хохотали, но из голоса Аскола смех уже исчез. Он бил все сильнее и сильнее. Прыщавое и мокрое лицо его раскраснелось, из распяленного рта летели нити слюны. Очередной удар пришелся Бину по уху — мальчишка выгнулся и закричал.

С этой секунды хохот стал смолкать. И все тише становилось на поляне. Аскол уже не вопил, он лишь сипло дышал, покрякивая при каждом ударе, гулко отдающемся среди пыльных кустов. Меч поднялся и опустился еще три раза — на нестриженую голову Бина. При последнем ударе послышался треск, меч обломился и, соскальзывая, острым сколом глубоко вспорол Бину щеку. Кровь брызнула так далеко, что Аскол отшатнулся. Бин тонко заскулил и обмяк в руках мучителей — впрочем, его тут же отпустили, — он упал и скорчился на траве.

Пацаны, пораскрывав рты, смотрели на своего предводителя. А сын рыбника, словно ничего вокруг не видя и не слыша, снова поднял обломок меча.

Тогда Кай рванулся. Его уже почти не держали: достаточно было одного резкого движения, и мальчишки брызнули в разные стороны.

Аскол, вероятно, нутром почуял опасность. Он быстро обернулся, отмахнувшись мечом, но Кай бросился не к нему, а к тому, кто держал его меч. Мальчишка отшвырнул от себя деревяшку, не успел Кай сделать и пару шагов.

Кай поднял свой меч. Рукоять удобно и прочно легла в ладонь. Он смотрел на искаженную бешенством физиономию Аскола, на побелевшие искривленные губы, на которых осели брызги крови, на раздувающиеся ноздри — и видел не человеческое лицо, а злобную харю тролля-людоеда.

Странное полуощущение-полумысль вспыхнуло в его голове так мгновенно и сильно, что Каю на секунду стало трудно дышать. Вот она — та самая битва, настоящая битва, не вчерашнее смешное приключение с неуклюжим огром. Он защищает человека от опасной твари, и его руки сжимают оружие, и его голова легка, и нет дрожи в коленях.

Аскол заорал и бросился вперед.

Острое деревянное лезвие мелькнуло у лица Кая — он едва успел увернуться. У него было несколько мгновений, пока сын рыбника, рыча от злости, восстанавливал утраченное равновесие и разворачивался, и Кай не упустил их.

Раз — он присел на колено, с силой ткнув острием меча троллю под ребра. Когда тролль завыл и отшатнулся, два — удар по плечу наотмашь заставил злобную тварь выронить обломок меча и упасть на колени. Дальше было совсем просто. Не давая троллю подняться, Кай бил снова и снова, уже не особенно заботясь о том, куда попадет.

Тролль надрывно закричал, прося пощады.

Кай отскочил назад. Вдруг он подумал о том, что совершенно забыл про остальных мальчишек. Неужели они не сообразили накинуться на него со спины всем скопом? Он оглянулся, но никого вокруг себя не увидел. Только Бин все еще лежал, скорчившись, в траве, да в нескольких шагах от Кая, обхватив руками голову, протяжно выл Аскол, сын рыбника, выдувая носом зеленые пузыри.

Бин поднял голову. Лицо свое, окровавленное, он зажимал обеими руками, и между пальцев еще бежала кровь.

— Разбежались все, — неожиданно серьезно и хрипло проговорил Бин.

Кай минуту молчал, не зная, что говорить. Он еще раз посмотрел на Аскола. Тролль исчез, как его и не было. Остался мальчишка, жалкий прыщавый Аскол, сын толстопузого рыбника Харла. И теперь это был вовсе не враг, а какое-то прыщавое недоразумение, недостойное удара мечом.

Кай вложил меч за веревочный пояс и, ощущая у бедра его надежную тяжесть, подошел к Бину и помог ему подняться.

— Больно? — спросил он.

— Сейчас не очень. — Бин, морщась, отвел руку от лица. — Только как-то горячо… Жжет. Посмотри, что там…

Лицо Бина было густо измазано кровью, глубокая кривая ссадина на левой щеке выглядела жутко: края вспоротой кожи побелели, в глубине виднелась запекшаяся чернота, а из уголка ссадины бежала тонкая струйка крови.

— Да ничего такого… — соврал, сглотнув, Кай.

— Шрам останется, — полуутвердительно проговорил Бин. Видимо, мысль о том, что у него появится настоящий боевой шрам, доставила ему удовольствие.

— Шрам останется — будь здоров, — подтвердил Кай. — Пошли отсюда. Надо подорожник найти или благоцвет. Приложить, чтоб кровь остановилась.

— И умыться, — вздохнул Бин. — Ох, от мамаши мне достанется!

— Да ладно, — пожал плечами Кай. — Ты ж не виноват. Пошли. Перси нас заждался.

Уходя, он еще раз оглянулся на того, кто был виноват. Аскол уже не выл. Он лежал ничком в траве, и длинное тело его вздрагивало от сдерживаемых истерических рыданий.

* * *

До Перси Кай добрался в одиночестве. Покинув заросли у Дерьмовой Дыры, приятели умылись у колодца неподалеку от городского рынка в Ледяном Ключе, где вода была такой холодной, что нельзя было сделать два глотка подряд. У Ключа вечно толпились торговцы и прочие горожане с бадьями, ведрами и мехами, но Бин так жалко выглядел, что мальчишек пустили без очереди.

Лист подорожника, приложенный к раненой щеке, быстро унял кровотечение, но рана все равно смотрелась страшновато. Потом Бин заявил об ужасном голоде, разыгравшемся, очевидно, вследствие переживаний, и предложил Каю заглянуть к нему домой, перехватить хотя бы краюху хлеба. «Мамаша все равно спит, — сказал Бин. — Она так рано никогда не просыпается», — добавил он, глянув на солнце, которое уже клонилось к горизонту. Кай, вспомнив, что сегодня так и не успел позавтракать, предложение поддержал.

Но ожидание Бина не оправдалось. На его беду, мамаша не спала. Вообще-то Кай давно уже ее не видел (Бин никогда особо не приглашал в гости) и, разглядев сейчас, поразился: какая же все-таки красивая мамаша у Бина, прямо как графиня, а то и королева! Лицо белое-белое, губы красные-красные, платье такое пышное, что под подолом свинью с десятком поросят спрятать можно. Только руки, хоть и унизанные перстнями с громадными тусклыми камнями, крестьянские — темные, с узловатыми пальцами. Когда перед ней предстал раненый сын, она всполошилась и первым делом прокляла разбойника и душегуба Кая, втравившего Бина в ужасную драку, а вторым — пустила в ход тряпки и настойку благоцвета. Голова Бина мгновенно стала похожа на капустный кочан. Дальнейшие этапы лечения Кай наблюдать не стал. Он подхватился прочь, как только мамаша Бина отвлеклась от отпрыска и, очевидно вспомнив о непрошеном госте, обернулась к камину, у которого стояла массивная закопченная кочерга.

А с Перси даже поговорить не пришлось. На стук в окошко выглянула конопатая Тонка, — младшая сестренка Перси, и, ковыряя в носу, сообщила:

— А он отрубей обожрался, которые для индюка приготовили. Лежит, охает. Папка его драть хотел, а потом не стал. Сказал, что на Парад Ремесел его самого вместо индюка зарежет и зажарит. Жалко вообще-то… — серьезно добавила Тонка. — Перси хороший, он мне куклу из соломы сделал.

— Может, и не зажарит, — обнадежил девчушку Кай, — может, передумает…

Так и пришлось Каю возвращаться домой одному. Дома он застал дедушку Гура, который, проспав весь день, теперь ужинал (или, точнее сказать, завтракал) перед выходом в ночной караул. Хотя на столе снеди было точно в праздничный день — и жареная курятина, и пареная картошка, пересыпанная сочными корешками мясоеда, и кукурузная каша с чесночной подливкой, — дедушка ел без аппетита и недовольно бурчал под нос. Мол, чтоб хапуны уволокли этого премудрого господина Сули в огненные реки Темного Мира за то, что придумал этот проклятый караул. Толку с караула как с навозной мухи — людям только надоедать стуком колотушек, и больше ничего. Ведь как господин городской голова порешил: ночной караул покой горожан оберегать должен от воров и буйных пьяниц, а на деле что получается? Настоящих воров ловить — специальный навык нужен, а насчет буйных пьяниц, так некоторые из караульных любому выпивохе-буяну сто очков вперед дадут.

Взять того же проклятущего Гаса. Ну зачем этого никчемника в караул назначили? Явился он не проспавшись, кожаный шлем нацепил набекрень, а выданное копье волочил за собой, как беременная баба — метлу. И это еще полбеды. К полуночи сбежал в трактир и так там нажрался, что какого-то приблудного кобеля принял за собственную козу и пытался его подоить. Когда у него это по понятным причинам не получилось, Гас обиделся сразу на весь свет и решил выместить злобу на кузнеце Собе, которого с пьяных глаз перепутал с одноруким и колченогим городским нищим Стифом. Кузнец Соб единым могучим ударом положил конец заблуждениям Гаса и едва не положил конец самому Гасу…

Кай, уплетая кукурузную кашу, слушал дедушку Гура, и ему почему-то казалось, что дедушка говорит вовсе не то, что хочет сказать. Дедушка как-то странно посматривал на матушку, которая, непривычно возбужденная, металась от плиты к столу. То и дело принималась чистить метелкой и без того вычищенные комнаты и несколько раз вполголоса запевала одну песню, ту, что вчера вечером пел ей рыжий Корнелий: о славном рыцаре, у которого могущественный колдун похитил возлюбленную, и он (рыцарь то есть) дал с горя обет жениться на первой встречной. А встретилась ему уродливая нищенка, которая впоследствии и оказалась той самой возлюбленной, заколдованной, конечно, колдуном, потому что не ответила взаимностью на его порочную страсть. Запевала и тут же обрывала себя. Поев, дедушка взял с собой узелок с едой, направился к выходу, а на пороге остановился.

— Ну, Анна!.. — проговорил он, сведя на переносице седые брови. — Ну смотри у меня!..

Матушка на это непонятное предупреждение только покраснела и опустила глаза. Впрочем, когда дедушка ушел, она снова запела песню — уже в полный голос и нисколько не стесняясь.

«И чего дедушка злится? — подумал Кай, с полным животом направляясь во двор. — Хорошая же песня…»

Он взгромоздился на плетень, высматривая в сгущающихся сумерках вертлявую фигуру менестреля и его громадного спутника-огра. Матушка тоже не единожды выходила на крыльцо.

— Кай! — звала она. — Сынок! Темно уже, пора спать ложиться!

Какое там — «ложиться»! Кай только фыркал в ответ, а матушка, как ни странно, не настаивала. Возвращалась в дом, с тем чтобы через четверть часа снова выглянуть и позвать.

«Неужто не придет? — забеспокоился Кай, когда уже совсем стемнело. — Обещал ведь!»

И только он так подумал, как вблизи раздались тяжелые шаги, и знакомый голос проговорил:

— Здесь, что ли? Ни хрена не помню… Эй, дружище Ххар! Хватит задницу чесать. Отсидел, что ли, за день, бездельник? Ну-ка глянь… Этот дом или какой другой?

— Этот! — закричал Кай, слетая с плетня. — Сюда, господин Корнелий, сюда!

Глава 3

Как того и следовало ожидать, Корнелий был уже крепко выпивши. Очевидно, он все-таки разыскал в городе таверну, хозяин которой не являлся таким скупердяем, как толстозадый Горн, и в отличие от него следовал обычаям, по которым менестрель платит за выпивку исполнением песен и баллад.

Огр, устало рыкнув, опустился на землю и вытянул громадные ножищи. А рыжий Корнелий брякнулся на крыльцо и хлопнул по плечу Кая, немедленно присевшего рядом.

— Ну как дела, сэр Кай Гибельный Клинок? Скольким ограм сегодня удалось пронзить поганые сердца и прочие части тела? Вижу по глазам… — тут менестрель громко икнул, — что для десятка-другого злодеев этот день вряд ли может считаться счастливым. А?

Кай не успел ответить. Корнелий вдруг шумно втянул ноздрями воздуха, покрутил рыжей башкой и, наткнувшись взглядом на открытое окно, непонятно для мальчика рассмеялся:

— Ох уж эти кумушки! Всегда одно и то же… — и на мгновение сладко зажмурился.

«Какие еще кумушки? — внутренне удивился Кай. — Что-то матушка не показывается. Слышала же, что господин Корнелий пришел…»

Менестрель пошарил за пазухой и вытащил глиняную фляжку.

— Дедушка ушел? — деловито осведомился он.

— Ага, — кивнул Кай.

— Ну. — поднял Корнелий фляжку. — Тогда за дедушку!

Выпив, он снова расслабленно икнул и откинулся на ступеньки.

— Господин Корнелий! — вспомнил Кай вопрос, который так обеспокоил его днем.

— Мм? — не открывая глаз, отозвался менестрель.

— Господин Корнелий, а в наши дни?

— Что «в наши дни», сэр Кай Непобедимый Истребитель Чудовищ?

— Ну рыцари… Те, про которых в балладах поется, они в старину жили. А в наши дни? Неужели нет ни одного, о ком можно сложить балладу?

— Не-а… измельчали нынче дворяне, — бездумно ответил Корнелий, потом открыл глаза, глянул в вытянувшееся лицо мальчика и усмехнулся: — То есть, конечно, есть. Как же им не быть. — Он поднял голову. — Орден Горных рыцарей, — проговорил таким тоном, будто сообщал само собой разумеющееся. — Неужто ты не слышал про Горных рыцарей?

— Н-нет…

— Неужто в вашей глуши и про Пороги уже забыли? — удивился менестрель.

— Пороги?.. — повторил мальчишка.

Про Пороги-то Кай слышал. Немного, но слышал. Похоже на сказки, да только это вовсе никакие не сказки. Будто есть такие места, где обычный мир — тот, в котором живут люди, гномы и всякие другие разумные существа, давно уже привыкшие и притершиеся друг к другу, — немного того… трескается. Ничего ведь вечного не бывает. И самый прочный камень дает трещину. А из той трещины, говорят, нет-нет да и пролезет какая-нибудь тварь из другого, неведомого мира. Может, из самого Темного Мира, где обитают демоны, а может, из такого места, которому даже названия нет на человеческом языке. Только говорят, что давно уже твари не показываются. Спокойно на Порогах, трещины мира затягиваются мхом времени…

— Спокойно? — поразился менестрель словам мальчика. — И кто же это говорит, интересно? Знаешь, если до вас не доходят вести с Порогов, это не значит, что там ничего не происходит. Это значит, что Орден рыцарей Порога делает свою работу. И хорошо ее делает! И Великий Договор Порогов до сих пор не забыт.

— А что это за Договор? — спросил Кай.

— Когда-то в незапамятные времена древние короли людей заключили Великий Договор Порогов, — охотно начал менестрель. — По этому Договору каждому правителю каждого государства надлежит лучших из лучших своих рыцарей отсылать в Крепости Порогов, да еще золота выделять для их содержания, на провизию да на оружие. И никакие распри, никакие войны не могут королям помешать исполнять этот святой уговор. Так повелось испокон веков, так есть и поныне. Ну почти так… Да-а, Великий Договор Порогов!.. Давно это было. Так давно, что имена королей, заключивших Договор, стерлись из человеческой памяти. А может, и не было никаких королей, — Корнелий задумчиво поскреб свою рыжую шевелюру, — может, сам Светоносный открыл людям истину: чтобы выжить в этом мире, нужно держать проклятые Пороги на замке. Сомневаюсь я, что те короли, пусть самые мудрейшие и древнейшие, смогли додуматься до такого. Ну да ладно. — Менестрель криво усмехнулся. — Рано еще тебе об этом думать…

— Ничего не рано! — воскликнул Кай. — А где?.. Где эти Ордена?.. Ну где ихние замки?

— Крепости, — поправил Корнелий. — Крепости Порога. Где ж им быть?.. Где Пороги, там и Крепости… — Он еще отхлебнул из своей фляжки добрый глоток и прокашлялся: — В далеких Скалистых горах, — неожиданно певуче заговорил менестрель, словно начиная очередную балладу, — до которых от вашего городка недели три конного пути, в месте, называемом Перевалом, стоит неприступная Горная Крепость, куда его величество Ганелон посылает самых лучших своих рыцарей, чтобы несли они тяжкую, но почетную службу…

— Ты же говорил, что рыцари всех королевств съезжаются в Ордена Порогов? — напомнил Кай.

Корнелий хмыкнул:

— Говорил. Говорил, что рано тебе об этом еще… Не поймешь.

— Почему это не пойму? — обиделся Кай.

— Потому что… Договор договором, а Горный Порог находится в пределах нашего королевства. И Магистр Ордена Горной Крепости клялся в верности его величеству Ганелону. А уж как выгодно распорядиться иноземными воинами и их золотом, его величество знает превосходно… — Тут Корнелий осекся и настороженно огляделся по сторонам, будто испугался, что кто-то его подслушает. Потом шмыгнул носом, состроил комично-устрашающую гримасу и завел замогильным голосом: — Так вот, в далеких Скалистых горах стоит неприступная Горная Крепость, рыцари которой защищают мир людей от диковинных и жутких тварей, время от времени показывающихся из-за Порога. Говорят, рыцари сражаются там со страшными драконами, самый маленький из которых ростом с городскую колокольню.

— Двухголовыми? — тихо спросил Кай.

— Двухголовыми, — прокашлявшись, подтвердил менестрель обычным своим голосом, — а также трехголовыми, четырехголовыми и даже пятиголовыми. Великая честь — вступить в Горный Орден… — Корнелий продолжал, глядя не на мальчика, а куда-то в темное небо: — Я сам видел на воротах дворца его величества Ганелона драконьи клыки. Даже жутко подумать, что на самом деле на свете существуют такие чудовища! Одни клыки… вот примерно с тебя размером. А есть и такие, что и ростом со взрослого мужчину будут. Так-то вот, сэр Кай Громоподобный и Молниеносный. А рыцари Порога перед вступлением в Орден дают особую клятву, в которой обещают служить не только его величеству и защищать не только его величество, но — все человечество!

Корнелий замолчал. Кай тоже помолчал, переваривая сложное слово.

— А баллады? — спустя минуту шепнул мальчик.

— Что?

— Баллады про Горный Орден вы знаете, господин Корнелий?

— Баллады-то? — переспросил менестрель и задумчиво почесал безволосый подбородок. — Баллады-то знаю. Только исполнять их не хочется.

На это Кай даже и не нашелся что ответить.

— Да не поймешь ты… — пожевав губами, отмахнулся Корнелий. — То, что складывают про подвиги рыцарей Порога, не баллады вовсе, а… придворные песнопения. Слова там все мертвые. Потому что служба на Порогах — не героические приключения, а тяжелая работа. Опасная, почетная… но все же работа. Ладно… — Рыжий менестрель коротко хохотнул. — Считай, поговорили. А ты, сэр Кай Любознательный, — вдруг спросил он, — что, намылился на королевскую службу подаваться?

— Да! — неожиданно для себя выпалил Кай. — Я — как папенька.

Корнелий фыркнул:

— И сейчас, наверное, думаешь, что Горный Орден — это то, что нужно?

Кай покраснел. Он еще не успел об этом подумать. Но в словах менестреля он услышал явственную насмешку.

— Думаешь, там все так же красиво будет, как в древних балладах поется? Там смерть, сэр Кай Простодушный! Там такие чудовища, от одного вида которых тебя карачун хватит, — продолжал Корнелий.

Кай возмущенно вскинулся, но Корнелий не дал ему разразиться гневной речью о том, что он совершенно не боится, что он-то как раз и готов, и хочет…

— А… ты разве дворянин? — усмехнулся менестрель.

Кай гулко захлопнул рот, не понимая, в чем дело.

— То-то и оно-то… — вздохнул Корнелий. — Пройти службу в Горной Крепости — это великая честь для всех знатных ратников нашего королевства! Простолюдинам там делать нечего. А вот Северная Крепость — другое дело. — Он прервался, чтобы отпить из фляжки. — Еще одна Крепость стоит на берегу Вьюжного моря. Слышал о таком?

Кай помотал головой.

— Потому что далеко, вот и не слышал. Там Северная Крепость стоит, а в ней Орден Крепости Северного Порога располагается. Побережье Вьюжного моря принадлежит Утурку — Королевству Ледяных Островов. Только тамошним жителям самим бы прокормиться, не то что Крепость Порога содержать. Почти круглый год морозная темень, бураны, снег выше головы, а где нет снега — лед и камень. Грабежом морских судов живут люди Утурку. Поэтому самое большее, что может выделить ихний король, — это пару вооруженных дрянными топорами воинов. И кто ж им, разбойникам, рыцарей и золото поставлять будет? Вот его величество Ганелон, как правитель ближайшего к Утурку государства, припасами и рыцарями для Северной Крепости и распоряжается. Говорят, рыцари Гаэлона в Северный Орден не очень-то и стремятся. Твари, с которыми там приходится иметь дело, еще пострашнее драконов. Громадные черви с панцирями из древнего черного льда, который не может пробить ни один меч, и только летнее солнце способно растопить. Да… Только лета в тех краях не бывает… туда-то его величество иноземных рыцарей и отправляет. А тем куда деваться? На чужбине особо не повозмущаешься, да и Договор надо соблюдать. А Магистр Северной Крепости нашему государю по гроб жизни обязан — через Гаэлон ему провизия и пополнение идут. Еще я слыхал, в гарнизоне Северной Крепости не все рыцари знатного происхождения. Есть и простые ратники, которые доблестью своей стараются заслужить дворянский титул. Так вот что я скажу тебе…

Что хотел менестрель сообщить Каю, так и осталось неизвестным, потому что на крыльце вдруг появилась матушка и, глядя на мальчика из-под руки, проговорила:

— Куда ты запропастился, сынок? Ужин давно на столе, а тебя все нет…

Кай аж рот раскрыл. Какой ужин? Он ведь уже поужинал с дедушкой. То — «ложиться пора», то — «ужин на столе»?.. Непонятное что-то такое с матушкой творится последнее время.

— Господин Корнелий, и вы здесь? — всплеснула руками матушка. — Проходите в дом, мы как раз за стол садимся…

— С превеликим удовольствием, сударыня! — вскочил на ноги менестрель и отвесил учтивый поклон.

Встал и Ххар.

— Сынок, сбегал бы за вином, — обратилась снова матушка к Каю.

— Это дело! — обрадовался Корнелий.

— Ладно, — буркнул Кай, которому вообще-то не хотелось никуда бегать. Хорошо, что трактир в двух шагах.

— Знаешь ведь, где Старк-винодел живет? — продолжала матушка.

— Старк?! — воскликнул Кай. — Ну, ма-ам!..

Где находится увитый виноградной лозой до самой крыши дом Старка-винодела, он, конечно, знал. Приходилось туда ходить — не часто, только по большим праздникам. Это тебе не трактир Горна. Старк жил на другом конце городка. Пока туда, да пока обратно… вернешься — матушка точно спать уложит. Какие тогда баллады?! Да и про Горный и Северный Ордена расспросить еще надо…

— Не хочу я! — заупрямился Кай. — У Горна что, вина нет?

— Темноты испугался? — засмеялся Корнелий. — Эх ты, сэр Кай Боязливый. Я с тобой Ххара отправлю. С ним небось поспокойнее будет.

— Ххара? — разинул рот Кай и с сомнением посмотрел на громадного огра. — А он меня слушаться будет?

— А то, — кивнул Корнелий. — Как меня самого. Только не вздумай ему вина давать. А ты… — повысил голос менестрель и посмотрел на огра. — Не вздумай клянчить!

Огр рыкнул что-то и обиженно засопел.

— Вот и хорошо, сынок, — ласково улыбнулась матушка.

— В путь, сэр Кай Молниеносный! — потрясая кулаками, напутствовал рыжий Корнелий. — Да хранит тебя Светоносный в нелегком твоем путешествии, да не затупится меч, да не дрогнет рука… и не прольет ни капли…

* * *

Досада Кая улетучилась скоро. Шагать по темным городским улицам в сопровождении здоровяка-огра оказалось делом веселым. Первый же из встретившихся ему прохожих с громким воплем кинулся на близлежащее дерево и исчез в густой кроне со скоростью, которой позавидовал бы иной кот. Реакция второго была прямо противоположной. Сапожник Брад, после трудов праведных совершавший вечернюю прогулку в обнимку со здоровенной глиняной бутылью, завидев Ххара, замер, будто окаменев.

— Да вы, господин Брад, не обращайте на него внимания, — важно заявил сапожнику Кай. — Он совсем ручной. Без моего приказания шагу не сделает.

Сапожник ничего не ответил, видимо, не в силах пошевелить онемевшей челюстью, и Кай с огром двинулись дальше.

Проходя мимо большого двухэтажного дома рыбника Харла, мальчик чуть притормозил, борясь с искушением постучать в окошко. Вот было бы здорово, если б выглянул не какой-нибудь слуга, а Харл собственной персоной или — еще лучше — его отпрыск Аскол и увидел бы перед собой клыкастую морду огра. Хотя с Аскола, пожалуй, уже хватит…

Время было уже позднее, и больше никто им по пути не встретился. Впрочем, у самого дома Старка мимо огра и мальчика промчался какой-то шальной незнакомец. Задыхаясь на бегу и размахивая руками, он пробежал, кажется даже не заметив их. Зато Ххар этого странного незнакомца почувствовал заранее. За несколько мгновений до того, как Кай услышал торопливый перестук шагов по мостовой, огр вдруг остановился и, напружинив шею, стал напряженно втягивать ноздрями сырой ночной воздух. Уши его зашевелились, на плечах и спине заходили под толстой серой кожей могучие мышцы. Когда незнакомец скрылся во тьме, огр еще некоторое время не двигался, то ли вслушиваясь во что-то, то ли к чему-то принюхиваясь.

— Ты чего? — спросил его Кай. — Эй, дружище Ххар, пошли скорее, а то до утра провозимся… Дружище Ххар!

Огр низко и приглушенно зарычал. Потом вздрогнул и, опустив башку, посмотрел на мальчика.

— Все нормально, — успокоил его Кай. — Какой-то псих. Пошли.

Ххар повиновался. Но через несколько шагов остановился опять. Где-то далеко завыла собака. Ей тут же отозвалась другая. Кто-то, наверное улицы за три-четыре от Кая, прокричал что-то тревожное. Крик взлетел в темное небо и рассыпался меж звезд.

Тут уж остановился и Кай.

Что-то неладное происходило в городе — ясно понял он в ту же минуту. Вроде зарева нигде не было видно и запаха гари не чувствовалось, но жуткое ощущение большой опасности, какое бывает, когда наблюдаешь бушующий пожар, разгоралось с каждой минутой. Кай недоуменно посмотрел на огра. Ххар снова зарычал и затоптался на одном месте. Потом вдруг опустил лапищу и снял с пояса боевой топор.

И тотчас гулко загудел городской набат.

Это могло означать только одно — налет.

* * *

Сам по себе налет не нес большой опасности. Обычное дело: кто-то из сиятельных особ, обитающих неподалеку, вдруг решил, что ему неохота выплачивать жалованье своим воинам, они ведь воины — вот и пусть добывают золото мечом. Так уж повелось в королевстве Гаэлон, да и во всех других королевствах: дворяне, владения которых соседствуют, общаются между собой отнюдь не посредством дружеских визитов, а наоборот: норовят грызануть друг друга. Наверное, оттого, что внешних врагов у Гаэлона нет, не с кем королевству тягаться, а оружие не должно ржаветь, и сиятельные брюхи не должны затягиваться жиром. И государь в подобные распри никогда не вмешивается. Потому как не полагается. Не по законам Гаэлона, а по рыцарскому кодексу, который, между прочим, превыше всяких законов.

О подобных пунктах рыцарского кодекса Кай никогда не задумывался. Он четко знал одно: случись налет, где бы мальчик в тот момент ни оказался, он должен немедленно мчаться домой и вместе с матушкой прятаться в погреб. Налет редко когда продолжается больше нескольких часов, и вряд ли налетчики за это время решат покуситься на их домик, совсем не выглядящий так, будто в нем живут состоятельные люди. Другое дело — дом рыбника Харла или кого-нибудь еще из городских богачей.

Знал Кай и еще кое-что: матушка ни за что не пойдет в погреб без него. Она будет искать его по всему городу, пока не найдет. А молодым женщинам на улицах во время налета показываться ни в ком случае не стоит — на этот счет немало поганых историй ходило. Да и детям, особенно девочкам, — тоже. Об этом также часто предупреждали.

* * *

Поэтому, когда ночное небо раскатилось и лопнуло набатным громом и губы Кая прошептали: «Налет», в голове мальчика запрыгало одно слово — «матушка».

Не думая больше ни о чем, он рванул по улице обратно к дому, а следом за ним покатилась раздувшаяся ватным шаром пугающая тишина. Только выли, шмыгая тут и там, ошалелые собаки, небо стонало городским набатом, да изредка где-нибудь близко вспыхивал чей-то обезумевший вопль, и железным горохом по мостовой то тише, то громче стучали копыта коней налетчиков. Деревянный меч колотил Кая по ногам, но некогда было отцепить и выбросить бесполезное теперь оружие.

Вот вылетели из-за угла и пронеслись мимо трое всадников с развевающимися черными плащами за спинами, пронеслись, едва не затоптав Кая, — и затоптали бы, как мышонка, если б он не прижался к стене случайного дома. У одного из всадников в руках был факел. Пламя развевалось, словно флаг, и длинным шлейфом летели искры вслед за лохматыми языками.

Только тогда мальчишка догадался нырнуть в проулок.

Он несся, ломая кусты, оскальзываясь на мокрой от ночной росы траве, то и дело теряя из-под ног ту самую тропинку, на которой так недавно солнечным ярким утром они с Бином устраивали засаду на вредоносного Аскола.

Еще немного осталось, еще совсем чуть-чуть. Сейчас выбежать на улицу, там будет двухэтажный домина Харла-рыбника, а оттуда уже рукой подать… Кабы Корнелий догадался удержать матушку дома! Все-таки Кай же не один, с ним огр Ххар, нечего ей на улицу выбегать.

Мальчик оглянулся и чуть не упал. Он на мгновение даже остановился. А где же Ххар?! Когда и где он потерял огра? «Неважно, — тут же мотнул головой Кай. — Домой, скорее домой…»

Кровь стучала в ушах, сливаясь с ударами городского набата, поэтому он и не услышал шума впереди.

Дом рыбника, грузно возвышавшийся над прочими зданиями улицы, брали приступом.

Массивная дверь, у которой возились два воина в темных одеждах без доспехов, трещала под тяжелыми ударами топоров. Рядом с этой парой танцевал, нелепо перебирая длинными ногами, долговязый детина, одетый только в короткие холщовые штаны да короткий черный плащ, скомканный вокруг шеи. Детина удерживал обеими руками большой башенный щит над нападавшими. Шесть длинных арбалетных стрел торчали из щита, а седьмая — из затылка воина, неподвижно лежавшего поодаль. В чердачном окошке маячило чье-то совершенно белое лицо над тупым рылом арбалета. В одном из окон первого этажа дома Харла мерцали красные отблески — наверное, туда бросили факел, изо всех других окон летели протяжные перепуганные стоны. Троица всадников, чуть не затоптавшая Кая, гарцевала в стороне. Видимо, всадники колебались — присоединиться к штурму или поискать более легкую добычу.

«Не останавливаться, — сказал сам себе Кай, чей кратчайший путь домой лежал мимо осажденного дома, — и не смотреть на них…»

Сам сказал, и сам не смог удержаться от того, чтобы не глянуть на всадников. И всадники заметили его. Один — крепкий длиннорукий мужик в сияющем панцире, надетом поверх плотной кожаной куртки, — даже свистнул и заухмылялся, уцепившись взглядом за мальчишку. Он что-то крикнул раззявленным желтозубым ртом, но его товарищ, на чьем шлеме устрашающе торчали бычьи рога, злобно на него ощерился и, размахнувшись, звонко шлепнул открытой ладонью по панцирю. Кай, зажмурившись, бросился обратно, не рискнув пересечь улицу у дома рыбника. Он только успел услышать, как жалобно хрустнула, расколовшись, дверь и как радостно заревели нападавшие…

Оказавшись в кустах, он упал — не потому что споткнулся, а просто ноги отказались держать его. Лежа на земле, мокрый от росы, Кай неожиданно для себя всхлипнул. Он попытался встать — это получилось у него не с первого раза. Он поднялся и вдруг услышал приближающиеся шаги, это «кто-то» торопливо пробирался к нему со стороны мостовой. Несколько раз хрустнули ветви, обломанные грубой рукой. Кай поспешно опустился на корточки. Сверкнул огонь сквозь густой и высокий кустарник, заблестели красным и желтым отражения языков пламени на листьях.

Кай затаил дыхание, когда увидел прямо перед собой того самого желтозубого воина в кирасе. Оружия в его руках не было, только подожженная палка. Воин тяжело дышал, хотя через кустарник пробирался совсем недолго. Остановившись, он затоптался, далеко в стороны выставляя руку с импровизированным факелом. Огонь плескал на начищенную кирасу брызги кровавого света и на секунду осветил его лицо, остроскулое и тонконосое. Если бы воин догадался посветить себе под ноги, наверняка заметил бы Кая.

— Ну где ты, птичка?.. — сквозь зубы вдруг проговорил желтозубый и свободной рукой зачем-то закопошился под кирасой.

Чувствуя, что еще один шаг — и воин наткнется на него, Кай, как мог неслышно, опустился на четвереньки и чуть подвинулся назад. Сломанная ветка, попав под его ногу, хрустнула. Воин вздрогнул и взмахнул факелом.

— Вот ты где! — громко и свободно сказал он и резко выдернул руку из-под кирасы.

Свесились и затрепыхались, как две обезглавленные змейки, кожаные шнурки, штаны воина с легким шорохом съехали вниз, обнажив нелепо забелевшие в темноте ноги. Не понимая ничего, Кай замер, съежившись в комок.

И тут же знакомая пещерная вонь накрыла его густым облаком. Желтозубый, подняв удивленные глаза куда-то за спину Кая, вдруг изменился в лице и дико заорал. А потом что-то чудовищной птицей метнулось над головой Кая — и голова воина взорвалась снопом красных капель.

* * *

Кай никогда не думал, что огры обладают способностью незаметно подкрадываться. Он всегда считал этих существ безмозглыми, грубыми и неотесанными дикарями, которые и знать не знают, что такое тактика, и которых искусный воин может искрошить добрый десяток, не особенно напрягаясь.

Когда воин с раскроенной головой мешком повалился навзничь, Ххар быстро вздернул мальчика за шиворот на ноги и легко толкнул в сторону. А сам, даже не вытерев окровавленный топор, напролом через кусты зашагал к мостовой. Прямо навстречу встревоженным воплем товарища грабителям.

— Не туда! — крикнул Кай и тут же осекся, поняв, что Ххар попросту отвлекает на себя врагов. Потому что хозяин приказал ему охранять мальчика и потому что слово хозяина — закон.

Ярко пылало окно дома Харла, и в этом тревожном лоскутном свете на мостовой перед домом рыбника винтом закрутилась яростная схватка. На огра бросились сразу трое. Первый, не ожидавший лицом к лицу столкнуться с громадным чудовищем, опешил только на мгновение, и этого мига огру хватило, чтобы могучим ударом топора наискось развалить ему грудную клетку от основания шеи до живота. Двое других закружились вокруг Ххара, выставив перед собой мечи, стараясь держать безопасную дистанцию. Один из них несколько раз замысловато свистнул, очевидно подавая какой-то сигнал. Огр зарычал и, перехватив топор, снял с пояса тяжелый и грубый нож…

Дальше Кай не стал смотреть. Будто очнувшись, он поднялся и пошел, раскачиваясь на ослабевших ногах. Бежать никак не получалось. Неожиданно перед мальчиком вырос глухой забор. Ударившись об него, Кай упал. Снова встал и побрел вдоль забора, который, как он помнил, должен вывести был его на улицу, чуть дальше дома рыбника. В голове у мальчика мутилось. То, что происходило вокруг, представлялось сплошным, вязким ночным кошмаром, и выбраться из него можно, только проснувшись. Но как это всегда бывает во сне, желаемое пробуждение все не приходило. Мальчик обессиленно брел вдоль забора и остановился, когда забор закончился. Осталось пересечь опасную мостовую, пробежать не больше сотни шагов — и он окажется дома.

Ступив на улицу, Кай не удержался и оглянулся. Мечущихся в неровном огненном свете теней стало больше — должно быть, к дому Харла подтянулось подкрепление. Но, судя по звону стали и воинственным выкрикам, огр еще держался. Набат по-прежнему гудел над городом, и теперь отовсюду неслись вопли перепуганных горожан и пересвист грабителей.

Вдруг что-то оглушительно треснуло внутри жилища рыбника, и крыша двухэтажного дома внезапно вспыхнула, будто облитая горючей жидкостью. На мостовой перед домом Харла стало светло как днем.

Кай увидел гарцующих коней, рвущихся прочь от пожара. Какой-то человек, голый по пояс, размахивая руками, в каждой из которых было зажато по длинному ножу, бегал от коня к коню, собирая их в кучу подальше от огня, не давая разбежаться. Увидел, как пятеро или шестеро грабителей наскакивают на огромного огра, словно псы на медведя, как Ххар, отчаянно отбивается топором и ножом, уже не успевая делать выпады. Вот меч одного из ночных налетчиков полоснул огра по груди — Ххар отпрянул, и копье с зазубренным наконечником глубоко вошло ему в спину. Человек, ударивший его копьем, быстро и сильно налег на древко, обломив копье так, чтоб наконечник остался в теле. Ххар упал на одно колено, но сумел раскрутить над головой топор, отпугнув сунувшихся к нему было врагов. Через минуту он поднялся, но снова упал на колени, когда еще одно копье ударило его в бок…

Собрав последние силы, Кай побежал. Огонь освещал ему путь, бросая под ноги изломанную тень. Он не заметил, как из кипящей схватки вынырнул низкорослый воин в тусклой кольчуге и рогатом шлеме — тот самый, что злобно щерился на убитого Ххаром желтозубого, и устремился за ним следом.

* * *

Матушка стояла на пороге. Увидев Кая, она сдавленно вскрикнула и бросилась к сыну. Мальчик прижался ней, не понимая, почему она тут же принялась отдирать его от себя, стремясь запрокинуть его лицо, почему дрожащими пальцами она ощупывает ему голову и отчего под ее пальцами так скользко и горячо.

— Больно? Больно?.. — повторяла матушка.

Только заметив кровь на ее ладонях, Кай сообразил, в чем дело.

— Я не ранен! — заговорил он и сам поразился тому, как тонок его голос. — Это… не моя…

— Скорее! — послышалось из дома.

Матушка вздрогнула и потащила Кая в дом, в темную глубину комнат, где маячило совершенно белое лицо рыжего менестреля. Только когда захлопнулась дверь и вспыхнул масляный светильник, Корнелий больно схватил мальчика за руку и хрипло выкрикнул:

— Ххар?!

Ответить Кай не смог. Горло его вдруг стиснули горькие спазмы, а из глаз сами собой брызнули слезы. Корнелий отпустил его руку и замотал головой.

— Чтоб им всем… — скрипуче выговорил он.

Светильник, который он держал в руке, осветил стол с остатками покинутого ужина, инструмент на скамье и откинутую крышку погреба.

— Туда, — прерывисто дыша, сказал менестрель. — Быстрее!

— Давай, сынок… — подтолкнула матушка Кая.

Дверь с треском распахнулась. Маятная гарь уличного пожара, расцвеченная мутными огненными всполохами, ворвалась в комнату. Светильник выпал из рук Корнелия, разлился жидким пламенем по полу.

— С-сучье отродье!.. — упершись взглядом в Кая, прошипел воин в рогатом шлеме и шагнул со двора в дом.

Масло на полу разгоралось сильнее. В свете огня матово отливала кольчуга воина, языки пламени, стремительно росшие к потолку, озарили оскаленное лицо воина багровыми отблесками. Кай похолодел — ему вдруг показалось, что это убитый желтозубый вошел в его дом. Нет… они просто похожи: воин в рогатом шлеме и тот, кто сейчас с разрубленной головой валялся в кустах у дома рыбника Харла. Очень похожи — острые скулы, тонкий нос, напоминающий птичий клюв… Только воин, который стоял сейчас перед мальчиком, много старше.

— Сучье отродье! — хрипло повторил воин и, подняв на уровень груди короткий и тяжелый меч, пошел прямо на Кая.

Корнелий отшатнулся назад таким судорожным движением, что с грохотом опрокинул стол. Матушка, вскрикнув, кинулась наперерез грабителю, а он, не глядя, отмахнулся от нее безоружной рукой. Матушка отлетела к стене.

Кай словно врос в пол. Страшная, невиданная им раньше ярость кривила лицо рогатого. Никто и никогда не смотрел так на мальчика. В узких глазах ночного налетчика клубилась черная муть убийства.

Пронзительно закричала матушка, и этот крик вывел Кая из плена оторопи. Он отпрыгнул назад — как раз в тот момент, когда рогатый, примерившись, размахнулся мечом. Матушка снова бросилась на врага и получила еще один удар. На этот раз гораздо сильнее предыдущего. Удар опрокинул ее на пол. Она закашлялась, замычала, плюя кровью. Путаясь в юбках, она пыталась подняться, но снова валилась, не в силах устоять на ногах.

Кай оглянулся.

Рыжий менестрель, выпучив глаза, как лягушка, распластался на полу рядом с опрокинутым столом. Полувздохи-полустоны слетали с его белых губ. Господин Корнелий был перепуган до смерти.

Не отдавая себе отчета в действиях, привычным движением Кай выхватил из-за пояса деревянный меч. Налетчик не засмеялся. С той же гримасой ярости, застывшей на лице, он отследил траекторию появления оружия и снова шагнул вперед. Кай сделал прямой выпад. Он не думал, что его неуклюжий удар повредит врагу. Скорее всего, он вообще ни о чем не думал. Просто безмысленно подчинился отчаянию боя, охватившего его с того момента, как он обнажил свое оружие. Рогатый легко отразил выпад, перерубив деревянный меч у самого перекрестья. Кай выпустил из рук обломок. Стук деревяшки об пол отрезвил его. Вскрикнув, мальчик подался назад. Хрупкий полый предмет лопнул под его ногами, протяжно и тоскливо запели, лопаясь, струны. Кай упал, ударился затылком и тут же увидел над собой стальную молнию гибельного замаха. И тогда снова закричала матушка, в третий раз бросаясь на воина. Она кошкой вцепилась в его руку — там, где кончался кольчужный рукав, не давая мечу опуститься на уготованную цель.

Рогатый завыл, кружась на одном месте, стараясь стряхнуть с себя намертво прилипшую женщину. В борьбе он потерял меч, со звоном полетевший ему под ноги, но очень скоро вновь овладел положением. Удерживая на правой руке матушку, тянувшуюся к его горлу, левой он начал бить ее по голове — не так, как бьют слабую женщину, а как бьют равного по силе мужчину.

Стоны, крики, потрескивание пламени и тяжкие удары обрели в сознании Кая материальные очертания. Как паутиной эти жуткие звуки опутали его, на время погрузив в мутное небытие. Словно сквозь толщу воды видел помертвевший мальчик, как рогатый воин отдирает от себя уже почти потерявшую сознание матушку. Как откуда-то сбоку, дико вереща, отгоняя собственным визгом смертельный страх, падает на дерущихся рыжий менестрель. Как клубок тел, извиваясь, катится по полу, сминая языки пламени, дальше, дальше — и наконец выпадает из поля зрения.

* * *

Омертвение прошло настолько, что у Кая получилось повернуть голову. Через минуту он даже поднялся на ноги. Темнота душной комнаты хранила безмолвную неподвижность, только кое-где еще тлело дерево пола. Привыкшие к сумраку глаза различили белый силуэт у стены. «Матушка…» — понял Кай. Словно отвечая на его немой зов, она пошевелилась и застонала. Мальчик доковылял до матери, упал на колени и приник к теплому телу. Дрожащие руки неожиданно крепко стиснули его. И, тотчас ослабнув, опали.

— Живой, живой… — прошептала матушка.

«Все кончилось… — уверял себя Кай, больше всего сейчас боявшийся, что тишина снова нарушится криками боли и насилия, — все уже кончилось…»

Хриплый стон заставил его поднять голову и повернуться.

«Корнелий», — вспомнил Кай.

Даже не пытаясь встать, он пополз на звук. На середине пути под его ладонями лязгнул меч, испачканный чем-то густым, липким и холодным. Потом Кай наткнулся на тело, облаченное в металл кольчуги. В этом теле не было жизни, оно было остывающим тяжелым куском плоти — и это чувствовалось с первого прикосновения. Кай даже не вскрикнул. Он нисколько не испугался. Напротив, испытал чувство, похожее на радость. Враг мертв! Его больше не стоит опасаться. Мальчик услышал еще один стон и сменил направление.

Почти сразу же он увидел белеющее в темноте лицо менестреля. Несколькими секундами позже руки его нащупали податливое тело, облепленное пропитанной кровью одеждой. Корнелий что-то шептал в перерывах между стонами. Так тихо шептал, что мальчик вынужден был наклониться к самому его лицу, чтобы расслышать.

— С ней все в порядке… — проговорил рыжий, и Кай понял, что Корнелий видит его. — Она… ей надо отдохнуть… — Он натужно закашлялся, обдав лицо мальчика горячими мельчайшими брызгами. — Прямо в живот… — откашлявшись, как-то совсем по-детски пожаловался менестрель.

— Больно? — выговорил Кай.

— Нет… уже нет. Холодно. И пить хочется…

Мальчик дернулся, но менестрель неожиданно схватил его за руку ледяными мокрыми пальцами:

— Не надо… Останься…

Минуту он молчал. Потом заговорил снова:

— Я ведь… никогда не дрался… Никогда в жизни… Смешно… С самого детства прославлял чужие подвиги, а сам… ни разу не брал в руки меч… до сегодняшней ночи… А как ты… я… деревянной палкой… против стального клинка…

Корнелий снова закашлялся. Когда он заговорил, шепот его звучал хрипло и низко.

— …потому что это был мой путь, — менестрель продолжал свою мысль, начало которой не прорвалось наружу из его сознания. — У тебя… другой… Я вижу… Теперь вижу… Большой путь… Великий… — Он опять закашлялся и кашлял долго. — …Воин… — договорил менестрель свое последнее слово.

В темноте Кай не мог различить его взгляда, но чувствовал, что Корнелий смотрит на него, смотрит как-то особо, должно быть, потому, что рыжему менестрелю, как и всем обреченным, за мгновения до смерти открылась истина.

Поняв, что Корнелий больше не скажет ничего, Кай пополз обратно к матери, которая уже шевелилась, шурша одеждой. Но не дополз. На середине комнаты он потерял сознание.

* * *

С громким петушиным пением в городок Мари пришло утро нового дня. Горожане подсчитывали потери. Шесть домов, включая большой каменный дом рыбника Харла, в разной степени пострадали от огня. Более четырех десятков домов оказалось разграблено. Шестнадцать человек, пятеро из которых были стражниками, а трое — ночными караульными, погибло в стычках. Еще несколько десятков горожан были избиты или ранены. Нападавшие забрали с собой трупы своих товарищей. Кроме одного. Того, что нашли в доме гончара Гура. Труп воина в рогатом шлеме опознали. Он оказался ратником гарнизона герцога Халима, о чем городской голова господин Сули не замедлил сообщить своему властелину графу Конраду.

Спустя две недели после налета Конрад отправился к владениям герцога с большим отрядом воинов…

Впрочем, ничего этого Кай так и не узнал. Наутро стража принесла в их дом исколотое мечами тело дедушки Гура. Через день стражники вернулись и забрали тело. Старого гончара Гура, как и прочих погибших в ту злосчастную ночь, отцы города похоронили за счет казны графа Конрада на городском кладбище.

Пережитое отозвалось Каю. Три дня он пролежал в бреду. Не видел, как хоронили дедушку, не слышал, как приходили к нему друзья — Бин и Перси. А через пять дней после похорон матушка, едва оправившись от ран, продала осиротевший дом, откопала кошель с серебром, спрятанный в огороде, наняла повозку, и они с Каем навсегда покинули городок Мари.

Часть вторая

Лысые холмы

Глава 1

В Лесном Чертоге Алмазного Дома, в Поющей Башне Хрустального Дворца, принц Орелий Танцующий-На-Языках-Агатового-Пламени давал бал.

Посреди громадного зала, стены которого подпирали изваяния из красного янтаря, а с потолка, настолько высокого, что его вовсе не было видно в дымке солнечной пыли, свисали серебряные цепи со спящими птицами Тиу, кружился человек в одежде из золотой паутины, переливающейся множеством цветов. Человек был тучен, плешив и немолод. Заходя на очередной поворот, он неловко взмахивал руками; выкидывая замысловатое коленце, надувал щеки и натужно пыхтел, но все же старательно вел диковинный узор древнего эльфийского танца, неимоверными усилиями изученного в течение тысячи периодов бодрствования, поступательно прерываемых тысячью периодами сна. Человек помнил, что его имя — Барлим. Помнил он и то, что когда-то его называли наследным принцем королевства Марборн, но сколько прошло лет (а быть может, веков… или недель?..) с того времени, он и сам сказать бы не смог.

Сложнейшими переливами звенела мелодия в сверкающей бальной зале Поющей Башни — так могут звучать не видимые человеческому глазу струны водяных нитей, когда их касается белый луч полной луны или трепещущие от дуновений южного предутреннего ветерка нежные лепестки пурпурной росянки, расцветающей на одно лишь мгновение в свете последней ночной звезды.

Птицы Тиу время от времени сонно встряхивали хохлатыми головами, и тогда золотые отблески от их сияющих перьев скользили по залу радужным пламенем, выхватывая из серебряного сумрака неподвижные фигуры, возлежавшие вдоль стен на тонконогих скамьях с причудливо изогнутыми спинками. Позы лежащих на скамьях были непринужденно небрежны, но вместе с тем исполнены неуловимого изящества. Лица их скрывали маски из блестящего металла, украшенные драгоценными камнями, и одежда из золотой паутины безмолвно вспыхивала под отблесками сияющих перьев Тиу.

Барлим танцевал в одиночестве, обливаясь потом. Мысли, такие же несуразные и неловкие, как он сам, обгоняя друг друга, подпрыгивали в его голове.

«Смотрят… — думал престарелый принц, налитым кровью глазом поглядывая на возлежащих вдоль стен. — Наверняка восхищаются, но не спешат изумленными восклицаниями прерывать мое искусное выступление!.. Вот же деликатный народ эти эльфы! А чего это я один пляшу? Вроде давно уж остальные танцоры должны присоединиться… Не хотят мешать. Вот же ж деликатный народ! Да так оно и лучше будет — Офликсивия, моя Офликсивия, теперь смотрит лишь на меня одного! Не зря я столько времени потратил на изучение этого идиотского… Ох, сердце прямо к горлу подкатывает, дышать трудно… этого, будь он проклят… или как она бишь там прозывается, эта ихняя пляска?.. Где вот только она, моя нежная Офликсивия? Пес их разберет с этими масками!.. Где она, моя голубушка? Небось глаз от меня оторвать не может, слова не в состоянии вымолвить… Великие боги, как же я люблю ее! И какое же счастье понимать, что и она меня любит!..»

Продолжая машинально вести древний танец, Барлим вдруг упал в пучину воспоминаний (надо сказать, что в последнее время такое с ним случалось не часто). И то верно, до воспоминаний ли было ему здесь, подле своей прекрасной возлюбленной, в тайном эльфийском Чертоге, куда смертным открывается вход лишь раз в столетие и только по воле хозяев. До того как попасть в Лесной Чертог Алмазного Дома, Барлим прожил ровно пятьдесят три года в королевском дворце Уиндрома, столице славного королевства Марборн.

Отец Барлима, его величество король Марборна Марлион Бессмертный, несмотря на свои семьдесят пять лет, старикан был крепкий и помирать, кажется, вовсе не собирался. Каждое утро он начинал с омолаживающей ванны, травы для которой покупались в далеком горном княжестве Истарии, нередко выезжал в густые марборнийские леса охотиться на вепря, да еще имел привычку каждые два года брать себе в жены принцесс из близлежащих княжеств. Отчего-то жены Марлиона, проведя год-полтора в королевском дворце, чахли и умирали. Может быть, причиной тому было дурное здоровье монарших избранниц, а может быть, тоска по родине. Но как считал Барлим, скорее всего — ветреный нрав Марлиона Бессмертного и искусство преданных его величеству королевских магов, коими повелитель Марборна, одержимый идеей вечной жизни, был окружен с юности.

Самого Барлима венценосный папаша никогда не расценивал в качестве наследника на престол, видимо всерьез полагая, что жить будет если не вечно, то, по крайней мере, лет двести. Именно поэтому с детства наследный принц был предоставлен самому себе. Пиры, балы, охота, попойки с придворными приятелями, ночные вылазки в трущобы Уиндрома, славившегося своими публичными домами, куда девочек поставляли со всего света, — вот, пожалуй, полный список всех государственных дел, которыми был обременен Барлим.

Военному искусству, науке дипломатии, магическим навыкам и ораторскому мастерству принц не обучался никогда. Лишь когда Барлиму стукнуло пятьдесят три, Марлион решил-таки вывести отпрыска на политическое поприще, а именно: обязал его предложить руку и сердце дочери короля Гаэлона Литии. Королевство Гаэлон располагалось всего в трех днях конного пути от Марборна — неприступные скалистые горы разделяли два государства, и, чтобы добраться из одного королевства в другое, надо было долго петлять объездными горными тропами. Это обстоятельство и оказалось спасительным для прадеда Mapлиона — Хагбена Грозного — сто шестьдесят лет назад, когда грянула большая война между Гаэлоном и Марборном.

В те времена война велась по всем правилам. Послы Хагбена Грозного явились в Дарбион, зачитали вековую формулу ультиматума, в котором, учтиво именуя короля Гаэлона шелудивым псом, милостиво предложили ему сложить с себя королевский сан, признав повелителем Гаэлона Хагбена Грозного.

Король Гаэлона, придерживаясь рыцарского этикета, закатил пир, на котором отклонил предложение, вызвав безмозглого ублюдка Хагбена (так по правилам полагалось величать бросившего вызов) со всей его армией на бой на предгорную Ривенстальскую равнину.

После пира послы, основательно похмелившись, отбыли на родину. И в назначенное время на Ривенстальской равнине грянула битва. Хагбен Грозный был оттеснен к скалам, лишился правого глаза и едва не лишился всего войска. Только чудом удалось ему уйти от преследователей тайными горными тропами. Две недели Хагбен в Уиндроме зализывал раны, а затем со скал спустилось войско королевства Гаэлон.

Нечего было Хагбену противопоставить врагу, поэтому гаэлоняне неспешно добрались до Уиндрома, грабя и сжигая попадавшиеся по пути города и селения. Осада Уиндрома продолжалась недолго. Хагбен Грозный, которого уже тогда стали называть Хагбеном Одноглазым, во избежание полного разрушения столицы пустил гаэлонян в город, своевременно обезопасив себя и городских жителей подписанием мирного договора, в котором обязался выплатить контрибуцию в размере трехсот тысяч золотых монет. Сумма даже в те времена не поражала размерами; поэтому Хагбен единственным своим глазом посмотрел сквозь пальцы на то, что гаэлоняне все-таки малость пограбили Уиндром, пожгли несколько десятков домов, зарубили полсотни мужчин, а сотню-другую девушек и женщин лишили чести.

Так закончилась война. Время шло, ширился и креп оправившийся от ран Марборн, но Гаэлон все же оставался более могущественным королевством. И спустя более чем полтораста лет Марлион решил снова попытаться завоевать опасного соседа. Но методами не своего прадеда, а собственными.

У короля Ганелона в далеком Дарбионском дворце родилась дочь Лития. Девочке исполнилось три года, когда правитель Марборна прислал ее отцу с послами драгоценные дары и письменные заверения в дружбе между государствами. Послы приезжали в Дарбион каждые полгода, и такие визиты стали для короля Ганелона доброй традицией. А когда Литии стукнуло шесть, вместе с дарами его величество Ганелон получил огромный портрет наследного принца Марборна Барлима. К портрету прилагались письмо и придворный менестрель, вдохновенно прочитавший это самое письмо под нежный перебор струн девочке, которая в тот момент была более увлечена исследованием полости собственного носа, чем прослушиванием послания.

Его величество Ганелон сказал: «Хм…» — и удалился на совещание с министрами.

Есть основания полагать, что министры королевского двора Гаэлона пришли примерно к такому же соглашению, как и министры королевского двора Марборна. Если объединить могущества двух государств, тогда соединенному королевству не будет равных среди прочих королевств, коими являются: Орабия, Линдерштейн, Крафия и еще шесть королевств помельче. А уж тогда и рукой подать до создания Великой Империи, правителем которой будет… Ну тут мнения министров Гаэлона и министров Марборна, надо думать, несколько разнились.

И его величество Ганелон молвил: «Что ж, пусть будет так».

Через короткое время в Дарбион прибыл с многочисленной свитой сиятельный жених, и состоялась помолвка шестилетней принцессы Литии и пятидесятитрехлетнего принца Барлима. Оставалось подождать лишь семь лет, пока Лития не ступит в возраст, достаточный для свершения таинства брака.

Но спустя два года, в ночь древнего праздника лунного равноденствия, в Уиндром явились эльфы…

Давно не видели среди людей представителей Высокого Народа. С самой Великой Войны, когда эльфы вдруг покинули свои тайные Чертоги и ни с того ни с сего обрушились мощью своей древней магии на людские города и поселения. Жестока была Великая Война. Эльфов было куда меньше, чем людей, но все же армия каждого отдельного королевства уступала по численности эльфийским войскам, не говоря о том, что боевой мощи эльфов люди почти ничего не могли противопоставить. Взбунтовались некоторые племена гномов, доселе живших с людьми в мире и согласии, и встали на сторону Высокого Народа.

Воины эльфов появились в разных концах света одновременно. Четыре армии, вырезая целые провинции, сжигая города, двинулись с севера и юга, с востока и запада к центру обжитых людьми территорий — к землям, на которых позже возникло славное королевство Гаэлон. Эльфы не вели никаких переговоров, не вступали с правителями королевств и княжеств в соглашения и не брали пленных. Они шли, убивая. Небо чернело от горгулий, на которых восседали эльфийские лучники; вой громадных серебряных волков-скакунов повергал в ужас людей, и целые армии бежали от отрядов эльфийских всадников.

Наконец наступило время, когда людям уже некуда было бежать. Люди сражались отчаянно, но гибли сотнями, окруженные со всех сторон, пока не осталось их меньше тысячи, лучших из лучших, последних — воителей и магов. Они укрылись в последнем замке, опоясав его дополнительными стенами и башнями, укрепив его мощной магией, и нарекли Цитаделью Надежды.

Когда армии эльфов подошли к стенам Цитадели, грянула битва, длившаяся несколько месяцев. Велики были отчаяние и ярость последних защитников человечества, и, как говорят, родилась из этого особая магия, способная противостоять древней магии Высокого Народа. И разбились о стены Цитадели Надежды силы эльфов, дрогнули их отряды и подались в бегство. Тогда покинули воины Цитадель и пошли вослед за эльфами, поднимая по дороге остатки поверженной человеческой расы. Не щадили люди эльфов, как эльфы не щадили их.

Те воины Высокого Народа, что избегли смерти, навсегда скрылись в тайных своих Чертогах. Те же, что не успели, были безжалостно истреблены. И исчез Высокий Народ с глаз людей. Немногочисленные эльфийские города, которые стояли рядом с городами людей до Великой Войны, сровняли с землей, потопили эльфийский флот — чудесные корабли, способные бежать против течения и против ветра, сожгли библиотеки с удивительными поющими книгами, созданные мастерами-эльфами… И воцарилось на земле царство Человека.

Так гласила легенда о Великой Войне и Цитадели Надежды.

Века прошли со времен Великой Войны, и снова стали появляться эльфы среди людей. Но приходили они уже без оружия и, сожалея о произошедшем, приносили людям богатые дары. Человеческий век короток, и не многим длиннее память людей. Были дары Высокого Народа столь щедры, что правители королевств принимали эльфов, не обнажая против них мечей. Тем более что взамен эльфы ничего не требовали и даже оказывали избранным честь: уводили их с собой в свои Чертоги, даруя им вечную жизнь в наслаждениях и забавах…

Барлим, кружащийся сейчас в танце посреди бального зала Поющей Башни Хрустального Дворца, почти не помнил, как во дворце его отца появились эльфы. Память о тех днях стерлась в его сознании, и это не было удивительным. Ведь с той самой первой секунды, когда он увидел красавицу Офликсивию, Барлим уже ничего не замечал вокруг.

О Офликсивия! Золотые локоны падают на хрупкие плечи; личико чистой и благородной голубоватой бледности поражает не только красотой, но и внутренним светом ума. Длинные ресницы льют на щеки нежные тени, а глаза — синие-синие, такие синие, что можно подумать, будто не бывает таких в действительности. А линии лица очерчены так тонко и естественно-идеально, что обычай смертных красавиц мазать рожу помадами и румянами, чтобы подчеркнуть достоинства внешности, представляется чем-то невыразимо глупым и грубым, вроде огрских ритуалов.

О Офликсивия! Барлим был готов убить любого, кто кинет на эльфийку неподобающий взгляд, но, к счастью, Высокий Народ столь учтив и галантен, что ни у кого из смертных (а тем более знатного рода) не возникло и мысли проявить при общении с ними хотя бы нотку неуважения. А то мгновение, когда милая Офликсивия после бесчисленного количества преподнесенных ей стихов и спетых баллад (пришлось раскошелиться на придворных стихоплетов и менестрелей) наконец открыла ему свои объятия и, пав принцу Барлиму на грудь, призналась в ответных чувствах… Как Барлим тогда не сошел с ума от счастья — непонятно.

И сейчас, танцуя в просторной зале, освещенной сияющими золотыми перьями птиц Тиу, он не уставал радоваться своей удаче. Она любит! Красавица Офликсивия, милая Офликсивия — любит его, наследного принца Барлима. Пусть он немолод и некрасив, но она — любит! Иначе зачем ей звать его с собой в Лесной Чертог Алмазного Дома? Он здесь, чтобы они были вместе навсегда… Эльфы даруют ему вечную жизнь и молодость и неисчислимые богатства. Вот-вот, со дня на день, ждал Барлим церемонии бракосочетания, которая, как утверждает его любимая, уже готовится. А потом… Что будет потом, когда они станут мужем и женой!

Вот удивительно: помимо мыслей о несравненно счастливом будущем Барлима частенько (особенно когда он оставался один) посещали и кое-какие другие. Должно быть, папаша Марлион зря не видел в отпрыске даровитого политика. «На что мне сдалась эта соплюшка Лития? — размышлял, подустав от восторгов по поводу возлюбленной, наследный принц. — Подумаешь, родство с династией Ганелонов… Что могут дать мне и моему королевству эти вшивые гаэлоняне? Да еще, не ровен час, ихний король затеет интриги и будет подминать под себя нашу династию, налегая на то, что казна у него чуть поболее нашей. А брак со знатной эльфийкой открывает передо мной широ-окие перспективы! Ведь люди до сих пор побаиваются Высокого Народа. И богатств у эльфов не счесть, и магия их гораздо сильнее той, что обладают люди. Вот женюсь и вернусь к себе в Марборн! И тогда-то уж вознесется мое королевство над всеми другими, и преклонят колени правители близлежащих королевств — сначала они, а потом и венценосные особы дальних земель…»

Принц Орелий Танцующий-На-Языках-Агатового-Пламени оторвался от поющей книги, нашептывающей ему древние баллады о былых славных событиях иного мира — мира, откуда пришел в эту землю его народ, — бросил невнимательный взгляд на тучного старика, что, задыхаясь, кривлялся в центре зала, и обратился к своей сестре, Офликсивии:

— Он еще не надоел тебе?

— Он бесподобен, — улыбнулась принцесса. — Глупость, помноженная на тщеславие, и неистовая страсть дают забавное сочетание. К тому же… — Она беззвучно рассмеялась. — Неужели ты забыл, как он ест? Порой я не могу проглотить и кусочка — так смешно мне бывает сидеть подле него на пирах.

— Не тебе одной, — улыбнулся Орелий. — Но все же… Твой избранник, сестра, чересчур уродлив даже для человека. Его присутствие в моем Дворце оскорбительно для многих из придворных.

— Ты забыл свою протеже? — парировала, пожав плечиками, Офликсивия. — Ту, что ты привел четыреста лет назад? Вот уж действительно была потеха! Какие невероятно чудовищные одеяния сооружали наши мастера под ее руководством. И как смешна она была, уверенная в том, что выглядит в них восхитительно.

Она снова звонко рассмеялась под своей маской. Не удержался от смеха и принц.

— Мне кажется, пора прекращать представление, — сказал Орелий. — Аликсиандрию, что сидит напротив меня, скоро станет плохо от смеха. Да и твой… как бишь его… что-то совсем неважно выглядит. Он красен, как глаз крылатого тельца, и давно хватает ртом воздух, которого ему явно не хватает.

— Еще немного, братец, — попросила Офликсивия, — он справился с дыханием-нерожденной-стрекозы и переходит к кружению-белого-луча-в-ясную-морозную ночь. Я хочу видеть, как у него получится кружение-белого-луча!

— В танце тридцать четыре коленца, — напомнил принц Орелий. — Он преодолел шесть, и я более чем уверен, что с девятым ему ни за что не справиться. Он просто сломает себе позвоночник и вывихнет ноги.

— Ну я прошу тебя!..

— Хорошо, — согласился Орелий и опустил руку, которую протянул было к крупному алмазу на стене над своей головой. — Но только кружение-белого-луча-в-ясную-морозную-ночь!

Барлим, как того требовал ход танца, высоко подпрыгнул, выбросив вверх руки. Приземлиться на колени ему не удалось — он тяжело рухнул на пузо, больно ушибив ладони. Со второй попытки поднявшись, наследный принц королевства Марборн крутнулся вокруг своей оси. Бальный зал, заполненный золотыми отблесками перьев птиц Тиу, поплыл перед его глазами. В висках тяжко застучала кровь. Сердце, бешено бившееся от недостатка кислорода, треснуло мгновенной острой болью. Барлим издал гортанный стон и упал.

Но снова поднялся и, шатаясь, попытался утвердиться на носке одной ноги, вытянувшись кверху в струну. Нога подломилась, и он опять оказался на полу. Зрение его то меркло, то вспыхивало вновь.

— Уже совсем не смешно, — вздохнула под маской Офликсивия. — Пожалуй, пора заканчивать.

Орелий кивнул и коснулся сияющего алмаза. Музыка тотчас угасла, как гаснет от легкого дуновения пламя свечи.

Барлим барахтался на полу, выложенном восьмиугольными плитами прозрачного мрамора, искусно инкрустированными крупными ярко-зелеными бриллиантами. Музыкальный ритм, придававший ему сил, пропал, и он вдруг со страшной силой ощутил всю усталость, которой пропиталось его дряблое тело. Мышцы наследного принца свело, в голове заледенело, руки и ноги сделались безжизненными, будто тряпки, а сердце, пару раз сильно трепыхнувшись, остановилось.

— Офликси… — мокрым ртом провыл Барлим и дернулся в судороге.

Когда же конвульсии отпустили его, жизненной энергии хватило лишь на то, чтобы договорить имя возлюбленной.

— …вия! — хрипло гукнул Барлим и вытянулся на полу.

Глава 2

Извилистая Лиска была вообще холодной речкой, а уж на Валунах вода ее становилась совсем ледяной. Это все из-за ундин. Скользкие безмолвные полурыбы-полулюди жили ниже по течению в подводных пещерах. Говорят, они специально отваливали донные камни, освобождая родники, чтобы люди пореже совались в места их обитания. Настоящие ундины — вовсе не зеленоволосые красавицы из сказок, которые непременно в тебя влюбятся, наградят даром дышать под водой и уведут к своему папаше — речному князю, настоящие ундины — они другие. Они, как знающие люди говорят, похожи на морских змей, только с лапками на передней части туловища и с почти человеческими лицами, но вооруженными мощной пастью, утыканной острыми и прозрачными, как стекло, зубами. Вот эти твари недавно утащили у Кривого Яна лошадь. Да и самого бы Яна уволокли, если бы тот вовремя не прочухался от пьяного сна и не задал деру. А Ян — мужик здоровенный, не то что Кай, которому в его почти одиннадцать лет и десяти никто не даст.

Холодный весенний день быстро пропитывался вечерним сумраком. Кай вытащил удочку, мельком глянул на крючок, на котором болтался осклизлый комок наживки, и снова закинул лесу в воду. Что-то плеснуло и зашуршало дальше по берегу, в зарослях камыша. Кай мгновенно вскочил, схватив лежащую рядом палку с отточенным и обожженным на костре наконечником. Крадучись, он прошел несколько шагов по направлению к предполагаемому источнику шума. Дойдя до камышей, стеной возвышавшихся над ним, он опустился на корточки, стараясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь стебли. Это не могла быть рыба — какая рыба гуляет по камышам? Да и шум был явно произведен существом гораздо крупнее местных рыбешек. И это не мог быть человек — после той истории с Кривым Яном никто из Лысых Холмов в этом месте реки, на Валунах, не осмеливался появляться.

Плеск, сопровождаемый шуршанием, повторился — на этот раз он звучал явственней и громче. Кай крепко стиснул свою палку. Неужели на самом деле ундина? Так близко к берегу — это было бы большой удачей!.. Снова плеск, будто кто-то с силой шлепнул по поверхности воды чем-то плоским. «Наверное, хвостом, — подумал Кай, почти уверенный, что ему удалось наткнуться на настоящую ундину. — И здоровый, должно быть, хвост…» На мгновение в его груди похолодело, но, рассердившись на себя за этот испуг, он прогнал холод. «Это всего лишь ундина. В Северной Крепости рыцари сражаются с чудовищами гораздо страшнее каких-то паршивых ундин! Если ты хочешь быть достойным службы в Ордене рыцарей Порога, страху не место в твоем сердце. Иди смело!.. Тварь не видит тебя, иначе она не стала бы плескаться так открыто…»

Кай медленно продвигался вперед, шаг за шагом погружаясь в заросли камыша. Он старался не шуметь и замирал всякий раз, когда до него долетал какой-нибудь посторонний звук.

Что-то большое и темное мелькнуло впереди. Кай поднял палку, как копье, и, уже не скрываясь, рванулся вперед.

Чудище с пронзительным визгом шарахнулось прочь от него, но не в воду, а к берегу. Сообразив перерезать ему путь, мальчик побежал не следом, а напрямик к твердой земле. Выскочив на берег, Кай, перемазанный по пояс в черной грязи, взмахнул палкой, готовясь метнуть ее в спасающегося бегством врага. Он даже открыл рот для воинственного вскрика, но на замахе рука его вдруг ослабла.

— Тьфу ты! — вслух ругнулся Кай, увидев удирающего к прибрежным ивам громадного бобра. Последний раз мощный хвост животного мелькнул меж камней и пропал.

Кай вернулся к тому месту, где провел последние несколько часов. Собрал удочку, связал ее с палкой лесой и закинул на плечо. Нет тут, наверное, никаких ундин. Должно быть, врал Кривой Ян. С него станется. Свел, поди, свою клячу в город, обменял на мех крепкого вина да, возвращаясь, придумал сказку про страшных тварей, едва не лишивших его жизни…

Размышляя таким образом, мальчик поднялся на высокий речной берег, откуда открывался вид на широкую долину, залитую сейчас, точно кровью, густым светом заходящего солнца. Багрово отливали песчаные, лишенные растительности вершины пологих холмов, меж которых тут и там поблескивали вечерние огоньки деревенских хижин.

Лысые Холмы — так называлось это место. Лысыми Холмами называли местные и деревушку. С южной стороны жидким огнем под лучами заката сияло Круглое озеро, рядом расстилалось кукурузное поле. А с севера громадной шкурой чудовищного животного темнел лес. За этим лесом, как знал Кай, где-то далеко на севере стоял и городок Мари.

Там по-прежнему живут Бин и Перси. Может быть, они все еще бегают по узким городским улицам с деревянными мечами, разя придуманных врагов, а может быть, играют в какие-то новые игры. Там, в Мари, наверное, все так же бурлит шумливый рынок, толкутся у Ледяного Ключа горожане, а Дерьмовая Дыра до сих пор заставляет людей, оказавшихся поблизости, морщить носы. Все так же поют песни в городских харчевнях и трактирах, мерно расхаживают по мостовой стражники, звеня кольчугами, а господин Гас, вероятно, как и раньше, раз в неделю с воем бегает по улицам, преследуемый собственной женой, вооруженной каминными щипцами и орущей, что «проклятый пьянчуга на этот раз точно доведет ее до смертоубийства». Господин городской голова в жаркие августовские дни принимает на Алой площади Парад Ремесел, раскидывая в толпу медные монеты, и грохочут барабаны под свист труб и крики горожан, и ветерок треплет цветочные гирлянды, украшающие несуразную статую графини Мари, и ярко сверкает солнце на «алых головах», которыми вымощена площадь. И конечно, каждый летний вечер узкие улочки тонут в дурманном тумане цветущего благоцвета…

Может быть, это не так, но сейчас Кай был убежден, что Мари — лучший город во всем Гаэлоне, жители Мари добрее, трудолюбивее и веселее, чем где бы там ни было.

* * *

Кай на минуту задержался на высоком берегу Лиски. Вот уже год, как они с матушкой живут в Лысых Холмах. Здесь все совсем не так, как городе. Добротных каменных или деревянных домов нет ни одного, только низкие хижины, построенные точно наспех. Ни за что не поверишь, что в таких лачугах люди живут по нескольку десятков лет.

Деревенские все крикливые и неопрятные. Никто никаких ремесел здесь не знает, кроме, пожалуй, кузнеца Танка да Хила-скорняка. Масло сбить, огород вскопать, овец постричь, землю киркой поковырять и тому подобная ерунда — разве ж это ремесло? Это любой сможет. Одежду — простецкие рубахи да штаны — в Лысых Холмах шьют старухи, а что посложнее — куртки или обувь — приобретают у бродячих торговцев. Торговцы же снабжают деревенских и кое-какой утварью, хотя, казалось бы, под берегами Лиски полным-полно красной глины — чего стоит слепить и обжечь горшки и миски?..

Зимой здесь вообще не работают, только шляются из хижины в хижину, пьют крепкий кукурузный самогон и точат лясы. А с наступлением теплых дней долбят кирками и мотыгами каменистую землю на кукурузных полях и таскают туда противную солоноватую воду из Круглого озера. Уходят на поля еще затемно, а возвращаются в полдень, когда начинает печь солнце, и после полудня до самых сумерек уж не показываются за пределами собственных огородов, кое-как прикрытых кривыми плетнями. В каждом дворе квохчет, гогочет, блеет или хрюкает живность, такая же грязная и вонючая, как ее хозяева.

Деревенские жадны до денег. И хотя у многих припрятаны горшки с медью и серебром, редко кто позволит себе потратить паршивую медную монетку. С торговцами расплачиваются яйцами, маслом, тушками домашней птицы, шкурами, выделанными у Хила, и кукурузной мукой.

Есть, правда, харчевня. «Золотая кобыла» называется. Хороший деревянный двухэтажный дом с крытым двором, конюшней и сараями. Но харчевня располагается в получасе ходьбы от деревни, на большой проезжей дороге, и деревенские появляются там редко. Что им там делать, если вина и пива в Лысых Холмах не пьют, потому что за него надо платить монетами, а самогон варит каждый второй?

Хозяин харчевни Жирный Карл хоть и местный, но выглядит совсем не как деревенский. Когда тепло, он ходит в белой полотняной рубахе, свободных красных штанах и высоких сапогах, словно какой-нибудь граф, а в холода надевает длинный красный камзол. Широкополую шляпу с красными же петушиными перьями он не снимает с лысой головы круглый год. Жирный Карл, наверное, самый большой богач в Лысых Холмах. Сравняться с ним может разве что господин Марал, деревенский староста, дюжий бородатый мужик.

Господин Марал живет вроде бы в деревне, но как бы и нет, потому что дом его располагается на самом отшибе, под большим холмом. На холме мельница стоит. Кроме мельницы Марал имеет еще собственное кукурузное поле, несколько коров, конюшню и целое стадо коз. И зимой, и летом староста носит косматую куртку из шкуры черного барана, поэтому очень похож на могучего лесного медведя.

Еще одним влиятельным лицом в деревне является мудрейший Наги, жрец богини плодородия Нэлы, очень почитаемой в Лысых Холмах, как, наверное, и во всех деревнях. Говорят, что он — мудрейший, хотя доказательств его мудрости Кай никогда не слышал. Зато видел самого Наги — полуслепого и почти глухого старикашку, вечно завернутого с головы до ног в темный плащ. Жрец редко покидает свой храм — единственное каменное сооружение в округе, похожее на дурно построенную сторожевую башню. Но монеты, по крайней мере, у него точно водятся.

В первое воскресенье каждого месяца деревенские носят ему подношения: мясо, рыбу и кукурузные лепешки. В первое воскресенье каждого месяца над храмом Нэлы курится черный дым — это богиня вкушает дары смертных. Конечно, мудрейший Наги не все принесенные дары сжигает. Большую часть продуктов забирает Жирный Карл, а взамен отсылает жрецу кошель медных монеток. Так уж принято.

Если Жирного Карла, особенно когда он на вороном жеребце выезжает в деревню по своим делам, легко перепутать с какой-нибудь сиятельной особой, то господина Симона, графского мытаря, тоже проживающего в Лысых Холмах, нипочем не отличишь от обычного нищего. Вот уж кто был бы богатейшим человеком в деревне, если б не страсть к выпивке и природная неряшливость. Одевается Симон как попало, в такое рванье, которое не каждый деревенский на себя нацепит, чтобы, например, скотный двор почистить. Неизменно поддатый, он праздно шляется по деревне или сидит за кружкой пива в «Золотой кобыле».

Отношение к нему двойственное. С одной стороны, его здорово боятся и в глаза и за глаза иначе как «господином» не величают, потому что, какой бы он ни был пьянчуга и бездельник, все-таки он — человек, непосредственно самому его сиятельству графу Конраду служащий. Да еще когда-то при графском дворе жил конюхом и время от времени такими мудреными словами говорит, что его даже Жирный Карл понять не в силах. А с другой стороны, могут и поколотить Симона, когда он напивается так, что наутро вряд ли вспомнит происхождение синяков и ссадин.

А праздников в деревне много, больше, чем в городе. Только какие-то все невеселые и самому Каю малопонятные. То затеют в Лысых Холмах ловить кошек и собак да сжигать их близ кладбища в просмоленных мешках, а сквозь дым гонять домашний скот — считается, что такой дым предотвращает болезни животных. То возьмутся ночью с громким пением особых песен закидывать кукурузные поля фруктами и овощами, что родятся на деревьях и грядках почернелыми и скукоженными и которые весь год для такого случая собирают. Говорят, это чтобы умилостивить Злого Сеятеля — черного духа, портящего урожай. То жгут на холмах вокруг деревни семь костров, отгоняя невидимых глазу смертных Красных Птиц, духов большого пожара… В день праздника и еще день после праздника никто, конечно, не работает — пьют самогон, поют песни да частенько дерутся.

Так живут Лысые Холмы. Так же — больше года — живут и Кай с матушкой. Скучно здесь Каю, куда как хуже, чем в городе. Но он твердо знает, что жить ему тут осталось только три года.

Через три года стукнет ему четырнадцать лет, будет он считаться мужчиной и получит право выбирать любое занятие или ремесло, какое пожелает или на каком родные настоят. Кай уверен, что ни крестьянином, ни мастеровым человеком он не будет. Не прельщает его и торговое дело. Он уже давно решил, что посвятит свою жизнь одним ратным подвигам.

Сколько раз в мечтах мальчика вставала Северная Крепость — неприступная громада из серого камня под серым, всегда сумрачным холодным небом. Занесенная злым снегом, возвышается она на горной вершине над таинственным Вьюжным морем, над ледниками и снежными западнями. Далеко до нее добираться, сложно и опасно, но все же туда ходят караваны, доставляющие провизию рыцарям Ордена Северного Порога. А как доберется Кай до Крепости, уж никто его оттуда, мужчину, не прогонит. Не достанет меча, так будет поначалу огонь разжигать или оружие чистить или хотя бы комнаты мести — мало ли дел найдется. А уж в том, что представится случай проявить себя, заработать место в строю Ордена, Кай не сомневается. Не может быть иначе, раз он не мыслит себя никем, кроме как рыцарем, защищающим людей от неведомых чудищ из-за страшного Порога.

Только вот матушку жалко оставлять. Чужая она здесь, в Лысых Холмах, это Кай понимает.

Он не очень хорошо помнит первые дни в деревне. Он тогда еще был слишком слаб, чтобы выходить на улицу, поэтому несколько дней провел в хижине дедушки Лара и Бабани, никуда не выходя. Бабаня — это старуха Лара, ее все так в деревне называют. Она круглая, перемотанная тряпьем с ног до головы. Позже Кай узнал, что это тряпье служит ей одеждой и зимой, и летом. И лицо у нее круглое, совсем без морщин, а глазки маленькие, так что не поймешь сразу, злая она или добрая.

Спервоначалу-то Каю показалось, что она добрая. Да и сам Лар, заросший седыми волосами, костистый и худой, похожий на старое сухое дерево, покрытое белым мхом, — тоже ничего. Когда они ехали в деревню, матушка говорила Каю, что Лар и его старуха им родня. Не настоящая (Лар приходится отцом дочери сводной сестры дедушки Гура или что-то вроде того), но ближе никого нет, поэтому вести себя с ними надо как с самыми что ни на есть родными людьми. Да и старики приняли их радушно. Каю Бабаня сразу уступила свое спальное место — узкую и длинную скамью, тянущуюся вдоль всей стены хижины, а сама перебралась на лежанку в углу у двери. В тот первый день угощали только кукурузными лепешками да водой, потому как больше ничего в хижине не было. Матушка хотела пойти в харчевню купить что-нибудь еще из еды, но Бабаня ей не разрешила. Взяла монетки у матушки, сходила сама, вернулась с немалым мешком снеди, да еще привела троих деревенских с собой.

За столом сидели долго. Кай, в голове которого все еще кроваво шумело, несколько раз засыпал и просыпался на узкой скамье, а застолье все продолжалось. Говорила все больше Бабаня, резковато, звонко и быстро, словно сыпала сухой горох в жестяную миску, да шумливо вскрикивали гости. А Лар почти и не говорил, но когда раскрывал рот — темный провал в чащобе густой пегой растительности, — гости уважительно замолкали.

Помнит еще Кай, как к нему подсаживались гости, подуставшие от застольных разговоров и от этих разговоров такие задушевно расслабленные. Лучше других он запомнил тощего мужичонку в продранной на локтях рубахе с длинной, почти прозрачной светлой бороденкой. Мужичонка, раскачиваясь взад-вперед на корточках у скамьи, будто его голова была налита свинцом, неприятным тонко-режущим голосом косноязычно втолковывал мальчику о том, какие хорошие люди дедушка Лар и Бабаня, о том, как в Лысых Холмах их уважают и почитают за справных хозяев.

— Понимать надо! — вещал мужичонка, кивая тяжелой головой. — Это ж… не каждый так… Было три мешка кукурузы, так? Так. А Сухорукий Бад коз своих почем продавал? Вот, то-то оно и есть… А Лар-то, он не того… Не промах Лар-то. Сколько он раз к Сухорукому ходил? Ага!.. Понимать надо! Тот прямо ни в какую! За два мешка, говорит, кошку у меня возьми, а козу не того… А Лар-то что? Он-то ведь не это самое… А вот как старуха у Сухорукого занемогла, так тот и заюлил… Сам к Лару прибежал, мол, бери за два. А Лар-то что? Он не таков, Лар-то, не промах! Сам виноват, гад сухорукий, надо было сразу соглашаться. А теперь: где два, там и полтора, а где полтора, там и один… Понимать надо! Ух и вредные они — Сухорукий со своей старухой, вот еще увидишь. Никто у нас их не любит. А твои-то! У нас так в деревне говорят: Лару и Бабане в рот палец не ложи… Никто и не ложит. Понимать надо! Люди с головой! А кур сколько у Бабани?.. Ага! За ними смотреть надо?.. Так. На поле ходить?.. А дом посмотри какой! А?.. Прям как у Карла харчевня, только поменьше. Во. Понимать надо!..

Не зная, как отвязаться от этого надоеды, Кай, в голове которого шумело и перекатывалось бесконечное «понимать надо», бормотал:

— Да… да… — И, сам пылая непрекращающимся жаром, невыносимо страдал от поглаживаний по спине горячей и твердой ладонью.

Гости менялись. Одни уходили, другие приходили. Но почти каждый считал долгом потолковать с сонным из-за болезни мальчишкой и сообщить ему, какие все-таки хорошие люди старик Лар и Бабаня. А за маленькими окнами стучал меленький дождик, и мир за его пеленой казался серым и насквозь промокшим: разбухшие жирной грязью дороги и хижины, нахохлившиеся, будто замерзшие птицы.

Но застолье кончилось, прекратился дождь. Кай поправился. Правда, не совсем. Та жуткая ночь, которую он пережил в Мари, казалось, надолго выбила его из привычной колеи жизни. Он будто погрузился на холодное дно глубокого колодца, а внешний мир воспринимал сквозь толщу воды. Спал он также на Бабаниной скамье вместе с матушкой, а Бабаня и Лар — в углу на лежанке. Дня через три после приезда они с матушкой стали выходить гулять по деревне. Тогда Кай не задумывался о том, плохо ли здесь, в Лысых Холмах, или нет. Ему было все равно. Как шли они с матушкой по деревне, все, кто им попадался по дороге — и знакомые и вовсе незнакомые, — здоровались, кланялись, а то и заводили разговоры на какие-то темы, которые Кай не понимал, да и не пытался понять.

Как, впрочем, и матушка. На вопросы она отвечала односложно, рассеянно улыбаясь. Она и с Каем почти не разговаривала. Нет, какие-то слова они друг другу говорили, но слова эти были настолько необязательными, что их совсем можно было не говорить. Вот о том, что они вместе пережили, она не говорила точно. Кай нередко слышал, как по ночам она плакала и шепталась с кем-то невидимым, будто жалуясь.

Деревенские часто приходили в дом Бабани и Лара. Тогда Бабаня по заведенному порядку обращалась к матушке, а та доставала кошель, и Бабаня шла в таверну. Нередко, когда собирались гости, Бабаня раскрывала матушкин сундук и вытаскивала платья и чепцы. Деревенские, простодушные и наивные, как дети, восторгались матушкиной одеждой, рассматривали ее так и сяк, мяли в руках ткань, норовили примерить. Бабаня важно стояла рядом, кивала, тоненькой скороговоркой комментировала примерку так, будто одежду шила самолично и имела теперь полное право ею гордиться.

Бывало и такое, что кто-то из деревенских уходил не с пустыми руками. Какая-нибудь тетушка, нацепив на себя поверх грубого платья кружевной фартук, трепала огрубевшими руками с навечно въевшейся грязью белоснежные оборки и взглядывала в матушкино лицо так умоляюще, что той не оставалось ничего другого, как попросить ее принять вещь в подарок. Тетушка благодарила почти со слезами. Матушка растерянно улыбалась. «Ну чисто дети», — невнимательно думал тогда Кай. Только позже он стал замечать, что все это было похоже на какую-то игру.

Друг с другом деревенские общались совсем иначе. А на него и на матушку смотрели с веселым недоумением, с какой-то даже жалостью, как глупцов, не знающих истинной цены вещам, беспомощных созданий совершенно другого, непохожего на здешний, мира. Бабаня Кая даже за водой в колодец первое время не пускала: «Куда тебе, утопнешь еще…» А матушке не давала в руки и метлы: «Сиди уж, сама я, чего пачкаться будешь…» А уж о том, чтобы матушка на кукурузное поле пошла, не могло быть и речи. Бабаня всплескивала руками и причитала: «И не удумай! Сгоришь! Враз сгоришь!» Заросший седым мхом старик Лар, сидя на своем табурете, постукивал узловатыми коричневыми пальцами по столу и хмурился в кустистые брови, словно попытки матушки взяться за какую-либо работу очень его обижали…

Прошел месяц, прошел и другой. Гости уж не приходили в дом Лара, потому что монетки в кошеле иссякли. Матушкино платье износилось, а в сундуке замены не было. Осталось лишь то, что она по праздникам надевала. Матушка как-то примерила его, но Бабаня стала ворчать (она теперь часто ворчала), что вот, мол, некоторым удовольствие доставляет богатство свое в нос тыкать, и матушка платье сняла, а потом и вовсе отнесла его в таверну и обменяла у Жирного Карла на полмешка кукурузной муки. Старое же все подшивала и подшивала.

Несмотря на то что матушка почти каждый день теперь бралась то за метлу, то за ухват, Бабаня не давала ей работать, да еще и поругиваться начала: «Чего хватаешься, раз не умеешь!..» Матушка отступала. Она теперь чаще плакала по ночам, вроде не громче, чем раньше, но Бабаня просыпалась и хрипло кашляла до тех пор, пока матушка не затихала.

И вот пришел день, когда матушка, как обычно, проснувшись рано, взяла в руки метлу, а Бабаня завела свое: «Сколько раз было говорено!..» — но старик Лар, приподнявшись на лежанке, прочистил горло и громко и медленно проговорил:

— Ну-к что ж… Ежели на месте не сидится, то пускай… Он замолчал, а Бабаня, понаблюдав, как матушка, склонив голову, старательно выметала из хижины сор, сказала:

— И водицы натаскать надо бы… Ноги у меня ломит. Видать, назавтра дождь будет.

Дождя на следующий день не было, но Бабанины ноги ломило еще пару дней, вследствие чего она вынуждена была переместиться на свою скамью, а Каю с матушкой выделили пук соломы в углу хижины — между камином и стеной…

Наступила осень, на редкость мерзкая, дождливая, а за ней в Лысые Холмы пришла зима. Бабаня всю холодную пору прохворала. К тому же из-за болезни, видимо, нрав ее стал чрезвычайно сварливым. По хозяйству хлопотала теперь матушка, и как она ни старалась, не получалось у нее делать все так же ловко и хорошо, как у Бабани — по крайней мере, сама Бабаня так говорила. Лар по-прежнему рот открывал нечасто. И высказывания его по большей части адресовались матушке.

— Не умеешь — не берись! — гулко изрекал старик, кладя конец Бабаниной визгливой скороговорке на тему того, что некоторые, курятник чистя, ручки запачкать боятся, и снова надолго погружался в угрюмое молчание. — Лягушку землю пахать не выучишь, люди говорят, как ни старайся, — замечал Лар оханья Бабани о том, что ее прежде времени угаром уморить хотят — это когда матушка разводила в камине огонь. — Кто с малолетства работать не привык, того и кнутом не приноровишь, все из рук валиться будет, — говорил Лар, когда Бабаня, попробовав приготовленную матушкой похлебку, сморщилась так, что ее глазки полностью исчезли…

Миновала зима, а с наступлением весны матушка пошла работать на кукурузное поле. Странное дело — пока матушка целыми днями сидела сложа руки, деревенские относились к ней как к знатной особе, точно признавали за ней право не заниматься грязной работой. Но стоило ей одеться в грубое платье и заняться той же работой, что и они, деревенские бабы сразу же стали смотреть на матушку, как на существо низшее, только потому что управлялась она не так сноровисто. Мужики, еще полгода назад кланявшиеся ей на улице, теперь непонятно для Кая ржали и присвистывали ей вслед. Бабаня беспрестанно ворчала, а старый Лар хоть молчал по большей части, но от угрюмого его взгляда становилось не по себе. И Кай перебрался ночевать в козлятник. Там даже в сильные холода было тепло, правда, к запаху он привыкал долго…

Кай поначалу старался помогать матушке во всем, но она не позволяла ему.

— Не нужно тебе этого, — говорила она. — Пошел бы ты, сынок, с ребятишками поиграл. Подружился бы с кем-нибудь…

Но друзей среди пацанов Лысых Холмов Кай не нашел. Игры теперь мало интересовали его. Потому что перед глазами все чаще и чаще вставала суровая и прекрасная Северная Крепость — до тех пор, пока не заслонила собой весь окружающий, серый, безрадостный мир. Предсмертные слова Корнелия о грядущем путинакрепко врезались в сознание мальчика, и теперь он не мог поверить в то, что первый раз услышал о своем предназначении от рыжего менестреля совсем недавно. Ему казалось, он знал, что ему начертано стать рыцарем Порога давным-давно, еще раньше того времени, когда научился понимать и думать. Ему казалось, он родился с уже написанной кем-то всесильным судьбой.

Видимо, так оно и было.

* * *

Когда Кай спустился с высокого берега, красное солнце уже почти полностью скрылось за темной тучей далекого леса — осталась лишь яркая, будто раскаленная полоска. «Успеть до деревни, пока солнце совсем не село», — привычно загадал мальчик и, перехватив поудобнее удилище и палку, рванулся с места.

Впрочем, уже через несколько шагов бег его стал размеренным, а дыхание ровным. В Северной Крепости, уж конечно, пригодится умение бегать быстро, и чтобы дыхание при этом не сбивалось. В Северной Крепости много чего пригодится. Надо быть сильным, ловким и выносливым — кому ж нужен дохлый и неповоротливый ратник?

Кай давно привык бегать тогда, когда можно было пройти пешком, взбираться по крутому склону там, где можно склон обойти. Увидев где-нибудь по дороге увесистый валун, он не мог просто пройти мимо, не попытавшись поднять его и пронести хотя бы несколько шагов. Причем Кая совершенно не волновало, наблюдает ли за ним кто-нибудь или нет. Поэтому уже давно деревенские считали его тронутым: и взрослые, и дети. Кроме, конечно, матушки. И еще одного человека — кузнеца Танка.

Кай добежал до храма Нэлы в тот момент, когда солнце, напоследок вспыхнув красными лучами, совершенно скрылось за лесом. Он остановился, перевел дыхание и улыбнулся. Успел-таки. С этого храма, стоящего на краю, и начиналась деревня. Вот она — в окнах крайних домов тлеют огоньки светильников; сильно пахнет теплым дымом, ворчат собаки и повизгивают свиньи.

Кай побрел по улице к хижине Бабани и Лара. Одно название, что — улица, а на самом деле просто широкая утоптанная тропинка. Летом идешь — по щиколотку тонешь в сухой пыли, зимой пробираешься по колено в снегу. После сильного дождя и вовсе пройти трудно — завязнешь в грязи. Что стоит деревенским выложить ее камнем, как в городе? Как-то Кай в хорошую минуту, во время ужина, когда Бабаня не очень ворчала, сказал об этом Лару, но тот только покрутил своей косматой башкой. Ответила Бабаня. «Деды наши ходили, отцы ходили, и мы будем ходить, — протараторила она. — А ежели кому не нравится, пусть назад в свой город уматывает. Ишь ты — ноги он испачкать боится!.. Ишь ты — барон какой! Право слово — Барон…» Кай и замолчал. Прозвище, которое дали ему деревенские, произнесенное теперь Бабаней — какой-никакой, а все-таки почти что родной бабкой, — больно задело его.

Деревня была безлюдна. В городе в такое время, наоборот, полно народа, улицы наполнены ремесленниками, которые, переодевшись и смыв копоть и грязь, спешат в трактиры пропустить кружечку-другую после рабочего дня. А здесь — никого. Все сидят по домам. Только иногда вдоль плетня проплывет тень — наверняка к хижине Рабки, одинокой вдовой бабенки, торгующей самогоном, дешевым и кислым из-за примесей отвара «волчьего глаза» — ядовитой пунцово-алой ягоды, которая цветет все лето.

Вот и хижина Рабки, покосившаяся и низкая, пропахшая дурманно-кислым смрадом настолько, что, просто постояв рядом несколько минут, можно опьянеть.

Кай, стараясь дышать ровнее после долгого бега, обогнул вонючую хижину, снова остановился. Потом, поколебавшись немного, направился к деревенскому колодцу. Шероховатый камень, из которого был сложен колодец, белел в темноте неподалеку от кузницы, крытой почерневшим от дыма камышом. Подойдя к колодцу, Кай потрепал холодный крюк, на который вешали ведра. Пить ему не хотелось, да и не из чего было напиться. Кузница была темна — не тлели угли, и совсем не пахло дымом, только в окошке хижины, примыкавшей к кузнице, теплился огонек.

Кай осторожно прокрался к хижине, встал под окошко.

— Наторговал! — услышал он скрипучий женский голос. — Сколько раз говорили дураку: не ходи сам торговать, отдай господину Карлу, он с выгодой продаст, в барыше останешься! Чего ты суешься куда не следует? Ить вот единственный кузнец в округе, гномов поблизости нигде нет, был бы с умом — в золоте купались бы! Нет, своевольничает! Ну не умеешь ты торговать, не берись! Эту пару плугов за серебро сбыть можно было, а ты что принес?.. Медью взял! Дурак и есть…

— Так вишь, как оно… — отвечал низкий и гулкий мужской голос. — Я же не это… Карл, он, конечно, того, так я ведь…

— Тьфу, дурак! Орясина! Чтоб тебя хапуны сожрали, тупоголового!..

Кай едва удержался от радостного вскрика. Кузнец Танк вернулся! Два дня назад он уходил на дальние поселения, где, как ему говорили, мужикам плуги позарез нужны, — и вот вернулся! Мальчик бы прямо сейчас свистнул условным свистом, но по голосу жены Танка — горбатой Айны — легко было догадаться, что встревать в серьезный разговор не стоило. Айна для встречи непрошеного гостя могла и за ухват взяться. И тут даже Танк не посмел бы вступиться за Кая. Все Лысые Холмы побаивались кузнеца Танка, а он не боялся никого. Кроме собственной благоверной.

Стараясь ступать как можно тише, Кай отошел на несколько шагов, а затем вприпрыжку побежал домой. Завтра утром, чуть встанет солнце, он будет в кузнице. Тут уж Айна ничего не возразит. Чего ж ей возражать, когда Кай с охотой помогает Танку столько, сколько тот скажет, да еще и ничего не просит за работу?..

Окна хижины Бабани и Лара были темны. Но это вовсе не значило, что дома уже спят. Старики считали трату масла на освещение непозволительной роскошью, даже иной раз ужинали в темноте. Бабаня сейчас, наверное, как обычно, возлежит на своей скамье и ворчит, ни к кому специально не обращаясь, сама с собой. Лар пялит глаза в темноту и жует пустым ртом. А матушка, конечно, уже спит. Намаялась за день.

Кай вздохнул. Сколько раз он обещал себе, что будет больше помогать матушке, но все время находились дела важнее. Да и матушка ведь не часто просила. «Побегай, — говорила она, — успеешь еще спину наломать…»

Миновав дверь, он по привычке направился к козлятнику. Проходя мимо окошка хижины, услышал торопливый говорок Бабани. Так и есть — опять разворчалась. Кай досадливо поморщился и прошел бы мимо, но вдруг услышал голос матушки.

И остановился.

— Ну что вы, маменька, пустое болтают… Я же на глазах у вас каждый день, — говорила матушка голосом усталым и глухим. — Если всякого слушать…

— А и послушать иной раз добрых людей стоит, — тараторила Бабаня. — Добрые люди, они все видят. Уж ежели мне не первый и не второй говорит, что подолом машешь перед каждым встречным, так не зря, верно!

— Маменька, да как же это!..

— Ты, Анна, руками тут не маши, а меня послушай. Живем мы, сама видишь как. С хлеба на воду, да и хлеб-то не каждый день видим. Силы у меня уж не те, чтобы тебя, бабу здоровую, бессовестную, с пацаном твоим кормить. Он малый-то малый, а жрет не меньше большого. И работать не заставишь, вечно с Танком полоумным крутится. Попомни мое слово, варнаком, душегубом вырастет!

— Маменька, так ведь…

— Тише ты, — вдруг раздался гулкий голос Лара. — Дай сказать. Дело тебе говорят, так слушай.

У Кая сильно забилось сердце. По тону старика и Бабани он понял, что происходит что-то серьезное. Недоброе что-то начинается. Чего еще старики надумали?

— Баба ты в годах уже, — продолжала Бабаня. — Лет пять еще пройдет, на тебя уж никто и смотреть не будет. Сейчас самое время мужика справного найти, при деньгах, чтоб и с нас хоть немного заботы снять. Хороший-то парень, из семьи доброй, тебя вряд ли возьмет — хоть недолго ты у нас, да натуру свою бесстыжую показала…

— Маменька! — воскликнула снова матушка и, видимо, заплакала — голос ее прервался.

— Раз люди говорят, так оно и есть, — отрезала Бабаня. — Ни с того ни с сего никто языком трепать не станет. Да и я сама видела — мужики гогочут и свистят вслед, знать, повод даешь. Вон кто из наших по улице пройдет, небось не свистнут. Ты вот что, Анна, — тут голос старухи изменился, она заговорила с расстановкой, вкрадчиво. — Я уж покумекала, как быть, теперь за тобой дело. Ты господина Симона, графского мытаря, видала? Монетки у мужика водятся. За ним бы надзор еще хороший, чтоб опамятовался… Слышь, Анна?

Матушка долго молчала. Кай ждал, сдерживая взволнованное дыхание.

— Как баба за мужиком встанет, так никто про нее худого слова говорить не будет, — произнесла еще Бабаня. — Ты ж и нас пойми — тяжко нам, старым, вас кормить. Денег у него уйма. Вместо того чтобы пропивать, дом бы поставили хороший, нам бы помогали. Мы-то, чай, не чужие люди. Ежели б не мы, ты бы со своим кутенком с голоду давно померла бы. Ну что?

Матушка заговорила, и Кай с трудом узнал ее голос.

— Пьяница ж он, — сказала матушка.

— А тебе не принца ждать! — прорезался снова старый Лар. — Бери что есть да за добро не забывай благодарить.

После этих слов матушка опять замолчала. Бабаня трещала еще долго, и все одно и то же. Сердце Кая внезапно угомонилось и забилось не как раньше, а медленно и натужно, словно захолодело у него в груди. Он опустил голову и побрел в козлятник. Там, прижимаясь к теплым козьим тушам, сворачиваясь клубком, чтоб накопить тепла на всю ночь, он еще подумал: «Надо с Танком потолковать завтра. Может, что присоветует… Да что он может посоветовать?»

* * *

Проснувшись с первыми лучами солнца, Кай прокрался в хижину. Бабаня с Ларом еще спали. Пошарив в охапке соломы, мальчик нашел кусок кукурузной лепешки — матушка давно приноровилась оставлять завтрак так, чтобы ему лишний раз не приходилось просить еды у старухи. Сунув лепешку за пазуху, мальчик прихватил деревянное ведро и попытался было выскользнуть во двор, но на скамье закопошилась куча тряпья, и послышался сиплый кашель — это проснулась Бабаня.

— Шаромыжничает все, — закряхтела старуха. — И днем, и ночью покоя нет…

— Я воды наносить хотел, — буркнул Кай, предъявив ведро. Вчерашний разговор мигом вспомнился ему. Бабаня проворчала что-то, переворачиваясь на другой бок.

— А матушка где? — спросил мальчик.

— К ручью ушла твоя матушка, — не сразу откликнулась Бабаня. — Белье полоскать. Оно вон как у нас — добрые люди с вечера все дела поделают, а не с утра пораньше спохватываются.

Не говоря больше ничего, Кай с ведром в руках вышел во двор. Теперь вот придется возвращаться от колодца, едва с Танком поздоровавшись. А старуха еще дело найдет, как только он на глаза покажется. Умывшись во дворе, Кай вылил остатки воды и припустил по пустынной улице, залитой холодным утренним солнцем.

Набрав воды из колодца, Кай подумал немного и решил не ходить домой. Ну ее, эту Бабаню! Недавно только целую бочку натаскал, хватит ей. От недалекой кузницы едко пахло дымом, и слышались шумные вздохи — точно дракон готовился чихнуть. Громадный Танк, как обычно голый до пояса, раздувал мехами огонь.

Взяв ведро, Кай побежал на кузницу.

* * *

С Танком он познакомился осенью. Вот у этого самого колодца и, надо сказать, не по своей воле. С того времени, когда они с матушкой перебрались со скамьи на охапку соломы в углу хижины, когда Бабаня переложила на матушку всю работу, никакого желания налаживать с деревенскими близкие отношения у Кая не было. Уж очень непонятно и круто поменялось отношение к ним жителей Лысых Холмов. Местных детей Кай видел, конечно, и раньше, но близко они к нему не подходили. Заметив его, проходящего по улице, чумазые и оборванные пацаны прекращали свои игры и, раскрыв рты, провожали настороженными и удивленными взглядами, точно какого-нибудь диковинного уродца. Постепенно настороженное удивление сменилось веселыми ухмылками, и в один прекрасный день Кай получил это идиотское прозвище.

— Барон! — захлебываясь от восторга, кричали пацаны из-за плетней. — Гля, барон идет! Эй, ваше высочество, вон корова нагадила, не запачкайтесь!

Память о выходках Аскола и его шайки, а особенно о бесславном конце атамана городской ребятни, была еще свежа, поэтому Кай сначала вовсе не обращал внимания на крики в спину. Никакого страха он не испытывал. Лишь недоумение и обиду — и то не столько за себя, сколько за матушку. Северная Крепость вставала перед ним каждое утро, как солнце; но и ночью Крепость не покидала его в снах.

Так получилось, что к одиннадцати годам Кай осознал, что мир людей может быть гадок и жесток, но помимо этого мира есть и еще кое-что. Начертанный судьбой путь, ступить на который может лишь тот, кто достоин. А Кай хотел быть достойным. У него было время — три года. И эти года стоило потратить с пользой, не отвлекаясь на всякие гнусные мелочи.

Да, Кай не боялся. Но он по опыту знал, что лишь словесными оскорблениями деревенская детвора не ограничится. Рано или поздно им придется столкнуться лицом к лицу.

Так и случилось.

Прошлой осенью, когда уже землю покрыли первые заморозки, Кай отправился за водой. Утро было холодным; перекинув веревочную ручку деревянного ведра через плечо, мальчик бегом добрался до колодца. То, что у колодца стоит компания деревенских пацанов, он заметил слишком поздно. Но отступать и не подумал. Просто остановился на секунду от неожиданности, затем пошел вперед.

Мальчишек было четверо. Двое — очень похожие друг на друга, должно быть, братья-близнецы, ровесники Каю, но пониже ростом и пошире в плечах. Кай не знал их имен. Еще один, долговязый и белоглазый, с длинным лошадиным лицом и вечно полуоткрытым слюнявым ртом, был Каю знаком, потому что жил в хижине по соседству — кажется, имя его было Арк. Несколько раз мальчик слышал, как папаша Арка драл своего отпрыска за какие-то шалости, а тот по-девчоночьи визжал на всю деревню. Четвертого Кай видел только издали. Это был парень много старше его — лет, наверное, четырнадцати, нынешним летом уже работавший в поле вместе со взрослыми. Имя его тоже было Каю известно — Гилль; и приходился он каким-то дальним родственником старому Лару, а значит, почти родственником Каю. Бабаня частенько ставила Гилля в пример, говоря: «Вот уж молодец так молодец! И старших почитает, и работа в его руках спорится. Справный мужик растет, не то что некоторые городские белоручки…» Этот Гилль даже в гости заходил к Бабане и Лару, в те дни, когда у матушки еще звенели в кошельке серебряные монеты. За стол его не сажали, он стоял у двери и исподлобья пялился то на матушку, то на Кая, то на угощение на столе…

Кая, верно, не ждали увидеть у колодца. Пацаны, собираясь куда-то по своим мальчишечьим делам, наполняли водой небольшой мех. Увидев Кая, подходящего к колодцу с ведром, они посторонились, но вовсе уходить, кажется, не собирались. Кай укрепил ведро на крюке и стал спускать веревку вниз, слыша краем уха, как они возбужденно шушукались за его спиной. С тех пор как он оказался в деревне, меча Кай не вырезал — он совсем оставил свои игры. И теперь первый раз пожалел об этом.

Ведро гулко плюхнулось в колодец. Подождав, пока оно утонет, Кай с трудом вытащил его, обжигаясь о промокшую веревку, и поставил на камни колодца, оттирая заледеневшие от холодной воды руки о штаны.

— Эй! — услышал он голос Гилля позади себя. — А здоровкаться кто будет?

Кай не успел ответить.

— Городской, а невежливый, — поддакнул один из близнецов.

Обернувшись, Кай увидел, что они стоят полукругом, закрывая ему дорогу назад. Арк раззявил рот, запустив туда грязный палец и смотрел на Кая с тупым интересом. Близнецы, стоявшие плечом к плечу, посмеивались, а Гилль, скрестив руки на груди, постукивал обутой в деревянный башмак ногой по подмерзшей земле.

«Начинается», — подумал Кай. Страха не было. Он был уверен в себе. Он еще помнил ощущение победы, когда враг, минуту назад грозный и сильный, — поверженный, скулит на земле.

Взяв в руки ведро, Кай двинулся на деревенских.

— Может, он глухой? — предположил Гилль. Арк глупо хихикнул шутке.

— Так лечить надо, — сказал один из близнецов, а второй прикрикнул: — Эй, Барон! С тобой говорят! Что, себя лучше нас считаешь, раз поздоровкаться не хочешь?

Кай остановился, потому что мальчишки расступаться не собирались.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Дошло, — усмехнулся Гилль. — Однако все равно полечить не помешает. Слышь! Для тебя стараемся. Как жить-то дальше будешь тугоухим?

В следующее мгновение парень, не размахиваясь, открытой ладонью ударил Кая по уху. Это произошло так быстро, что мальчик не успел ничего сообразить. В голове больно зазвенело. Он пошатнулся, выронив ведро. Близнецы расхохотались. Арк извлек палец изо рта и тоже загыгыкал.

— Для тебя, говорю, стараюсь, — повторил Гилль. — Теперь лучше слышишь? А раз так, дай монетку! Чего молчишь? Братва, да он еще и немой!

Взметнувшуюся во второй раз руку Кай углядел, но защититься не успел. Гилль ладонью разбил ему губы. Кай не удержался и упал на колени.

— Теперь две монетки должен, — с притворным сожалением вздохнул Гилль.

Оторопь прошла, уступив место злости. Кай вскочил на ноги и кинулся на Гилля. Но тот неожиданно легко увернулся, пнув Кая ногой в бедро. Взбесившись от бессильной злобы, Кай наугад замахал кулаками, и один из его ударов вдруг достиг цели: Арк, схватившись за ушибленный подбородок, с воем отбежал прочь.

— Ну га-ад! — удивленно протянул Гилль. — Ну сам напросился…

Хищно оскалившись, он оглушительно свистнул. Близнецы, почему-то оказавшиеся сзади Кая, отлично поняли сигнал. Двумя одинаковыми рыбками, они кинулись ему в ноги, крепко стиснув колени мальчика. Кай рванулся, стараясь освободиться, но не смог и повалился ничком.

Гилль тут же прыгнул мальчишке на спину и принялся молотить костистыми, твердыми, будто булыжники, кулаками ему по голове. Ревущая боль оглушила Кая. Он едва слышал, как кричали пацаны. Он дергался, брыкался, пытался перевернуться и сбросить с себя парня, но ничего не получалось. Кай был ошеломлен. В первый раз он столкнулся с такими противниками. Как же так? Он не боялся драться, он не сомневался, что сможет защитить себя так, как делал это раньше: переступив страх и нанеся первый решительный удар. Но сейчас вдруг выяснилось, что этого вовсе не достаточно.

Близнецы держали его за руки, Гилль долбил его кулаками. Кай извивался, стараясь достать его, но кулаки месили воздух, ударяясь в землю. Сколько это продолжалось, Кай не помнил. Он пару раз закричал — не от боли, а от ярости, от невозможности сделать хоть что-то. И шквал ударов вдруг стих. Гилль, отдуваясь, чуть откинулся.

— Поори, поори, — тяжело дыша, разрешил он. — Может, кто и услышит… Гнида городская… Что, уже разнюнился?

Кай перевел дух и тут же, отчаянно извернувшись, цапнул Гилля зубами за колено. Немедленно заныли зубы, со скрипом впившись в покрытую грубой холщовой тканью плоть, и Гилль пронзительно закричал, повалившись набок. Глубоко вдохнув воздух в смятые легкие, Кай задрыгал ногами. Правую ему удалось высвободить сразу. И он наугад влепил пяткой кому-то из близнецов в морду, второй отвалился сам.

Кай поднялся. Он задыхался, кровавые пятна плавали перед его глазами. Во рту было солоно, а голова жутко гудела. Он все еще не был напуган. Он был ошарашен. Он чувствовал себя примерно так же, как и в ту страшную ночь в хижине дедушки Гура — лицом к лицу с настоящим кровожадным врагом. О том, что мальчишечья драка может быть такой по-взрослому жестокой, он никогда не думал.

Перед ним появился Гилль с искаженным от ненависти лицом. Кай тут же упал от тяжкого удара в челюсть. Он поднялся опять, но парень умело достал его еще раз. Кай запрокинулся назад, и его моментально снова сбили с ног.

— Ну теперь молись, гнида!.. — услышал он.

Не имея сил встать, он сжался, ожидая очередной серии ударов. Но почему-то его никто не трогал. Капали медленные секунды, но ничего не происходило.

— Вот разбойники! — послышался чей-то незнакомый голос совсем рядом. — Вот уж душегубы! Четверо на одного…

Кай поднял голову. Мальчишек не было видно. А над ним стоял здоровенный мужик. Наголо бритая большая голова его сияла под утренним холодным солнцем. Лицо тоже было брито до синевы. Несмотря на холод, мужик был гол до пояса, а на его широченной груди, покрытой давними шрамами, блестели капли пота. Такого великана Каю еще не приходилось видеть — мужик, наверное, всего на голову был ниже огра Ххара, а по объему мускулов, пожалуй, не уступал ему.

— Давай-ка… — проговорил мужик и, взяв Кая за руку, легко вздернул на ноги. — Ух, как тебя… Рожа прямо как яичница. А я слышу, орет кто-то. Выглянул, а тут вон оно что… Ну разбежались, конечно. Знают меня… Досталось тебе, брат. Ну чего молчишь? Меня Танком кличут. Кузнец я здешний. А ты, я слыхал, Барон?

Кай прокашлялся.

— Не Барон, — выговорил он. — Кай…

Мужик как-то по детски удивился. Вообще, приглядевшись, Кай заметил, что в лице его было много детского: бесцветные брови, широко распахнутые голубые глаза, пухлые губы и, главное, простовато-наивное выражение, будто этот человек каждую секунду был готов добродушно рассмеяться.

— Ишь ты!.. Не барон. А я-то думал, и впрямь голубых кровей… А оно во как. — Он все-таки рассмеялся. — Нашим-то только дай языком помолоть… Барон, вишь как. А чего с этими головорезами не поделил?

Кай пожал плечами.

— Ага, — серьезно проговорил Танк. — Понял. Чужака они в тебе видят, — глубокомысленно заключил он. — Теперь проходу не дадут. Ты вот что… — неожиданно сменил он тему. — Ты в следующий раз, как полезут, сам первый не кидайся. А то получается, на одного кинулся, других не видишь, а они-то как раз в это время… — Кузнец еще раз оглядел мальчика с головы до ног, сочувственно поцокал языком и, прицепив ведро к крюку, спустил его в колодец. Вытащил ведро и сказал: — Ну-ка, подставь руки. Умоешься немного, а то глядеть страшно. Мамка небось перепугается…

Кай тогда сразу почувствовал в этом Танке что-то неуловимо родное, что-то притягивающее. Хотя деревенский кузнец вовсе не был похож на менестреля Корнелия, все-таки что-то общее у них было. К тому же Танк казался проще и ближе рыжего менестреля.

Этот верзила разговаривал с мальчиком так, как взрослые никогда не разговаривают с детьми — будто ничуть не считал себя выше Кая. Пока он умывался, Танк, помогая ему, спрашивал про матушку, про папеньку, про то, как живется в городе и почему случилось так, что Кай с матушкой стали жить в Лысых Холмах. Кай отвечал искренне и подробно. Сколько уже времени никто так не разговаривал с ним!

— Забавный ты малый, — заключил Танк, когда Кай привел себя в порядок. — А насчет этих разбойников… Заклюют они тебя. Вишь, смелость в тебе есть, а вот силенок маловато. Да и драться совсем не умеешь.

Последнее высказывание поставило Кая в тупик. Как это — он не умеет драться? Да сколько поединков на деревянных мечах он провел, из скольких выходил победителем! Если бы у него сейчас был с собой меч, он бы показал!..

Выслушав мальчика, Танк расхохотался:

— Показал бы!.. Как носом землю пахать! Да рази ж ты не видишь: этот Гилль тебя и с завязанными глазами уложит. Потому как сноровка у него имеется… Ну ладно, вали домой. И я пойду. А то зябнуть начал после кузницы-то. Забегай, если что… Вона я где живу.

Обернувшись, Танк указал мускулистой ручищей на крытую камышом кузницу и низкую хижину, притулившуюся рядом с ней. Из маленького окошка вдруг выглянуло некрасивое рябоватое женское лицо, и Кай первый раз услышал пронзительный голос горбатой Айны:

— Чего ты там рассусоливаешь, орясина! А ну быстро к горну! Господин Карл уж два раза присылал, а у тебя все не готово! Четвертый день, как господин Карл решетки заказал, а он языком стоит мелет непонятно с кем!.. А ну живо!..

Огромный Танк втянул голову в плечи и заторопился.

— Пойду я, ага… Вишь, как она… Дело делать надо…

Вернувшись домой, Кай матушку не застал. А на ворчанье Бабани, что, мол, бандитом растет, в драку лезет, перед добрыми людьми позорит, морду полосует да штаны рвет, а штаны не морда, сами не заживут, их чинить надо, отделался невнятными объяснениями своей невиновности, ничуть, впрочем, не подействовавшими. Когда старуха успокоилась, он попытался расспросить ее о кузнеце и в ответ получил следующее:

— Вот уж истинно — варнак к варнаку тянется! Нашел себе приятеля! Да этот Танк-то самый главный душегуб в округе и есть! Нездешний он, перекати-поле, сам мать-отца своих не знает. Одно название, что кузнец, а на самом деле — разбойник! Он разбойником и был. Сам-то не похвалялся, нечем тут похваляться, понятное дело, добрые люди сказывали. По восточным морям на кораблях плавал, прибрежные города грабил и торговых людей топил. Там и выучился людей калечить!

Кай оторопел. Никак ему не верилось, что добродушный верзила был когда-то морским разбойником. Шрамы у него на груди… Так мало ли где пораниться можно. Врут, поди, деревенские. О том, что болтать и напраслину наговаривать жители Лысых Холмов горазды, мальчик уже по собственному опыту знал. Он и сказал об этом Бабане. Вернее, только начал говорить, старуха так раскричалась, что Каю пришлось прикусить язык.

— Дожила, на старости лет вруньей называют! И кто? Кутенок паршивый, голодранец! Да этот Танк еще лет пять назад шестерых покалечил… Чуть до смерти не убил. Трое через полгода умерли, двое — через год. Один только из тех шестерых посейчас живет — Бад. И у того левая рука с той самой ночи не поднимается. Потому и зовут — Сухоруким. Праздник был! Добрые люди что на праздник делают? Вино пьют, песни поют да шутки шутят. А этот верзила тогда и месяца у нас не прожил, никто его и не знал толком. Не говорил ни с кем — бирюк бирюком. Вот и решили его немного растормошить…

И вышло по рассказу Бабани, что «добрые люди», попив вина и попев песен, возжелали в честь выдавшегося в тот год обильного урожая пришляка раздеть догола, свиным жиром вымазать, обвалять в кукурузной трухе, что после обмолота остается, и выпустить на поле бегать. Так в старину делали, чтобы духов посмешить в награду за урожай. И двинулись почти что всей деревней к наскоро сложенной из камыша хибаре, где тогда Танк жил. С факелами и дубинами пришли. Только пришли своим ходом, а обратно бегмя бежали. Правда, не все. Шестеро у хибары лежать остались. Еще трое сами уползли. О той ночи долго судачили. Говорили, когда к хибаре подошли, Танк уже не спал. Вышел глянуть, что за шум. Тут и кинулись на него со всех сторон. А что случилось потом, наутро никто толком сказать не мог. Здоровые мужики разлетались, будто котята. Через пару минут Танк стоял один над шестью бесчувственными телами. У двоих были переломаны руки и по нескольку ребер — и эти двое отделались легче остальных. Четверо видимых повреждений не имели, но, очухавшись, стали жаловаться, что «нутро болит». Так и померли, кто через полгода, а кто через год. Те трое, что уползли своим ходом, — их Танк даже не тронул. Их свои же деревенские посшибали, когда наутек ринулись.

Кай на Бабанин рассказ ничего не сказал. «Врет она все», — подумал он. А на следующее утро, хоть спина и лицо здорово ныли после вчерашнего, первым делом побежал в кузницу. На его счастье, Айны дома не оказалось — ушла к какой-то соседке по своим бабьим делам. А Танк приветствовал мальчика дружески. Он был в кузнице, заканчивал решетки для Жирного Карла. Кай вызвался раздувать горн и за работой осторожно завел разговор о той драке, случившейся пять лет назад. Тут и выяснилось, что ничего Бабаня не врала.

Кузнец отложил молот, тяжело вздохнул и присел на точильный камень. Он даже в лице изменился: бесцветные ресницы задрожали, а пухлые губы заметно побелели.

— Не хотел я… — тихо проговорил Танк. — Зарок давал не убивать никого, а вишь, как оно вышло. Я ж и старался, чтоб осторожно, да их слишком много было. Головой понимаю, как бить надо, а руки не слушаются… Вишь как, помнят руки мои… Я ж этими руками…

Он не договорил, глянул на мальчика виновато, словно тот его обвинял. Потом, будто оправдываясь, продолжил:

— Что душегубом меня называют, так то верно. Душегуб я и есть. Только не по своей воле. Родился-то я на Востоке, далеко отсюда, в Марборне. Таким, как ты, был соплегоном, когда меня парни из Морского Братства умыкнули. Почитай, лет тридцать я с ними по морям скитался. Так что промысел разбойный с молоком материнским впитал, как говорят. Правда, молоком меня не поили, а матушка… Я уж и забыл на лицо, какая была. Я ж малый был, а малый — что слепой: в какую сторону повернут, в такую и пойдет. Я года на три постарше тебя был, а уж в портовых драках моряков уродовал да на абордаж ходил. Знаешь, что это такое? У-у, брат!.. Это когда два корабля бортами сцепляются и на обеих палубах рубка идет — люди, как мясной ком многорукий да многоногий, с одной палубы на другую перекатываются. Охрана торговая — вся сплошь с мечами да топорами, а мы — кто с ножами, кто и вовсе без ничего. В свалке так сподручнее, там мечом не помашешь. Там за один вдох все решается — или ты его, или он тебя. Особая наука есть у Морского Братства, веками отточенная: как живого человека голыми руками вмиг жизни лишить. Не каждому она дается, да и сила тут нужна редкая. А я, вишь как, способный оказался… Насмотрелся я, брат, мастеров этого дела: на десять жизней хватит. По три ребра одним хватом вырывали… Хребет рвали прямо из тела, вишь как… Ну и ладно. Не нужно тебе этого слушать, ага…

— Мне тоже надо, — проговорил Кай, когда кузнец замолчал.

Танк вытаращился на него.

— Не хребет рвать, — заторопился Кай. — Мне, чтобы это… Чтобы голяком по кукурузному полю не бегать, — неожиданно закончил он.

Танк фыркнул и расхохотался. Потом надолго о чем-то задумался.

— Ладно, — сказал он. — Моя старушка все меня пилит, чтоб я камин сложил, как у людей. А у меня что-то руки не доходят, вишь как. За Круглым озером овраг есть, знаешь?.. Там ручей течет. Когда храм Нэлы складывали, камни там брали, в ручье. Натаскаешь мне две сотни булыжников, будем дальше разговоры разговаривать. Только мелкие не бери. С мою голову бери, не меньше… — и, крайне довольный собой, Танк снова расхохотался.

Кай даже не улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Можно прямо сегодня начать?..

С тех пор так и пошло. Всякий раз, когда у него выпадала свободная минута, Кай бежал к кузнецу. Работа для него находилась всегда, а если не было работы, Танк обязательно выдумывал какое-нибудь занятие: Кай карабкался на деревья, переплывал ледяную Лиску, таскал камни, бегал, обливаясь потом, вокруг деревни. Камни для камина давно уже были перенесены к хижине, камин давно был сложен, но Танк все не спешил обучать мальчика своему смертельному искусству. «Вишь, оно как, — говорил он, когда мальчик заводил об этом речь, — только силу и сноровку в себе почуешь, как удаль дурная наружу проситься будет. Покажется, что ты лучше других, что никто тебе не ровня, а это нехорошо, брат… Лучше вот что… лучше принеси мне сорочье гнездо…» И Кай шел в лес искать гнезда, а сороки, как известно, птенцов на верхушках самых высоких деревьев высиживают, низко не гнездятся…

О дружбе кузнеца и городского Барона быстро стало известно всей деревне. Взрослые, видя мальчика, перетаскивающего с места на место громадные камни или безо всякого повода несущегося по пыльным тропинкам, останавливались и, качая головой, крутили пальцем у виска. Бабаня то и дело поднимала крик о том, что «на всю деревню опозорил, голодранец городской, добрым людям на смех выставил». Сколько раз она обещалась сходить к «этому дурню здоровенному», потолковать с ним, чтобы он отстал от парнишки, а то «стыда не оберешься», но все не шла. Старик Лар ничего не говорил, только сопел в бородищу. И матушка помалкивала. Она совсем мало стала говорить. А плакать по ночам — больше. Теперь она вовсе не отличалась от деревенских баб: одежда ее истрепалась, а лицо потемнело. И руки сделались грубыми. Кай сам понимал, что ему бы стоило больше помогать ей, несмотря на всю ее неохоту, но к Танку тянуло сильнее, и ничего он не мог с этим поделать.

С Гиллем и его компанией Кай снова столкнулся примерно через неделю после первой драки. Пацаны уже сознательно подстерегли мальчика и, напомнив про «две монетки», излупцевали почище прошлого раза, потому что никто Каю на помощь не пришел. Кай явился в кузницу с распухшим носом и губами, превратившимися в две синие лепешки. Он думал, что уж теперь кузнец покажет ему, как защищать себя, но тот, вызнав от мальчика детали драки, подумал и сказал:

— Значит, быстрый Гилль для тебя слишком? Оно так и есть… Ну-ка, встань-ка вон туда… — и, набрав в пригоршню мелких камней, принялся швырять их в Кая один за другим, требуя, чтобы мальчик камни ловил. Хотел Кай обидеться и уйти, но… остался. На следующий день упражнения с камнями повторились, а потом и на следующий, а потом и на третий. Через две недели мальчик упустил только пару десятков из доброй сотни. А через полтора месяца он не упускал ни одного камешка.

А еще через пару дней Кай встретил Гилля недалеко от дома. Гилль был один, тащил дрова для очага, и драки, возможно, и не случилось бы, но Кай напал первым. Может быть, потому, что Гилль не ожидал нападения, может быть, потому, что он оказался без поддержки своей компании, может быть, еще по какой причине, но этот бой закончился вничью. Пацанов растащила мамаша Гилля — отправила сынка домой, а Кая, держа за ухо, приволокла к Бабане.

Старуха, причитая, что «кутек вовсе свихнулся, на людей кидается», сурово отодрала Кая хворостиной, а на следующий день Кай получил еще и от Гилля, который поспешил взять реванш, собрав всю свою кодлу и подкараулив Кая в сумерках у плетня его же дома.

— Камешки будем кидать? — спросил мальчик у Танка наутро, щурясь обоими подбитыми глазами.

— Сколько их было? — подумав, спросил Танк.

— Пятеро, — ответил Кай. — Четверо тех же и еще один… Не знаю, как зовут. Конопатый такой…

— Племянник Бада Сухорукого, — кивнул кузнец. — Но это неважно… Значит, пятеро. Сложно увернуться от пятерых…

— Будешь меня учить?

Кузнец ничего не ответил, поставив у наковальни молот, почесал бритый затылок и, оглянувшись на окно своей хижины, проговорил:

— В лес пойдем. Давно собирался угля нажечь.

В лесу, стащив сваленные древесные стволы в угольную яму, Танк разжег костер, велев Каю стоять на месте, отошел на полсотни шагов. Потом подозвал Кая. Когда мальчик подбежал, стряхивая с опухшего от побоев лица лесную паутину и выбирая из волос листья, кузнец рассмеялся.

— Вернись к яме, — сказал он. — И подойди ко мне еще раз. Постарайся сделать это так, чтоб я не слышал.

— Как это? — оторопел Кай.

— Скользи меж ветвей, — пояснил кузнец. — Как это… как рыба. Ни одной ветки задеть не должен… вишь как…

Кай усмехнулся. Он понял.

— А тебя тоже так учили? — спросил он.

— Ага, — сказал кузнец. — Только вместо веток деревьев Братья с ножами были… И на месте они не стояли. Давай. Сначала медленно, потом быстрее.

Кай бегал по лесу туда-обратно до самого вечера. Ночевать он ушел домой, а Танк остался в лесу. На следующий день все повторилось. Через неделю на вечерней улице его встретили трое: Гилль с близнецами. Каю досталось в драке здорово, но и Гилль вернулся в тот вечер домой с расквашенным носом, а один из близнецов надолго зажмурился на один глаз. За ту зиму Кай сталкивался с компанией деревенских еще четырежды. Два раза его подкарауливали, два раза они встречались случайно. В пятый раз, когда Кай наткнулся на Гилля с компанией у пастбища, куда вел Бабаниных коз, деревенский атаман, оглянувшись на своих прихвостней, сплюнул себе под ноги и молча обошел мальчика. В тот день Кай понял, что отвоевал себе право ходить по деревне, не боясь быть избитым.

Когда Танк узнал об этом, то сказал:

— Теперь можно.

Они опять на целый день ушли в лес. Вопреки ожиданиям мальчика Танк показал Каю лишь ничтожно малую часть из того, что знал. «Большего не жди, — сказал он вечером, — и тому не следовало учить, но раз уж слово дал… А лучше всего — забудь все это. И вспомни лишь тогда, когда жизни твоей угроза есть…»

Это произошло месяц назад, когда на земле еще лежал снег.

* * *

— А, брат, явился! — приветствовал тащившего ведро Кая кузнец. — По воду послали? А я, вишь как… проторговался маленько. Плуги-то у поселян деревянные были, легкие. Еле уговорил их железные купить. И то — монетки давать не хотели, яйца да шкуры сулили. А на что мне их шкуры?.. Не надо было соглашаться совсем, да… — Он махнул рукой и добродушно рассмеялся. — Не торговец я. Надули меня, сволочи. Эти плуги деревянные — тьфу! А они… задурили башку. Я, считай, задаром товар отдал… Как жизнь-то вообще?

— Хорошо, — ответил Кай, но тут же вспомнил про вчерашний разговор, подслушанный у окошка хижины Бабани и Лара. — Ну… нормально… — добавил он.

— Чего так? — Танк уловил изменение интонации. — Опять, что ли?.. — Не договорив, он испуганными глазами ощупал Кая, особо задержавшись на лице и костяшках пальцев.

— Не дрался я, — бормотнул Кай.

— Вишь как! — выдохнул Танк. — А я-то забоялся… Помни, брат, только для спасения жизни можно то, что я тебе показывал, применять. А чего кислый? Старики опять бухтят?..

Кай кивнул, окончательно решив не посвящать в свои проблемы кузнеца. Он-то чем сможет помочь? Вот если бы Бабаня с Ларом не за пьянчужку Симона надумали матушку выдать, а за Танка — вот было бы здорово! Но у Танка уже есть жена…

— Их дело стариковское, — повеселел кузнец. — Ты на них и не смотри вовсе. На-ка, бери молоток. Эх, брат, силы-то в тебе как прибавилось!.. Глядишь, через год и молот поднять сможешь. Так-то я однорукий кузнец, а буду двуруким, двуруким-то сподручней. Я ж вижу, из тебя славный кузнец выйдет. А среди людей кузнецу почет завсегда обеспечен… — говорил это Танк и поглядывал на мальчика искоса. Кай давно уже поведал кузнецу свои мысли о Северной Крепости Порога, Танк выслушал внимательно, вроде бы даже уважительно, но иногда — а последнее время все чаще и чаще — заговаривал о прибыльном и почетном кузнечном ремесле как о деле, которому вполне может посвятить свою жизнь и самый достойный человек.

— Нет их на Валунах, — невпопад сообщил Кай.

— Кого?

— Да ундин. Два вечера подряд стерег.

— Вот они тебе втемяшились… — проворчал Танк. — Ежели не мешают, так нечего и лезть.

— А Яна-то едва не сожрали?

Танк долго молчал, помахивая молотом.

— А пусть и сожрали бы, — буркнул он. — Невелика беда… Сам виноват.

Наверное, до полудня Кай проработал в кузнице. Когда солнце встало в зените, Танк бросил в чан с водой очередную подкову и отложил молот.

— Пошамать неплохо бы теперь, — пробасил он. — Что-то старушка моя запаздывает. С утра ушла яиц наменять, до сих пор нет. Поди, языками на улице зацепилась с кем-нибудь и лясы точит, вишь как… У нас, брат, куры чего-то не несутся. Прямо беда, вишь как… Точно сглазил кто.

Только он договорил, как возле кузницы показалась горбатая Айна. Шла она от колодца, и Кай инстинктивно подался в сторону — кто знает, что у нее за настроение. Эта визгливая бабенка может и за стол посадить, может мимо пройти, не заметив, а может и шваркнуть по затылку: «Пошел вон, пащенок, нечего трудовых людей с дела сбивать!» Тут уж и Танк не поможет. Даже не вступится. А если и вступится, сам по затылку огребет.

Однако Айна, хоть и заметила Кая, кричать не стала. Просеменила к хижине, но у самой двери вдруг замялась и повернула обратно. Кай удивленно заморгал. Странное лицо было у Айны: не как обычно — словно сжатое в острый злой кулачок, а какое-то непривычно растерянное. И шла она, взглядывая не на мужа, а на него, на Кая. Мальчик оглянулся на Танка — кузнец, тоже заметивший необычность поведения супруги, чесал бритый затылок.

— Яиц-то наменяла, ага? — спросил он.

Айна невнимательно посмотрела на мужа, пожевала губами и перевела взгляд на Кая.

— Ты это… малец… — заговорила она. — Бабаня-то там, это… Домой тебя кличут.

Кай раскрыл рот. Подобной заботы от горбатой жены Танка он никак не ожидал. А Бабаня… Зачем он ей понадобился? Воды же полная бочка во дворе…

— Ага, — кивнул мальчик.

Айна шевельнула челюстью, будто хотела сказать что-то еще, но ничего не стала говорить. Стрельнула глазами на Кая, потом на Танка, медленно развернулась и, сгорбленная, засеменила к хижине.

— Пойду я, — вздохнул Кай, поднимая с земли ведро с водой. — Вечером еще зайду, ладно?

— Забегай, — сказал Танк.

* * *

Какие-то странные звуки неслись из хижины Бабани и старого Лара — вроде бы песня, а вроде и нет… Кай не сразу догадался, что это заунывные старушечьи причитания. Еще ничего не понимая, он толкнул ветхую калитку и вошел во двор.

Во дворе стоял Лар, босой и в одной рубахе. Он как-то странно топтался на месте, точно вышел по делу, а по какому — забыл. Увидев мальчика, старик запустил узловатую руку в серую бородищу и проговорил нечто непонятное:

— Оно-то так… Гляди-ка что…

А из хижины все лился распевный вой. Кай кинулся в хижину.

То, что он увидел, мозг воспринял не сразу, а постепенно, по частям. У лавки сморщилась темным комом Бабаня. Седые ее космы разметались над лицом, платок с головы она стиснула обеими руками у покривившегося мокрого рта.

— Ой-е-ешеньки… — с новой силой завопила она, уставив маленькие темные глазки на застывшего у порога мальчика. — Ой, и что же это такое-то?..

Возле окна, сгорбившись так, что длинные руки свисали ниже колен, стоял чернобородый мужик, в котором Кай узнал соседа, отца Арка.

А прямо посреди комнаты, в луже какой-то багрово-черной грязи, лежала матушка. Одежда ее была невероятно изорвана и запачкана — не было даже понятно, где кончается платье и начинается покрытое жирной грязью обнаженное тело. И дрожало крупной дрожью матушкино лицо — неузнаваемо распухшее, все в больших и бесформенных синих и черных пятнах, даже глаз видно не было. Матушка, подергиваясь на полу, тяжело, с хрипом стонала.

Закричав так, что в горле его что-то оборвалось, Кай ринулся к матушке, больно ударился коленями об утоптанный земляной пол. Матушка открыла глаза: один белый, в котором горошиной прыгал черный зрачок, второй совершенно красный, страшно выпученный, набухший кровью, — эти глаза не видели Кая. Мальчик еще раз закричал и вдруг почувствовал, как матушкины руки, зашарив по грязному полу, нашли и крепко, до боли, стиснули его пальцы.

— Сыночек… — вместе с хрипом вырвалось из неровно колышущейся груди матушки. — Сыночек…

Кай попытался ответить, но то, что лопнуло в его горле, уже налилось тугим комом и не пропускало слова.

— Коня повел к ручью… — бормотал отец Арка. — Поить, значить… Гляжу, а она лежит: вполовину в воде, вполовину так… Исколочена, аж глянуть страшно. Упала, значить, и расшиблась вся… Думал, померла уж. На коня взгромоздил, ан нет — голос подавать стала. Жива еще, значить…

Матушка позвала Кая еще раз и замолчала, сцепив разбитые губы. Хриплое дыхание вырывалось из нее теперь через ноздри, в которых спеклось что-то черное. Чернобородый сосед еще бормотал, Бабаня голосила. В хижину заходили привлеченные ее причитаниями тетки и мужики — хижина то наполнялась народом, то пустела, то опять наполнялась. Кто-то что-то говорил, кто-то порывался советовать и за кем-то бежать, но ни один человек почему-то не осмеливался подойти и склониться над стонущей женщиной, крепко держащей руки онемевшего от ужаса мальчика.

Матушка так и не отпустила Кая — даже тогда, когда чернобородый и старик Лар переносили ее на скамью. На скамье она неожиданно перестала стонать, только в ее груди продолжало страшно булькать и сипеть. Кай просидел рядом с лавкой до самой ночи. Бабаня, не прерываясь, бессмысленно голосила, а ему ужасно хотелось тишины. Ему казалось, что, когда станет тихо, матушка перестанет сипеть и булькать и спокойно заснет. А утром проснется здоровой. И заговорит с ним. Но Бабаня куда-то ушла, а матушка все не затихала. Кай положил гудящую голову на край скамьи и провалился в дурной мутный сон-оторопь.

* * *

Просыпался Кай с трудом. Вязкое небытие не отпускало его. Он вроде приподнимался, будто скидывая с себя глухое ватное одеяло, но за одним одеялом оказывалось второе, за вторым третье, а за третьим — четвертое. И вдруг неожиданно взорвавшееся в его голове страшное воспоминание вышвырнуло мальчика в холодное и белое утро.

Кай дернулся на полу и открыл глаза, не сразу сообразив, что руки его свободны. А матушкина рука, черная и сухая, точно обугленная ветвь, свисала с лавки прямо над его лицом. Мальчик поднялся.

Бабаня больше не голосила. Она сидела в углу хижины на охапке соломы вместе с двумя такими же замотанными в тряпье старухами, и из угла доносилось испуганное бормотание и оханье. Старик Лар за столом хлебал из глиняной чашки густое, исходящее паром варево. Увидев мальчика, он вздрогнул, приостановил ложку у рта, но уже через мгновение принялся хлебать снова, посверкивая на Кая глазами из-под косматых бровей.

Матушка лежала, укрытая до подбородка козлиной шкурой, и дышала тихо-тихо и очень редко. Грязь и кровь с ее лица никто не смыл. Кай посмотрел на Бабаню, немедленно всхлипнувшую: «Ох, горюшко…» — и поднялся на затекшие одеревеневшие ноги.

Плошку с водой и чашку он донес до скамьи, но вымыть матушку ему не дали. Старухи отобрали у него плошку, хотели вывести из хижины, но он вырвался и забился под стол — оттуда хорошо было видно скамью. Старухи омыли только лицо, но белее оно не стало. Кожа под грязью и запекшейся кровью оказалась синяя, с глубокими черными ссадинами на щеках, лбу и подбородке. Когда старухи отошли, Кай снова сел у скамьи и взял матушку за черную, едва теплую руку. Матушкины пальцы лишь слегка дрогнули, отвечая на пожатие мальчика.

Снова приходили соседки, тихо говорили с Бабаней, которая встречала протяжным плачем каждого посетителя, сочувственно качали головами. На столе появлялись кукурузные початки, ковриги хлеба, лепешки и прочая нехитрая снедь, которую хозяйственный Лар по уходе дарителей ловко куда-то прятал. Пришла Кагара, знахарка, подожгла какую-то дрянь в жестяной миске, низко склонившись, прошептала что-то над матушкой и отошла. Посмотрев на Бабаню, мотнула кудлатой, неприбранной головой и молча удалилась, и еще несколько часов в хижине пахло резко и неприятно, отчего першило в горле и чесались глаза…

Непонятно было: то ли несчастье наконец уравняло городскую приблуду с Лысыми Холмами, то ли деревенские приходили выразить сочувствие не матушке, а Бабане — Кай об этом совсем не думал. Он вообще не обращал внимания на то, что происходит в хижине. Только одна мысль неустанно стучала в его голове: когда же все это кончится? Когда страшная синева сойдет с матушкиного лица, когда ее глаза станут ясными и все снова будет так же хорошо, как раньше? Потому что то, что было дотого, как он увидел матушку лежащей на полу хижины, теперьказалось ему невероятно добрым и счастливым временем… Иногда черным огнем вспыхивало нестерпимо жуткое: а что, если она не выздоровеет?.. Но усилием воли мальчик всякий раз гасил эту мысль. Заглянуть за этот порог у него не хватало сил.

Ближе к вечеру зашел Танк. Он неуклюже потоптался у порога, густо прокашлялся и, видимо не зная, куда девать руки, стал колупать стену хижины. Кай не обернулся к нему. Так ничего и не сказав, кузнец тихо вышел.

И снова в хижине сгустилась темнота. Лар с Бабаней, проводив последних посетителей, легли спать. Матушка лежала с закрытыми глазами, тихо-тихо дыша. Когда она вдруг шевельнулась, Кай встрепенулся и поднес к дрогнувшим губам давно приготовленную чашку с водой. Но вода полилась по подбородку. Матушка застонала и открыла глаза.

— Сыночек… — позвала она не тем чужим и пугающим хриплым голосом, а своим прежним. — Сыночек…

— Матушка! — выдохнул Кай.

Матушка смотрела в потолок, и кто ее знает, видела ли она что-нибудь, кроме тьмы.

— Страшно, — сказала матушка, — Страшно…

— Не бойся, — проговорил Кай, и слезы из его глаз потекли сами собой, — Кагара приходила наговор тебе делать. Теперь все заживет…

— Страшно, — повторила матушка. — Вижу огонь… И кровь…

Она надолго замолчала, переводя дыхание. Молчал и Кай, пытаясь понять, о чем говорит матушка.

— Длинный… — едва слышно прошелестели ее губы, — путь…

Последнее слово застыло на губах, и матушка перестала дышать. Кай до самого утра просидел у скамьи, держа мать за руку. Когда стало светать, рука похолодела и сделалась твердой. Кай вдруг с невыразимой ясностью понял, что матушки больше нет. Он поднялся и вышел по двор. Там он долго стоял, не зная, куда ему идти теперь, когда он остался совсем один. Растерянный взгляд его остановился на козлятнике, по раннему времени еще закрытом. Мальчик втиснулся между сонно блеющих коз и мгновенно уснул.

Глава 3

Издавна повелось, что маги устраивали свои жилища в высоких башнях. Башня являлась символом средоточия энергии мира. Корни ее черпали энергию из недр земли, а верхние этажи пропадали в течениях энергетических потоков небес.

Икоон, архимаг Сферы Смерти, быстро шагал по подземному коридору подвала Дарбионской королевской башни Сферы Смерти, направляясь в Нижнюю библиотеку, чтобы лично проверить сохранность свитков. Архимаг был крепким пятидесятилетним мужчиной с твердым скуластым лицом, на котором блестели крупные темные глаза. Буйная черная шевелюра безо всякого признака седины выбивалась из-под мехового колпака, а длинный балахон, расписанный охранными рунами, не скрывал ладно скроенной, мускулистой, не успевшей еще обрюзгнуть фигуры.

Икоон не являлся самым знающим и талантливым магом в Сфере Смерти. Он не создал ни одного выдающегося заклинания и не мог отправляться в ментальное путешествие в Темный Мир более чем на пять — десять минут. Он обладал другим талантом: Икоон был способен видетьлюдей — причем без какой-либо магической помощи. Он умел разговаривать с людьми так, что они, вроде бы не соглашаясь с ним и споря, все равно поступали так, как хочется ему, Икоону. У него были обширные связи в Дарбионе, в Ордене Королевских Магов и, как говорили, даже при дворе его величества Ганелона, поэтому маги его Сферы никогда не испытывали недостатка в золоте, и лучшие из них довольно часто навещали королевский дворец, дабы продемонстрировать его величеству свое искусство.

Икоону осталось пройти еще два поворота, когда в лицо ему дохнул ледяной ветер, и факелы, укрепленные по стенам коридора, вмиг погасли. В первый момент архимаг не испугался. С чего ему было бояться? На его запястьях, на груди, на поясе под балахоном и даже в волосах прятались бесчисленные амулеты и обереги, долженствующие спасать жизнь и рассудок хозяина. Кроме того, рядом находился его главный советник — Митра, маг еще молодой, но, как признавали многие из Сферы Смерти, необыкновенно даровитый. К своим тридцати годам Митра достиг такого уровня знания, какого иные не достигали и к восьмидесяти. К тому же, помимо всего прочего, Митра отдавал предпочтение боевой магии: в его памяти надежно хранились десятки заклинаний, с помощью которых живые люди мгновенно превращались в куски холодной мертвой плоти, а демоны в ужасе бежали в свой Темный Мир.

Архимаг и его советник остановились. Икоон услышал, как Митра тихонько загудел Песнь Хаоса — простейшее заклинание, помогающее магам, практикующим магию Смерти, концентрировать в себе энергию. Икоон и сам почувствовал, что неподалеку от них находится нечто, не принадлежащее этому миру, и стиснул Коготь Зорга, висевший на его груди под балахоном.

Впереди возникло белое свечение. И в этом свечении появился юноша в свободном белом одеянии, которого можно было назвать красивым, если бы не чересчур бледное лицо и ярко-красные глаза.

Вот тогда-то Икоон почувствовал страх. В юноше он узнал Хариоя, Высшего демона, которого маги Смерти вызывали крайне редко. Почти никогда не вызывали. Хариой был одним из самых могущественных демонов Темного Мира и потому — одним из самых неуправляемых.

— Интересно, — вкрадчиво молвил Хариой, — я здесь давно и не вижу вокруг себя защитного круга. Смертные решили даровать мне свободу в своем мире?

— Я не вызывал тебя… — просипел Икоон.

— Было бы забавно, — словно не слыша архимага, проговорил демон, — совершить здесь прогулку без провожатых.

Митра, закончив Песнь Хаоса, поднял перед собой руки.

— Смертный собирается прочитать какое-либо из Отталкивающих Слов? — поинтересовался Хариой, приподняв светлые, сросшиеся над переносицей брови. — Это меня не изгонит. Хотя наверняка причинит неудобство.

Митра вздрогнул и хриплым от волнения голосом принялся произносить длинные фразы на Тайном Языке, доступном лишь тем, кто познал высшую магию. Если б Икоон не был так испуган, он бы одобрил это решение. Сильное заклинание Изгнания могло обездвижить демона на какое-то время, за которое маги успели бы бежать, поднять по тревоге всю Сферу. А с такой мощью они, конечно, сумели бы совладать с Хариоем.

Белый юноша исчез. Свечение погасло, и вдруг совсем рядом с людьми из тьмы соткалось бледное лицо. Хариой улыбнулся и легонько дунул в ухо Митре. Советник архимага Сферы Смерти повалился на каменный пол с костяным звуком, точно его тело, лишившись жизни, враз окоченело. Впрочем, так оно и было… Хариой возник в белом свечении на том же самом месте, где Икоон увидел его в первый раз.

И архимаг овладел собой.

— Скажи мне. — попросил он демона, — что я могу для тебя сделать? Ты получишь все, что пожелаешь, и уйдешь обратно.

Хариой расхохотался громовым смехом, колыхнувшим своды подземелья.

— Обычно все происходит точно наоборот. Обычно вы, смертные, требуете от меня что-то и, получив, отпускаете меня домой. Забавно, что мы поменялись местами.

Икоон покрылся холодным потом. Проклятие, что же произошло? Неужели какой-то недоучка, возомнивший себя опытным магом, решился вызвать это чудовище в мир людей? И не закрыл защитный круг? Или вообще забыл его начертить? Это совершенно невообразимо… Скорее всего, энергии жалкого школяра не хватило на то, чтобы его круг сдержал Хариоя. «Боги! — мысленно взмолился архимаг. — Дайте мне выпутаться из этой напасти!.. И дайте найти этого проклятого недоучку! О, какую страшную казнь я ему выдумаю»!

— Мне нравится ход твоих мыслей, — одобрил демон. — Но тот, кто вызвал меня, далеко не жалкий школяр и недоучка. Мне так кажется… И я не намерен уходить, пока не узнаю, зачем я здесь. Но и после этого я не желаю покидать ваш гостеприимный мир. Я собираюсь здесь развлечься…

Архимаг лихорадочно соображал. Для того чтобы изгнать Хариоя, существует одно-единственное заклинание, именно ради этого и созданное, — Великая Прощальная Песнь Белого Хариоя. Но оно настолько длинное, трудное для запоминания и редко применяемое, что никто не хранит его в памяти. Никто, кроме, пожалуй… Ладно, все равно этого человека здесь нет. Заклинание сейчас недоступно. Что же делать? Положиться на силу амулетов и бежать? Бежать от демона? Да он не сможет и пары шагов сделать, как рухнет мертвым! Даже смешно…

Хариой, которому прочитать мысли смертного было так же легко, как человеку прочитать страницу книги, с готовностью рассмеялся. Но тут же смолк.

— Ты надоел мне, — голосом вовсе не вкрадчивым, а резким проговорил демон. — Какой смертью ты хочешь умереть?

Архимаг собирался было вскричать о том, что он вовсе не собирается умирать, но тут же в его мозг толкнулась спасительная мысль, которую, должно быть, почувствовал Хариой. Хрустальная склянка на его запястье! Склянка, в которой переливается черным пламенем кровь Барадара — Высшего демона, такого же сильного, как и Хариой! Это должно помочь! Конечно, это не изгонит Хариоя в Темный Мир, но замедлит его настолько, что Икоон сумеет бежать прочь из подземелья!

Демон стал расти. Удивительно, он казался громадным, но все еще находился в рамках стен, потолка и пола, по которым побежали черные волны. Архимаг сорвал с запястья склянку, чувствуя, как уже наливаются смертельным холодом его конечности. Хариой зашипел. Глаза его под сросшимися белесыми бровями ярко сверкнули. Икоон вскинул руку, чтобы разбить склянку о пол, но не мог разжать пальцы. Из носа и рта его хлынула кровь. Амулеты и обереги один за другим с жалобным звоном лопались, раня тело. Последним взорвался Коготь Зорга, осколком глубоко поранив Икоону подбородок. Архимаг задыхался. В левом его глазу, вероятно, лопнул капилляр — зрение заволокло красным туманом.

Икоон пал на колени.

Но тут что-то стало происходить с Хариоем. Белое свечение, которое он излучал, мутнело и темнело. Невыразимая мука исказила бледное нечеловеческое лицо. Демон зарычал, и с низкого потолка посыпались мелкие камни. Откуда-то — непонятно откуда — зазвучало гортанное низкое пение, и его звуки, точно были материальными, били в Хариоя, заставляя отступать в иное пространство.

Почти потерявший сознание архимаг рухнул ничком. Кулак его с размаху ударился о пол, осколки склянки вонзились в кожу, и на камни заструилась огненно-черная жидкость.

Хариой взмыл, молниеносно окутавшись белым пламенем. Он крупно затрясся, превращаясь в плоский силуэт, который покрылся, словно паутиной, мельчайшими алыми трещинками. И, вспыхнув последний раз ослепительно-белой вспышкой, исчез.

Архимаг Сферы Смерти Икоон не менее ста раз вдохнул и выдохнул, прежде чем полностью пришел в себя. С ног до головы покрытый липкой кровью, ослабевший и опустошенный, в превращенном в лохмотья балахоне, он приподнялся и дрожащими руками высек из пальцев желтую искру, зажегшую над ним один из факелов. Неровный факельный огонь осветил узкий подземный коридор, неподвижное тело Митры, скорчившееся на полу, и большое обугленное пятно на потолке — как раз над тем местом, где Икоон видел демона. Архимаг всхлипнул.

Что это такое было? Неужели у него получилось изгнать Хариоя? Невероятно! Значит, он недооценил мощь своих амулетов… Да, он самолично изгнал Высшего демона. Но какой ценой! Он едва остался жив! А вот Митра…

Икоон с трудом подтянул под себя ноги и сел. Провел рукой по груди, по волосам, по поясу, осмотрел руки… Ни одного амулета не сохранилось — все уничтожены! А ведь многие из этих артефактов были созданы тысячелетия назад магами, чьи имена давно стерлись из человеческой памяти, и многие из них не подлежат восстановлению. И, кстати говоря, замене какими-либо другими. Архимаг стал теперь почти полностью беззащитен…

При мысли о том, что подобное может повториться, Икоон застонал, охваченный ледяным ужасом. Он-то считал себя неуязвимым ни для людей, ни для демонов. Многочисленные артефакты и боевой маг Митра надежно защищали его. Великие боги, в чем же он ошибся?!

Нет, нет, такое не должно случиться снова! Нужно как можно скорее подумать о том, как обезопасить себя! Выучить наизусть десяток сложнейших заклинаний, способных изгнать могущественных Высших демонов, которых ненароком да вызовет какой-нибудь недоумок? Нет, его нетренированный мозг просто не выдержит такой нагрузки. Да и мало ли опасностей, помимо могущественных демонов и самонадеянных новичков? Носить свитки на все случаи жизни всегда с собой? Опять не то…

Внезапно Икоон вскрикнул. Мысль, пришедшая ему в голову, показалась такой простой и удачной, что он даже поразился — как раньше об этом не подумал!

Гаал! Гаал по прозвищу Книжник! Один из лучших магов Сферы Смерти, но такой тихий и незаметный, что про него и не вспомнишь не то что ненароком, но даже когда он зачем-либо понадобится. Гаал Книжник! Это имя уже всплывало в памяти архимага совсем недавно. Ведь он один знает наизусть Великую Прощальную Песнь Белого Хариоя — и еще несколько таких же сложных и мощных заклинаний. В его лысой башке понапихано столько знаний на все непредвиденные случаи, сколько не в каждой библиотеке найдешь… К тому же он сметлив и продвинулся в области теоретической магии, пожалуй, дальше прочих магов Сферы Смерти. Гаал Книжник! Вот кого надо было делать своим советником, а не этого Митру, который только и способен, что троллей гонять своими Ветрами Смерти и Черными Клинками! Да, Гаал — теоретик. Ну и пусть. Ведь Икоон-то — самый что ни есть практик! Они прекрасно сойдутся…

— Гаал Книжник… — тихонько выговорил Икоон и слабо посмеялся.

* * *

Когда архимаг Сферы Смерти, охая и постанывая, уковылял прочь, Константин позволил себе стать видимым. Если бы кто-нибудь сейчас присутствовал в гулком и сыром подземелье, этот «кто-нибудь» увидел бы высокого сухопарого мужчину с вытянутым костистым лицом, на котором выделялся нос, кривой и горбатый. На вид Константину было лет сорок — сорок пять, но голова его была совершенно седая. Он был одет в длинную кожаную куртку и просторные кожаные штаны, заправленные в низкие сапоги на мягкой подошве, позволяющей передвигаться бесшумно.

Константин покрутил головой, разминая затекшую от напряжения шею, и тряхнул пальцами, еще ноющими от выброса энергии, произошедшего тогда, когда он читал Великое Прощальное Слово Белого Хариоя. Вызвать демона не составило особого труда, но довольно нелегко даже для него было сохранять пелену невидимости такой силы, что даже Высший демон не смог его почуять, и одновременно читать сложнейшее заклинание. Но он справился. Пусть этот выскочка Икоон думает, что сам сумел изгнать Хариоя в Темный Мир. Главное — дело удачно завершилось. Теперь старина Гаал станет правой рукой архимага Сферы Смерти, а значит, получит возможность влиять на решения Икоона. Вернее, сам Константин посредством Гаала будет исподволь направлять деятельность Сферы Смерти.

Чувствуя, как от радостных мыслей убегает усталость, Константин несколькими привычными легкими пассами провесил портал и ступил в его радужную паутину…

…И в то же мгновение вышел в просторную комнату, светлую из-за трех высоких и широких окон, да еще дополнительно освещенную тремя большими масляными светильниками. Уселся в свое кресло и расслабленно вытянул ноги. Голова чуть шумела, но эта комната, находящаяся на самом верху башни, уставленная вдоль стен стеллажами с книгами и свитками, всегда успокаивала Константина. Без малого десять лет провел он в своей башне, никуда надолго не отлучаясь (разве что спускаясь в лабораторию, расположенную в подвале), и почти все это время находился в комнате, которую привык называть Светлой.

Да, десять лет… Годы кропотливого умственного труда: чтения чужих рукописей и написания своих, годы бесконечных опытов в лаборатории, постоянно затянутой клубами разноцветного магического дыма. А до этого были семь лет странствий по королевствам и княжествам, недолгие остановки в шумных городах и местах, где никогда не ступала нога человека.

А началось все в то давнее время, когда Константину исполнилось четырнадцать лет и он получил право выбирать себе жизненный путь. Сын удачливого торговца, он не пошел по стопам отца, а решил положить свою жизнь на изучение магии. За немалые деньги поступив в Сферу Жизни в качестве ученика, Константин, благодаря исключительному таланту, сопряженному с поистине неистовым трудолюбием, скоро добился внушительных успехов. Ему прочили большое будущее — на стезе придворного мага. Но уже тогда юноша смутно чувствовал какую-то недостаточность в системе получения знаний. Словно было еще много чего, что ему стоило знать, но никто не наталкивал его на это.

Подчинясь больше инстинкту, чем разумным внутренним доводам, он оставил обучение в Сфере Жизни и перешел в Сферу Огня. Такой неожиданный финт очень не понравился новым его учителям, посчитавшим юного мага тщеславным верхоглядом. Нагружая его заданиями, преподаватели Сферы Огня попытались сбить с юноши спесь. Но Константин без особого труда за недели постигал то, для чего остальным нужны были годы. И опять неясное чувство того, что он упускает нечто важное, сподвигло его покинуть Сферу Огня ради Сферы Бури. Но тамошние маги и вовсе отказались принять юношу, которому к тому времени исполнилось семнадцать лет.

Три года Константин промыкался в чужом городе, практически без средств к существованию, но не унизился до какого-либо ремесла или до того, чтобы зарабатывать деньги с помощью магических навыков, которые уже имел. Он поступил в услужение к знахарю, лечившему людей тайными травами. Затем променял знахаря на престарелую и полусумасшедшую ведунью, говорившую с духами мертвых гораздо чаще, чем с живыми людьми. Наконец, поняв, что почерпнул от своих хозяев все, что мог, не собрав в дорогу вещей, которых у него, по правде говоря, тогда не было, Константин отправился странствовать.

Эти три года не прошли зря. Теперь он знал, что ищет. Маги Королевского Ордена разделили необъятное пространство магической науки на четыре области — Сферы. И поэтому любой, даже самый сведущий, маг той или иной Сферы не был способен понять картину сущего во всей полноте. Конечно, для такого разделения были видимые логичные причины. Емкость и сила человеческого мозга имела пределы. Один человек не мог одновременно держать в сознании такую чудовищную массу знаний. Но Константин-то мог! А значит, и мог кто-то еще. Это натолкнуло его на мысль, что подобное разделение вовсе не случайно. И, лишенный возможности систематического обучения по всем четырем областям, Константин начал искать пути познания мира самостоятельно.

Нередко в заброшенных землях ему попадались бежавшие от людей отшельники — так же, как и он, постигающие суть всего сущего своими силами. По большей части это были заросшие бородами плешивые старики, с трудом воспринимающие окружающую их действительность, зато чрезвычайно сильные в метафизических плоскостях. Но иногда встречались и другие. Те, кто слишком хорошо знал и понимал, что происходит вокруг. Но не спешил делиться своими знаниями с другими. Собирая по крупицам сведения о мирах, куда смертный может входить лишь как гость, ища знания о мире, в котором он родился и живет, Константин в один прекрасный день будто прозрел.

Пошел пятый год его странствий, когда он окончательно утвердился в мысли, что пространство магического познания разделили на четыре Сферы вовсе не случайно. И совсем не маги Королевского Ордена сделали это. Разделение произошло много веков назад, и вряд ли за него были ответственны люди…

Сделав свое открытие, Константин понял, что не напрасно те, кто узнал это до него, жили, чуждаясь остальных людей и со случайными прохожими стараясь общаться как можно меньше. Знание это оказалось смертельно опасным.

Еще два года скитался Константин, везде находя подтверждения своему неожиданному открытию. А когда целиком и полностью убедился в том, что никак не может ошибаться, решил начать действовать. Правда, по его мнению, для начала каких бы то ни было действий подготовка его была слабовата. Зато, чтобы получить столько золота, сколько ему надобно, магических навыков хватало с лихвой.

Он посетил множество библиотек, обсерваторий и лавок, торгующих магическими товарами, он входил гостем в Башни Сфер, каковые находились в каждом крупном городе, — золото открывало ему двери везде. Он скупил столько свитков и книг, сколько не было, наверное, ни у одного самого могущественного мага. Он выстроил себе башню в безлюдном месте, но не очень далеко от людских поселений, и в подвале башни устроил лабораторию. Здесь он намеревался довести свое магическое искусство Смерти, Бури, Огня и Жизни до уровня, который назначил себе сам.

Константин полагал, что на это уйдет не более пяти лет. Но застрял в своей башне на все десять, так как, постигая, открывал новые и новые горизонты для дальнейшего постижения. Он не боялся, что кто-нибудь ему помешает. Снаружи его башня выглядела низким полуразвалившимся каменным строением, обладающим к тому же дурной славой. Окрестные жители давно привыкли избегать появляться поблизости — жуткие завывания и жалобные стоны отпугивали их. А Константину оставалось только время от времени обновлять заклинания Иллюзии.

На одиннадцатом году Константин все же сказал себе: «Хватит!» Он не намерен увлекаться теорией магии, безнадежно пытаясь достичь абсолютного совершенства. Ему уже тридцать семь лет — года его в расцвете, он полностью здоров, ум его остер, и ненависть его к тем, кто заслуживает этой ненависти, нисколько не притупилась.

Пришла пора встать у истоков изменения своего мира.

Промедлить еще десять — пятнадцать лет значило бы упустить драгоценное время, превратиться в дряхлого старца, которому остается лишь молчать. Как молчали и молчат немногие, знающие истину.

Во-первых, надлежало выйти к людям. И найти контакт с теми, кто держал в руках нити управления большинством. И отыскать среди них единомышленников. А если таковых не окажется, открыть кое-кому, кто этого достоин, правду.

Последнее и оказалось самым сложным. Константин делал ставку на магов, справедливо полагая, что скованная кодексами знать вряд ли примет его мысли.

Четыре года ушло на то, чтобы приставить к архимагам Сфер Бури и Огня верных людей. Константин намеренно выбирал людей, которые настолько честолюбивы и умны, что никогда не будут действовать на первых ролях, стремясь влиять исподволь. Те, кто стремился стать во главе общества, не вызывали у него доверия. Тем более он сам не собирался становиться во главе какой-нибудь из Сфер, и даже — во главе Ордена Королевских Магов. Хотя давно понял, что по могуществу превосходит самого великого мага Гаэлона.

Сегодня Константин устроил старину Гаала советником архимага Сферы Смерти.

Осталось установить контроль за Сферой Жизни, а оттуда уже рукой подать до Ордена Королевских Магов Гаэлона.

Вот когда он будет контролировать Орден, начнется по-настоящему трудная работа. В обозримом мире существовали шесть королевств, примерно равных по могуществу, и в каждом из этих королевств был свой Орден магов.

Но и поставить во главе королевских магических Орденов своих людей являлось только малой частью того, что Константин наметил себе сделать.

Решающие битвы еще впереди. Хотя и того, что он уже успел, — не так мало. Главное, это то, что люди, с которыми он работал, безоговорочно верили ему. Потому что сами давно чувствовали ту смутную недостаточность, недоговоренность и неправильность всего происходящего вокруг них. За годы опасных странствий Константин научился видетьлюдей гораздо глубже архимага Сферы Смерти Икоона.

Константин почувствовал чье-то присутствие рядом со своей башней. Прикрыв глаза, он мгновенно определил, кто стоит у входа, и, ненадолго рассеяв иллюзию, позволил посетителю войти.

Пока тот взбирался в Светлую комнату по длинной винтовой лестнице, маг извлек из окованного медью сундука, постоянно хранившего в себе холод, большую бутыль с вином, взял с полки два бокала. Немного подумал и, улыбнувшись, один бокал убрал.

Дверь отворилась, и в комнату вошел невысокий человек, одетый небогато, но опрятно. Он был очень худ и болезненно бледен. Длинные и редкие черные волосы, заплетенные в две косицы, свисали человеку на грудь. А под горлом на золотой цепи, довольно странно смотревшейся на простой ткани, сиял медальон в виде пылающего солнца, оплетенного древесными ветвями, — знак принадлежности к Сфере Жизни.

— Здравствуй, Гархаллокс, — приветствовал его Константин, наливая вина в бокал.

— Здравствуй, — глухим голосом ответил посетитель, присаживаясь на низкую скамью в углу.

— Неважно выглядишь, — заметил Константин. — Ты добирался от города пешком?

— Да.

— Сегодня же купишь себе лошадь. Я настаиваю. Ты не находишь это нелогичным — твои люди имеют хорошую одежду, хорошую еду, и серебро звенит у них в карманах, а ты выглядишь, как… паломник, сбившийся с дороги на пути к своей святыне.

— Неплохое сравнение, — неожиданно улыбнулся Гархаллокс. — Только вот с дороги я не сбивался…

— Верю, — кивнул Константин.

— И не собьюсь, — договорил Гархаллокс. — Ты знаешь, откуда я родом… — Лицо его исказилось, он со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. — Подле нашей деревни все еще цел тот курган, что вырос на месте оврага, который они до краев наполнили телами убитых имилюдей… — продолжил Гархаллокс. — Это было сотни лет назад, но память все еще жива!

— Мне жаль, что на землях людей осталось слишком мало мест, где еще жива эта память, — в тон ему отозвался Константин.

Они помолчали. Затем Гархаллокс откашлялся и через силу улыбнулся.

— Судя по всему, — он кивнул на бокал с вином, — добрейшего Гаала ждет повышение?

— Я на это надеюсь, — ответил Константин и пригубил вино, — если, конечно, напыщенный дурак Икоон, оправившись от пережитого, не вообразит, что это он самолично изгнал в Темный Мир Хариоя и поэтому теперь вообще не нуждается ни в советниках, ни в защитниках. Выпьешь со мной?

— Не вообразит, — серьезно сказал Гархаллокс. — Ты же знаешь, что я не пью. Хотя… меня тоже можно кое с чем поздравить.

— Да неужели? — усмехнулся Константин. — Золото поистине творит чудеса.

— Спасибо тебе за него, — на мгновение склонил голову собеседник. — Да, я удостоен чести состоять в Дарбионской Сфере Жизни старшим хранителем библиотеки. А старший хранитель библиотеки, как ты помнишь, имеет право всякий раз, как ему понадобится, навещать дворцовую библиотеку его величества Ганелона.

Константин отпил еще вина и снова наполнил бокал. Он помнил.

— И какие же новости обсуждает двор? — спросил он. Гархаллокс выпрямился:

— Король Марборна Марлион Бессмертный занедужил после того, как ушел его сын, наследный принц Барлим.

— Этой новости уже несколько месяцев, — заметил Константин.

— Марлиону становится все хуже. Теперь уже речь идет о том, что… протянет он не более полугода.

— А это уже интересно! Насколько я знаю, кроме Барлима, прямых наследников у Марлиона нет. Старикан сумел пережить всех своих родственников.

— Почти всех, — уточнил Гархаллокс. — За исключением своего двоюродного брата Ахакса.

Константин удивленно вскинул голову и отставил бокал:

— При дворе всерьез полагают, что Ахакс займет престол? Ему же более восьмидесяти лет! И возможно, ему осталось еще меньше, чем Марлиону.

— Он женат на герцогине Альварийской…

— Я знаю.

— …дядя которой приходится двоюродным дедом его величеству Ганелону. Родство, конечно, не прямое, но все-таки…

— А этого я не знал, — нахмурился Константин. — Что же получается?.. Дай-ка угадаю: Дарбион приложит все усилия, чтобы утвердить дряхлого маразматического старца на престоле Марборна, а после кончины нового короля, которой, я думаю, ждать совсем недолго, престол займет прямой родственник герцогини Альварийской.

— Ганелон потирает руки, — подтвердил Гархаллокс. — Династия, которой он принадлежит, будет править в Марборне.

— А это, — вздохнул Константин, — начало Империи. — Да.

— Этого не должно случиться, — качнул головой Константин. — Сейчас — слишком рано. Не надо давать им повода. Возможно, министры королевского двора Марборна очень постараются приблизить смерть бедного Ахакса, и, возможно, имэто удастся…

— Его величество уже выслал большой отряд в замок Ахакса, — проговорил Гархаллокс, — так сказать, с родственным визитом. Надо думать, этот отряд будет сопровождать Ахакса и к месту коронации.

— А если у министров не получится убрать Ахакса, коронация все же состоится. И кто знает, что из этого выйдет. Уверен лишь в одном — ониточно не оставят это событие без внимания. Быть может, онибудут действовать как обычно. Но и его величество Ганелон сдавать свои позиции не намерен.

— Он настроен серьезно, — кивнул Гархаллокс. — Он так просто не отступит.

— И значит, велика опасность, что онивновь будут проливать кровь. Мы не должны этого допустить. В отряде, ушедшем в Марборн, есть наши люди?

— Гаварн и Лючит — мечники. И Свами — капитан алебардистов.

— Мне незнакомы эти имена.

— Эти люди с нами совсем недавно. Они мои земляки, и я ручаюсь за них.

Константин вздохнул. Хотя они не были друзьями, он верил Гархаллоксу, как самому себе, но и твердо знал: чем больше людей посвящены в тайну, тем больше вероятность того, что тайна будет раскрыта. С другой стороны, для дела, которое он начал, понадобится не один десяток верных соратников.

Но не сейчас.

— Осторожнее, — сказал маг, глядя в глаза Гархаллоксу. — Пока не время открывать людям глаза. Сколько с тобой? Сколько знают то, что знаем мы?

— Двенадцать человек вместе со мной. — Гархаллокс плотно сжал бледные губы. — Но — знаюткуда больше.

— Более ни одного не посвящать в нашу тайну! — твердо проговорил Константин. Он хотел сказать «мою тайну», но вовремя спохватился. Это была уже не только его тайна. И не только его дело.

— Пусть знают! — почти выкрикнул Гархаллокс. — Люди должны знать! Ты сам недавно жалел, что на землях людей осталось слишком мало мест, где люди помняти знают.Твои глаза открылись, почему теперь ты хочешь держать остальных слепцами?!

— Потому что слишком рано, — ответил Константин. Он поднялся и сверху вниз посмотрел на маленького и худого Гархаллокса. Тот не отвел глаза. — Если онипоймут, что мир начал меняться, ониснова придут к нам, — возвысил голос маг. — Не смей совершать действия без моей воли и моего разрешения! Ты понял меня?

Гархаллокс молчал. Они оба молчали, глядя в глаза друг другу. Гархаллокс первым перевел взгляд в окно.

— Прости, — сказал он. — Я принял твои слова. Константину не требовалось прибегать к магии, чтобы услышать искренность в его речи. Он снова сел. И продолжал уже спокойнее:

— Ты слишком торопишься. Я иду другой дорогой — она длиннее, но и безопаснее. А тот путь, который избрал ты, обрывается пропастью, в которую обрушатся многие жизни. И — что самое важное — ты погубишь все дело.

Наше общее дело! Дело, общее для всех людей. Пусть твои люди из отряда, посланного в Марборн, ничего не предпринимают. Найди тех, кто убивает за деньги, и пошли их. Часто золото служит лучше верного меча. Пусть наемники не видят твоего лица и не знают твоего имени. Ахакс должен умереть до того, как взойдет на престол.

— Я сделаю так, — ответил Гархаллокс. Константин налил себе еще вина.

— У тебя что-то еще? — спросил он. Гархаллокс замялся.

— Я все еще пытаюсь, — начал он, — отыскать Цитадель Надежды.

— И как успехи? — поинтересовался Константин.

— Легенда ничего не говорит о том, в каком месте она находится. Ясно лишь, что на территории нашего королевства. Я подумал… не мог бы ты…

— Не мог бы! — отрезал маг. — Я не собираюсь тратить время и силы на то, что этого не стоит. Цитадель — миф! Ее не существует и никогда не существовало. Это просто красивая метафора… человеческой силы.

— Да, но если она все-таки есть? — негромко проговорил Гархаллокс. — Это место может обладать такой магией, которая решит все дело!

— Это миф, — твердо повторил Константин. — И я знаю, кто его выдумал. И даже знаю — зачем. Неужели непонятно, что онипросто хотят запутать нас? Запутать тех, кто познал истину?

— При всем уважении, — помолчав, сказал Гархаллокс и поднялся, — хочу заметить, что ты нередко закрываешь глаза на то, на что ни в коем случае не следует.

— Ты имеешь право на свое мнение. Главное, чтобы это не мешало общему делу. Возьми золота, сколько нужно, и уходи. Мне необходимо подумать. И еще одно. Прежде чем ты уйдешь… Постарайся проявить себя на новой должности. Но не слишком выделяйся. В советники архимагов выбирают тех, кто знает и умеет больше других. И всегда готов услужить тем, кто стоит выше. Впрочем, я уверен, что ты это знаешь.

— Знаю, — согласился Гархаллокс.

— Хотя постой… — Константин поднялся, пожевал губами. — Такой путь к должности советника архимага потребует много времени, которого у нас нет. Нужен способ достичь цели быстрее. Я уже думал об этом. Вот что… Не хочешь ли ты спасти жизнь его величеству?

— Я готов служить его величеству до последней капли крови, — ответил Гархаллокс, и было непонятно: говорит он искренне или лукавит.

— Вот и отлично! Пусть к тебе в твоей новой должности привыкнут при дворе. А через… скажем, год… тебе представится случай послужить королевству и его повелителю.

* * *

Как хоронили матушку, Кай не помнил, потому что проспал двое суток кряду. На третий день он, не отряхнув ног и одежды, вошел в хижину, поел то, что поставила перед ним Бабаня, и снова вернулся в козлятник.

Проспав до утра четвертого дня, Кай снова вышел во двор. Целый день он бездельно слонялся по двору, заходил в хижину. Им овладела болезненная апатия, подобная той, что мучила первое время, после того как они с матушкой приехали в Лысые Холмы. Кай будто ослеп и оглох; вернее, все, что он слышал и видел, не доходило до его сознания. Бабаня и Лар его не трогали. Они посматривали в его сторону с каким-то суеверным страхом, словно считали, что смерть никуда не ушла из их дома, словно думали, что она до поры до времени затаилась в этом безмолвном маленьком человеке. На пятый день с самого утра Бабаня ушла куда-то и вернулась уже ближе к вечеру — не одна.

Вслед за ней во двор на вороном жеребце въехал Жирный Карл в неизменной своей шляпе с красными петушиными перьями, а за Карлом плелся, втянув голову в плечи, долговязый парень в добротных штанах, белой рубахе и новой, лоснящейся в лучах закатного солнца кожаной безрукавке. Черты лица парня были мелкие и какие-то невыразительные, будто нарисованные тонким угольком, но нижняя губа, толстая и мокрая, капризно оттопыривалась точно так же, как и у Карла.

Кай в это время сидел на земле возле козлятника. Без интереса скользнув взглядом по пришедшим, он опустил голову и не видел, как Жирный Карл, грузно спрыгнув с коня, ощупал его глазами с головы до ног, а парень, поджав губу, вдруг зыркнул на мальчишку быстро и злобно, точно ожег плетью.

Бабаня, Карл и парень вошли в хижину. Через минуту во двор выглянул старик Лар, кашлянул и, раскрыв мохнатый рот, буркнул:

— Слышь-ка… Эй! Поди сюда, — и снова скрылся. Кай вошел в хижину. Жирный Карл сидел на табурете боком к столу, положив на грязную столешницу тяжелый локоть и вытянув ноги на середину хижины. Парень, брезгливо принюхиваясь, сидел на скамье, той самой, где матушка проговорила свои последние слова. Бабаня и Лар почтительно стояли у стены, напротив хозяина «Золотой кобылы».

— За худое дело боги взыщут, раз людской суд не покарал, — размеренно говорил старикам Карл в тот момент, когда Кай переступил порог хижины. — А человечья участь — грехи свои искупать, как могут. Вот и… — Заметив Кая, Жирный Карл прервался. — А ну-ка, — поднял он руку, — подойди сюда.

Кай шагнул к Карлу. Тот крепкими, будто железными, пальцами ощупал его плечи и руки. Хмыкнул в рыжие усы и удивленно пошевелил жидкими красноватыми бровями.

— Хорош, — сказал он, жестом отпуская мальчика. — Жить будешь у меня на кухне, там тепло. Жрать дам вдоволь, но и работать надо будет с утра и до вечера, без баловства всякого. Из баловства вырасти уж пора. А если что… — он предъявил здоровенный волосатый кулак, — во! Я этого деру, — Карл мотнул головой в сторону парня на скамье, — и из тебя дурь выбью. От воровства тебя избави боги — за воровство наказываю особо. — Карл пожевал сочными губами и продолжил: — Главное на тебе будет: лошади и конюшня. С лошадьми управляться умеешь? Ну не умеешь, так приноровишься, наука нехитрая. Еще — подать-принести, во дворе снег чистить, пыль мести, ворота закрыть-открыть… Ну дел полно. — Хозяин «Золотой кобылы» перевел взгляд на Бабаню. — Одежонка у него какая-никакая есть?

— Какая одежонка! — всплеснула руками старуха. — Голь перекатная! Что было, давно пропили-проели.

— Ну значит, и нечего рассусоливать, — хлопнул Карл по столу ладонью и поднялся. — Сэм! — окликнул он парня. — Поди с пацаном во двор. Подождите меня там.

— Оно так, — неожиданно прогудел старый Лар. — Может, и человеком станешь. Главное — трудиться, рук не покладая, да старших почитать. Тогда боги милостью одарят.

Наверное, если бы Кая повели не в харчевню «Золотая кобыла», а в самый темный омут Лиски, он бы и тогда не стал сопротивляться. Ему было совершенно все равно: куда идти и что делать. Только на пороге он замялся, точно его что-то остановило. Он оглянулся, чтобы последний раз окинуть взглядом затхлые внутренности темной хижины, где они с матушкой провели больше года, и увидел, как Жирный Карл, достав из-за пазухи большой кожаный кошель, по одной выкладывает на стол большие серебряные монеты, а Бабаня цепкими глазками следит за движениями его руки. Но потом парень, которого звали Сэм, подтолкнул его в спину.

* * *

На большой проезжей дороге, примерно в получасе ходьбы от деревни, высится добротный двухэтажный домина с конюшней, сараями и крытым двором — харчевня «Золотая кобыла». Хозяин «Кобылы» — Жирный Карл, а до него владел харчевней отец Карла, Георг. А до Георга — его отец, дедушка Карла — Дек.

У самого Жирного Карла было три сына. Двое старших, достигнув зрелого возраста, покинули родительский дом, умудрившись открыть в Мари кое-какую торговлишку. А младший, Сэм, хоть и минуло уже полных восемнадцать лет с тех пор, как он покинул чрево своей мамаши, все подвизался при «Золотой кобыле», не имея ни малейшего желания учиться какому-либо ремеслу или — по примеру старших братьев и отца — зачинать свое торговое дело. Помощи в управлении харчевней от него тоже было маловато. Все, на что был способен Сэм, — это следить за прислугой (особенно за женской ее частью) да угождать знатным и богатым посетителям, которых время от времени заносило на Лысые Холмы. Всего две вещи на этом свете интересовали Сэма: бабенки, сдобные и сухопарые, вдовые и замужние — всякие да монетки медные и серебряные — золотых ему видеть пока не приходилось. Жирный Карл изредка колотил нерадивого отпрыска, пытаясь вбить в его нескладную башку хоть какое-то понятие об ответственности, но особо не усердствовал, потому что имелся у Сэма могущественный защитник, против которого не то что Карл, но и сам деревенский староста господин Марал не осмелился бы выступить. Имя этого защитника было: Марла.

Марла с юности отличалась тяжелым характером, массивным телосложением, зычным голосом и непреодолимой тягой к разрешению конфликтов посредством рукоприкладства. Именно за эти качества Жирный Карл и выбрал ее в жены (понятие «полюбил» в данном случае все-таки было бы неуместным). Марла трудилась посудомойкой в харчевне отца Карла.

Когда старый Георг дал дуба, харчевня досталась его единственному сыну. Юный, но уже очень даже упитанный Карл с первого дня обладания наследством произвел в таверне коренные изменения. А именно: выгнал двух старух-разносчиц, которые, по его мнению, только и занимались тем, что судачили между собой, игнорируя требования клиентов подать очередное блюдо или кувшин с пивом, и рассчитал вышибалу, глухого Ганна. На эти две освободившиеся вакансии он воздвиг Марлу, беременную тогда его первым сыном.

И, надо сказать, Марла доверие Карла оправдала в полной мере. Ревущей медведицей носилась она меж столиками, запрашивая заказ с такой угрозой в хриплом голосе, что посетитель со страху частенько заказывал гораздо больше, чем мог съесть или выпить, да к тому же оставлял неплохие чаевые. Помимо всего прочего, драки, возникавшие в таверне, разрешала тоже Марла — с видимым удовольствием и даже не пользуясь дубинкой, оставшейся ей после глухого Ганна.

Дела «Золотой кобылы» пошли в гору, и Жирный Карл оглянуться не успел, как Марла взяла власть в харчевне в свои руки так деловито и неожиданно, что новоиспеченный супруг даже растерялся. Если бы не третьи роды, в результате которых на свет появился Сэм, вполне возможно, сам Карл плавно переместился бы с места владельца таверны куда-нибудь в посудомойки.

Долговязый увалень Сэм, покидая обширную утробу своей мамаши, очевидно, по причине врожденной зловредности, что-то такое испортил напоследок в ее организме, и у Марлы отнялись ноги. Не сразу, первое время она еще ходила, опираясь на здоровенную суковатую палку, а потом и вовсе слегла. Последние годы она не появлялась за пределами своей комнаты на втором этаже харчевни.

Комната была огромной, немногим меньше залы для трапезы. В центре нее стояло огромное кресло, в котором полулежала чудовищно разбухшая за время вынужденной неподвижности Марла, а вокруг кресла давно образовалась опасная зона диаметром в три шага — именно такой длины была та самая суковатая палка Марлы. Лишь два человека на всем свете могли безнаказанно появляться в опасной зоне: глупая служанка Лыбка, ухаживавшая за хозяйкой, и любимый сынок Сэм.

Пусть Жирный Карл сколько угодно ворчит и злится, Сэма мамаша Марла не отпустила бы от себя ни за что. Сэм заменил ей весь внешний мир. Каждый вечер по часу, а то и больше, он просиживал у распухших мамашиных ног и вещал о том, что происходит в харчевне, в деревне и ближайших окрестностях. Этими-то новостями, неизменно окрашенными в ядовитый сок сэмовских мыслей, и питалась Марла. Без этого она не могла обойтись. И если сынок находил нужным пожаловаться мамаше на кого-нибудь, этот «кто-нибудь» — хоть сам Жирный Карл! — призывался в берлогу Марлы и получал громоподобную нецензурную отповедь. А то и удар палкой, если неосторожно ступал в опасную зону…

Нынче в таверне Карла управлялись три служанки: Сали, Шарли и Лыбка. Шарли, грубая, худосочная и уже немолодая брюнетка с вечно горящими, точно у чахоточной, глазами, казалось, ненавидела весь свет. Двигалась она порывисто, подавая кушанья, стучала миской о стол так, что та аж подпрыгивала. Когда Шарли перестилала постель, простыни в ее руках трещали, словно готовые разорваться. Впрочем, прислуживала она редко, только если в таверне было столько народу, что другие слуги не справлялись. Карл держал ее лишь потому, что стряпать лучше Шарли не умела ни одна женщина в деревне.

Лыбка была пухлой полуидиоткой с неизменной глупой улыбкой на прыщавом лице. Проезжие гости, те, что бывали в харчевне Карла не один раз, прекрасно знали, кого позвать наверх погреть постель для холодной ночи. Лыбка являлась, волоча завернутый в тряпки горячий булыжник из камина, которым в общем-то и полагалось греть постель, а возвращалась только утром с тем же булыжником, всю ночь остывавшим в углу комнаты или под кроватью. Карл против такого положения вещей нисколько не возражал, должно быть, потому, что Лыбкины услуги гостями оплачивались отдельно. Сама Лыбка тоже ничего не имела против дополнительных обязанностей, так как поваляться в постели с каким-нибудь случайным торговцем пару часов для нее было несомненно приятней, чем всю ночь носиться с подносами и кувшинами. К тому же других шансов потешить женское естество у нее почти что и не было. Даже Сэм ею брезговал, пользуя лишь тогда, когда не удавалось подцепить кого-то еще.

А вот Сали сыну Жирного Карла не давала покоя с первой минуты, как поступила в услужение в «Золотую кобылу». Честно говоря, и сам Карл попытался как-то прижать пышногрудую служанку в уголке, но был застукан Лыбкой, предательски подманен к постели собственной, парализованной в нижней части туловища супруги и жестоко проучен железной сковородкой для жаренья крупной рыбы — ноги у Марлы не двигались, зато руки работали отлично. Несколькими днями позже за горячее желание познакомиться с новой служанкой поближе поплатился и Сэм. Только не от мамаши ему досталось. К Сэму зашел поговорить верзила Кранк, молодой еще, большой и сильный мужчина, знаменитый на все окрестные деревни кулачный боец и, по совместительству, муж Сали.

Жирный Карл, принимая Кая, не солгал. Работы действительно хватало. Все время, не занятое уходом за лошадьми и конюшней, выполнением обязанностей привратника и дворника, уходило на то, что хозяин «Золотой кобылы» именовал «подать-принести». Кай таскал воду, носил дрова, которые колол во дворе на здоровенной мшистой плахе глухонемой старикан Джек, прислуживавший в харчевне еще при дедушке Карла. Топил печи, бегал по комнатам с полотенцами и бельем, чистил рыбу, мыл овощи, дегтярил постояльцам сапоги и проветривал платье, ощипывал птицу… Поручения сыпались на мальчишку, как горох из худого мешка. Пожалуй, только старик Джек не сваливал на него свои обязанности, да и то потому, что от рождения не мог говорить. Хотя и в том, что кормить будут от пуза, Карл тоже не солгал. В «Золотой кобыле» ели из одного котла и хозяева, и прислуга, и гости; если, конечно, эти гости были — проезжие торговцы, кучеры или иная обслуга, странствующие ремесленники или жрецы. Для знатных посетителей готовили особо.

В каждодневных заботах время бежало быстро, как ручей. Лысые Холмы перестали существовать для Кая, и о тренировках пришлось забыть. Мальчик редко появлялся в деревне, а если и появлялся, забежать к кузнецу Танку никак не успевал.

Впрочем, таким положением вещей Кай был даже доволен. Прочная паутина хлопот крепко держала его в суете жизни, не пуская в беспросветную глубину мрачных мыслей о матушке и безвозвратно ушедшем прошлом. И хотя обитатели харчевни относились к мальчику куда лучше деревенских, здесь, в «Золотой кобыле», детство одиннадцатилетнего Кая закончилось.

Но далекая Северная Крепость продолжала являться ему во снах. Мальчик был абсолютно уверен, что рано или поздно достигнет ее суровых и прекрасных стен. Оставалось только ждать. И он ждал.

Прислуга «Золотой кобылы» и сам Жирный Карл быстро привыкли к исполнительному и молчаливому мальчишке. Дальше озвучивания приказаний общение не шло, но и за случайные огрехи в работе Кая не драли. Служанки ограничивались словесной выволочкой, невольно уважая в мальчике безотказного и старательного работника, появление которого значительно облегчило им существование в харчевне, и Жирному Карлу на него никогда не жаловались; да и жаловаться-то было особо не на что. Не было врагов у Кая в «Золотой кобыле», кроме, пожалуй, одного.

Отчего-то Сэм невзлюбил мальчика и всегда искал повод придраться к его работе. Находил — отвешивал тяжелый подзатыльник. Впрочем, когда не находил — тоже отвешивал.

Первый раз Кай столкнулся с Сэмом на второй день своего пребывания в «Золотой кобыле». Мальчику было приказано вычистить конюшню и вымести двор. Все время, пока он работал, Сэм разгуливал по двору с видом хозяина, ревностно инспектирующего свои владения. Едва Кай, закончив в конюшне, появился с метлой в руках во дворе, Сэм нырнул в конюшню. И сразу вынырнул, сморщив нос. Кай, предчувствуя недоброе, двор вымел тщательно — даже, кряхтя от натуги, повалил плаху для рубки дров и убрал из-под нее многолетнюю труху. Потом, сопровождаемый жгучим взглядом Сэма, вернулся на кухню, где прислуга уже заканчивала завтрак. Но не успел мальчик ополовинить миску кукурузной каши, на кухню с перекошенным от злости лицом влетел Сэм.

— Жрешь?! — заорал он, смахивая на пол миску из-под рук Кая. — Сначала дело сделай, потом жрать садись! Ты чего, брюхо набивать сюда пришел, а? Брюхо набивать, я спрашиваю?!

— Так я же… — изумленно начал Кай, но Сэм не дал ему говорить. На глазах у всех он за ухо выволок мальчика во двор, где швырнул лицом в свежую кучку «конских яблок».

Служанки, выкатившиеся на крыльцо, зашушукались. А торговец, только что въехавший во двор и теперь распрягавший нагруженного тюками с поклажей толстого рыжего мерина, весело заржал.

Так и повелось с тех пор. Если Сэм не шлялся по деревне и окрестностям, навещая вдовушек, которые принимали его, когда ему удавалось раздобыть монетку-другую, или не подсматривал за бабами, полощущими в ручье белье (что тоже было одним из его излюбленных занятий), Каю приходилось держать ухо востро. Но все равно не было ни одного случая, чтобы Сэм не нашел к чему придраться. И каждая медяшка, достававшаяся мальчику от расщедрившегося посетителя, по установленному с первого дня порядку, шла в карман Сэму. Кроме Кая сын хозяина харчевни грабил только старого Джека да иногда — глупую Лыбку.

Кай никак не мог понять причин странной ненависти Сэма. Был бы Сэм сопливым пацаном, как те, деревенские, он бы видел в таком к себе отношении привычное неприятие чужака. Но Сэм не был пацаном, которому можно дать сдачи, он был взрослым мужчиной — на его подбородке уже вилась редкая, совсем прозрачная бородка. Мужики и бабы из Лысых Холмов никогда не шпыняли Кая, они даже редко замечали его. Но Сэм…

Впрочем, время шло, и к зловредному сыну Жирного Карла Кай тоже привык. Получая очередную взбучку, он вставал, отряхивался и шел дальше — выполнять бесконечные поручения. И вот то, что мальчик никогда не плакал, никогда никому не жаловался, воспринимая приставания парня как нечто хоть и неприятное, но естественное, вроде снега или дождя, кажется, бесило Сэма больше всего. Когда долговязый переросток лютовал больше обычного, Кай просто старался пореже встречаться с ним и постепенно усвоил привычку: выходя из кухни, из конюшни или откуда-то еще, принимаясь за какую-либо работу, сначала оглядеться и уяснить — не попадется ли ему по дороге паскудный сын хозяина. Так некоторые, высовывая руку в окно, определяют, какая на дворе погода.

Миновало лето, отстучала дождями по черепичной крыше «Кобылы» скоротечная осень, пришла зима. Зимой работы стало поменьше — люди-то предпочитают путешествовать в теплое время, когда каждый кустик ночевать пускает, а зимой… А ну как ночь застанет в промерзшем лесу или посреди заснеженного поля? Заснешь в одном мире, а проснешься — в другом.

Основным занятием Кая от осени до весны стала заготовка дров. Отапливать такую громадину, как двухэтажная харчевня, было непросто. Сначала он на худой кобылке Игорке ездил в лес с глухонемым Джеком, а ближе к весне окреп настолько, что его отпускали одного. Каю пошел тринадцатый год.

А когда стаял снег, когда солнце разбудило землю, Кай вдруг ненадолго очнулся. Будто треснула, словно панцирь льда на реке, невидимая раковина, закрывавшая его от внешнего мира.

«Еще один год, — сказал он себе. — Еще один год, и кончится эта дрянная жизнь. Начнется новая. Начнется долгий путь к Северной Крепости…»

С наступлением тепла Жирный Карл все так же отпускал Кая в лес. Уже не только за дровами. Лок — охотник, обычно доставлявший Карлу дичь, — что-то давно не появлялся в «Золотой кобыле». Может, задрал его в зимнем лесу оголодавший зверь, а может, сам Лок подался в другие края в поисках лучшей доли. Кай освоил нехитрую науку ловли птиц при помощи силков и теперь большую часть времени проводил в лесу. Надо ли говорить, что такое положение вещей ему очень нравилось. И не только ему — Карл тоже был доволен. Почти каждый день пропадая в лесу, дичи Кай приносил немало, и она доставалась хозяину «Золотой кобылы» совершенно бесплатно.

А в середине лета неожиданно объявился Лок. Охотник пришел не один.

* * *

Кай рубил дрова во дворе — он все чаще и чаще делал это вместо дряхлого Джека. А Сэм сидел на крыльце, с угрюмой задумчивостью ковыряя брезгливую нижнюю губу. Вдруг Сэм насторожился. А через несколько мгновений и Кай опустил топор, услышав дробный перестук конских копыт.

К «Золотой кобыле» приближался небольшой отряд всадников. Такое количество гостей было необычным для захолустной харчевни и, следовательно, сулило немалый барыш. Сэм шмыгнул к воротам, глянул в щель, охнул и опрометью кинулся в харчевню, откуда уже через минуту показался сам Карл в накинутой на плечи чистой белой рубахе, вытирая волосатые здоровенные ручищи передником.

— Чего стоишь?! — зашипел Сэм на Кая. — Отпирай! Мальчик, бросив топор, кинулся к воротам, куда уже требовательно колотили в несколько кулаков. С трудом отбросил большой засов и поволок в сторону одну из створок ворот. За вторую створку взялся Сэм, которого отправил ему на помощь Жирный Карл.

Когда кони приезжих вступили во двор таверны, Сэм не смог удержаться от негромкого восклицания:

— Великие боги!..

А у Кая так и вообще не нашлось слов.

Первым въехал всадник на рослом скакуне, покрытом длинной попоной. Гордо вскинутая голова всадника увенчивалась остроугольным шлемом, спину покрывал желтый плащ с вышитой оскаленной львиной мордой. Щит с таким же гербом был приторочен к седлу. По обе стороны пояса воина висели в золоченых ножнах короткие мечи, а на груди сверкала походная кираса, плечи которой украшали пучки красно-желтых прядей, должно быть срезанных с гривы самого настоящего льва.

«Вот это рыцарь!.. — пролетела в голове Кая восхищенная мысль. — Наверное, не меньше чем граф. Да какой там граф! Барон! А то и — герцог. А может быть…»

Однако всадник, въехавший следом, оказался еще ослепительней первого. Был он облачен в сияющий боевой доспех, нисколько не запыленный. Плащ с гербом ниспадал с его плеч на конский круп. Длинный меч в узорчатых ножнах был приторочен поперек седла, массивная рукоять с навершием в виде зубастой башки виверны сияла на солнце, а шлем рыцаря являл собой нечто совсем невообразимое: будто отрубленную львиную голову облили толстым слоем самого настоящего золота и сильным колдовством придали невиданную прочность. Грубое бородатое лицо надменно смотрело прямо перед собой меж разверстых зубастых львиных челюстей.

«Если этот, который первый, герцог, значит, второй — не кто иной, как король!» — обалдело подумал Кай.

Следом вошла лошадь, убранная, пожалуй, красивее предыдущей. А на ней — у Кая от восторга аж защипало в глазах — сидел мальчик тех же лет, что и он. И на нем были самые настоящие доспехи, и на поясе висел в ножнах, оплетенных самыми настоящими золотыми нитями, самый настоящий меч, выкованный точно под рост мальчика. Шлема на его голове не было, и белокурые волосы, остриженные над бровями и ушами, сзади лежали длинными косицами. Не глядя по сторонам, мальчик твердо держал в руке поводья; челюсть его чуть подрагивала от напряжения, потому что он старательно выпячивал ее, очевидно подражая бородатому рыцарю. Так не по-здешнему великолепно выглядел этот паренек, что Кай даже не почувствовал зависти. Разве можно завидовать сиянию полуденного солнца? Оно такое, какое есть, заливает живительным светом ничтожную землю, населенную людьми, которым никогда не суждено до него дотянуться. Даже Сэм разинул рот, глядя на юного всадника.

Во двор въехали еще двое. Были они вооружены и одеты попроще, и кони их к тому же были отягощены мешками с поклажей, а на каждом мешке красовался все тот же львиный герб. Позади последнего всадника криво сидел охотник Лок — обросший седой бородой и непривычно исхудавший.

— Вот, добрые господа, — проскрипел охотник, с трудом сползая с лошадиного крупа. — Как и обещал: лучшая харчевня в здешних местах.

Жирный Карл отшвырнул передник на руки подбежавшей Лыбке и кинулся к первому всаднику. «Дурак, — беззвучно подосадовал Кай. — Неужели не видит, кто здесь главный?»

Но хозяин «Золотой кобылы», как выяснилось, в субординации разбирался прекрасно.

— Чего изволит ваш господин? — голосом сладким, каким никогда прежде не говорил, осведомился он у всадника.

— Выпить, — хрипло ответил всадник. — И пожрать. Мы едем в Крепость, хозяин. Знай, кого принимаешь в своей конуре!

Жирный Карл раскрыл рот.

«В Крепость? — механически отметил Кай. — Неужели?..»

— Приготовить постели? — с надеждой вопросил Карл. — С большой дороги не худо бы передохнуть. Роскоши здесь вы не найдете, но все, чем я обладаю, безоговорочно в ваших услугах. Приготовить постели? Путь до Крепости длинный…

Сэм тем временем, уловив почти незаметный знак отца, бросился закрывать ворота, за каковое преждевременное действие получил щелчок латной перчаткой от воина, въехавшего во двор последним.

Первый всадник оглянулся на второго.

— Успеем до города, — прогудел из-под своего диковинного шлема рыцарь. — Не ночевать же в этом гадюшнике. К тому же… — Он скользнул взглядом по глупо улыбающейся Лыбке. — Чую я, мне здесь будет скучновато. Выпить и пожрать! Мы ненадолго.

— Все понял, — активно закивал Карл, отчего его жирная шея залоснилась шевелящимися складками. — Все будет в лучшем виде! Желаете гномьих лакомств? Мне на днях завезли свежайших…

— Кошек?! — громыхнул первый воин, и вся кавалькада, за исключением мальчика, с готовностью заржала.

Жирный Карл шлепнул себя ладонями по груди и зашелся в безудержном хохоте.

— Добрые господа! — вытирая несуществующие слезы, проговорил он наконец. — Веселые господа! Нет, я имел в виду вовсе не кошек. Каменные грибы, которые даже липового меда слаще. Сам горный народец ценит их на вес золота! В нашей глухомани никто не способен оценить по достоинству этот деликатес, но я всегда держу дюжину про запас на тот случай, если меня вдруг посетят такие важные господа…

— А вино? — спросил первый воин, — Какое пойло у вас считается самым лучшим?

— Лучшее вино! — столь угодливо, сколь и уклончиво ответил Карл. — Для вас — все самое лучшее.

— Час, — определил рыцарь в львином шлеме. — Не больше.

Он сделал движение, будто собирался спрыгнуть с коня, но, конечно, не спрыгнул. Вместо него спешился первый воин. Умело и почтительно он принял закованную ногу господина в свои ладони, помог ему сойти на землю, умудрившись невесть откуда взявшейся тряпочкой наскоро протереть случайно запылившиеся участки доспеха. Мальчик в сверкающих доспехах дождался, пока и ему помогут спешиться. Потом все трое, ведомые пятившимся Карлом, направились в таверну.

Пара оставшихся рыцарей спешивалась долго и основательно. Спрыгнув с коней, они первым делом освободили животных от тяжеленных тюков, в которых что-то металлически звякало. Потом один из них поискал глазами среди державшихся по почтительном расстоянии слуг, и вперед неуклюже выпрыгнул Сэм.

— Позвольте, господин, — заговорил сын Жирного Карла тоже каким-то новым голосом, который Кай у него никогда не слышал. — Я накормлю и напою коней. Протру сбрую и…

— Не вздумай расседлывать, — предупредил воин, опуская руку в кошель, притороченный к поясу.

Пока он рылся там, его товарищ быстро и деловито собрал с седел четырех коней притороченное оружие, не забыв щиты и седельные сумки, и, сгибаясь под этим добром, направился ко входу в харчевню. Сунувшихся ему помочь он молча наградил пинком.

— На-ка… — Воин швырнул Сэму монетку. — Если все будет хорошо, получишь еще столько же. Понял?

Сэм поймал монетку, как чайка неосторожно блеснувшую рыбешку, сложил руки на груди и истово посмотрел на своего благодетеля, словно пытаясь сказать, что скорее даст отрезать себе оба уха, чем допустит хотя бы одно незначительное упущение со своей стороны.

Когда все четверо скрылись в дверях харчевни, Сэм шумно выдохнул и раззявил рот до ушей с видом человека, только что удачно завершившего сложнейшее задание. Потом торопливо раскрыл ладонь. Шарли и Сали поспешили к нему.

— Серебро! — донесся до Кая удивленный шепот одной из служанок. — Настоящее королевское серебро!

— Тише ты! — цыкнул на нее Сэм и обернулся к Каю. — А ты что стоишь? Оглох? Сказано: накормить, напоить, бока протереть. Под седлами посмотри, чтоб того… И вообще… смотри у меня! Быстро! Пошел!

Кай и пошел. Он все еще находился под впечатлением сияющей кавалькады. Если б ему сказали пойти и прыгнуть в пропасть, он бы и это выполнил, потому что мысли его были заняты сейчас совершенно другим. Великие боги, да что там пропасть! Он бы с радостью дал отсечь себе правую руку только за то, чтобы получить возможность хотя бы заговорить с юным всадником. А уж каким-то неведомым чудом оказаться на его месте… Об этом Кай даже думать не смел.

Взяв под уздцы первых двух коней, он направился к колодцу, рядом с которым была вкопана в землю длинная поилка. Сэм, прогнав служанок обратно в харчевню, прилип физиономией к окну.

Кай по очереди отвел коней к поилке. В ожидании, пока усталые животные напьются, он остановился посреди двора.

О какой Крепости говорил Жирный Карл? Неужто о Крепости Порога? Эти рыцари едут в Крепость? И парень, одних лет с ним, с Каем, — тоже?.. Он небось сын этого рыцаря. Они небось будут рука об руку сражаться с чудовищами, а потом сидеть рядом за одним столом, где безмолвные слуги наливают душистое вино в золоченые кубки. А может быть…

Неожиданная мысль о том, чтобы прямо вот сейчас попытаться увязаться за рыцарями к Порогу, заставила руки Кая задрожать. Полубезумным взглядом он обвел двор. И увидел Лока.

Лок! Он явился вместе с рыцарями! Уж он-то точно должен знать!

Некоторое время мальчик, чьи руки продолжали сноровисто обихаживать лошадей, глядел на седые волосы охотника, гладко собранные на затылке в маленький пучок, легкую и спутанную, будто пакля, серую бороду, наполовину закрывавшую исхудалое лицо, и пошитый из медвежьей шкуры костюм, который покрывали листики и веточки всех мастей так густо, что можно было подумать, будто Лок полдня провалялся в лесу, а теперь приехал к таверне «Золотая кобыла», не удосужившись отряхнуться. Впрочем, Лок всегда выглядел именно так. Говорят, какая-то лесная ведьма в обмен на неведомую услугу наложила заклятие на одежду Лока: лесной мусор, когда-то прилипший к его куртке и штанам, ни за что не отстанет — только если его спалить вместе с одеждой. Такой наряд позволял охотнику пробираться по лесу, не рискуя быть замеченным ни человечьим, ни звериным глазом. Между ног Лок поставил длинный лук, что-то внимательно разглядывая на его огловье, и, казалось, был так увлечен этим своим занятием, что на мальчика вовсе не обращал внимания. Кай кашлянул. Лок поднял голову.

Встретившись глазами с охотником, Кай поклонился. Лок кивнул. Мальчик криво улыбнулся, не зная, как начать разговор.

— Видал, какие? — проговорил вдруг охотник, пропуская между ловкими пальцами вощеную нить. — Зна-атные господа…

— Так и есть, господин Лок, — ответил Кай.

— Господин следопыт Лок, — важно поправил охотник.

— Господин следопыт Лок, — послушно повторил мальчик, припомнив, что Лок предпочитал называть себя не охотником, а следопытом.

Просто так, почти на равных, с Каем никто в Лысых Холмах или харчевне не разговаривал. Ну исключая, пожалуй, Танка. Кай давно привык к тому, что здесь он — чужак. Правда, и следопыт Лок не мог считаться взаправдашним деревенским. Большую часть времени он проводил в лесу, его и самого считали не совсем нормальным, и поговорить с живым человеком, хоть с каким, охотник был рад. Чего ж не покалякать изгою добровольному с изгоем вынужденным?

— А я, парень, приболел, — сообщил Лок, натягивая лук. — Думал, и вовсе не встать мне. Лихоманка, парень… Поначалу-то оно вроде ничего было, только башка гудела да в грудях нехорошо. Кашлял. Хотел к Кагаре идти в деревню, да все что-то… Оно-то вона как было — по вечерам шибко трясся и видения всякие видел. Ну думал, утром-то уж как рассветет, и выйду. А поутру вроде перемогался, только ноги слабые были. А вечером все по новой. Ну и как-то к ночи слег, а утром так и не встал. Ослабел совсем. Только-только сил хватило из землянки выползти, снега в котелок набрать. Хорошо, лося завалил прямо перед тем, как морозы ударили. Да и грибов насушил. Дров-то я всегда загодя рублю на случай морозов. И ведь самая гадость-то — вроде недельку-другую отвалялся, трепать перестало, а слабость никуда не уходит. Нет сил никаких — и все тут. Только когда солнце греть начало…

Наверное, Лок еще долго распространялся бы о своей болезни, если б Кай, снова кашлянув, не перебил его учтиво:

— Господин следопыт Лок…

— Ага? — немедленно откликнулся охотник, польщенный верным обращением.

— А рыцари, которых вы в харчевню привели, они куда путь держат?

Лок положил лук к ногам, потянулся и усмехнулся.

— В Горную Крепость едут, поди-ка, — сказал он. — Это тебе не простые рубаки, баронские да графские псы. Я, слышь… — он огляделся и понизил голос, — у Черного ручья их заметил и через весь лес за ними шел. Кто ж его знает, что за люди. А у самой опушки вдруг последнего потерял. Прямо так вот раз — и нет его. Как так, думаю? И только, это самое, думать начал, как мне сзади кто-то стрелой арбалетной в спину ткнул. Я, слышь, чуть не обделался. Оказывается, этот, который сзади ехал, взял в сторону, отстал. Я решил, по нужде человеку понадобилось. Думал подождать его. Жду-жду, а он — на-ка! Арбалетом мне в спину. Это сэр Генри, у которого львиная башка на голове, меня да-авно уже углядел. И послал оруженосца проверить… Он — Горный рыцарь, вот он кто! Рыцарь Порога.

Понял, парень? Видал, у него на рукояти меча — голова виверны? Знаешь, что это за знак? То-то… Это знак Братства Порога. Ежели какой рыцарь к Братству не принадлежит и вдруг удумает себе такую же рукоять сделать — первый же рыцарь Порога обязан вызвать его на поединок. То есть, другими словами: кранты самозванцу, потому как против рыцаря Братства никто не выстоит. В Горную Крепость, значит, едут… А парнишка энтот — евонный сын. Или племяш? В общем, родня… Слыхал, его Эрлом кличут. Да… Знаешь, что это такое — Горная Крепость?

— Знаю, — выдохнул Кай. — И Горную Крепость знаю, и Северную…

— Северную? — удивился Лок. — Ишь ты!.. И я слыхал про Северную Крепость. Только сдается мне, нет такой Крепости. Может, в старину когда была, а сейчас одни сказки остались. Говорят, когда-то было три Крепости.

— Три?! — расширил глаза Кай.

— Ну. Три Порога, значит, и три Крепости. Порогов-то три было, так старые люди говорят. А сейчас только Горная Крепость Порога и осталась.

Кай некоторое время переваривал услышанное. Как это — нет Северной Крепости? Не может такого быть! Да врет он все, этот Лок. Сам ничего не знает. Не бывал нигде, кроме своей лесной чащобы, вот и не знает ничего. Вот господин Корнелий, тот точно знает. Знал…

— А как же… — внезапно охрипнув, спросил мальчик. — Если Порогов три, то и Крепостей должно быть три. Куда же еще одна Крепость подевалась?

Лок неохотно задумался.

— А пес его знает, — ответил он наконец. — Наше-то какое дело? Есть или нет. Чудищ-то, которые из-за Порогов лезут, в наших краях никогда и не видали. Значит, все хорошо. А нам и нечего рассуждать. Старые люди говорили: у того, кто мало знает, сон крепок. Понял, парень? Я тебе вот что скажу: я-то, почитай, уж седьмой десяток живу на этом свете. Про Северную Крепость от деда слышал сказки, когда сам мальцом был. А на Горный Порог рыцари нет-нет да проедут. Сам видал, своими глазами. Как и ты сегодня. В нашей-то жизни, как в ночном лесу: мало ли что услышишь да что причудится. Ежели всему верить, недолго и сбрендить. Верить нужно, парень, только своим глазам. Вот и думай!

Крайне довольный собственной глубокомудрой речью, старый охотник внушительно замолчал, и снова взялся за лук, давая понять, что разговор окончен.

Кай поплелся к новой паре лошадей.

«В далеких Скалистых горах, — вдруг зазвучал у него в голове голос рыжего менестреля Корнелия, — в месте, называемом Перевалом, стоит неприступная Горная Крепость, куда его величество посылает самых лучших своих рыцарей, чтобы несли они тяжкую, но почетную службу. Чтобы защищали мир людей от диковинных и жутких тварей, время от времени показывающихся из-за Порога. Великая честь — вступить в Горный Орден…»

Мальчик остановился, сглотнул. И повернул к конюшне.

«Ведь в Горной Крепости тоже надо пол мести, еду готовить да дрова рубить, — думал Кай, снимая со стены скребок, — не аристократы ведь этим занимаются…»

Мысль показалась ему такой простой и неожиданно-прекрасной, что он рассмеялся вслух. Как же раньше это не пришло ему в голову?! Лок, все еще сидевший на бревне, удивленно посмотрел на мальчика.

Через час, а то и больше во двор вышел один из воинов — тот, что ехал последним.

— Готово? — щурясь на солнце, спросил он. И сам увидел, что все в порядке. — Ловко! — похвалил воин.

Как ни готовился Кай произнести эту фразу, у него все равно перехватило дыхание и сбилась речь.

— А можно… — просипел он, опустившись на колени и дотронувшись до кольчужного сапога.

Договаривать не пришлось. Видать, не первый мальчишка на случайном постоялом дворе задавал рыцарям Горного Ордена такой вопрос.

— А чего ж, — широко усмехнулся воин, — парень ты решительный. Нам такие нужны. Только вот… Знаешь ли ты, что такое Порог?

— Да! — почти выкрикнул мальчик, в ушах которого звенело.

— Чтобы сражаться с чудовищами, одной решительности маловато. Настоящая храбрость нужна.

— Да я… — задохнулся Кай. — Да мне…

— Верю, — прервал его воин и нарочито сурово нахмурился. — Но и храбрость — это еще не все. Сила нужна!

— Я сильный! — крикнул Кай.

— Ну-ка… — Воин заозирался, зачем-то подмигнул своему товарищу, вышедшему на крыльцо с тонкой щепочкой в зубах, и остановил взгляд на здоровенной плахе для рубки дров. — Подними эту дурынду и вытащи ее за ворота. Такое будет тебе испытание. Сможешь — возьмем тебя с собой. Не осилишь… не обессудь тогда.

Кай ринулся к плахе. Упал на колени, обхватил ее — длины рук не хватило для полного охвата — и поднатужился. Глаза его налились кровью, в висках запульсировало, но плаха как стояла, так и осталась стоять на месте. Может быть, чуть шевельнулась. Кай, не видя и не слыша ничего вокруг, надрывался до тех пор, пока не сообразил: плаха-то из-за собственной тяжести, должно быть, плотно впечаталась в утоптанную землю. Тогда он отпустил плаху, передохнул несколько мгновений и снова вцепился в нее. Теперь он сначала качнул тяжеленный деревянный пень взад-вперед, а когда почувствовал, что края плахи свободно отрываются от земли, напружинил ноги и рванулся кверху.

Мир тотчас потонул в каком-то странном гуле, больно ударившем мальчика по барабанным перепонкам, в глазах потемнело. Откуда-то издалека долетело исполненное изумления восклицание. Потом вспыхнула страшная боль в плечах и спине, и земля ушла из-под ног Кая.

Наверное, он на какое-то мгновение лишился чувств. Когда же пришел в себя, то понял, что лежит верхом на опрокинутой плахе. Сильно ноют спина и руки, а из носа ползет что-то щекотное и теплой солью застывает на губах.

— Всего-то шажок сделал, — услышал мальчик сквозь звон в ушах и обернулся на голос.

Воин стоял, скрестив руки на груди. По губам его блуждала усмешка, но в глазах поблескивало удивление.

— Нет, парень, не тянешь, — покачал головой воин.

— Я сейчас… — прохрипел Кай. — Только дух переведу… Он сполз с плахи и, шатаясь, встал на ноги.

— Прекратить! — Этот резкий приказ остановил мальчика, когда он снова наклонился над непокорным пнем.

Воин оглянулся и мигом вытянул руки по швам. С крыльца медленно спускался рыцарь. Свой шлем, сделанный в виде львиной головы, он держал в левой руке у груди. Мальчик в доспехах стоял рядом с ним, чуть позади, но не заступая за спину рыцаря — будто равный. Рыцарь смотрел прямо на Кая, взгляд его был строгим и, как показалось мальчику, злым. И парнишка тоже смотрел на Кая. Но в его взгляде не было суровости. И надменности, с которой он въехал во двор «Золотой кобылы», тоже не было. А был — живой интерес.

— Прекратить! — повторил сэр Генри. — Опять? Я же запрещал! Что за ярмарочный балаган?! Седлать коней, живо!

Ратники бросились к скакунам. А сэр Генри, ожидая, пока они закончат работу, водрузил шлем на голову и — пугающий, громадный — направился прямо к мальчику. Кай даже невольно попятился.

— Как звать? — отрывисто вопросил рыцарь.

На крыльце появился Жирный Карл. Мигом уяснив для себя обстановку, он уставился на Кая и, беззвучно крича, ожесточенно зажестикулировал. Кай догадался опуститься на колени.

— К-кай, — только тогда ответил он.

— Сын? — не оборачиваясь, бросил рыцарь Порога через плечо. Как он, не видя, понял, кто стоит у него за спиной? Впрочем, Карл тоже не растерялся и ответил мгновенно:

— Нет, добрый господин. Сирота. На воспитание взятый. Из милосердия…

— Крестьянин? — снова спросил сэр Генри и сам себе ответил: — Вряд ли. Непохож… Что ж, Кай… Неважно, кем ты ступаешь на дорогу. Важно, кем заканчиваешь путь. Понял?

Хоть вопрос адресовался и не ему, Жирный Карл глубокомысленно нахмурился, а Кай, ничего не поняв, проглотил настойчиво рвущуюся из груди фразу о готовности предложить себя в качестве прислуги в Крепости. Рыцарь сделал знак ближайшему воину, тот с готовностью запустил руку в кошель, висящий на поясе, извлек оттуда монетку и, окликнув Кая, бросил монетку мальчику. Сэр Генри с помощью ратника сел на коня и первым во главе кавалькады выехал в ворота, у которых стояли красные от натуги Сэм и старый Джек. Юный всадник уже в воротах оглянулся на Кая, но мальчик этого не заметил.

Кай не сразу поднялся на ноги. Понимание того, что сам славный рыцарь Порога сэр Генри заговорил с ним, постепенно входило в его сознание и наполняло клокочущим ликованием. Он не заметил, как Сэм, подскочив, выхватил у него крохотную, похожую на рыбью чешуйку, серебряную монетку, которую мальчик так и держал на вытянутой ладони.

* * *

Следующие два дня Кай жил, переполненный щекочущей радостью, которая все не иссякала. Он даже не замечал, как сильно болят мышцы, которые он едва не надорвал, когда пытался поднять колоду. Как ему тяжело нагибаться. Как враскоряку он передвигается по двору и таверне. В груди у него, точно волшебный горшок из старой сказки, кипело нескончаемое счастье.

Служанки Сали и Шарли посмеивались над ним и стариком Джеком, который, очевидно вследствие угасания рассудка, воспринял развернувшуюся во дворе сцену по-своему и теперь каждый раз, встречая Кая, снимал шапку и кланялся в ноги. Лыбка, подзуживаемая Сэмом, глупо гоготала, а вот реакция самого сынка хозяина «Золотой кобылы» была довольно странной. Он отчего-то возненавидел мальчика еще больше: дважды поколотил его, придравшись к каким-то явно надуманным оплошностям, а к вечеру второго дня, заметив Кая, копавшегося в конюшне, неожиданно взъярился, влетел в конюшню, закрыл за собой дверь и, прижав мальчика в углу, жестоко надрал ему уши безо всякой на то причины.

— Ах ты… молодой господинчик… — хрипел Сэм, усердствуя, — ах ты… Я т-тебе покажу!..

Впрочем, даже это происшествие не могло испортить Каю настроение. Он только недоумевал, с чего это Сэм вдруг удумал дразнить его «господинчиком». Но на следующий день после экзекуции внезапно понял: сын Жирного Карла в мутном и мелком, словно лужа, своем сознании почему-то связал воедино Кая и сиятельного юного всадника. Будто углядел в них что-то общее… и это его жутко обозлило.

На третий день, чуть свет получив от Жирного Карла наказ отправляться в лес, Кай обвязал вокруг пояса плетенную из конского волоса бечеву, закинул на плечо мешок, в котором бултыхалась тыквенная фляга с водой и кукурузная лепешка, и вышел во двор. Привычно оглядевшись по сторонам, Кай не заметил поблизости Сэма, пересек двор и вышел за ворота.

Несмотря на раннее время, солнце уже припекало ощутимо. Кай быстро свернул с проезжей дороги и прошел лугом до Вялого ручья, в это время года уже давно пересохшего. Дальше начиналась холмистая долина, в центре которой лежала деревня, а к северу от долины темнел лес. Срезая путь, мальчик быстро взбежал на пологий холм и на минутку остановился. Вон она — деревня Лысые Холмы, скопище темных хижин, прижавшихся друг к другу, как жмутся овцы холодным осенним днем. Над хижинами тянутся в светлое небо тонкие полоски дыма. Как-то там Бабаня и Лар? Сейчас уже Кай вспоминал о стариках с легкой грустью, как о взаправдашних родных людях. Как-то там кузнец Танк? Вот кого надо обязательно навестить и рассказать ему сногсшибательную новость. Интересно, что на это скажет Танк?

Улыбнувшись, Кай скатился с холма, взбежал на другой и, спустившись с него, быстро отыскал тропинку, ведущую к лесу.

«А что? — думал он, шагая по тропинке. — Пожалуй, сегодня и забегу к Танку, только с ловлей покончу поскорее…»

На самой опушке росли лопухи. Огромные в этом году лопухи вымахали — под их широкими, как воинские щиты, листьями можно было спрятать отряд человек в десять. Сейчас из-под лопушиных щитов чадил синеватый едкий дымок дурноглаза — его-то и почуял Кай. И остановился.

Сам Кай дурноглаз никогда не курил, но накурившихся видеть доводилось. Мутноглазые, они без причины хохочут, несут всякую чушь и способны на самые дикие поступки, до которых и пьяный не додумается. Мужики в деревне редко баловались этим дурманом — разве уж самые распрегорькие пьяницы, и то не часто, а только тогда, когда самогона не могли достать. Молодые парни, те иногда курили, в большинстве случаев — чтобы побахвалиться перед сверстниками.

Кай пригнулся и, двигаясь тихо, не задев ни одной веточки, ни одного листа (вспомнилась лесная наука Танка), прокрался в глубь лопуховых зарослей. Когда отчетливо стали слышны голоса, он чуть приподнял голову. Увидев сидящих в кружок людей, Кай вздрогнул, но тотчас неслышно усмехнулся.

Это была знакомая ему компания: Гилль, Арк и близнецы. Спиной к Каю сидел еще кто-то, крупнее пацанов — должно быть, парень из деревни.

«Далеко забрались, — подумал Кай. — Стало быть, опасаются, как бы родители дурного запаха не учуяли…»

В то время, пока жил в «Золотой кобыле», Кай не раз видел деревенских мальчишек. Иногда кто-то из них забегал в харчевню по родительским поручениям: купить что-нибудь, а то и взять в долг монетку-другую или, наоборот, долг отдать. Жирный Карл, человек предприимчивый, помимо того что содержал харчевню, еще и занимался ремеслом ростовщика. Пацаны поддерживали с Сэмом подобострастно-дружеские отношения, это Кай тоже замечал, а Гилль — тот держал себя с сыном Карла чуть ли не ровней.

Этот незнакомый парень, насасывая глиняную трубку, что-то говорил. А пацаны, раскрыв рты, слушали. Какие-то удивительно знакомые нотки сквозили в голосе парня, и когда Кай вдруг понял, где он слышал этот голос, то снова вздрогнул — на этот раз сильнее, чем в предыдущий.

Парень обернулся на шорох. Кай едва успел нырнуть в лопухи, но бросить взгляд на лицо парня все же смог. Точно, это он!..

— Вот так, братва, — сказал Сэм. — Только чу — ни слова никому!

Голос Сэма был едва узнаваем. Он чуть ли не шипел, будто удавка хриплой ненависти накрепко перехватила ему горло. Сын Жирного Карла был заметно опьянен дурноглазом, он раскачивался из стороны в сторону и время от времени встряхивал головой, будто отгоняя муху.

— …Я этой суке и говорю: давай, мол, по-хорошему, не выеживайся, мол! — вел дальше свой рассказ Сэм. — А она так смотрит на меня, будто я козявка какая-то, и портки мокрые в руках держит. Я ей говорю: серебром заплачу! Никогда городскую не пробовал, тут и серебра не жалко… Вот честно, пацаны, — может, и заплатил бы, коли она по-доброму согласилась. А она вдруг раз — и этими портками мне по морде! И так… прямо как графиня какая: пошел вон, щенок!.. Ну время раннее, никого нет, да и место там глухое, у ручья… Короче, размахнулся я и врезал ей в грудя… Вы еще малые, не знаете — ежели бабу разок прищучить пожестче, то она потом шелковая будет. Вон Лыбка-то. Поначалу брыкалась, а как кровь ей пустил первый раз, так потом слова поперек не говорила. Правда, надоела скоро. Дура она и воняет еще.

Каю вдруг показалось, что мир вокруг него чернеет, как небо за несколько минут до сильной грозы. Голова закружилась. Он попробовал вдохнуть, но воздух не шел в грудь, будто горло и ноздри плотно забились деревянными стружками.

— …А она как заорет, сука эта! Я ей еще — прямо в харю. Она повалилась. Я на нее прыгнул — и башкой о камень, чтобы не дрыгалась. А она все ногами меня отпихивает и вопит. Пришлось еще… поучить. Как кровь полилась, я малость в ум вошел. Ну сами посудите: шалава городская, дрянь, отребье, голодранка, а ставит из себя. К тому же мог услышать кто, потом хлопот не оберешься. Ну она затихла… Платье я на ней разодрал… Эх и кожа у нее, пацаны! Они ж там, в городе, говорят, особой глиной моются, чтобы кожа не шершавела. Белая кожа! Гладкая, как… как… ну как вот у телочка новорожденного. И вся она мягкая такая — куда там Лыбке. Да и вообще деревенским. Те или толстые, вроде бурдюка с водой на ощупь, или жилистые, как курицы старые, а эта… Ровно цыпленочка щупаешь!.. До вечера бы с нее не слезал, да издали голоса стали раздаваться. Какая-то сволочь рядом проходила. Я и убег. Я ж не думал, что она такая дохлая окажется. Вон Лыбке раз кувшин о голову раскокал, а ей хоть бы хны. Ржет, дура! А эта вот… Убег я, говорю. Но, кажется, кто-то видел меня. Папаша, как слух пошел, сразу меня к себе затащил и первым делом за ухи… Куда деваться, сознался я. Ну он — к Маралу-старосте. Тот Наги позвал. Покумекали они, что делать-то, чтоб наружу не вышло: за такие фокусы ведь и плетьми засечь могут, ежели, конечно, графские люди узнают. И порешили: кто больше всех рот раскрывал, серебром тот рот заткнули. А старикам ейным тоже сунули сколько надо. И этого щенка… — Сэм грязно выругался, — вонючку подзаборную, мохнорылого ушлепка, к себе в харчевню взяли. Так Наги велел. Чтобы, говорит, Нэла на деревню не прогневалась и черную саранчу на урожай не наслала…

Чернота сгустилась. И полностью поглотила весь мир, и самого Кая в придачу.

Глава 4

До конца своих дней не помнил Кай, что произошло дальше в тот день. А в деревне говорили всякое. Много оказалось очевидцев произошедшего.

Сали припоминала, что солнце еще на вершину небосвода не взобралось, а уж Кай вернулся из леса в «Золотую кобылу». Говорила, что шел он, тряся головой, без мешка, без силков и, уж конечно, без добычи. И руки странно растопыривал перед собой — будто то ли обнять хотел кого-то, то ли схватить. Служанка харчевни, естественно, удивилась: чего это такое происходит? Уж не на ведьму ли пацан нарвался в лесу? Окликнула его, даже метлой шлепнула по затылку, когда он, не поглядев на нее, мимо прошел. Кай не отозвался. Будто и не услышал, и не почувствовал ничего. Она за ним хотела пойти, да тут Шарли ее окликнула — надо было кур щипать. А после курятника закрутилась и уж думать забыла про сироту-приблуду.

А Лыбка рассказала, что зашла на кухню воды испить, а там Кай сидит и здоровенный кухонный нож, которым туши разделывают перед варкой, на точильном камне точит. Ну точит и точит, делов-то. Она мимо него пошла, да, видать, не протиснулась толстой задницей, начала кричать: чего, мол, раскорячился на всю кухню! А Кай, говорит, как зыркнет на нее, а глаза у него, точно у быка, кровью налитые, страшенные. Она и выскочила из кухни, от греха подальше. И сколько ее впоследствии ни спрашивали, ничего, кроме повторений об этих страшенных бычьих глазах, от бестолковой бабы добиться не могли.

А Шарли, которая в тот день стряпала, как обычно, на кухне Кая не видела. Точильный камень — да, валялся прямо посреди кухни, она еще споткнулась об него, а Кая не было. Видать, наточил нож да и спрятался куда-то. До поры до времени.

А вот Кривой Ян и Бад Сухорукий о том дне много чего могли порассказать. Они как раз с утренней рыбалки в «Золотую кобылу» пришли. С уловом им тогда повезло, да так, что обменяли они свою рыбу на пару медных монет, да еще по кружке пива досталось обоим. Так вот сидели они, потягивая пиво и размышляя на тему: вернуться ли в деревню, где можно приобрести у Рабки кувшин-другой крепкого самогона, но есть опасность нарваться на собственных супружниц, или же шикануть и спустить весь заработок на пиво? В трапезной еще торговец, направлявшийся в Мари, жрал цельного гуся, а двое его слуг развлекались игрой в кости. Вот что Кривой Ян рассказывал:

— Мы только по второй кружке взяли, как вваливается в трапезную этот парнишка, сын Карла — Сэм. Малость его пошатывало еще, это я помню. Вваливается, озирается по сторонам и, не здороваясь ни с кем, проходит прямо за стойку, где Лыбка стояла. Лыбку он подзатыльником наградил, а сам нацедил себе кружку пива. Только из-за стойки вышел, как вдруг дверь чулана, где дорожные плащи на ночь запирают, распахивается. И пацан этот выходит. В руках — нож здоровенный! Выходит и прямиком идет к Сэму. Тот рот распахнул, кружку выронил… А этот щенок, ни слова ни говоря, как начал свой нож прямо в рожу Сэма пихать! Тут мы все обалдели. Сэм орет, визжит, на колени упал, крутится собачкой, уползти пытается, рожу локтями прикрывает, а этот… как его?.. Кай… вокруг него вьется и все норовит в рожу ударить. Кровища брызжет!.. Сами видели: не только пол и стойка — стена в кровавых пятнах была, а та стена шагах в пяти от них. Даже на потолке следы потом обнаружили! Торговец первым опамятовался. Крикнул своим слугам, а те — здоровенные такие лбы, они ж не просто на посылках, они еще охраняли его, на дорогах-то глухих мало ли чего случиться может… Да! Так вот слуги кинулись на мальчишку: один его схватил, второй Сэма оттаскивает в сторону. Сэм уж не визжал, сразу в руках слуги обмяк. А рожа у него… Это уж не человечья рожа была. Это какая-то красная маска — кожа и мясо свисали ошметьями, не поймешь, где глаза, где нос… Кай сразу нож выпустил и вроде на мгновение… как деревянный стал. Тут уж и мы с Бадом подоспели. Ну начали руки пацану крутить, Бад ему еще врезал разок — правильно, надо ж такое сотворить! Вот тут-то и началось. Как оно там дальше было, я не упомню. Последнее, что помню: слуга торговца пацана за одну руку держит, Бад за вторую, а я сзади это… шею ему обхватил, чтоб, значит, не вырывался. Тут… как будто потолок на меня рухнул. В себя я пришел, уж когда все кончено было. А нос мой — вот, гляньте! — до сих пор на сторону смотрит…

Бад Сухорукий хоть и в памяти был, но ничего толком сказать не мог. По его словам, в мальчишку будто злой дух вселился. Вроде и пацан, от горшка два вершка, а как крутанулся, так и посыпались взрослые мужики в разные стороны. У самого Бада здоровая рука в суставе так вывернулась, что только Кагара сумела ее из-за спины вывести и в нормальное положение поставить. А слугам торговца — и первому, и второму — еще пуще досталось. У первого два ребра хрустнули и нога подломилась, аж осколок кости наружу вылез. А второй и вовсе встать не смог, так на телеге его из «Золотой кобылы» и увозили. А он еще горючими слезами заливался и все твердил о том, что пацан ему хребет хотел вырвать — мало-мало не вырвал, но повредил основательно — ноги у мужика едва шевелились. А сам торговец не дрался, нет. Он под стол спрятался. А Лыбка во двор вылетела как пробка из бутылки — во дворе-то как раз мужики из Лысых Холмов телегу разгружали. Их Марал послал десяток мешков кукурузной муки Жирному Карлу отвезти.

— Вот точно так же и в ту ночь было, — неизменно добавлял шепотом Бад в конце своего рассказа, — когда мы Танка хотели на поле голым пустить. Еще бы силенок щенку побольше, и живыми мы бы не ушли…

Мужики подоспели, когда все было кончено. Трое валялись посреди опрокинутых столов, корчась и воя. Кривой Ян лежал как мертвый. А в луже крови, рядом со стойкой, закрыв изуродованное лицо окровавленными руками, скрючился бесчувственный Сэм. Такова кровавая лужа была, что, когда парня поднимали, один из мужиков поскользнулся и грохнулся на пол. А Кай стоял посреди трапезы, ссутулившись, поводил невидящими глазами вокруг, точно не помнил, что произошло и как он здесь оказался. Окровавленный нож валялся у его ног. Мальчика повалили, стали вязать веревками — он не сопротивлялся. И не говорил ничего. Тут на крики спустился со второго этажа харчевни сам Жирный Карл, прилегший после сытного обеда вздремнуть. Кая, связанного, отволокли и бросили в погреб, на крышку которого для пущей безопасности водрузили здоровенный камень. А Жирный Карл лично кинулся в Лысые Холмы за Кагарой — даже коня не оседлал, так без седла и скакал.

Уже ночью того же дня видела Лыбка, как спускался Карл в погреб. Пробыл он там около часа и вышел, тяжело дыша и устало потряхивая здоровенными волосатыми кулаками, костяшки которых были сбиты.

* * *

Наутро созвали судебный сход.

Из деревни на телеге, запряженной могучим рыжим мерином, приехал Марал. Сам староста правил, а в телеге на охапке кукурузных листьев сидел старикашка Наги, да валялся, как обычно пьяненький, графский мытарь господин Симон. Мужики, те пятеро, что вязали Кая, уже ожидали во дворе харчевни. Еще несколько человек деревенских топтались у ворот — весть о произошедшем молниеносно разнеслась по Лысым Холмам. Но Карл распорядился, кроме свидетелей, никого не пускать. Бада Сухорукого и Кривого Яна не было. Они отлеживались в деревне в своих хижинах. Не было и торговца. Жирный Карл, поразмыслив, отправил его ранним утром, наградив немалым кошелем серебра и наказом: чтобы тот никому ничего никогда…

Мужиков оставили во дворе, а старосту, жреца и мытаря Карл первым делом отвел наверх, в ту комнату, где в постели, обложенный подушками, лежал Сэм. Голова парня была плотно обмотана чистыми тряпками, открытым оставался лишь правый глаз — вытаращенный и слезящийся. Тут же находилась и Кагара, она собирала расставленные по углам комнаты медные плошки, в которых еще курился серый пепел. Под потолком комнаты влажно поблескивали, перекатываясь, волны какого-то странно плотного дыма. Дряхлый подслеповатый Наги начал тревожно принюхиваться, а господин Симон сморщил нос и полез за пазуху за глиняной фляжкой.

— Ну? — коротко спросил Карл.

— Не помрет, — прошамкала Кагара.

— Только-то? — горько скрипнул зубами хозяин таверны. — Это я и без тебя знал. Выйди отсюда!

Когда Кагара удалилась со своими плошками, Жирный Карл обернулся к сопровождающим.

— Одно ухо напрочь отрезано, — сказал он, щуря глазки, которые начали наполняться слезами, — глаз вытек. Половина зубов выбита, и губы лохмотьями висят, а щеки… Дыры такие, что видно, как язык ворочается. И неизвестно, затянутся они или нет. Эх-х!.. Марла едва не померла, как узнала… Щ-щенок паршивый!

Сэм что-то промычал сквозь тряпки. Карл кликнул Лыбку, и четверо покинули комнату.

— Обычной мальчишеской дракой это не назовешь, — спокойно молвил Марал. — Ты говорил с… этим?

Хозяин «Золотой кобылы» понимающе кивнул.

— Молчит, псенок! Все руки об него отмолотил. Раз только заорал, будто снова взбесился, а потом опять замолчал.

— Судить надо, — сказал Марал. — Только… — Он опять пытливо взглянул на Жирного Карла. — Вначале свидетелей не зови.

Тот снова кивнул.

— Сам бы догадался, — буркнул он. — Пойдемте со мной. В комнату Марлы.

Господин Симон, опрокинув фляжку над пастью, вытряс последние капли и, икнув, вмешался разговор:

— Прикажи, чтоб это… Чтоб принесли…

— Не время сейчас, господин графский мытарь, — сдержался Карл.

* * *

Кая приволокли волоком, не потрудившись развязать даже ноги. Приволокли и поставили на колени в центре комнаты. Мужики поддерживали его так, чтобы лицо мальчика было видно Марле. Марла сидела в своем кресле, не шевелясь, уперев подбородок почерневшего от страшной новости лица в кривую рукоять своей палки-дубины. Марал и Карл, стулья которых стояли близко друг к другу, о чем-то тихо-тихо шептались, Наги величественно глядел в никуда.

Карл мотнул головой, приказывая мужикам удалиться. Когда они покинули комнату, Кай продержался на коленях всего несколько мгновений. Затем повалился набок.

— С-сучье отродье!.. — прошипела Марла.

Одежда Кая была изодрана — меж веревочных петель торчали грязные тряпичные клочья. Но лицо, опухшее от побоев, было неожиданно бело. И широко открытые глаза были спокойны. По очереди мальчик оглядел присутствующих — лежа, он мог видеть всех. И все, кроме Марлы и Наги, опустили глаза. Первым к Каю обратился Жирный Карл:

— Скажи, зачем ты напал на моего сына?

— Потому что хотел убить его, — чисто и просто, будто давно дожидался этого вопроса, ответил мальчик.

— Выродок! — рявкнула Марла и грохнула палкой о пол.

— Почему ты хотел убить его? — стараясь оставаться спокойным, задал новый вопрос Карл. Ему вдруг стало не по себе от этого мальчишки. Теперь он совсем не был похож на того пацана, которого Карл вечно шпынял по разным хозяйственным делам. Словно за несколько часов Кай повзрослел на двадцать лет.

— Потому что он убил мою мать, — так же ровно ответил Кай.

— Но если тебе стало известно подобное… — монотонно заговорил Марал.

— Потому что он убил мою мать, и вы все знали об этом, — договорил Кай. — Потому что он не понес никакого наказания…

— Ах ты!.. Да кто тебе про моего мальчика такое?.. — взвилась Марла, но Карл, чувствуя, что мальчишка сказал не все, остановил ее:

— Погоди-ка… Ты же понимаешь: то, что ты сейчас сказал, очень серьезное обвинение. С чего ты взял, что кто-то убил твою мать, а не сама она расшиблась о камни по собственной неосторожности?

Кай минуту помедлил. Натужно покривил губы в подобие ухмылки. Потом медленно и отчетливо назвал имена тех четверых, которых видел вчера с Сэмом на опушке леса.

— Сэм… сам рассказал им об этом. Я слышал. Спросите их.

— Спросим, — зловеще севшим голосом пообещала Марла, — спросим, дорогой мой, не сомневайся. Врет он! — вдруг закричала она. — Врет он все! Он завидовал моему мальчику, потому и напал на него!

Но Кай больше ничего не сказал. Глаза его потухли. Всем сразу стало ясно, что от него ничего не добиться.

— Эти четверо… — повернулся Карл к Маралу.

— У ворот стоят, — ответил староста. — С самого утра. Придется их позвать. Как и пятерых мужиков, которые вязали мальца.

— И Кривого Яна с Бадом Сухоруким, — угрюмо произнес Карл.

— Плюнь на них, — посоветовал староста тоном, по которому можно было понять, что он давно уже все обдумал. — Малец изувечил четверых взрослых здоровых мужиков. Кто этому поверит? Это только запутает дело, которое и без того…

— Говорят, приблуда с Танком-кузнецом крутился, — сказал Жирный Карл. — Этого душегуба чокнутого надо было из деревни гнать в три шеи еще пять лет назад! Говорил я тогда тебе…

— Зовите свидетелей! — громогласно распорядилась Марла. — Сначала пацанов!

Староста посмотрел на Карла. Тот согласно кивнул и добавил:

— А этого опять надо в погреб спустить. Эй, где вы там? Тащите псенка обратно!

Когда уволокли Кая и привели испуганно переглядывающихся пацанов, Марла рыкнула:

— Дайте мне с ними наедине поговорить!

Карл нахмурился, но Марал быстро поднялся и, запустив в бороду пятерню, сказал:

— Все правильно. Пусть поболтают по душам. Пойдем, — и, взяв под локоток, вывел успевшего задремать Наги. Господин Симон сбежал еще раньше. Воспользовавшись требованием Марлы, он спустился в трапезную и утвердился возле стойки, откуда больше никуда не желал отлучаться.

* * *

За закрытой дверью перекатывался голос Марлы. То, наливаясь силой, гремел вовсю, то снижался до совсем неслышного шепота. Жирный Карл и староста Лысых Холмов разговаривали без свидетелей — старенького Наги пришлось отвести в одну из комнат харчевни.

— До окрестных деревень слух докатится, это уж как пить дать, — говорил Марал. — Через пару дней все будут судачить о мальчишке и его мамаше.

— Да, — угрюмо подтвердил Карл. — Народ, чтоб его!.. Всем рты не заткнешь. Ведь думал же: дело кончено. Старики, родственники этих городских, серебром получили, мальчишка в харчевню взят.

— Ты все правильно сделал, — положил руку на плечо хозяину «Золотой кобылы» Марал. — Только вот сынку своему надо было в первую очередь язык укоротить.

Жирный Карл сжал и разжал кулаки.

— А если он одержим демонами? — с надеждой вдруг предположил он. — Таких ведь закон велит на костре сжигать?

— К смертной казни может лишь граф приговорить, — напомнил Марал. — Я бы очень не хотел, чтобы до его сиятельства дошел этот случай. Ты, я думаю, тоже. Ты его видел? Непохоже, чтобы парень был одержим. Да и любой, самый слабый маг скажет тебе, что это не так. Вот что надо сделать: за нападение с целью убийства преступник карается полусотней ударов плетью прилюдно.

— Да знаю я! — отмахнулся Карл. — Влепим ему плетей — и что? Думаешь, это его угомонит? Отлежится и снова за нож возьмется. Опять все сначала? Ежели такая канитель завяжется, точно до графа слухи доползут. Удавить бы его по-тихому!.. Но уже не получится. Разговоры пойдут. Эх, раньше надо было!..

— Дослушай! Выпороть мальца надо. Только вот пороть-то можно по-разному. Можно и две сотни выписать, а человек на второй день встанет. А можно и с трех ударов шкуру спустить. Понимаешь? Настоящие мастера этого дела есть. Я знаю. За день отыщу. Не из нашей деревни, но это даже и лучше.

Жирный Карл сообразил быстро.

— Я серебра не пожалею, — затараторил он. — Пусть сучонок сорок ударов помучится, как сынок мой мучился, а на пятом десятке сдохнет! Пусть он… А свидетели? — вдруг осекся хозяин таверны. — Эти пацанята? Староста Лысых Холмов усмехнулся:

— Со свидетелями дело, я думаю, уже решено.

Не успел он закончить, как приоткрылась дверь, и из комнаты просунулась лохматая голова.

— Господин Карл, — прерывающимся голосом позвал Гилль, на щеках которого цвели пунцовые пятна, — господин Марал… Тетушка Марла просит вас к себе…

* * *

Как и рассчитывали Жирный Карл и Марал, дело решили очень быстро.

Через несколько минут комната Марлы была забита народом так плотно, что, когда вносили связанного Кая, мужикам, столпившимся у порога, пришлось потесниться. Из комнаты вынесли всю мебель, кроме, конечно, кресла Марлы. У стен стояли пятеро мужиков, связавших Кая в тот злополучный день, и четверо деревенских пацанов. Сам Жирный Карл, староста Лысых Холмов Марал и жрец Наги разместились у кресла. Причем Марал, учтиво поддерживающий Наги под руку, вполголоса напоминал старикану, который по причине старческого маразма успел все забыть, суть дела. Притащили даже и прислонили к стене наклюкавшегося до полной невменяемости господина графского мытаря Симона. Кроме них умудрились втиснуться три служанки: Шарли, Сали и Лыбка.

Кая держали двое. Он обвис в их руках, полуприкрыв глаза, точно впавший в забытье.

— Как говорит преступник, — прокашлявшись, начал Карл, — он напал на моего сына, потому что тот, дескать, виновен в гибели его матери, которая, как все знают, расшиблась в прошлом году, упав в ручей. Якобы он слышал, как Сэм признавался в этом чудовищном злодеянии мальчишкам из деревни Лысые Холмы. Я попрошу свидетелей ответить: все было так, как говорит преступник? Гилль?..

— Нет, — замотал головой Гилль. — Я вчера Сэма-то и не видел. Я вот с этими… С Арком, Нилом и Лэном на Лиску ходил рыбу ловить.

— Арк?..

— Я это… — по-дурацки отвесил лошадиную челюсть Арк, — ну как ее… рыбу ловил. Тоже…

— Нил?..

— Не видал Сэма, — глядя себе под ноги, буркнул один из близнецов. — Ни Сэма, ни Ба… То есть Кая не видел.

— Лэн?..

— И я не видел, — ответил второй близнец.

— Следовательно, преступник лжет! — повысил голос Жирный Карл. — Все это слышали?

— Все… все… — вразнобой загомонили мужики.

— Ага! — подтвердила и Лыбка, лупая пустыми глазами.

— В присутствии овеянного благодатью Нэлы мудрейшего Наги, уважаемого Марала, старосты Лысых Холмов и мытаря его сиятельства графа Конрада господина Симона утверждаю, что преступник напал на моего сына безо всякой причины. Все это слышали?

Мужики многоголосо подтвердили слова Жирного Карла. Господин графский мытарь Симон, услышав свое имя, открыл один глаз и удивленно икнул. Затем слово взял Марал.

— Как староста деревни, — заговорил он, — властью, данной мне его сиятельством графом Конрадом, за беспричинное нападение с целью смертоубийства и нанесение тяжелейших увечий невинному юноше приговариваю отрока Кая, урожденного города Мари, к публичной порке… — Марал сделал паузу и закончил: — Полсотни плетей! Наказание назначаю на воскресенье на площади у храма милосердной Нэлы!

Примерно минуту стояла тишина, которую нарушил благоговейный голос одного из мужиков:

— Вот так сказанул! Ай да Марал! Я и не понял ничего…

Потом сдержанно зашумели. Кай молчал. Только полузакрытые веки его чуть подрагивали. Жирный Карл наклонился к нему:

— Благодари за столь милостливое решение!

Мальчик открыл глаза. Моментально снова воцарилась полнейшая тишина.

— Это же неправда… — бесцветно выговорил Кай.

— Заткнись, щенок! — взвизгнула Марла. — Как ты смеешь?! — Она застучала палкой. — Вон отсюда! Все вон! Вон, я сказала!!!

Толкаясь, деревенские поспешно ретировались. Жирный Карл сам вытащил Кая из комнаты и передал его мужикам, чтобы те вернули мальчика в погреб.

Несколько минут спустя хозяин таверны и староста деревни сидели в трапезной. Перед каждым стояла кружка с крепким вином.

— Мальца не корми, — негромко, хотя в зале, кроме них, никого не было, советовал Карлу староста, — чтобы у него сил не было что-нибудь вякать при людях. Но поить не забывай, а то загнется прежде времени. Два дня у нас есть. За два дня я нужного человечка отыщу. Не тревожься, все пройдет гладко. Пацанам серебром заплати. Да не им, конечно, монеты давай, а родителям.

Карл потер лоб и перегнулся через стол к старосте.

— Кузнеца отошли, — шепнул он. — Найди причину какую-нибудь и отправь его… куда-нибудь… На всякий случай. Вдруг да выкинет что?..

— Да, — согласился Марал. — Я и сам об этом думал. Ну? — Он поднял кружку. — За удачное завершение этого дела!

Кай в полной темноте холодного погреба забылся тяжелым болезненным сном. Собственная участь уже не волновала его. Страшное потрясение, голод, холод и побои почти совершенно погасили в нем огонь жизни, времени которой осталось — два дня.

* * *

Король Гаэлона его величество Ганелон был не старым еще мужчиной, с широкой окладистой бородой, которая очень шла его круглому добродушному лицу. Его величество мог позволить себе такое качество, как добродушие. Королевство Гаэлон уже вторую сотню лет не знало войн, и государств, равных ему по могуществу, поблизости не было, а значит, не было врагов.

В этот день его величество был занят поздним завтраком: в окружении министров он восседал в Западной трапезной. Сам Ганелон и прочие сиятельные особы были увлечены не столько едой и питьем, сколько освоением новинки — стол, за которым они сидели, громадный, четырехугольный, с резными золочеными ножками (если ножками можно было назвать массивные подпоры, выполненные из цельных бревен), имел в центре возвышение с круглой поверхностью, от края до края которой рослый человек сделал бы пять шагов. На этом возвышении кружились в танце три полуобнаженные танцовщицы. О таком развлечении двор Ганелона еще не слыхивал. Идею вместе с танцовщицами в дар королю привез купец из далекой восточной страны, купивший себе право доставлять в Дарбионский королевский дворец пряности и ткани — такие тонкие, что кипу, умещавшуюся в тюке, который едва могли поднять двое взрослых мужчин, без усилий можно было пропустить сквозь узкое золотое кольцо.

Придворные музыканты, взмокшие от малоуспешных попыток попасть в такт чужеземному танцу, старательно выпиливали кто во что горазд, но их никто не слушал. Ганелон меланхолично оглаживал бороду, а министры хранили на лицах непроницаемое выражение, потому что пока не могли понять: как его величество оценит это диковинное срамное действо.

— Ишь ведь ты! — крякнул наконец Ганелон в своем глубоком кресле и, усмехнувшись в бороду, прищелкнул пальцами.

Министры зашевелились на мраморных скамьях. Первый министр Гавэн, сухощавый и полностью лысый, первым негромко посмеялся и, будто уже не в силах сдерживать восторга, прихлопнул в ладоши.

Западная трапезная была заперта — не ровен час, занесет сюда ее величество королеву Ариадну или кого из ее фрейлин, а то и малолетнюю принцессу Литию. Поэтому мажордому пришлось довольно долго молотить кулаками в резную дубовую древесину массивной двустворчатой двери, прежде чем его услышали. Он спешил сообщить его величеству о том, что архимаг Сферы Жизни старик Раншаль просит аудиенции короля.

Ганелон поморщился. Вообще-то такого рода приемы полагалось проводить в тронном зале или в зале для совещаний, но… кто еще может нарушить дворцовый королевский этикет, кроме самого короля? Поэтому его величество жестом прогнал танцовщиц и музыкантов и кивнул мажордому:

— Зови!

Министры выпрямились на скамьях, умело придав физиономиям деловое выражение.

Вошел Раншаль, высокий и сухой, как старая сосна. Длинный белый балахон с глубоким капюшоном не скрывал костлявого тела. Несмотря на возраст, двигался Раншаль порывисто. Прошелестев через всю трапезную, он склонился перед королем. А выпрямившись, скрипучим голосом сообщил:

— Секретное дело.

Ганелон едва сдержался, чтобы не скривиться: вечно эти маги строят из себя!.. Не выгонять же министров, с которыми он собирался продолжить волнующее развлечение, а потом и обсудить. Его величество сделал архимагу знак, долженствующий означать: приблизься и говори шепотом, раз уж дело такое секретное.

Раншаль не выказал недовольства. Это, видимо, указывало на то, что дело и впрямь серьезное. Он почтительно наклонился к уху короля и зашуршал старческими сухими губами. Шуршал он довольно долго, а когда выпрямился, Ганелон погладил бороду и осведомился:

— И что же, можно верить этому писарю?

— Не писарю, позвольте сказать, ваше величество, — заметил Раншаль, — а старшему хранителю библиотеки.

— Как его имя? — наморщился король.

— Гархаллокс, ваше величество.

— Никогда не слышал. Это такой жирный, с масляными пятнами на мантии и вечно потеет? Нет?.. Ну да ладно. Так он говорит, что я непременно погибну на завтрашней охоте?..

Король запнулся, и по его широкому лицу пробежал целый спектр чувств: неудовольствие оттого, что проговорился, досада на себя за то, что он — повелитель могущественного королевства — вынужден осекаться в тот момент, когда ему возжелалось заговорить, раздражение против архимага, ибо тот стал причиной всех этих неудобств.

Министры начали переглядываться между собой.

— Никакого секрета я тут не вижу, — объявил Ганелон. — Какой-то придворный книжник из Сферы Жизни вычитал в каких-то свитках, что завтрашняя охота для меня может быть опасной. Каково?

Кое-кто из министров позволил себе хмыкнуть. Остальные успели соотнестись с выражением лица главного министра Гавэна, отобразившего крайнюю степень тревоги за драгоценную жизнь короля, и последовали его примеру.

— Простите, ваше величество, — проскрипел Раншаль. — Я не говорил о том, что охота может бытьопасной. Я узнал, что охота непременно будет опасной, и счел своим долгом предупредить ваше величество. Главный хранитель библиотеки Гархаллокс — муж довольно сведущий и силен в предсказаниях. Еще ни одно из его пророчеств не оказалось ложным.

— Я намеревался завтрашним днем выехать в Колючие Заросли, где утром для меня обложат черного вепря, — выпрямившись, сообщил король. — И ничто этого решения не отменит.

Архимаг Раншаль всплеснул руками. А министры понимающе завздыхали. Легкая досада на главу Сферы Жизни, прервавшего развлечение, вылилась во вполне понятное королевское упрямство. Должно быть, каждый монарх, трезво осознавая, что он смертен, как и все прочие люди, в глубине души предполагал, что боги хранят его жизнь с особым тщанием.

— Я прошу ваше величество прислушаться… — снова завел свое Раншаль.

— А я прошу мне не перечить! — возвысил голос Ганелон и взмахнул рукой, что значило: аудиенция окончена.

— Ваше величество! — поднялся со своего места Гавэн. — Позвольте мне сказать.

Ганелон, поколебавшись, кивнул. Мнение первого министра он ценил — как иначе первый министр стал бы первым министром?

— Ваше величество, — в преувеличенно искреннем смущении одергивая рукава шикарного камзола, заговорил Гавэн, — бывает так, что боги открывают линии судьбы ничтожным из нас… — он коротко оглянулся на архимага и поправился, — как и самым достойным. Боги выше всякого рода предпочтений. А ваша жизнь столь важна для королевства… и для всего мира людей, что даже малейшая опасность грозит для всех неминуемыми бедами! Не убоюсь сказать: ни в коем случае нельзя выезжать вам завтра из дворца. Можете казнить меня, если таково ваше желание, но я лучше лишусь головы, чем мир лишится самого наимудрейшего и наимилостивейшего монарха. От лица всего человечества я нижайше прошу вас…

Ганелон в недоумении дернул себя за бороду, и Гавэн смолк. Министры затаили дыхание…И король вдруг расхохотался.

— Ты смотри мне! — погрозил он потупившемуся первому министру пальцем. — Если завтра на охоте, куда я, так уж и быть, не поеду, ничего не случится… Как бы и вправду твоя многомудрая голова не отделилась от тела!

— Ради безопасности вашего величества и процветания королевства я готов на все! — горячо заявил Гавэн.

…Вечером того же дня Гархаллокс в коляске, запряженной тройкой сытых коней, прибыл к башне Константина. Состоявшийся немедленно разговор оказался короток.

— Мне кажется, — молвил Гархаллокс, — что тебе не стоит беспокоиться о происшествии, которое непременно должно случиться на королевской охоте. За тебя об этом побеспокоятся другие… чтобы не лишиться многомудрой головы.

— Почему? — заинтересовался Константин. — Я подготовил довольно забавную вещь: вместе с королем и его людьми на черного вепря вздумает поохотиться залетная горгулья. И в самый последний момент она решит сменить жертву…

Старший хранитель библиотеки Сферы Жизни подробно пересказал то, о чем говорили в Западной трапезной королевского Дарбионского дворца.

— Этот Гавэн… — задумчиво проговорил Константин. — Он мне интересен. Ты говоришь, что он тщеславен, хитер, смел и умен настолько, что золоту предпочитает реальную власть?

— Так и есть.

— Посмотрим, что он предпримет завтра, — решил Константин. — Но горгулья все-таки навестит Колючие Заросли. Пусть этот первый министр постарается оправдать королевское доверие, но и тебе надо заслужить его уважение. Так ты скорее станешь советником архимага Сферы Жизни.

— Я уже думал об этом. Но… два покушения в одно время — это слишком. Как бы одно из них и вправду не удалось.

— Успокойся. Облик горгульи приму я сам. Кстати… хорошие лошади. И неплохая коляска!

Улыбнувшись немного смущенно, Гархаллокс поблагодарил мага.

— Хотя скромному книжному червю, как мне кажется, не полагается столь явно выделяться, — добавил Константин.

— Мои доходы позволяют иметь коляску, — возразил Гархаллокс. — И… ведя жизнь аскета при дворе, я выделяюсь еще больше.

— Пожалуй, ты прав, — подумав, проговорил Константин. — Присмотрись к этому Гавэну. Но осторожно! Потому что после сегодняшнего дня, я уверен, он будет присматриваться к тебе сам. Постарайся понравиться ему — то бишь стань полезным. И еще… я знаю, что ты все же продолжаешь поиски Цитадели Надежды.

— Но не в ущерб общему делу.

— Могут пойти слухи. Легенда о Цитадели Надежды еще весьма популярна в Гаэлоне. Впрочем, я тебе доверяю… О чем еще говорят при дворе?

— На севере Скалистых гор пало подряд несколько мелких княжеств…

— Снова Ухрам?

— Да. Этот молодой князек последователен и амбициозен много больше, чем мы предполагали. Он не остановится, пока не завоюет все Скалистые горы.

— А что намерен предпринимать его сиятельный сосед — Ганелон?

— Ничего, — пожал плечами Гархаллокс. — Что могут значить дрязги грязных варваров для просвещенного повелителя могущественного государства?

— В Скалистых горах не менее десятка княжеств. Объединившись под началом одного правителя, они будут представлять серьезную опасность для приграничных королевств К тому же… онимогут обратить внимание на эту ситуацию.

Гархаллокс поднялся со стула и поклонился.

— Я займусь этим, — сказал он.

* * *

Слух о готовящемся зрелище разнесся по окрестностям быстро. Развлечений в этом краю было все-таки маловато, поэтому люди, желающие посмотреть на порку, начали стекаться с близлежащих деревень и поселений уже к вечеру первого дня.

Первыми в Лысых Холмах, как водится, появились торговцы и потешники со своими балаганами и тряпичными куклами, пляшущими на нитях. Кто победнее до побережливее, заночевали близ деревни. Кто побогаче — сняли комнаты в «Золотой кобыле». Для них Жирный Карл — к большому неудовольствию Марлы — устроил показательный выход в трапезную пострадавшего Сэма. Парня выводили под руки Сали и Лыбка. Сэм тряс замотанной тряпками головой и жалобно стонал.

Этот ход себя оправдал вполне. Наутро воскресенья на втором этаже харчевни не оказалось ни одной свободной комнаты, а трапезная была забита под завязку, не успело взойти солнце. Жирный Карл втайне сожалел о том, что следы крови со стен, пола и потолка тщательно замыли, и даже ездил к Маралу с предложением отложить наказание хотя на один день. Но староста не согласился. «Барыши барышами, — сказал он, — а дело затягивать не годится. Слышал, что народ промеж себя говорит?»

Карл слышал. Пришлым преступник представлялся огромного роста злодеем со зверской физиономией, обладающим чудовищной силой. Он сам уже немного побаивался, как бы не вышло конфуза, когда на помост, который теперь на скорую руку сооружали перед храмом Нэлы, выведут избитого и заморенного двенадцатилетнего мальчишку. Но жажда наживы пересиливала этот страх. «В конце концов, — успокоил Карла Марал, — и после наказания народ на денек-другой задержится…»

К полудню площадь перед храмом (попросту — относительно ровная небольшая каменная площадка) была заполнена громогласно гомонящей толпой. Половина из пришедших полюбоваться на порку были уже пьяны. Люди толкались у торговых палаток, установленных поодаль, где продавалось или выменивалось на продукты и звериные шкуры вино по такой цене, что в другой день никто бы и не подумал ее платить. Толкались и возле балаганов, которые уже понемногу, один за другим, начинали сворачиваться — ибо наступало время главного представления.

На помосте, возвышающемся над землей на высоту человеческого роста, крепенький мужичок не из местных, облаченный лишь в короткие штаны и кожаный фартук, замачивал в деревянной бадье с рассолом с полдесятка плеток, извлекая их по очереди из большого мешка. Плетки, с короткими рукоятками и довольно длинными узкими ремешками, вовсе не выглядели устрашающими, но, когда мужичок, проверяя, резко взмахнул одной из них в воздухе, как-то по-особому захлестнув рукой, ремешок свистнул так остро-пронзительно, что ближайшие к помосту мужики невольно поежились. Мужичок, заметив это, мотнул круглой, коротко остриженной головой и засмеялся.

В «Золотой кобыле» готовили две телеги. На одной решили везти связанного Кая, на другой Сэма в сопровождении двух доброхотов, которым Карл пообещал бесплатную выпивку. В суматохе отправки процессии мало кто обратил внимание на четырех всадников, въехавших во двор харчевни. Да и сами всадники, укрытые длинными и просторными дорожными плащами, вроде бы не особенно интересовались происходящим.

Эти четверо, не торопясь, спешились с крепконогих низкорослых коней, тяжело нагруженных большими тюками. Двое — мужчины среднего возраста — занялись конями, остальные — высокий сухопарый старик с аккуратно подстриженной седой бородой и длинноволосый юноша, чьего лица, должно быть, еще никогда не касалась бритва, — перекинувшись парой слов, разошлись в разные стороны. Юноша отправился в харчевню, очевидно, распоряжаться насчет обеда и постоя, а седобородый, совсем по-стариковски крякнув, присел рядом с пьяненьким мужиком из Лысых Холмов по имени Гог, с кружкой пива в руках отдыхавшим на бревне в сторонке от шумных сборов.

Неизвестно, о чем заговорил с Гогом старик, но уже спустя минуту Гог, дружески обняв старика за плечи, что-то горячо шептал тому на ухо, а еще через пару минут принялся совать незнакомцу свою кружку.

В то же самое время юноша в трапезной харчевни, расплачиваясь с Лыбкой за постой, задержался у стойки немного дольше, чем требовалось, чтобы просто отдать деньги и обменяться необходимыми фразами.

Вернувшись во двор, юноша нашел старика. О чем-то коротко посовещавшись, они взлетели на коней, с которых их товарищи успели снять тюки, выехали за ворота и поскакали по направлению к Лысым Холмам.

Очень скоро они оказались у храма Нэлы. Толпа, сгрудившаяся на площади, возбужденно гудела, потому что до начала порки времени оставалось совсем немного. Тем не менее чужаки не кинулись в толпу отвоевывать у деревенских зевак места, с которых лучше видно помост, как, наверное, следовало бы ожидать. Старик направился к палатке, где торговали вином, приобрел целый кувшин, беспечно пристукнув по прилавку кошелем, набитым серебряными монетами, чем моментально заслужил доверие и уважение располагавшейся неподалеку подпитой компании.

Юноша же, которого отправившийся промочить горло старик оставил присматривать за лошадьми, приказом старшего товарища пренебрег. Да и кто бы на его месте поступил иначе, если проходящая мимо девушка послала в его сторону игривый взгляд, качнув при этом не по летам налитыми бедрами?

Устремившись вслед за деревенской кокеткой, парень тут же нарвался на ее мамашу, покупавшую в одной из палаток сахарный пряник. Мамаша, отвесив расшалившейся дочери леща, обрушила на несостоявшегося ухажера гневную отповедь. И верно: кому ж понравится, когда к твоей кровинушке льнет какой-то нездешний прохвост? Но юноша, хоть и смутился сначала, не отступил. Отвесив толстозадой бабище учтивый поклон, он изъявил готовность расплатиться за пряник и, облокотившись о прилавок, завел длинную речь, по окончании которой бабища гыгыкала и стреляла глазками не хуже своей малолетней вертихвостки.

Впрочем, с крестьянкой юноша проговорил недолго. Откланявшись и украдкой послав воздушный поцелуй ее дочери, которая, разобидевшись, крутилась неподалеку, он поспешно возвратился к коням, где его уже поджидал старик с кружкой вина в руках.

Должно быть, крепкое вино ударило в голову седобородому, потому что ругаться на юношу за отлучку он не стал, а, напротив, выслушав, потрепал по плечу.

Потом над толпой пролетел зычный голос, призывающий к тишине, и все до одного зеваки обернулись к помосту, где стоял, уперев руки в бока, здоровенный чернобородый мужик, одетый в косматую куртку из шкуры черного барана и поэтому очень похожий на лесного медведя.

— Здешний деревенский староста, — шепнул юноша старику, — Маралом зовут.

Старик кивнул.

— И вот что интересно, — сказал он, погладив бороду. — Почти все знают истину, но предпочитают тот вариант, который для них более удобен. Люди… — тихо добавил он и сказал еще кое-что, предназначаемое, скорее, не юноше, а самому себе: — Впрочем, как и всегда…

— Можно мне пойти, Герб? — спросил юноша. Старик покачал головой.

— Я сам это сделаю, — проговорил он.

* * *

Кай лежал на телеге, зажмурив глаза. После долгого времени, проведенного в темном подвале, он никак не мог привыкнуть к яркому свету. Перед тем как погрузить на телегу во дворе «Золотой кобылы», его развязали, но руки и ноги мальчика еще не вполне обрели нормальную подвижность. Он даже не мог перевернуться на живот, чтобы спрятать лицо в соломе.

Вряд ли Кай понимал, что с ним делают и что ему сейчас предстоит. Марал рассчитал правильно — от длительного недоедания и вынужденной неподвижности со стянутыми конечностями сознание мальчика было затуманено.

Но сквозь этот туман просачивался шум толпы. Запахи табака, вина и поджариваемого на углях мяса вызывали тошноту. Вот кто-то совсем рядом начал говорить, и толпа смолкла — голос несся откуда-то сверху, словно говоривший стоял на возвышении. Речь была недолгой, и, когда она окончилась, толпа взревела.

Чьи-то сильные руки подняли Кая с телеги и куда-то поволокли. Вокруг мальчика шумело, но сил, чтобы поднять голову, не было. Все, что он видел, — это пробегающая внизу земля с клочками истоптанной травы. Потом трава сменилась деревянными ступенями, потом — свежеоструганными досками. В нос ударил одуряющий запах недавно срубленной сырой древесины.

Кая положили на большую колоду лицом вниз и, протянув вперед руки, крепко стянули запястья веревками. Вроде бы орудовал один человек. Это он высоким от возбуждения голосом все приговаривал:

— Та-ак, вот та-ак, еще немножко… — От этого человека резко пахло потом и еще незнакомо и неприятно, чем-то соленым.

Щекой Кай упирался в нагретую солнцем шершавую поверхность колоды. Перед его глазами мутно качались лохматые головы. Потом доски заскрипели — на помост вошел кто-то еще. Через несколько мгновений Кай услышал густой голос деревенского старосты Марала:

— Властью, данной мне его сиятельством графом Конрадом, за беспричинное нападение с целью смертоубийства и нанесение тяжелейших увечий невинному юноше приговариваю отрока Кая, урожденного города Мари, к публичной порке в пятьдесят плетей! Приговор приводится в исполнение немедленно!

Эта длинная и малопонятная фраза бессмысленным гулом отдалась в голове Кая. Он даже не сделал усилия, чтобы уяснить для себя ее значение. Над мальчиком что-то свистнуло. Солнце все еще резало глаза, поэтому Кай опустил веки.

* * *

Мужичок в кожаном фартуке, красуясь перед толпой, широко расставил ноги и еще раз взмахнул над головой плетью. Узкий кожаный ремень, смоченный в рассоле, пронзительно свистнул в горячем воздухе. На первые ряды зевак полетели соленые капли. Кто-то восхищенно цокнул языком, кто-то крикнул хриплым пьяным басом, перекрывающим шум толпы:

— Давай, ожги!

Нездешний мужичок зачем-то облизнулся, оскалился, занес плеть над привязанным к колоде мальчиком… И вдруг замер, будто заметив что-то. Кожаный ремешок бессильно опустился ему на плечо.

Толпа на мгновение затихла, не понимая, в чем дело. А к помосту, раздвигая оторопевших крестьян, пробрался старик с аккуратно подстриженной белой бородой, в длинном дорожном плаще. Неспешно поднявшись по ступенькам, он спокойно отодвинул в сторону изумленного до крайности экзекутора и принялся развязывать веревки на руках Кая. Много времени у него это не заняло — подцепив пальцем узел, он легко распустил его, будто узел был едва стянут.

К этому моменту очнулся мужичок с плетью. Пока старик занимался веревкой, он глядел на него во все глаза, пытаясь определить, что же за человек перед ним и по какому праву он вмешивается в процедуру публичного наказания. Запыленный дорожный плащ и выглядывающие из-под него грязные стоптанные сапоги ясно говорили о том, что их владелец небогат и путешествует довольно давно, — стало быть, родина его, скорее всего, находится далеко от этих мест. Но манера держаться и абсолютно спокойное непроницаемое лицо старика, с которым он вошел на помост, поставили экзекутора (да и наверняка всех остальных на площади) в тупик. Седобородый совершал из ряда вон выходящий и, конечно, противозаконный поступок неторопливо и безволнительно, будто делал нечто совершенно естественное.

Толпа молчала. Но кое-кто уже начинал шушукаться. Недалеко от помоста, стоя на телеге, в которой находился перевязанный тряпками Сэм, староста Марал и Жирный Карл недоуменно переглядывались.

— Эй! — окликнул старика экзекутор. — Ты чего это? Эй?

Старик не обернулся. Он снял мальчика с колоды, попробовал поставить на ноги, а когда ноги Кая подломились, осторожно поднял его и положил на плечо.

— Эй! — раздался в перешептывающейся тишине голос Марала, и множество голов повернулись к нему. — Ты кто такой? Назови свое имя, чтобы его сиятельство граф Конрад узнал, кто осмелился противиться его власти!

Старик, не удостоив старосту взглядом, держа безвольно обвисшее тело мальчика на плече, шагнул к ступенькам, ведущим вниз с помоста. Передние ряды зевак вдруг шарахнулись назад, и в толпе послышались негодующие крики тех, кому в создавшейся давке оттоптали ноги.

Тогда мужичок, обменявшись взглядом с Маралом, вдруг взмахнул своей плетью и молча ринулся на старика. Седобородый успел сделать еще один шаг, когда экзекутор настиг его. Многие в толпе так и не поняли, что же произошло в то мгновение. Старик, не поворачиваясь к нападавшему, неуловимым движением ушел чуть в сторону, одновременно резко взмахнув свободным локтем.

Экзекутор словно поскользнулся на невидимой арбузной корке. Ошеломленно вякнув, он грохнулся на спину, задрав ноги, проехал на спине несколько шагов и кувырком покатился вниз по ступенькам.

— Разбойник! — задохнулся от крика староста Лысых Холмов. — Да что ж вы смотрите, добрые люди! Вяжите его!

Старик остановился и, прищурившись, первый раз мельком глянул в сторону Марала.

— Бей его! — крикнул еще Марал, размахивая руками. — Бей! Именем его сиятельства графа Конрада!

— Пять серебряных монет тому, кто… — рыкнул Жирный Карл, но, не закончив, соскочил с телеги, одним движением выдернул оглоблю и рванулся к помосту, на ходу распихивая зевак пинками. Вторую оглоблю схватил еще кто-то из мужиков. И сразу несколько человек, торопясь, будто боясь, что драка успеет закончиться без их участия, побежали к ближайшему плетню за кольями.

Длинноволосый юноша, стоявший у коней, проводил их взглядом, вздохнул, погладил по холке своего скакуна и снова обернулся к помосту.

Старик спокойно ждал нападавших — и под его взглядом ободрившиеся было деревенские буяны несколько стушевались. Кто знает, как повернулось бы дело дальше, если бы не Жирный Карл. Рыча, хозяин «Золотой кобылы» первым вскочил на ступеньки, а уж за ним повалили мужики.

Седобородый, на чьем плече все еще лежал Кай, взмахнул свободной левой рукой. Будто черная вода плеснула с его пальцев. Но капли не слетели вниз, а, замедлившись, вытянулись дымными нитями и за доли мгновения переплелись между собой, превратившись в темное полупрозрачное подобие извивающейся плети или сотканную из черного дыма змею.

Вздох ужаса пронесся над толпой.

Подчиняясь движениям руки старика, «плеть» неимоверно удлинилась, метнулась над головами завопивших от страха крестьян и, сжавшись, точно и резко сшибла в толпу успевшего подняться на помост Карла. Те, кто шел за ним, закопошились, запутавшись друг в друге, и «плеть» пошвыряла их, одного за другим, в самую гущу людской кучи.

Один, попытавшийся спрятаться под помостом, был извлечен дымной «змеей» за ногу и, словно дохлая жаба, откинут на край площади, где и остался лежать, едва постанывая не столько от боли, сколько от страха. Нога его, в тех местах, которых коснулась жуткая колдовская «плеть», густо дымилась, но дым был не черным, а красным. Осознав, что таким образом кровоточит подранная, будто жесткой теркой, кожа, пострадавший оглушительно заорал.

— Колдун! — завопил кто-то. — Люди добрые, спасайтесь, колдун!

Марал, разинув рот, растопырил руки. То ли он попытался спрыгнуть с телеги, то ли сделать что-то еще, но ноги его подкосились, и он грузно шлепнулся задницей в ворох соломы. Староста наверняка раздавил бы несчастного Сэма, если бы тот заблаговременно — когда еще только выросла из руки старика страшная черная «змея» — не сполз под телегу.

— Колдун! — кричали в толпе.

Услышав эти крики, старик нахмурился. Он снова взмахнул рукой, «плеть», оторвавшись от его пальцев, взлетела высоко в небо и там истаяла. Вслед за этим седобородый закинул полу своего плаща на плечо, обнажив блеснувший на поясе меч. Длинную рукоять меча венчала массивная голова виверны. И так — в распахнутом плаще, неся на плече бесчувственного мальчика, — старик медленно, давая возможность крестьянам убраться со своего пути, спустился с помоста.

— Болотник! — вдруг заорал кто-то, и этот крик был подхвачен многими голосами: — Болотник! Это болотник!..

И тогда те, кто еще не разбежался с площади, кинулись в разные стороны. Мыча и встряхивая головой, полз к телеге Жирный Карл. Правая сторона его лица исходила тянущимися вверх красными тающими нитями. Пошатываясь и держась за спину, спешно ковылял в сторону, противоположную деревне, потерявший свою плетку нездешний мужичок. Староста Лысых Холмов Марал так и остался сидеть на телеге.

— Болотник… — хриплым шепотом повторял он. — Это же болотник!.. Надо же… болотник…

Старик отнес мальчика к лошадям. Юноша бережно принял обмякшее тело и, подождав, пока старик усядется на своего скакуна, передал ему мальчика. Спустя несколько мгновений два всадника направились обратно — в харчевню «Золотая кобыла».

Глава 5

Каю снился странный сон. Будто бы и не было вовсе ничего ужасного, что приключилось с ним в последние дни. Будто бы он снова оказался в харчевне «Золотая кобыла», но не на дворе, не в конюшне или на кухне, а в трапезной. Он сидел на скамье за одним из столов, и какой-то человек, по виду старый, с седой бородой, но сильный и обладающий ясным голосом, в котором не слышалось ни нотки старческого козлиного дребезжания, поддерживал его. И пуста была трапезная. Кроме самого Кая, старика и еще какого-то молодого мужчины с длинными темными волосами, ниспадавшими ниже плеч, никого в трапезной не было.

Вот подошла Лыбка. Не обычная, растрепанная и крикливая Лыбка, а какая-то новая — очень тихая, глядевшая в пол.

— Бульона с гренками, — приказал ей длинноволосый и добавил, обращаясь к старику: — Не меньше двух дней у него и крошки во рту не было.

— Три, — уверенно сказал старик.

— Так у нас… господин… — едва слышно выговорила Лыбка, — бульона-то отродясь… не бывало.

— Так свари! — коротко ответил старик.

Лыбка опрометью кинулась прочь из трапезной, но седобородый остановил ее:

— Погоди. Принеси сначала воды и красного вина. Потом Кай пил окрашенную вином воду и чувствовал, как это питье возвращает ему силы, а вместе с тем и способность мыслить. Какие-то сомнения закопошились в его голове. Сон все это или явь?

Темный и холодный подвал… Потом свет масляного светильника… И оскаленная харя Жирного Карла, с шипением выплевывающая слова, из которых получалось, что он, Кай, едва не убил Сэма… А потом — всплывший в памяти страшный разговор, подслушанный на опушке леса… И снова приступ бешеной ярости, выплеснувшийся в дикий крик… Побои… Здоровенные кулачищи, вылетающие из расцвеченного кровавым светом полумрака… И мечется на фитиле огонек, бессильно пытаясь разогнать тьму…

Так все это было на самом деле? Или?..

Суд и лживые слова всех этих гадов… Их мерзкие рожи, на которых читались только ненависть, презрение и гадливость и лишь на некоторых — равнодушие… Потом — яркий день и шум толпы… Наказание уже свершилось? Но кто тогда эти люди — старик и юноша? И куда подевался Жирный Карл и этот недорезанный урод Сэм?.. Как же он их всех ненавидит!..

Кай пытается спросить у старика, что все это значит, и куда пропали Карл с Сэмом, и что случилось со служанкой? Но язык не может выговаривать слова, даже голова с трудом поворачивается и все норовит упасть на грудь.

Непривычно тихая Лыбка приносит большую тарелку с горячим бульоном, и сознание Кая снова меркнет. Непослушной рукой он берет ложку, проглатывает раз, другой — и ложка вываливается из его рук. Затем опять появляется у его рта — это уже старик кормит его. Но бульон выливается на грудь. Нет сил, чтобы глотать, нет сил даже на то, чтобы почувствовать боль от ожога.

И все проваливается в темную муть.

* * *

Кай проснулся в теплой и мягкой постели, но комнату, где стояла кровать, узнал не сразу. Он переводил взгляд с маленького окна, на котором трепетала от утреннего ветерка занавеска, на грубо сколоченный табурет в углу, с табурета на закрытую дверь — и обратно. Комната казалось ему очень знакомой, и в то же самое время он не мог понять, где он все это видел.

Приподняв голову, он заметил стоящий в углу глиняный горшок. Увидев этот горшок, которому полагалось вообще-то находиться под кроватью, Кай вдруг все понял. Он все еще в харчевне «Золотая кобыла»! Сколько же раз ему приходилось по утрам выносить такие вот горшки — и из этой, и из других комнат харчевни! Только почему он валяется здесь, словно толстопузый богач торговец? Что происходит?!

В голове мальчика, уже значительно прояснившейся, пробежали последние события. Только с того момента, как его привязали к колоде, и до того, как он оказался в трапезной харчевни, зияло большое непроглядно-черное пятно. Нет уж, Жирный Карл ни за что на свете не пустил бы его в эту комнату. Он скорее сдох бы, чем сделал это… Но ведь Кай здесь. Не значит ли это, что…

Тут дверь отворилась, и в комнату вошел незнакомый лысый мужчина в потертой кожаной одежде. В руках он держал глубокую миску, из которой шел пар. Ногой придвинув себе табурет, мужчина уселся и, поставив миску себе на колени, извлек из-за пазухи большую деревянную ложку.

И улыбнулся Каю.

Странная была эта улыбка и даже, пожалуй, страшноватая. Да и от самого мужчины веяло чем-то необычным, чем-то совсем нездешним. Голова незнакомца, как теперь понял Кай, облысела вовсе не от времени (мужчина был далеко не старик). Она была покрыта синевато-белыми бесформенными пятнами, по краям этих проплешин робко проглядывали почти бесцветные коротенькие волосинки. Кроме того, на левой стороне подбородка темнел округлый шрам — очень необычный, обрамленный круговыми резкими морщинами. Словно в лицо этому человеку вонзили крючковатый клинок и принялись вращать, накручивая на лезвие живую кожу. Оттого левый уголок рта незнакомца всегда был оттянут книзу, и, когда незнакомец улыбался, губы его принимали форму зигзага.

— Кто ты? — спросил Кай.

— Меня зовут Рах, — ответил мужчина глухим сыроватым голосом и опустил ложку в миску.

— А где… — Кай наморщился, вспоминая. — Где… старик с белой бородой… такой, короткой, подстриженной?..

— Его имя Герб, — сказал Рах. — Он внизу. Заканчивает завтрак.

— Герб… — повторил мальчик. — И молодой мужчина с длинными волосами…

— Трури, — кивнул Рах.

— Трури…

У Кая было столько вопросов, но, как только он пытался сформулировать их, в голове возникала сумятица, мешавшая все мысли. Он хотел знать, кто эти люди, почему они возятся с ним, куда подевался Жирный Карл, и, вообще, почему в харчевне так странно тихо, и что случилось там, на площади?

— Жирный Карл… — выговорил Кай. — Вы… убили его? Лысый Рах слегка удивился:

— Нет…

— А где он?

— В последний раз я его видел на кухне, — сказал Рах. — Он готовил тебе этот бульон.

Каю показалось, что он ослышался. То, о чем говорил этот человек, просто не могло быть! Видимо, на лице мальчика отразилось недоумение такой силы, что Рах сказал:

— Довольно вопросов. Ты еще слишком слаб. Поешь и поспи. Нам скоро надо уезжать.

Уезжать?! Эти люди уедут, и что тогда станет с ним, с Каем? Да Жирный Карл из него самого бульон сварит!

— Вы уедете? — простонал мальчик.

— Конечно. Мы не можем оставаться здесь надолго. Нас зовет долг.

Эти слова были произнесены тоном простым и естественным, и Кай не нашелся, какой еще задать вопрос. Долг? О каком долге говорил Рах? Кто вообще мог дать денег таким странным людям? Но… Они уедут!

— Пожалуйста! — попросил Кай, чувствуя, что слезы помимо его воли вот-вот потекут из глаз. — Пожалуйста…

— Ты хочешь поехать с нами? — догадался Рах. — Да!

— В таком случае мы возьмем тебя с собой, — сказал Рах.

Кай не стал спрашивать — «куда»? Это его попросту не интересовало. Лишь бы подальше отсюда! И поскорее… Опасаясь говорить дальше (а вдруг этот удивительный человек передумает?), Кай поспешно принялся глотать бульон. Когда он захлебнулся и закашлялся, Paх спокойно произнес:

— Не торопись.

Дальше мальчик хлебал бульон пополам со слезами. Он все-таки расплакался.

Хорошо еще, что Pax этого так и не заметил. По крайней мере, уходя, он потрепал Кая по плечу и сказал:

— Храбрый парень…

Кай уже засыпал, когда дверь в комнату снова отворилась, и вошел тот седобородый старик — Герб. Ни слова не говоря, он откинул одеяло, внимательно осмотрел мальчика, поднял пальцами его подбородок, заглянул в глаза. Потом кивнул, словно не Каю, а своим собственным мыслям, достал из принесенного мешка крохотную фляжку из какого-то диковинного пузыря, похожего на высушенный рыбий, только гладкого, на вид очень прочного и абсолютно прозрачного, капнул несколько капель из этой фляжки Каю на язык. Так же, как и Pax, потрепал мальчика по плечу, но ничего не сказал. И вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.

* * *

Жирный Карл домыл посуду и осторожно присел на скамью. Ему показалось, что в пустой и холодной кухне мусорно, он машинально взялся было за метлу, но тут же со злостью отшвырнул ее.

Проклятье!

Чтоб хапуны разорвали этих нелюдей, болотников! И как только повелитель великого королевства Гаэлона его величество Ганелон не разгонит их? Мыслимо ли это: так надругаться над властью деревенского старосты, а значит, и властью его сиятельства графа Конрада, а значит, и над королевской властью?! Что приспичит им, то и творят, паскуды! И, главное, не найдешь на них никакой управы!

Послать гонца к графу?.. К тому времени болотников уже и след простынет. Да и будет ли граф с ними связываться? Ратников против них высылать явно не станет, потому как точно не захочет тех ратников потерять. Все, что он может, — это призвать подлецов к порядку, но эти гады в первые же минуты своего пребывания в Лысых Холмах умудрились вынюхать всю правду о чокнутом псенке и его вшивой мамаше и, конечно, не преминут наябедничать.

Откуда они вообще появились здесь?

Не один десяток лет о них ни слуху ни духу не было. Даже торговцы, известные трепачи и врали, ни одной, самой маленькой, истории не привозили… И что теперь делать?

Марал от испуга задал драпака, а куда — про то никому не сказал. Деревенские из Лысых Холмов еще неделю носу из своих халуп не высунут и вблизи «Золотой кобылы» не объявятся. Господин графский мытарь Симон впервые за свою сознательную жизнь второй день подряд трезвый ходит. А эти сучки, Сали и Шарли, сбежали в деревню, и никакой руганью, никакими уговорами, угрозами и посулами их убедить остаться не удалось. Даже глухонемой Джек сидит в конюшне и выходить отказывается. На всю харчевню только он сам, Карл, и остался. Ну еще Лыбка, дура набитая, из-за тупости своей слабо понимающая что к чему. Беднягу Сэма, лежащего в одной из комнат, полумертвого от страха и ран, и Марлу, тоже, кстати говоря, против обыкновения притихшую, можно в расчет не брать. Так вот и получается, что приходится четырех гадов-болотников и этого проклятущего щенка обслуживать одному…

Карл пнул ногой метлу и вслух злобно выругался. Потом, спохватившись, зажал себе рот рукой. Чего доброго, услышат… Услышали же, сволочи, когда он вчерашней ночью, втихую собрав денежки в кошель, выводил израненного Сэма во двор. И как тихо шли — ни половицей не скрипнули, не дышали почти! А во дворе, возле конюшни с уже оседланным и приготовленным для бегства вороным жеребцом, ждал их этот старик… Который — как самолично видел Карл — еще минуту назад сидел над кружкой пива в пустой трапезной, одиноко над чем-то размышляя или даже, может быть, подремывая. Дождался и доступно объяснил, что самым лучшим решением для Карла будет остаться в харчевне и добросовестно выполнять свои обязанности.

Вообще, странно, что болотники его до сих пор не казнили. Ведь душегубы они отчаянные. Вона как они его уходили…

Подождав немного и убедившись, что ответной реакции со стороны всевидящих и всеслышащих болотников можно не опасаться, Карл подошел к лохани с водой и поглядел на темное, колышущееся отражение.

Правая щека его вздулась красным пузырем. Похоже было на то, будто Жирного Карла кто-то схватил за ухо и с силой повозил физиономией по шершавой каменной стене. Одно слово — душегубы!

И самое поганое: ведь знают, что щенок сына его покалечил, а заставляют самого Карла за щенком ухаживать! Того и гляди, Сэма с кровати сдернут, велят ему горшок псенка выносить. Нелюди! Вот как издеваются! Правду говорят, нет в них сердца человеческого, в болотниках…

* * *

На следующее утро Кай выбрался из своей комнаты. Позавтракав бульоном, который принесла ему в трапезную Лыбка, он вышел во двор, где Жирный Карл, пыхтя и обливаясь потом, колол дрова. Мальчик попятился было, готовясь убежать, но на крыльце за его спиной откуда-то появился один из этих странных людей — Крис, средних лет коренастый мужчина с широченными плечами. С первого взгляда неповоротливый и неловкий, этот Крис, как уже успел заметить Кай, двигался настолько тихо, что его не то что не было слышно — пламя свечи не колыхалось, когда он проходил мимо.

Наткнувшись спиной на Криса, мальчик обернулся и встретился с ним взглядом. Что-то такое было в серых глазах мужчины, что-то, что заставило Кая выпрямиться и пройти через весь двор, даже не посмотрев на Карла, — что-то, чему мальчик не сразу подобрал слово. Спокойная сила — вот, пожалуй, что читалось во взгляде Криса. Это в обшем-то незначительное открытие поразило мальчика. К вечеру, поразмышляв над этим и понаблюдав за удивительной четверкой, он понял: эта сила — главное, что есть в них во всех. Сила и уверенность. Понимание собственной силы не оставляло места для страха и ненависти. А еще они были абсолютно и безоговорочно уверены в том, что делают, и потому — спокойны и невозмутимы.

Но он-то, Кай, был вовсе не таким! Если искалеченный Сэм теперь не возбуждал в нем никаких чувств (включая и жалость), то Жирного Карла Кай боялся и ненавидел всей душой. Даже больше ненавидел, чем боялся.

Пожалуй, он улучил бы момент и напал на бывшего своего господина с ножом, если б у него было побольше времени, чтобы окончательно окрепнуть. Пусть не одолел бы, но… будь что будет!..

Однако на следующий день, когда Герб убедился, что мальчик может есть твердую пишу и довольно сносно сидит на лошади, они, уже впятером — Герб, Трури, Рах, Крис и Кай, — покинули Лысые Холмы.

Кай, ехавший впереди процессии, в одном седле с Гербом (перед стариком, потому что сзади не было места из-за огромного тюка, с которым Герб сюда и приехал), неожиданно подумал, что вот уже несколько дней его мысли не возвращались к Северной Крепости.

Часть третья

Начало пути

Глава 1

Дорога бежала вперед, ныряла в светлые зеленые перелески, поднималась на холмы, покрытые выжженным солнцем песком, точно плешивые головы, щедро усыпанные перхотью, опускалась в низины, где под копытами коней чавкала жирная грязь. Дорога то расширялась в две колеи от колес телеги, то сужалась до едва заметной в траве тропинки. Герб с Каем ехали впереди, за ними на расстоянии в половину лошадиного крупа, не переставая насвистывать, трусил Трури, замыкали процессию Pax и Крис. Похоже, они были старыми друзьями, потому что кони их шли бок о бок, позволяя всадникам изредка обмениваться короткими, негромкими фразами. Монотонно поскрипывали большие тюки, укрепленные позади седел на каждой лошади.

В пути вообще разговаривали очень мало. Кай еще в первый день путешествия подумал: эти четверо так давно знают друг друга и, должно быть, так много перенесли вместе, что все темы для разговоров уже исчерпаны. Чем больше он наблюдал за этими людьми, тем больше убеждался: кажется, они знают что-то такое, большое и глубокое, на фоне чего обычные разговоры представляются попросту излишними.

А что он знал об этих людях?

Главное — это то, что они спасли его, выходили и увезли из проклятой харчевни. Они спокойно и уверенно восстановили справедливость, правда, не совсем такую, какую хотелось бы Каю. Если Герб и его спутники убедились в том, что Сэм, Жирный Карл и староста Марал со всеми его прихвостнями — настоящие преступники, почему они даже не попытались наказать их? Точно им не было до них никакого дела. Уезжая, Герб даже расплатился по счету с Жирным Карлом. Тем не менее эти люди чрезвычайно нравились Каю — таких, как они, он никогда не встречал. Поэтому (больше инстинктивно, чем осмысленно) мальчик очень хотел понравиться странной четверке. Как и они, он молчал, не приставая с расспросами и не произнося слов, в которых не было острой необходимости. Впрочем, у его молчаливости была еще одна причина — он все же не совсем оправился после последних кошмарных событий.

Вдобавок Кай слышал, как там, в «Золотой кобыле», Герба, Трури, Раха и Криса называли болотниками. Что означало это слово, он не знал, но понял, какобитатели харчевни произносят это слово — с суеверным ужасом.

Что ж, болотники так болотники…

К вечеру первого дня путешествия Кай все-таки решился задать Гербу вопрос: «А куда мы едем?»

— Домой, — улыбнувшись, ответил старик. — На Туманные Болота.

— Вы там живете? — спросил мальчик, подумав: «Вот оно что! Вот почему — болотники!»

— Да.

— А где это? Далеко? — Да…

Первую ночь они провели в какой-то случайной таверне, рангом много ниже «Золотой кобылы» — попросту большой, огороженной высоким забором хижине, где лошадей привязывали к деревьям, а путники все вместе ели, пили и спали в единственной комнате.

Второй раз переночевали на постоялом дворе, стоящем на краю большой деревни, — тот оказался много шикарнее харчевни в Лысых Холмах. Трапезная занимала весь первый этаж огромного каменного дома: если сесть в одном конце зала, противоположную стену было уже непросто увидеть в табачном дыму и чаду факелов и светильников.

Путники попали в таверну в разгар какого-то местного праздника. В центре зала, освобожденном от столов, под заливистый свист и визг многочисленных дудок, плясали мужчины и женщины, а в углу, на огромной жаровне, вращаясь на железном вертеле размером со ствол небольшого дерева, целиком зажаривался молодой бычок.

Парень, которому доверили крутить ручку вертела, успел уже порядком напраздноваться: выполняя порученную работу, он во всю глотку горланил песни и даже умудрялся приплясывать — с большим, кстати говоря, риском для собственной жизни, ибо, оступившись, рухнул бы в огонь и разделил участь злосчастного бычка. И вряд ли кто смог бы ему помочь. Относительно трезвыми в таверне оставались лишь служанки, сбивавшиеся с ног, разнося по столам кружки и кувшины.

Неподалеку от жаровни пригрелась компания гномов. Маленький народец оказался вовсе не чужд человечьему празднику. Один из гномов, возвращаясь со двора, вследствие выпитого перепутал стол, уселся за соседний и изумленно захлопал глазами, обнаружив вместо своих низкорослых собратьев верзил-крестьян. Крестьяне, впрочем, тоже удивились.

— Арьян… — выговорил заплетающимся языком один из них, пристально глядя на гнома. — Ты это… больше не пей… А то тебя от пива чего-то того… съежило… И борода до пупа оттянулась…

Какой-то мужик с реденькой рыжей бороденкой — вполне может быть, тот самый Арьян, — блуждая меж столов, сумел вычислить место дислокации своих собутыльников только примерно, поэтому бухнулся на свободный табурет, оказавшийся у соседнего стола, за которым сидели гномы. Тут пришел его черед изумляться причудливым переменам действительности.

— Ребятишки… — прокряхтел он, окинув мутным взглядом подземных мастеров. — Ну-ка марш домой к мамкам! Думаете, паклю на мордашки намотали, так за взрослых сойдете? Марш, кому сказал, детям тут не место!..

Болотники в общем веселье не участвовали. Они заняли дальний стол, съели по тарелке кукурузной каши и по порции вареной говядины. Впрочем, когда к Крису, шатаясь, подковылял какой-то хмельной мужичонка и с потешной свирепостью потребовал немедленно угостить его выпивкой, Крис молча кивнул и извлек из поясной сумки мелкую медную монетку.

Каю это не понравилось. Как он успел заметить, денег у его спутников было немного. И пусть крохотная медная монетка не могла нанести ощутимого ущерба кошельку путешественников, пьяные хари крестьян все еще были ненавистны мальчику. Он бы предпочел, чтобы Крис развернул гримасничающего попрошайку ударом по дурной косматой голове. Пускай тот поднял бы крик, на который сбежались его приятели! Болотники бы им показали! И он сам, Кай, непременно ввязался бы драку. Ух, он бы им показал!.. Ну почему Крис так поступил? А паскудный мужичонка, прихватив со стола монетку, горделиво удалился, подмигивая кому-то за соседними столиками — вот, мол, дурачки-чужестранцы предпочли откупиться, чтобы не связываться. И даже не поблагодарил.

Кай промолчал, отвернувшись в сторону, чтобы никто из болотников не заметил выражения его лица. Правда, почему-то все четверо в тот же момент дружно расхохотались, и Герб хлопнул Кая по плечу, отчего досада мальчика несколько уменьшилась.

Спать легли на крытом дворе, возле лошадей и сваленных кучей тюков.

* * *

А на следующий день случилось нечто, чему Кай объяснения подобрать так и не смог и о чем долго вспоминал с горьким стыдом.

Утром мальчик проснулся в дурном расположении духа, причину которого он сам для себя едва ли мог точно определить. Плотно позавтракав в таверне предусмотрительно оставленной еще с вечера кашей, болотники погрузили тюки на лошадей и еще затемно покинули двор, заваленный бесчувственными телами, словно после яростной битвы.

Дорога, по которой они ехали теперь, изменилась — ее почти не было видно в траве. И по пути уже очень редко попадались селяне, и по сторонам дороги уже не встречались низкие одинокие домишки.

Болотники с самого утра и до обеденного привала не проронили ни слова — ни один. Только Трури, по своему обыкновению, негромко насвистывал, покачиваясь в седле. Часа два спустя после полудня они остановились у ручья, близ которого росла дикая слива. Напоив коней и поев кислых жестких фруктов, четверо мужчин и мальчик продолжили путь.

Дурное настроение Кая усилилось. Странное поведение его спутников на деревенском постоялом дворе сбило мальчика с толку, и поэтому их молчаливость стала теперь настораживать Кая. А первым заговорить Кай не пытался из какого-то дурацкого упрямства. Он стал припоминать и другие странности этих людей, которых и раньше не мог объяснить… И, должно быть, вследствие не затянувшейся еще психической раны Кая начали мучить сомнения. Он все больше не понимал, что ждет его впереди.

Кто они такие, эти болотники? И так ли они благородны и честны, как показалось ему сначала? Может быть, они просто хотят выглядеть такими? А на самом деле…

Ночь застала путников в диком поле, густо поросшем полынью. Кое-где из низинок торчали белеющие в темноте березки — вот и все, что можно было разглядеть при свете крупных звезд, желтыми пчелами облепивших сине-черный небосвод.

Всадники спешились, освободили от груза тюков лошадей. Они по-прежнему не разговаривали, но в каждом их движении, в органичной череде этих движений ясно прочитывался определенный смысл. Будто четверо заранее договорились о том, что каждый из них будет делать.

Герб похлопал по крупу своего жеребца, зашел спереди и, оттянув ему мохнатое ухо, проговорил несколько непонятных слов. Жеребец тряхнул мордой, зафыркал и медленно ушел куда-то во тьму. Крис в это время укладывал тюки так, чтобы они образовали правильный четырехугольник. Pax, вооружившись тяжелым ножом, отошел к низинке, откуда тотчас послышались резкие удары клинка о древесину — наверняка он готовил дрова для костра. Трури извлек из поясной сумки какую-то веревку, в которой Кай с некоторым удивлением угадал сплетенный из конского волоса силок. Кого он собрался здесь ловить, в этой пустой степи? Мышей? Ночью?.. Тихонько посвистывая, юноша удалился, а Герб ножом ловко и быстро снял слой дерна в центре «квадрата» и принялся копать ямку.

Кай присел у одного из тюков. Ноги его и спина гудели от усталости. Очень хотелось есть и пить. Он попытался припомнить: захватили ли с собой болотники какие-нибудь припасы и воду из таверны — и не смог.

Где-то недалеко тонко заржал жеребец Герба. Зафырчали и забеспокоились кони болотников. Старик прервал свою работу, поднял голову и, посмотрев на Кая, мягко приказал:

— Принеси воды.

Кай поднялся. С минуту он молчал, соображая, но Герб продолжал копать и больше, казалось, не обращал на мальчика внимания. Снова долетело из темноты лошадиное ржание. Кай, мысленно чертыхнувшись, поплелся на этот звук. Герб резко и громко выкрикнул какое-то непонятное слово, и кони двинулись вслед за мальчиком.

Кай настолько устал, что не сразу это заметил. Он даже не подумал, во что он будет набирать воду и где он, вообще, эту воду возьмет. Впрочем, довольно скоро он наткнулся на жеребца Герба — животное стояло над маленьким озерцом, подпитываемым, видимо, подземным ключом, и хлюпало мордой в воде. Кони Трури, Раха и Криса немедленно последовали его примеру. Кстати, к седлу жеребца Герба — как теперь заметил Кай — был приторочен небольшой котелок. Кай снял его и, ожидая, пока кони напьются, грязь и ил улягутся, чтобы можно было попить самому и набрать воду, уселся рядом.

Что-то очень не по себе было мальчику.

Он думал о том, что раньше болотники вели себя много приветливее — когда ухаживали за ним в «Золотой кобыле». А теперь, в этой дикой местности… они и слова ему не скажут. На самом деле — кто же они такие? И почему все-таки они так легко согласились взять его с собой? И как так получилось, что он, Кай, уже умудренный горьким опытом жизни — не верить никому, — вдруг проникся к ним почти безграничным доверием. Колдовство? Эти четверо — искусные и хитрые колдуны! Недаром же их все так боятся. И кони у них… сами воду ищут. Может, эти болотники увозят мальчиков в глухие места, чтобы… Чтобы — что?

Кай поежился. Какие-то совсем уж несуразные мысли полезли в голову.

Припасов не взяли… Трури с силком ушел куда-то во тьму и пропал… Ну некого ловить в пустом поле, зачем ему силок?..

Кай вздрогнул и заозирался, будто ожидал, что вот-вот и правда из темноты бесшумно шагнет коварный болотник с силком в руках. Не ему ли, Каю, уготована участь попасть на костер, который сейчас разводит Герб?

Нет, чушь какая!..

А вдруг не чушь?

Кони между тем напились. Кай подождал немного и напился сам из котелка. В лагере развели костер. А мальчик стоял с котелком в руках и щелкал зубами от ночного холода и страха. Возвращаться к костру он боялся. Но и бежать ему было некуда. Он знал, что далеко не уйдет.

Все же он отбежал на несколько шагов, опустился в одуряюще пахнущую полынь и… сам не заметил, как заснул…

Проснулся неожиданно — оттого, что кто-то потряс его за плечо. Кай открыл глаза и обнаружил себя лежащим на земле у костра, завернутым в плащ. Он рывком поднял голову и наткнулся взглядом на Трури, который, сидя на корточках, скреб ножом шкурку, похожую на лисью. Трури подмигнул мальчику. Остальные болотники сидели вокруг костра, на котором кипел котелок. Из котелка пахло вкусно — правда, не мясом, а травяным отваром.

«Неужели все съели? — изумился мальчик. — До единого кусочка?»

Трури, на которого снова упал взгляд Кая, опять подмигнул. Это окончательно вывело из себя мальчика. Они молчат, не разговаривают с ним, морят его голодом, да еще и смеются над ним! Он вскочил, сбросив с себя плащ. Теперь все болотники смотрели на него.

— Ты хочешь о чем-то спросить? — подал голос Герб.

— Да! — выкрикнул мальчик.

— Спрашивай.

Кай открыл рот, но осекся. Что спрашивать? Зачем они взяли его с собой? Что им от него надо? Четверо взрослых людей серьезно смотрели на него, двенадцатилетнего пацана. И Кай спросил первое, что пришло в голову:

— Это… была лиса?

— Нет, — ответил Трури, — степная собака.

— Как ты… достал ее?

— Их здесь множество, — охотно ответил юноша. — Посмотри внимательнее… — Он пошарил ладонью вокруг себя, нашел и протянул мальчику несколько темных катышков. — Это их помет. Степные собаки — ночные животные, они охотятся при свете звезд. Основная их еда — мыши и тушканчики. — Трури вдруг улыбнулся и, как-то по-особому сложив губы, издал тонкий писк. — Так пищат мыши, когда чуют опасность.

— Ты ее подманил! — догадался Кай. — Но…

Он посмотрел на шкурку, потом перевел взгляд на догорающий костер.

— Пора есть, — сказал Герб и, сняв котелок, быстро разбросал тлеющие угли. Ножом раскопав прогретую землю под кострищем, старик один за другим стал доставать куски печеного мяса, завернутого в листья. Каждый из сидящих вокруг костра получил свою долю. Куски были совсем небольшими, оттого и пропеклись быстро и хорошо. Жадно разжевывая горячее и все-таки довольно жесткое мясо, Кай, помимо удовлетворяемого голода ощущал еще и стыд. Доев мясо, путники снова разожгли костер и выпили травяной отвар, по очереди глотая из котелка. Вкус отвара Каю был уже знаком — именно этим зельем старик Герб поднял его на ноги в харчевне «Золотая кобыла». Воспоминание об этом заставило мальчика покраснеть. Передавая котелок по кругу, он робко взглянул в лицо старику. Ответный взгляд Герба был серьезен, суров, но никак не укоризнен.

— Люди часто говорят слова, которые вообще можно было не говорить, — сказал Герб. — Дар речи дан человеку, чтобы познавать окружающий мир и делиться опытом. Негоже мужчине и воину попусту болтать языком. Если ты хочешь что-то узнать — спрашивай. Ни один из нас не откажет тебе в честном ответе. Ты понял меня, Кай? — Да, — сказал мальчик.

Этим вечером Кай полностью и безоговорочно доверился своим новым друзьям, потому что он ощутил, что они и есть — друзья.То есть люди, от которых ему не придется ждать чего-то плохого, люди, которые всегда защитят и поддержат его.

Поужинав, путники расположились на ночлег. Тепло вновь разожженного костра отражалось от тюков, расположенных на равном расстоянии от костра, поэтому привалившиеся к ним болотники проспали до утра, не чувствуя холода.

* * *

Четвертый день пути оказался длинным и тяжелым. Обеденный привал случился в лесу, где Трури приманил и поймал в силки пару зайцев. На этот раз Кай вызвался его сопровождать и выяснил, что юноша обладает удивительной способностью подражать голосам не только всех живых существ, но изображать шум ветра, вой бури, плеск речных волн и треск пламени. Еще больше изумился мальчик, когда Трури сказал, что этот дар не достался ему с рождения, а был развит путем долгих тренировок. Когда юноша по просьбе Кая свистнул так оглушительно, что спугнул стаю птиц, расположившихся на дереве неподалеку, мальчик восхищенно проговорил:

— Уши резануло… как ножом.

— Бывает, что звук режет сильнее самого острого меча, — сказал на это юноша.

— И убивает?

— И убивает, — подтвердил Трури. — Всякое явление действует на живое существо, действие может быть слабым, почти неощутимым, а может — сильным, очень сильным. Огонь греет, но может и обжечь. Ветер не всегда освежает — ураган способен разрушить самую крепкую стену. Понимаешь?

Вместо ответа Кай наморщился. Потом его осенило.

— Это… как магия? — спросил он.

— Это и есть магия. Когда познаешь суть явления, то смотришь на это явление по-другому и получаешь способность управлять им. Это и есть магия, — повторил Трури. — Но и магии нужно долго и упорно учиться, если хочешь чего-то достичь. Я был немного постарше тебя, когда начал понимать природу звука…

Кай слушал юношу, словно зачарованный. Наверное, именно в этот день он впервые понял, что мир начал поворачиваться к нему иной, доселе неведомой стороной.

— А как постичь суть? — спросил он Трури.

— Нужно учиться слышать то, что не слышат другие. Видеть то, чего другие не замечают. Ведь даже два полена в очаге сгорают неодинаково, и с закрытыми глазами по треску пламени можно многое рассказать об этих поленьях: от какого они дерева, когда были срублены, как долго они горят, толщиной они в палец или в ладонь… Человек может услышать многое, если не закрывает уши. Человек способен увидеть многое, но только тогда, когда у него открыты глаза. Чего проще было заметить вчера помет степной собаки под ногами, а?

— Да, — сказал Кай.

Они вернулись в лагерь, где их уже ждал жаркий костер. Кай уселся возле пламени так близко, что жар щипал ему лицо, закрыл глаза, пытаясь уловить смысл в огневом треске. Эксперимент этот принес кое-какие плоды, но, надо сказать, довольно неожиданные — одна зловредная искорка ужалила Кая в нос, напомнив ему о том, что опыт дается не только трудом, но и болью. Трури немедленно расхохотался, но мальчик не обратил на это никакого внимания — просто уселся подальше от огня и снова закрыл глаза. Тренировки с Танком приучили его делать свое дело, не глядя на то, как реагируют на это окружающие.

Кай начал учиться.

После обеда путники продолжили путь через лес. Теперь мальчик пересел к Трури.

— Я хочу научиться слушать, — заявил он юноше, и тот серьезно кивнул:

— Я научу тебя, если таково твое желание.

Задавая вопросы и получая подробные ответы, мальчик поражался тому, как из общего фона лесного шепота точно вычленяются отдельные звуки и как эти сегменты, обретая объяснение, снова складываются в гармоничную картину. Непонятный поначалу стрекот мог сказать о том, что на лужайке шагах в десяти от того места, где проезжал маленький караван, резвится пара зайцев, а это значит, что поблизости нет ни волков, ни лисиц, ни прочих лесных хищников. Вот прошуршало что-то, невидимое и легкое, от одного дерева к другому — это белка ищет себе пропитание, прыгая по верхним ветвям. Значит, в этой части леса орешника точно не встретишь. Вот долетел откуда-то легкий стук — это упал в мох у подножия дерева плод. То есть, если на минутку свернуть с пути, можно набрать диких груш…

— А другие? — спросил Кай. — Они тоже могут слышать то, что слышишь ты?

— Они могут и много другое, — ответил Трури.

После этого Кай ненадолго притих. Он понял, почему болотники, путешествуя по безлюдным местам, не брали с собой никаких припасов, даже воды. Весь мир был открыт перед ними, словно их собственный дом. Ведь идя из одной комнаты в другую, незачем брать с собой еду.

Из леса путники вышли только к вечеру. Залитая заходящим красным солнцем долина открылась им словно на ладони. Багровый солнечный шар опускался за невиданный синий горизонт — не сразу Кай понял, что это такое. Вода!.. Водоем такого размера мальчик видел впервые. Море? Похоже, что море… А на берегу темнели высоченные стены и башни какого-то удивительно громадного города. Длинные флаги трепетали на острых шпилях… Город был словно невероятная гора, под его стенами тесно лепились друг к другу маленькие домишки, а еще ближе — лоскутами лежали на земле возделанные поля.

Кай снова ткнулся глазами в каменную громаду на берегу моря и ахнул:

— Дарбион!..

Глава 2

— Это Гарлакс, — обернувшись, объяснил Герб. — Дарбион много южнее, в неделе конного пути отсюда. Это большой город, самый большой в Гаэлоне, и, уж конечно, гораздо больше Гарлакса.

— И красивее? — спросил Кай.

— У разных людей разные понятия о красоте, — помедлив, проговорил Герб. — По мне — так лес, через который мы проехали, стоит всех городов королевства вместе взятых.

Кай недоуменно помотал головой. Какой же тогда должен был Дарбион, если даже эта громадина поражает воображение? А какие высокие стены! Этому Гарлаксу никакие налеты не страшны. По сравнению с Гарлаксом город Мари — никакой не город, а так… просто большая деревня.

— Значит, уже через неделю мы будем в Дарбионе? — спросил Кай.

— Через неделю мы будем в двух неделях конного пути от Дарбиона, — усмехнулся Трури.

Кай почесал затылок.

— Я просто подумал… — начал он, но осекся, захваченный новой мыслью: — Мы сегодня будем ночевать в Гарлаксе?

— Ага, — ответил Трури. — Сегодня можешь выспаться как следует; двинемся дальше только ближе к полудню.

— А как называется это море?

— Это не море, — без усмешки объяснил Трури, — это река. Нарья — самая большая река в королевстве, она течет с севера на юг через весь Гаэлон, поэтому для торговцев — она что-то вроде большой дороги.

— Гарлакс — торговый город, — заговорил Герб, когда Трури замолчал. — Очень богатый и поэтому довольно грязный. Ремесленного люда здесь мало, зато полным-полно купцов, менял, ростовщиков, бродячих магов, балаганных шутов и менестрелей…

— Менестрелей? — заинтересовался Кай.

— А также воров, бродяг, наемных убийц и попрошаек, — закончил Герб. — Здешний городской голова господин Арам приказал отлить статую, изображавшую его самого, из чистого золота. Статую установили над воротами его дома, и охраняли ее тринадцать городских стражников. В первую же ночь статую попытались украсть, но стражники отбились, с большим, правда, трудом. На вторую ночь караул удвоили. Статуя простояла неделю, и за это время на нее было совершено еще три нападения. А когда число стражников, охранявших статую, достигло тридцати пяти человек, статуя все-таки исчезла. Вместе со всеми охранниками. Вот история, характерная для Гарлакса.

От опушки леса казалось, что до города — рукой подать, но путники ехали еще три четверти часа, пока не достигли городских ворот. Домишки у возделанных полей, издали на фоне высоких крепостных стен выглядевшие убогими, вблизи оказались добротными деревянными домами — куда там утлым хижинам Лысых Холмов! Когда путники проезжали мимо одного из таких домов, его хозяин, куривший трубочку на крыльце, окликнул едущего впереди Герба:

— Добрые господа направляются в город?

— Это так, — ответил Герб, чуть придержав коня.

— Позвольте предложить вам переночевать у меня, — поднявшись на ноги и отвесив поклон, продолжил крестьянин. — Всего за две медные монеты вы получите теплые и мягкие постели, а еще за три — вкусный, горячий ужин.

— Благодарю тебя, — кивнул Герб и снова натянул поводья, — но мы намеревались переночевать в городской таверне.

Крестьянин, видимо уверенный в том, что его предложение придется путешественникам по душе, раздосадованно крякнул и, зажав трубочку в кулаке, побежал за всадниками.

— Добрые господа, очевидно, едут из далеких краев! — прокричал он. — И с местными обычаями незнакомы. Кто ж суется в эту клоаку на ночь глядя?! Говорят, снова в городе Красавчик объявился, чтоб его хапуны разорвали, душегуба… Да и цены у меня втрое меньше, чем в городе. Добрые господа! На ужин я подаю сливовое вино и пшеничное пиво!..

Но путники больше не отвечали ему. И через несколько минут под копытами их коней загрохотал опущенный через ров мост.

* * *

Несмотря на то что мост был опущен, городские ворота, по обе стороны которых горели большие факелы, оказались закрытыми. Заперта была и высокая (в нее, не пригнув головы, мог проехать всадник) калитка в левой части ворот. Герб, не спешиваясь, постучал кулаком в калитку. Заскрипело, открываясь, маленькое оконце, и возник в том оконце мрачновато поблескивающий глаз.

Обладатель глаза по ту сторону калитки звучно рыгнул и осведомился:

— Кто такие будете? — Не дождавшись ответа на вопрос, стражник, должно быть углядевший тюки, ответил сам себе: — По торговому, что ли, делу? Ну стало быть, четыре медные монеты с вас. По монетке с человека. Пацан, так и быть, бесплатно.

— С каких пор, — ровным голосом спросил Герб, — за въезд в город королевства Гаэлон взимается плата? В законах королевства ничего об этом не говорится.

Невидимый страж расхохотался так, что по окончании смеха рыгнул целых два раза подряд. Из-за вырвавшихся из оконца пивных паров Кай чихнул. Стражник, вероятно, только заступил на смену, перед этим сытно пообедал дома, пропустив не одну кружку пива, и потому настроен был весьма благодушно.

— Оно так и есть, господин, — проговорил он. — По закону въезд бесплатный. Только законы законами, а стемнело уже давно. Добрые люди по своим домам храпят за надежными дверьми и ставнями. На улицах полным-полно всякого сброда. Заплатите — ребята проводят до любой таверны, какую укажете. А не заплатите… Идите на свой страх и риск.

— Мы в провожатых не нуждаемся, — подал голос Трури.

Стражник снова рассмеялся, лязгнув запором. Калитка отворилась, открыв освещенную факелами площадку перед сторожевой башней. На площадке пятеро стражников, усевшись кругом на пустых бочонках, увлеченно играли в кости. Столом им служила прохудившаяся бочка с рассохшимися ободьями. Кай удивленно расширил глаза, когда увидел на этой бочке перед каждым стражником груды медных и серебряных монет. Надо же, Жирный Карл такую кучу денег и в неделю-то не выручал, а здесь — смотри-ка!.. Алебарды стражников были прислонены к стене сторожевой башни.

— Ишь какие… — пропуская путников в город, добродушно проворчал стражник, оказавшийся здоровенным толстым мужиком в кожаном панцире. — Провожатые им не нужны. Ну не нужны так не нужны… Вишь ты, важные какие!.. Пацана-то оставили бы здесь, до утра подождать…

— А монетку, хоть одну, следовало бы заплатить, — меланхолично подал голос один из игроков, тряся в руке глиняный стакан, в котором гремели, прыгая, восьмигранные кости. — Кому поутру ваши трупы-то голозадые убирать? Нам. По справедливости-то надо хотя бы одну монетку заплатить. Или две.

— Кидай, не бубни! — оборвали стражника его товарищи.

— А ты чего здесь крутишься, шкура? — рявкнул вдруг толстяк в кожаном панцире, враз утратив свое добродушие, на огневолосую девицу, которая, сверкая в полутьме голыми коленками, уже второй раз продефилировала мимо стражников. — А ну вали отсюда, чтоб я тебя не видел!

Ночной Гарлакс был совершенно непохож на родной Мари, где в такой поздний час уж и не встретишь на улице прохожих. Разве что пройдет с развеселой песней, раскачиваясь, словно рыбацкая лодка на волнах, какой-нибудь забулдыга. Внутренности этого большого торгового города напомнили Каю матушкины сказки о подземельях гоблинов — узкие улочки кишели народом, и был ночной народ странен и, пожалуй, страшен.

Какие-то оборванные люди копошились грязными кучами под стенами домов, грубо ругаясь, словно что-то деля или о чем-то споря. При приближении путников людские кучи на минуту настороженно стихали, но стоило болотникам удалиться, гомонящая возня закипала снова. Ни из одного окна не падал свет на мостовую, закрыты были окна тяжелыми ставнями. То и дело кто-то крысиной побежкой пересекал дорогу четверым всадникам, возникая из тьмы и скрываясь во тьму. Изредка с жалобными стонами подкатывал под копыта косматый оборванец, привычно плачущим голосом выпрашивая подаяние. Дважды едущий впереди Герб вынужден был сворачивать с дороги, чтобы не раздавить валявшегося посреди мостовой то ли пьяного, то ли убитого… Трижды долетали издалека отчаянные крики боли и страха. И пахло здесь совсем не так, как в ночном Мари — нагретой за день пылью и цветущей сиренью, — а мерзко воняло гниющими отбросами и застоявшейся в канавах тухлой водой. Кое-где под стенами домов вспыхивали пуки соломы, освещая грязные, перекошенные физиономии, склонившиеся над чем-то, будто ночные волки над своей добычей, вспыхивал огонь и тут же гас.

— Мне здесь не нравится, — прошептал Кай, уже давно пожалевший о том, что они не остановились на ночлег в деревенском доме.

— Мне тоже, — ответил Трури.

Их обогнал Рах. Он поравнялся с Гербом, и Кай услышал, как он вполголоса сказал старику:

— Пятеро…

— Да, — ответил старик. — Почти от самых ворот ведут.

— Позволь мне?

— Конечно. Только надолго не задерживайся. Нам необходимо выспаться, а завтра рано утром ты с Крисом мне понадобишься.

— Я постараюсь поскорее…

Рах остановил коня, спешился и хлопнул своего скакуна по крупу, отдав ему резкое гортанное приказание. Низкорослый жеребец покорно потрусил в конце процессии. А болотник неслышно исчез в темноте.

Не успел Кай спросить Трури, что все это значит, как юноша заговорил сам:

— Еще немного осталось. Здесь неподалеку трактир «Сисястая корова». Веселое заведение. Днем и ночью там не смолкает музыка. Тамошний хозяин, чтобы развеселить посетителей, помнится, ел глиняные кружки. Штуки три мог зараз слопать.

— Как это? — удивился мальчик. — Кружки…

— В этом городе и не такое можно увидеть.

— Давно ты здесь был?

— Очень давно, — ответил Трури. — Я здесь родился. А потом меня нашел Герб.

Это известие почему-то очень поразило Кая. Родился — здесь?! Трури, ясноглазый юноша с чистым лицом, вовсе не был похож на обитателей здешних трущоб.

— Я был совсем малышом, — продолжал Трури. — И почти не помню того, как мои родители предложили Гербу купить меня.

— И он купил?

— Торговля людьми противоречит законам Гаэлона, — ответил юноша и усмехнулся. — Я достался Гербу даром.

«А что было потом?» — хотел спросить Кай, но не успел.

Всадники въехали в темную улочку, такую узкую, что на ней с трудом могли разминуться двое прохожих. Тут их нагнал Pax, быстро и бесшумно вскочив в седло своего жеребца.

И тотчас дорогу болотникам преградила какая-то темная фигура, почти неотделимая от ночной смрадной темени города. Герб остановил коня.

— Добрые господа… — развязно проговорил человек. Луна, вышедшая из-за туч, осветила его капюшон, полностью скрывающий лицо, и невероятно изорванный плащ. — Добрые господа, не подадите ли монетку старому больному человеку?..

* * *

Красавчик Гиза был веселым человеком и, как полагается всем веселым людям, очень любил хорошую шутку. Первую свою шутку он отмочил в шестилетнем возрасте: набил папаше в трубку вместо табака семян разрыв-травы. Папаша, раскурив трубку, остался не только без трубки, но и без носа и двух пальцев на правой руке.

Выдран за это малолетний Гиза был нещадно — так, что и через три года при воспоминании о том дне сильно зудели у пацана места, по которым прошелся папашин кожаный ремень. Поэтому, сыграв с соседом очередную свою шутку (на этот раз совершенно невинную: подумаешь, всего-то повесил у него над крыльцом его же собственную кошку), девятилетний Гиза призадумался. Сосед, хромоногий скорняк, как ему было прекрасно известно, чувством юмора не обладал. Зато обладал увесистой суковатой палкой, с которой не расставался ни на улице, ни дома. Автора уморительной хохмы вычислять никто не будет, так как все обитатели безымянной улочки беднейшей части Гарлакса, где и проживал веселый малыш, были в курсе его увлечений. А отведать суковатой палки, которая, должно быть, бьет покрепче отцовского ремня, у Гизы никакого желания не было.

Немного покумекав, он поджег соседский дом, и поджег основательно — с четырех углов, напихав в щели побольше сухой соломы. Дело было ветреной летней ночью, и результат этой забавы превзошел все ожидания. Выгорела дотла половина улицы, в том числе и родительский дом Красавчика Гизы.

Осиротевший пацан прошатался день по городу и, даже не успев как следует проголодаться, был подобран у трактира «Сисястая корова» сердобольной вдовой богатого торговца тканями. Бездетная вдовушка, умилившись конфетно-красивым белокурым отроком, сама привела его за руку в свой дом, откуда ее три месяца спустя вынесли ногами вперед, а проломленной головой, соответственно, назад.

Обыскивая дом, городские стражники и соседи-доброхоты не обнаружили ни золота, ни драгоценных камней, до которых покойная вдова была большая охотница, а лишь забившегося в угол заплаканного мальчишку, который, всхлипывая, и поведал им душераздирающую историю о страшных дядях с во-от такенными ножами и дубинками, насмерть уходивших его добрую покровительницу и только чудом не заметивших его самого. Надо ли говорить, что пригретый кем-то из соседей пацан бесследно исчез на следующий же день.

После этого случая шумный Гарлакс очень долго ничего не слышал о Гизе. Только через шесть лет вынырнул пятнадцатилетний юноша на глаза людские, появившись в чистеньком и тихом трактире центральной части города. Гиза стал еще красивее, ибо к природной привлекательности добавилось еще и очарование мужественности. Где он был все эти годы и чем занимался, никто никогда не узнал (говорили, впрочем, что он находился на содержании у какой-то престарелой графини), но сразу было видно, что времени даром Красавчик не терял.

Гиза был хорошо одет, сдержан в манерах и галантен в обращении с прекрасным полом. Никакого труда ему не стоило, поговорив четверть часа, загадочно поулыбавшись и похлопав длинными и пышными ресницами, так расположить к себе собеседницу, что она уже готова была считать его сказочным принцем-инкогнито, дарованным самой судьбой в качестве компенсации былых сердечных неурядиц.

Как известно, богачи — люди, невоздержанные в своих пристрастиях, особенно в таком городе, как Гарлакс. В трактирах и харчевнях только и разговоров, что такой-то, обожравшись разносолами, отдал концы, такой-то упился вусмерть, а такой-то, играя в кости, так разволновался, что его прямо за столом хватил удар.

Богачи помирают, а жены их, как существа более благоразумные, живут дольше. Ну если, конечно, не встретят на своем пути юного, прекрасного и такого пылкого незнакомца — тогда женское благоразумие тает стремительно, как сосулька на ярком весеннем солнце. И в темных и смрадных трущобах Гарлакса, где Гиза сбывал награбленное, самые авторитетные воры и убийцы из Ночного Братства признали прекрасноликого юношу своим братом по ремеслу и, как водится, дали ему второе имя — Красавчик.

Три года Гиза кочевал из одного дома в другой, купаясь в неистовых волнах женской отцветающей страсти, пока какая-то из его многочисленных возлюбленных почему-то не почила с миром, отведав вина с ядовитым порошком, а выжила в доме городского лекаря. Эта особа, будучи по натуре бойкой и решительной, отомстила предателю с истинно женским коварством. Раздобыв магическое зелье, способное самого ослепительного красавца превратить в жабоподобного урода, она подстерегла Гизу да и запустила в него глиняным пузырьком. Но Гиза успел увернуться, и пузырек разбился не об его лоб, как хотела того мстительница, а о локоть, и всего только несколько капель жуткого зелья попало на лицо. Правда, и такого количества хватило на то, чтобы отнять у Гизы самое сокрушительное его оружие — красоту. После того страшного случая левая половина лица Гизы представляла собой отвратительную черно-зеленую пупырчатую маску, левый, ослепший, глаз недвижно торчал багровым наростом, а левая рука, скрючившись, превратилась в подобие лягушачьей лапы.

Снова исчез Гиза. И объявился через год — уже не один. С ним был здоровенный огр, чересчур тупой и свирепый даже для огра и потому взамен своего труднопроизносимого имени получивший прозвище — Балда.

Парочка прочно обосновалась в Гарлаксе, и ночные их вылазки вскоре начали наводить ужас на весь город, ибо Гиза, не в силах справиться со своим веселым нравом, не ограничивался банальным грабежом, но выплескивал жажду забав на своих жертв, которые, как правило, такого не переживали. Правда, после того, как Гиза взял дом местного пирожника Урла, вынеся все ценности, а несчастного хозяина, начинив рубленой бараниной, подвесил над жаровней с тлеющими углями, городской голова господин Азар назначил цену в двадцать серебряных монет за Красавчика, живого или мертвого. Но говорили, что стражники того района, где орудовал Гиза, получали от него немалую дань — а чем еще можно было объяснить, что Красавчик до сих пор не пойман и даже, по слухам, увеличил свою банду до пяти человек?

…В ту ночь Красавчик со своими ребятами только вышел на охоту, как пришла ему весточка, что через западные ворота в город въехали четверо всадников. «По виду непонятно кто, — нашептала на ухо Гизе рыжая шлюха Марта, — тюки у них огромадные на лошадях. Может, торговцы? Но уж больно серьезные и важные…»

— И не таких ломали, — хмыкнул Гиза из-под своего капюшона и в качестве награды ущипнул Марту за задницу. — Раз отказались от провожатых, пусть пеняют на себя.

План в голове Красавчика возник моментально. Ближайшая от ворот таверна — «Сисястая корова», туда-то, скорее всего, и направляются чужаки. Но даже если и не туда, все равно Тухлого переулка им не избежать — через него поедут. А Тухлый переулок — место о-очень удобное для близкого знакомства с такими важными господами, будь они хоть трижды важные и будь их хоть втрое больше…

— Петля, Дед, Корявый и ты, Балда, — скомандовал Красавчик, — айда за мной!

Всадников догнали довольно быстро. Некоторое время неслышными тенями следовали за ними, неторопливо трусившими по грязной мостовой, и привычным глазом определяли ценность потенциальной добычи. Что-то настораживало опытного Красавчика в этих четверых, но что именно, понять не мог. «Ладно, — отмахнулся он от сомнений. — Из Тухлого переулка живыми все равно им не уйти…»

Когда всадники приблизились к Тухлому переулку, Красавчик остановил свою команду.

— Делаем все как обычно, — прошипел он на ухо мужику, лицо которого покрывала буйная пегая растительность, отчего оно было похоже на медвежью морду. — Слышь, Дед? Остаешься за главного. А ты, Балда… — Гиза, поднявшись на цыпочки, схватил огра за острое ухо, — ежели еще раз рыкнешь не вовремя — язык отрежу! Не шуметь. Я пошел вперед…

Чуть кренясь на левую сторону, Красавчик добежал до стены ближайшего дома, взлетел на бочку, а с бочки вскочил на низкую крышу — и помчался по крыше, скоро скрывшись в густой мгле.

— Значить, как раньше… — захрипел оставленный за старшего Дед и хлопнул по плечу круглолицего малого, с обмотанной вокруг руки удавкой. — Ты, Петля, с Корявым по одной стороне, а я с Балдой — по другой. Ясно?

— Ясно, — кивнул Петля.

— Ясно, — сипнул Корявый, здоровенный мужик какого-то неуловимо несуразного телосложения, будто сколоченный из суковатых бревен.

— Начали… — хотел проговорить Дед, но не успел, потому что возникшая неведомо откуда сила закрутила его тело винтом и с маху швырнула о мостовую.

Позабыв угрозу Красавчика, огр Балда раззявил пасть, чтобы ошарашенно рыкнуть, и тут же грянулся навзничь, еще в полете потеряв сознание от точного и чудовищно сильного удара под дых. Мгновением позже, получив крепкий тычок в горло, беззвучно осел Корявый. Прежде чем приложиться лбом об стену, Петля вдруг очень близко увидел соткавшегося прямо из вонючей ночной мглы незнакомца. Страшно было его лицо: на безволосой голове виднелись следы давних ожогов, с левой стороны подбородка темнел диковинный округлый шрам. Но даже не это испугало Петлю, а то, что не было гримасы ярости на этом лице, как у всякого человека, вступающего в бой. Незнакомец выглядел спокойным и деловито-сосредоточенным, словно не раскидывал в разные стороны банду опаснейших головорезов, а, скажем, обрубал ветви кустарника, чтобы расчистить себе путь.

Впрочем, поручиться за то, что именно эта мысль мелькнула в круглой голове Петли, никто бы не смог.

Ровно через два удара сердца после того, как появился, Pax снова нырнул во тьму, оставив у стены четыре бесчувственных тела.

* * *

— Добрые господа, не подадите ли монетку старому больному человеку?.. — проговорил Красавчик.

— Если тебе нужна монетка, — ровно сказал старик впереди процессии, — ты можешь пойти в трактир и продать нож, который держишь в рукаве.

«И как углядел, что блеснуло? — подумал Гиза. — Темно же…» Тем не менее он без удивления в голосе продолжил разговор:

— Довольно бессовестно, добрые господа, издеваться над бедным человеком, у которого второй день крошки не было во рту…

При этом Красавчик не смог удержаться, чтобы не бросить быстрый взгляд на низкие покатые крыши, откосы которых почти смыкались над Тухлым переулком.

— Удобное место, — сумев перехватить его взгляд, ответил старик. — Очень легко и просто камнями или дубинами сверху проломить головы тем, кто едет по этой улице. Или петлей сдернуть всадника с коня. Четверо парней на крышах способны в несколько мгновений положить небольшой отряд.

На это уже Гиза не нашелся что ответить. Он непроизвольно вздернул голову, чтобы лучше видеть старика. Но и тот, видно, успел рассмотреть его лицо.

— Сдается мне, это тебя величают Красавчиком, — сказал он. — Прозвище точнее действительно трудно подобрать.

Гиза отступил на шаг. Потом еще на шаг. Почему ребята медлят? Они уже давно должны были… да-да, сделать именно то, о чем говорил этот странный старик!

— Убирайся с дороги, Красавчик, — услышал он голос старика. — И будь уверен: еще раз попадешься нам — разговор будет совсем другим.

Гиза скрипнул зубами. Бешеная ненависть зашумела в его голове. Еще немного, и он бы бросился с ножом на этого старикана, но инстинкт подсказал, что он вряд ли даже успеет обнажить оружие. Поэтому, не колеблясь, бандит повернулся и бегом припустил прочь.

* * *

— Что это было? — шепотом спросил Кай, когда болотники продолжили путь.

— Ночные Братья, — тоном, которым говорят о пролетевшей мимо летучей мыши, откликнулся Трури. — Грабители то есть. Их полным-полно в этом городе. Столько, что городская стража предпочитает вести с ними дела, нежели бороться. А вот, погляди, и «Сисястая корова»…

Впереди засиял желтоватый свет. Подъехав ближе, Кай увидел низкий, словно расплющенный ударом чудовищного молота, домишко с небольшой пристройкой под крышей. Окна этой пристройки, как и окна первого этажа, ярко светились. Над полуоткрытой дверью, из которой вместе с клубами жидкого синеватого дыма струился приглушенный гомон, был укреплен факел, освещавший несуразную деревянную вывеску, изображавшую то ли дурную горбатую лошадь, то ли перевернутую вверх тормашками пузатую свинью. А может, и двухголовую помесь курицы и быка, но уж никак не корову, тем более «сисястую».

Болотники спешились. Рах повел лошадей, груженных тюками, на задний двор «Коровы», а остальные во главе с Гербом вошли внутрь таверны.

Кая сразу оглушил многоголосый шум, царивший в тесной трапезной, так густо уставленной кривоногими столиками и короткими низенькими скамьями, что пройти к стойке было трудновато. Столики, точно муравьями, были облеплены полупьяными, пьяными и пьянющими оборванцами. Таких живописных лохмотьев, таких физиономий, щедро украшенных язвами, шрамами, синяками и ссадинами, мальчику еще никогда не приходилось видеть. Из-за удушающего смрада перегоревшего самогона, табачного дыма и вони немытых тел Кая едва не вывернуло наизнанку.

— Из здешних ночных заведений, — молвил Трури, когда Кай попятился назад, ткнувшись затылком в его грудь, — «Сисястая корова», наверное, самое приличное. Не бойся. Нас тут знают, в трапезной нам надолго задержаться не придется.

— Самое приличное?.. — только и выговорил Кай.

Болотников и впрямь здесь знали. Не успел Крис, идущий последним, перешагнуть порог, как к ним уже поспешил, выпрыгнув из-за стойки, вертлявый и смуглый парень, голорукий, одетый в одни только короткие штаны и невероятно грязный передник. Растолкав длинными мускулистыми руками протестующе мычащих оборванцев, легко перепрыгнув через дюжину скамеек, парень молниеносно оказался прямо перед Гербом.

— Давненько вас не было видно, уважаемый Герб, — быстро сломившись пополам и выпрямившись, тонким голосом проговорил парень.

— И тебе привет, Пузо, — отозвался старик.

Кай удивленно уставился на худого парня с таким неподходящим прозвищем и тут вдруг увидел, что никакой это не парень. Это взрослый и, наверное, даже старый мужчина. Лицо его при ближайшем рассмотрении оказалось покрыто мельчайшей серой паутиной тонких морщин, губы бледны и тонки, а в желтоватых кошачьих глазах таилась тревожная настороженность.

— Почему — Пузо? — потянувшись к Трури, спросил Кай.

— Потому что самая выдающаяся часть тела этого человека — утроба, — усмехнувшись, ответил ему на ухо тот.

— Это он ест за деньги глиняные кружки?

— Смотря за какие деньги, — услышал мальчика тавернщик. — За пять медяков могу кружку сжевать. А за серебряную монетку — целых три, да еще кувшин в придачу. А уж за золотой гаэлон можно расстараться и скамейку проглотить. И безо всякой магии. Я, молодой господин, из бедной семьи вышел, вот и привык всякую гадость жрать. У молодого господина есть деньги?

— Привычка ко лжи не украшает мужчину, — сказал Герб, но не ему, а Каю. — И деньги, чеканки двора его величества, негоже тратить на сомнительные развлечения.

— Я не врал, а приукрашивал, — хмыкнул Пузо и тут же, опять поклонившись, осведомился: — Господа желают комнату?

Не дожидаясь ответа, он повел болотников к стойке, за которой виднелась лестница, ведущая, очевидно, в пристройку. По пути Пузо так ловко и бесцеремонно отвешивал пинки, раздавал подзатыльники, что двигавшиеся в его фарватере путники добрались до лестницы так же быстро, как если бы шли по просторной мостовой. На мгновение обернувшись, Пузо что-то шепнул старику, а сам взлетел по ступенькам наверх.

Скрипнула дверь, раздалось невнятное визгливое восклицание — и вниз по лестнице скатилась полуодетая девица, а следом за ней, торопливо натягивая штаны, вывалился ошеломленно мигающий красными пьяными глазами бородатый мужик.

— Пожалуйте, господа! — крикнул, высунувшись из-за двери, Пузо.

Комната была совсем крохотной, и большую ее часть занимала широченная кровать, правда, безо всякой перины и покрывала. Через два маленьких окна лилась в комнату липкая темень, рассеиваемая, впрочем, светом масляного светильника, подвешенного к потолку.

— Подождите минуту, — снова поклонился худощавый Пузо, — и я принесу вам ужин. — На пороге он, однако, задержался. — Может быть, уважаемый Герб желает чего-нибудь еще?

Старик, кажется, ждал этого вопроса.

— Да, — ответил он. — Мне нужно четыре куска черного золота, склянку русалочьих слез, меру бормочущего порошка и брусок каменного пламени в палец величиной.

Пузо, кивавший по мере того, как Герб перечислял все эти загадочные штуки, при словах «брусок каменного пламени» нахмурился.

— Черное золото, русалочьи слезы и бормочущий порошок достать нетрудно, — сказал он. — Этого добра в Гарлаксе пруд-пруди. А вот с каменным пламенем сложнее. Разве что у Тианита есть немного? Но я к нему не пойду… — Тавернщик вдруг сморщил лицо и, сложив из пальцев обеих рук «трехрогую козу», сделал отмахивающий жест.

— Значит, завтра придется навестить еще и Тианита, — усмехнулся Герб.

Пузо поклонился и исчез, неслышно притворив за собой дверь.

Пока Рах и Трури чистили дорожные плащи, чтобы уложить их на дощатую поверхность кровати, Кай подошел к старику.

— А кто такой этот Тианит?

— Маг Сферы Смерти, — ответил Герб.

Почему-то это высказывание заставило Кая поежиться. Старик заметил это.

— Ты ведь знаешь, — сказал он, — что по уставу Ордена Королевских Магов любому городу полагается иметь представителя каждой из четырех Сфер.

— Ага, — кивнул мальчик. — У нас в Мари Арарн-ведьмак был. Говорят, он в Сфере Огненных Магов состоял.

— Сфера Огня, — поправил Герб. — Еще есть Сфера Жизни, члены которой учатся повелевать всеми живыми существами. Есть Сфера Бури. Маги, принадлежащие к ней, способны управлять стихиями воды и ветра. А есть Сфера Смерти. Тамошние маги поднимают мертвых и вызывают на службу демонов из Темного Мира. Как правило, люди испытывают к магам этой Сферы непреодолимый ужас, хотя по мне так Сфера Смерти нисколько не могущественнее прочих Сфер. И конечно, тоже служит людям. А Тианит — мой давний знакомый. Приятный собеседник, довольно знающий маг… Правда, он несколько мрачен и замкнут — в силу особенности своих занятий.

— А вы? — осторожно спросил Кай. — Из какой Сферы?

— Мы Ордену Королевских Магов не принадлежим, — объяснил Герб. — Закон королевства не запрещает заниматься магией людям, не являющимся членами какой-либо из Сфер. К тому же, — добавил он, — теоретические магические изыскания — совсем не наше дело. Магия необходима нам, чтобы выживать. Ты что-то еще хочешь знать?

Конечно, Кай хотел. Но тут вошел Рах, а следом за ним и Пузо, в руках которого каким-то чудом умещались большой поднос, уставленный исходящими паром тарелками, свиной окорок, круглый хлеб размером не уступавший мельничному жернову, кувшин и несколько кружек. При виде еды у изголодавшегося мальчика тут же вылетели из головы все вопросы.

После ужина, укладываясь на большой постели между Гербом и Рахом (Крис устроился на полу, а Трури отправился ночевать на конюшню, чтобы охранять тюки), Кай чутко прислушивался к шуму внизу. Мальчику жутко хотелось спать, но, уходя, длинноволосый юноша задал ему урок: не открывая двери, выяснить, сколько человек находится в трапезной.

Крепко зажмурившись, Кай до головокружения разбирал невнятные вскрики, обрывки песен и ругательства, густо разбавленные звоном кружек, скрипом скамеек и глухим стуком падающих тел — внизу то и дело вскипали потасовки.

— Семнадцать… — уже засыпая, прошептал он.

— Неверно, — раздался голос старика. — Четырнадцать мужчин и семь женщин. Двое только что вышли, трое вошли… Двадцать один человек. А с Пузом — двадцать два. Сосредоточься и попробуй еще раз.

— А я ведь почти правильно угадал! — похвалился Кай.

— Ты не угадываешь, а слушаешь. А «почти правильно» — только подслащенная замена слову «неправильно».

Кай смог заснуть лишь через час с четвертью. Последняя его попытка была более удачной, чем предыдущая. Он верно назвал количество женщин, а в общем ответе ошибся всего на трех человек.

* * *

Кай проснулся один в пустой комнате. Он сбросил с себя плащ, пахнущий дорожной пылью, поднялся, подошел к окну и выглянул на улицу. Утреннее яркое солнце преобразило город. Улицы, в ночной тьме казавшиеся подземными норами, раздались вширь — и по ним теперь не сновали похожие на крыс нищие, а чинно шествовали кухарки с корзинами, вышагивали, покачивая алебардами, городские стражники. Из окон, освобожденных от глухих ставень, неслись ароматы готовящихся к обеду кушаний и буднично деловитые голоса.

Кай вдохнул полной грудью, обернулся и… вздрогнул. За его спиной стоял Крис. Привычно удивившись чудесному умению болотников передвигаться абсолютно неслышно (а как, интересно, он умудрился бесшумно отворить скрипучую дверь?), мальчик вежливо пожелал Крису доброго утра.

— И тебе доброе утро, — кивнул болотник. — Внизу уже готов завтрак, а во дворе есть колодец, где можно умыться.

— А где все? — спросил Кай.

— Внизу, — ответил Крис. — Все, кроме Герба. У нас есть еще время для отдыха, пока он не вернется.

«А куда он направился?» — хотел спросить Кай, но тут же вспомнил вчерашний разговор о магах. Вот придет старик, можно будет более подробно поговорить на эту тему. Мальчик задал другой вопрос:

— А куда мы поедем после Гарлакса?

— Нам предстоит долгий путь, — проговорил Крис. — Теперь нам долго не придется ночевать в теплых постелях таверен и постоялых дворов. Из Гарлакса, где мы обычно делаем последние покупки, двинемся на Запад. Места там глухие, больших городов на дороге больше не попадется. В полудне пути отсюда начнется Паучий лес, из которого мы выйдем хорошо если через два дня…

— А почему — Паучий? — приводя в порядок одежду, осведомился Кай, которому не очень понравилось название.

— По большей части в том лесу растут железные деревья, самому юному из которых не меньше двухсот лет.

— Железные деревья?

— В тех краях, откуда ты родом, железных деревьев не сыщешь. Разрастаясь, они переплетаются кронами, совершенно не пропуская к земле солнечный свет. Оттого, кроме железных деревьев и серого мха, в сердце леса ничего больше не растет, поэтому и животных там редко встретишь. Зато уйма птиц и насекомых — особенно пауков, любящих темень и сырость. Ну… сам посмотришь.

— Пауки — это не самое плохое, — повеселел Кай. — Волки, медведи и рыси — намного хуже.

— Волков там нет, — подтвердил Крис. — Медведей и рысей тоже. Разве что на самом краю леса. Но твари, для которых у людей не нашлось имени, встречаются.

Кай испытующе посмотрел на него. Болотник спокойно улыбнулся в ответ. Нет, он не шутил и не пытался его напугать. Как уже понимал Кай, это было не в обычае болотников. Крис попросту подробно отвечал на заданный ему вопрос.

— А дальше?

— Как выйдем из Паучьего леса, — продолжал Крис, — места пойдут глухие. Потом начнутся Каменные Пустоши. Дорога через них нелегкая — очень трудно в Каменных Пустошах сыскать воду и еду. Да… Потом поедем через дикие земли — нам еще долгий путь предстоит пройти, прежде чем мы достигнем Горши. А до нашего болота мы будем сплавляться вниз по Горше. Слыхал о такой реке?

Кай помотал головой.

— Неудивительно, — заметил Крис. — Горша впадает в Туманные Болота. Вот там-то мы и живем. Там-то ты и начнешь учиться всему, что знаем мы.

— Ух ты!.. — выдохнул мальчик и больше ничего не смог сказать. Он будет учиться всему, что знают и умеют болотники! Он станет таким же умелым воином, как они! Да после такого обучения не только в Северную Крепость — в Горную Крепость возьмут на службу!

— А теперь пойдем завтракать, — сказал Крис.

* * *

В трапезной сейчас было тихо. Кроме столика, за которым завтракали болотники, занято было еще два стола. За одним, опустив косматую голову на залитую вином и изрезанную ножами столешницу, натужно храпел какой-то оборванный тип, а за другим сидел, покачивая на коленях потертый струнный инструмент, похожий на скверного гуся, худощавый мужчина. Голову он склонил к своему «гусю» так низко, что ярко-рыжие лохмы полностью закрывали лицо. Кай, едва увидев рыжего, остановился как вкопанный. Глаза его заметались по трапезной, словно он надеялся увидеть где-нибудь рядом громадного серокожего огра. Трури, Рах и Крис удивленно посмотрели на побледневшего мальчика.

— Господин Корнелий… — прошептал Кай. Рыжий протяжно вздохнул и поднял голову.

«А, сэр Кай Истребитель Огров, привет тебе!» — зазвучало в ушах мальчика.

— Господин Корнелий! — закричал Кай.

Широкое рябое лицо с уродливо расплывшимся перебитым носом выражало тоскливую муку. В глазах, недоуменно уставившихся на мальчика, бултыхалась муть. Кай мотнул головой, отгоняя наваждение.

— Тебе, малый, чего? — произнес рыжий. — Есть монетка?

Голос у него был низкий и хриплый, точно не говорил он, а рычал. Кай сглотнул.

— Одна медяшка, — хрипло простонал рыжий, — и сладкозвучное мое пение заставит тебя смеяться. Или плакать… Это уж на твой выбор. Столько, сколько я знаю песен, побасенок, куплетов и баллад, не знает никто в этом городе… О, веселый Гарнак, как башка-то болит!..

Выговорив это, рыжий схватился за горло и мучительно рыгнул.

— Ты его знаешь? — спросил Трури, оказавшийся рядом с Каем.

— Нет, — ответил Кай. — Показалось…

— Одна медяшка! — заново начал рычать-причитать рыжий. — Одна-единственная медяшка, добрые господа! Не дайте помереть с похмелья самому талантливому менестрелю города Гарлакса… Да что там города — всего королевства!..

Кай посмотрел на юношу. Тот кивнул: один раз мальчику, другой раз — тавернщику, безучастно наблюдавшему за этой сценой. Пузо нырнул под стойку и вынырнул с полной кружкой в руках. Менестрель, не выпуская из рук своего инструмента, рванулся к стойке словно утопающий к берегу. Вытянув кружку одним глотком, он поднял расцветшее лицо. Перебитый нос его запунцовел.

— Другое дело, — рыкнул менестрель. — Чего угодно молодому господину? Веселую песенку? Э-эх, вы-ыбрал в жены я осли-ицу!.. — ударив по струнам, заревел он так, что Кай зажал уши.

— Не надо петь? — удивился этому жесту рыжий. — А чего ж тогда? Ну-ка, глянь…

Он грохнул своим инструментом по стойке и извлек из поясной сумки несколько разноцветных тряпичных мячиков. Подкинул в воздух сразу два, потом еще два… Кай удивленно заморгал — мячики не падали на пол. Менестрель ловил их и подбрасывал снова, ловил и подбрасывал. Мячики образовали цветной круг, и круг вращался, подчиняясь почти неуловимым движениям рук рыжего, пока один из мячиков не отлетел вдруг в сторону. Менестрель сделал судорожную попытку поймать мячик… и упустил все остальные.

— А? — тем не менее с дурашливой гордостью осведомился он. — Как? Здорово?.. А чем еще может порадовать бедный менестрель такого красивого молодого господинчика? Нешто последние слухи желаете узнать? Эт-то запросто, — и рыжий заговорил, машинально перебирая струны: — Говорят, Красавчика сегодня ночью какие-то залетные душегубы причесали. Всю банду его прямо втоптали в мостовую! Правда, не сдох никто, но ближайшую неделю в этой части города спокойно будет. А сам Красавчик, говорят, из передряги невредимым выкрутился. Он такой, с него станется… И еще говорят, поклялся свирепо отомстить обидчикам. А чего ж — и отомстит. Ежели в городе не повстречает их, так еще где настигнет. У него-то, у Красавчика, и в здешних лесах дружки-товарищи есть… Пожалуйте, добрый молодой господин, за свежие новости еще кружечку. Ведь никто пока еще не знает, только я один знаю…

Кай снова посмотрел на Трури. Юноша нахмурился.

— Пожалуйста, — попросил мальчик. А сам подумал, что, если бы не перешибленный нос и не хриплый бас, этот рыжий менестрель был бы вылитым Корнелием. Чем-то родным до слез веяло от его беззаботной пьяной болтовни под перебор струн.

— Еще одну, — сказал Трури тавернщику.

— А вот толстая Стилка с улицы Трех Мерзлых Петухов, — выхлебав вторую кружку, бодро зарычал менестрель, — ну жена Лавы-травника, ну та самая, что в прошлом году с Гагой-булочником путалась, теперь, говорят, городских стражников полюбила. Которую ночь, говорят, ночует в караульной башне. Нарочно, говорят, день-деньской буянит, чтоб ее стража загребла. Колотит своего Лаву прямо на улице на глазах всего честного народа почем зря. А наши доблестные стражники… — Рыжий менестрель густо загоготал. — Наши стражники, говорят, когда в последний раз ее в караулку волочили, все советовали: ты, Стилка, дескать, не по носу благоверному стучи и не по шее, а рога ему лучше пообломай, а то он, дескать, в двери уже проходит только на четвереньках — рога мешают… Пожалуйте, добрый молодой господинчик, еще кружечку, я вам и не то расскажу…

— По-моему, достаточно, — сказал Трури.

Тут дверь распахнулась, и в таверну ввалилась компания каких-то ранних пьяниц. Рыжий менестрель, подхватив свой инструмент, бочком подскакал к ним, взлетел на скамью и проревел:

— Пей пиво! Пей! Пей! И бутылки об пол бей!

— А вот и музыка! — умилился один из выпивох. — Слышь ты, рыжий, сидай к нам. А ну хозяин, тащи за стол, чего у тебя там есть… И пива побольше!..

— И покрепче! — гулко поддакнул менестрель, пританцовывая на скамье.

* * *

В трапезной таверны было темновато — маленькие окна не пропускали достаточно света. Да еще казалось, что винный перегар, табачный дым и нечистое дыхание забулдыг давно образовали в помещении особую атмосферу, удушливо-сумрачную и зловонную. Потому на столы, занятые посетителями, Пузо ставил сальные свечи — толстенные, мутно-желтоватые, горевшие тусклым огоньком, зато нещадно чадившие.

— Искусство управления звуком, — объяснял Трури за завтраком, — начинается с умения слушать. Это как бой на мечах. Сначала учишься держать в руках клинок, а уж потом — наносить удары и парировать их.

Позади Кая скрипнула дверь. Выпустив из рук ложку, которой хлебал бульон, он дернулся, чтобы обернуться, но вовремя удержался.

— Один, — напрягшись, проговорил он. — Мужчина. Большой.

— Плохо, — сказал на это Трури.

Кай удивился. Неужели он не отличит стук шагов, который производит один человек, от стука шагов двоих или троих? Это же проще простого! Он все-таки оглянулся и увидел, как через порог переползал, пыхтя и едва держась на ногах, толстый мужичонка, волочащий на спине мертвецки пьяного собутыльника.

— Нечестно! — воскликнул мальчик.

— Почему? — удивился юноша. — Я на твоем месте с закрытыми глазами мог бы сказать, сколько лет каждому из этих двоих, во что они одеты и какого цвета у них волосы.

— Так то же ты… — вздохнул мальчик.

Он снова взялся за ложку, но уже через несколько глотков отложил ее. Вой и гомон, окрепшие в трапезной, раздражали его. Ему уже хотелось поскорее покинуть это место, поскорее выехать из города, чтобы продолжить путь к загадочным Туманным Болотам.

Сколькому еще предстоит научиться! Бездна потаенных знаний, только чуть приоткрывшаяся, ничуть не пугала его. Наоборот, он жаждал побыстрее окунуться в эту бездну. А потом, когда постигнет все, что знают болотники, перед ним ляжет дорога к Северной Крепости, дорога к рыцарским подвигам и ратной славе!

— А скоро Герб вернется? — спросил Кай.

— Ты спешишь? — услышал он голос старика рядом с собой и, вздрогнув, выронил ложку.

Трури расхохотался.

— А что? — с деланой обидой надул губы мальчик. — Вы же безо всякого шума передвигаетесь! Как я мог услышать, что Герб вошел в таверну?

— Услышать, правда, для тебя было бы трудновато, — проговорил старик, садясь за стол и кладя себе на колени небольшой мешок из плотной черной ткани. — Но увидеть — было бы легко. И для этого необязательно оборачиваться, — предупредил он неосознанное движение мальчика.

— Как это?

Старик указал кивком на свечу перед Каем. Скрипнула дверь, и тусклый огонек, дрогнув, выгнулся крохотным язычком.

— Посмотри, что делают они, чтобы узнать, кто вошел в таверну, — сказал Герб, повернувшись к компании, которая восторженными криками приветствовала очередного своего товарища. — Кто-то оборачивается к двери, кто-то орет на ухо тому, кто сидит рядом лицом ко входу, спрашивая; а кто-то делает и то, и другое одновременно. Ты не находишь это глупым?

Кай помедлил с ответом. Проще всего было бы сказать: да. Но мальчик вдруг задумался, а сам он не поступал ли так, как эти… за столом? Хотя вообще-то не всегда. Когда он жил в «Золотой кобыле», ему вовсе не обязательно было оглядывать двор, чтобы убедиться в том, что зловредный Сэм не встретится на пути. Жизнь забитого сироты-приблуды научила его замечать приметы, на которые не обращали внимания остальные. Правда, куда там было усвоенным им привычкам до сложной науки болотников. Когда он приоткрыл Гербу систему взаимоотношений с хозяйским сынком, тот прихлопнул мальчика по макушке, на которой топорщились давно не стриженные космы:

— Молодец. Трури говорил мне, что ты быстро схватываешь. Он уже объяснил тебе, что воин прежде всего должен уметь знать,что происходит вокруг него?

— Да, — сказал Кай.

— Трури научит тебя слышать.

— Да… Но я бы хотел… если можно, я бы хотел еще научиться смотреть…

— Если таково твое желание, я буду учить тебя смотреть.

Кай просиял.

Болотники быстро закончили завтрак. Герб, отказавшийся от еды под предлогом того, что уже успел подкрепиться в доме мага Сферы Смерти, отправился седлать коней. Кай вызвался ему помогать, но старик сказал, что справится сам.

Вообще, как давно приметил мальчик, понятие субординации было вовсе не знакомо болотникам. Каждый распоряжался своим временем так, как считал нужным. Другое дело, что при этом он в первую очередь имел в виду не собственную выгоду, а интересы общего дела.

Примерно через три четверти часа путники покинули город. Хорошо отдохнувшие кони бодро понесли их вперед. Паучьего леса они достигли, когда солнце уже начало клониться к земле. Первые несколько часов Кай ехал вместе с Трури. На глазах у мальчика была плотная повязка. Ничего совершенно не видя, он старательно вслушивался в окружающий мир, описывая Трури места, через которые они проезжали. Поначалу повязка очень мешала Каю, но мало-помалу он перестал ее замечать. Правда, ко второй половине дня внимание его стало ослабевать. И на опушке Паучьего леса мальчик попросил у Трури разрешения пересесть к Гербу.

— Я вовсе не устал, — поторопился объяснить он, снимая повязку. — Мне просто… нужно подумать о чем-то другом. А то голова кружится.

Трури, хохотнув, понимающе подмигнул Каю и, поравнявшись с Гербом, который ехал впереди, легко поднял мальчика на руки и пересадил его к старику.

— Вот и славно, — встретил Герб Кая. — Ну-ка, оглянись по сторонам и скажи, что ты видишь?

Кай понял, что отдых ему не грозит. Но сдаваться он не собирался. Из древесного мха старик соорудил ему тугие ушные затычки, и теперь уже мир звуков перестал существовать для мальчика.

— Это на первое время, — пояснил Герб, перед тем как заткнуть мальчику уши, — чтобы ты не отвлекался на то, что слышишь.

Глубоко вздохнув, Кай, не слыша собственного голоса, добросовестно начал перечислять все, на что падал взгляд.

Дорога, по которой они въехали в лес, становилась все уже и уже, протоптанные проплешины — чем дальше, тем заметнее — затягивала трава. Лес еще не успел сгуститься как следует, и железных деревьев не было пока заметно, но дорога уже почти пропала из-под конских копыт. Осталась едва заметная тропа, петляющая меж деревьев. Впрочем, кони, понукаемые болотниками, уверенно двигались вперед, труся между молодыми деревцами, шумящими тонкой, почти прозрачной листвой. На опушке Паучьего леса деревья росли так редко, что легко можно было разглядеть путь на много шагов вперед.

— Деревья… — говорил Кай, мотая головой, — деревья… осины… Птица пролетела… Еще птица… Осина… Вот лопухи… Там шиповник растет… Еще птица… Дорога вроде кончилась… А, нет, не кончилась, это просто за лопухами не видно. Вон гриб растет…

Старик молчал. Через полчаса мальчик почувствовал себя глупо и вытащил затычки. Герб тут же остановил коня.

— Если не хочешь учиться, зачем тогда спрашивал меня? — строго спросил Герб.

— Я хочу! — возразил Кай. — Я хочу, но… мы едем по лесу, где… все одно и то же… Чего тут можно увидеть необычного? Деревья, трава, кустарники, птицы… Бабочки иногда попадаются… Что еще? Вот солнце… уже покраснело…

Старик молчал.

— Впереди лес вроде сгущается, — продолжал Кай. Оглянулся назад и подтвердил: — Ага, сгущается…

— Птицы, — подсказал Герб.

— Птицы, — послушно повторил Кай и завертелся. — Позади нас на осину садится стая — это мы ее спугнули, когда проезжали, а впереди — нет их. Не вижу птиц. И не слышу!

Он осекся. Опыт лесного промысла подсказывал ему, что такое положение вещей не совсем нормально. Кай посмотрел на Герба.

— Птиц кто-то разогнал, — проговорил старик, тронул пятками своего коня, и маленькая кавалькада снова двинулась вперед. — Лесных зверей тут совсем немного, — спокойно объяснял Герб, — да и не боятся их пичужки, обитающие высоко в кронах деревьев. Значит?..

— Люди? — округлил глаза мальчик. — Охотники?

— Мы идем по лесу, ни от кого не скрываясь, — сказал Герб. — Птицы — создания чуткие, их легко растревожить даже малейшим шумом. Ты и сам заметил, что по пути мы то и дело невольно поднимали в воздух целые стаи. Те, кто разогнал птиц там, впереди, явно не хотят, чтобы их заметили прежде времени.

— А кто это?.. Которые впереди?..

— Скорее всего, разбойники, — ответил Герб. Их нагнал Pax.

— Сдается мне, — сказал он, — это наш недавний знакомый.

— Глупо было бы предполагать, что он просто так утихомириться, — подал голос Крис.

— Разбойники нападут на нас? — спросил Кай.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — весело отозвался Трури.

Болотники спокойно ехали вперед. Никто из них не спешил обнажать оружия.

— Одиннадцать человек, — негромко сообщил юноша, чуть обогнав ехавшего впереди Герба, — плохо вооружены: стальные клинки только у троих. Кожаные доспехи — и то не у всех… Впрочем, у одного кольчуга. Недурно выкованная… — Он на мгновение замолчал, прикрыв глаза, — я бы даже сказал — тонкой работы.

Кай вглядывался в мешанину ветвей и листьев. Закрывал глаза, стараясь распознать в привычном лесном шуме что-то необычное. Как Трури все это видит? Или — слышит?..

— Услышать металл легко, — словно угадав мысли мальчика, проговорил Герб. — Стальное оружие не говорит о себе, оно — кричит. А скрип кожаного доспеха и скрип дерева — для знающего человека звуки такие же разные, как смех и плач.

Кай, напрягая слух, жадно вглядывался вперед, стремясь увидеть или услышать хоть что-то, что могло показаться необычным. Какая-то лесная птица, названия которой он не знал, метнулась к деревьям, за которыми, если верить болотникам, ждала засада, спустилась к кроне и вдруг, отчаянно захлопав крыльями, снова поднялась ввысь.

— Вон! Вон! — закричал мальчик, схватив Герба за рукав.

— Тише, — улыбнулся старик. — Не так громко. Это дозорный. Он прячется в ветвях. Наверняка уже заметил нас и дал знак своим товарищам.

В этот момент в небо взвился резкий клекот. Трури поморщился, словно искусный музыкант, услышавший фальшивую ноту.

— Мало того что свистнуть как следует не умеют, — пробормотал он, — так еще и воображают, будто сизые кречеты могут в лесах селиться… Это же степная птица! Итак, дозорный слева от дороги в полусотне шагов, а лучники справа, трое, — закончил Трури. — Раз уж я еду впереди, — он чуть обернулся в седле, обращаясь, как понял Кай, ко всем болотникам разом, — может, я и займусь этим?

— У нас не так много времени до заката, — возразил Герб, — а я подумал, что было бы неплохо разбить лагерь, когда по дороге нам станут попадаться железные деревья — в таком случае вторая ночевка придется как раз у Сухого Ключа. Поэтому мы не можем себе позволить надолго задерживаться.

— У меня коняка порезвей, — прогудел Крис. — Не пристанет, когда вас догонять буду. Стало быть, мне работа предстоит.

— Так будет лучше, — подтвердил и Рах.

— Да, — кивнул Герб.

Трури пожал плечами и придержал коня. Вглядевшись в его лицо, Кай понял, что юноша чуточку разочарован. Старшие болотники оставались невозмутимы. Они свернули с лесной тропы, а Крис, ударив пятками своего коня, поскакал прямо на засаду.

Глава 3

Красавчик еще раз проверил спуск арбалета и, облизнув губы, чуть приподнялся в траве. Перед ним лежала маленькая полянка, со всех сторон окруженная высокой травой. Очень удобная полянка — те, кто ступят на нее, окажутся как на ладони, а вот спрятавшихся в траве вокруг полянки ни за что не заметить. Остроглазый Фара уже подал знак, что четверо ублюдков с малолетным поганцем близко. Небось плетутся себе по тропинке, не подозревая о том, что ожидает их впереди… Не сдержавшись, он скрежетнул зубами. Ух, если бы повезло взять хоть кого-то из этой четверки живьем! Лучше всего, если этим счастливчиком окажется тот паскудный старик с белой бороденкой, подстриженной так ровно, что можно подумать, будто он каждое утро начинает с похода к цирюльнику. Ух, если б повезло!..

Но Красавчик был опытным головорезом. Он понимал: если кто-то один из четверых путников так ловко ухайдакал всю его банду, что никто из ребят толком ничего и не помнит, то эти гады — народ опасный. Может, какие-нибудь королевские агенты… или еще что-то в этом роде.

Недаром Гиза золотом заплатил Лесным Братьям за сегодняшнее мероприятие — авансом больше половины выдал. Не так жаль золота, как собственной репутации. Эти ублюдки приехали и уехали, а ему в Гарлаксе и окрестностях еще жить и работать до того самого момента, как оборвется его жизнь — либо честным ударом меча в лихом бою, либо предательским тычком кинжала при разделе добычи (такое ох как часто случается), либо гибельным натягом позорной петли. Последнее, конечно, предпочтительней. Потому что с нынешней властью в Гарлаксе виселицы особо опасаться не приходится. Знай себе серебро отстегивай толстозадым стражникам…

И никуда эта четверка не денется, будь они хоть тысячу раз опытные и искусные воины. Одиннадцать головорезов, закаленных в битвах и убийствах, лежат рядом с Красавчиком. Трое лучников сидят, притаившись, на верхних ветвях осин, скрытые густой кроной. Четырнадцать человек, не считая дозорного Фары и самого Красавчика, четырнадцать против четырех! Как только всадники ступят на полянку, свистнет тетива, вопьются смертоносные стрелы в спины врагов, и враги — те, кто останутся живы, — рванутся вперед, прямо на засаду! Ни единого шанса нет у этой четверки!

Впереди послышался хруст ветвей и дробный топот.

Гиза напрягся, положив палец на спуск арбалета, прищурился. Попались, голубчики! Он явственно ощутил, как вокруг него затаили дыхание, сжимая в руках оружие, спрятавшиеся в траве Лесные Братья. Вот-вот упруго треснет тетива, отправляя в полет стрелу с отточенным до содрогающей остроты наконечником, и заметаются среди деревьев вопли боли и ужаса…

Топот стал ближе, и на поляну выскочил человек. Красавчик Гиза выпучил глаза, узнав в нем дозорного Фару. Разорванная рубаха бандита летела позади него, будто встрепанные крылья, один рукав был разодран до плеча, а второго не было вовсе, и обнаженная рука блестела красным, словно с нее спустили кожу. А от этой руки несся вслед за Фарой шлейф кроваво-красного дыма.

Вокруг Гизы недоуменно зароптали невидимые разбойники.

— Тихо! — скрипнул зубами сам ничего не понимающий Красавчик и вскинул вверх руку.

Фара споткнулся и покатился по траве. Только тогда он заорал, истошно и нечленораздельно, точно у него лишь в этот момент прорезался голос. Пока Гиза лихорадочно соображал, что же предпринять, кроны близлежащих деревьев взорвались зелеными брызгами сорванных листьев, и оттуда с перепуганными воплями, будто сорванные чудовищными порывами ветра, вылетели один за другим, размахивая руками и ногами, трое разбойников. Со всего маху грянувшись о землю, двое тут же затихли, а третий забился-застонал, тиская в обеих руках неестественно согнутую ногу.

На поляну выехал круглолицый коренастый воин на низкорослом коне. Конь бежал небыстрой трусцой, а в руках воина не было оружия — руки он держал перед собой, неторопливо потирая, словно разминал суставы.

Красавчик вскочил так стремительно, что звякнула его кольчуга тонкой гномьей работы, снятая год назад с одного заезжего купчика, мнившего себя, как еще помнил Гиза, умелым воином, но погибшего от удара ножом в затылок, не успев даже обнажить меч.

Вцепившись в арбалет, Красавчик оглянулся. То тут, то там поднимались из травы Лесные Братья с дубинами и палицами в руках. Братья обалдело переглядывались, и самому Красавчику было очень не по себе. Круглолицего он узнал сразу — один из тех, четырех! Но где же остальные? И почему воин не вооружен? И что же все-таки приключилось с Фарой и тремя лучниками?

«Окружают! — мгновенно сообразил Красавчик. — Другие трое заходят с тыла или флангов!» — и, наставив арбалет на врага, нажал крючок.

Привычное чувство, что болт пошел верно, радостно обожгло Гизу, но в тот же момент круглолицый небрежно взмахнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, и болт, который должен был вонзиться ему в лицо, кувыркаясь, отлетел в сторону.

— Взять! — взвизгнул Красавчик, уронив арбалет и потянувшись к мечу на поясе. — Взять! — снова крикнул он, но, вспомнив о возможной угрозе с других сторон, заверещал: — Косматый, Сучок, Лис — оборона кругом!

Всадник остановил коня и поднял руки.

«Сдается? — толкнулась в голове Гизы шальная мысль. — Да что творится-то, в конце концов?!»

Всадник выписал в воздухе замысловатый знак, диковинно растопырив пальцы… И вдруг земля ушла из-под ног Красавчика. Тошнота подступила к горлу, а перед глазами замельтешили разноцветные точки. Вой и крики ударили в уши, Гиза попятился, но неожиданно обнаружил, что его ноги по колено увязли в мутной и липкой грязи, в которую почему-то обратилась упругая лесная почва. Он рванулся — раз и еще раз, но добился только того, что погрузился в вязкую топь по пояс. Обезумев от ужаса, Гиза заревел. Тошнота терзала грудь, и, чтобы хоть как-то сдержать восстающую из желудка муть, бандит схватил себя за горло. Руки нащупали навощенный шнурок и, скользнув по шнурку, опустились на костяной оберег. И тотчас мир изменился.

Тошнота исчезла, как ее и не было. Гиза обнаружил себя лежащим на земле. Рядом валялись его арбалет и меч, а вокруг творилось нечто невообразимое. Лесные Братья катались по полянке: побелевшие от испуга глаза выкачены, из раззявленных ртов с нитями слюны рвутся рваные вопли. Разбойники, побросав оружие, с сумасшедшей силой колотили вокруг себя кулаками, выбивая ошметья земли и травяные клочья, сучили ногами, словно пытались побежать не вставая. А всадник, нахмурясь, все поводил в воздухе руками, будто перед ним был большой котел, и он окунал в этот котел кого-то невидимого…

Тяжело дыша, Красавчик приходил в себя после страшного напряжения. Оберег он так и не выпустил из рук. Вот и пригодилась эта безделушка, вырезанная из древней желтой кости, изображающая оскаленную пасть какого-то неведомого зверя. Этот оберег он года полтора назад выиграл в кости у одного старикашки в разрисованном лиловыми языками пламени балахоне — то ли изгнанного из Сферы мага, то ли просто выжившего из ума старого пердуна. Старикашка, проиграв содержимое кошелька, поставил на кон этот оберег, запросив за него аж два золотых гаэлона. Те, кто сидел за столом, расхохотались, а Гиза, кивнув, молча бросил золото на стол… «Репутация дороже золота» — так всегда говорил Красавчик. Вещица ему понравилась, а от звонких монет в тот вечер оттягивались карманы…

— Так вот кто вы такие, — прошептал Гиза, скаля зубы с земли. — Колдуны, значит, чернокнижники!.. Ну ничего. Красавчик и не таких ломал!..

Не спуская единственного глаза со всадника, все еще продолжавшего свои пассы, Гиза, левой рукой стискивая оберег, правой дотянулся до меча. Потом осторожно оттолкнулся ногами и в несколько рывков откатился в тыл всаднику. Задержав дыхание, вскочил и со всей прытью, на которую был способен, кособоко кинулся с мечом в руках на круглолицего. Когда стальной клинок свистнул в воздухе, когда крохотная доля мгновения осталась до того, как меч разрубит бок проклятого колдуна, Красавчик не выдержал и победно заорал.

Вернее, только открыл рот для крика, который, не прорвавшись наружу, накрепко застрял в его глотке. Потому что круглолицый, не оборачиваясь, извернул туловище и звучно припечатал Гизу каблуком в лоб.

Красавчик рухнул навзничь, и разум его потух.

* * *

Очнувшись, Гиза увидел такое, что тотчас пожалел о том, что слишком рано пришел в себя. Лесные Братья — волосатые, бородатые мужики, покрытые боевыми шрамами, повидавшие на своем веку столько крови, сколько не каждый мясник видал, — ползали по полянке, воя от ужаса, натыкаясь друг на друга, точно слепые овцы. Но не это было самым страшным. Красавчик повернул голову, и волосы его зашевелились.

Всадник, точно изваяние, возвышался в центре полянки. Руки он раскинул в стороны, а с его растопыренных пальцев струились дымные струи, сливавшиеся в две полупрозрачные плети — по одной с каждой руки. Неимоверно длинны были эти плети. Извивающиеся змеями, они окружали поляну. То тут, то там вдруг взлетали вверх острые, дымные оконечья и жалили отбивавшихся от общей кучи разбойников.

Красавчик, жмурясь от страха, пополз к краю поляны. Сейчас он поднимется на ноги, одним прыжком перелетит через жуткую извивающуюся преграду и исчезнет в лесных зарослях. Только бы получилось! Иначе нельзя. Иначе — верная смерть. Зря все же он связался с этими нелюдями — явственно понял Гиза. Один раз посчастливилось уйти живым, снова сунулся в пекло…

В его памяти всплыла вдруг угроза старика: «Будь уверен, еще раз попадешься нам — разговор будет совсем другим…» В том, что всадник собирает Лесных Братьев в кучу, чтобы покончить с ними со всеми разом, он не сомневался. Не сомневался и в том, что этот гад, выполняя обещание седобородого, отыщет для Красавчика такую мучительную смерть, что демоны в багровых глубинах своего Темного Мира взвоют от радости.

Гиза остановился, когда на расстоянии вытянутой руки от него заколыхалась переливающаяся лоснящейся чернотой дымная «плеть-змея». Он вскочил, и тут же «змея» вздыбилась и острой головкой ударила его в грудь, отшвырнув в самую гущу стонущих Братьев. «Конец», — понял Красавчик.

Всадник всплеснул руками, и «плети» медленно истаяли, образовав над полянкой едва заметное серое облачко.

— Снимайте одежду, — низким спокойным голосом проговорил он. — Да поторопитесь, и так я с вами уйму времени потерял. И учтите: кто хоть палец протянет к оружию — горько об этом пожалеет!

Последнее предупреждение было явно излишним. Половина разбойников плакали, точно малые дети.

* * *

Крис нагнал товарищей, когда уже стемнело. Кай, все еще ехавший с Гербом, притихший и безмолвный, с некоторым испугом глянул на него.

— Порядок, — молвил Крис в ответ на молчаливый вопрос Герба.

— Он что, их всех убил? — шепотом спросил мальчик.

— Нет, — несколько удивленно ответил Герб. — Он просто обезопасил дальнейшее наше движение.

Тут пришел черед удивляться Каю. За то время, пока Крис отсутствовал, Трури успел рассказать мальчику все, что знал о Красавчике.

— Никого не убил? — переспросил Кай. — Даже этого… который главный? Который своих родителей пожег?

Герб кивнул, а Крис сказал на это:

— Я заставил их снять одежду и развести костер. Когда огонь разгорелся, они свалили туда свое тряпье и дубины. Потом — для острастки — врезал каждому по три плети. Красавчику досталось пять. Герб ведь предупреждал его, что, попадись он нам снова, разговор будет совсем другой.

Кай на некоторое время замолчал.

— Почему? — спросил наконец он у Герба. — И Жирного Карла, и Сэма вы не тронули. Этого душегуба Красавчика, такого злодея, что про него только жуткие сказки складывать, который намеревался вас убить, даже дважды пощадили?.. Почему вы так поступаете?

— Мы не сражаемся с людьми, — молвил Герб.

Еще несколько минут прошло в тишине. Кони все так же неторопливо трусили вперед. Правда, дороги под их копытами уже не было. Лес заметно изменился: теперь чаще попадались по пути громадные деревья с ровными и черными стволами — это и были те самые железные деревья, о которых рассказывал мальчику в трапезной «Сисястой коровы» Крис. Стволы железных деревьев были голы и гладки настолько, что ладонь скользила по ним, как по черному льду. Далеко-далеко наверху мерно шумели кроны, совершенно невидимые в темноте, и оттого казалось, что железные деревья подпирают само черное небо. Пусто и гулко было среди этих стволов: кустарник встречался уже крайне редко, а вместо травы землю покрывал толстый ковер серого мха.

— Как они сумели вычислить нас? — спросил вдруг Кай.

— Пузо, — не задумываясь, ответил Герб.

— Это он рассказал Красавчику, какой дорогой мы поедем?

— Он единственный, кто знал, какой дорогой мы поедем.

— Он же твой друг? — воскликнул Кай. — Ну по крайней мере, мне так показалось…

— Он знает меня давно, и я знаю его давно. Но это вовсе не значит, что он мне друг, — сказал старик. — Пузо знает и многих головорезов Гарлакса, однако среди них у него нет друзей.

— Так ты предполагал, что он продаст тебя Красавчику, и ничего с ним не сделал?

— Нет.

— А Красавчик… Я думал про него. Сколько он уже людей невинных погубил! И сколько еще погубит. Почему вы его так просто отпустили? Я бы таких гадов… Прямо без разговоров бы их… — Кай осекся, сглотнув слюну. Он хотел еще сказать, что на этом свете гораздо больше дурных людей, чем хороших. Хороших вообще мало. Есть подлые сволочи вроде Жирного Карла, Сэма, старосты Марала, есть душегубы и головорезы, такие как Красавчик Гиза и его прихвостни, есть просто равнодушные, никчемные и пустые, словно треснувшие глиняные кувшины. Этих никчемных, пожалуй, не стоит трогать — много чести. А сволочей и головорезов следует убивать. На земле станет чище. Это же так просто и понятно: если не мы их, то они нас!.. Кай уже начал свою речь, но сгоряча запутался и прервался. Герб, дождавшись паузы, проговорил:

— Я уже сказал, что мы не сражаемся с людьми. Это недостойно болотников. Будь человек гаже и подлее в тысячу раз этого симпатичного господина, с которым ты имел честь вчера познакомиться, мы вовсе не собираемся судить его. Не наше это дело.

— Я не понимаю… — пробормотал Кай.

— Это непросто понять. Я мог бы объяснить, если ты меня об этом попросишь, но… в таком случае ты поймешь — разумом. А необходимо, чтобы ты понял сердцем. А до этого тебе еще далековато. Итак, чтобы не терять попусту время, продолжим. Оглянись вокруг. Еще раз. А теперь закрой глаза и перескажи мне все по памяти…

Через несколько часов путники расположились на ночлег у маленького ручейка, живым серебром журчащего среди серого мха. Трури, вооружившись силками, отправился на охоту, но Кай на этот раз не составил ему компанию. Мальчик чувствовал себя очень уставшим и понимал, что эта усталость вовсе не из-за долгого пути. Сотни оттенков звуков осели в его голове и теперь назойливо копошились там, словно клубок насекомых. Глаза чесались от напряжения, веки закрывались сами собой. Он едва успел завернуться в дорожный плащ и, даже не дождавшись, пока болотники разведут костер, крепко заснул.

* * *

Утром следующего дня Кая разбудило не солнце. Трури поднял мальчика.

— Пора в путь, — сказал он.

Открыв глаза, Кай оказался в сером вязком сумраке. Сквозь густые кроны железных деревьев солнечные лучи просеивались мелким крошевом тусклого света. После скудного завтрака, состоящего из остывшей жареной тушки какой-то лесной птахи и ледяной воды, Трури посадил Кая впереди себя и надел ему на глаза черную повязку, хотя острой необходимости в том не было. Несколько часов мальчик провел в обществе юноши, затем пересел к Гербу.

Паучий лес полностью оправдал свое название. Повсюду из темноты свешивались липкие комья паутины, едва слышно шурша, пробегали по стволам железных деревьев невидимые в полутьме черные пауки. Несколько раз отвратительные твари неожиданно опускались на плечи или голову Кая, вызывая вскрики омерзения. Впрочем, с помощью Трури мальчик довольно скоро научился различать тонкий скрип растягиваемой паутины и удачно уклонялся от гадких насекомых. Герб же приноровил мальчика заранее замечать гнездовища пауков по особому расположению чуть белеющих в сумраке комьев паутины.

На привале болотники пообедали какими-то грибами, которые обнаружил крепыш Крис в корнях деревьев. Костер не разводили, поэтому пришлось есть грибы сырыми. Разжевывая кисло-горьковатые расползающиеся волокна, морщились только Кай да еще Трури. Во время отдыха Кай неожиданно для себя разговорился с Крисом. Началось с того, что мальчик спросил болотника что-то о железных деревьях и тут же получил полноценный рассказ о них.

— Свалить железное дерево — задача непростая, — заговорил Крис, как и мальчик укрытый с головой плащом, чтобы уберечься от назойливых пауков. — Для людей почти непосильная. Да и никогда люди в своих целях железную древесину не использовали. Железное дерево почти не поддается стали и совсем не горит. Эта древесина крепче иного камня. Говорят, в давние времена, еще до Великой Войны, эльфы, пока их не изгнали, с помощью магии валили железные деревья и строили из них корабли для своего несокрушимого флота…

— Разве у эльфов был флот? — удивился Кай. — Я думал, они жили только в лесах.

— До Великой Войны эльфы жили повсюду. Вышли они из лесов, это верно, леса были их домом. Но в землях Гаэлона, Марборна и других королевств они строили крепости, бороздили на своих кораблях реки и моря… Эльфов было меньше, чем людей, но ненамного. А уж о том, что их магия сильнее человеческой, и говорить не приходится. Все это помнят. Высокий Народ — древнейшая раса, потому и знаний они накопили поболее нашего. Да и об их высокомерии до сих пор легенды ходят. Я слышал, они относились к людям… ну как люди относятся, допустим, к ограм…

— И небезосновательно, — вставил подошедший к ним Герб.

— Как это? — спросил Кай.

Крис нахмурился, потер лоб и просительно посмотрел на старика. Тогда Кай, наверное, впервые подумал о том, что Крис — самый простоватый из болотников. Но Герб усмехнулся и сказал только:

— Давно это было. Грянула Великая Война — война эльфов с людьми. Тысячи воинов с той и с другой стороны нашли свою смерть на полях сражений. Но люди победили — изгнали эльфов. С тех пор Высокий Народ редко оставляет свои тайные лесные Чертоги. Только тогда, когда им это действительно необходимо.

Этого Кай осмыслить не мог. Что за необходимость заставляет эльфов появляться среди людей? Дело ведь простое: возгордились кичливые лесные обитатели, получили по мордасам и спрятались зализывать раны. Чего им опять-то лезть к людям? Еще, что ли, хотят?

— Пусть только сунутся, — проворчал Кай в такт своим мыслям. — Мы им снова накостыляем!

— Боюсь, все не так просто, — проговорил старик, тронул себя за бороду и отошел в сторону.

А Кай продолжал разговор с Крисом. Мальчика до сих пор не перестала изумлять готовность болотников честно и подробно отвечать на его вопросы, какими бы они ни были.

С эльфов беседа логически перетекла на магию. Раньше Кай считал магию явлением, недоступным пониманию обыкновенного человека и потому пугающим. Но по объяснениям болотников выходило, что в основе магии лежит умение видеть и понимать в общем-то несложные законы природы и что практически любой человек способен постичь хотя бы азы этого искусства.

— Вот и тот менестрель в «Сисястой корове», — обрадовавшись тому, что сможет подтвердить мысль Криса, вспомнил Кай. — На вид — обычный пьяница, а как он заставлял тряпичные мячики летать по воздуху!

Крис рассмеялся.

— А это никакая и не магия, — сказал он. — Просто ловкость рук. Вот погляди…

Он оглянулся в поисках подходящих предметов, но, не найдя ничего, вытянул из сапог по кинжалу и еще два кинжала снял с пояса. Кай удивился, увидев эти кинжалы. Вроде бы и не из стали были сделаны клинки — металл (если это был, конечно, металл) отливал каким-то матовым зеленым светом и на вид был не совсем гладок, а как-то странно шероховат. Кай раскрыл рот, глядя, как засверкали в сумраке Паучьего леса зеленоватые лезвия, послушно закружились в воздухе.

— Ух ты!.. — выдохнул он. Вот так увалень Крис! Куда там рыжему пьянице из Гарлакса! — А сколько ты можешь удерживать кинжалов в воздухе?

Крис вполне серьезно задумался. Руки его двигались точно сами собой, а кинжалы летали, ровно посверкивая, по кругу.

— Не могу точно ответить, — сказал он наконец. — Столько, сколько нужно.

— Ну пять? — Да.

— Семь?

— И семь смогу. Я же говорю — столько, сколько нужно.

— А десять?

— И десять.

— Здорово… А как ты это делаешь? Десять кинжалов сразу?..

— Научить?

— Ты можешь научить меня этому? — загорелся Кай.

— Конечно, — кивнул Крис, и кинжалы один за другим рукоятями улеглись в его ладони. — Если таково твое желание. Только начинать надо не с кинжалов, а… с тех же тряпичных мячиков. Вот погоди, я смастерю тебе пару штук. На вечернем привале и начнем. А пока… Герб ждет тебя. Вы ведь еще не закончили ваши сегодняшние упражнения.

— Хорошо! — сказал Кай и поднялся. Отдых закончился. Пора было снова отправляться в путь.

К вечеру мальчик почти не чувствовал усталости. Старик Герб похвалил его — Кай быстро втянулся в ритм обучения. И Трури ободряюще похлопал его по спине.

На ночлег путники остановились в месте, которое Герб назвал — Сухой Ключ. Ключом оказалась глубокая и узкая трещина в земле (человек длинным прыжком вполне мог перепрыгнуть эту трещину), на дне которой гулко плескалась вода. Сколько Кай ни всматривался, уперевшись руками в острый край берега Ключа, воду он разглядеть не смог. Понадобился силок Трури, чтобы Герб, привязав к сплетенной из конского волоса бечевке свой котелок, смог достать воду.

Поужинали теми же грибами.

— Конечно, невкусно, — прокомментировал Крис, заметив, как скривился Кай, когда он принес охапку белесых бесформенных волокнистых комков, — но здесь ничего другого найти невозможно. Не пауков же трескать… Они, грибы-то эти, печеные или жареные, легче в глотку бы лезли, но дров для костра тоже не отыскать.

Коней накормили ветвями кустарника, которых путники нарубили на предыдущем привале целую охапку. Кай прислонился спиной к холодному и гладкому стволу железного дерева, вздохнул, но тут же согнал со своего лица тоску и с преувеличенным жаром принялся за грибы. Вот еще, не хватало перед болотниками нюни распускать. Да он, если надо, будет этот серый мох жрать! Или стволы железного дерева обгладывать. Все, что угодно, только бы выглядеть своим среди этих чудесных людей.

После ужина Кай получил первый урок «жонглирования» — таким диковинным словом назвал Крис искусство поддерживать в воздухе одновременно несколько предметов. Сначала медленно, просто перекладывая из руки в руку два тряпичных мячика, набитых мхом, мальчик освоил схему действий. Потом ускорил движения.

— Неплохо, — сказал Крис в конце, — главное, не смотри на них и не думай, как ловить да как подбрасывать. Твои руки сами за тебя все сделают. Они уж научились, руки твои. Теперь не мешай им… Неплохо! Поработай еще чуть, а завтра я третий мячик сварганю…

Путники уже легли спать, а Кай успел уснуть, когда Pax поднял голову из капюшона своего плаща и оглянулся вокруг, как будто что-нибудь можно было увидеть в непроглядной тьме, и негромко произнес:

— Близко кружат, слишком близко.

— К полуночи следует ждать гостей, — зевнув, подтвердил Трури. — А то и раньше.

— Спите, — посоветовал Герб. — До полуночи времени много, а нам следует выспаться. Я намерен к завтрашнему вечеру выбраться из этого места.

* * *

Ужасающий рев вырвал Кая из спокойного сна. Он вскочил, мигом отрезвев от сонной одури, точно и не спал. Душераздирающий рев — словно сотне людей разом каленым железом прижгли пятки — снова долетел откуда-то из молчащих во тьме деревьев. Но еще до того, как услышать это, мальчик почувствовал, как вскочили на ноги четверо болотников, услышал короткий лязг выхватываемых из ножен мечей.

Какой-то огонек замелькал совсем близко, красный огонек, от которого побежали тусклые отблески по стволам железных деревьев. Один огонек, второй — с другой стороны… Кай закрутился на месте: еще огонек и еще… Не меньше шести или семи красных огоньков, прорезая тьму, закружились вокруг маленького лагеря. Шесть или семь, но от быстрых отблесков на гладких стволах казалось, что огоньков много больше — с полсотни.

Рев раздавался теперь отовсюду. Он вылетал из множества глоток и сливался в единый, непрекращающийся, вызывающий дрожь, низкий гул, похожий на то, как ревет заточенный в подземелье древний страшный дракон.

— Что это? — стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, спросил Кай.

Неясные тени медленно и бесшумно передвигались вокруг него. И одна из теней резко ответила голосом Герба:

— Ляг и накрой голову плащом! — А потом добавила чуть мягче: — Не бойся. Скоро все кончится.

Кай послушно улегся. Но голову прятать не стал. Огоньки приблизились. От несущегося отовсюду рева закладывало уши. Теперь можно было разглядеть, что под этими красными пятнышками света скалились громадные, искривленные в разные стороны — точно зубья непоправимо испорченной пилы — белые клыки; таращились мутные, словно клочья белесого тумана, глазищи.

— Рах и Трури, — внятно произнес где-то совсем рядом старик, — держите север и запад. Мы с Крисом — восток и юг. Без моей команды ничего не предпринимать. Ждем…

Тут голос Герба как-то странно изменился — стал шелестящим и призрачным, точно старик заговорил на языке демонов. Несуразные слова, исковерканные и страшные, поднялись в воздух стаей черных ворон…

И вдруг — не успело еще эхо этих неслыханных слов растаять в черном воздухе — ослепительная паутина зеленых молний заметалась меж черных стволов. И в свете мгновенной этой вспышки мальчик увидел какие-то громадные шары на тонких и длинных ножках, оскаленные чудовищными клыкастыми пастями. Над пастями на коротких усиках качались круглые наросты, упруго налитые светящейся красной кровью. Вот и все, что успел рассмотреть Кай до того, как зеленые молнии извивающимися иглами впились в страшилищ. Рев скукожился и превратился в истошный визг.

Потом Герб оглушительно крикнул:

— Вперед! — И засвистели в кромешной темноте клинки. Битва длилась не больше десяти ударов сердца. Лязгали мечи обо что-то твердое, будто камень, несколько раз звучно хрустнуло костяным хрустом — и красные огоньки стали взрываться снопами пунцовых искрящихся капель…

Когда стало тихо, мальчик ощутил рядом с собой кого-то. Он напрягся, пытаясь побороть навалившийся страх, но невидимый крепко и тепло сжал его руку, и Кай услышал голос Трури:

— Перепугался? Ну все уже, все…

«Я… не перепутался», — хотел ответить Кай, но из его глотки вышел только сиплый свист.

Трури коротко хохотнул и тут же осекся.

— Я уже не боюсь, — поправил себя мальчик уже более внятным голосом.

— Вот и славно, — откуда-то сзади проговорил Рах и, судя по кряхтению, уселся на землю. — А ничего страшного и не было.

— Тем более что все закончилось, — раздался голос Криса.

— Скоро утро. — Это сказал Герб, и, как показалось мальчику, недовольно. — Спите, не время сейчас много разговаривать. Чуть свет — надо продолжать путь, если хотите завтрашним вечером поужинать чем-нибудь более съедобным, чем эти грибы.

Все тут же замолчали. Кай послушно улегся, накрылся плащом и прижался к лежащему рядом Трури. Какое тут спать! А он почти что и забыл рассказ Криса о «чудовищах, для которых люди не нашли имен». Вот, значит, что он имел в виду! Но юноша рядом с ним уже дышал ровно. Близость болотников, а главное — спокойный и ровный разговор сразу же после битвы с ужасными тварями, утихомирили дрожь. Очень скоро Кай и сам не заметил, как заснул.

* * *

Утренний свет прошел сквозь сито листвы железных деревьев серым тусклым крошевом. Когда Кай проснулся, в центре лагеря неярко горел костер, на котором аппетитно потрескивали насаженные на прутья куски мяса.

— Прямо к завтраку, — приветствовал пробуждение мальчика Pax и весело подмигнул.

Болотники уже рассаживались вокруг костра. Трури протянул Каю котелок, наполненный горячим и пахучим травяным отваром. Хлебнув несколько раз из котелка, мальчик почувствовал прилив сил, а вместе с тем — жуткий голод. Он схватил из рук Криса, который, похоже, кашеварил в этот день, прут с мясом, невнимательно подумал о том, что прут на ощупь какой-то странный, и впился зубами в самый большой, исходящий пахучим соком кусок.

Вкус мяса оказался непонятным — трудно было даже определить, что это — мясо или рыба. Кай, осторожно проглотив, поднял глаза на болотников. Они сосредоточенно жевали, вытянув ноги к уже начавшему гаснуть пламени. Мальчик посмотрел на прут в своих руках и вдруг понял, что никакой это не прут. Это что-то вроде гибкого рачьего уса, только очень длинного и прочного. Где-то он уже видел такой ус…

И тогда в памяти Кая мгновенно вспыхнуло ночное происшествие. Страшный рев из темноты, ужасные клыкастые пасти, налитые кровью наросты, которые покачивались вот на таких вот усиках…

Мальчик закашлялся. Проглоченный кусок неудержимо полез вверх по пищеводу.

Трури засмеялся.

— Я бы на твоем месте, — сказал он, — не брезговал горячей пищей. Ее и так немного.

— Это… — едва выговорил Кай. — Это те, которые ночью?

— Они самые, — подтвердил юноша. — Недурно, да? Я первый раз их ем.

— Питательное мясо, — отозвался Герб, принимаясь за очередной кусок. — Немного, правда, солоновато.

— Были бы травы, — сказал Крис, — хоть какие-нибудь, получилось бы вкуснее.

— А брюшной жир этих тварей — отличное топливо, — сказал Рах, — правда, конечности больше плавятся, чем горят, но, смоченные жиром, представляют собой неплохие дрова.

Кай посмотрел на свою порцию мяса. Аппетит его испарялся быстро, словно роса на жарком летнем солнце.

— Какие они были страшные… — вымолвил он. — А как они… называются?

— Я же говорил, что у этих тварей нет имен, — напомнил Крис. — Откуда взяться именам? Сами себя они, понятное дело, никак не назовут, а люди в этих местах появляются крайне редко. Почти никогда. И разве эти твари — страшные? Вот доберемся до Туманных Болот, тогда ты увидишь, что такое настоящие страшные и опасные твари.

— Ешь, — строго сказал Герб. — Смочи горло отваром и ешь. Вряд ли нам сегодня предоставится возможность поесть так сытно.

Мальчик еще минуту колебался. Потом голод пересилил отвращение. Да и желание ни в чем не отставать от болотников сыграло свою роль. Он дожевал свою порцию и обильно запил ее водой. Потом, когда болотники седлали коней, Кай отошел в сторону от лагеря по нужде и вдруг наткнулся на темнеющую меж черных ветвей кучу. Мертвые посеревшие глазищи слепо пялились на него из этой кучи, окоченевшие ножки, переломанные множеством сочленений, перепутались меж собой под осколками багрового панциря, тусклый лесной свет мерцал на остывших громадных клыках.

Кай содрогнулся.

«Если эти страшилища не представляются болотникам по-настоящему опасными тварями, — подумал он, — что же тогда ждет меня на Туманных Болотах?»

* * *

Этот день мало чем отличался от предыдущего. Часть времени Кай ехал на одном коне с Трури, часть — рядом с Гербом. На обеденном привале, пожевав грибы, Кай вместо отдыха жонглировал с Крисом уже тремя тряпичными мячиками — правда, с переменным успехом, хотя два мячика он держал в воздухе уже уверенно.

Ночное происшествие быстро забылось. Никогда еще в жизни Кай не чувствовал себя так хорошо. Когда выдавались свободные минутки от занятий с Гербом и Трури, мальчик засыпал болотников вопросами — обо всем на свете. По правде говоря, его не столько волновали ответы, просто очень приятно было выслушивать подробные и обстоятельные объяснения взрослых людей, которые говорили с ним, мальчишкой, на равных.

Кай спрашивал обо всем, что приходило в голову: о том, как работает подъемный мост через ров у стен города Гарлакса, как роют такие глубокие рвы и как строят такие высокие стены; почему коровы такие большие, а безобидные и почему осы совсем маленькие, а больно жалятся?.. Впрочем, болотники, отвечая на бесконечные мальчишеские «почему», требовали полного внимания и, когда замечали, что Кай, отвлекаясь, перестает слушать, строго проверяли, поняли ли он их или нет.

Когда начало темнеть, железные деревья неожиданно расступились, открыв прозрачно-зеленоватую просеку. Свежий ветер хлынул в грудь Кая — это было так приятно, что он не удержался и рассмеялся.

Лагерь разбили на самой опушке леса, пустив коней, чтобы они отыскали воду. Кай вместе с Трури, взяв силки, отправился на охоту, в которой оба очень преуспели. Мальчик заметил, что уроки болотников не прошли даром. Птиц и мелких зверей он выслеживал безо всякого труда, а уж приманивать их было совсем легко. Итогом недолгого похода за дичью стали три зайца и четыре лесные перепелки. Зайцев Кай под руководством Раха быстро разделал и куски мяса нанизал на прутья. Мальчик хотел было точно так же поступить и с птицами, принялся уже было их ощипывать, но Рах подсказал ему более простой способ приготовить перепелок. Он обмазал тушки глиной, которую нашел на берегу ручья, и закопал в землю, а сверху развел еще один костер. Не успели они дожарить всю зайчатину, как жаркое из перепелок было уже готово. Рах ножом вытащил тушки из горячей золы, снял глиняный панцирь, вместе с которым отвалились и перья.

После ужина, вдохновленный удачно прошедшим днем, Кай заявил Крису, что уже достаточно наупражнялся с тряпичными мячами и желает заменить их кинжалами. Крис не стал возражать. Он протянул мальчику два кинжала, и тот довольно ловко держал их в воздухе два десятка ударов сердца.

— Ну как? — гордо осведомился Кай, поймав в обе руки по кинжалу.

— Неплохо, — ответил Крис. — Быстро учишься. Что ж… Продолжай. Возьми. — И отдал мальчику три тряпичных мячика, присовокупив к ним четвертый, который сделал недавно.

Кай принял мячики безо всякого энтузиазма. Повертел их в руках и сморщился.

— Да ну их, — сказал он. — Я ж кинжалами уже умею.

— Так не пойдет, — нахмурил брови Крис. — Ты еще не получил ответа.

— Какого ответа? — опешил мальчик.

— Ты спрашивал, как мне удается жонглировать десятью кинжалами, так?

— Так, — вспомнил Кай.

— Я пообещал научить тебя, если таково твое желание, правильно?

— Ага, — сказал Кай, чувствуя тоску от нехорошего предчувствия.

— Ты задал вопрос, я пообещал тебе дать ответ. Выходит, я обманул тебя?

— Да нет же! — махнул рукой мальчик. — Ведь я сам не хочу больше. Зачем? Я же просто так… ради интереса. Ну двумя кинжалами я научился, мне хватит.

Неожиданно Кай понял, что к этому разговору прислушиваются все болотники. И все смотрят на него.

— А чего такого-то? — растерянно проговорил мальчик. — Я и тремя кинжалами могу. Сами же говорили, что я быстро учусь. Мячиками смог же. Дай кинжал, я покажу!

Крис дал Каю третий кинжал. Мальчик некоторое время примеривался, не решаясь начать, потом подкинул кинжалы один за другим. Два кинжала тут же упали на землю, а третий глубоко пропорол Каю ладонь. Мальчик стиснул зубы и сжал раненую руку, с которой катились в траву крупные капли крови.

— Мне не больно, — впрочем, тут же заявил он. Крис промолчал. А к Каю подошел Трури.

— Пойдем, — сказал юноша. — Надо унять кровь.

Они отошли за деревья, к ручью. Трури недолго поискал в траве и выпрямился, держа в руках широкий лиловый лист. Затем промыл мальчику рану, наложил на порез лист и плотно замотал той самой повязкой, которой завязывал ему днем глаза. Кровь перестала сочиться почти сразу же, но боль еще жгла ладонь.

— Ну и зачем мне это дурацкое жонглирование? — засопел носом Кай. — Я понимаю, умения слушатьи смотретьнеобходимы для воина, а жонглирование? Я же не собираюсь становиться менестрелем или шутом. Я хочу быть воином!

— Воин — это прежде всего мужчина, — сказал Трури не тем обычным тоном, с которым всегда говорил с Каем, а каким-то новым: суровым и строгим. — А мужчина должен держать свое слово и вправе требовать это от других, которых он считает достойными. Когда ты спросил у Криса, как жонглировать кинжалами, ты взял на себя обязательства научиться этому.

— Ничего я не брал, — буркнул мальчик. — Я просто спросил. Что, нельзя, что ли?

— У нас, у болотников, такие правила, — свел брови на тонкой переносице Трури. — Ты можешь спросить о чем хочешь. И любой болотник ответит на твой вопрос, и ответит честно и подробно. И можешь быть уверен, никто никогда тебе не соврет. А ты обязан разобраться в том, что тебя интересует, до самого конца. Влезть по макушку. Понимаешь?

— А если я не хочу влезать по макушку? — уперся Кай. — Если я так просто спросил?

— Болотнику недостойно так простоболтать языком. Если ты спросил, значит, тебя это интересует.

Кай некоторое время молчал. Потом заговорил снова:

— А если меня то, что я спросил, не очень интересует. То есть интересует, конечно, но не, так чтобы уж очень…

— Значит, не беспокой товарищей. Ищи ответы сам.

— Как это?

— Как в таверне, помнишь? В «Сисястой корове»? Все ответы — вокруг нас. Просто надо суметь их увидеть.

— По огоньку свечи? — вспомнил Кай.

— По огоньку свечи, — подтвердил Трури, улыбнувшись, кажется, тому смыслу, который увидел в этой фразе сам.

Кай вернулся в лагерь и подошел к Крису.

— Когда будет считаться, что я получил ответ на свой вопрос? — спросил он.

— Когда научишься жонглировать десятью кинжалами, — суховато сказал Крис.

Кай молча поднял три тряпичных мячика и запустил их в воздух — один за другим.

Глава 4

Густо растущие деревья и кустарники сменялись просеками — сила Паучьего леса иссякала. День клонился к закату, Кай сидел рядом с Гербом и по заданию старика пристально оглядывал окрестности. Он давно чувствовал какие-то неясные перемены в этой части леса, но пока не мог выразить это словами. Но когда мальчик заметил на одном из деревьев свежие обрубы ветвей, картина полностью сложилась в его голове.

— Неподалеку живут люди! — радостно сообщил Кай. — То-то я смотрю: зайцы не шмыгают. Днем ехали — прямо дорогу перебегали коням, а сейчас — ни одного нет. И куч валежника нет — кто-то здесь хворост собирает. И трава кое-где примята, как будто кто-то недавно проходил.

— Хорошо, — кивнул старик и вдруг нахмурился.

— Что? — спросил Кай.

— Пока не могу ответить, — сказал Герб.

Мальчика оглянулся на Трури. Юноша, полузакрыв глаза, напряженно прислушивался к чему-то. Крис и Рах, ехавшие рядом, время от времени обменивались взглядами, словно безмолвно разговаривали.

К вечеру путники достигли опушки. И тогда Кай почуял запах дыма. Очень скоро они увидели одинокий дом, стоящий на самом краю леса.

Дом был похож на маленькую крепость: сруб из массивных бревен с добротной деревянной крышей окружал высокий частокол. Из центра крыши торчала обмазанная глиной труба дымохода — и эта труба слегка дымилась.

Болотники остановили коней.

— Неплохое сооружение, — сказал Герб. — Много труда ушло на его создание… Надо бы покликать хозяев. Может, переночевать пустят?

— Герб… — как показалось мальчику, озадаченно позвал Трури.

— Да, — не оборачиваясь, откликнулся старик.

Кай спрыгнул на землю и побежал вдоль частокола в поисках калитки. Он не обратил внимания на их короткий и непонятный обмен репликами. Мальчику очень хотелось выспаться в тепле, под крышей: пусть на охапке соломы, но зато — в настоящем человеческом жилище. И съесть на ужин не пропахший дымом кусок мяса, а, например, миску кукурузной каши, заправленной молоком или сметаной, с пахучим деревенским хлебом.

Обежав вокруг, Кай вернулся к болотникам и пожал плечами:

— Нет калитки… Как такое может быть? Как же они, которые там живут, выбираются наружу? И возвращаются домой?

— Приставляют лестницу к частоколу, — объяснил Крис, поскольку, спрашивая, Кай смотрел на него. — А потом убирают. Люди, живущие в глухих местах — таких, как эти, — нечасто вырезают калитки. С лестницей спокойнее: от разбойного люда легче обороняться.

— Мы же не разбойники, — сказал Кай. — А может, они нас не заметили еще? Надо покричать. Там точно кто-то есть: из трубы дымок чуть курится…

— Будь уверен, заметили, — сказал Герб. — А покричать стоит — это верно.

Когда старик подъехал вплотную к частоколу, его конь вдруг захрапел, закрутил мордой и попятился обратно. Гербу пришлось несколько раз шлепнуть его ладонью по шее, чтобы успокоить.

— Хозяева! — зычно позвал старик. — Эй, есть кто дома? В ответ не раздалось ни звука.

— Мы путники, — заговорил снова Герб. — Нам нужны ночлег и ужин. У нас есть деньги, мы щедро отблагодарим вас за вашу доброту!

И снова никто ему не ответил.

— Н-да, про законы гостеприимства тут явно не слыхали, — пробормотал старик и снова сдержал рванувшуюся в сторону лошадь.

— Давайте, я перелезу во двор, — предложил Кай, пуще всего боявшийся, что болотники, так и не дождавшись отклика, поедут дальше и им опять придется ночевать под открытым небом.

— Не нужно, — качнул головой Герб.

— Да, может, они спят уже, — предположил мальчик. — Может, не слышат…

— Не нужно, — повторил старик. — Я сам.

Он уперся руками в шею коня, выпростал ноги из стремян, подобрал их и вдруг легко вскочил на седло. Потом схватился за острые верхушки кольев и перемахнул через частокол. Довольно долго ничего не было слышно. Потом во дворе забубнили несколько голосов. Наконец раздался деревянный стук, и над частоколом появилась седовласая голова Герба.

— Принимайте лестницу, — сказал он.

Голова исчезла, и тотчас на ее месте появилась верхушка лестницы, сделанной из древесных ветвей, скрепленных ивовыми прутьями. Лестница поднялась выше и опрокинулась наружу. Первым полез Крис. За ним — Рах. Трури пропустил вперед Кая.

— А кони? — спросил мальчик. — И эти… тюки?.. Неужели останутся здесь на всю ночь?

— Не беспокойся о них, — непонятно ответил Трури.

Кай перелез через частокол и оказался в тесном дворе — болотники стояли плечом к плечу, а напротив них, у закрытой двери дома, хмуро переминался с ноги на ногу немолодой уже мужчина в грубо скроенной одежде из звериных шкур. Шапка седых волос на его голове на висках переходила в косматую бороду, из-под густых нависших бровей угрюмо поблескивали черные глаза. За его спиной укрывалась женщина, одетая точно так же, нерасчесанные, спутанные ее волосы падали на серое лицо. Весь вид хозяев дома красноречиво говорил о том, что гостям они совсем не рады.

Во двор спрыгнул Трури и втащил за собой лестницу.

— Что ж, мы так и будем стоять здесь? — осведомился Герб.

— Тесно у меня, — пробурчал мужчина, — грязно и копотно. Там… сынишка еще. И дочь. Вы, господа, к такой грязи-то непривычные, во дворе вам сподручнее ночевать будет.

— Угощать тоже на дворе будешь?

— Угощать-то нечем…

— Не скупись, — проговорил Pax, неприязненно глядя на мужика. — Мы заплатим.

— К чему в такой глуши ваши деньги? — буркнул мужик. — Не нужны мне ваши деньги… И вас я не звал. Подальше отсюда… ежели на солнце ехать, поселение будет. К ночи там окажетесь. Там и вино есть, и ночлег достойный…

— Я знаю эти места, — сказал Герб. — До ближайшего поселения день конного пути, не меньше. А этого дома я раньше не видел.

— Я недавно его отстроил, — проговорил мужик, опуская глаза в пол. — Уезжайте, господа, не надо вам здесь ночевать.

— Уезжайте, — тонким хрипловатым голосом повторила женщина.

Кай удивленно посмотрел на эту пару. Чего они так противятся? Герб сказал же, что заплатит. Неужели они ему не верят?

— Веди в дом, — твердо приказал Герб и распахнул плащ.

Мужик уперся взглядом в выполненную в виде головы виверны рукоять меча, висевшего на поясе старика, вздрогнул и побледнел. Женщина стиснула его руку — можно сказать, повисла на руке. Мужик некоторое время молчал, потом посторонился.

Герб распахнул дверь, и болотники вошли в дом. Когда Кай шагнул в дверной проем, Трури, стоявший рядом, как будто сделал движение, чтобы удержать его, но… не стал.

Внутри дома действительно было очень грязно. И очень темно. И пахло не так, как обычно пахнет там, где живут люди. Мокрой псиной воняло в этом доме. В центре тлели угли погасшего костра, единственного источника света и тепла в этом жилище, больше напоминавшем звериную берлогу. Тонкие струйки серого дыма тянулись в примитивный дымоход. Ни одного окна не было. «Кого они так боятся?» — подумал Кай.

У кострища сидела женщина, босоногая и простоволосая. Только присмотревшись, Кай понял, что она очень молода. Пожалуй, даже моложе Трури. И красива. Вернее, была бы красивой, если ее хорошенько отмыть, вытащить из звериной шкуры, приодеть и причесать. Наверное, те же мысли посетили Трури. Юноша уставился на девушку и смотрел на нее, не отрываясь.

Что-то зашевелилось в темном углу. Когда глаза Кая привыкли к темноте, он увидел маленького мальчика, возившегося с чем-то… с какими-то деревяшками. Болотники осматривались, молчали. Мужчина и женщина молчали тоже, стоя у порога полуоткрытой двери.

Кай подошел к мальчику. Тот недоверчиво глянул на него и испуганно притих. Кай присел рядом.

— Что это? — спросил он, указав на кучку наломанных сучьев, и тут же догадался: мальчик мастерил меч, пытаясь примотать ивовым прутиком ветку покороче к длинной и прямой ветви.

Мальчик не ответил, хмуро засопев.

— Не так. — Кай поднял ветви. — Надо прутик вот так… перехлестнуть.

— Он ломается тогда, — ломаным баском ответил мальчик.

— Так намочить надо, — уверенно сказал Кай. — Хотя бы поплевать на прут. Уж мне-то поверь, я столько мечей намастерил… А скоро у меня настоящий будет!

Мальчик посмотрел на болотников и вдруг задрожал.

— Ты чего? — удивился Кай. — Не бойся. Это… мои друзья. Они хорошие. Они знаешь какие! Они называются — болотники.

— Добрые господа… — надреснуто заговорил вдруг молчавший до этого мужик. — Добрые господа, мы ушли от людей. Мы никому не делаем зла. Уходите, пожалуйста. Уходите до того, как выйдет луна!

— Мы не можем этого сделать, — сказал Герб. Голос его звучал твердо и ровно. — Ты знаешь, кто мы?

Мужчина склонил голову. — Да.

— В таком случае ты понимаешь, что мы не можем уйти. Плохое место выбрал ты для своего убежища…

— Хотя бы детей… — прошептал мужчина.

— Нет, — качнул головой Герб.

Он вытащил из ножен меч. Кай открыл рот, глядя на неровный красноватый клинок. Что старик собирается делать? Женщина охнула и вдруг пронзительно закричала. Девушка подскочила, бросилась к ней, обняла и тоже заплакала. Трури отвел глаза. Теперь он смотрел на тлеющие угли. Кай видел, как юноша кусал губы.

— Не здесь… — сказал мужчина, и голос его прервался. Герб кивком указал на дверь.

Они вышли все трое, будто сцепленные друг с другом. Женщина опиралась на мужчину, а девушка висела на женщине. Мальчик дрожал, обхватив голые колени. Кай хлопал глазами, не понимая, что происходит. Герб вышел во двор следом за хозяевами. Крис плотно прикрыл за ним дверь. В помещении стало совсем темно.

— Трури… — позвал Кай. — Что происходит?

За закрытой дверью послышался глухой удар упавшего на землю тела. Затем женский истошный вопль на два голоса — и еще один удар. И еще один.

И сразу стало тихо.

— Тебе лучше уйти, — сказал Трури, не глядя на Кая.

— Почему? — глупо спросил он.

Рах вытянул из ножен свой, меч. Клинок этого меча был совершенно черный, искривленный и зазубренный на тыльной стороне лезвия. Рах шагнул к сжавшемуся в углу мальчику.

— Уходи! — почти крикнул Трури.

Дверь открылась. На пороге стоял Герб, вытирая клинок своего меча куском звериной шкуры.

— Нет, — сказал он. — Пусть останется. Пусть смотрит.

Кай уже догадался, что сейчас произойдет. Но почему — не понимал. Ему было страшно. И смотреть он не стал. Он вскочил и отбежал от мальчика на несколько шагов, отвернулся и, как будто этого было недостаточным, крепко зажмурился.

Через один удар сердца Кай услышал тонкий писк, потом тихий шорох. «Все», — подумал он.

Рах тряхнул мечом, сбрасывая с черного лезвия капли крови прямо на скорченное маленькое тельце. И тут что-то взорвалось в груди Кая. Он ринулся прочь из этого ужасного дома — Герб посторонился, чтобы дать ему пройти. Выбежав во двор, он едва не наткнулся на три тела, рядком лежащие у частокола. Быстрый бег не удалось погасить мгновенно, Кай споткнулся о мертвую неподвижную ногу и рухнул на землю. Под левой ладонью мокро хлюпнуло. Кай поднялся и попятился от мертвецов. Ударился спиной о прислоненную к частоколу лестницу и чуть не упал снова. Только оказавшись по ту сторону частокола, он заметил, что левая его ладонь густо выпачкана кровью. Кай опустился на колени, сорвал пук травы. Кровь, еще теплая и ужасно липкая, оттиралась с трудом.

«Что это? Что это? Что это?.. — стучало в его голове. — Почему?!» Слезы сами собой потекли из его глаз.

Он не заметил, как рядом с ним очутился Трури. Кай поднял на него глаза.

— Зачем? — спросил он. — Они же… ничего не сделали… Они же… просто люди…

— Они не люди, — ответил Трури. — Если бы мы встретили их, когда вышла луна, они бы напали на нас.

— Они…

— Это происходит так. Кто-то выживает после нападения оборотня, и человеческая кровь, отравленная кровью твари, превращает жертву в хищника. Иногда новоообращенный оборотень пожирает свою семью, потому что человеческая сущность не в силах сопротивляться жажде крови. Иногда он намеренно заражает близких, чтобы предотвратить это, потому что оборотни не жрут себе подобных. Так было с этой семьей. Возможно, когда-то они были хорошими людьми, даже вероятно были хорошими, ибо ушли от людей, чтобы обезопасить и себя, и других. Но сейчас они не люди. Они свирепые твари, отнимающие человеческие жизни. А все мы давали клятву, которая обязует нас сражаться с тварями, убивающими людей. Мы не сражаемся с людьми. Мы истребляем тварей, какое бы обличье они ни принимали.

— Этот… который с бородой… — всхлипнул Кай, — говорил, что они не делают зла. Тут никого нет, они не могут никому повредить.

— Я ему не верю, — сказал юноша и присел рядом с мальчиком. — Мы же встретили их на своем пути. На нашем месте мог оказаться кто-то еще, кто не смог бы распознать в этой нелюдимой семье опасных тварей. Оборотни не властны над своим звериным началом. Лунный свет заставляет их выходить на охоту, и они ничего не могут с этим поделать.

— В их доме нет окон! — выкрикнул Кай. — В частоколе нет калитки! Неужели не ясно, что они ночами сидят взаперти!

— Они сами обрекли себя на отшельничество, да, — подтвердил Трури. — Но мы не могли просто проехать мимо. Пройдет год или два… Кто его знает, выдержит ли обветшавший частокол? Или тот волчонок, с которым ты говорил, подрастет и вымахает в здоровенного волка, способного грудью вышибить дверь, сорвав запор, или одним прыжком преодолеть частокол… Тварь — всегда тварь.

На это Кай ничего не ответил. Он чувствовал в словах юноши правду, но это была какая-то другая правда… которую он пока неспособен был принять сердцем.

Болотники все не показывались из-за частокола. Трури положил руку на плечо Каю.

— Мне ведь тоже было… нелегко, — вдруг признался он, — это у меня в первый раз так… Когда тварь принимает обличье человека.

Кай молчал, пока не высохли слезы. Потом прерывисто вздохнул и спросил:

— А как вы поняли, что это… не люди? Вы же поняли, что здесь что-то не так, еще раньше, до того, как оборотней почуяли кони.

— Ты тоже этому научишься, — сказал Трури. — Когда годами бьешься с тварями, чувствуешь их на расстоянии.

С верхушки частокола спрыгнул Герб. За ним — Крис и Pax.

— Нужно натаскать хвороста, — прямо глядя на Кая, сказал Герб. — Поскорее.

Было уже совсем темно, когда путники покинули это место. Поднимающийся ветер бил им в спины горьким дымом. Кай несколько раз оглядывался на опустевший дом, пока он не скрылся во тьме совершенно. И тогда пламя вдруг вспыхнуло так ярко и бурно, что на мгновение осветило путь болотникам, отъехавшим уже на порядочное расстояние. Никто, кроме Кая, не оглянулся на гигантский костер.

— Будем ехать всю ночь, — проговорил Герб, — утром доберемся до поселения, где и отдохнем. Это происшествие здорово задержало нас. Кай! — окликнул он мальчика, который сидел на одном коне с Трури. — Постарайся поспать в седле.

— Хорошо, — отозвался Кай.

У него это почти получилось. Но когда уже мысли и образы стали путаться в голове, увязая друг в друге, Трури неожиданно остановил коня и спрыгнул на землю. Кай открыл глаза.

Юноша склонился на чем-то, белеющим в высокой траве. Присмотревшись, Кай понял, что это такое — кости!

Разбросанные кости и оскаленный белый человеческий череп.

— Давно уже лежит, — выпрямившись, сообщил Трури. — Волки… Следы волчьих клыков. Он врал нам. Кто-то из них все-таки выходил на ночную охоту.

— Он врал, — подтвердил Герб. — Я это понял еще тогда, когда он соврал в первый раз. О месторасположении ближайшего поселения.

Трури снова сел в седло, и болотники продолжили путь. Кай задремал в мерно покачивающемся седле лишь под утро.

* * *

Поселение оказалось крохотной деревенькой, состоящей всего из шести хижин, только три из них были заселены.

— Оно-то вона как… — сообщил путникам дряхлый старик, греющий на утреннем солнышке старые кости, — раньше-то веселее было. А с полгода назад оборотни объявились в окрестностях. Сначала коров резали, потом люди стали пропадать. Вот, кто помоложе, и подались отсюда… В город пошли. Не знаю, дошли уж или нет?.. Скот угнали, который остался, который не разбежался… Поле, конечно, запустили… Тут одни старики да старухи. Огородами кормимся кое-как… Охотиться и в поле работать сил уж нет…

Пока Кай спал в одной из хижин, Рах с Трури отправились на охоту и очень скоро вернулись. Каждый нес на плечах по отощавшей свинье. Увидев добычу, старик растерянно заморгал:

— Мои порося-то… Как же это?..

— Толку от них не было бы все равно, — сказал Герб. — Одичали.

Одну свинью оставили, другую зажарили целиком, и к пробуждению Кая был готов горячий сытный обед. После еды болотники отдохнули немного и засобирались в путь. Старики сгрудились у своих ветхих хижин, провожая.

— Оно-то вона как, — вздыхал старик, наевшийся до отрыжки, — тварей уж нет, опасаться нечего — это хорошо. Только мы и раньше не боялись. Нам-то чего, век наш прожит. Что в клыках оборотней помирать, что так года доживать… А денег нам, парень, не надо, — отверг он предложение Криса. — Зачем они тут? Проезжающего раз в полгода встретишь, и то — лихой человек какой-нибудь. Торговцев не бывает…

И потянулась необъятная глухая степь. На глинистой каменистой почве росла только чахлая трава и низкие кустики. Изредка встречались пологие холмы, иногда неглубокие впадины, как бы компенсирующие холмовые возвышенности. В этих впадинах шумели рощицы, там же можно было отыскать воду.

Кай теперь часто думал о том, что еще пару недель назад эти безлюдные места показались бы ему абсолютно безжизненной пустыней и, оставь его здесь одного, он, наверное, продержался бы ровно столько, сколько смог бы человек его возраста продержаться без воды и пищи. Но теперь он научился видеть и слышать мир, скрытый от глаз случайного человека.

Через четыре дня путешествия он уже добывал пишу почти без помощи Трури, хотя и в его сопровождении. Еще через четыре дня охота и поиск воды представлялись ему занятием таким же простым, как поход на кухню за припасами. По полету птиц, расположению и виду растительности Кай легко определял, где могут укрываться звери; основываясь на силе и направлении ветра, форме облаков, мог сказать, холодная или теплая ночь их ожидает и где лучше останавливаться на ночлег. Характер рельефа сообщал, где можно найти воду. На привалах мальчик жонглировал уже семью мячиками и без особого труда удерживал в воздухе четыре кинжала. Но тем не менее занятия с Гербом и Трури продолжались, а их задания становились все сложнее, потому что, как уже уяснил себе Кай, тайны окружающей действительности, открываясь, являли ему новые, более глубокие секреты.

Мальчик снова начал уставать от занятий, ему не хватало дней, чтобы понять и усвоить то, что он уже узнал; а тут еще на одном из привалов он неосторожно поинтересовался у Раха, как тому удалось в Гарлаксе уложить четырех опытных противников так быстро, что те не успели даже подать голос.

— Я научу тебя бою без оружия, если таково твое желание, — сказал на это Pax.

Кай прикусил язык, но, заметив, что болотники, слышавшие разговор, смотрят на него, вздохнул и сказал:

— Научи.

Минутой позже он ободрился, вспомнив о навыках, которые дал ему Танк. Он рассказал Раху о кузнеце из Лысых Холмов, предупредил, что тот велел ему использовать эти приемы только тогда, когда есть реальная опасность жизни. Болотник выслушал мальчика и попросил показать один из приемов. Не успел Кай и шагнуть к Раху, как вдруг небо перевернулось в глазах мальчика, и он ощутил себя лежащим на земле.

— Первая ошибка, — спокойно сказал Pax, когда Кай кое-как соскреб себя с земли и поднялся. — Прежде чем вступить в схватку, ты должен одним быстрым взглядом оценить противника, узнав о нем как можно больше. От того, сколько ему лет, более силен он, чем ловок или наоборот, какие у него привычки и какой характер, до того, как именно он в данный момент стоит, на какую ногу опирается, как двигается. Те знания, которые дают тебе Герб и Трури, разве только для охоты следует применять? Если научишься оценивать противника, ты всегда будешь знать его дальнейшие шаги. Ты победишь еще до того, как начнется бой. Опытные бойцы видят, как будет протекать схватка и чем она закончится, только раз взглянув на противника…

Так Pax начал учить Кая. Специально для этого болотники решили ненамного увеличить время привалов. И вот удивительно: вроде бы Pax взялся обучать мальчика драться, а получалось, что по большей части Кай учился понимать внутреннюю сущность человека по его поведению и внешнему виду, да еще концентрировать и распределять силы собственного тела, которые Pax называл «энергией». Скоро Кай с удивлением понял, что в искусстве боя это самое главное. А приемы, которые показывал ему кузнец Танк, определенная череда движений руками и ногами — вроде как вещь вполне второстепенная.

Время летело так быстро, что мальчик почти не замечал, как день сменяет ночь. Он теперь довольно редко задавал вопросы, потому что свободных минут у него почти не было.

Места становились все глуше, поселения почти не встречались путникам. Потом местность изменилась: под копытами коней застучали голые коричневые плоские булыжники — они покрывали всю поверхность земли, за исключением оазисов с зеленой растительностью, которые попадались крайне редко — путники шли через Пустоши три дня и три ночи и встретили только один.

— Каменные Пустоши, — сказал Герб, когда перед ними раскинулась коричневая пустыня, — теперь уже осталось не так долго… — И Каю показалось, что не успел он выговорить эти слова, как ударил ветер, который не стихал все время, пока они пробирались через Пустоши.

Это была, пожалуй, самая трудная часть путешествия. Для Кая, по крайней мере. Хотя, пока они шли через Каменные Пустоши, занятий он прекратил, в эти три дня ему стало совсем не до них.

Пустоши действительно были пусты. Ничего не было в этих мертвых землях, кроме камней — то маленьких и плоских, то огромных, похожих на древних великанов, которые присели когда-то отдохнуть, да так и заснули вечным сном. Ничего не было, кроме камней и ветра.

Ветер не прекращался ни на минуту. Иногда он слабел, и его силы хватало лишь на то, чтобы трепать волосы путников, срывать с голов капюшоны да развевать гривы коней. Иногда же задувал сильнее, и тогда низкорослые мохноногие кони болотников жалобно ржали, покачиваясь под бесплотными ударами, а путники укрывали лица плащами, чтобы иметь возможность дышать. Ветер гнал по потемневшему небу рваные клочья облаков, страшно завывал в щелях громадных валунов…

Болотники заранее позаботились о припасах и воде и почти не делали остановок — разве только для того, чтобы дать отдых коням, которые, несмотря на свою почти невероятную выносливость, на второй день путешествия начали спотыкаться.

Но к концу третьего дня Пустоши кончились. Поначалу стих ветер, а меж камней стали попадаться пучки чахлой желтой травы. Заночевали путники в перелеске и почти половину следующего дня отдыхали от воющего безлюдья гиблых Пустошей.

Потом двинулись дальше. Места, через которые они ехали, по-прежнему были безлюдны. То угрюмые леса встречались путникам, то веселые, залитые сочной зеленью холмистые равнины.

Бывало, что целыми днями они шли по каменистым пустыням, где даже воду можно было обнаружить только в вонючих мелких лужицах. Бывало, что несколько часов уходило на то, чтобы переправиться через узкую, но бурную речушку, с течением настолько сильным, что волны разбивались в хрустальную пыль о торчащие из-под воды острые камни…

Все это время Кай не переставал учиться. Через неделю он мог жонглировать пятью кинжалами, еще через неделю — семью. Его учителя сменяли друг друга с утра до самой ночи, а то и ночью поднимали мальчика, чтобы задать неожиданный вопрос. Кай привязался к болотникам так, как еще не привязывался ни к кому из людей… Ну кроме, конечно, покойной матушки да дедушки Гура. Да еще, наверное, рыжего Корнелия и кузнеца Танка. И чем больше Кай узнавал болотников, тем больше находил в них интересного и непонятного…

Хотя в характерах своих спутников он разобрался уже давно. Крис, несмотря на все свои познания и умения, был простоват и прям. Если бы ему отпустить погуще бороду да переодеться в простую домотканую рубаху, не отличить было бы от обыкновенного деревенского мужичка. Рах в общем-то тоже создавал впечатление молчаливого простака, но, если поговорить с ним да внимательнее приглядеться, сразу становилось понятно: он далеко не прост и много всякого повидал в своей жизни; наверняка такого, о чем предпочитает не говорить.

К Гербу Кай проникся глубочайшим уважением. Этот крепкий еще седобородый старик знал положительно все и положительно все умел. Даже его суховатая педантичность (взять хотя бы то, что он раз в два дня тщательно подрезал кинжалом свою бороду и волосы) казалась Каю признаком особого достоинства, точно Герб был королевского рода.

Но больше всего Каю нравился Трури. Мальчик прилип к юноше безоглядно доверчиво, наверное, потому, что тот хоть и был настоящим болотником, но все же сохранилась в нем некая слабинка, крохотная трещинка, не затянутая еще мускулатурой зрелости. Трури был ближе Каю. Оттого, должно быть, и наука юноши давалась ему легче. Через две с лишним недели обучения мальчик ориентировался в полной темноте также свободно, как при ярком свете. И Трури понемногу стал переходить к следующей ступени постижения природы звука. Как-то в безымянном лесу он, не сходя с места, тонким свистом приманил пару громадных вепрей и свистом же убил их. Мальчика поразило то, что приносящий смерть свист был совсем неслышен. От него только неприятно вибрировало в ушах…

— Вот пока что, — оставшись довольным демонстрацией, пояснил Трури. — Для начала это то, чему я тебя научу.

Вскоре после этого события они выехали на хорошо утоптанную дорогу, которая привела путников в большой рыбацкий поселок на берегу неширокой, но бурной реки. Кай уже знал, что эта река называется Горша и что, сплавившись вниз по течению, они наконец-то достигнут Туманных Болот.

* * *

Поселок назывался Тихая Заводь и никак не соответствовал своему названию, по крайней мере в тот день, когда там оказались болотники. Заводь, положим, наличествовала, но назвать ее Тихой ни у кого бы не повернулся язык. Даже на краю поселка было слышно, как бурлит неистовая Горша. Этот утробный низкий гул не мог заглушить даже разноголосый неутихающий гомон, свист дудок и бой маленьких звонких барабанов с мембранами из высушенных пузырей речной рыбы. В Тихой Заводи второй день гремел праздник Большого Улова.

— Горша кишит рыбой, — объяснил мальчику Герб, когда они подъехали к изукрашенным венками из тростника хижинам, — но в это время вниз по течению спускаются косяки ревунов. Ревуны нерестятся далеко в верховьях, в ущельях Синих гор, там же и достигают зрелости. Когда в ущельях иссякает мелкая рыбешка, которой питаются ревуны, косяки начинают искать новые места обитания, выходят на большую воду, попадают в течение, и… Тут их уже поджидают с сетями и бреднями.

— А почему — ревуны? — спросил Кай. — Они что — ревут?! Рыбы же не разговаривают… То есть не издают звуков, как животные, например.

— Увидишь — поймешь, — улыбнулся Герб. — Спинной плавник этих созданий загибается на манер дудки, и, когда рыбина всплывает на поверхность, из полости плавника выходит вода, и врывается воздух, с таким… забавным звуком.

О диковинной рыбе Кай забыл сразу, как только увидел обитателей поселка. И было отчего: жители Тихой Заводи выглядели не совсем обычно. И мужчины, и женщины были приземисты, сутулы и коротконоги, лица их круглы и бледны настолько, что можно было подумать — солнце неспособно оставить на их коже следы загара. Огромные глаза, казалось лишенные век, влажно поблескивали, а кисти рук поражали несоразмерной величиной.

— А чего они такие?.. — прошептал мальчик, безотчетно прижавшись к старику.

Герб усмехнулся:

— Говорят, когда-то давным-давно здесь жил отшельник. Ловил себе рыбу, выращивал ячмень, пек лепешки… Пропитания в этих краях хватает. Жил-поживал… да и сошелся с ундиной, обитавшей неподалеку. У них пошли дети, а у тех детей — свои дети. А потом на этом месте вырос поселок.

Кай долго молчал, о чем-то напряженно думая.

— Они — люди? — задал он вопрос.

— Они — люди, — спокойно подтвердил Герб. — В их жилах течет кровь далеких предков — нечеловеческих тварей, но в этом случае кровь человека победила. За всю долгую историю поселка не было никогда такого, чтобы жители Тихой Заводи причинили кому-нибудь вред. У здешних мужчин нет даже оружия, кроме рыбацких острог. Им не с кем сражаться. В Тихой Заводи свои сказания, свои песни и свои обычаи. Они сознают, что не такие, как все, и считают это не гордостью своей, а тяжким грузом. Долгими годами мирного труда и тихой жизни здешние жители заслужили право быть людьми. Говорят, что все чаще и чаще у них рождаются дети, в облике которых нет ничего необычного. Это, я думаю, связано с тем, что, хотя сушей пройти сюда трудно, Горша, которая у Синих гор отходит от судоходной Нарьи, время от времени доставляет в Тихую Заводь новую кровь. Человеческую кровь. Да и здесь неподалеку хутора кое-где есть. Понимаешь? Кай кивнул.

— Тогда — пока мы расседлаем коней — сбегай к ярмарочным палаткам и купи горшок цветочного меда. — Старик сунул мальчику в руку медную монетку.

Кай припустил было к палаткам — туда, откуда доносилась веселая музыка и то и дело взлетали к синему небу задорные припевки, но его негромким свистом окликнул Трури. Мальчик оглянулся, и юноша подмигнул ему. И тут же отвернулся к своему коню. «Чего это он?» — подумал было Кай и вдруг сообразил…

Обратно он прибежал довольно скоро — болотники еще не сняли все тюки. Герб стоял у одной из хижин, разговаривая с лупоглазым хозяином. Очевидно, договаривался насчет ночлега. Кай подошел к ним.

— Это цветочный, — сказал он, протягивая Гербу глиняный горшок. — За древесный просят дешевле, но в этом году он явно не удался. Разве что липовый. Рыбу здесь отдают почти даром: на медную монетку можно купить два десятка длиннохвостиков и десяток усачей. Или пять полосатиков и пару больших голованов. Сушеная рыба чуть дороже и почти равняется в цене с копченой. Только здесь коптят холодным дымом, горячим дымом никто не коптит. А вот кукурузные лепешки дороговаты, но это потому, что ярмарка, а в обычные дни они стоят столько же, сколько везде…

Кай говорил долго, почти вдвое дольше того времени, в течение которого находился меж палаток. Трури, освободившись, тоже подошел.

— Рукки недавно поколотил Игги за то, что тот в его отсутствие наведывался в его хижину к молодой жене. Катти Невезучий вчера запутался в своей сетке и чуть не потонул, — продолжал Кай. — А Инни Длинные Руки после праздника будут прилюдно сечь за то, что он опять выбирал рыбу из чужих сетей. У Криворотой Одди родилась тройня, и старейшины расценили это как добрый знак… Ты был прав, здесь мало чего случается. А ревуны действительно диковинные рыбы, — закончил Кай. — Из их плавников дудки делают. А еще говорят, с утра стояли три жаровни, на которых жарили нарезанное соломкой филе ревунов и раздавали бесплатно каждому желающему по маленькому кусочку. Завтра утром тоже жаровни поставят.

— Хорошо, — улыбнулся Герб, и мальчик понял, что он с честью выдержал экзамен, — только следующим утром нас тут не будет.

— Мы здесь наймем лодку? — осведомился Кай. — Придется две, а то и три нанимать. Здешние лодочки совсем маленькие — на одного человека, я видел. И… их ведь покупать придется насовсем, потому что обратно кто погонит?

— Молодец! — сказал Герб. А Трури рассмеялся:

— Ты смотри, все по косточкам разобрал, ну даешь!.. Только мы здесь лодку брать не будем. Проедем ниже по течению. Навестим Ашу.

— Кто это? Он тоже из Тихой Заводи?

— Он с Туманных Болот.

— Он болотник? — оживился Кай.

— Да, — кивнул Трури, — когда-то он учил Герба, как я теперь учу тебя.

* * *

Ниже по течению Горши раскинулись цветущие луга. Воздух, насыщенный ароматами трав и цветов, был густ и влажен. По правую руку от путников шумела бурная река под высоким берегом, а по левую — синела длинная полоска далекого леса. Как сказал мальчику Трури, здесь заканчиваются владения короля Ганелона. На вопрос Кая: «Разве не королевству Гаэлон принадлежат Туманные Болота?» — юноша ответил:

— Должно быть, никому из почивших и ныне здравствующих монархов не приходило в голову биться за эти земли…

Когда стало темнеть, болотники увидели пасущийся на лугу большой табун лошадей — таких же низкорослых и мохноногих, как их скакуны, а через час маленький караван остановился у большой хижины, крепкой, чисто вымазанной глиной, с большими окнами и входом, который вместо двери закрывала тростниковая циновка. Перед входом темнело кострище, выложенное камнями.

— Надо развести огонь, — сказал Герб, соскакивая с коня. — И приготовить ужин. Припасы можно найти в погребе, что за хижиной. Здесь мы и заночуем.

— Разве не надо спросить разрешения хозяина? — поинтересовался Кай.

— Он не против, — ответил юноша.

— Откуда ты знаешь?

— Он видел нас, когда мы проезжали мимо.

— Табун лошадей! — вспомнил Кай. — Здесь живет табунщик?

— Его зовут Аша. Он обучает лошадей болотников.

— Это он учил Герба?

— Да.

Кай невольно оглянулся на старика. Сколько ему лет, интересно? И сколько же тогда лет его учителю?..

Аша появился, когда ужин был готов. Он подъехал на серой кобылице — неслышно появился из темноты, поздоровался со всеми низким, но уже заметно надрестнутым голосом. Кай смотрел на Ашу во все глаза и видел высокого, крепкого еще сухопарого старика с пергаментным лицом и белой густой бородой, ниспадающей до середины груди. Длинный дорожный плащ, скрепленный шнурками под горлом, покрывал круп лошади до самого брюха. Поперек седла покачивалась большая крепкая палка. Какая-то странность была в этом старике, но какая — Кай определить не смог до тех пор, пока Аша не спрыгнул с лошади. А определив, разинул рот. У старика не было левой руки и правой ноги — увечья удачно маскировались длинным плащом. Правда, передвигался Аша хоть и с помощью палки, зажимая ее на манер костыля под мышкой единственной руки, но довольно ловко.

— На Туманных Болотах, как видно, появится новый воин… — глянув на Кая, проговорил Аша. — Как тебя зовут?

— Кай, — сказал мальчик.

— Мое имя — Аша, — на мгновение склонил голову старик и повернулся к Гербу: — Труден ли был ваш путь? — спросил он, с некоторым трудом присаживаясь у костра.

— Не труднее, чем обычно, — почтительно ответил Герб.

Два старика заговорили. Герб рассказывал о путешествии, о поиске и покупках каких-то «огней василиска», «жабьих когтей» и прочих малопонятных Каю штуках. Изредка Крис или Pax вставляли слово. Трури помалкивал. И Кай несколько оробел, видя, с каким почтением говорят с Ашей старшие болотники.

— Почему у него нет руки и ноги? — шепотом спросил Кай у Трури.

— Пылающий Прыгун, — так же шепотом ответил юноша. — Аша повстречался с ними пару десятков лет назад. В пасти Прыгунов есть особые железы, которые извергают жгучую жидкость. Проще говоря, выглядит это так, будто тварь плюется огнем… в общем, очень похоже, хотя сама тварь ничего страшного собой не представляет. Прыгунов было четыре, а Аша — один. Троих он сумел убить, но сам ослаб от ран настолько, что последняя тварь его достала. Плохо то, что в раны, которые наносит Пылающий Прыгун, непременно попадает жидкость из желез, поэтому такие раны почти не лечатся даже при помощи сильной магии… Аше спасли жизнь, но жить на Туманных Болотах ему уже было трудно. Поэтому он сам выбрал себе занятие по душе. Да еще он присматривает за лодками, которые принадлежат жителям Туманных Болот.

— Как же калека управляется с целым табуном? — изумился Кай. — Да еще обучает лошадей? И присматривает за лодками?

Трури ответил несколько резче и громче, чем ожидал мальчик:

— Он болотник! Да, ему трудновато выжить на Туманных Болотах, но обучать животных и следить за лодками он вполне в силах.

— А кроме этих… Прыгунов, какие еще твари встречаются на Болотах? — помолчав, спросил Кай.

— Много разных, — проговорил Трури. — Всех и не перечислишь. Да к тому же и новые появляются время от времени, о которых раньше не слышали.

— Зачем же вы там живете, если это так опасно?

— Потому что это наш долг, — ответил юноша.

* * *

Утром они погрузили тюки в большую лодку с двумя парами здоровенных весел и двинулись вниз по течению. Лодка летела по волнам бурной реки так резво, что веслами пользовались, в основном чтобы притормаживать на многочисленных порогаx, да еще менять направление, чтобы не расшибиться о случайный торчащий из воды камень, потому что руля у лодки не было. Болотники — все четверо — постоянно были заняты на веслах. Кай попробовал было сменить Герба, когда ему показалось, что старик начал уставать, но справиться с веслом не смог — тяжеленное, оно вырывалось из его мгновенно онемевших от страшного напряжения рук. Тут на помощь мальчику пришел Pax.

— Гляди на меня, — сказал он. — Не пытайся бороться с веслом. Представь, что оно — часть твоего тела. Возьми его вот так… Двигайся вместе с ним всем телом, но следи, чтобы оно двигалось так, как нужно тебе.

На второй день Кай уже ненадолго подменял кого-нибудь из болотников. На третий день, когда берега Горши стали пологими, густо поросшими небывало высоким камышом, из-за которого ничего не было видно, течение замедлилось, а в воздухе установился запах гниющей сырости.

Герб объявил:

— Почти дома…

Лодку подвели поближе к берегу. Очень скоро в камышах обозначилась широкая просека, куда и причалили путники. Кай первым выскочил из лодки — и сразу же по колено провалился в вязкий ил, который затягивал берег. С трудом выдирая ноги, он выбрался на берег и огляделся.

Легкий туманец окутывал все вокруг, тогда как над водой тумана не было. Кай нашел это странным, но сразу же перестал об этом думать. Испытывая странное волнение, он смотрел на раскинувшуюся перед ним равнину, напоминающую грязевое море. Точно застывшие волны, вздымались опушенные зеленым мхом кочки, таращились в темное небо мутные глазищи свинцовых луж, кое-где криво торчали, будто мачты покинутых кораблей, черные скособоченные деревца. Кай оглянулся на болотников. Они уже вытащили лодку на берег и теперь выкидывали на твердую землю тюки. Трури, чей тюк упал первым, склонился, развязывая тесемки.

Кай повернулся и прошел несколько шагов от берега. Серый мох чавкал под ногами.

Тишина здесь стояла необыкновенная. Впрочем, это только поначалу казалось, что на болоте совершенно тихо. Опытный уже Кай мог различить тоненький посвист невидимых пока насекомых, какое-то натужное и таинственное гудение под землей. Хоть туман не скрывал расположения ближних предметов, на расстоянии в полсотни шагов из-за него ничего не было видно.

Позади Кая что-то легонько лязгнуло. Он обернулся и вскрикнул от мгновенного испуга.

Болотники стояли над опустевшими тюками, и вид их был диковинный и жутковатый. Таких доспехов Кай еще никогда не видел.

Нагрудный панцирь Герба отливал ядовито-лиловым и был усеян мелкими и тонкими, но по виду опасно-острыми шипами, которые на плечах становились длиннее и чуть загибались наружу. Суставные сочленения на руках и ногах также были снабжены шипами, но гораздо более толстыми и длинными, напоминающими шпоры. Наручи и поножи, тускловато-лиловые, тоже щетинились шипами. Щит — неправильной формы шероховатый пятиугольник грязно-лилового цвета — напоминал кусок панциря огромного краба. Да и вообще, как, приглядевшись, понял Кай, доспехи и были выполнены из панцирей каких-то неведомых членистоногих, но уж точно не из металла. В правой руке Герб держал лиловый шлем: гладкий, но с тремя длинными шипами на верхушке и с забралом, сделанным в виде челюстей, утыканных устрашающими зубами… Хотя, возможно, это и были самые настоящие челюсти какой-нибудь твари. На поясе в ножнах из какой-то диковинной черной кожи висел меч с головой виверны на рукояти.

Трури был одет в рубаху, облегающую его, как вторая кожа, длинную, до середины бедра — кольчужную, как сперва показалось Каю. Но это была не кольчуга. Это была чешуя, отливающая металлическим блеском. Штаны были тоже из чешуи, но с чешуйками поменьше, размером с медную монету; а вот сапоги выглядели не чем иным, как лапами с пальцами и когтями, точно с нижних конечностей какого-то монстра целиком содрали шкуру.

Трури надел шлем, и шлем этот представлял собой нечто невообразимое: нагромождение наростов и костяных рогов самых разных размеров и конфигураций. Шлем полностью скрывал лицо, оставались только два отверстия для глаз и узкая прорезь для рта. Щита у юноши не было — на его поясе висели два коротких меча с навершиями в виде голов виверны. Судя по форме ножен, мечи эти должны были напоминать серпы.

Доспехи Криса выглядели бы совсем обычными, если бы не их прозрачно-голубоватый цвет и… полное отсутствие суставных сочленений. Материал, из которого были изготовлены доспехи, наверное, прекрасно гнулся и растягивался.

Рах облекся в громоздкую на вид броню, собранную словно из осколков серых каменных плит. Шлем, очень напоминающий булыжник, выглядел чересчур большим, как, впрочем, и щит, похожий на обломок скалы, за которым можно было укрыться полностью, только немного согнув ноги и опустив голову. Кай подумал, что в таких доспехах очень тяжело передвигаться, да и громыхают они и скрипят, должно быть, громко. Но Рах, будто услышав его мысли, легко и абсолютно бесшумно переступил с ноги ногу. Так вот что находилось в тюках болотников!

— Можешь закрыть рот, — посоветовал Герб, — мошка залетит, — и, когда Кай сомкнул губы, добавил: — Это вовсе не шутка. В Туманных Болотах водятся серебрянки — крохотные белые мошки с блестящими крылышками, очень похожие на капельки воды. Они любят тепло и влагу и только ждут момента, чтобы залететь кому-нибудь в рот. Там они, конечно, погибают, но пару раз куснуть успевают, а их укусы очень болезненны. Хотя и не смертельны… Тебя удивляет вид нашей брони?

— Очень, — признался Кай.

— Видишь ли, на Болотах довольно влажно из-за гнилостных испарений, а металл не любит влагу. Металлическое оружие и доспехи самой искусной закалки быстро ржавеют и превращаются в труху. Даже оружие, выкованное гномами с помощью Магии Крови, здесь долго не держится. Поэтому мы используем части тех тварей, что водятся на Болотах. Конечно, изрядно укрепленные эликсирами и магией. Иначе оружие не смогло бы противостоять тварям. Наши доспехи и наше оружие гораздо крепче и надежнее металлического, к тому же частью сохраняет и магию тварей.

— Болотные твари обладают магией? — удивился Кай.

— И еще какой! Некоторые могут убить человека сотней разных способов еще до того, как приблизятся… или до того, как люди их увидят. Поэтому у нас есть правило: на Болотах только в доспехах и при оружии. Придет время, и у тебя появятся доспехи, и ты будешь обязан выходить на Болота только в них.

— Я думал, доспехи носят только рыцари, — покрутил головой Кай, у которого при мысли, что у него тоже когда-нибудь будут самые настоящие, екнуло от восторга сердце.

— Конечно, — спокойно проговорил Герб. — Мы ведь рыцари.

Кай снова разинул рот, позабыв о предупреждении насчет серебрянок.

— Рыцари?! — выпалил он.

— Что-то не так? — улыбнулся Трури.

— Ну-у… рыцари, они такие., у них латы сверкающие, а не… как у вас… И плюмажи. И красивые кони в богатой упряжи… — он припомнил свою встречу с сэром Генри в «Золотой кобыле», — и свита…

— По-твоему, плюмажи, сверкающие латы, красивые кони, богатая упряжь и свита делают рыцаря рыцарем? — серьезно спросил Герб. — Разве ты сейчас мне описал рыцаря? Ты описал герцога, выехавшего с кучкой прихлебателей осмотреть свои владения. Зачем, ты думаешь, нужен рыцарь?

— Защищать слабых и сражаться с нелюдями, — быстро и без запинки ответил Кай.

— А что важнее: богатая упряжь или защита слабых и сражения с нелюдями?

— Конечно, защита… — пожал плечами мальчик. — И сражения…

— Так вот и не делай поспешных выводов, — сказал старик. — Тебе еще предстоит многому научиться и многое понять, чтобы стать рыцарем Порога!

Кай захлопал глазами. После того как он покинул родной Мари, мальчик никому и никогда не говорил о своей заветной мечте: добраться до Северной Крепости Порога и заслужить право посвящения. Герб что, читает мысли?

— …рыцарем Порога, — договорил тем временем старик. — Как мы.

Каю показалось, что он ослышался. За время путешествия он привык к тому, что болотники никогда не врут, и принял это всем сердцем. Дальнейшее его лопотание было настолько невразумительным, что Трури, по своему обыкновению, расхохотался — даже Крис и Рах фыркнули, переглянувшись, а Герб, подняв руку, проговорил:

— Достаточно. Мужчина должен ясно выражать свои мысли.

— Я же… — Кай сглотнул. — Как же так? Я знаю, что один Порог находится в Скалистых горах, там стоит Горная Крепость. А второй Порог — на берегу Вьюжного моря, там, где Северная Крепость. А третий… — тут он начал кое-что припоминать. И замолчал.

— А третий, — продолжил Герб, — находится в сердце Туманных Болот. Здесь стоит наша Крепость. Крепость Болотников.

Изумление, поразившее Кая, было настолько велико, что он смог заговорить внятно только через несколько часов.

* * *

Спрятав лодку в камышах на твердой земле, путники продолжили путешествие. Болотники двигались по топи, держа строй. На расстоянии в три шага друг от друга шли Герб и Крис, каждый из которых нес на спине по большому черному мешку, позади них — Кай. Замыкал шествие Pax, а Трури, обогнав товарищей на два десятка шагов, выступал впереди. Болотники молчали, вслушиваясь в шелестящую тишину. Они не вертели головами, но Кай знал, что они замечают все, что происходит в поле их зрения. Кай подобрался поближе к Гербу.

— А почему вы не говорили раньше, что вы — рыцари Порога? — спросил он.

— Потому что ты не спрашивал, — коротко ответил старик.

«Все верно, — подумал Кай. — Болотник не болтает попусту языком. Таково правило».

— Все-таки… Как-то… — Мальчик сморщился, пытаясь найти нужные слова. — Странно. Я думаю, что если бы вы сказали мне, что вы рыцари Порога, в самом начале путешествия, я бы точно не поверил. Не обижайся, но вы… непохожи на рыцарей. На тех рыцарей, которых видел я, — торопливо добавил он. — А я ведь говорил с сэром Генри!

— Кто это? — поинтересовался Герб.

— Ты не знаешь? — удивился Кай. — Это же… Он тоже рыцарь Порога. Он — из Горной Крепости. И он… совсем другой.

— А мне казалось, ты научился видеть не то, что на поверхности, а то, что скрыто, — усмехнулся Герб. — Да, рыцари из Горной Крепости — превосходные воины. Лучшие из лучших. Но на Туманных Болотах они бы не выжили.

— Что?!

— Понимаешь, Горный Порог называют еще Порогом Драконов. Кроме драконов, другие твари из-за Порога в Скалистых горах не появляются. И разновидностей драконов не так уж много. За долгие столетия рыцари Горной Крепости досконально изучили повадки этих тварей, их слабые стороны и то, чего в первую очередь в сражении с ними следует опасаться. Работа рыцарей Горной Крепости трудна и опасна, но гибнут они очень редко.

— Значит, вы сильнее их?

— Рыцари Горной Крепости выполняют свой долг. Защищают людей от тварей из-за Порога. Недостойно принижать их тяжкий труд. — Старик помолчал немного и честно ответил: — Да, сильнее.

— А Северная Крепость? — поинтересовался Кай.

— Вьюжное море сурово, — покачал головой Герб. — Там трудно найти пропитание, поэтому с обжитых мест по королевскому приказу туда доставляется пища… которой, как я слышал, все же недостает рыцарям Северного Порога. Не всякий благородный муж, выросший и воспитанный в большом городе, выдержит испытание голодом и холодом. Да и тамошних тварей обычным оружием не взять. Кроме доблести и силы требуется еще и немалая сноровка, умение орудовать крюками, лазая по ледникам, выдерживать в ледяной воде достаточно времени, чтобы подманить тварь… И многое другое. Поэтому выживают там только те рыцари, что родом с Севера. Почти половина рыцарей Северной Крепости — воины из Утурка, Королевства Ледяных Островов. Ты ведь знаешь о Великом Договоре Порогов?

— Да, — ответил Кай, в голове которого промелькнуло воспоминание о рыжем менестреле Корнелии. — Немного…

— По этому древнему Договору каждое королевство обязано ставить заботы о Крепостях Порога превыше остальных государственных дел. Но в действительности лишь те государи, чьи владения располагаются поблизости от Порогов, относятся к Договору с должной серьезностью.

Прочие вспоминают о Порогах раз в год, когда приходит срок отправлять в Крепости золото и рыцарей.

Кай от всей души пожалел тех неведомых ему иноземцев, что вынуждены по воле древнего Договора и своего государя блуждать в безлюдных и гиблых землях в поисках Болотной Крепости. Он сказал об этом Гербу. Тот усмехнулся:

— Видишь ли, мальчик мой, Болотная Крепость так далеко от мест, где живут люди, что о нас почти никто не помнит. Каждый слышал о болотниках, но далеко не каждый помнит, кто они такие на самом деле. Нас называют разбойниками, колдунами и нелюдями, и только один из сотни еще помнит, что мы — рыцари! Рыцари Великого Братства Порога… Гаэлон — королевство, равного которому по величине и могуществу не было и нет в этом мире. Обширность Гаэлона — его проклятие, потому что все три Порога так или иначе соприкасаются с его владениями. Но в проклятии и залог его могущества. Потому что к королям Гаэлона испокон веков сходятся лучшие воины и текут золотые ручьи от правителей других государств, верных Великому Договору.

Герб замолчал и молчал довольно долго. Кай понял, что старик еще не все сказал, и терпеливо ждал продолжения.

— Горькая правда в том, что почти все золото идет на содержание Горной Крепости. Сильнейшие воины пополняют ряды ее Ордена. Какие остаются, поступают в Северную Крепость… — Герб снова сжал губы, но на сей раз пауза оказалась короткой. — Впрочем, мы давно научились обходиться собственными силами. Иначе нельзя. Ибо, кроме нас, некому больше исполнять наш долг! Каждая из Крепостей должна стоять незыблемой твердыней на пути тварей из-за Порога. Все мы должны верой и правдой служить своему повелителю и всему человечеству.

— А… твари Туманных Болот? — помедлив, спросил Кай. — Ты говорил о драконах Горного Порога и ледяных чудищах побережья Вьюжного моря. А с кем здесь сражаетесь вы?

— Разновидностей тварей, появляющихся из-за Болотного Порога, не счесть. И все время приходят новые, те, о которых никогда раньше не слышали. И возвращаются те, о которых уже успели позабыть. Тварей сонмы и сонмы! В плохой год они кружат вокруг Крепости, не упуская случая напасть. Но бывает и доброе время, когда твари выходят из-за Порога редко… Магия тварей могущественна, сила их превосходит силу человека в сотни раз. Каких-то можно одолеть исключительно магией, каких-то магия не берет совершенно, и надо изловчиться и сразить их честным клинком. Иногда появляются и такие, которых почти невозможно уничтожить — ни магией, ни оружием.

— А… как же тогда… с ними бороться? — поразился Кай.

— Бывает… — медленно проговорил Герб, — что рыцарям приходится жертвовать собой, чтобы только остановить тварей…

Они шли по болотам еще больше суток, когда наконец достигли глухого мрачного леса, деревья которого напоминали больше безлиственные мертвые сучья, чем живые растения. Выбравшись из этого жутковатого места, путники увидели большой поселок, стоящий прямо на болоте, посреди тщательно возделанных участков, где росли гречиха, овес и рис.

— Это и есть Крепость? — удивился Кай.

Трури снял свой шлем и тряхнул головой, рассыпая волосы по плечам.

— Не совсем, — сказал он, — это Укрывище. Здесь живут женщины, дети и наши охотники, которые доставляют в Крепость провизию. А также — болотники, которые увечны или слишком стары, чтобы ходить в дозор к Порогу. Оказывая должное уважение их подвигам, ратному труду, который они несли в Крепости, опыту и возрасту, мы называем их Мастерами. Они готовят молодых болотников, прежде чем те будут готовы войти в Крепость. Здесь мы и расстанемся.

— Расстанемся?!

— Нам нужно возвращаться в Крепость. Болотников мало, каждый рыцарь на счету. Уже завтра кто-то из нас выйдет в дозор. А ты еще долго пробудешь в Укрывище, тебе многому надо научиться.

— А мне… разве нельзя будет приходить в Крепость, пока я не пройду обучение?

— Конечно, можно, — усмехнулся Трури. — Все, кто пожелают, могут войти в Крепость. Но обязательно в сопровождении опытного болотника. Поверь, мы еще не раз увидимся. И я, и Крис, и Pax, и Герб — мы будем навещать тебя. Ты ведь не получил ответы на многие вопросы.

— А сколько я буду обучаться?

— Не могу точно ответить. Я учился шесть лет, но я был… гораздо слабее тебя. Жизнь в трущобах Гарлакса, знаешь ли, никогда не бывает сытой.

— Значит, шесть лет, — задумчиво проговорил Кай. — Ну или пять…

— Пять или четыре, — авторитетно заявил Трури. — Скорее, четыре. Уж я-то по тебе вижу.

— А потом я смогу выходить с патрулем? Жить в Крепости с вами и добывать себе доспехи и оружие из частей тел убитых мною тварей? — скороговоркой выпалил мальчик.

Трури фыркнул, но все же удержался от смеха.

— На время обучения будет достаточно тех доспехов и оружия, что можно найти в арсенале, — сказал он, — а после обучения ты еще некоторое время останешься в Укрывище. Но сможешь вместе с охотниками добывать провизию в окрестных лесах. Еще необходимо помогать возделывать поля.

— Поля… — пробормотал Кай несколько разочарованно.

— Не следует спешить в Крепость, — серьезно сказал Трури. — Тебя допустят туда только тогда, когда ты научишься всему, чему можно обучиться, не приближаясь к Порогу. Да и обеспечение Крепости провизией — дело столь же важное, сколь и патрулирование. Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Кай, внутренне нисколько не согласный с юношей.

Они подходили ближе к Укрывищу, и серый туман понемногу рассеивался, открывая простор черной воды, лежащей по другую сторону хижин. Еще через несколько шагов стало возможным разглядеть массивный силуэт Крепости, возвышавшейся, словно прямо на водной глади. Только войдя в Укрывище, Кай сумел рассмотреть, что Крепость располагается на острове, находящемся посреди озера с черной неподвижной водой, над которой стлалась зеленоватая дымка.

Крепость была небольшой, с невысокими стенами, но, сложенная из громадных серых камней, производила впечатление чудовищного сторожевого пса, напрягшегося перед прыжком. Мощные сторожевые башни были освещены сверху большими кострами, разгоняющими темный туман. Позади Крепости, прямо от стен до берега, тянулись возделанные участки, а за Крепостью зловеще клубилась мгла.

Навстречу путникам из хижин выходили люди. Кай услышал приветственные восклицания, смех — как всегда бывает, когда путники возвращаются домой, где их очень ждут. Все это так не подходило к мрачной и жуткой атмосфере Туманных Болот, что у Кая внизу живота ослабли и потеплели какие-то мышцы, которые — как он только что ощутил — скрутило предчувствие неясной опасности, когда мальчик ступил на Болота.

Среди людей, появившихся из хижин, было несколько подростков и детей. Они с интересом смотрели на Кая, и Кай не видел в их глазах враждебности. Это удивило его. Но, вспомнив, что он теперь среди друзей, мальчик ответил им открытым взглядом и улыбнулся.

Часть четвертая

Осада

Глава 1

Из пещерной мглы под неровный факельный свет выступило существо. Оно очень напоминало обычного человека, но ростом было вдвое меньше и вдвое же шире в плечах. Густая черная борода полностью закрывала бочкообразную грудь, на кудлатой голове плотно сидел тяжелый кованый шлем с парой изогнутых рогов.

— Потушите факелы, — глухо проговорил гном.

Урхам первым ткнул свой факел в жидкую грязь под ногами. Потухшую палку он заткнул за пояс. Двенадцать воинов рода Черного Орла последовали его примеру. И людей окружила мгла.

Урхам знал, что и темнота имеет степени, что она может быть разной. Эта мгла — серая, негустая и вязкая, не дававшая видеть на расстоянии в половину вытянутой руки, — только предвестник той абсолютной слепой тьмы, в которой даже трудно дышать; тьмы, ожидавшей людей, когда они углубятся в гномьи пещеры более чем на сотню шагов. Им довольно долго придется продираться через эту тьму, пока впереди засияет свет…

Гномы, хоть и обладают способностью сумеречного зрения,все же предпочитают освещать свои жилища добрым красным пламенем. Говорят, у них имеется какая-то особенная система освещения, выработанная веками жизни в пещерах, — система, позволяющая затрачивать минимум дров и угля для того, чтобы озарять ровным ярким светом огромные подземные залы и даже целые подземные города. Секрета этой системы никто из людей, конечно, не знает, но поговаривают, что все дело в особой конструкции плавильных печей и в гигантских серебряных зеркалах, хорошо отражающих свет…

Но, как бы там ни было, ни Урхам, ни его люди ничего такого не увидят сегодня. Они вообще ничего не увидят в течение того времени, как их будут вести через Кархам Гхарм — древний Город Мастеров Маленького Народа. Только Великий Дух Черного Орла знает, сколько понадобилось долгих уговоров, щедрых посулов и заверений в вечной дружбе, чтобы старый Шаграгал, король Кархам Гхарма, все-таки согласился помочь роду Черного Орла.

Гномы проведут двенадцать человек (не больше!) через свой город и выведут на поверхность как раз по ту сторону неприступных Волчьих Ворот, а в обмен на это род Черного Орла целый год будет поставлять Маленькому Народу Кархам Гхарма хворост, дрова и туши горных баранов, не требуя никакой платы. Но в качестве одного из непременных условий Шаграгал потребовал, чтобы люди шли в полной темноте по тайным ходам без факелов, а как только отряд с проводником приблизится к Городу Мастеров, людям завяжут глаза. Урхам, ведя переговоры, конечно, не удержался от соблазна попытаться выторговать у подземного короля отряд гномов-воинов, горячо уверяя, что никто никогда о нарушении закона Гаэлона, запрещающего Маленькому Народу носить оружие, не узнает, но Шаграгал был непреклонен. Хотя чего только Урхам не обещал взамен!

— Нет и нет, — сказал Шаграгал. — Только пустив вас в свои чертоги, мы уже страшно рискуем.

— Король Ганелон далеко, — говорил Урхам, подливая в чашу Шаграгала крепкое вино. — Король ничего не узнает.

— Я не боюсь Ганелона, — горделиво выпрямился старик-гном. — Но… если о нашем договоре станет известно тем-кто-смотрит,последствия могут быть самые серьезные. И для вас, и для нас…

Теперь Урхам и его воины молча топали по жидкой грязи, ориентируясь на стук шагов провожатого, идущего впереди. Люди — все двенадцать — были полностью обнажены. Ни клочка одежды не было на их телах, тщательно натертых черным илом, — только веревочная перевязь, на которую крепились короткие стальные мечи и метательные ножи. Урхам шел первым, сразу за гномом.

Предводитель рода Черного Орла Урхам по прозвищу Дикий за время своей жизни всего лишь девятнадцать раз видел снег на предгорьях Скалистых гор, хотя внешне никак не выглядел юнцом. В Скалистых горах взрослеют рано. Урхам был самым высоким в своем роду и самым сильным. Суровое его лицо уже украшала короткая жесткая борода, а густые космы волос скрывали полдюжины шрамов. Жуткие отметины многих битв темнели и на могучей груди его, и на шее, и на длинных мускулистых руках, и на крепких, не знающих усталости ногах. Только на спине шрамов не было, ибо никогда еще Урхам Дикий не поворачивался к врагу спиной.

Чутко прислушиваясь к тому, что происходит вокруг, Урхам ступал босыми ногами по липкой и холодной грязи. Предвкушение яростной битвы горячило его кровь. Пройдет меньше часа, и они выберутся на чистый воздух Волчьего Ущелья. Люди рода Хрипящего Кабана не ждут их по ту сторону, и Ворота охраняет всего только дюжина воинов. Дюжина! А хватило бы и пары воинов, чтобы в узком и длинном проходе меж высоких скал сдерживать тысячи и тысячи вооруженных захватчиков.

Скверное это место — Волчьи Ворота! В незапамятные времена, пока не поселились в окрестностях люди, ущелье было местом обиталища ужасных демонов — свирепых чудовищ с телом человека и головой волка. Ходят слухи, что еще и сейчас по ночам можно услышать их страшный вой…

Но Урхам не боится никого — ни людей, ни демонов. Урхам со своими воинами перебьет защитников Ворот, напав с тыла, и, дождавшись, пока подтянутся остальные силы, двинет дальше — к Лесу Башен Тархарда. Именно так здесь, в горах, называют свои селения горцы…

Лес Башен Тархарда, предводителя рода Хрипящего Кабана, по праву считается неприступным, потому что нет к нему другого пути, кроме как по Волчьему ущелью через Волчьи Ворота. Этот проклятый Тархард имеет смелость совершать набеги на земли рода Черного Орла — молниеносные набеги — и скрываться потом в своем надежном убежище. Он имеет смелость смеяться над Урхамом! Над тем, кто огнем и мечом завоевал почти половину Скалистых гор! Над тем, чье имя приводит в трепет предводителей множества родов, пока что избежавших участи быть завоеванными. Но ничего… У Урхама впереди долгая жизнь. Дух Великого Черного Орла ведет его, и настанет тот час, когда Скалистые горы будут принадлежать только роду Черного Орла, а прочие роды будут служить избранным Духом. А потом…

Урхам часто представлял самого себя через, скажем, пять-шесть лет во главе многотысячного войска, неистовой лавиной низвергающегося с гор, чтобы сжечь и разрушить все, что встанет у него на пути. Что там Скалистые горы! Весь мир будет принадлежать Урхаму из рода Черного Орла. А сегодня Лес Башен Тархарда наполнится кровью. И алые струи побегут вниз по стенам в горную речку, на берегу которой всегда стоят селения горцев. Весь род Хрипящего Кабана будет вырезан подчистую — от младенца до старика! Это плата за непокорность и заносчивость. Это — урок всем жителям Скалистых гор. Никакой пощады! Никакой жалости! Никакого страха и никаких сомнений! Только так можно стать великим победителем!..

Впереди замелькали отблески красного света, и гном остановился. Из мешка, висящего за спиной, он извлек двенадцать плотных кожаных повязок и старательно повязал их на глаза людей.

— Помните слово, данное вами, — сказал он, закончив. — Вы не должны трогать повязок. Вы не должны видеть великого Города Мастеров. Это — не для человеческих глаз.

— Хватит трепаться! — оборвал его Урхам. — Воины Черного Орла уже сказали свое слово, и во всех мирах людей и духов не найдется чего-то, что могло бы заставить их нарушить обещание. Веди нас!

— Возьмитесь за руки, — сказал гном.

Воины исполнили его требование. Урхам в своей левой руке ощутил руку ближайшего к нему воина, а в правой — маленькую, но крепкую ладонь проводника. Должно быть, такая вереница со стороны выглядела забавно, но подобная мысль не пришла в голову Урхама. Мыслями он был уже там — на поверхности.

— И ни за что не расцепляйтесь, — закончил гном.

Вереница двинулась дальше. Плотная повязка не пропускала ни крошечного лучика света, но, не имея возможности видеть, Урхам слышал и чувствовал происходящие вокруг изменения.

Он чувствовал, что пространство, распахнувшись, стало необъятно огромным. Сотни незнакомых диковинных запахов ворвались в его ноздри, множество различных звуков, природу которых он не мог определить, застучались в его уши. Грудь Урхама заколыхалась, когда он уловил среди многоголосья Кархам Гхарма натужный скрип древнего и наверняка невероятно громадного механизма. Быть может, это те самые легендарные серебряные зеркала, отражающие огненный свет, который освещает древний подземный город?

Странное чувство посетило Урхама, возможно, это был страх — то, что он не испытывал ни разу в жизни. Страх неведомого, который обязательно посещает всех, кто вдруг попадает в незнакомый мир, живущий по своим законам, недоступным для понимания людей. Этот страх, будто червь, вполз в тело воина и беспокойно ворочался там, терзая плоть. Страх был так силен, что Урхам потерял ощущение времени. Ему казалось, что он идет уже очень давно и конца пути не видать. А что, если это демоны взяли его за руки и влекут в жуткие глубины своего Темного Мира? Тело Урхама покрылось потом, он стиснул зубы, чтобы не закричать. И тут же услышал прерывающееся всхлипываниями невнятное бормотание позади себя. Это один из его воинов, теряя рассудок, возносил мольбу Великому Духу Черного Орла…

Однако вскоре все закончилось. Под босыми ногами воинов опять захлюпала липкая грязь. Пространство снова сомкнулось, воздух стал густым и спертым. Страх уходил из сердца, уступая место стыду. Наконец, когда ощутимо посвежело, гном-проводник отнял руку, остановился и проговорил:

— Можете снять повязки и зажечь факелы.

В свете пламени Урхам увидел лица своих людей. Все его воины были мокры от пота с ног до головы, кое-кто еще трясся, будто в лихорадке.

— Что это было? — хриплым голосом спросил Урхам у гнома.

— Чтобы поддерживать в печах огонь, который способен плавить металл, мы используем особую магию, — неохотно проговорил проводник. — Давно уже известно, что люди ее не переносят. Много печей — много магии. Поэтому ни один человек никогда не сможет войти в наш город и оставаться там долго… Этот ход ведет на поверхность. Он недолог и прям, но вам встретятся три хода по левую сторону и один по правую. Я бы не советовал вам сворачивать. Слева путь обрывается пропастью над Ледяной Рекой, а правый ведет в Вонючую Яму, где кишат слепые змеи.

Урхам сплюнул и наступил на повязку. Он уже полностью пришел в себя.

— Здесь я вас оставлю, — сказал гном.

— Убирайся! — рыкнул на него Урхам. Свежий воздух, говорящий о близости выхода, придавал ему уверенность. Жгучее предвкушение скорой битвы снова охватило его.

Почти бегом отряд покинул подземелье. Впрочем, когда до выхода оставалось несколько шагов, воины остановились. Ухрам вытащил меч и, пригнувшись, первым шагнул в густые заросли, прикрывавшие черную дыру пещеры. Солнце слепило глаза, чистый воздух обжигал кожу, словно отравленную подземным мраком, но Ухрам уже не думал об этом. Он полностью сконцентрировался на том, чтобы проползти через заросли как можно тише. Это ему вполне удалось. Он осторожно раздвинул ветки, выглянул наружу и… едва не вскрикнул от изумления, увидев прямо под собой — может быть, на расстоянии вытянутой руки — нечесаные макушки обряженных в косматые звериные шкуры воинов Хрипящего Кабана.

Воины — Ухрам мгновенно пересчитал их: шесть человек — стояли кружком, опершись на копья, напротив темной и узкой, но очень высокой расщелины в скале. Это и были Волчьи Ворота — единственный путь к замку Тархарда. Еще двое воинов дремали в тени большого валуна, один сидел, скрестив ноги на этом валуне, и зорко оглядывал окрестности. Трое сидели у длинного шеста, крепко вбитого в каменистую почву. На шесте на манер большой плоской чаши лежал широкий круглый щит, очевидно когда-то взятый в качестве трофея у какого-нибудь неудачливого королевского рыцаря, а на щите был разложен костер. Дым от костра поднимался к синему небу тонкой черной стрелой. Ухрам смотрел на все это с высоты в два человеческих роста.

Оказалось, что подземный ход вывел воинов рода Черного Орла на небольшую площадку, располагавшуюся на почти отвесной стене скалы. Лучшей позиции для нападения и придумать было нельзя. Ухрам вытащил нож, примерился и метнул его в дозорного. В следующее мгновение он уже летел вниз, оскалившись в безмолвном боевом кличе. Воины рода Черного Орла посыпались вслед за своим предводителем.

Схватка была короткой и кровавой. Защитники Волчьих Ворот не успели оправиться от изумления — захватчики, в буквальном смысле слова свалившиеся им на головы, зарубили их мгновенно и безжалостно. Ухрам, черный ил с тела которого был частично смыт горячей кровью врагов, оглянулся и заметил дозорного, скорчившегося под валуном рядом с трупами соплеменников. Парень явно хотел прикинуться мертвым, но его выдавали подергивающиеся, вероятно от сильной боли, мышцы живота — в шее воина Хрипящего Кабана торчал метательный нож. Ухрам по прозвищу Дикий усмехнулся. Раздувая ноздри, он подошел к раненому, ударом ноги перевернул его на спину, запустил пальцы ему в рот — и сильным рывком выдрал нижнюю челюсть. Фонтан крови плеснул из распахнувшегося горла на грудь Ухраму, раненый замычал, дернул ногами и затих. Предводитель рода Черного Орла отшвырнул окровавленную челюсть и расхохотался.

Получилось! Осталось всего ничего: послать через одного из своих людей радостную весть войску, ожидавшему по ту сторону ущелья. Ухрам Дикий поднял руку с мечом, чтобы жестом отдать приказ… и вдруг торжествующая ухмылка сползла с его лица.

Небывалый красный туман струился по земле — будто призрачный поток крови духов омывал Волчьи Ворота. Трупы воинов рода Хрипящего Кабана почти не были видны под извивающимися струями этого тумана. Воины Ухрама заозирались. Вскрики испуга колыхнули напряженную тишину.

И тогда в небо вонзился жуткий волчий вой. Вокруг потемнело, словно кто-то могущественный накрыл Волчье Ущелье громадными ладонями. В воздухе запахло серой. Ухрам, выставив меч, закрутился на месте. Впервые он столкнулся с противником, которого не мог увидеть, следовательно, не мог атаковать. А в том, что его ждет еще одна схватка, он не сомневался: об этом говорил ему инстинкт воина.

Предчувствие не обмануло его. Но вряд ли он ожидал увидеть то, что увидел спустя пять ударов сердца.

Из красного тумана, словно из-под воды, медленно поднимались жуткие существа: тела их, исковерканные нелепо раздутыми мускулами, походили на человеческие, но головы были совершенно волчьи. В первые несколько мгновений существа были прозрачны, будто призраки, но, поднявшись на земную твердь полностью, обрели плоть. Не менее десяти чудовищных тварей, молча скаля ослепительные клыки, стягивали перепуганных горцев в гибельное кольцо.

Ухрама Дикого затрясло от ужаса. Он и не представлял, что на свете может быть такой страх. Но, перебарывая себя, предводитель рода Черного Орла издал оглушительный крик и, вскинув меч, кинулся на ближайшую тварь.

Стальной клинок, ударившись в серую плоть, вспыхнул снопом искр и раскололся пополам… Ухрам, спружинив ногами, попытался отпрыгнуть, но… мешком повалился на землю. Мышцы тела почему-то отказались ему служить. Он открыл рот, чтобы закричать от ярости и страха, но с удивлением обнаружил, что не испытывает ни того, ни другого. Через мгновение вязкое безразличие опутало его совершенно, и он уже ничему больше не удивлялся.

Сильные нечеловеческие руки вздернули его в воздух. Острые зубы прошлись по телу, царапая кожу до крови — демон неторопливо выбирал, откуда бы вырвать первый кусок мяса. Ухрам Дикий, полузакрыв глаза, обвис в объятиях чудовища: скованный демонической магией, он не мог сопротивляться даже мысленно. И когда волчьеголовый одним движением мощных челюстей перекусил его пополам, он даже не вздрогнул от боли. И еще несколько мгновений мог слышать, как вокруг него раздается голодное урчание, громкое чавканье и хруст костей.

…Когда все было кончено, на одном из скальных уступов над Волчьими Воротами задрожал воздух. Картинка реальности посерела и съежилась, будто вывернувшись наизнанку. И в мутном этом пятне появилось очертание человека. Константин, став видимым, позволил себе пошевелиться и вздохнуть.

Сила заклинания иссякала, и демоны Волчьего ущелья, разбухшие от проглоченного мяса и выпитой крови, урча, уходили под землю. Струи красного тумана все редели, будто развеиваемые ветром. Очень скоро у Волчьих Ворот не осталось никого, кроме Константина. На камнях темнели только пятна крови, и валялось тут и там переломанное оружие — демоны пожрали даже трупы воинов рода Хрипящего Кабана. Сигнальный костер уже затухал, некому было поддерживать огонь. Скоро он угаснет совсем, дым не будет виден из селения Тархарда, обеспокоенный горец немедленно вышлет сюда большой отряд. А войско бедного Ухрама, наверное, до самой темноты будет томиться среди скал в тщетном ожидании вести от своего предводителя…

Константин вздохнул и присел прямо на камни. Он очень устал. И вовсе не из-за магических упражнений. Вызвать к жизни древних демонов оказалось не особенно трудно — эти земли принадлежали демонам испокон веков, оставалось всего лишь разбудить их. А насытившись, чудовища ушли сами. Дело было в другом.

Гархаллокс ничего не смог поделать с предводителем рода Черного Орла Ухрамом Диким. Посланные им наемные убийцы погибали, едва переступив границу территории рода. Оставаться незамеченным в Скалистых горах было невозможно — чужаков здесь убивали сразу же, как только обнаруживали. Гархаллокс был силен в теории магии, но практическая его подготовка оставляла желать лучшего, так что и магией поразить Ухрама он не сумел. Константину пришлось делать все самому.

И у него получилось. Скалистые горы так и останутся обиталищем разрозненных племенных княжеств. Еще одна попытка людей объединиться провалилась. Так и должно быть. Не настало пока время для этого. Когда оно придет — об этом может судить только он сам, Константин… Или, как называют его члены тайного общества, созданного верным Гархаллоксом, человек-которого-нет.

Отдохнув немного, Константин поднялся. Пора возвращаться в свою башню: скоро явится Гархаллокс с обычным своим отчетом. Что там он говорил в последний раз? Ага, об этом типе — первом министре Гавэне. Гархаллокс так и не решился прибрать его к рукам — уж слишком первый министр хитер и скрытен. Вовсе не до золота жаден он, а до власти. Такие люди чересчур опасны, от таких надо держаться подальше.

И еще говорил Гархаллокс, что Гавэн собирается посетить Горный Порог. Зачем? Навестить своего двоюродного брата, недавно назначенного его величеством (не без влияния, конечно, самого Гавэна) Магистром Ордена Горной Крепости? Так или иначе они(или, как именуют их гномы: те-кто-смотрят)всегда пристально наблюдали за Порогами. Как бы тут чего не вышло…

Нужно слушать во все уши и смотреть во все глаза.

* * *

Тут и там на кочковатой поверхности Гнилой Топи громоздились пышные подушки синего мха — ступишь в такую и провалишься в мох по колено. Причудливо искривленные деревца торчали из илистой земли, точно когти неведомого чудовища, давным-давно подохшего здесь и затянутого глубоко в трясину. Жирными змеями тянулись меж деревьев черные грязевые полосы — вот туда наступать не стоило: черная грязь засасывала почти мгновенно, не оставляя ни единого шанса спастись. Серый туман клубился над Гнилой Топью.

Когда впереди чуть слышно затрещали длинные искры синеватых всполохов, Эул коротко приказал:

— Два шага.

Он опустил забрало, короткие рога на его мощном шлеме качнулись.

Цепь, состоящая из болотников, держащихся друг от друга на расстоянии руки, растянулась — сначала отступили в стороны фланговые, за ними — все остальные. Так что спустя несколько ударов сердца один воин оказался от другого на расстоянии ровно в два шага.

Всполохи затрещали громче и чаще. От них, словно дым от огня, стали отделяться белесые комья какой-то невесомой субстанции. Комья заметались над болотниками, которые все почти одновременно подняли левые руки и коснулись Белых Оберегов, прикрепленных к доспехам на левой стороне груди. Белесые комья метнулись прочь и бесследно растворились в туманном воздухе. Белые Обереги, как и Пульсирующие Агаты, Черные Пальцы, Алые Когти и еще с десяток других амулетов, входили в обязательный комплект снаряжения болотников, выступающих в дозор к Порогу.

Белесые бесплотные комья сами по себе были неопасны. Их называли — Мороки. Они, правда, обладали собственной магией, способной замутить зрение и вызвать сильное головокружение, но воздействие Белых Оберегов рассеивало ее. Главное, появление Мороков часто говорило о том, что где-то неподалеку рыщет тварь. Мороки сопровождали некоторых тварей, высасывая остатки энергии из их жертв.

Когда правый фланговый поднял руку с замысловато сложенными пальцами, Эул четко произнес:

— Клешня.

Кай шел в цепи третьим, в самой середине, рядом с Эулом. Увидев знак, поданный фланговым, он не удержался от прерывистого вздоха. И тут же украдкой огляделся: надеяться на то, что никто его вздоха не заметил, было бы глупо. Конечно, заметили, просто не подали виду. Кай был самым младшим среди патрульных. Ему шел только семнадцатый год — и это был его второй выход к Порогу.

Первый патруль, в составе которого находился Кай, выдался спокойным. Болотники не встретили ни одной твари, что, впрочем, было неудивительно. Ведь они удалились лишь на полдня пути от Крепости, и тогда — в последние недели осени — активность тварей была минимальной.

А теперь…

Кай стиснул зубы и крепче перехватил рукоять меча. Он не имеет права волноваться. Даже в пылу схватки он должен оставаться абсолютно спокойным. Фигура, сложенная из пальцев флангового, сказала ему, что справа, не менее чем в десятке шагов, притаился Дробящий Увалень. Эти твари считались не особо опасными, главным образом, потому, что всегда появлялись поодиночке. Если бы рядом находились другие твари, дело приняло бы совершенно иной оборот…

Выяснив месторасположение противника, болотники перестроились в «клешню» — особый боевой порядок, позволяющий быстро взять врага в кольцо. Эул, наклонившись к Каю и сверкнув глазами из узкой прорези забрала, хрипло шепнул:

— Помнишь, что надо делать?

— Конечно, — торопливо ответил Кай.

— Черное Слово Охама, — быстрой скороговоркой произнес Эул названия заклинаний, необходимые в битве против Дробящего Увальня. — Вязкое Слово Охама, Чадящие Письмена Ликкена и Малая Громящая Поступь Сивина…

Кай закивал.

— Не лезь на рожон, — строго предупредил Эул.

— Я и не…

— По тебе видно, что полезешь, — отрезал Эул. — Смотри у меня!

Кай решил не отвечать. Эул — рыцарь с седой уже головой — отличался крайней строгостью к своим подопечным, когда ходил старшим в патруле, а если шел в дозор, то Магистр непременно назначал старшим его. Родившись на Болотах, Эул никогда не видел большого мира. Рассказывали, что мать его принесла двойню, и до зрелого возраста Эул не отходил от своего брата-близнеца дальше чем на десять шагов. В одном из дозоров брат Эула получил смертельное ранение — Зубастый Богомол жуткой своей клешней раздробил ему грудную клетку, буквально располовинив тело болотника. Травами и магией удалось еще три дня поддерживать жизнь раненого. Эул, хоть не получил в той схватке даже малой царапины, эти три дня провалялся в бреду, деля с братом боль и смертную муку. На рассвете четвертого дня брат Эула тихо отошел. А сам Эул, оправившись, целиком и полностью принял на себя вину за его смерть. С тех пор и до сего времени в каждый свой дозор Эул требовал от патрульных болотников беспрекословного подчинения, ювелирно точного выполнения плана, который создавал лично, не терпя никаких предложений и возражений…

Впереди, в гуще тумана, возник смутный силуэт — громадный и неподвижный.

Болотники замедлили шаг, опуская забрала шлемов.

Эул махнул рукой и прокричал первые строфы Черного Слова Охама…

* * *

Обучение у Мастеров далось Каю легче, чем он ожидал. То ли сказалась длительная подготовка во время путешествия к Туманным Болотам, то ли — выработанная в «Золотой кобыле» привычка делать несколько дел одновременно, да еще следить, чтобы поблизости ненароком не оказалось паскудного Сэма. А еще вероятней — глубокое понимание того, что он, двенадцатилетний мальчишка из далекого-далекого городка Мари, наконец-то оказался на своем месте.

Нигде и никогда Кай не чувствовал себя так хорошо, как здесь. На Туманных Болотах все до единого делали одно общее дело, поэтому здесь не было места лжи, равнодушию, зависти и злобе. Конечно, среди учеников, бывало, вспыхивали ссоры — мальчишки есть мальчишки, но одним из правил, установленных Мастерами, было выяснение отношений исключительно на тренировочной площадке. Там мальчишки деревянными мечами выбивали друг из друга глупую злость. И ведь не зря Мастера ввели такое правило!

Кай сколько раз замечал, что после серьезного поединка бывшие противники, уняв кровь из расквашенных носов, становились друзьями.

Как-то так вышло, что в Укрывище друзей Кай не завел. У него был друг — Трури, а с другими болотниками мальчик общался одинаково ровно. К взрослым относился с почтительным уважением, к своим соученикам — доброжелательно. Но близости не получалось. Должно быть, Кай чересчур был увлечен обучением.

Умение драться одному против нескольких, полученное в Лысых Холмах, да еще помноженное на уроки Раха, довольно скоро сделало Кая одним из лучших бойцов среди учеников Укрывища. Он уступал лишь Дарку, смуглому, резкому и крепкому, как кинжал, парню из далекого восточного города, находящегося почти на самой границе с королевством Марборн.

Дарк был старше Кая на три года и, будучи от природы превосходным бойцом, все время посвящал изучению искусства боя разными видами оружия, воспринимая прочие уроки без особого интереса. Ему давно пора было ходить с охотниками в леса, но охоту (не говоря уже о работе по хозяйству) Дарк почитал за бесполезное занятие и всей душой рвался в Крепость. Нельзя сказать, что Дарк был совершенно безнадежен по части других умений; он выполнял задания прилежно, так что Мастерам не к чему было придраться, но без понимания необходимости получаемых знаний. Дарк окончил обучение в Укрывище, был переведен в Крепость и через полгода занятий по строевой подготовке вышел в составе своего первого патруля. Покинув Крепость утром, в полдень он погиб в схватке с Гадким Дикобразом — ядовитой тварью, источавшей ужасающий смрад и обладавшей способностью метать отравленные иглы на дальние расстояния с поражающей точностью. Дарк погиб, не успев нанести ни единого удара…

Находясь в Укрывище, Кай ни минуты не сидел на месте, усвоив правило: «Лучший отдых — это смена работы». В свободное от занятий время он собирал хворост, рубил на дрова чахлые болотные деревца, таскал тяжелые корзины с жирным густо-зеленым илом, которым удобряли поля, — словом, делал все, до чего доставали руки. Он сильно вытянулся, плечи его раздались, но тело не стало массивным: крепкие кости обтянули мускулы — ни капли лишней плоти не наросло на нем. Когда Каю стукнуло тринадцать, его начали брать на охоту.

Охотниками на Туманных Болотах были престарелые болотники и те, кто упустил время, метаясь между Болотами и большим миром и потерял шанс стать рыцарем; те, кому не далось обучение, и еще те, кто оказался слишком робок, чтобы войти в Крепость.

Ни над вторыми, ни над третьими, ни над четвертыми никто никогда не насмехался. Более того, болотники из Крепости ничуть не считали себя выше охотников. Поначалу Кай не понимал этого, но, когда перестал над этим задумываться, вдруг вспомнил и — понял. У каждого болотника — будь он сопливый пацан, только пришедший в Укрывище, или опытный ратник, имеющий за плечами несколько лет жестоких сражений с тварями, или увечный бессильный старец — было нечто объединяющее, нечто роднящее сильнее кровной близости.

Долг. Долг перед людьми, опутанными своими слабостями и потому беззащитными. Долг обязывал держать страшный Порог на замке, не допуская в мир кровожадных тварей, в которых вовсе не было ничего человеческого. Те, кто мог сражаться с тварями, сражались. Те, кто был способен бить зверя, бил. Те, кому силы и умения позволяли лишь работать в поле, — работал. Люди Туманных Болот клали камни в стену, закрывающую мир от чудовищ: кто-то клал камни побольше, кто-то — поменьше. Но каждый вклад считался равноценным. И только осознавший это получал право называть себя болотником.

Кроме Укрывища на Болотах было еще несколько маленьких хуторов, откуда также поставляли в Крепость провизию и продукты нехитрых ремесел. Леса Болот вовсе не кишели дичью, и в голодное время (в основном весной или в середине зимы) охотникам приходилось по нескольку дней блуждать по округе, ночуя на хуторах. Участвуя в таких походах, Кай понял, насколько важным для болотника являлось умение концентрировать внимание, для того чтобы контролировать окружающий мир. Применяя на практике умение знать,что вокруг тебя, Кай очень быстро показал себя лучшим охотником на Болотах.

Шло время, и, по мере того как умы учеников крепли, становилось более основательным обучение их магии. Мастер магии Дон, сухонький и живой старичок с черными бусинками глаз на иссушенном годами лице, учил мальчишек познавать суть явлений мира, открывая потаенные механизмы управления этими явлениями. Только после этого ученики получали возможность приступить к работе с заклинаниями, основам создания и правилам пользования амулетами и оберегами.

Почти четыре года Кай прожил в Укрывище. Первые полгода его навещали Герб, Крис, Pax и Трури — до тех пор, пока не признали, что он получил ответы на свои вопросы.После этого Кай нечасто видел бывших своих спутников — всех, кроме Трури. Уже на Туманных Болотах мальчик сообразил, что умение юноши управлять звуком вполне уникально. Никто из болотников не обладал навыками управления звуком такого уровня. Скорее всего, у Трури имелось к этому природное дарование, и мальчик старался изо всех сил, чтобы перенять все, что знал и умел юноша. Трури охотно учил его, но, лишь получив основательную магическую подготовку, Кай сумел немного приблизиться к его уровню, превзойдя в этом умении всех остальных болотников.

Каждый болотник умел слушать,почти все могли подражать голосам животных и птиц, многим было доступно особым свистом,который нельзя услышать человеческим ухом, отпугнуть зверя или даже ошеломить тварь, но ни кто, кроме Трури и Кая, не мог этим свистом убивать. Благодаря частым занятиям с Трури и упорным тренировкам Кай добился того, что на охоте мог обходиться без оружия. Правда, разовая атака требовала от него чрезвычайного напряжения сил, а юноша мог воспроизводить особый свистбез особого труда.

Главой Ордена Болотной Крепости вот уже второй десяток лет был Магистр Скар — большой и тучный старик, бреющий до серебряного блеска лицо и голову. Несмотря на почтенный возраст, Магистр иногда ходил с патрулем к Порогу, но большую часть времени проводил в Крепости. При необходимости Мастера подавали Магистру списки учеников, по их мнению достойных перевода в Крепость, но сам Скар никогда не вызывал молодых болотников к себе в башню. Так не было принято. Ученик, которому становилось известно, что его имя назвали Магистру, сам решал, готов он или не готов идти в Крепость. Дарк в свое время трижды добивался аудиенции, и трижды Скар, побеседовав с ним, отказывал. На четвертый раз он все же разрешил Дарку жить в Крепости, но настоятельно советовал хотя бы год воздерживаться от патрулирования. Дарк выдержал всего полгода…

Пошел пятый год жизни Кая в Укрывище. Многие из тех, кто начинал с ним учиться, уже давно были в Крепости, но Кай все продолжал тренировки, походы с охотниками и изнурительный труд на полях и по хозяйству Укрывища. Вовсе не участь Дарка пугала его. Он чувствовал, что еще не вполне готов выйти к Порогу. На чем основывалось это чувство, он не понимал сам. Его никто не торопил, только некоторые Мастера все чаще и чаще стали просить шестнадцатилетнего парня потренировать молодежь.

Люди попадали на Болота разными путями. Кто-то родился здесь, а кого-то приводили рыцари, время от времени навещающие большой мир, чтобы приобрести компоненты для магических опытов и вообще все то, чем не могло обеспечить болото. Но не было никого, кто бы явился самостоятельно. Добраться до Туманных Болот в одиночку было практически нереально. Случайно заблудившиеся на необжитых землях путешественники погибали задолго до того, как могли увидеть Болота, а беглые преступники, скрывающиеся от правосудия, в здешних краях не появлялись. Почему-то такие люди (в большинстве своем отлично подготовленные для выживания) не могли подойти к Болотам даже близко — будто что-то невидимое и необъяснимое не пускало их сюда. А может, это было просто звериное чувство опасности?..

Пошел шестой год жизни Кая в Укрывище. Как-то раз, вернувшись с охоты, он, как обычно, собрался в Крепость, чтобы переправить туда припасы. Сидя на берегу черного озера, Кай дожидался болотника, который будет сопровождать его. Был конец зимы. В это время (как и в последние дни осени) твари редко появлялись из-за Порога. Но однажды установленное правило: находиться близ Крепости только под охраной вооруженного рыцаря-болотника — соблюдалось свято. Как, впрочем, и все остальные правила.

Завидев скользящую по черной воде маленькую лодочку и стоявшего в ней человека, Кай вскочил. Дело было в том, что он уговорился с Трури, что именно он придет за ним из Крепости. Каю не терпелось рассказать другу, как он особым свистомсбил с копыт огромного болотного хряка. Хряка пришлось, правда, добивать ножом, но Кай был уверен, что и без вмешательства острого лезвия животное вряд ли оправилось бы от воздействия свиста.

Но болотник в лодке совсем не был похож на Трури. Приглядевшись, за пеленою зеленых надводных испарений Кай узнал Криса. «Наверное, Трури ушел в дозор, — с досадой подумал Кай. — Плохо… Теперь дня два его дожидаться…»

Лодочка причалила.

— Приветствую тебя, — прогудел Крис.

— И тебе привет, — весело откликнулся Кай. — А что Трури — ушел к Порогу?

— Нет, — ровно ответил болотник, — Трури ушел намного дальше.

— В большой мир? — удивился Кай. — Он ничего не говорил мне об этом.

— Трури ушел в Высокий Мир по солнечной тропе, — молвил Крис торжественно, но не без нотки печали.

Кай, наверное, с минуту не мог ничего сказать. Потом охрипшим голосом попросил:

— Расскажи, как это произошло.

…На участках позади Крепости работали болотники, среди которых не было ни одного рыцаря. Как это предписывалось правилом, рядом находился и один из рыцарей при оружии и в полном боевом облачении — Трури. Так как в этот период активность тварей была снижена, Трури предпочел не вести пристальное наблюдение, а помогать работникам нагребать в корзины жирный ил с берега. Тварь, подобравшуюся слишком близко к Крепости, он увидел первым. Но увидел слишком поздно.

— Это был Хозяин Тумана, — сказал Крис.

Лицо Кая вытянулось, но он смолчал. Хозяин Тумана — жуткая тварь, обладающая мощнейшей магией, — никогда не появлялся на Болотах в одиночку. Кай часто слышал рассказы о самых опасных чудовищах, которые могли встретиться у Порога. Хозяин Тумана был одной из самых опасных. Пожалуй, самой опасной. Если не считать, конечно, Черного Косаря — твари, которую убить было невозможно ни магией, ни оружием. Но Черного Косаря не видели близ Крепости уже более двух сотен лет. Болотники давно уяснили, что чем тварь сильнее, тем реже она появляется из-за Порога. Хозяин Тумана приходил более десяти лет назад и, конечно, в период, когда активность тварей была максимальной.

— Он просто не должен был появиться, — говорил Крис. — А если бы и появился, то никак не мог подобраться так близко… Со всей своей сворой незамеченным миновать патрули?.. Но… твари на то и твари, что их поведение по большей части не поддается разумным объяснениям.

Кай, естественно, никогда не видел Хозяина Тумана, но, основываясь на рассказах старых болотников, довольно четко представлял его себе: громадная, высотой в три человеческих роста, мешанина черных костей, накрытая серым, сливающимся с туманом пологом, который, очевидно, являлся аналогом шкуры. Из-под этой шкуры угрожающе торчали полдесятка зазубренных клешней на длинных костяных конечностях, а позади Хозяина, прячась под его туманным пологом, ковыляла, ползла, извивалась, прыгала его свора, состоящая из тварей поменьше и слабее.

Хозяина Тумана очень трудно было убить: никто не знал, где располагаются его жизненно важные органы и органы восприятия — и есть ли они вообще. Уничтожали Хозяина, разрушая целостность его костяной конструкции — попросту рубили на части оружием и магией. Говорили, что, когда Хозяин Тумана неподвижен, его невозможно увидеть, шкура тотчас укутывает его и свору, полностью сливаясь с болотным туманом, который никогда не рассеивается. Но все-таки не могла же тварь постоянно быть неподвижной: чтобы достичь Крепости, ей необходимо было двигаться. Возможно, Хозяин Тумана передвигался с частыми остановками, поэтому патруль и пропустил его. Но почему тварь не напала на патруль?.. Впрочем, Крис прав: твари на то и твари, что их поведение не поддается разумным объяснениям. Или у них есть своя логика?

Болотники нередко спорили: обладают ли твари, приходящие из-за Порога, разумом? Кое-кто отвергал версию, стоящую за разумность тварей, но большинство, особенно старые рыцари, говорили, что — да, обладают. Но это ихлогика, не имеющая ничего общего с образом человеческого мышления. Не имеющая даже ничего похожего на примитивное поведение животных. Ведь твари выходят на охоту вовсе не затем, чтобы насытиться. Лишь редкие разновидности пожирают плоть убитых людей — и затем ли, чтобы утолить голод? И уж тем более твари Туманных Болот не охотятся друг на друга, не убивают друг друга. Они выходят уничтожать людей! Что движет ими? И кто они вообще такие? На эту тему в Укрывище нередко вспыхивали споры, причем не среди учеников, а между Мастерами. Каю более других запомнилась теория, которую выдвигал Мастер магии Дон. «Твари из-за Порога — вовсе не то, что мы привыкли считать живыми существами, —говорил он. — Возможно, это порождения энергии чуждого мира, преобразованные в формы, отвечающие условиям нашего мира. Положим, нечто, находящееся за Порогом, стремится прорваться к нам. Вполне логично, что сначала оно уничтожит препятствие, мешающее вторжению. Затем, закрепившись, начнет изменять наш мир по собственным законам, чтобы превратить наш мир в привычную для себя среду обитания. Это предположение объясняет и то, почему болотные твари просто несопоставимо сильнее тварей из-за Горного и Северного Порогов. Чем дальше от нас неведомый мир, чем более он чужд, тем уязвимее мы перед его силой…»

— У Трури не было времени, чтобы позвать на подмогу, — продолжал Крис. — Прикрывая работников, он бросился на тварь один.

Кай стиснул зубы. Дальше можно было не рассказывать. Чем закончилась битва, и так понятно. Никто и никогда не смог бы одолеть Хозяина Тумана и его свору в одиночку. Никто и никогда не смог бы даже продержаться в схватке дольше двух-трех ударов сердца.

— Трури сдерживал тварей сто ударов сердца, — проговорил Крис. — Этого хватило, чтобы люди убрались с поля, а из Крепости выбежали все рыцари, кто там был. Атаку отбили. Двое наших серьезно ранены клешнями, но их вылечат. Еще троим досталось магией, но и с ними все будет в порядке.

У Кая появилась надежда.

— Может быть, лекарям все-таки удастся исцелить и его раны? — спросил он. — Ты видел, как он умирал? Пусть он не сможет больше сражаться, лишь бы жил…

— Там нечего исцелять, — нахмурился Крис. — От парня остались лишь кровавые ошметья.

Они немного помолчали. Что тут говорить?

— Никто не смог бы сдерживать Хозяина Тумана так долго, — произнес наконец Крис — Трури был великим воином! Очевидно, ему сразу удалось ошеломить если не самого Хозяина, то его свору, особым свистом.А потом ударить магией. Но и то, что он бился столько времени после этого… — Крис покрутил головой, — настоящее чудо!

Кай не то чтобы в этот момент принял решение. Дальнейшие его действия в тот день представлялись ему вполне логичной чередой.

— Однако пора ехать, — сказал он.

Крис без слов стал переносить в лодку тушки убитых животных.

Прибыв в Крепость, Кай сразу направился в Высокую башню, где располагалась резиденция Магистра. Церемонию погребения останков болотника он не застал. На Туманных Болотах не было принято предавать тела погибших рыцарей земле. То, что оставалось от болотников, опускали в черные воды озера.

Кай поднялся по узкой винтовой лестнице на самый верх башни и остановился у закрытой двери. Охраны у Магистров Ордена Болотной Крепости никогда не существовало, потому что в этом не было необходимости.

— Я прошу аудиенции! — громко проговорил Кай.

— Входи, — раздалось из-за двери.

Кай вошел и, на мгновение остановившись на пороге, опустился на одно колено. Затем выпрямился и шагнул вперед. Скар, низко наклонившись, сидел за столом, на который падал прямой солнечный луч из узкого окна. Серебряная щетина на его голове и лице поблескивала под светом желтого солнца. Скар щурился.

Кай вдруг подумал о том, что ему самому уже давно не приходилось щуриться от яркого солнца — на Болотах туман стлался высоко над землей. Стол Магистра был завален бумагой — столько бумаги сразу Кай никогда не видел. В руках Скар держал длинное перо, в котором Кай безошибочно определил хвостовое перо дикой утки. Такими же перьями пользовался он сам, когда в Укрывище его учили грамоте и счету.

— Тебя зовут Кай, — проговорил Скар, откидываясь на высокую спинку стула. — Я слышал, что ты один из самых способных учеников Мастеров Укрывища. Твое имя мне назвали… почти год назад.

— Я хочу перейти в Крепость, — сказал Кай. Магистр кивнул и положил перо на стол перед собой.

— Да, — проговорил он. — Я знал, что путь охотника — не твой. Твой путь — путь воина.

Кай едва заметно вздрогнул: снова эти слова о пути.Он уже дважды слышал это применительно к себе: от рыжего менестреля Корнелия и от матушки… Когда оба они были при смерти.

— Я знаю, что Трури был твоим другом, — неожиданно проговорил Скар. — По тебе заметно, что ты опечален его гибелью. Напрасно.

Кай, до этого смотревший в пол, поднял глаза на Магистра. Тот глядел прямо на него.

— Напрасно, — повторил Скар, — я, например, не чувствую грусти. У Трури был свой путь, и он прошел его до конца. Славный путь, — чуть улыбнулся Магистр.

— Но он погиб! — воскликнул Кай. — А ему было… Он был немного постарше меня. Он столько еще мог прожить! И он был великим воином!

— Да. Но, может быть, его предназначение — привести тебя наконец в Крепость?

— Меня?! — растерялся Кай. — При чем тут я?.. И я… все равно рано или поздно пришел бы в Крепость.

— Судьба плетет причудливый и сложный узор, — сказал Скар. — Может быть, обязательно нужно было, чтобы ты оказался в Крепости именно в тот момент, когда ты здесь оказался.

Скар с легкостью, неожиданной для его крупного тела, поднялся из-за стола и подошел к Каю. Он оказался на две головы выше Кая и почти втрое больше. Белые пластины, покрытые крохотными шипами с красными остриями, покрывали могучую грудь Магистра. Белые же наплечники оставляли мощные руки обнаженными по локоть. На поясе из грубой зеленой кожи висел недлинный, но довольно широкий меч в ножнах и полдюжины кривых ножей.

— Преклони колени, — спокойно приказал Скар. Пока еще ничего не понимая, Кай опустился на колени.

Коротко лязгнул вынимаемый из ножен меч, и тут же парень ощутил холод лезвия на своем плече.

— Властью, данной мне Первыми Стражами, а также его величеством Ганелоном, мудрым и славным правителем королевства Гаэлон, — услышал Кай, — посвящаю тебя в рыцари Порога! Клянешься ли ты быть верным своему королю?

Кай был ошеломлен. Он никак не думал, что станет рыцарем в этот день. Он считал, что это право нужно заслужить в сражениях с тварями или совершить героический подвиг, или провести в дозорах определенное количество времени, или… По крайней мере, он не полагал, что это событие произойдет так буднично и просто. Никакой заранее подготовленной церемонии, даже никаких зрителей. Просто формальное действо — и ничего больше.

Скар, задав вопрос, ждал.

— Да, — сумел-таки выговорить Кай. — Клянусь!

— Клянешься ли ты быть верным своему Ордену?

— Клянусь…

— Клянешься ли ты, не зная ни страха, ни сомнений, служить верой и правдой Ордену и королевству от этого дня и до самой своей смерти?

— Клянусь.

— Клянешься ли ты всегда и везде защищать человека, слабого и сильного, богатого и бедного, знатного и простолюдина, малого и старого, больного и в добром здравии, подданного твоего королевства или какого бы то ни было, кроткого и одержимого страстями?

— Клянусь.

— Клянешься ли ты противостоять тварям и нещадно уничтожать их, в каком бы обличье они тебе ни являлись?

— Клянусь, — снова повторил Кай, и тогда Магистр Ордена Болотной Крепости проговорил:

— Встань, рыцарь!

Кай поднялся. Он все еще не мог поверить. А Скар спокойно вложил меч в ножны, обогнул стол и уселся на стул.

— Я думал… — растерянно произнес Кай, — что это…

— …будет немного по-другому, — закончил за него Магистр. — В Болотной Крепости принят такой вариант ритуала.

— Но я же… я еще не заслужил право…

— Ты заслужил право выйти к Порогу, — проговорил Скар. — Никто, кроме рыцарей Порога, не может ходить в дозоры. Иди, сэр Кай, и будь сильным! Потому что не тварь убивает человека, а его собственные слабости. Иди, сэр Кай, и будь достоин!

Кай продолжал стоять перед столом.

— Что-то еще? — спросил Скар и впервые за все время беседы улыбнулся.

Кай посмотрел на него.

— А что вы пишете? — вдруг спросил он. Магистр не удивился вопросу.

— Это хроники, — сказал он. — Хроники ратного труда рыцарей Ордена Болотной Крепости. Я делаю это не ради своего удовольствия. Или не ради прославления своего Ордена. За долгие годы существования Орден накопил множество знаний, которые по традиции передавались от поколения к поколению из уст в уста. Я подумал, что при таком положении дел существует опасность искажения и забвения каких-либо моментов. Я ответил на твой вопрос?

— Да, — сказал Кай.

Попрощавшись, он покинул комнату.

* * *

Кай медленно спускался вниз по лестнице. Магистр говорил о пути.Неужели у каждого человека есть свое предназначение? И ничего нельзя изменить в скрижалях судьбы? Остается только соответствовать раз и навсегда предопределенному порядку… Человек совершает шаг, оставляя след в пыли времен. Цепи следов, переплетаясь, образуют общий узор… Кажется, именно это хотел сказать Скар. Но… каково предназначение, например, Жирного Карла, или ублюдка Сэма, или кровожадного душегуба Красавчика? Или безымянного сребролюбивого стражника из торгового города Гарлакса? Или болотника Дарка, рыцаря Ордена Болотной Крепости, который так и не успел сразить ни одной твари?

Внезапно Кай понял. Да, так и есть! Просто есть те, кто сумел найти свой путьи не испугался встать на него, а есть те, кто никогда ни о каких путях не задумывался. А просто жил как живется. Как случается…Но при этом все эти люди оказали какое-то влияние, большое или малое, на его жизнь — хотя бы на его образ мысли. Несомненно, что все люди связаны между собою прочной паутиной невидимых нитей. Быть может, предназначением Дарка было — преподать урок остальным юным болотникам? Кто знает…

И тут парня захлестнула волна запоздалого восторга. Великие боги, он же сегодня стал рыцарем! Ему только шестнадцать лет, а его заветная мечта уже исполнилась, и это случилось так быстро и неожиданно — он и подумать не мог, что это произойдет именно так!..

В этот же день Кай проследовал в арсенал, где ему помогли подобрать доспехи и оружие, а также выдали комплект оберегов и амулетов.

— Гляди-кась, панцирь как влитой сидит! — сказал, затянув на Кае ремешки доспеха, хранитель арсенала болотник Гар, еще довольно молодой мужчина, конопатый и буйноволосый, постоянно шмыгающий носом. Его можно было принять за дурковатого деревенского парня, если не знать, что за плечами этого Гара шесть лет ратной службы в Ордене и более двух сотен уничтоженных тварей.

Каю и самому нравился этот панцирь, серебристо-серый, гладкий, с двумя полосами красиво изогнутых шипов, идущими вертикально через плечи. Впечатление, правда, немного портили пятна копоти по краям доспеха.

— Гляди-кась, — продолжал Гар, — его из кости Рыжего Демона делали. Прямо целиком кость вынули, которая на спине у Демона была. Ничем этот панцирь пробить нельзя, а он — легкий, да? Только огонь притягивает шибко. Рыжий Демон пламенем из ноздрей пышет, и заместо крови у него черная гарь, ему-то любой огонь нипочем, а старый Нак в этом доспехе поджарился. Вон, гляди-кась, закоптило как… Заклинаниями надо этот доспех заряжать — от огня, значит, да следить, чтобы не иссякли, а как тут им не иссякнуть, когда напорешься на какого-нибудь страшилу, который из противника магию тянет…

Кай поспешно снял панцирь.

— Всего лучше, когда сам под себя доспех мастеришь, под свое тело подгоняешь, — бормотал Гар, громыхая расставленными по глубоким полкам разнокалиберными изделиями из роговых пластин, костей и чешуйчатых шкур тварей, — да своей собственной магией напитываешь. Ну то есть заклинаниями, которые привычны, на которых ты уже собаку съел. Тебе сейчас хорошо просто крепкие латы подобрать, чтобы движений не стесняли да тело защищали от клыков, зубов, игл, клешней и прочих таких-сяких штук… Ты ж растешь еще, когда расти перестанешь, тогда и о своих собственных латах думать начнешь. А магическую защиту амулеты дадут — большего тебе покудова и не надо. Тебя покудова товарищи прикрывать будут. В ближние дозоры ходить будешь — всего на полдня пути от Крепости, в центре цепи, а вторым или первым фланговым тебе еще когда стать предстоит…

В конце концов Кай остановился на грязновато-багровом, утыканном лезвийно-острыми зазубринами доспехе, сделанном из подбрюшных пластин Крылатой Гадюки. Гар посоветовал ему выбрать черный, узкий и длинный щит из надглазной кости Гадкого Дикобраза. А меч Кай присмотрел почти сразу же, как только вошел в просторный подвал арсенала. Выточенный из клешни Зубастого Богомола прямой и длинный клинок отличался от его учебного меча разве что весом.

На следующий день Кай начал занятия по тактике в составе группы таких же, как и он, молодых рыцарей, еще ни разу не выходивших к Порогу. Занятия продолжались около полугода, потом последовал первый выход в ближний дозор.

А затем и второй.

* * *

…Эул махнул рукой и прокричал первые строфы Черного Слова Охама.

Тотчас туман разлетелся в клочья. Громадная фигура Дробящего Увальня метнулась в воздух и, подняв грязевые фонтаны, тяжко грохнулась всего в десяти шагах от оконечий клешни. Фланговые ринулись вперед и в стороны, окружая тварь. Кай во все глаза смотрел на Увальня. Первый раз он видел живую тварь из-за Порога.

Дробящий Увалень был величиной с небольшой дом. Словно состоящий из бесформенных, угловатых, непрестанно шевелящихся булыжников, он походил на оживленную гигантскую статую голого пса. Приземлившись на все четыре массивные лапищи, несколько мгновений он поводил из стороны в сторону крохотной — для размеров его тела — головой, на которой из-под камнеподобных наростов злобно посверкивали шесть пунцовых глаз.

Эул закончил произносить Черное Слово Охама, и вязкая земля под тварью закипела. Два черных щупальца, разбрызгивая грязные капли, восстали из земли и мгновенно опутали передние лапы Увальня. Болотники, занявшие позиции вокруг твари, один за другим заканчивали Черное Слово, и одно за другим поднимались щупальца и захлестывали громадную бугристую серую тушу.

Кай кричал вместе со всеми, но слова заклинания отчего-то путались в его голове, а изо рта вылетали какие-то невнятные бессмысленные восклицания.

Дробящий Увалень утробно заревел, топчась на месте, — щупальца пока удерживали его, но уже начали рваться, рассыпаясь грязными каплями.

Тогда, подчиняясь взмаху руки Эула, в тыл твари выступили фланговые и одновременно хлестнули Увальня Малой Громящей Поступью Сивина — невидимые молоты ударили по покатой задней части спины чудовища, и во все стороны полетели острые осколки серой шкуры.

Рев Дробящего Увальня, мгновенно истончав, взвился к небесам. Кай задохнулся, почувствовав, как каждая клеточка его тела дрогнула, точно готовая взорваться. Алые Когти на его груди упруго запульсировали. Это была магическая атака твари, и амулет успешно отразил ее.

Эул отдал приказ — кольцо стало стягиваться медленно, потому что все болотники видели, как напружинились лапы Дробящего Увальня. Тварь была готова прыгнуть, но пока еще не было понятно, в каком направлении. Эул первым завел Вязкое Слово Охама. Его тут же поддержали. Наученный горьким опытом предыдущей ошибки, Кай глубоко вдохнул, пытаясь сконцентрировать энергию, и перекошенным ртом начал выкрикивать слова заклинания.

Вокруг Увальня запузырилась земля. Серые мощные лапищи, дрожа, стали медленно погружаться в только что образовавшуюся топь, но Кай не ощутил знакомого нутряного толчка, а его мозг затрепетал от массы сконцентрированной энергии. Это значило, что он опять что-то напутал в заклинании и его доли в общей магической атаке болотников не оказалось.

И тут Увалень снова заревел. Теперь рев твари был рокочуще-низким, и этот рев словно поджег воздух — ближние деревца рассыпались черной трухой, земля задымилась. Вокруг Дробящего Увальня заметались тонкие черные струи, и на доспехах дозора расплылись пятна жирной копоти. Сокрушительная волна жара покрыла тело Кая соленым потом, но звонко треснул на его груди Пульсирующий Агат, и жар исчез. Дробящий Увалень бешено взбивал лапами жидкую грязь топи. Ему почти удалось выбросить свою огромную тушу на твердую землю, но Эул быстро и точно проговорил Чадящие Письмена Ликкена. Со всех сторон в тварь бесцветными и бесшумными искрами полетели сгустки энергии. Кай прокричал заклинание и застонал от долгожданного освобождающего толчка — у него наконец получилось правильно произнести тайные слова.

Серая бугристая шкура твари молниеносно раскалилась докрасна, по ней побежали ослепительно-желтые змейки трещинок.

— Берегись! — обернувшись к Каю, крикнул Эул. Дробящий Увалень прыгнул.

Время замедлило ход — мгновения увязли в минутах. Кай видел, как прямо на него летит чудовищно громадная туша с растопыренными лапами. Крошечный ротик-присоска твари вытянулся пиявкой. В голове Кая молниеносно пронеслась ненужная уже мысль-воспоминание о том, что Дробящий Увалень не обладает ни когтями, ни зубами. Он убивает жертву ударом невероятно сильных лап, а потом высасывает жизненную субстанцию своей присоской.

И тут словно что-то включилось в Кае, какой-то дремавший до этого механизм. Он вдруг с предельной ясностью ощутил свое тело, в голове вспыхнуло видение предстоящей схватки — будто она уже закончилась и ему осталось только отыграть отведенную роль.

За долю мгновения до того, как на него обрушился Дробящий Увалень, Кай резко крутнулся в сторону и сильным скользящим ударом, многократно увеличенным вращением тела, рубанул мечом по левой лапе Увальня, изменив траекторию падения твари. При этом Кай не остановился, а пошел на очередной оборот.

Дробящий Увалень громоздко рухнул набок, и тут же еще более сильный удар сотряс его башку. Клинок угодил точно под ухо, меж двух серых камнеподобных пластин, и вошел почти по рукоять.

Рев твари перешел в визг. Громадная туша забилась, размахивая лапами. Увалень изогнулся, резко поднимаясь, и Кая, в это самое мгновение напрягшегося, чтобы вытащить меч, оторвало от земли. Клинок обломился — Кая отбросило на несколько шагов, пару раз перевернув в воздухе.

Он упал на руки, кувыркнулся и вскочил — хоть бросок был и неожиданным, но у Кая получилось сгруппироваться. Он на мгновение остановился, отходя от жуткого напряжения. Звуки битвы словно отдалились, а в ушах забилось собственное оглушительное дыхание.

Дробящий Увалень ревел и неистово бился в кольце болотников — во все стороны летели ошметья грязи и целые куски мха. Никто из рыцарей не мог подступиться к твари. Поняв это, Кай от досады прикусил губу. Он-то метил в один из нервных центров Увальня, в тот, что отвечает за координацию движений, — и удачно попал, лишив тварь возможности предпринимать осмысленные действия. Вот только теперь к этой ожившей, невероятно могучей молотилке было не подойти. Хаотичность движений твари не позволяла хотя бы приблизительно рассчитать атаку. Один из болотников взвился в мощном прыжке, но, попав под взмах задней лапы, словно мяч, отлетел в сторону.

Кай выругался и побежал к месту схватки. Он допустил промах, ему теперь и расхлебывать это дело.

Ему оставалась всего пара шагов, когда стоящий впереди него рыцарь в зеленых латах, сплошь покрытых пятнами копоти и грязи, вырвавшись из кольца, зачем-то сорвал с себя шлем и, мазнув ладонью по рассыпавшейся копне белых волос, метнул в Увальня нечто настолько крохотное, что Кай даже не разобрал, что именно. Раздался оглушительный треск, будто переломили пополам большое дерево, и тварь замерла, мгновенно покрывшись коростой голубого льда, который, ярко сверкнув, тут же начал быстро таять. Но зеленый болотник успел: в два прыжка, сделав вынужденную остановку на бедре твари, он оказался на скособоченной серой спине и с размаху погрузил длинный прямой меч меж пластин в то место, где голова соединяется с шеей.

Без звука чудовищная туша Дробящего Увальня обмякла. С нее ручейками сбегала вода, в которую превратился магический лед. Кай шумно выдохнул, снял шлем и вдруг увидел рядом с собой Эула.

— Эул, я… — виновато сморщившись, начал он, но Эул отвернулся.

Айя спрыгнула с поверженного монстра. Волосы ее, как тотчас заметил Кай, с левой стороны были забраны двумя длинными заколками, словно вырезанными из голубого льда. Эул оглянулся туда, где двое болотников вели под руки Грева, сбитого лапищей Дробящего Увальня. Впрочем, пройдя пару шагов с поддержкой, Грев дальнейший путь продолжил самостоятельно, только чуть прихрамывая и держась за грудь. Его голубая кираса, сделанная из панциря Зудящего Краба, украсилась паутиной черных трещин.

— Я в порядке, — кашлянув, сообщил Грев.

Эул, зыркнув на него суровым взглядом, приказал:

— Строиться!

Кай понял, что старший патрульный сейчас ничего ему не скажет. Они находились в дозоре, и солнце уже перевалило за половину, значит, была пора двигаться обратно к Крепости. Они вернутся, и уже в Крепости Эул наверняка выдаст Каю все, что полагается.

«Болотники в битве должны действовать, как единый слаженный механизм, — застучали в голове Кая слова одного из Мастеров Укрывища, — предпринимая какой-либо шаг, рыцарь обязан знать, что этот шаг принесет его товарищам…» Разве Кай, убивая нерв координации движений Дробящего Увальня, подумал, что подвергнет опасности всех остальных патрульных? Впрочем, Айя довольно быстро обездвижила тварь… Быстро, но недостаточно быстро. Пострадал Грев. Получается, она виновата в этом? Нет, негоже болотнику, прикрываясь случайностью, отводить от себя вину. А если бы при Айе не было Искр Голубого Плена? Они, конечно, были, только вот Кай об этом не знал. Ведь Кай, собираясь в дозор, был полностью озабочен тем, что его ждет на Болотах. Он не обратил внимания, какие амулеты и артефакты, кроме обязательных, взяли с собой его товарищи. Значит, вина полностью на нем, на Кае…

Болотники выстроились цепью и двинулись в обратный путь. От Гнилой Топи до Крепости — несколько часов ходьбы, которые надо было преодолеть, пока не стемнело. Но через десять ударов сердца цепь остановилась. Эул поднял руку. Давящая тишина сгустилась над шестеркой рыцарей.

«В чем дело?» — хотел спросить Кай, но не решился нарушить эту тишину. Он знал, что Дробящий Увалень всегда появляется на Болотах в одиночку. Никогда еще не случалось такого, что вместе с этой тварью приходила еще какая-нибудь. Впрочем, Кай знал об этом от Мастеров, которые не уставали повторять, что на Туманных Болотах нет ничего невозможного, — и, помня об этом, надо быть всегда готовым.

Из серой клубящейся дали Болот долетел странный отзвук, похожий на отразившееся в громадном могильном склепе эхо безумного хихиканья. Кай заметил, что болотники начали переглядываться, словно безмолвно спрашивая друг друга о природе этого звука, и перевел взгляд на Эула. Напряженно нахмурившись, старый рыцарь пошевелил губами. Теперь все болотники смотрели на него.

— Он вернулся, — проговорил Эул. — Черный Косарь.

* * *

По правилам рыцарей Ордена Болотной Крепости никто не мог выйти к Порогу в одиночку, какое бы неотложное дело его ни звало. Но каждый имел право кликнуть с собой желающих, собрать ватагу— называли такое мероприятие болотники. По большей части собирали ватагутогда, когда нужно было вернуться на место битвы, чтобы забрать трофеи, части тварей, из которых затем приготовлялось оружие и доспехи, ибо патрульным не разрешалось отвлекаться ни на что другое, кроме как на собственно патрулирование.

И на это были вполне понятные причины, которые понимали все. Достаточно было чуть-чуть ослабить внимание, и опасность неожиданного нападения тварей из-за Порога возрастала многократно. Туманные Болота, как бы ни казались они в тот или иной момент безжизненно спокойными, непредсказуемы. Это было первым, что должен усвоить болотник.

Убитая тварь по традиции принадлежала тому, кто нанес решающий смертельный удар. Но болотник, уничтоживший тварь, мог и отказаться от своих трофеев, передав право на обладание ими тому, кто об этом попросит прежде других.

Кай, сидя на своей кровати в казарме на двенадцать человек, тщательно чистил доспех от налетов копоти. На соседнем месте бруском огневого камнястачивал зазубрины на мече Хлаф — один из тех, кто вместе с ним сегодня патрулировал Гнилую Топь. Оранжевые искры вспыхивали на синеватом клинке Хлафа каждый раз, когда он с силой проводил по нему бруском. Парень, ожидавший упреков со стороны товарищей, время от времени искоса посматривал в сторону своего соседа, но Хлаф, тридцатилетний молчун, уже второй год ходивший в дальние дозоры, а в последние несколько месяцев участвовавший в походе к Истокам, безмолвно продолжал свое дело.

В казарме появился Грев. Свою поврежденную кирасу он сменил на куртку из кожи Крылатой Гадюки. В арсенале было несколько таких курток, но для постоянного ношения никто из рыцарей эти доспехи не выбирал. Несмотря на чрезвычайную прочность, кожа Крылатой Гадюки была очень тяжелой, и к тому же никакой магией невозможно было вытравить из нее кислую вонь твари.

Грев окликнул Хлафа.

— Ватага? — поднял большую, коротко стриженную голову рыцарь.

— Айя уступила мне право забрать останки Увальня, — подтвердил Грев. — Ей ни к чему его шкура, она предпочитает доспехи из чешуи Тысячеголова.

— Ну что ж, — проговорил Хлаф и последний раз высек сноп оранжевых искр из своего меча. — Когда отправляемся?

— Немедленно.

— Ну что ж… — повторил Хлаф и поднялся.

Трупы тварей, оставленные на Болоте близ Крепости, будучи останками существ иного мира, истаивали очень быстро. Надо было поторопиться, чтобы принести части убитых чудовищ в Крепость или в Укрывище, где их, в предупреждение распада, обработали бы оружейники.

— Грев! — позвал Кай болотника, который замер в ожидании в дверях. — А можно мне с вами?

— Нельзя, — быстро, будто ответ у него был уже готов, ответил Грев.

— Но почему?! — вскинулся Кай. — Правила Болотной Крепости гласят, что каждый рыцарь имеет право войти в ватагу!

— По двум причинам, — продолжил Грев. — Во-первых, ватага уже собрана. Хлаф — последний, кого я собирался позвать.

«Значит, меня и не собирался, — горько подумал Кай. — Конечно, я ведь все испортил, едва не погубив его…»

— А во-вторых, Эул просил тебя подойти к нему, — закончил Грев.

Кай сглотнул, испытав острый приступ стыда. Вот оно!.. Основное правило поведения на Болотах: доверяй товарищу и поддерживай его во всем. И это-то правило он нарушил.

Кай надел доспех, скоро и точно затянул ремешки, закрепил за спиной щит и, вложив в ножны новый меч, на котором поблескивало навершие в виде головы виверны, снятое со сломанного в битве меча, направился к Эулу.

Эул жил в казарме Восточной башни. Проходя через двор, Кай заметил Герба, выходящего из дверей арсенала. Подчиняясь неожиданному импульсу, парень пригнул голову и почти бегом достиг Восточной башни.

У дверей казармы он столкнулся с Айей. Губы ее были поджаты. Хмуро кивнув Каю, она скрылась в лестничном пролете.

Эул стоял у окна. Он был без доспехов, в одних коротких штанах. Однорукий лекарь Арсак, единственный болотник, который, не выходя в дозоры, постоянно проживал в Крепости, втирал в плечо Эулу дымящийся густой коричневый отвар. Кай поразился обилию разнообразных шрамов, покрывавших могучий торс старого рыцаря.

— Мне показалось, — проговорил Эул, — что там, в Гнилой Топи, ты хотел мне что-то сказать.

— Да, — опустил голову Кай.

— В дозоре не место разговорам. Говори здесь и сейчас.

— Я… — начал парень и остановился, чтобы перевести внезапно сбившееся дыхание, — мне жаль, что из-за меня пострадал Грев. Я готов понести любое наказание, которое… — Тут он снова запнулся.

— Свод правил Ордена Болотной Крепости не предусматривает наказаний для своих членов, — сказал Эул. — Давным-давно заведено так, что каждый рыцарь сам перед собой отвечает за собственный проступок.

Все это Кай знал. С тех пор как он начал размышлять и жить, как болотник, он и думать забыл о том, что может в чем-то провиниться и понести заслуженную кару. Образ жизни болотников попросту не предполагал преступников в своих пределах. Даже оступившиеся случайно появлялись крайне редко.

— Я виноват в том, что был слишком занят собой, когда патруль готовился к выходу в дозор, — сказал Кай. — И в том, что лишил тварь возможности двигаться осмысленно, не подумав о том, готовы ли к этому мои товарищи.

Казалось, это был один из тех ответов, которые ждал Эул.

— Хорошо, — сказал он.

— Что? — вскинул голову Кай.

— Хорошо, что ты не искал себе оправдания, как это всегда делают люди, — проговорил Эул. — Теперь послушай меня. Ты еще молод и неопытен, но это не снимает с тебя ответственности за твои действия, хотя и определяет их. Именно из-за неопытности ты не заметил Искры Голубого Плена у Айи. Что до второго поступка, который поставил себе в вину… Нанеся первый удар, ты спас себя от Увальня и легко мог бы увернуться от последующей его атаки. Ты этого не сделал, как не сделал бы этого любой из рыцарей. Второй удар был наиболее ощутимым для твари из всех ударов, которые ты мог нанести из своего положения: после этого удара Увалень не мог ни нападать, ни защищаться. Но ты не подумал о том, какое направление примет затем ход схватки, и последствия твоей атаки поставили под угрозу жизни остальных патрульных… Кай помотал головой.

— Я не понимаю, — признался он. — Получается, я виноват и… не виноват. Я дрался с Увальнем лицом к лицу и, как мне казалось, сделал все, что мог… И все же я поступил не совсем правильно… Где же истина?

— Истина в том, — повернувшись к нему от окна, сказал Эул, — что в сражении все определяет итог. Победа или поражение. Мы победили. Почему же тогда ты чувствуешь вину?

Кай молчал.

— Победу можно купить, — продолжал Эул. — Заплатив золотом или чужими жизнями. Но будет ли тогда твоя покупка настоящей победой?

Кай все так же молчал. То, что говорил старый болотник, было слишком сложным для него.

— Нужно помнить, во имя чего ты сражаешься, — закончил Эул. — К чему ты идешь. И тогда ты научишься совершать шаги, не испытывая вины за свой выбор.

— Так… как мне следовало поступить?

— Я не знаю, — ответил Эул. — Только ты можешь знать, и никто другой. У всех нас есть Долг. И есть правила Ордена Болотной Крепости, которые столетиями вырабатывали те, кто до нас верой и правдой служили Долгу. Если ты считаешь нужным пожертвовать собственной жизнью во имя Долга, сделай это. Но не смей решать за других! — Проговорив это, старый рыцарь болезненно сморщился, будто вдруг ему почудилось нечто, давно не дававшее ему покоя.

Поняв, что теперь пора уходить, Кай все же остался. Ему хотелось разобраться.

— Грев решил пожертвовать собой? — спросил он и тут же сам понял, что спросил невпопад.

— Это было бы очень глупо, — несколько удивленно поднял брови Эул. — Во имя чего? Во имя того, чтобы добить тварь, которая и так обречена на гибель? Он рискнул, и риск был не так уж велик. Грев знал, что его доспех выдержит удар практически любой силы. И доспех выдержал. Он-то видел, что у Айи были Искры Голубого Плена, но он видел и то, что она не смогла в нужный момент снять шлем. Он решил использовать шанс уничтожить тварь, и хоть шанс был ничтожным, все же попытался.

— Готово, — проговорил лекарь, вытер руку о кожаный передник и спрятал горшок с отваром в наплечную сумку.

— Спасибо, — поклонился ему Эул.

С внимательным интересом поглядев на рыцарей — юного и старого, — лекарь покинул казарму. А Эул опустился на свою кровать.

— А… Айя? — начал Кай.

Эул похлопал ладонью рядом с собой. Кай присел на его кровать.

— Застежка шлема Айи была украшена резной деталью в виде трилистника, — усмехнулся Эул, — и эта деталь в неподходящее время заклинила язычок застежки. Вроде бы случайность, повлекшая за собой незначительную заминку.

— Это потому, что она — женщина, — объяснил Кай. Наконец-то нашлось то, что он мог легко объяснить.

— Она — рыцарь Ордена Болотной Крепости. Она — рыцарь Порога! — возвысил голос Эул. — Ты не искал оправданий для себя, почему теперь ты ищешь оправдания для нее? Среди рыцарей нашего Ордена очень редко встречаются женщины. Но все же встречаются.

Так оно и было. Если для всех других рыцарских Орденов женщина-рыцарь являлась повергающим в изумление нонсенсом, то болотники не делали различий меж полами, когда допускали воинов к Порогу. Женщины физически слабее мужчин, они более подвержены магии — только этим и объяснялось такое малое их количество среди рыцарей Ордена.

— Когда приходит время, наш Орден совершает походы к Истокам, — говорил Эул. — Дальние-дальние походы… За Гнилую Топь, за Змеиные Поросли, за Черные Протоки, за Лес Тысячи Клинков… Фактически мы ступаем по ту сторону Порога. И разоряем гнезда тварей, обеспечивая тем самым год или два относительно спокойной жизни. И вот там, у Истоков, такая случайность может стоить жизни всем участникам похода. Не только твоей жизни. Понимаешь?

— Да, — кивнул Кай.

— Сомневаюсь, — усмехнулся Эул. — Айя второй раз допустила оплошность, подобную сегодняшней. И только что она приходила ко мне сообщить, что неправильно выбрала путь. Она сказала, что путь воина — не для нее. Сейчас она отправилась к Магистру.

Кай был поражен. В его голове не укладывалось то, что человек к здравой памяти мог решиться на такое. Быть рыцарем — это лучшее из того, что есть! Ведь Айя уже почти год ходит в дозоры! И вдруг — из-за какой-то пряжки… Ведь достаточно только больше работать над собой…

— Ты что-то еще хочешь спросить?

— Нет, — выговорил Кай.

— Тогда — до свидания. И помни: не зря рыцари даже в Крепости не снимают свои доспехи и не расстаются с оружием. Битва ведется не только на Болотах, у Порога.

Это Кай слышал и раньше. Но только сегодня полностью уяснил смысл этой фразы.

— Наступают тяжелые времена, — проговорил еще Эул. — С приходом зимы твари становятся активнее, они чаще появляются из-за Порога. А тут еще и Черный Косарь. Кто знает, когда он покажется. Может быть, уже завтра, а может быть, целый год будет изводить нас своим воем… Но… опыт говорит мне, что, прежде чем сойдет снег, много рыцарей поляжет на Болотах.

Глава 2

У арсенала Кай вновь встретил Айю. Впервые увидев ее без доспехов, он остановился как вкопанный. Рыцари в Крепости никогда не снимали доспехов — даже на время сна. Доспехи позволительно было снимать только для того, чтобы почистить или отремонтировать.

Длинная, до самых пят, рубаха была Айе, пожалуй, несколько тесновата. Меховая безрукавка не могла скрыть полной груди и налитых бедер. Белые волосы ее сейчас были распущены, и заколки, начиненные магией, не блестели в них.

Конечно, на хуторах были женщины — и старухи, и совсем молодые, но раньше Кай не обращал на них особого внимания. Теперь же он испытал странное волнение. Чувство это было новым, совершенно неизведанным: нечто среднее между испугом и голодом — таким голодом, когда знаешь, что через несколько минут тебя ждет сытный обед. Может быть, это потому что Кай привык видеть Айю только в доспехах и при оружии, а может быть, мелькнула в его голове мысль, девушка сильно отличалась от женщин, проживающих в Укрывище и его окрестностях. Кай вдруг вспомнил о том, что она, кажется, ровесница Трури, то есть всего на несколько лет старше его самого.

Заметив его реакцию, и Айя как-то по-новому взглянула на парня.

— Кажется, ты сейчас свободен, — сказала она.

Кай кивнул и непроизвольно сглотнул какой-то сухой комок в горле.

— Проводишь меня за озеро?

«Это зачем еще?» — хотел спросить Кай и вдруг вспомнил, что Айя теперь уже не рыцарь, и по правилам при передвижении из Крепости или в Крепость ее должен сопровождать болотник-рыцарь.

Он снова кивнул. Потом метнулся в сторону (кажется, слишком поспешно) и, подбежав к первому встретившемуся болотнику, сообщил о том, что собирался сделать. Рыцарь, оказавшийся старым знакомцем Кая — Крисом, дал понять, что принимает его сообщение к сведению, и тоже изменившимся, новым и долгим взглядом посмотрел в сторону Айи.

А она уже направлялась к воротам Крепости.

Через несколько минут Айя сидела на корме узкой лодчонки, а Кай правил шестом к затянутому туманом берегу. Новое, неизведанное чувство никуда не делось из его груди — парня почему-то все время тянуло оглянуться на девушку и еще раз увидеть, как белая рубаха розово обтянула ее круглые колени.

Они были на середине озера, когда Кай придумал, о чем заговорить.

— Я удивился, когда Эул сказал, что ты уходишь из Крепости, — произнес он и все-таки оглянулся.

— А вот Эул вовсе не был удивлен, — ответила Айя. — И Магистр тоже. Мне кажется, они давно это знали. Да и я знала… — добавила она. — Только никак не могла решиться уйти. Понимаешь… я родилась здесь. И мой дед родился здесь. И дед его деда — тоже. Никто из моей семьи никогда не был в большом мире. Туманные Болота, Крепость и Порог — вот наша жизнь. Мой отец был рыцарем, он погиб, когда мне было четырнадцать. Моя мать была рыцарем, она погибла за год до смерти отца. С самого раннего детства я считала, что путь воина — это мой путь. Только… оказавшись в Крепости, я стала сомневаться. Нет, не сомневаться… Чувствовать, что… Вернее… Мне трудно объяснить…

Кай терпеливо ждал, мерно отталкиваясь длинным шестом от илистого озерного дна.

— Мой прадед был одним из тех, кто остановил Черного Косаря, когда тот приходил к Крепости последний раз, — не сумев выразить своих чувств, сменила тему Айя. — Все члены моей семьи помнили об этом и старались быть достойными своего великого предка. И я тоже…

В молчании они причалили к берегу. Кай сошел первым, и следом за ним легко соскочила Айя.

— Может быть, ты проводишь меня на дальние хутора? — спросила вдруг Айя.

Кай неопределенно развел руками. Правила не запрещали передвижения болотников близ Укрывища и на прочих заселенных местах не под защитой рыцарей. Да никто рыцарей об этом никогда и не просил.

— Наверное, мне пора возвращаться в Крепость? — полувопросительно выговорил он.

— А мне показалось, ты хочешь больше узнать о Черном Косаре, — сказала Айя и посмотрела на Кая так, что тот неожиданно для самого себя покраснел.

— Хочу, — буркнул он.

— Так пойдем.

Они двинулись мимо Укрывища, по кромке озера к темнеющему вдали Голосящему Лесу, в котором Кай когда-то охотился на вепрей, лис и крикливых болотных куропаток, коим лес и был обязан своим названием.

— Черный Косарь — ужас Туманных Болот, — начала Айя, и Кай почти сразу понял, что она наизусть рассказывает с детства затверженное. — Эта тварь появляется из-за Порога крайне редко. У других тварей есть определенное время, когда их чаще всего можно встретить, а Черный Косарь приходит и уходит, когда ему вздумается, оставляя за собой мертвых болотников. Черный Косарь сильнее и проворнее любой твари, он обладает несокрушимой магией, но даже это не главное. Главное в том, что его невозможно убить. Можно только попытатьсясделать это. Наши заклинания не действуют на него, наши клинки не могут пробить его брони…

— Но в Укрывище мне говорили, что в истории Болотной Крепости есть четыре случая, когда убивали Черного Косаря. Четыре этих твари были уничтожены. Значит, есть способ?

— Способа нет, — ответила Айя, — об этом также говорят Мастера Укрывища.

— Но…

— Четыре твари были уничтожены, это правда. Правда и в том, что болотники — те немногие, выжившие после страшных битв с Косарем, — так и не смогли понять, что убило тварь. Мужество и самопожертвование — вот то единственное, что противопоставляли Черному Косарю… Двух тварей уничтожили в незапамятные времена на Болотах, и сведений о тех схватках почти нет. Третья тварь прошла через все патрули, из которых не уцелел ни один рыцарь. Косарь вошел в Крепость, перебравшись под водой озера и разрушив стену. Неимоверными усилиями его удалось оттеснить обратно к воде, где и продолжалась схватка. В том бою пали почти все рыцари нашего Ордена, а Косарь ушел под воду, и до сих пор неизвестно, погиб ли он или просто вернулся за Порог. В последней схватке с Черным Косарем, как я уже говорила, участвовал мой прадед. Ему и еще одному рыцарю удалось выжить. Тот рыцарь умер в беспамятстве через несколько дней от ран и магического воздействия. А мой прадед был в сознании до самого мгновения своей смерти. Кроме лекарей и магов, старавшихся поддержать в нем жизнь, с ним неотлучно находился его сын — мой дед. Он говорил с умирающим отцом, когда тот находил в себе силы для этого…

— Что-нибудь сохранилось в памяти вашей семьи из тех разговоров? — живо заинтересовался Кай.

— Все, до последнего слова, — ответила Айя. — Они говорили о схватке с Черным Косарем. Прадед, как и прочие рыцари, так и не смог понять, каким же способом удалось повредить тварь настолько, что она издохла. Он мог только предполагать.

— Странно, — произнес Кай, — Мастера Укрывища никогда не говорили нам об этих измышлениях. И от других болотников я ничего не слышал.

— После смерти прадеда, — пояснила Айя, — состоялся общий сбор всех рыцарей. На нем стоял вопрос: вводить ли в курс обучения то, о чем говорил прадед. И после долгих споров порешили, что не стоит.

— Почему?!

— Он был при смерти. Его сознание было замутнено. К тому же все его доводы невозможно было сопоставить ни с какими другими. Он и сам признавал, что может донести лишь факты, но… магия Черного Косаря такова, что сражающиеся против этой твари видят то, чего нет, и слышат то, чего нельзя услышать. Поэтому болотники признали, что такие сведения могут лишь повредить в грядущих сражениях с Черным Косарем и привести к еще большим потерям.

— Но ведь ты знаешь, что говорил твой прадед?

— Да. Впрочем, он успел сказать не так уж и много. Но если таково твое желание, я передам тебе все, что знаю.

— Я хочу знать!

Прежде чем начать рассказ, Айя несколько минут помолчала, собираясь с мыслями. Они уже шли через Голосящий Лес. Чахлая серая травка похрустывала под ногами. Белый шар луны, огромный и размытый из-за пелены тумана, выкатился на черное небо. Айе понадобилось совсем немного времени, чтобы передать слово в слово тот давний разговор, двести лет хранимый ее семьей, из которой осталась она одна.

— Есть хищник и жертва, — говорила Айя, полузакрыв глаза, — и есть нити. Из бурлящей крови, звона клинков, ярости и силы, рваного страха и отчаянной жажды возникают они. Нити стягивают бьющихся воедино — и вот уже нет ни хищника, ни жертвы. Потому что их никогда и не было. Потому что хищнику всегда казалось, что он хищник, а жертва никогда не забывала о том, что она жертва. Но на самом деле все не так, и это становится понятным, лишь когда два станут одним. И забьется одно сердце. И тот один отсечет от себя ненужное и слабое, оставив истинную сущность. В этом великая тайна и единый закон. Вот и все, что сказал мой прадед перед смертью…

— Немудрено, что эти слова решили сохранить в секрете, — помедлив, проговорил Кай. Он несколько минут напряженно размышлял, а потом попросил Айю повторить то, что она сказала. Кай и в первый раз запомнил все до последнего слова. Запомнил, но не понял. Может быть, подумал он, понимание если не придет, то приблизится, когда он снова выслушает девушку?

Но этого не случилось.

Остаток пути они прошли молча. Наконец на лесной поляне на широком покрывале из мха они наткнулись на маленькую хижину. Кострище перед входом давным-давно заросло, но было видно, что охотники из Укрывища или с хуторов, проходя мимо, не ленились подправить стену или вытоптать на полу вездесущий мох.

— Здесь жила я со своей теткой, — проговорила Айя, отворяя скрипучую дверь и ступая в темную прохладу хижины. — Она была охотником. Умерла не так давно. От старости — что нечасто случается на Болотах.

Кай вошел вслед за ней. Он увидел широкий топчан в углу, грубо, но прочно сколоченный стол, две скамьи у стола. Айя скинула меховую безрукавку и присела на топчан. В полутьме ее крупное тело, плотно обтянутое длинной рубахой, белело будто обнаженное. Кая прошиб пот.

— Знаешь, — проговорила девушка, — то, что я тебе сказала, за последние двести лет впервые сообщается не членам нашей семьи.

— Тогда почему… — хрипло выговорил Кай и прокашлялся. — Тогда почему ты сказала это мне?

Айя пожала плечами:

— Не знаю. Я поняла… нет, почувствовала, что тебе можно это сказать. Даже — нужно сказать. Мои родители, мои предки ждали Черного Косаря. Они думали, что уничтожить эту тварь, понять, как ее уничтожать, — их личный Долг. И, видимо, они не ошибались…

— Но, кроме твоего прадеда, никто из твоих…

— Погоди. Я осталась одна. Последняя из своей семьи. Если я останусь в Крепости, я буду одной из тех, кто погибнет в схватке с этой тварью. Разве это может помочь общему делу? Вот, должно быть, поэтому… — Айя говорила эти слова медленно, читая собственные, только что родившиеся в голове мысли, — должно быть, поэтому я ушла из Крепости. Я передаю тебе самое ценное, чем владела моя семья. А у меня другой путь… Я не хочу, не должна допустить, чтобы мой род оборвался на мне…

Она прерывисто вздохнула, и Кай вдруг понял, что Айя крайне взволнована, но изо всех сил пытается не выдать своего волнения. У него самого ощутимо подрагивали ноги. И самое странное: он никак не мог понять, что такое с ним творится. И никак не мог с собой бороться. Айя откинулась назад и полулегла, подняв ноги с пола.

— Подойди ко мне, — очень тихо попросила она.

Кай двинулся вперед, остановился прямо перед девушкой. Его тело впервые за многие годы отказывалось ему подчиняться. Он чувствовал себя небывало расслабленным и, вместе с тем, чрезвычайно напряженным.

Айя протянула к нему руки, щелкнули замки, и тяжелый ремень, на котором висел меч в ножнах, со звоном упал на пол. Лязгнул укрепленный за спиной щит.

И тут непрошеная мысль обожгла сознание Кая. Он рванулся назад, затем вперед, подхватил с пола ремень и кинулся к выходу.

— Вернись! — Голос девушки прозвучал как приказ.

Кай задыхался. Поэтому следующую фразу у него получилось выговорить, прерываясь на натужные паузы:

— Рыцарю… запрещается… находиться без доспехов… на Болотах…

Он еще задержался у порога хижины. Он не видел, а почувствовал, как Айя до крови закусила губу. Потом повернулся и побежал.

Взять себя в руки ему удалось только у берега озера.

* * *

Наутро Каю нужно было выходить в дозор в составе патруля, где старшим должен быть Герб. Давно уже стемнело, и настало время ложиться спать. Но Кай, пройдясь немного по двору Крепости, вдруг остановился и решительно направился к Высокой башне.

Из-за полуоткрытой двери комнаты Магистра выбивались лоскуты света.

— Я прошу аудиенции! — остановившись у двери, громко произнес Кай.

— Входи, — тут же ответил Магистр.

Кай прошел в комнату и остановился у стола, за которым с пером в руках сидел Скар.

— Мне нужно прочитать ваши записи, — твердо выговорил парень в ответ на вопросительный взгляд Магистра. — Те, в которых рассказывается о схватках с Черным Косарем.

Скар, кажется, не удивился.

— Я могу дать тебе черновики, — раздумчиво сказал он. — Если таково твое желание.

Кай вернулся в казарму с большой кипой пергаментных листов, перевязанных бечевкой. Эти записи в последующие дни занимали все его свободное время. Каю пришлось даже немного сократить время каждодневных тренировок с оружием и занятий по строевой подготовке. По мере того как он изучал хроники сражений с Черным Косарем, у него возникали собственные мысли. Через несколько недель ему пришлось навестить Укрывище, чтобы взять чистого пергамента, перьев для письма и чернил, которые изготовлялись из смеси желчи Крылатых Гадюк и крови Белого Слизня.

* * *

— Здесь совершенно безопасно, — проговорил Магистр Ордена Горной Крепости.

Слуги установили на вершине холма большое кресло. Гавэн уселся в него и запахнул плотнее дорожный плащ. С холма открывался вид на большое плато, окруженное стенами серых гор — лишь с северной стороны темнел вход в пещеру. Впрочем, как объяснил Гавэну Магистр, это была вовсе не пещера, а ход сквозь горную гряду на другое плато. Всю растительность на холме вырубили заранее, чтобы она не помешала первому министру наблюдать. Кроме Гавэна, Магистра и десятка слуг на холме находились еще и три тяжеловооруженных конных рыцаря Ордена.

— На случай, если что-то пойдет не так, — объяснил Магистр Гавэну, хотя прекрасно знал: ничего не такпойти не может. Рыцари здесь лишь для того, чтобы первый министр чувствовал себя увереннее.

— Холодно у вас здесь, — пожаловался Гавэн, и Магистр понял, что первый министр все же нервничает. Да и кто бы не нервничал, оказавшись близ Порога в сезон максимальной активности тварей.

— Иногда бывает жарковато, — не удержался Магистр. Гавэн коротко глянул на него. Глава Ордена Горной Крепости сэр Генри для Магистра был довольно молод — ему не исполнилось и сорока лет. Но знатность рода, былые ратные успехи на нелегкой службе у Порога и — главное — родство с ним, Гавэном, первым министром королевского двора, позволили рыцарю возглавить самый могущественный рыцарский Орден в Гаэлоне.

Вовсе не из-за любви к двоюродному брату Гавэн упросил короля даровать сэру Генри великую честь стать Магистром Ордена Горной Крепости. Как все умные люди, занимающие высокое положение, первый министр немало думал о том, как бы это положение упрочить. Завистников и интриганов при дворе хоть отбавляй — а вдруг дойдут до короля какие-нибудь наветы или поклепы? Его величество, как и все монархи, человек вспыльчивый, а есть такие мастера клеветы, что любую небылицу преподнесут так, что сиятельный государь, не разбираясь, отправит неповинную жертву на плаху. А вот с первым министром Гавэном подобного точно не случится.

Во-первых, Ганелон ему безоговорочно доверяет и полностью убежден в его преданности (после той истории в Колючих Зарослях); во-вторых, сковырнись первый министр со своего поста — и все в королевстве пойдет кувырком. Потому что королевские приказы — королевскими приказами, но только один Гавэн знает, как сделать так, чтобы все, что пожелает его величество, исполнилось точно и в кратчайшие сроки. Ибо везде, ну просто всюду у первого министра есть люди, обязанные ему если не жизнью, то богатством или положением. И все из кожи вон лезут в стремлении угодить Гавэну, поскольку отлично знают: не потрафишь первому министру — угодишь в немилость к самому королю.

А вот сэр Генри… Что-то не особо заметно, что этот мужлан испытывает к двоюродному брату горячую благодарность за участие в своей судьбе. Ох уж это извечное презрение рыцарей к чиновничьему братству!.. Можно подумать, если бы Гавэн не подсуетился, он получил бы должность Магистра. Возможно, получил бы, но лет этак через пятнадцать — двадцать. Воитель сэр Генри, конечно, доблестный, но всем известно: чтобы чего-то добиться, помимо личных качеств, какие бы они ни были исключительные, необходимо обладать еще и тугим кошельком или же нужными связями. Так было всегда, так пребудет и вовеки!

Это (тут Гавэн мудро нахмурился в такт своим мыслям) основа жизни. Побольше бы сэру Генри почтительности… каковое чувство, прекрасно знал Гавэн, прямо свидетельствует о готовности выполнить любую просьбу. Но такие уж существа эти рыцари Порога, что ратное служение свое ставят превыше всего. А на то, что лежит вне пределов этого служения, смотрят с недоумением, как на вещи в этом мире вовсе излишние. Хоть в лепешку для них расшибись, все одно — не для себя выгоду понимают, а для своего Ордена…

Откуда-то (сам Гавэн не понял, откуда именно) долетело едва слышное гудение. Сэр Генри, громыхнув доспехами, быстро поднес рог, висящий у него на шее, к губам. Раздавшийся вслед за этим звук был такой силы, что с Гавэна едва не сдуло большую меховую шапку.

Подчиняясь сигналу, из-под холма появился рыцарь в полном облачении. Он с достоинством выступал по пыльной каменистой земле, на его шлеме высоко колыхались несколько пышных пурпурных перьев, с плеч струился длинный пурпурный плащ с ослепительно-белой меховой оторочкой. На левой его руке был укреплен большой четырехугольный щит, правая рука была свободна, и он расслабленно помахивал ею при ходьбе. За рыцарем — шагах в семи-восьми — поспевал отряд в два десятка ратников, вооруженных длинными тяжелыми копьями.

— Твоему сыну только пятнадцать? — пошевелился в кресле Гавэн. — Скажите пожалуйста, совсем взрослый мужчина! И, кстати говоря, у него твоя походка. Ни за что не отличил бы вас друг от друга… по крайней мере, на таком расстоянии.

— Эрл — прекрасный воин, — гордо проговорил сэр Генри. — Я смотрю на него и вижу великого воителя, о котором будут слагать легенды! Поверь, брат, не отцовские чувства говорят во мне, а жизненный опыт и знание людей.

— Я имел честь пообщаться с Эрлом сегодня, — сказал первый министр. — Он хорошо воспитан и учтив, как полагается отпрыску знатного рода, но, как мне показалось… не прими мои слова превратно, брат… он немного… простодушен. И это вполне объяснимо. С самого раннего детства Эрл не знал ничего, кроме Крепости Порога.

— Мой сын сопровождал меня в походах с тех пор, как ему исполнилось тринадцать лет, — сообщил сэр Генри. — В четырнадцать он уже свалил свою первую тварь. Ему некогда было учиться искусству лжи и притворства, то бишь всему тому, что вы называете «придворный этикет». Не прими мои слова превратно, брат.

— Ты прочишь своему сыну славное будущее, — задумчиво проговорил Гавэн, — я понимаю, что служение его величеству в Крепости у Порога — дело крайне важное…

— Служение его величеству, — довольно резко прервал министра сэр Генри, — дело единственно важное!

— Так и я о том! — развел руками Гавэн. — Разве я со своей стороны не делаю все, чтобы твоя Крепость ни в чем не знала нужды? У его величества столько забот о королевстве целиком, что охватить умом всякие мелочи он просто неспособен. На это, к слову, не способен ни один смертный. Мы, министры, затем и нужны, чтобы помогать монарху…

— Я и мои люди бесконечно благодарны тебе, брат, — проговорил с легким поклоном Магистр, хмурясь, потому что пока не понимал, куда клонит Гавэн. А в том, что сановный родственник посетил его не бездельно, Магистр ни минуты не сомневался. Он слишком хорошо знал Гавэна. Официальной версией была инспекция деятельности рыцарей Горной Крепости. На это имелась и скрепленная королевской печатью грамота. Но для подобного мероприятия (естественно, исключительно формального) обычно высылали доверенных лиц, придворным рангом гораздо ниже Гавэна.

Они помолчали немного, глядя на то, как юный рыцарь неподвижно и одиноко стоял посреди плато. Отряд копьеносцев, шедший за ним, рассыпался широким полукругом. Слишком широким. Будь Гавэн более искушен в ратном деле, он бы удивился такому расположению воинов. Было похоже на то, что рыцарь готовится в одиночку принять бой. А зачем тогда копьеносцы?

Первый министр ощутил странную вибрацию земной поверхности. Уже через несколько мгновений земля под ножками его кресла подрагивала вполне явственно. Гавэн инстинктивно поджал ноги.

А потом из черной дыры в сплошной стене гор вырвалось нечто неестественное и ужасное. Такого Гавэн не видел никогда. Чудище было громадным. Если бы какому-нибудь безумному магу пришло в голову увеличить обыкновенную пещерную ящерицу до таких размеров, чтобы она втрое превышала размеры самого большого зубра, наделить ящерицу парой перепончатых остроугольных крыльев и ужасной пастью, в которую свободно поместилась бы большая свинья, — пожалуй, тогда и получилось бы нечто подобное.

Первый министр вжался в кресло и зажмурился, когда дракон, тяжко грохоча, мерно перебирая мощными когтистыми лапами, поскакал прямо к юному Эрлу. Могучий хвост твари был воинственно задран кверху, из разверстой пасти вылетали языки пламени и облачка черного дыма. Приоткрыв правый глаз, Гавэн успел увидеть, как одинокий рыцарь — такой маленький и слабый на фоне приближающейся к нему твари! — спокойно повернулся лицом к холму, выхватил из ножен длинный меч и отсалютовал им. Потом дракон, остановившись на мгновение, чтобы подняться на дыбы, жутко заревел, выплеснув вместе с ревом сноп дымного огня, и Гавэн снова поспешно зажмурился. Ему очень хотелось вскочить из кресла и броситься наутек. Вовсе не достоинство высокопоставленного чиновника держало его на месте. Гавэна попросту парализовало от страха. Великие боги! Сейчас страшилище на бегу проглотит его племянника, затопчет жалких копьеносцев и ринется на холм! Эти трое закованных в железо конников и сам Магистр сэр Генри — что они могут сделать против такой громадины?..

Текли жутко длинные секунды, но драконий рев все не приближался. Когда первый министр услышал, как громоподобные раскаты рева стали прорежаться резкими и хлесткими звуками, будто сталь билась о сталь, он осмелился открыть глаза.

В первое мгновение он ничего не увидел. Вернее, ничего не понял из того, что увидел. Посреди плато колыхалось огромное сплошное облако черного дыма, похожее на гигантскую грязную тряпку, невесть каким образом зависшую в воздухе. Сквозь черную муть молниями мелькали всполохи огня и ослепительные вспышки мечущейся стали. Вдруг рев оборвался тонким визгом, от которого у Гавэна заледенели зубы, и облако дыма стало рассеиваться.

— Не очень-то и быстро, — раздался рядом голос сэра Генри.

Гавэн поднял голову и с изумлением убедился, что Магистр ничуть не встревожен происходящим. Сэр Генри спокойно стоял, скрестив руки на груди, и, прищурившись, наблюдал за схваткой. Можно подумать, его сын сейчас не рубится в одиночку с невыразимо ужасным чудовищем, а… скажем, занят рыбной ловлей! И любящий папаша досадует, что отпрыск недостаточно быстро подсек рыбу, и она сорвалась.

— Эрл перебил Мелкозубу жгучую железу, —заметив, что Гавэн смотрит на него, пояснил Магистр. — Теперь тварь не сможет плеваться огнем и застилать место битвы едким дымом. Ну и, конечно, здорово ослабнет, теряя кровь.

— Кому перебил? — пискнул министр.

— Мелкозубу, — повторил сэр Генри. — Так мы здесь называем эту зверюшку. Клыки у нее мелковаты, так что на стену замка стыдно повесить, вот и… Долго же Эрл с ним возился! Прости, брат, я рассчитывал показать тебе более достойное зрелище.

Гавэн дико уставился на него.

А тем временем на плато схватка заканчивалась. Дракон, жалобно взрыкивая и припадая к земле на каждом шагу, полз вперед. Хвост его бессильно волочился и то и дело вздрагивал, поднимая пыль. Откуда-то из-под нижней челюсти твари упруго выплескивала, пульсируя, тонкая и сильная струя крови. Эрл неторопливо отступал, поигрывая мечом, делая пробные выпады то вправо, то влево — он явно примеривался для последнего удара.

— Ненужное бахвальство, — проворчал сэр Генри. — Давно пора кончать зверюшку…

Эрл словно услышал отца. Ловко метнувшись в одну сторону, он легко увернулся от замаха громадной когтистой лапы и, прыгнув обратно, с размаху вонзил меч в то место, где шея чудовища соединялась с туловищем. И отскочил, прежде чем жалобно захрипевший дракон всем своим весом грянулся оземь.

Юный рыцарь снова повернулся к холму лицом, отсалютовал окровавленным мечом и, вытирая на ходу клинок полою плаща (только немного понизу обугленного), направился к отцу и дяде. Копьеносцы толпой ринулись к чудовищу, еще крупно подергивающемуся на залитой кровью земле.

Гавэн уже успел справиться с собой. Мышцы его тела расслабились, отчего по рукам и ногами министра побежали мурашки.

— Если ты хотел поразить меня, брат, ты своего добился, — сказал он. — Твой сын и мой племянник — великий воин! Сразить такую тварь в одиночку…

— Ему еще предстоит стать великим воином, — возразил сэр Генри. Он смотрел на Эрла, приближающегося к холму. — Мелкозуб — тварь неопасная. На битву с более крупной тварью я бы тебя не взял. Я намеренно приказал выманить дракона поближе к крепости. С другой тварью такой номер не прошел бы…

— Но… если это — неопасная тварь… то каких тогда вы считаете опасными?

— Орден Горной Крепости разит драконов уже много сотен лет. За это время мы отточили искусство битвы с ними до совершенства. Здесь главное — знание слабых сторон тварей и отлаженный механизм действий. Иногда из-за Горного Порога появляются драконы, которых можно одолеть только большим отрядом хорошо вооруженных и подготовленных воинов. Однако не думаю, что тебе это интересно, брат…

— Нет, почему же… — вежливо сказал Гавэн. — Но сейчас я хочу поговорить о другом. Как бы ты отнесся к тому, если я предложил бы Эрлу положение гораздо блистательнее того, которого он может добиться в Крепости?

Сэр Генри ответил не думая:

— Более почетного звания, чем Магистр Ордена Горной Крепости, нет и быть не может! — сказал он. — А я приложу все усилия, чтобы мой сын оказался достойным этого звания. Наш великий долг — служба его величеству! Наше место — здесь, в Крепости, которая стоит на пути свирепых тварей из-за Порога.

Гавэн помолчал немного, пожевал губами. До чего же трудно говорить с этими рыцарями! Другой бы уже на коленях ползал, подкинь Гавэн ему такую наживку. Ибо все знают: первый министр слов на ветер не бросает.

— Вы служите его величеству королю Ганелону, — начал он, — Ваше место — Крепость. Ваши враги — твари, появляющиеся из-за Порога. Но не думал ли ты, брат, что у его величества могут быть другие враги, с которыми никто, кроме доблестных рыцарей Горного Порога, не справится?

— О чем ты говоришь, брат? — нахмурился сэр Генри.

— Сейчас в окрестностях Гаэлона — мирно и тихо, — продолжал Гавэн. — Но — уж поверь мне, брат, — это скоро закончится. Королевство слишком долго живет спокойно. И его величество, да продлят боги его жизнь, знать не знает, что такое — война. Пожалуй, во всем Гаэлоне только рыцари Порога умеют крепко держать меч. А если грядет война? Совсем недавно бурлили княжества в Скалистых горах, и кто знает, что случится в дальнейшем… А среди нынешних дворян — я уж не говорю о дворе, состоящем из одних пьяниц, обжор и бездельников, — нет ни одного, кто мог бы повести в бой войска…

Гавэн нацелился было говорить в таком духе еще долго, но сэр Генри прервал его:

— Надо думать, ты хочешь забрать Эрла в Дарбион. И это не приказ его величества.

Первый министр подавил вздох облегчения. Сэр Генри быстро все понял. Надо же, он все-таки повзрослел!..

— Пока не приказ его величества, — ответил Гавэн. — Я планирую, что он отдаст его через… два года.

— Ты планируешь действия его величества на годы вперед, брат? — усмехнулся Магистр.

Гавэн предостерегающе выставил ладонь:

— Никто не может упрекнуть меня в том, что я не предан своему королю и своему королевству всем сердцем, — сказал он. — Все, что я сделал, делаю и буду делать, направлено на благо державы…

«И на упрочение собственной власти», — хотел добавить Магистр, но не стал этого делать. Не то чтобы он боялся обидеть брата или вызвать его недовольство… Просто ему было скучно говорить об этом. Поэтому он сказал вслух:

— Раньше чем через два года я бы тебе и не отдал Эрла. Пусть уже сейчас он сильнее некоторых рыцарей моего Ордена, но он чересчур молод. Он не постиг еще и половины всего, что должен постичь. А насчет Дарбиона… Никто не в состоянии уйти от своей судьбы. Эрлу суждена долгая жизнь, полная великих свершений и подвигов, которые впоследствии станут легендами, — я отчетливо чувствую это. Я не вправе судить, куда свернет его путь, я лишь знаю, чем он закончится. Славой! Величайшей славой, какой не было еще ни у одного из представителей нашего рода! Мой сын рожден быть великим.

Первый министр почувствовал удовлетворение оттого, что нащупал слабое место своего брата. Все же он не очень хорошо знал его. Они дружили в раннем детстве, но после четырнадцати лет почти не виделись — судьба развела их по разным дорогам.

— А откуда такой точный срок — два года? — вдруг спросил сэр Генри.

Гавэн улыбнулся:

— Через два года Литии, дочери его величества, исполняется шестнадцать лет. У меня есть все основания полагать, что тогда Ганелон и отдаст тот самый приказ…

Мгновенный блеск промелькнул в глазах Магистра Ордена Горной Крепости.

«В чем тогда смысл твоего нынешнего визита, старый лис»? — подумал сэр Генри.

«Чтобы ты крепче вбил себе в башку, что это я сделал твоего сына великим, я, и никто другой!» — подумал Гавэн.

Обменявшись взглядами, они поняли друг друга без слов.

На холм поднялся Эрл. Он шел, держа шлем, перья в плюмаже которого были сплавлены в бесформенную массу, в руке. Меч был вложен в ножны, а щит укреплен за спиной. Юное лицо сияло каплями пота и ощущением победы над грозным врагом. Первый министр поднялся ему навстречу.

— Я видел то, что ты сделал, — сказал Гавэн. — Это восхитительно! Это поражает! У меня нет слов…

Эрл поклонился.

— Мой меч служит королю и Стражам, и никому больше, — проговорил он строку из клятвы верности рыцарей Горной Крепости. — Мы делаем то, что должны.

— А теперь прошу дорогого гостя проследовать в Крепость, — сказал сэр Генри. — Обед уже готов.

* * *

Эта зима выдалась нелегкой для болотников. Патрули рисковали удаляться от Крепости не более чем на два дня пути — полчища тварей теснили рыцарей от Порога. Старые болотники не припоминали, чтобы когда-либо раньше активность монстров была такой высокой. К тому времени, когда снег плотно лег на землю, а морозы сковали зловонные воды Черных Протоков, погибло уже шестеро болотников. Трое еще поздней осенью ушли в большой мир и до сих пор не вернулись.

В эту зиму область у Порога патрулировалась посредством четырех групп рыцарей: два патруля ходили по маршрутам дозоров средней дальности, еще два патруля охраняли Болота близ Крепости — все четыре маршрута пересекались в определенных местах. Таким образом рыцари-болотники могли полностью контролировать огромную территорию Болот, с южной и северной сторон огражденную непроходимыми топями. На востоке стояла неприступная Болотная Крепость, надежно защищавшая мир беспечных людей от чудовищных тварей, появляющихся из-за Порога, располагавшегося в трех днях пути на запад от Крепости.

Каждый патруль состоял из шести болотников. Учитывая то, что Орден Болотной Крепости насчитывал около сотни рыцарей, а по правилам Ордена в Крепости постоянно должны находиться на меньше тридцати человек, вернувшимся из дозоров болотникам редко когда удавалось отдохнуть дольше суток. Рыцарей не хватало, да и то, что происходило у Порога, теперь больше напоминало развернутые военные действия, чем обычное патрулирование. Поэтому все понимали, что если через месяц активность тварей не спадет, существует опасность, что оборона Порога может дать трещину.

И все чаще на Болотах слышали тонкий вой Черного Косаря, который, словно издеваясь, не спешил показываться людям…

…В тот день патруль, в составе которого были Кай (ходивший уже вторым фланговым), Герб, Pax, Грев, Лис (опытный рыцарь, громадного роста, известный своей почти нечеловеческой силой) и Старх (молодой парень, на год или два постарше Кая, но только пару месяцев назад пришедший из Укрывища), ночевали в Лесу Тысячи Клинков. Рано утром они вышли из Крепости, а в полдень, достигнув Гнилой Топи, нарвались на трех Пылающих Прыгунов. Герб — старший в патруле — мгновенно перестроил болотников в звезду— боевой строй, позволяющий рыцарям держать круговую оборону, причем троих, занимающих передовые позиции, поддерживали трое с тыльного кольца. В битве с Пылающими Прыгунами выбирать тактику нападения не имело смысла — эти твари кидались в атаку, едва завидев противника. Битва оказалась короткой, но яростной — Прыгунов уничтожили за несколько минут. Потерь среди рыцарей Ордена Болотной Крепости не было. Греву досталось от мощных челюстей твари — Прыгун едва не отхватил ему ногу, но прочный доспех выдержал, и рыцарь отделался двумя громадными синяками; а Старху опалило лицо ядовитой слюной.

Ближе к вечеру возле Леса Тысячи Клинков Pax сбил болтами из тяжелого арбалета четыре Крылатые Гадюки. В каждом патруле полагалось находиться только одному рыцарю (как правило, это был старый и опытный болотник), при котором, помимо стандартного вооружения, был еще и арбалет. Болотникам повезло — налетевшая на них стая насчитывала всего около десятка особей. Потеряв четверых товарок, Гадюки ударились в бегство, обратно к Порогу.

Крылатые Гадюки нападали с воздуха. Каждая тварь в отдельности особой опасности не представляла, но они появлялись всегда стаями. Легче всего их было сбить издали, но сложность была в том, что снизу тварь защищали мощные пластины, между которыми угодить стрелой или болтом мог далеко не каждый, потому что зазоры появлялись и исчезали почти мгновенно, подчиняясь движениям мускулов широченных крыльев и лап, вооруженных острыми, истекающими смертельным ядом когтями. После этой схватки Кай положил для себя удвоить тренировки с луком и арбалетом — как выдастся для этого, конечно, свободное время.

Ночевали в чаще Леса Тысячи Клинков, с трудом отыскав небольшую кочковатую полянку среди плотно стоящих друг к другу ноженосцев — деревьев с кривыми ветвями, на которых вместо листьев торчали кривые плоские шипы, похожие на охотничьи ножи.

Поспать болотникам удалось всего несколько часов. Среди ночи все шестеро проснулись почти одновременно — каждый почувствовал, как неествественно быстро потеплел воздух. «Секущий Ползень», — сразу узнал Кай и крепче перехватил ручку щита.

Рыцари вскочили на ноги, обнажив мечи, и выстроились кругом, в центре которого встал Герб. В руках старика не было меча, и щит он не снимал со спины. Герб развел руки в стороны, кончики пальцев его засветились багровой кровью; сияющими каплями магическая субстанция падала на черную землю, из-под которой, все нарастая, стало раздаваться мерное гудение.

Десять ударов сердца, кроме этого гудения, ничего не было слышно.

Потом вдруг вокруг болотников взорвалась земля — из нее, разбрызгивая черные комья, мгновенно выросли длинные, зазубренные лезвия на мощных, покрытых грубой бурой шерстью конечностях. Невероятно сильные удары обрушились на рыцарей. Пятеро болотников, на каждого из которых приходилось по два-три лезвия, подняв щиты, отражали удары. Им оставалось только обороняться — длина лезвий превышала высоту человеческого роста, а многосуставчатые конечности, на которых лезвия крепились, искривленными корягами вздымались много выше деревьев-ноженосцев. Удары усиливались раз за разом — поляна стала похожа на гигантскую ладонь уродливого великана, сжимавшего когтистые пальцы, чтобы раздавить попавших на нее людей. Тело Секущего Ползня, непропорционально маленькое, скрывалось, постоянно перемещаясь под землей. Немалого труда стоило увидетьего.

Герб, стоявший посередине «ладони» и напряженно глядевший в землю, неожиданно вскинул вверх руки, будто что-то увидел среди содрогающихся и урчащих подземным гулом кочек. Кисти рук старого болотника вспыхнули ослепительным, режущим глаза светом, он свел ладони над головой, и из них полыхнул кверху ярко-алый заостренный луч, напоминающий меч.

Не медля ни секунды, Герб вонзил луч в землю.

Он попал, потому что промахнуться не мог.

Земля всколыхнулась так, что половина патрульных повалились с ног. Отчаянный, полный ужасной боли вопль вырвался из-под земли. Зазубренные лезвия судорожно вытянулись к черному небу, мелко забились в агонии… и снова втянулись в землю. Несколькими ударами сердца позже из ям, куда ушли лезвия, ударили фонтаны черной крови.

Остаток ночи рыцарям пришлось досыпать в липкой зловонной грязи, в которую превратилась разрыхленная, обильно политая черной кровью твари земля поляны.

Следующий день выдался труднее предыдущего. Болотники двинулись заданным маршрутом по северному краю Черных Протоков — узких, соединенных между собой озер, образованных бившими из глубины топей ручьями. Под ногами рыцарей скрипел черный, мутно-прозрачный лед, под толщей которого неслись, сталкиваясь, упругие струи быстрого течения, многократно меняющегося в течение дня.

Утром на патруль дважды налетала большая стая Крылатых Гадюк — около полусотни особей. Осмелевшие от своей многочисленности твари, не обращая внимания на свистящие в туманном болотном воздухе болты Раха, обрушивались сверху на болотников, пытаясь достать их ядовитыми когтями и длинными, точно у волков, пастями, утыканными острыми зубами, также выделявшими ядовитую слюну. Результатом первой схватки стало пять тварей, убитых из арбалета Рахом, и еще четыре — мечами и магией остальных болотников. Когда Гадюки атаковали во второй раз, Кай изловчился особым свистомсбить трех тварей на землю, где и добил их мечом. Использование свистаповлекло за собой и другие последствия. Стая Крылатых Гадюк на какое-то время потеряла способность ориентироваться. Монстры заметались в воздухе, натыкаясь друг на друга. Несколько упали и были тут же уничтожены. Pax выпустил в цель остававшийся у него запас зарядов и убил более десятка Гадюк. Остальные с пронзительными воплями скрылись в клубах тумана.

— Трури хорошо тебя выучил, — сказал на это Герб, подойдя к Каю после боя, пока другие осматривали оружие и доспехи в поисках повреждений, а Pax выдирал болты из неподвижных туш Гадюк.

— Был бы он жив, мы бы успели больше, — ответил Кай. И присел на землю, завернувшись в широкий плащ из волчьей шерсти (плащи полагались болотникам на холодное время года и выдавались в арсенале). От использования особого свистаголова его кружилась, а руки ощутимо дрожали. И очень хотелось есть. По опыту Кай знал, что должно пройти не менее двух часов, прежде чем он полностью придет в себя.

— Когда противников много, а у тебя лишь нож, — проговорил, глядя на парня, Герб, — неразумно было бы метать нож в одного из врагов. Останешься безоружным. Понимаешь, о чем я?

Кай понимал. Его навыки особого свистабыли еще слишком слабы, чтобы применять их в дозорах. Если бы схватка продолжалась еще несколько минут и он не был прикрыт патрульными, он бы погиб.

Рыцари продолжили путь. На краю Гнилой Топи они были атакованы стаей тварей, подобных которым еще не видели на Болотах. Жуткие создания, похожие на чудовищную помесь собак и рыб: лупоглазые, покрытые тусклой чешуей и с огромными мелкозубыми пастями, извергающими вонючую слизь, они передвигались абсолютно бесшумно, точно перебирали тонкими мохнатыми лапами не по болотной грязи, а по воздуху, и, нападая, не издавали никаких звуков.

Должно быть, магия тварей заключалась в том, что их невозможно было увидеть, пока они не подбирались вплотную. Чудовища словно соткались из тумана позади цепи. Здоровяк Лис, первым заметивший врага, мгновенно оценил ситуацию: вместо того чтобы принять оборонительную позицию, он предпочел с громким криком ринуться в битву, прикрывая товарищей. Рыцарь успел поразить лишь одну тварь — разрубил ее своим громадным двуручным мечом надвое и тут же был растерзан в клочья.

На применение магии времени не осталось. Молниеносно перестроившись в клещи,рыцари вступили в бой. Ожесточенно работая мечами, они медленно затянули стаю в кольцо и уничтожили до последней твари.

Победа досталась дорогой ценой. Кроме Лиса погиб Старх. Рыбы-псы словно не чувствовали боли от ран, клинки рассекали их тела, но твари, волоча за собой сизые внутренности, с неиссякаемой энергией бросались на рыцарей и, только рассеченные на куски, замирали, да и то не сразу. Какое-то время отрубленные конечности еще дергались, судорожно хватая болотников за ноги, мощные челюсти на отсеченных головах злобно клацали…

После схватки рыцари не говорили — не стоило тратить силы на пустые разговоры. Им оставалось еще преодолеть Гнилые Топи, чтобы к вечеру вернуться в Крепость. Кая пошатывало, он уже несколько раз проклял себя за то, что решил использовать особый свист.Pax сумрачно молчал, помогая Греву перевязывать тряпицей изрядно порванную ногу. Герб (несмотря на возраст, он, кажется, вымотался меньше других) взвалил на плечи тело Старха, и патруль, почтив общим поклоном память павшего товарища, двинулся дальше.

От Лиса остались одни кровавые клочья, поэтому Pax захватил с собой лишь его меч — не для того, чтобы вместо тела предать его черной озерной воде, а для того, чтобы оружие послужило кому-нибудь еще.

Четверо шли по кочкам, поросшим мхом, между кривыми деревцами, огибая лужи со смрадной стоячей водой. Патруль возвращался в Крепость. Белесый туман окутывал мрачные Болота, скрывая от рыцарей окружающий мир, и мир этот изменялся все больше и больше, по мере того как гас солнечный свет.

Позади все чаще вспыхивал многоголосый шум, в котором опытное ухо легко различало визг и нечеловеческий хохот Пылающих Прыгунов, низкий, стелющийся по земле рык Дробящего Увальня, яростный клекот Крылатых Гадюк, шипение Гадкого Дикобраза и вопли других тварей, уже вышедших на охоту, но до поры до времени прячущихся в тумане.

Этот туман искажал звуки, но Кай ясно различал расстояние, которое отделяло поредевший патруль от тварей. Ближе всех был Дробящий Увалень, но и он находился, по меньшей мере, часах в двух ходьбы по направлению к Порогу.

Болотники шли к Крепости, ни на йоту не отклоняясь от заданного маршрута, но Кай не мог отделаться от ощущения, что они бегут с поля сражения, а сзади их настигают торжествующие полчища врагов.

— Скверно, — проговорил Герб, идущий рядом с парнем. — Не припомню, чтобы на Болотах было так скверно. И что хуже всего: с каждым часом становится все сквернее. Сдается мне, что не пройдет и пары дней, как мы уже не будем выходить в дозоры. Твари осадят Крепость. На моей памяти такого не бывало, но история нашего Ордена знает два подобных случая…

— Позволь мне понести Старха, — обратился к нему Кай.

— Моих сил хватит еще на три четверти часа, — мгновенно подсчитал старик. — К этому времени ты отдохнешь от своего свиста,а я почувствую усталость.

Кай шел левым фланговым. Правым фланговым после гибели Лиса стал Рах. Грев двигался между ним и Гербом. Видно, челюсти рыбо-псов, не получивших еще имени, серьезно повредили ногу рыцаря. Он отстегнул от пояса меч в ножнах и опирался на него при ходьбе, как на трость. Лицо Грева белело под поднятым забралом болезненной бледностью, над бровями поблескивали мелкие капли пота.

Прошло около получаса, но Герб вдруг остановился. Подумав, что силы уже оставили старика, Кай шагнул к нему, но Герб не спешил спускать с плеч бездыханное тело Старха. Глядя прямо перед собой, он прошел немного вперед. Кай догнал его, остановился рядом… и стиснул зубы.

Среди полуоплывших комьев мягкой илистой земли, пучков вырванного с корнем мха лежали четыре человеческих тела, жутко искромсанных. Вокруг них валялись обломки доспехов, какие могли носить только рыцари Ордена Болотной Крепости. Чуть поодаль громоздились две громадные туши, почти наполовину погрузившиеся в топкую грязь.

Подошли Грев с Рахом. Герб опустил тело Старха на землю. Четыре рыцаря стояли над трупами пяти товарищей и молчали. Говорить было незачем — перед каждым встала картина произошедшего. Для любого болотника восстановить ход событий, основываясь на консистенции крови, свернувшейся на латах, положении тел, характере повреждений и прочем, было делом почти мгновенным.

Не четверо погибло в этой схватке, отгремевшей более трех часов назад, а трое. Дальний патруль, чей маршрут следования пересекался здесь с маршрутом патруля Герба, наткнулся на Хозяина Тумана — это случилось еще утром. В битве с Хозяином и его сворой погибло три рыцаря, тело одного из которых уцелевшие болотники взяли с собой. Двоих оставили — видно, забирать было особо нечего… Третий — Гал, молодой рыцарь, обучавшийся в одно время с Каем, — оказался ранен настолько тяжело, что не мог самостоятельно передвигаться. Пережив по пути к Гнилой Топи схватку с Гадким Дикобразом (об этом говорила рана одного из рыцарей, перевязанная тряпкой, от которой еще густо несло целебной мазью, нейтрализующей яд Дикобраза), трое болотников вступили в бой со стаей Зубастых Богомолов.

Эти твари и впрямь напоминали насекомых, благодаря которым получили свои имена, — с той только разницей, что размером превосходили откормленного быка и обладали страшными клешнями, способными раздробить здоровенный валун. Нападая, они выпускали клубы черного дыма, лишь раз вдохнув который человек слеп и умирал в жутких судорогах. Тяжелый этот дым не рассеивался ветром, прогнать его можно было только магией. По степени опасности Богомолы уступали лишь Хозяину Тумана. И конечно, легендарному Черному Косарю… Обычно Зубастые Богомолы появлялись из-за Порога поодиночке, но нередко объединялись в небольшие стаи, по три-четыре особи. На такую стаю и вышли рыцари: двое израненных, обессиленных предыдущей битвой и один едва живой…

Кай в последний раз скользнул взглядом по изрытой земле и посмотрел на две неподвижные туши.

— Их должно быть четыре! — сказал он, чутко оглядываясь по сторонам. — Две твари ушли!

Герб качнул головой.

— Ушла только одна. И ушла недалеко. Тварь изранена. Она оставалась неподвижной долгое время и начала двигаться совсем недавно.

Кай удивленно глянул на старика, но смолчал.

— Оружие, — коротко приказал Герб. — Pax и Грев. Рыцари собрали оружие павших болотников, включая и мечи тех, кто погиб в схватке с Хозяином Тумана: два клинка в ножнах, связанные между собой бечевкой, лежали рядом с откушенной по локоть, окровавленной рукой одного из рыцарей.

— Клин, —отрывисто проговорил старик. — Скорым шагом вперед!

Выстроившись клином —диагональной шеренгой, боевым строем, позволяющим молниеносно перестроиться в любой другой, — рыцари двинулись в гущу тумана. Всего через несколько шагов Герб, идущий впереди, ненадолго сменил направление, чтобы обойти застывшую тушу третьего Богомола, который подох от ран недалеко от места битвы.

Кай шагал следом за Гербом. Только когда труп твари скрылся позади них в тумане, он понял, почему старик приказал спешить. Казалось бы, Зубастый Богомол, уже изрядно потрепанный в схватке, не представлял особой опасности для ближнего патруля, на который неминуемо выйдет — если уже не вышел. Зачем тогда тратить силы на то, чтобы его догнать?

Вовсе не за Богомолом вел старик свой отряд — догадался Кай. Полностью уничтоженный дальний патруль оставил незакрытым окно шириною на весь остаток пути, который не успел пройти. И через это окно к Крепости хлынули твари. Кто знает, сколько их сейчас бродит по территории Гнилых Топей, сколько скрывается в тумане, выжидая? А Грев ранен, да и остальные болотники обессилены схватками и долгим переходом почти без отдыха. У Кая не осталось ни одного заклинания, и сила амулетов давно истощена… Герб попросту уводил людей от опасности, пытаясь добраться хотя бы до мест, охраняемых одним из ближних патрулей.

Недалеко впереди вспух угрюмый стон: «У-ум… у-ум…», в котором легко было узнать голос Дохлого Шатуна, и почти сразу же пахнуло характерной для этой твари трупной вонью. Где-то слева, может быть шагах в двухстах, раскатился звонкий щелкающий посвист Рогатого Змея — знак того, что Змей заметил добычу и готов напасть.

— Не останавливаться! — негромко прикрикнул Герб. И после этих слов в сердце Кая толкнулся страх. Страх вовсе не за свою жизнь. Ведь они — бегут! Спасаются бегством от тех, кого обязаны уничтожать. Если уж рыцари Ордена Болотной Крепости бегут, что же тогда крепкого остается в этом мире?

Герб ускорил шаг. Подняв шит, он отвел назад руку, сжимающую меч. Кай рванул было за ним, но, не оборачиваясь, старик выкрикнул:

— Не встревать! Круговая оборона!

Из тумана выступила громадная фигура, поводящая перед собой чудовищными клешнями. Герб кинулся на нее. Скользнув под одной из клешней, ударом щита вскользь он отбил вторую и с размаху всадил меч в сочленение, соединяющее вооруженную клешней конечность с телом. И тут же отскочил.

Богомол зашипел. Тряся башкой, он отступал, и левая клешня его безжизненно свисала вдоль тела, и движения были замедленны. Кай успел еще заметить, как Герб снова кинулся в атаку, — и тут начался весь этот кошмар.

* * *

Дохлый Шатун и Рогатый Змей напали одновременно с разных сторон. Кай принял Шатуна, Рах и Грев выступили против Змея, как против врага более опасного.

Тухлая вонь окутала Кая, когда из туманных клубов на него вышла, медленно переставляя толстые лапы, тварь, похожая на огромного голого медведя. Лоснящаяся зловонным жиром кожа свисала хлюпающими складками, мощные челюсти были сомкнуты, а глазки поблескивали тусклым желтым светом. Кай тут же отвел глаза — ни за что нельзя было встречаться взглядом с Шатуном. Мастера Укрывища говорили, что тварь способна заставить мозг человека закипеть и взорваться.

Тварь выглядела крайне медлительной, но впечатление было обманчивым. От вони Дохлого Шатуна замутило, но Кай знал, что это не просто тошнота. Через несколько вдохов ядовитые пары проникнут в кровь, и суставы застынут, лишив тело возможности двигаться. Кай не стал задерживать дыхание. Вонь твари имела магическое происхождение, и только магией можно было ее рассеять, но нужного заклинания сейчас не было в памяти парня, заклинания, которые он приготовил в Крепости, давно уже израсходованы. Единственный выход был — покончить с Шатуном как можно скорее. А для этого надо было решиться… И он решился.

Кай кинулся вперед, занеся меч для удара. Шатун отпрянул, присев на задние лапы. Сделав ложный выпад, парень швырнул в тварь щит и меч. Со стороны казалось, что оба броска прошли одновременно, но на самом деле щит полетел в Дохлого Шатуна на крохотную долю мгновения раньше. Тварь отреагировала на щит, втянув башку в плечи, но от меча уйти не успела. Клинок рассек жирные складки, глубоко погрузившись в тело. Шатун зарычал, напрягся, словно для рывка, но, вдруг обмякнув, обрушился на землю. Кай скакнул к нему, подобрал щит, выхватил меч и откатился в сторону — туда, где Рах и Грев добивали Рогатого Змея. Только после этого Кай смог позволить себе облегченно вздохнуть — получилось!

Грев, прикрывая Раха, отбивал мечом судорожные броски длинного и гибкого змеиного тела, покрытого неисчислимым множеством острейших рогов разных размеров и конфигураций, а Рах, укрывшись за спиной товарища, торопливо договаривал Секущее Слово Оома — и пальцы болотника точно росли, наливаясь ярким желтым светом. Забрало со шлема Грева было срезано ударом одного из рогов, лицо заливала кровь. Рука, которой он удерживал щит, заметно подрагивала, когда удар приходился на щит, кровь густо брызгала из-под щита. Последнюю строфу заклинания Рах прокричал. Грев, услышав, отскочил назад, и Рах нырнул вперед, вытянув руки. Длинные и кривые желтые светящиеся когти, выросшие на пальцах болотника, за один взмах рассекли тварь на множество кусков — точно головку сыра.

Отчаянно завизжав, опрокинулся Зубастый Богомол. На мгновение место схватки окутала ватная тишина. Потом затрещали вокруг синие всполохи, и над головами болотников заметались стаи Мороков. Голова Кая закружилась, но не очень сильно: видно, в его Белом Обереге осталось еще немного энергии.

— Клин! —тяжело дыша, выкрикнул Герб. — Не разрывая строя — вперед! Скорым шагом!

Усы и борода старика были выпачканы кровью: алой, человеческой — своей — и пурпурно-черной кровью твари.

Герб снова пошел первым. За ним поспешил Кай. Каждый сустав его мучительно ныл, но подвижность тела, кажется, пока не снизилась. Грев двигался с большим трудом, но Рах, идущий последним, не пытался помочь ему: нельзя было ослушаться приказа, нельзя было разрушить строй — он понимал это, как понимал и сам Грев.

Клубы тумана распахнулись точно ворота, выпустив жуткую, гротескную до фантастичности фигуру. Тварь была просто невероятных размеров, передвигалась она на двух толстых, бревноподобных лапах, словно человек. Передних лап не было вовсе, а над кожистым мешком головы кружились-метались существа, напоминавшие бескрылых летучих мышей. Впрочем, эти «мыши» самостоятельными существами не являлись: связанные с головой твари длинными усиками-пуповинами, они были ее глазами — покрытыми шерстью шарами, окруженными, будто ресницами, вращающимися кривыми костяными лезвиями.

Тварь эта имела имя — Пучеглаз. В радиусе нескольких шагов вокруг нее корявые деревца согнулись к земле еще больше, древесная кора закипела, ветви вязкими струями потекли вниз. Кай почувствовал, как кожу на лице стянуло невидимыми обжигающими нитями. Он открыл рот, чтобы глотнуть воздуха, но в гортань будто рванулся жидкий огонь. В глазах парня потемнело.

Герб, от доспехов которого повалил пар, поспешно отпрыгнул назад, едва не сбив с ног Кая. Старик перебросил меч в левую руку, на которой был укреплен щит, а правой сорвал с пояса сухой рыбий пузырь, где плескалась ядовито-синяя жидкость. С тонким треском пузырь лопнул под его пальцами, жидкость мгновенно испарилась — и воздух немедленно посвежел.

Кай и сам не понял, как оказался на земле. Кажется, он на какое-то время отключился. Когда же пришел в себя, вокруг кипела схватка. Герб отбивался огненными плетями от невесть откуда взявшейся стаи рыбо-псов. Проломленный щит и меч, раскрошенный челюстями тварей на множество обломков, валялись под его ногами. Плети при попадании в тварей вспыхивали снопом оранжевых искр, вырывая из тел рыбо-псов куски вонючего мяса.

Теперь Pax защищал Грева от налетавших с невероятной ловкостью глаз Пучеглаза. Вращая мечом с такой скоростью, что трудно было заметить клинок, болотник отбивал от себя и от товарища шерстяные шары, отсекал костяные «ресницы». Когда ему удавалось пронзить мечом глаз, тот взрывался фонтаном слизи и бессильно повисал на подергивающемся усике. Перерубить усики Pax не пытался, он знал об их прочности — болотники плели из них кольчуги. Грев, скорчившись на земле, читал заклинание.

Кай поднялся на ноги и снова упал. Вовсе не усталость терзала его. Магическая защита парня очень ослабла — магия тварей из-за Порога вытянула из него все силы. Но надо было встать — Pax явно не справлялся. Пока он парировал удары, но надолго его не хватило бы — тварь была много сильнее.

Вот треснул его щит: костяные «ресницы» выломили из него порядочный кусок. Pax отступил, качнувшись от удара, и это крохотное замешательство стоило ему страшной раны. Свистнул очередной шерстяной шар, завизжали, крутанувшись вокруг шара-глаза костяные ножи — щит вместе с отрубленной по локоть рукой отлетел в сторону. В то же мгновение Грев дочитал заклинание. Правая его рука, сжатая в кулак, занялась черным пламенем, он ударил кулаком в землю — и по ней к Пучеглазу побежала пылающая черная дорожка. Еще через мгновение громадный монстр, объятый магическим огнем, зашатался. Усики вздернулись вверх, словно волосы встали дыбом на голове напуганного до смерти человека, и тварь, точно срубленное дерево, повалилась навзничь.

Кай бросился к Раху, но Грев опередил его. Морщась от боли в раненой ноге, рыцарь содрал с себя ремень и скоро перетянул кровоточащую культю. Герб в последний раз взмахнул огненными плетьми. Последний уцелевший рыбо-пес упал в грязь с развороченным хребтом.

Плети тут же угасли. Шатаясь, Герб подошел к связке мечей и выдернул себе один. Потом подобрал треснувший щит Раха.

— Клин… —хрипло выговорил старик. — Вперед! Не останавливаться…

Кай глянул в лицо Герба и закусил губу. Борода рыцаря, всегда аккуратно подстриженная и причесанная, теперь была всклокочена и черна от крови и грязи. Под левым глазом тянулась глубокая рана с драными краями, а вместо правого глаза чернела пульсирующая кровью пустота. «Сегодня мы все погибнем», — вдруг ясно понял Кай.

Они снова выстроились клином и снова двинулись в путь. Отравленное магией тело отказывалось подчиняться Каю. Чтобы просто идти, требовались чудовищные усилия воли. Как еще передвигались израненные Pax и Грев, он просто не представлял. Но когда налетела стая Крылатых Гадюк и надо было драться, Кай дрался. Он не думал о том, каким образом у него это получалось. Отвага смерти заполнила его душу, и он просто делал то, что было нужно. Рыцари рубились с тварями мечами, так как арбалет Раху пришлось бросить: нести с собой что-то еще, кроме мечей и щитов, уже было не по силам ни одному из уцелевших болотников.

Крылатые Гадюки сорвали со спины Кая плащ и глубоко пропороли левое плечо, сильно помяв наплечник и полностью оторвав пластины, защищавшие предплечье. Рах сильно ослабел, Греву пришлось прикрыть его своим телом, и он сам попал под смертоносные когти. Одна из летучих тварей подняла Грева высоко к черному небу, где рыцарь был в мгновение ока растерзан.

Тогда Кай снова воспользовался особым свистом.Если бы он не сделал этого, они погибли бы все. И на особый свистнеожиданно нашлись силы. Страх отпустил Кая. Мысль о том, что он фактически уже мертв, прочно утвердилась в мозгу. Ему оставалось только утащить за собой в могилу как можно больше тварей и этим самым исполнить до конца свой Долг.

До Тихого леса, где начинались земли, расчищенные ближним патрулем, оставалось совсем немного — вот-вот из тумана встанут голые ветви корявых деревьев. Они остановились на несколько мгновений, которые понадобились для того, чтобы Кай полил раны от когтей Гадюки отваром, нейтрализующим яд. Когда он сделал это, в его сердце зародилась надежда на то, что им все-таки удастся каким-то чудом остаться в живых. Всего полчаса ходьбы или даже меньше отделяли болотников от Тихого леса.

Кай отогнал от себя эту мысль, она мешала сосредоточиться на контроле над окружающим миром. И тут кочка впереди шеренги из трех рыцарей вдруг вздыбилась, сбрасывая комья мокрой земли. Массивные желтые бивни блеснули под лунным светом, вспыхнули и завращались красные огоньки глаз, гроздью рассыпанные на широкой морде Серого Горбуна, магия которого молниеносно превращала в серую труху все живое, на что упадет взгляд твари.

Серого Горбуна можно было убить только на расстоянии, но арбалета уже не было. Герб, который истощил все свои заклинания, прикрывая лицо щитом, швырнул в тварь один за другим три кинжала, но они лишь слегка поцарапали толстую шкуру, покрытую густо, как шерстью, мельчайшими и длинными шипами.

Серый Горбун, пригнув утяжеленную бивнями башку, ринулся в атаку. Серая труха, в которую превратился болотный мох, разлеталась под его острыми копытами. Шипастый гребень на огромном горбу раскачивался из стороны в сторону.

Рах через силу улыбнулся и воткнул в землю свой меч. Не переставая наговаривать срывающимся голосом неизвестное Каю заклинание, шатаясь и хромая, он пошел навстречу твари. Рах шел, закрыв глаза, и тело его с каждым шагом странно раздувалось — до того, что затопорщились пластины доспехов, будто наливаясь чем-то изнутри. Из культи брызнула длинная струя крови, треснув, лопнул стягивавший ее ремень. Серый Горбун в прыжке нанизал болотника на один из бивней, и Раха вдруг разорвало с такой силой, что содрогнулась земля. Когда рассеялся черный дым и клочья плоти посыпались на землю, стало видно, что тварь разорвало вместе с рыцарем…

Через несколько шагов перед Гербом и Каем проявились первые деревья Тихого леса. Рыцари остановились. «Спасены? — со странным равнодушием подумал парень. — Спасены…»

Герб, ссутулившись, оперся на обнаженный меч. Он тяжело дышал и никак не мог отдышаться. И Кай увидел то, что видел старик.

Земля на опушке была сильно изрыта и усеяна сломанными ветвями. Несколько деревьев оказались сломаны у корней. Пройдя десяток шагов в глубь леса, Кай остановился. Перед ним лежало окровавленное и неподвижное тело человека в измятых и переломанных доспехах. Рядом поблескивал сломанный меч. Парню понадобилось пройти еще совсем немного, чтобы набрести на место битвы. Пять человеческих тел — искромсанных, обугленных, разорванных на куски — лежали вперемешку в тушами убитых тварей, корявых и уродливых даже в смерти. Не оборачиваясь, Кай почувствовал, что его нагнал Герб.

— Ближний патруль перебит, — сказал Кай, хотя в словах не было необходимости.

Ближний патруль перебит. Значит, твари прорвались к самой Крепости. И у рыцарей не осталось ни малейшего шанса пережить эту ночь.

Позади них белесый болотный туман закипал воем чудовищ. В гуще Тихого леса раздался громкий треск ломаемого дерева… и замогильный хохот Черного Косаря.

Глава 3

Магистр Ордена Болотной Крепости Скар в полном боевом облачении стоял в своей башне у окна, положив утяжеленные латными рукавицами ладони на рукояти мечей, висящих в ножнах на поясе. За окном над Туманными Болотами ревела ночь.

Над Лесом Тысячи Клинков взметнулись одна за другой несколько красных огненных вспышек — это большая стая Пылающих Прыгунов двигалась через Лес. Гнилую Топь покрывало искажающее тьму зыблющееся марево — значит, Гнилая Топь кишит Серыми Горбунами и Дохлыми Шатунами. От Черных Протоков неслись визгливые взрыкивания Зубастых Богомолов, а Змеиные Поросли исходили шелкающим шипением Гадких Дикобразов и свистом Рогатых Змей. Где-то совсем недалеко, наверное в получасе ходьбы от крепостных стен, землю содрогала поступь Дробящего Увальня.

Магистр Скар поднял взгляд на луну, в то же мгновение рассеченную острым клином Крылатых Гадюк, и крепче сжал рукояти мечей с навершиями в виде голов виверн.

Осада неизбежна. В Крепость уже начата доставка дополнительного продовольствия. Мастерам отдали приказ готовить из наиболее сильных охотников отряд лучников, который при необходимости можно расставить на стенах. Расположение Болотной Крепости позволяло сообщаться с Укрывищем и хуторами во время осады — твари не могли пройти к селениям людей, не миновав Крепости. И это было весомое преимущество.

Пожалуй, единственное в создавшейся обстановке.

Скар покинул свою комнату, спустился во двор, чтобы проверить, как проходит подготовка к осаде. Внутреннее пространство Крепости было охвачено кипучей деятельностью. Болотники, полностью облаченные в доспехи и вооруженные, работали молча и сосредоточенно. Отряд рыцарей во главе с Эулом разбирал трапезную — эти камни пойдут на укрепление стен. На смотровых площадках сторожевых башен шла работа по заготовке снарядов для располагавшихся там метательных орудий.

Осмотрев башни, Скар вернулся во двор и подозвал первого болотника, попавшегося ему на глаза. Получив приказ начать в Укрывище изготовление новых орудий, для того чтобы поместить их на стенах, рыцарь немедленно отбыл к задним воротам, где находился причал для лодок. Еще раз обойдя двор, Скар снова поднялся на одну из угловых сторожевых башен, где в большой бронзовой чаше, укрепленной на прочной треноге, пылал костер, поддерживаемый магией, — пламя костра было синеватым, очень ярким и совсем не давало дыма.

— Никого не вижу, — ответил дозорный на безмолвный вопрос Магистра. — Если бы было чуть светлее… Да, и еще, — помолчав, встрепенулся он, — час назад я слышал Черного Косаря! В Тихом лесу, совсем близко от Крепости…

Скар постоял еще немного, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках, и направился к винтовой лестнице, ведущей вниз.

Он пересек двор и поднялся в казармы. Сейчас они были пусты, лишь в одной из них раскинулся в беспамятстве на своей кровати Шелл — рыцарь, недавно вернувшийся из вылазки, в которую Скар направил отряд в составе девяти бойцов, когда стало понятно, что Болота не контролируются и патрулям нужна помощь. Три часа назад ушел отряд на Болота, и менее часа назад на стену в большой корзине подняли Шелла, который был так изранен, что не мог говорить. Магистр скрипнул зубами. Когда он принимал решение отправить отряд на кишащие тварями топи, он правильно оценил ситуацию. То, что она изменится, и так скоро, никто не мог предугадать.

— Как он? — спросил Скар у однорукого лекаря Арсака, сидевшего в изголовье раненого.

— Выживет, — ответил лекарь, — но вряд ли сможет нести службу в Крепости. Впрочем, время покажет. И я сделаю все, что от меня зависит.

Шелл лежал обнаженным. Грудь и живот его были покрыты источающими гной язвами от яда Рогатого Змея — такими глубокими, что в одном месте просвечивало ярко-белое ребро. Из-за расколотого черепа лицо было деформировано. Покрытые сечеными ранами ноги искривлены от множественных переломов и обуглены — в последней схватке отряд, из которого выжил один Шелл, сразился с Дробящим Увальнем.

Арсак держал над искалеченным телом ладони. Ладони казались чистыми и сухими, но с подрагивающих дымящихся пальцев лекаря на Шелла падали маслянистые капли и, не долетая до плоти, растворялись, окутывая полумертвого рыцаря желтоватой дымкой. На посинелых губах Шелла застыли белые разводы от отвара живительного корня— растения, произраставшего у Истоков — по сути, на землях, находящихся за Порогом. Живительный кореньбыл вещью из другого мира — мира, откуда приходили твари. Отвар, который приготовлялся из корня,пуще всех прочих препаратов ценился лекарями Туманных Болот. Он заставлял сердце биться даже в том случае, когда повреждения были несовместимы с жизнью. Действия дозы, которую получил Шелл, должно было хватить на несколько часов, а за это время Арсак успеет привести в порядок его тело, исцелив наиболее тяжелые раны.

Скар покинул казарму и вышел в коридор. Пройдя несколько шагов, он остановился и, подчиняясь безотчетному импульсу, вошел в комнату, где жил Кай. Как и другие, она была пуста. Магистр присел на кровать Кая и, нахмурившись, положил руку на кипу пергаментных листов, сложенных в изголовье.

Рыцарю-болотнику не полагалось испытывать жалости к погибшим на поле брани соратникам, но Скару казалось, что время парня еще не пришло. Поэтому он почувствовал горечь, когда подумал о том, что его уже нет на свете. Тридцать два рыцаря погибло в эти страшные сутки на Болотах — немыслимое число, ужасная потеря, если принять во внимание то, что весь Орден насчитывал немногим более сотни воинов. А сколько еще погибнет во время осады?..

О том, что твари из-за Порога сумеют прорвать оборону Крепости и выйти в большой мир, Магистр не думал. Этого просто не могло случиться.

Скар взял несколько листов пергамента, скользнул взглядом по ровным строчкам, написанным им самим. Он вдруг понял, что рукопись сложена не по порядку. Так и есть: сверху лежали листы, в которых содержалась информация о Черном Косаре, — этот пергамент был порядком истрепан, видно, парень не один десяток раз брал в руки листы, вчитываясь в написанное. Магистр пролистал рукопись. Ему попались несколько страниц, почерк на которых явно не мог принадлежать ему, Скару. Это Кай убористо и мелко исписал — Скар быстро посчитал — двенадцать страниц. Магистр поднес к глазам первый попавшийся лист.

«…странно, что магия не только не может убить эту тварь — магия просто никак не действует на нее, а это нелогично. Любое воздействие ведет к результату, но в случае с Черным Косарем никакого результата не наблюдается…» — прочитал Магистр и удивленно покачал головой. Потом вытащил наугад еще один лист: «…то, что никакое оружие неспособно пробить панцирь Косаря, даже неспособно хоть слегка повредить его, объясняется не механическими свойствами панциря, а тем, что он имеет магическую защиту. И магия эта заставляет панцирь изменять свои свойства, придавая ему качества того оружия, каким атакуют тварь, потому что самый простой способ противостоять чему-то — стать им. Вода не может повредить воде, огонь — огню, сталь — стали, камень — камню. Поначалу, как только эта мысль пришла мне голову, я подумал, что моя догадка — всего лишь догадка, одна из многих. Очень уж простое получилось объяснение. Но, поразмыслив, я рассудил так: Черный Косарь — живое существо, дитя природы; пусть даже природы иного мира. А природа в мудрости своей не ходит обходными путями… Таким образом, тварь может отражать и почти все боевые заклинания, начиная с Малого Пылающего Слова Кхерма и заканчивая Великими Письменами Небесного Молота. Почти все — но не все!..»

— Очень хорошо… — проговорил Скар и печально улыбнулся. Все же погибший парень оставил свой след в истории Болотной Крепости. Кто знает, может быть, пройдет время, и люди узнают способ уничтожения Черного Косаря?

Он взял последний лист, исписанный Каем лишь наполовину.

«…Но как же Косарь противостоит заклинаниям, воздействующим на органы мышления или на нервы? — читал Магистр. — Эти заклинания ведь тоже бессильно стекают с панциря твари, словно вода… Моя догадка с видоизменением свойств панциря здесь не работает. Должно быть какое-то другое объяснение…»

На этом рукопись Кая обрывалась. Скар некоторое время рассматривал рисунки парня, которые нашел в самом низу стопки. Кай, ориентируясь, видимо, на записи Магистра и на рассказы болотников, попытался изобразить легендарную тварь. Рисунков оказалось довольно много, и некоторые были больше похожи на чертежи.

Скар помедлил немного, разглядывая человекоподобное существо, наглухо закрытое угловатыми щитами черной брони: могучие плечи, на которых топорщились ряды коротких, жутких на вид шипов, треугольную голову, лишенную шеи, узкую прорезь единственного глаза посреди того, что могло сойти за лоб. И мощные передние конечности, удлиненные двумя дополнительными суставами и заканчивающиеся страшными лезвиями, и впрямь напоминавшими косы…

Рисунки были выполнены теми же черными чернилами, которыми Кай делал записи. Скар подумал: если бы парень использовал цветные — вряд ли он нашел бы цвет, соответствующий окрасу панциря Черного Косаря. Панцирь твари, как утверждала легенда, только с первого взгляда можно было назвать черным — это слово вряд ли в полной мере подходило к истинному облику Косаря. Он был словно «окутан пеленой первозданного мрака, который никогда не знал солнечного света» — именно так звучали слова, рожденные более двухсот лет назад. И мрак этот был настолько глубок, что даже в самой темной ночи жуткая фигура монстра чернела непроницаемой тенью на фоне зыбкой земнойтемноты… Магистр дал себе слово: как только выдастся свободное время, подробнее ознакомиться с трудами погибшего рыцаря.

Он поднялся и покинул казарму. В коридоре его встретили. Новость, которую сообщили Магистру, заставила его кликнуть Арсака и поспешить к лестнице, ведущей во двор.

У ворот плотным кольцом стояли рыцари, оставившие свою работу. Болотники молчали, никто не сказал ни слова и тогда, когда подошел Скар, — перед Магистром рыцари расступились, и рядом с корзиной, которую использовали, чтобы при закрытых воротах доставлять в крепость болотников, он увидел двух рыцарей. Скар не сразу узнал в одном из них Герба.

Вид старика был ужасен. На окровавленном и закопченном лице поблескивал один глаз — на месте второго запеклась кровь. Борода была наполовину сожжена. Герб едва стоял, поддерживаемый двумя рыцарями; ноги его подергивались в коротких судорогах, губы прыгали, а короткие волосы стояли дыбом — это могло быть только результатом воздействия магической атаки, а на доспехах рыцаря виднелись следы от мощных ударов. Скар удивленно поднял брови: характер повреждений говорил о том, что Герба били мечом. Как такое могло быть?

Поодаль, раскинув руки, лежал Кай. К нему тут же кинулся Арсак, шедший следом за Магистром. Кирасы на парне не было — только рубаха, изорванная, испачканная грязью, кровью и копотью, но лицо его казалось неожиданно чистым, очень спокойным и очень белым. Слишком белым. Смертельная бледность заливала лицо Кая, и причину этого Скар определил сразу: в левой стороне груди парня торчала рукоять кинжала, вбитого точно и умело — прямо в сердце.

Заметив Скара, Герб дернулся всем телом и затряс головой, силясь выдавить хотя бы слово. Это удалось ему не сразу.

— М-магистр… — прохрипел он.

— Что произошло? — спросил Скар.

— М-магистр… Больше никого… все… п-погибли…

— Отнесите их в казарму. — Магистр понял, что в своем теперешнем состоянии Герб вряд ли сможет сообщить что-то важное. — Арсак! Немедленно займись…

«Обоими», — хотел сказать Магистр, но осекся.

— Немедленно займись сэром Гербом, — глухо договорил Скар.

Рыцари подхватили старика на руки, но он протестующе замычал. От страшного напряжения вскрылись его раны, ноги задергались, словно в сильном припадке, и он обвис на руках рыцарей.

— Ч-черный Косарь, — с великим трудом выговорил Герб и повернул голову в сторону бездыханного Кая.

— Черный Косарь? — переспросил Скар. — Вы встретили Черного Косаря?! Он убил Кая? Это скорбное известие, сэр Герб, но сегодня погибло более тридцати рыцарей… — Тут Магистр запнулся: что это с ним? Если Кай принял смерть от твари, откуда тогда взялся кинжал, торчащий в его груди? Такая простая мысль — и не могла прийти ему на ум раньше. Да и кое-что еще… Скар почувствовал удивление от странного, давно неиспытываемого чувства, что он ничего не понимает в происходящем: — Погоди… Ты ведь жив… А Черный Косарь никого не оставляет в живых. Ты сразил эту тварь?

— Н-нет… — промычал Герб. — Н-нет… Он… К-кай…

— Он сразил Черного Косаря?!

— Д-да… — выдохнул старик. — Я нес его… я спешил… — Герб закашлялся кровью. — Теперь вы… должны успеть…

— Успеть — что?

— Кай… Он ж-жив.

Магистр повернулся к Арсаку. Тот сосредоточенно ощупывал грудь и горло парня. От сильных нажатий тело Кая безжизненно трепыхалось.

— Он мертв, сэр Герб, — проговорил Скар.

Старик ничего не ответил. Он не мог больше держаться и наконец потерял сознание.

Эпилог

Весной Туманные Болота оттаивали, и освобожденный зловонный дурман поднимался из вязких топей, пропитывая теплый туманный воздух. Оттого туман в весеннюю пору казался гуще. Непривычно яркое после долгой зимы солнце подкрашивало его сверху нежно-розовым, а редкие лучики, сумевшие пробиться сквозь разбухшие ватные комья, выглядели призрачными струйками застывшего золотого дождя. Пожалуй, весной на Туманных Болотах было даже красиво.

Ранним утром трое путников вышли к Укрывищу. Двое из них были нагружены заплечными мешками: Герб, чье лицо наискось пересекала черная повязка, и Гар, в чьих волосах появились нити седины. Оба, в полном боевом облачении и при оружии, шествовали по бокам от какого-то человека — низкорослого, закутанного в замызганный дорожный плащ.

Возвращения рыцарей из большого мира ждали давно. Все, кто в тот момент был близ хижин Укрывища, вышли встречать их. Вернувшихся болотников шумно приветствовали, на ходу завязывая разговор. Маленького незнакомца — бледного и конопатого, смешно перепрыгивавшего через лужи и спотыкавшегося на кочках, — приветствовали тоже. Но никаких вопросов не задавали, пока что дружелюбно присматриваясь. Хотя, наверное, каждый хотел знать: кто это такой и зачем он здесь. Уж очень как-то… не к месту смотрелся здесь пришелец.

Кроме плаща, ничто не выдавало в нем путешественника. Он был безоружен, перекинутая через плечо маленькая сумка могла вместить разве только пару луковиц; сапоги, пошитые из хорошо выделанной кожи, не были приспособлены для долгих переходов и давно уже требовали ремонта; а выражение лица ясно выражало досаду и глубоко сдерживаемую злость.

Трое не стали задерживаться в Укрывище. Они почти сразу же сели в лодку и отбыли в Крепость. А оказавшись там, незамедлительно проследовали к Магистру Скару.

— Вверх по лестнице, — коротко указал Герб, когда они поравнялись с Высокой башней. — Проводить?

— Я сам, — пропыхтел незнакомец.

Поднявшись, он остановился у закрытой двери, поднял кулак, чтобы постучаться, и вдруг передумал. Незнакомец нахмурился, распахнул плащ, и на груди его блеснула золотом массивная цепь — знак принадлежности ко двору короля Ганелона. Затем человек коротко выдохнул и, резко отворив дверь, шагнул за порог.

Магистр Скар встретил его прямым взглядом, под тяжестью которого неожиданный порыв маленького человека угас так же быстро, как и вспыхнул. Впрочем, брюзгливое выражение с лица не сошло.

— Мое имя — Карахас! — выпятив грудь и приподнявшись на носках, будто желая казаться выше, проговорил незнакомец, пожалуй, громче, чем следовало. — Я имею честь являться посланником его величества короля Ганелона! И мне нужен Магистр Ордена Болотной Крепости Скар!

Скар поднялся, как только прозвучало имя короля.

— Я Магистр Ордена Болотной Крепости. И меня зовут Скар. Какие вести принес ты, посланник? — очень серьезно спросил он.

Маленькому Карахасу, кажется, очень понравился тон, в котором заговорил с ним Магистр. Посланник крайне оживился.

— В первую очередь, — начал он, торопясь, отчего с тонких его губ полетели капельки слюны, — хочу выразить глубочайшее неудовольствие поведением ваших… с позволения сказать, рыцарей! Они силой притащили меня в эту вашу проклятую дыру! Они обращались со мной, словно я… мешок с гнилыми яблоками! Просто схватили за шиворот и швырнули поперек седла. Такого неуважения я не встречал нигде и никогда! Они истязали меня! Почти два месяца подряд они истязали меня и мучили…

— Я обязательно выясню все обстоятельства конфликта, — заверил Магистр. — Какие ты принес вести, посланник?

— Когда его величество узнает обо всем, этих двух дуболомов… самих сунут в мешок и швырнут подыхать в помойную яму! — Карахас и не думал останавливаться. — Да, в помойную яму! И я лично длинным шестом буду топить их, если вдруг они всплывут из дерьма!

Скар, вероятно, понял, что, пока посланник не выговорится, ничего важного от него не добиться. Поэтому Магистр уселся за стол, воздвиг локти на стопки исписанного пергамента и сказал:

— Я мало что понимаю из твоих слов. Излагай спокойно и подробно.

— Спокойно?! — взвился Карахас. — Да я перенес такое, что… что… Неслыханно!

О, как долго он ждал этого момента! Как мечтал он, королевский посланник Карахас, наконец предстать перед облеченным властью лицом и выразить все, что ему пришлось пережить по воле этих двух неотесанных болванов.

Ведь как оно все было: всего пять месяцев назад жил Карахас, поживал, не ведая горя и печали. Служебные обязанности не докучали ему. Раз в полгода, а то и того реже, летал он на откормленном коне по близлежащим вотчинам, передавая благородным графам, герцогам и баронам указы его величества. И благородные графы, герцоги и бароны принимали его сообразно должности: то есть сажали с собой за стол, чуть ли не почтительно выспрашивали последние придворные новости, да еще и совали в сумку при прощании пару-тройку золотых гаэлонов.

А тут вдруг вызвал его к себе первый министр господин Гавэн и выдал такое задание, что Карахасу прямо там, в покоях министра, стало дурно. Дескать, должен посланник отправиться не куда-нибудь, а к самому Болотному Порогу, расположение которого придворные географы знали лишь приблизительно. И передать Магистру Ордена Болотной Крепости приказ его величества: отослать из Крепости в Дарбион лучшего рыцаря. Ибо близится шестнадцатый день рождения принцессы Литии, и его величество решил сделать дочери поистине королевский подарок. А именно — подарить ей… трех рыцарей из трех Орденов Порога, чтобы те хранили принцессу от всех напастей. Трех лучших рыцарей! Ничего подобного никогда не получала на свой день рождения ни одна из дочерей ни одного из монархов. Только великий Ганелон мог позволить себе преподнести любимой Литии такойподарок!.. И великий Ганелон сам пребывал в восторге от своей идеи…

Заметив глубокую скорбь, разлившуюся по конопатому лицу Карахаса, Гавэн рассмеялся и, понизив голос, сообщил следующее. Мол, от Горной Крепости ожидается сэр Эрл; да-да, тот самый, что год назад отправил принцессе в дар две телеги, груженные драконьей белой костью, которая в Марборне и прочих королевствах почти на вес золота идет, да и в Гаэлоне — недешево. Он, несомненно, лучший рыцарь Горной Крепости и лучший рыцарь во всем королевстве. Две телеги с костями драконов, которых самолично забил, да еще свой собственный портрет, который, как говорят, принцесса с тех пор хранит под периной.

В принципе достаточно будет и одного Эрла, ибо воин он великий — никто в королевстве даже близко с ним сравниться не может… Но для порядка еще нужен рыцарь из Северной Крепости, и имя рыцаря этого уже известно…

Тут в голове Карахаса промелькнула догадка о том, что северный ратник явно окажется не таким блистательным, как сэр Эрл. Какой-нибудь неотесанный вояка с переломленным носом и ужасным шрамом на всю рожу… К чему бы, скажите, пожалуйста, родному дяде подкладывать свинью своему племяннику?

— В Северную и Горную Крепости посыльные уже отправлены, почти месяц назад, — продолжал первый министр господин Гавэн. — А ты, голубчик Карахас, поедешь на Туманные Болота. Вроде там находится Болотный Порог и третья Крепость, про которую сколько уж лет ничего определенного слышно не было… Далеко, конечно, но ехать надо. Потому что его величество настаивает именно на трех рыцарях из трех разных Крепостей. Иначе, дескать, и подарок не подарок. Только вот… в народе про болотников разные штуки рассказывают… нехорошие… Мол, странные это люди, темные какие-то. Может, одичали они в своей глухомани совсем? Может, они с тамошними тварями сроднились, сами в тварей превратившись?.. Его величеству, конечно, никто перечить и не думает, но… сам, голубчик Карахас, рассуди: к чему при дворе такой дикарь? Ни манер, ни вида стоящего. Небось еще и воняет…

Тогда Карахас еще раз отвлекся на неожиданную мысль: похоже, что первый министр господин Гавэн сам королю идею с подарком и подсказал. А теперь боится, как бы она ему боком не вышла, когда и вправду грязный болотник во дворец припрется. Хитрый он, господин Гавэн.

— Поэтому, голубчик Карахас, езжай не торопясь, — закончил Гавэн. — До самой-то Болотной Крепости ты вряд ли доберешься. Так что попросту весть отправь с оказией, но так изловчись, чтобы доказательства этой оказии представить можно было. Если его величество в неудовольствие впадет, я тебя, не сомневайся, прикрою. Но про разговор этот — забудь! А не то… — И отсыпал Карахасу монет сверх полагающейся суммы.

Королевский посланник наставления первого министра понял прекрасно. Ехал не спеша, остановки делал часто. Сам для себя положил, что месяц-другой в пути проведет и обратно вернется, потому что куда именно нужно ехать, он и представления не имел. Цели своего путешествия он не скрывал. Бояться ему было нечего, так как в каждом городе выделяли ему отряд стражников, который сопровождал посланника аккурат до другого города.

И вот в одну прекрасную ночь в комнате постоялого двора города Гарлакса, где изволил почивать Карахас, возникли эти двое. Каких?.. Который седобородый и одноглазый — Герб. А рыжеватый, с дурацкой придурковатой рожей, носом постоянно шмыгающий — Гар. И объявили о том, что они с радостью великой сопроводят его в Болотную Крепость, потому что сами болотниками и являются.

Отказаться от такого предложения у Карахаса не получилось. Грамоту королевскую, которую он всучить этой парочке пытался, у него не приняли, говоря какую-то муть насчет того, что у каждого имеется свой долг, который необходимо выполнять. Карахас, конечно, рассмеялся этим дикарям в лицо и посоветовал оставить его в покое. Тогда рыжеволосый Гар просто взял его за шиворот, выволок из трактира и бросил поперек седла. Так все и началось.

Дважды Карахас пытался бежать, и дважды его побег прерывался в самом начале — болотники словно наперед знали о каждом шаге посланника. В каком-то городе, названия которого он не запомнил, Карахас прямо на улице потребовал от попавшихся по дороге стражников освободить его, государственного человека, от этих разбойников, а их самих немедля арестовать. Но стража молча отступила от болотников, хотя те даже не обнажили оружия. И Карахас сдался, почувствовав в своих провожатых непонятную ему несокрушимую уверенность и силу. Он вдруг ясно осознал, что ничто на свете не помешает болотникам довести до конца начатое ими дело.

Потом случилось многое. Долгий-долгий путь, труднее которого посланник не знал и даже не мог себе представить, что вынесет такие страшные испытания и останется в живых. Сначала он не уставал грозить своим похитителям самыми страшными карами, какие только мог придумывать. Потом, когда сил на угрозы не осталось, плакал и умолял отпустить. Потом его охватила апатия ко всему происходящему — и это было самое легкое время. Карахас точно не жил, а спал. Проснулся он, когда до Туманных Болот остались считаные дни. Он осознал, что его мучения подходят к концу, что он еще жив, а раз так — эти звери непременно ответят за свои действия…

Ничего этого Карахас Магистру Ордена Болотной Крепости, конечно, рассказывать не стал. Он выдал ему давным-давно подготовленную речь, где ярчайшими красками живописал пропасть унижения и нечеловеческих страданий, в которую ввергли его нелюди, осмелившиеся называть себя рыцарями Порога. Скар терпеливо выслушал посланника и, когда тот иссяк, повторил в третий раз:

— Какие вести привез ты?

— Ты не слушал меня, Магистр? — взвыл Карахас.

— Я выслушал тебя очень внимательно, — ответил сереброглавый старик, — и, будь я на твоем месте, упал бы в ноги сэру Гербу и сэру Тару и, омывая слезами их сапоги, от всего сердца благодарил бы за то, что они не дали впасть в ужасный грех отвращения от своего долга. Разве ты не чувствуешь радость от сознания завершенности своей миссии?

Посланник обомлел. Единственное, что он сейчас чувствовал, — это полнейшую опустошенность.

«Они все здесь чокнутые, — подумал он. — Все до одного…»

Говорить больше не имело смысла. Карахас вытряс из своей сумки засаленную и потертую бумагу с наполовину осыпавшейся королевской печатью. Магистр благоговейно поднял грамоту, сломал печать и погрузился в чтение.

— Что ж, — молвил он, отложив бумагу. — Значит, лучшего из лучших… Что ж… Чего хочет король, того хотят боги!.. Впрочем, его величество не мог знать, что два года назад мы пережили тяжелейшую осаду. В то время погибло большинство рыцарей Ордена, и мы еще не оправились от этой потери…

— Лучшего из лучших! — злорадно повторил Карахас. Как бы он желал сейчас, чтобы в грамоте было прописано, что в Дарбион вызывается не один, а десяток рыцарей. Все, что угодно, лишь бы этим ненормальным гадам было хуже!

— Сложная задача — выбрать из рыцарей Ордена Болотной Крепости достойнейшего, — задумчиво проговорил Магистр. — Хотя… Наверное, сэр Кай может считаться лучшим.

— Вот он и нужен королю! — выпалил посланник.

— Сэр Кай погиб в первые дни осады, — словно не слыша слов своего собеседника, продолжал Скар. — Он стал пятым рыцарем за всю историю Крепости, сразившим Черного Косаря.

— Что еще за Черный Косарь?

— Тварь, которую невозможно убить. Клинок не причиняет вреда ее панцирю, магия бессильно иссякает, никак не действуя на тварь.

— Бессмыслица, — фыркнул Карахас. — Как можно убить тварь, которую нельзя убить?

Магистр пристально посмотрел на конопатого посланника.

— Кай долго изучал все, что касалось Черного Косаря, — сказал он. — И он вплотную приблизился к разгадке тайны. Можно сказать, он раскрыл тайну, но подтверждения тому не имел. В тот день вместе с Гербом, с которым ты уже имел честь познакомиться, и другими патрульными Кай был в дальнем дозоре.

— Прости меня, Магистр, — поднялся Карахас, — но я слишком утомлен, чтобы слушать истории, я хочу…

— Сядь! — резко проговорил Скар. — Ты задал вопрос и должен получить ответ.

— Но я не… — Сядь! Посланник сел.

— «Есть хищник и жертва, — нараспев произнес Магистр, — и есть нити. Из бурлящей крови, звона клинков, ярости и силы, рваного страха и отчаянной жажды возникают они. Нити стягивают бьющихся воедино — и вот уже нет ни хищника, ни жертвы. Потому что их никогда и не было. Потому что хищнику всегда казалось, что он хищник, а жертва никогда не забывала о том, что она жертва. Но на самом деле все не так, и это становится понятным, лишь когда два станут одним. И забьется одно сердце. И тот один отсечет от себя ненужное и слабое, оставив истинную сущность. В этом великая тайна и единый закон…» Кто бы мог подумать, насколько это верно! Догадка Кая о свойствах панциря Черного Косаря оказалась правильной.

Тут Магистр ненадолго прервался, чем сразу попытался воспользоваться Карахас. Он снова поднялся, но Скар пригвоздил его взглядом к стулу:

— Сядь! Ты еще не получил ответа! Да, он правильно рассудил, что простейший способ защититься от чего-то — стать этим «чем-то». Панцирь Черного Косаря и впрямь становился тем, чем стремились уничтожить тварь. Но и это еще не все. Магия Черного Косаря была в том, что тварь сплетала себя воедино со своими противниками. Нити…

Да, нити… Незримые нити. Магия Черного Косаря соединяла свою сущность с сущностями бьющихся против нее людей. Каждый из воинов становился одним целым с тварью. Люди не могли убить тварь, потому что ни один человек не способен убить себя — это заложено в его природе!..

«Ну и галиматья!» — подумал Карахас, а вслух сказал: — Мало ли самоубийц…

Магистр усмехнулся:

— Всегда и везде самоубийство считалось страшнейшим грехом. Человек, заблудившийся в лабиринтах собственного разума, — вот кто такой самоубийца. Человек убивает себя не клинком или ядом. Он убивает себя своим разумом, ибо духу человеческому самоуничтожение безоговорочно претит. А магия Черного Косаря пленяла дух, оставляя разуму свободу убивать того, кого тот полагал тварью. Не в силах постичь разумом, что духом они слились с духом твари, окутанные облаком магического дурмана, люди убивали друг друга, ибо каждый видел в твари себя самого… Когда Герб и Кай вышли на Черного Косаря, оба рыцаря были совершенно обессилены. И, вступив в бой, принялись биться друг с другом, уверенные в том, что бок о бок сражаются с Черным Косарем. Если бы они были полны сил, эта битва закончилась бы быстро. Но, к счастью, из-за того, что оба бережно расходовали остатки жизненной энергии, Каю хватило времени, чтобы опомниться. Он уже знал ответ, но не мог быть уверенным в нем. И тогда он решил воспользоваться единственным шансом и рискнуть. Он осознанно сделал то, что четверо рыцарей до него совершили случайно, жертвуя собой во имя жизни товарищей. Он вспорол ремни своей кирасы, обнажив грудь, и вонзил в себя кинжал, убив тварь! Черный Косарь издох, и пелена спала с глаз Герба. Герб и донес Кая, который еще дышал, до Крепости. Фактически Кай быт уже мертв — как только клинок кинжала покинул бы его плоть, со струей крови жизнь выплеснулась бы из него. Жить ему оставалось считаные минуты. Но когда лекарь склонился над Каем, сердце рыцаря уже не билось… Я ответил на твой вопрос, Карахас?

— Да, — сказал посланник, радуясь, что Магистр наконец замолчал. — Так ты дашь мне достойнейшего рыцаря своего Ордена?

— Я пошлю с тобой сэра Кая.

Проговорив это, Магистр встал из-за стола и подошел к окну. Волосы зашевелились на голове Карахаса. Мгновенный страх пронизал его. «Они все здесь сумасшедшие! — снова мелькнула у посланника мысль. — Великие боги, за что вы загнали меня в это проклятое место?» Фантасмагорическая картина — безмолвный труп с осыпающейся гнилой плотью ведет его через болота — так напугала Карахаса, что он на минуту застыл на своем стуле. Посланник даже не разобрал, что Скар крикнул в окно. Когда Магистр вернулся за стол, испуг немного отпустил Карахаса.

— Теперь мне можно отдохнуть? — робко спросил он.

— До утра, — согласился Скар, — ибо, как я понял из королевской грамоты, твое дело не терпит отлагательств.

До утра так до утра. Главное — поскорее выбраться отсюда. Карахас поднялся, но в тот момент, как он шагнул к выходу, дверь открылась, и на пороге остановился высокий юноша.

Он был молод — на вид ему никто не дал бы больше девятнадцати-двадцати лет. Но в длинных темных волосах отчетливо виднелись две совершенно белые пряди, обрамляющие не по годам строгое лицо. Королевского посланника поразили доспехи юноши, выполненные из гладких черных пластин, будто его от пят до шеи обернули в черные зеркала. Только эти зеркала не отражали свет: в них словно навечно затаилась сама душа тьмы — так непроглядно черны были доспехи.

Еще юношу опоясывал широкий ремень из какой-то диковинной белой кожи, на котором висел длинный меч с рукоятью в виде головы виверны, за плечами угадывался треугольный щит, кажется сделанный из того же материала, что и доспехи.

Скар почувствовал тонкий укол стыда — так было всегда, когда он видел эти доспехи. Два года назад, в ту страшную ночь, первую ночь осады, унесшей жизни стольких рыцарей, он послал отряд забрать останки Черного Косаря. Магистр рисковал жизнями своих людей, но не мог упустить возможности заполучить панцирь легендарной твари — панцирь, который невозможно пробить никаким оружием и повредить никакой магией. Для Ордена этот панцирь представлял ценность, которую трудно было даже представить.

— Сэр Кай, — представил юношу Магистр Ордена Болотной Крепости оторопевшему человечку.

Юноша склонил голову в вежливом поклоне.

— Королевский посланник Карахас, — вытянул руку к человечку Магистр.

Королевский посланник разинул рот.

— Но он же… ты ведь сам сказал… Он мертв! Как такое может быть?!

— Я не говорил тебе, что он умер. Я сказал, что его сердце перестало биться. Отвар живительного корнявновь запустил его сердце. А так как других серьезных ран на теле Кая не было, оно восстановилось довольно скоро. Я ответил на твой вопрос?

— Да… Но…

— Пришла пора тебе покинуть Крепость, — обратился Скар к Каю.

Должно быть, в этот момент юный рыцарь удивился не меньше посланника Карахаса.

— Мое место здесь, Магистр Скар! — воскликнул он. — Всю жизнь я шел к Крепости, и сейчас, когда я наконец твердо ступил на свой путь, ты гонишь меня?

— Как и все мы, ты давал клятву служить королю верой и правдой, — сказал Магистр. — Теперь его величество призывает тебя. Твари встречаются не только близ Порога, сэр Кай. Твой долг защищать людей и сражаться с тварями…

Магистр бросил мимолетный взгляд на завязшего в пароксизме изумления Карахаса и закончил:

— Даже если люди неспособны оценить твой подвиг и воздать ему должное. Иди и будь наготове!..

Братство Порога

ПРОЛОГ

Тесная комнатка, в которой едва помещались два кресла, была сплошь задрапирована темными пыльными портьерами и оттого казалась еще меньше. Неровное трепещущее пламя масляного светильника, подвешенного к низкому потолку, бросало на лица двоих находящихся в этой комнатке людей лохматые желтоватые отблески, подобные осенним листьям, колеблемым холодным ветром.

Константин поднес к губам костяной рог, над которым висело тяжелое серое облачко, и отпил глоток отвара, приготовленного из трав, собранных на огненных пустошах Темного Мира и потому не имеющих названия ни на одном из человеческих языков. Гархаллокс, сидевший в глубоком кресле напротив Константина, в который уже раз за сегодняшний вечер не смог удержаться от озноба, волной пробежавшего по спине. Он невольно подумал, что его старый друг и соратник теперь почти перестал принимать привычную для людей пищу, предпочитая укреплять тело и дух магическими снадобьями. Видимо, из-за наполненности магической энергией от Константина исходило явственное шуршащее потрескивание, и время от времени меж пальцев его рук пробегали голубые искры. Из-за частых посещений Темного Мира, необходимых для совершенствования магического мастерства, кожа на лице и руках Константина приобрела мертвенно-свинцовый оттенок, уши заметно заострились, а на переносице резко обозначился острый хрящ, придав носу, и раньше-то кривому и горбатому, поразительное сходство с птичьим хищным клювом. Чуждая человеку природа Темного Мира преобразила Константина, приблизив его облик к облику обитателей этого ужасного места – демонов.

Константин отпил еще глоток, хрипло вздохнул и задал Гархаллоксу вопрос, который тот давно ожидал:

– Насколько мы сильны?

– Настолько, насколько это возможно, – ответил Гархаллокс.

– Ты уверен в своих людях?

Гархаллокс с готовностью кивнул:

– Настолько, насколько это возможно. – Он не нашел лучшего ответа. – Ониничего не знают о нас, – добавил он. – Онидавно уже не появлялись среди людей.

– Давно, – подтвердил Константин. – Они приходили к людям четырнадцать лет назад. Когда забрали принца Барлима, сына Марлиона Бессмертного, короля Марборнийского. Ты помнишь то время. Престарелого Барлима его папаша вознамерился просватать за Литию, которой тогда было всего шесть лет. Если бы желание Марлиона сбылось, королевства Марборн и Гаэлон объединились бы в одно, а это, в свою очередь, означало бы возникновение Империи. Онине допустили этого, попросту убрав с политической арены главное действующее лицо – наследного принца Барлима. Четырнадцать лет назад. Хотя, конечно, разве это срок для них– четырнадцать лет…

– Да, – сказал Гархаллокс.

– Однако это не повод, чтобы медлить. Они– дети не Солнца, как мы, люди, они – детиЛуны. Через семнадцать дней сила Луны начнет иссякать, и в течение пяти последующих дней она будет минимальной. Значит, и ихмагия будет наименее могущественной, и у нихостанется меньше шансов, чтобы помешать нам. Или совершим то, что задумали через семнадцать дней, или нам придется ждать до следующего года. Я не намерен ждать еще год!

– Я тоже думал об этом, – кивнул Гархаллокс. – Время Солнечного Равноденствия – самое удачное. Ждать дольше опасно.

– Нас много и мы сильны, – проговорил Константин. – Так?

– Да, – подтвердил Гархаллокс.

– О нас никто не знает.

– Да, – снова сказал Гархаллокс.

– Значит, у нас осталось всего семнадцать дней для подготовки. Точное время, когда мы начнем, я назову позже. Ты и сам можешь читать по звездам и говорить с духами, но все-таки будет лучше, если это сделаю я.

– Да, – еще раз сказал Гархаллокс, на этот раз чуть помедлив.

И замолчал. Константин тянул из рога свой отвар, внимательно разглядывая товарища, Гархаллокс тоже рассматривал его. Они давно не виделись. Сколько? Пожалуй, более двух лет. Константин был вынужден отметить, что Гархаллокс сильно изменился. Когда-то изможденно-худой и бледный до болезненности, сейчас он порядочно растолстел, отпустил опрятную седоватую бороду, похожую на плотно набитую подушку. Что ж, надо думать, теперь он питается хорошо… Одет Гархаллокс, как и подобает человеку его рода занятий и положения. С округлых плеч разбегалась гладкими складками многослойная белая ткань сутаны мага Сферы Жизни, расшитая нитями голубого, черного и красного золота. Стоимость материала, использованного для пошива сутаны, как и стоимость самой работы, трудно было даже вообразить. Но ровно и тепло светившийся в полумраке золотой медальон в виде Солнца, оплетенного древесными ветвями, искусно украшенный множеством драгоценных камней, обладающий к тому же и мощной защитной магией, вовсе не имел цены. Гархаллокс приобрел сановную уверенность и некоторую покровительственную снисходительность в суждениях. Лишь когда разговор заходил о них, давно похороненные в глубинах памяти воспоминания – воспоминания его предков – оживали. Он бледнел, глаза его вспыхивали, и Гархаллокс ненадолго снова становился похожим на себя прежнего…

Да, теперь он архимаг Сферы Жизни, один из девяти членов Совета Ордена Королевских Магов и, пожалуй, самый влиятельный среди этих девятерых. Достиг бы он того, чего достиг, если б не золото и поддержка Константина?

Никогда.

Константин хорошо помнил те времена, когда Гархаллокс был лишь одним из немногих, знавших истину, и опасность этого знания породила в нем скрытность и нелюдимость. Низший маг Сферы Жизни, не обладающий выдающимися способностями и амбициями, он был обречен до смертного часа влачить существование рядового чародея Сферы. У него была только причина продолжить то дело, которое когда-то начал Константин, но недоставало для этого ни сил, ни возможностей. Если бы Константин не нашел его тогда – о боги, сколько лет назад! – что бы оставалось делать Гархаллоксу?

Молча ненавидеть.

Но как же он все-таки сильно изменился! Ядовитая сладость власти черной кровью запеклась на его губах. Теперь он силен и чувствует это; и сознание этого чувства наполняет его удовлетворенным спокойствием.

Константин прислушался к мерному гулу, приглушенному тяжелыми полами портьер – будто за ними дышало море.

«А каково было бы мне, если б я его не встретил?» – внезапно подумал Константин.

Большого дела нельзя сделать в одиночку. И, видно, боги свели их вместе. Наверное, на то была воля Светоносного. А значит, они правы. И победа рано или поздно будет за ними.

– Пора, – проговорил Гархаллокс, с некоторым трудом поднимая из мягкого нутра кресла свое большое тело. Он огладил бороду и, накинув на плечи длинный плащ, скрыл под ним великолепие своей сутаны. Золотой знак архимага Сферы Жизни перед тем, как исчезнуть под плащом, блеснул в неровном свете тусклой масляной горелки настолько ярко, что Константину пришлось прищуриться.

Он усмехнулся появившейся вдруг мысли о том, что если бы он только захотел, этот не имеющий цены медальон красовался бы на его собственной груди. Да что там Сфера Жизни! Захоти он, получил бы и выкованное из черного серебра изображение оплетенного змеей черепа с живыми глазами – знак архимага Сферы Смерти. И Сосуд Ветра – каплю вечного льда, в которой можно разглядеть сплетающиеся струи смерча – знак архимага Сферы Бури. И мечущуюся внутри сложной спирали багровую искру Идеального Пламени, горящего и не сгорающего, знак архимага Сферы Огня… Эти медальоны, означающие власть над всеми четырьмя магическими Сферами, Константин мог бы иметь, если б на то было его желание.

Но хотел он не этого. Хотя знал, что во всем мире людей не найдется мага сильнее его. Да даже если б и нашелся, что мог бы сделать тот выскочка, всю жизнь проведший в изучении лишь одной области магического искусства, в незапамятные времена разделенного на четыре Сферы? Что бы мог поделать этот неведомый чародей против мага, в равной степени безукоризненно овладевшего всеми тайнами магии, доступными человеческому существу? Против мага, одинаково искушенного во всех четырех Сферах? Константин знал свою силу и ни за что не стал бы открывать ее миру.

Ибо все, что происходило в этом мире, было известно им. Ибо это ониположили начало разделению областей познания магического искусства. Чтобы ни один, даже самый сведущий в своей Сфере маг не сумел понять истинную картину сущего. Чтобы ни один из людей не мог противостоять ихмагии…

– Пора, – повторил Гархаллокс, который уже успел зашнуровать свой плащ и теперь выжидающе смотрел на товарища.

Константин, не торопясь, допил свой отвар, спрятал рог в складках темной мантии, провел ладонью по почти облысевшей голове (затрещали, осыпаясь на пол, голубые искры) и поднял с колен высокую меховую шапку.

– Надень лучше вот это, – проговорил Гархаллокс, протягивая ему изрядный лоскут плотной черной ткани.

Лоскут при ближайшем рассмотрении оказался колпаком, полностью скрывавшим лицо, оставляя открытыми только узкие прорези для глаз.

– Эта штуковина оскорбляет мое чувство прекрасного, – усмехнулся Константин. – Ты считаешь, она необходима?

– Так будет лучше, – с уверенностью проговорил Гархаллокс, – твоя жизнь слишком ценна для всех нас. Твое лицо… оно стало приметнее, чем было раньше. Тот, кто лишь раз его увидит, уж точно не забудет до конца жизни. Извини…

– Среди твоих людей могут оказаться предатели?

– Это наши люди, – уточнил Гархаллокс. – Не мои – наши. Это ты первым начал искать тех, в ком еще жива ненависть к ним, ненависть, прошедшая через многие поколения. Ты знаешь, какова она, эта ненависть к ним. Ты нашел меня. А я просто продолжил твое дело. Теперь нас много. И я уверен, что все мои… все наши люди преданны нам – тебе и мне – до последнего вздоха. Но… не мне тебе объяснять, что существует уйма способов выведать у человека необходимые сведения без его на то воли. Это вовсе не трудно. Тем более для них. Ты сам учил меня когда-то осторожности, – помедлив, добавил он. – Когда только мы вдвоем составляли Круг Истины.

– Никаких названий! – поморщился Константин. – Что еще за Круг Истины?! Если мы хотим сохранить наше общество в тайне – никаких названий. Никаких тайных знаков! Никаких ритуалов! Никаких шифрованных посланий! Ничего такого, что могло бы привлечь внимание непосвященных! Нам ни к чему все эти… игрушки для взрослых.

– Я помню и знаю. Круг Истины – так называю общество я, и только я. Прости мне мою слабость.

«Круг Истины, – мысленно повторил Константин слова своего друга и соратника, – а вообще-то неплохо!.. – Он вспомнил, что ему предстоит сейчас совершить, и с каким-то сладострастным нетерпением стиснул зубы. – Посмотрим, посмотрим… Неужели наши дела так хороши, как говорит Гархаллокс? О, как давно я не был среди людей!..»

Пока Константин надевал колпак, Гархаллокс, раздвинув портьеры, покинул комнату – ярко сверкнула и тотчас сомкнулась щель, на мгновение озарив каждый пыльный уголок тесного помещения.

По ту сторону портьер послышались раскаты глухого рева. Константин немного подождал, пока шум утихнет, потом резко откинул портьеру и шагнул вперед. Мир звуков молниеносно съежился и исчез, словно сухой древесный лист в костре.

То, что увидел Константин, ошеломило его.

Как мог поместиться под башней, где располагалась резиденция архимага Сферы Жизни, этот громадный подземный зал? Даже освещенный несколькими сотнями факелов, укрепленных вдоль стен, он выглядел полутемным. На возвышении, где, выйдя из тесной комнаты, оказался Константин, яркий свет пламени резал глаза. Факелы на противоположной возвышению стене казались крохотными звездочками, мерцающими на ночном небосводе, а в центре зала, куда не доставали световые лучи, плавали густые тучи нетронутого мрака.

И этот зал был заполнен людьми, одетыми в одинаковые темные плащи, под которыми таилась их мирская одежда. Это там, в большом мире, они были теми, кому богами доверены нити людских судеб: богатыми торговцами, аристократами, родовое древо которых знало и королей, старшинами цеховых гильдий, верховными жрецами, воинскими начальниками, ворами, пользующимися немалой властью в ночном мире… и магами. Магов, пожалуй, было большинство. Но здесь никто не имел ни имени, ни звания, ни возраста. Здесь они были абсолютно равны, потому что каждому из них открылась истина, а истине чужда иерархия. Они подчинялись только Гархаллоксу, Указавшему-Путь, как одинаково любимые дети подчиняются отцу. А Константин был для них Тем-О-Ком-Рассказывают-Легенды, недостижимым и в полном смысле этого слова мифическим… даже не человеком, а образом, в реальности существования которого кое-кто мог и сомневаться.

До этой ночи.

В голове Константина сами собой вылепились слова: «Это именно то, к чему я так долго шел…» Он не успел додумать до конца эту мысль.

Настало время действовать. Время делать то, ради чего он пришел сюда сегодня.

Он закрыл глаза, привычным толчком воли вошел в транс и внутренним взором окинул толпу. Словно мириады пчелиных роев, закружились перед ним обретшие материальность человеческие мысли. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы разглядеть в их клокочущем сонме дурных шершней потаенной вины, сплошь покрытых отвратительной шерстью страха.

…Вот Гиг, капитан дворцовой стражи. Ему тридцать шесть лет, он приземист, конопат и, несмотря на возраст, абсолютно лыс. Его, сироту, умирающего от голода, подобрали странствующие монахи храма Безмолвного Сафа и передали на воспитание солдатам городского гарнизона. Он вырос в казарме, впитав с тюрей из кусков заплесневевшего хлеба и разбавленной водки нехитрую солдатскую премудрость. У него лиловое родимое пятно на внутренней стороне левого бедра, больше всего он любит тонко наструганную, провяленную до каменной твердости конину и темное пиво, которое подают в кабачке кривого Ануганда, что близ южной городской стены; и терпеть не может, когда собеседник в разговоре толкает его локтем в бок и подмигивает. Он никогда не знал честной женщины, деля трактирные ложа с дешевыми шлюхами. За все время службы – сначала в гарнизоне Дарбиона, потом в дворцовой страже – он не попал ни в одну серьезную стычку и не заработал ни одной раны. Природным чутьем избегая опасности, как в сфере военной, так и в сфере немудреных казарменных интриг, он счастливо пережил многих своих сверстников и дослужился до капитанского звания. Его вина в том, что он в последнее время зачастил на приемы к генералу Гаеру и даже, встречаясь с генералом во дворце, неоднократно пытался завязать разговор, добиваясь того, о чем не успел попросить во время приемов. К чести Гаера можно сказать, что он долго старался не замечать назойливости подчиненного и все-таки не выдержал и ударом ножнами по лицу положил конец приставаниям капитана. Впрочем, кто мог поручиться, надолго ли?.. Это здесь, облаченные в черные безликие плащи, Гиг и Гаер могут дружески поболтать, а в большом мире никто не должен допускать даже тени малейшего подозрения по поводу странности их отношений.

…А вот Катарис, рожденный в семье марборнийских торговцев и двадцать три года назад осевший в Дарбионе, где на папашины капиталы открыл палатку, торгующую рыбой. Катарису немного за пятьдесят, у него три дочери и два уже взрослых сына, один из которых усердно помогает отцу. Старается – молодец, парень! – готовясь через пару десятков лет принять предприятие в свои руки. А второй – подонок. Вытребовав совсем недавно у отца долю наследства, пропивает ее по грязным дарбионским кабакам, скотина такая!.. А девятнадцать лет назад Катарис, везя товар в близлежащую деревню, напоролся на двух нищих, оказавшихся самыми настоящими грабителями, и в отчаянной свалке зарезал обоих случайно попавшимся под руку ножом. С испугу и сам не понял, как это так у него получилось… С той поры одна-единственная рыбная лавчонка Катариса превратилась в четыре, потом – в шесть, а потом и вся торговля рыбой в Дарбионе отошла к нему. Катарис разбух, будто перекачав в собственное брюхо жир всех тех мелких торговцев-рыбаков, которых разорил. А тот самый нож везде носит с собой, словно талисман. Но в последнее время лишь одна потаенная страсть терзает Катариса, будто заведшийся в брюхе червь: неутолимая глухая злоба по отношению к собственной сварливой и крайне подозрительной жене, чудовищно растолстевшей от многих родов… Вина Катариса в том, что он, снедаемый этой ненавистью, мечтает вскоре прирезать ненавистную супругу.

На семейные склоки Константину было глубоко наплевать, но эти мечты о будущей свободе подвигли Катариса на совершеннейшее пренебрежение своей половиной и зародили в ее душе опасные сомнения и сильную подозрительность. А это уже ставило под угрозу все их дело. Потому что своими подозрениями, подкрепленными частыми отлучками торговца по делам, связанным с их тайной, она поделилась со всеми окрестными кумушками. И теперь о Катарисе начали ходить чрезвычайно подозрительные слухи, вполне способные закончиться застенком городской стражи. А уж там из него вытрясут все. И тогда о тайне можно будет забыть. А тайна – это единственное, что может помочь им всем не только победить, но даже просто остаться в живых до того времени, пока не наступит срок…

Константин много чего еще мог прочитать в головах у этих двоих, но не стал этого делать, отмахнулся от мелких никчемных мыслей и мыслишек, крепко поймав в воображаемый кулак только две, нужные ему сейчас. Какие разные эти двое! Но объединяет их одно. Оба они родом из тех мест, что века и века тому назад с лютой и бессмысленной жестокостью были опустошены ими. Не так уж и много в мире подобных мест, где еще жива память о прошлом. Немного осталось и людей, в сердцах которых еще тлеют переданные от отцов и дедов страх и ненависть.

Это особый страх и особая ненависть. Это подспудные, неосознанные, потаенные чувства. Есть такие люди, которые боятся пауков или каких-либо других гадов, хотя эти гады никогда не причиняли им ни малейшего вреда. С отвращением, вяжущим лица, они стремятся уничтожить тварей, где только их увидят. Откуда взялся страх? С тех давних времен, когда их предки жили в местностях, кишащих этими тварями, смертельно опасными и коварными.

Страх и ненависть перед ними– почти сродни такому страху. Почти – потому что они во сто крат сильнее.

И пожалуй, все люди, в чьей крови разлита древняя ненависть к тем-кто-смотрит, собрались здесь, в громадном подземном зале, в самом сердце Дарбиона, под резиденцией архимага Сферы Жизни Гархаллокса. Ну, конечно, не все до одного… Только те, кто может обладать определенным влиянием. Для большого дела такие люди гораздо важнее каких-нибудь простых солдат, грязных нищих или темных крестьян.

Константин ненадолго задумался: какую участь избрать для Гига и Катариса? Он открыл глаза, которые тут же почернели в прорезях колпака, словно наполнились темной водой. Для уровня заклинаний, которые он собирался применить, ему уже не требовалось ни дополнительной концентрации, ни произнесения тайных слов вслух. Движением мысли он создал канал для передачи энергии и, разделив его, освободил малую часть магической силы…

Абсолютная тишина стояла в зале. Лишь с легким шорохом люди в черных плащах расступились, оставив два небольших участка пространства, на которых медленно и безвольно зашевелились с опустевшими лицами гвардеец и торговец, снимая с себя одежду. Константин шевельнул бровью, и движения его жертв ускорились. Спустя десять вдохов и выдохов они стояли на каменном полу посреди разбросанной одежды полностью обнаженными.

А потом плоть их тел заходила волнами. Едва держась на ногах, несчастные начали извиваться, точно их, погруженных в жидкость, били струи стремительного течения. Под кожей Гига и Катариса вздулись громадные пузыри темной крови – это каждая косточка в их телах, подчинившись воле Константина, захрустела суставами, поворачиваясь вокруг своей оси. Гиг заревел диким быком, но из его горла плеснул фонтан крови, и рев, сменившись бульканьем, стих. С посиневших губ Катариса вместе с нитями слюны вырвался лишь тихий сип. И те, кто только что были людьми, словно два багровых мешка, сшитых в форме человеческих тел, с отвратительным чавканьем опустились на каменный пол.

Изуродованные тела еще подергивались, испуская клокочущее хриплое дыхание – казнь свершилась так быстро, что жизнь не успела покинуть Гига и Катариса. Никто из находящихся в зале людей не произнес ни слова, не издал ни звука. Взгляды присутствующих оторвались от агонизирующих полутрупов и снова вонзились в неподвижную фигуру Константина.

«Только двое, – подумал Константин, оглядывая толпу, – всего только двое. Остальные чисты. Конечно, маги чисты, в них-то я был уверен, ведь они лучшая часть человечества, маги всегда видят дальше и больше, чем обычные люди… Но кроме них… Только двое! Это кажется невозможным, но это так… Великие боги, как сильна и страстна ненависть, пронесенная через века!.. Онипосеяли эту ненависть, имтеперь и пожинать ее плоды… Да, это сам Светоносный свел меня с Гархаллоксом…»

Все смотрели на него. И Константин, повинуясь безотчетному импульсу, сорвал с головы колпак. Довольно долго он стоял совсем неподвижно. Затем резко повернулся и скрылся за портьерами.

* * *

Опустившись в кресло, он счастливо выдохнул. Радость, какая бывает при удачном завершении очень большого дела, дела всей жизни, пузырилась в нем, будто королевское вино. Искры пробегали меж его пальцев чаще, чем до посещения зала, и среди голубых вспыхивали алые и желтые. Энергетическое потрескивание, источаемое его телом, стало громче. Через некоторое время к Константину присоединился Гархаллокс. Уверенное торжество упокоилось на его сытом лице. Взглянув на него, Константин вдруг решил: одного кивка достаточно, чтобы выразить свое отношение к его работе.

– Итак, – продолжая прерванный разговор, произнес Константин, – я слушаю тебя. Говори.

Гархаллокс моментально понял, что от него хотят услышать.

– Не все наши люди находились сегодня в зале, – начал он.

Константин досадливо покривил губы.

– Слишком опасно для них было бы – даже инкогнито – прибыть сюда из своих королевств, отложив дела, которые нельзя откладывать, не наведя на себя подозрений, – поспешил объяснить Гархаллокс. – Каждый из тех, кто не имел чести предстать перед тобой, – знатная и влиятельная особа при своем дворе. Герцог Уман Уиндромский из Марборна, князья Лелеан и Гиал из Крафии, воевода Парнан из Кастарии, придворный ювелир Гавар из Линдерштейна – последний хоть и не знатен, но очень богат; он обязан каждый день находиться при дворе, и его отсутствие вызвало бы ненужные толки…

– Они преданы нашему пути? – спросил Константин, внимательно выслушав пять имен, широко известных в пяти близлежащих королевствах.

– До последнего вздоха. Как и те, кого ты сегодня видел. Они осведомлены о том, что время Великих Перемен близко. Они готовы, и они ждут условного сигнала.

– Сегодняшнее собрание лишено смысла, если хоть один из наших людей на нем не присутствовал, – сказал Константин. – Разве ты не мог этого понять? Среди тех, кто был в зале, я нашел двоих, на кого нельзя положиться. А если таковые есть среди тех пятерых?

– Ты уверен во мне? – выпрямился в своем кресле Гархаллокс.

– Да.

– И я так же уверен в них. Ты доверял мне все эти долгие годы, почему же теперь сомневаешься?

– Потому что мы воздвигаем новое здание, и в основание его должны лечь скальные камни, а не глина…

Договорив, Константин закусил губу. Неужели то, к чему он шел всю жизнь, вскоре осуществится? Старый порядок подспудного страха и беспечной слепоты уйдет навсегда… Короли и князья – заплывшие жиром представители одряхлевших династий, не видящие дальше бородавок на собственных носах, полетят вверх тормашками с насиженных мест. Короли и князья, живущие по заветам тех-кто-смотриттак давно, что уже забыли об этом, величаво полагающие властителями человека себя, а не их, в одночасье покинут этот мир. А престолы, с которых горячая кровь смоет тысячелетнюю вонь замшелых задниц, займут те, кто по праву должны властвовать. Знающие истину. Знающие право людей решать все за себя, а не быть тупыми животными, исподволь ведомыми ими, потаенными пастырями…

Несомненно, такого крупного переворота еще не знала история мира, и вряд ли когда узнает. Скоро, скоро грядет событие, равное по значению легендарной Великой Войне… А может быть, даже превосходящее ее.

Шесть крупнейших королевств, включая и Гаэлон, шесть величайших государств, граничащих друг с другом, станут основой и оплотом новой великой Империи…

Империи Людей. Империи людей, свободных от ихнеусыпного ока. От ихвсеобъемлющего контроля над человеческими жизнями.

Он так долго жаждал этого, что сейчас, когда оставался всего один шаг, не испытал никакого сильного чувства. Словно все, что должно произойти, уже произошло когда-то, в каком-то неведомом мире, зеркальном этому, его родному, и оттого Константин знает все наперед.

– Орабия, – сам не зная зачем, сказал вдруг Константин и тут же понял, что проговорил название этого далекого восточного королевства одновременно с Гархаллоксом.

Тот взглянул на него изумленно:

– Ты… увидел, о чем я думаю? – спросил он.

– Как обстоят там дела? – не вдаваясь в подробности по поводу охватившего его странного ощущения, осведомился Константин.

– Лучше, чем где-либо еще. Но есть некоторые проблемы, которые требуют… некоторого вмешательства извне. Если мне… То есть, когда мне все удастся – во главе государства встанет нужный человек, готовый сотрудничать с нами. И дальше все будет совсем просто.

– Что ты намерен делать?

– Дети Ибаса, – ответил Гархаллокс. – Я решил воспользоваться их помощью.

Константин размышлял не дольше нескольких мгновений.

– Хорошо, – сказал он. – Да будет так. И еще…

– Что, Константин?

– Доведи дело в Орабии до конца. А потом с чернолицыми буду работать я. Лично.

– Как скажешь, Константин.

Часть первая

КРУГ ИСТИНЫ

ГЛАВА 1

Было так: из Великого Хаоса явился Неизъяснимый и создал все сущее. И создал Харана Темного, Вайара Светоносного и Нэлу Плодоносящую, чтобы встали они над всем сущим. И зачала Нэла от Вайара, и вышли из чрева ее трое сыновей – Андар Громобой, Гарнак Лукавый и Безмолвный Саф. И вышли из чрева ее трое дочерей – Ала Прекрасная, Илла Хранительница и Васса Повелительница Бурь. И Харан Темный совокуплялся с дикими зверьми и породил расу демонов. А сыновья и дочери Светоносного и Плодоносящей стали прародителями рода человеческого. И вышел из чрева Нэлы последний отпрыск – Ибас, в котором не было ни мужского, ни женского. Треугольный горб имел Ибас – такой большой, что можно было подумать, будто он носил на спине еще кого-то. Был Ибас черен и уродлив, ибо силы матери забрали старшие дети. Стал он злобен и нечестив, ибо смеялись и глумились над последышем Андар и Гарнак, Ала и Илла и Васса. Лишь Безмолвный Саф, что нес в себе дух чистого познания и бесконечной мудрости, не смеялся, ибо понимал много и мог видеть сквозь время. И Вайар Светоносный разгневался, узрев урода, и выхолостил чресла сыновей своих и омертвил чрева дочерей своих. А Ибаса низверг с небес, наложив на него наказ и запрет: вечно пребывать среди смертных и не помышлять о возвращении, ибо недостоин он как Вечного Поднебесья, где правил Вайар, так и Темного Мира, обиталища Харана, повелителя демонов. И великая обида породила великую злобу. Так страшен стал Ибас для смертных, что даже истинное имя его никто не смел произносить, и стало у Ибаса много имен. На Востоке смертные называли его Последней Упавшей Звездой; на Западе – Великим Чернолицым; на Севере – Убийцей Из Бездны; на Юге – Блуждающим Богом. Только кочевой народ, прозванный чернолицыми, по одному из имен бога, которому они поклонялись, называл Ибаса – Отец.

* * *

В далеком королевстве Орабия, где солнце палит так жарко, что воздух тягуч и мутен и птицы с трудом рассекают его крылами, где в гибельных пустынях красный песок режет глаз случайных путников, обреченных никогда не достичь конца своего пути, жизни уделено место лишь в немногочисленных оазисах. Самый большой из них, называемый Нхакбар, лежит на трех зеленых холмах, меж которыми синеют под раскаленными орабийскими небесами воды Озера Королей. Посреди озера высится скалистый остров, а на острове сияет округлыми зеркальными куполами, непостижимо удивительными для редких иноземцев, громада королевского дворца.

Третий месяц на стенах дворца ночами не зажигают огней. Полумрак и мертвенная тишь царят во дворце, ибо старый король Идж-Наден вот уже третий месяц не поднимается с постели. Дни Идж-Надена сочтены, скоро дух его уплывет на небесном челне к Неизъяснимому. Полумрак и мертвенная тишь царят во дворце; всеми любим король Идж-Наден, мудрый и милостивый правитель, и семья его и народ его глубоко скорбят. И плачет, запершись в одиночестве, любимый сын и наследник короля – принц Алихан. Никто не сомневается в том, что именно Алихан станет правителем Орабии после смерти Идж-Надена и так же, как и он, будет блюсти древние традиции славного королевства.

И только один человек во всем дворце наедине с самим собой сохраняет невозмутимое спокойствие; и время от времени улыбается, прищурясь в никому не ведомые и невидимые дали. Потому что известно ему то, чего никто во всей Орабии не знает… Имя этого человека – Сансан. Он сын брата короля.

* * *

Отстучали по стене дворца шаги стражей. Не зажигали факелов на стенах, но даже если бы и зажигали, даже если бы сейчас была не темная ночь, а ясный день, стражи ни за что бы не увидели человека, слившегося с дворцовой стеной в том месте, где она примыкает к стене королевской башни – хоть и прошли рядом с ним так близко, что он слышал их дыхание. Потому что там, где есть свет, есть и тень. А для человека, прятавшегося от стражи, тень – укрытие такое же надежное, как для нерожденного дитя – материнская утроба.

Стражники в белых плащах поверх стальных кольчуг, покачивая длинными копьями, дошагали до восточной сторожевой башни, встретились с патрулем, стерегущим восточную сторону стены, и повернули обратно. Когда они снова прошли мимо человека в тени, он закончил счет. Тридцать вдохов и тридцать выдохов. «Этого времени хватит», – решил человек. Белые плащи стражи еще явственно мерцали во тьме, когда человек вышагнул из тени и прыгнул высоко вверх – на отвесную стену королевской башни. Птица не смогла бы найти щели для своих когтей, чтобы зацепиться за стену, но человек уверенно полз вперед и вверх туда, где колыхались на ночном ветру шелковые занавеси окна королевской опочивальни.

У человека не было имени. Он не знал своих родителей, своей родины и своего возраста. Он не знал даже – мужчина он или женщина. Когда чернолицые взяли его к себе, он был настолько мал, что не понимал ничего из всех явлений мира, кроме голода и холода. В тот же день, когда его поднесли под огненный взгляд Отца, над ним был проведен обряд посвящения: ему отсекли гениталии и предали его душу Великому Чернолицему. Когда он стал осознавать себя, он уже был чернолицым. Его принялись учить, как только он стал ходить. К тому времени как он постиг половину из всех искусств, которым его обучали, ему начали втирать в зубы и десна пепел драконьих рогов, а в глаза капать ядовитый отвар из желчи василиска – и его зубы навсегда стали черными и крепкими, как камень; белки его глаз потемнели, а зрение приобрело кошачью остроту. Когда в положенный природой срок его тело перестало расти, его уже нечему было обучать. Он мог двигаться бесшумно, словно ветер, плыть под водой, задерживая дыхание на столько, на сколько было нужно. Мог карабкаться по скалам, даже если были они гладкими, точно зеркало. В пустой комнате мог спрятаться так, что никто не сумел бы его найти – ибо в мире есть свет, созданный Неизъяснимым, а там, где есть свет, есть и тень. Он мог убивать голыми руками и владел всем оружием, какое только порождал человеческий разум, но лучше всего владел мицу, излюбленным оружием чернолицых – перчаткой с четырьмя тонкими ножами, прячущимися меж пальцев. Когда он перестал расти, его тело начали покрывать сплошной черной татуировкой. Для того чтобы на его теле не осталось ни одного светлого пятнышка, понадобилось довольно много времени. Это должно быть больно, но он давно забыл, что это за чувство – боль. И с нетерпением дожидался того времени, когда работа будет закончена, кожа заживет и он наконец сможет служить своему Хозяину.

И однажды этот день настал.

Мало кто знал, где находятся храмы чернолицых, но сами чернолицые жили среди людей. Они никогда не сеяли хлеб, не собирали плодов, не охотились, не занимались торговлей и не участвовали в войнах. Тем не менее золота у них было в достатке. «Отец щедро одаривает своих детей», – сказали бы чернолицые, если б среди торговцев, с которыми чаще всего общался кочевой народ, нашелся кто-нибудь, решивший спросить: как же так получается, что кошельки чернолицых всегда полны золотых монет чеканки какого угодно государства? Но таких вопросов чернолицым никто никогда не задавал. И вовсе не по той причине, что сам вид этих людей внушал ужас. Просто все знали, откуда текут в кошели чернолицым золотые реки…

Дети Ибаса, народ чернолицых, был братством наемных убийц.

…Человек полз по отвесной стене королевской башни. Он полз быстро, хоть и не спешил, так как точно рассчитал время, когда стражи в очередной раз вернутся сюда. Он с легкостью и удовольствием убил бы всех стражей, могущих помешать ему, – как делал это много раз, – но сейчас ему нужна была лишь одна жизнь.

Он достиг окна и неслышно скользнул в опочивальню. Под узорчатым балдахином, согревая иссохшее от болезни и старости тело короля, лежали две наложницы. Они не спали – им предписывалось под страхом смерти бодрствовать и слушать дыхание короля, но чернолицый легко и незаметно усыпил обеих молниеносным наложением рук на яремные вены. Они очнутся через час, уверенные в том, что все время находились в сознании. Чернолицый стиснул два пальца на горле короля – сильно, но аккуратно, потому что никаких следов на морщинистой обвислой коже остаться не должно. Когда жизнь замерла в теле старика, он раскрыл ему мертвый беззубый рот и вынул из поясной сумки крохотный горшочек. Откупорив запечатанное глиной горлышко, чернолицый осторожно влил в королевский рот нечто вязкое и темное, похожее на жидкую грязь. Потом сомкнул королю челюсти и помассировал безвольную плоть горла – чтобы субстанция из горшочка прошла как можно дальше по пищеводу. Постоял неподвижно, безучастно наблюдая. Ему осталось только убедиться, что все получилось, как нужно.

Изменения пришли довольно быстро. Острый кадык на мертвом горле задвигался, по телу прошли судороги – и вдруг король открыл глаза. Убийца заглянул в них и удовлетворенно кивнул сам себе. В глазах короля тускло мерцал разум. Но жизни в том разуме не было – лишь натужная осмысленность…

Чернолицый выглянул в окно. Небесная чернота уже мутнела, готовясь рассеяться. До наступления утра оставалось два часа с небольшим. Чернолицый, который не забывал следить за временем, чтобы на обратном пути не попасться на глаза страже, выскользнул из окна королевской опочивальни.

Все сделано в точности.

Скоро тело венценосного мертвеца окоченеет, но до этого опочивальню посетят придворные лекари, чтобы, как обычно, проверить состояние больного. Тогда и должно произойти то, для чего чернолицый был послан этой ночью в королевский дворец.

Так оно и случилось. Утром, когда в королевскую опочивальню пришли лекари, Идж-Наден растянул костенеющие губы и произнес несколько слов: хрипло и монотонно, словно говорил не он сам, а кто-то, сидящий в его голове. Из тех слов оцепеневшие лекари поняли, что последняя воля умирающего короля такова: вовсе не принц Алихан будет владычествовать над Орабией. Не принц Алихан, а сын брата короля Идж-Надена – Сансан.

К вечеру этого же дня тело старого короля совершенно окоченело. Но еще долго мертвые стеклянные глаза Идж-Надена упрямо пялились в потолок, а из криво растянутого рта, будто полудохлый ручеек из-под тяжелого камня, лилась едва слышная речь, в которой уже не было никакого смысла. К полуночи старый король затих навсегда.

Осмелиться нарушить последнюю волю любимого монарха никто не посмел. Через два дня Сансан в тронном зале дворца принял ятаган с черным алмазом на рукояти – знак королевской власти. А еще через три дня по странному стечению обстоятельств погиб, утонув в Озере Королей, сын покойного Идж-Надена – принц Алихан.

ГЛАВА 2

В этом мире не было королевства могущественней Гаэлона.

Пожалуй, только королевство Марборн, располагавшееся близ Гаэлона по ту сторону Скалистых гор, могло осмелиться затеять спор – кто более могущественен? И по правде говоря, не раз затевало. Произошедший около двухсот лет назад последний такой спор (впрочем, как и все предыдущие) вылился в кровавую войну, завершившуюся полным поражением Марборна и жестоким разграблением его столицы – славного города Уиндрома. Правителям других крупных государств: далекой Восточной Орабии, западных Линдерштейна и Крафии и прочих королевств и княжеств помельче – на Севере и Юге – подобные глупости в голову никогда не приходили. Разве волкам и лисам может когда-нибудь взбрести на ум напасть на медведя, грозного властелина леса?

Тишина и спокойствие царят во всем мире в эти благословенные времена, и обитатели его забыли про вражду. Лишь изредка налетит на какой-нибудь мелкий поселок одичалая от голода орда огров, да загрызут пару одиноких охотников болотные тролли. Так ведь то ж неразумные создания, полузвери… Те, в ком божественная искра разума сильнее первобытных инстинктов, давно привыкли дружить со своими соседями. Ну, если не дружить, так терпеть. А если не терпеть, то – сторониться.

Вот поэтому вряд ли кто-то удивился бы, увидев, как по одной из проезжих дорог Гаэлона шагает путник: одинокий и безоружный, с большим тюком за плечами. Путник выглядел совсем молодым, но несколько упавших на лицо длинных прядей его были абсолютно седыми. Кроме этой странности, пожалуй, ничего приметного в облике путника найти было нельзя.

День уже перевалил за половину.

Судя по запыленной одежде, путник шел издалека, по ровному дыханию и мерным шагам можно было сказать, что ходить на дальние расстояния он привык. Когда по обочинам дороги все чаще стали попадаться крестьянские хижины, стоящие меж ухоженных полей, путника догнала телега, запряженная здоровенным битюгом.

Телега, не отягощенная ничем, кроме троих седоков, бежала резво. Правил ею гном в потрепанных одеждах, с всклокоченной бородой и опухшим, видимо, от пьянства, зверским лицом, покрытым шрамами. Позади него, то и дело прикладываясь к большому кувшину, сидели двое людей: широкоплечий детина в рваной рубахе и коротких штанах и длинноволосый испитой хлыщ, меланхолически наигрывающий на потертой лютне; проще говоря, компания, путешествующая на телеге, ни с первого, ни со второго, ни с какого другого взгляда доверия не внушала.

Обогнав путника на несколько шагов, телега вдруг сбавила ход, и длинноволосый, перекинувшись парой слов со своими товарищами, надтреснутым звенящим голосом крикнул:

– Эй, дружище! Давай к нам, чего ноги зря сбивать!

Парень с удовольствием переложил свою поклажу на телегу и легко запрыгнул следом. Гном, на секунду обернувшись, мгновенно и цепко оглядел нового седока и, чмокнув губами, хлестнул битюга кнутом.

– Спасибо, – проговорил путник. – Мой путь неблизок, и я, честно говоря, уже начал уставать.

– Оно что ж… ага… – невнятно пробормотал верзила и протянул парню кувшин. – На, прополощи горло-то.

Тот отхлебнул глоток и с благодарным кивком вернул кувшин. Верзила передал его длинноволосому хлыщу. Хлыщ приложился к кувшину надолго; наконец оторвавшись, он утер губы рукавом и довольно рыгнул.

– Позвольте осведомиться, добрый господин, – начал хлыщ. – Коли уж мы были так добры, что усадили вас на эту колесницу, влекомую быстроногим скакуном, извольте сообщить, куда держите путь?

– В Дарбион, – ответил парень.

– Великодушно прошу простить меня за недостойное любопытство, но мои друзья изнывают от нетерпения узнать, какое дело ждет вас в славном городе Дарбионе?

– Я направляюсь в королевский дворец.

Троица переглянулась.

– Торговать изволите? – решил уточнить хлыщ.

– Я не торговец, – так же просто и кратко ответил путник.

– Вы, смею заметить, и не похожи на торговца, – тут же заверил длинноволосый. – Это меня, глуповатого, сбила с толку ваша поклажа. В подобных тюках торговый люд возит свои товары. А ежели вы утверждаете, что ваше ремесло вовсе не торговля, тогда я прямо-таки теряюсь в догадках: что там?

– Мое снаряжение.

Дальше разговор не клеился. Хлыщ явно озадачился и замолчал, собираясь с мыслями. Остальные тоже молчали, лишь переглядываясь. Должно быть, троица, до появления в телеге четвертого пассажира, беседовала о чем-то своем и сейчас, по какой-то причине, прерванного разговора продолжать не пожелала. Да и парень лишних вопросов не задавал – он был занят тем, что умело и старательно растирал свои уставшие ноги. По виду его никак нельзя было сказать, что он чем-то обеспокоен или встревожен; хотя вряд ли кто-то на его месте рискнул бы сесть в одну телегу с подобными подозрительными типами.

В прорехах лохмотьев широкоплечего детины виднелись давние шрамы и грубые татуировки, руки его были мускулисты, покрыты голубой сетью толстых вздувшихся вен, между тем на ладонях и пальцах не было и следа трудовых мозолей. Скорее всего, этот человек был или бродягой, или разбойником; или, как это чаще всего бывает, и тем, и другим одновременно. Длинноволосый, судя по привычке витиевато выражаться с целью произвести впечатление и по ловкости, с которой его пальцы перебирали струны, мог быть менестрелем – но менестрелем давно и безнадежно изгнанным из своего круга, не иначе как по причине пьянства и развившихся от этой привычки скверных наклонностей.

Если о роде занятий этих двоих мог догадаться и ребенок, то определить, как гном попал в эту компанию, было сложнее.

Маленький Народец – гномы – усердно добывали руду и ковали металл в подземных своих обиталищах, выходя на поверхность, только чтобы обменять мастерски исполненные произведения на то, что может предложить им человеческая цивилизация; из всех ее достижений отдавая, впрочем, безоговорочное предпочтение забористой кукурузной водке. Когда-то давным-давно гномы жили среди людей, участвовали в людских войнах, прославившись свирепостью и отвагой; случалось и такое, что брали в жены дочерей человеческих, но сейчас редко кто из Маленького Народца переступит порог жилища человека. Разве что в трактирах и кабаках дозволено бывать гномам. А вот носить при себе оружие – давно и строжайше запрещено. Это все после той, Великой Войны, прокатившейся кровавым колесом по древним королевствам сотни лет тому назад, когда не было еще и в помине ни королевства Марборн, ни даже Гаэлона; Великой Войны, когда восстал Высокий Народ – эльфы – в безумном желании истребить род человеческий, и некоторые из гномьих родов встали на сторону Высокого Народа, обратив свои топоры против людей… Маленький Народец – гномы – потомки тех, кто сражался с человеком, человеку покорились. Правда, кое-где поговаривают, что в своих подземных городах гномы куют оружие не только для воинов-людей, но и для себя и время от времени проводят между собой воинские турниры… да только как эти слухи проверить? Отыскать ходы в обиталища Маленького Народца не в силах человеческих…

Можно было только предположить, что этот гном предпочел общество людей обществу сородичей по причине совершенного им когда-то преступления, ибо все знали о том, что Маленький Народец для своих преступников давным-давно установил два вида высшей меры наказания: смертная казнь или вечное изгнание.

– Эх! – воскликнул вдруг менестрель, в очередной раз глотнув из кувшина. – Не потешить ли мне достопочтенную публику исполнением баллады? К примеру, о Рыжей Марте, а?

Услышав про Рыжую Марту, верзила довольно загоготал:

– Давай про Марту!

А путник, чуть улыбнувшись вроде как самому себе, какому-то своему воспоминанию, качнул головой.

– Я впервые в этих краях, – сказал он. – Если тебя не затруднит, не мог бы ты спеть что-нибудь о великом королевстве Гаэлон?

– Добрый господин – иностранец? – сразу заинтересовался длинноволосый.

– Нет, но я был рожден на самой окраине королевства, в глухом месте, куда редко доходят новости из большого мира.

Верзила пренебрежительно скривился. Но менестрель тряхнул сальной гривой и ударил по струнам.

– О великом королевстве так о великом королевстве, – проговорил он под струнный звон. – Только уж, добрый господин, за труды мои расстарайся поставить нам в ближайшей таверне кувшин-другой доброго вина.

– Два! – тут же вставил верзила.

– С удовольствием, – ответил парень.

И менестрель запел. Поначалу пел он баллады о ныне здравствующих рыцарях, владетелях здешних земель, герцогах, графах и баронах, об их сражениях с великанами, могущественными колдунами и повергающими смертных в ужас демонами Темного Мира; то есть те баллады, сложенные на заказ, которые чаще все исполнялись по кабакам и постоялым дворам, баллады, в которых кроме льстивой выдумки не было ничего. И парень слушал менестреля, рассеянно улыбаясь. Тогда длинноволосый, видя, что путнику подобный репертуар явно не нравится, сменил тему. Чтобы привлечь внимание слушателя, он двинул, очевидно, свой главный козырь: древнюю балладу о Великой Войне, исполнявшуюся по всем окрестным королевствам практически одинаково.

Пройдоха-менестрель угадал. Глаза парня вспыхнули интересом, когда он слушал о том, как в давние-давние времена эльфы, будто все разом сойдя с ума, ни с того ни с сего вдруг ополчились против человечества. Как мощная магия Высокого Народа сокрушала попытки магической обороны людей, как серебряные волки эльфийской кавалерии сминали конных воинов, как лучники верхом на горгульях уничтожали целые армии, как белый небесный огонь, низвергнутый на землю магией эльфов, сжигал города… И о том, как горстка выживших людей, запертая в крепости, названной Цитаделью Надежды, сумела-таки выстоять против штурмовавшего ее с земли и воздуха врага – выстоять и погнать прочь армады Высокого Народа. Сочиненные невесть когда и невесть кем строки повествовали о водопадах крови и горах трупов – цене, которую заплатили люди за победу в этой войне. И об изгнании эльфов из мира людей в Тайные Лесные Чертоги, и о многих веках ненависти – о том, что получили эльфы в наказание за вероломный, бессмысленный и жестокий мятеж…

Завершив длинную балладу, менестрель схватил кувшин и, выпучив глаза, присосался к нему.

Путник сморгнул и в задумчивости провел ладонью по лицу.

– Короток отпущенный человеку век, а Высокий Народ живет тысячи и тысячи лет, – тихо выговорил он, явно озвучивая не свои мысли, а чьи-то еще. – Люди почти забыли о страшной участи своих предков, а эльфы – вовсе не потомки коварных мятежников, а те самые, которые на телах своих носят рубцы, полученные во время Великой Войны, – снова входят в их города. Правда, без оружия и с богатыми дарами, но, говорят, нет-нет да и уволокут с собой в Чертоги неугодных им…

Троица как один подняла головы, уставившись на парня. Во взгляде обернувшегося гнома парень без труда увидел искорки страха. Бородатый коротышка подстегнул битюга, и телега загромыхала по дороге быстрее.

«Видать, правду говорят о том, что Маленький Народец в своих пещерах знает больше, чем говорит, – подумал путник. – Недаром именно от гномов пришло еще одно название эльфов: те-кто-смотрят…»

– Чего это вы такое сказали, добрый господин? – недоуменно почесывая шевелюру, заговорил менестрель. – Эльфы вовсе не уволакивают неугодных, а они, это самое… забирают счастливца-избранного, которому в Чертогах уготована долгая-долгая жизнь, полная забав и наслаждений… Даже грудные дети это знают!

– Это сказал не я, – ответил парень. – Это сказал Магистр Скар. Вернее, не сказал, а написал в хрониках, которые я имел честь прочитать. Это не его мнение, это лишь изложение древних фактов, впрочем, так и не нашедших подтверждения. Магистр специально подчеркнул: ему неведома истина, как все происходило и происходит на самом деле – так, как сказал сейчас я, или так, как говорит большинство… Ну да ладно, – тряхнул он головой. – Насколько я понял, вы направляетесь в Дарбион?

– Ага, – откликнулся менестрель. – А разве мы об этом говорили? Хотя… эта дорога ведет прямиком туда и никуда больше. Эх… сейчас бы еще кувшинчик!

– Оно бы тады – да неплохо было бы! – заухал верзила и с сожалением потряс пустой кувшин.

– Обещаю купить, как только увидим, где это можно сделать, – сказал парень. – Чем ближе к Дарбиону, как я понимаю, тем вино дороже.

– Верно изволите говорить, добрый господин! – оживился менестрель. – Ах, какое я вино пил два месяца тому назад, когда из Горной Крепости прибыл сэр Эрл! И притом совсем задаром пил! Вот уж был праздник так праздник!

– Надо думать, хорошее вино досталось знати, – заметил путник. – Неужели простолюдинам выставили дорогое угощение?

– Заради такого праздника – выставили! – подал голос верзила и, видимо вспомнив вкус дармового вина, даже зачмокал и зажмурился.

– За городскую стену выкатили шесть по шесть бочек, – уже рассказывал менестрель. – Это чтобы народ приветствовал кавалькаду из Горной Крепости Порога еще на подъезде к городу. Ну и чтоб давки не было. А какая была кавалькада! Впереди скакали полсотни рыцарей в сверкающих доспехах, с развевающимися по ветру плюмажами, за ними, приотстав на десяток-другой шагов, – сам сэр Эрл! На самом высоком скакуне! В полном боевом облачении! И плюмаж у него был выше всех! И мечом он во все стороны: раз-раз! Салютовал! А следом за сэром Эрлом на шести подводах везли головы убитых им драконов! Я такого зрелища ввек не забуду! И такого количества вина тоже…

– А я ничего толком не помню, да, воно как, – простодушно признался широкоплечий. – Только первые восемь кружек, ага…

– Видно, сэр Эрл – великий воин, – проговорил путник.

– Самый великий из всех, кто был, есть и будет! – с жаром заявил менестрель. – Он же, добрый господин, извольте знать, рыцарь Порога! Настоящий рыцарь Порога! Он в одиночку на драконов выходит! А вы хоть раз видели дракона? Ну, не живого, конечно, а… его отрубленную башку хотя бы? Размером она… – Менестрель покрутил головой в поисках предмета для сравнения и, не найдя подходящего, закончил: – Размером с дом в два этажа! А вы хоть знаете, что такое Порог?

– Я знаю! – важно заявил верзила. – Это оно так… Это такое место, где мир… ну, трескается, вот как… кувшин, например. Такой Порог в Скалистых горах есть. Через трещину драконы лезут, а Горная Крепость и рыцари Порога, которые там сидят… не пущают их к людям. И сильнее тех рыцарей никого в мире нет. Так? – обернулся он к менестрелю.

– Так, да не так, – сказал тот. – Есть не один Порог, а два. Еще один на берегу Вьюжного моря находится. Там Северная Крепость Порога стоит. И через эту… трещину… не драконы лезут, а… другие какие-то твари. Говорят, они даже пострашнее драконов!

– Брешут! – уверенно сказал верзила. – Какие твари могут быть страшнее драконов? Да и нет никакого Северного Порога. Сказки все это.

– Нет? – прищурился менестрель.

– Нет!

– И как это нет, если я своими глазами рыцарей Северного Порога видел? И своими… своей кружкой с ними чокался? И пил пиво с ними своими… своим ртом! Ты-то в это время в Гарлаксе торговцев да менял гра… охранял, то есть, по найму. Да, – повернулся он к парню. – Недели три назад в Дарбион прибыли рыцари из Северной Крепости Порога. Они, конечно, вояки те еще – здоровенные быки, все как на подбор, – один на моих глазах коняку за задние копыта поднял и встряхнул, будто тряпку, просто для забавы… Только до рыцарей Горной Крепости и сэра Эрла им далеко… Тот, он такой!.. – и, не в силах передать словами все великолепие рыцарей Горного Порога, менестрель нарисовал чумазыми руками в воздухе нечто замысловатое. – Благородный господин! Истинный рыцарь!

– Можа и есть Северный Порог и Северная Крепость, – шмыгнул носом верзила, – тока я нипочем не поверю, чтоб нормальный рыцарь с тобой за один стол сел.

– Со мной? – возмутился менестрель. – Да ты знаешь, где я пел года… лет… ну, лет десять назад? Дело было так, добрый господин, – теперь он обращался исключительно к незнакомцу, игнорируя обидевшего его своей недоверчивостью верзилу. – По вам видно, вы нездешний, потому, наверно, еще не знаете, что его величество король Гаэлона Ганелон Милостивый повелел лучшим рыцарям Порога прибыть в Дарбион, дабы охранять принцессу Литию – дочь его величества, значит, – от всех напастей. Такой подарок сделал король дочери, когда ей шестнадцать лет исполнилось. По одному рыцарю от Крепости Порога! А каждый такой рыцарь целой армии стоит! Поистине королевский подарок! Вот сначала сэр Эрл прибыл, а потом приехал и… как его бишь… северного рыцаря зовут-то? Атар… Или Отор? А, неважно. Правда, особого праздника по поводу прибытия северян не было. Они пару дней во дворце пировали, а потом, нагрузившись припасами – потому как, говорят, на побережье Вьюжного моря с провизией туговато, – отбыли обратно. Не все, конечно; один во дворце остался, тот, который из них наилучший и принцессе в охрану предназначался. И не сразу отбыли. Еще целую ночь гуляли по городским кабакам, пока им подводы готовили. Один кабак разнесли, в другой пошли, а из другого в третий. Тут-то я им и встретился. Им как раз по-настоящему повеселиться захотелось – для чего музыка, дух поднимающая, и понадобилась…

Длинноволосый менестрель все трепался, то и дело хлопая незнакомца по плечу или дергая за рукав – вызывая все внимание на себя, а между тем впереди уже показались высокие городские башни. Гном нахлестывал битюга, и тот споро бежал мимо добротных домов богатых крестьянских селений: где-то среди них промелькнуло деревянное строение, означенное вывеской трактира, но телега не остановилась и даже не замедлила ход. Верзила, теперь замолчавший и посмурневший, вскидывал на парня быстрые взгляды исподлобья. Наконец, когда очередная деревня осталась позади, телега въехала на кривой мостик, переброшенный через узкую речушку, заросшую по берегам густой осокой и почти сплошь затянутую тиной. Гном остановил битюга. И менестрель моментально замолчал, отодвинувшись от парня.

– Ну-к что ж, ага, – заговорил верзила, вперяя в него угрюмый взгляд. – Мы, значит, тебе благо сотворили, а заплатить ты сам обещал. Мы люди бедные, у нас каждая кроха на счету.

– Конечно, заплачу, – спокойно ответил парень, – только поблизости я не вижу ни кабака, ни таверны, ни даже какого-нибудь человеческого жилища. Мы ведь вроде договаривались на два кувшина вина?

Менестрель захихикал, пряча, впрочем, глаза от прямого взгляда парня:

– За пение мое отблагодарить меня особо надо! Тут уж два кувшина маловато будет…

Поднялся и гном, поигрывая тяжелым кнутовищем.

– Ну, хорош, – хрипло выговорил детина. – Чего тут непонятного? Выворачивай карманы да вали с нашей телеги. А поклажа, само собой, с нами поедет. А будешь фордыбачить… – и он вытащил откуда-то из-за спины длинный нож с грубо вытесанной деревянной рукояткой, – дошло? Раз – и под тину…

Парень наклонился вперед, чуть приподнялся, словно для того, чтобы на самом деле достать кошелек. Широкоплечий оборванец настороженно следил за каждым его движением – устрашающего вида нож, вроде того, каким крестьяне обычно забивают домашнюю скотину, был приставлен к боку незнакомца. Что произошло в следующее мгновение, наверняка не понял никто из троицы. Парень коротко и быстро всплеснул обеими руками, одновременно неожиданно и как-то странно извернувшись всем телом – и верзила, жалобно вякнув, кувыркнулся с телеги спиной вперед и с шумом скатился по крутому берегу в заросли осоки.

Незнакомец стоял на телеге, выпрямившись в полный рост. Должно быть, он успел вскочить на ноги из неудобной для боя сидячей позы в самый момент удара. Менестрель взвизгнул и прижался к борту телеги, увидев в руках парня тот самый нож, который мгновение назад крепко держал верзила.

Гном, оскалившись, взмахнул кнутом – длинный плетеный ремень, словно язык гигантской змеи, со свистом обвился вокруг правой кисти незнакомца. Парень не стал даже перебрасывать нож в другую руку. Кажется, он так и продолжал глядеть на менестреля, и головы не повернув в сторону гнома. Он с силой поднял вверх захваченную руку и резко дернул на себя, одновременно обрубая ножом ремень, в результате чего гнома, не успевшего выпустить кнутовище, швырнуло из телеги в прибрежную осоку с другой стороны моста.

Незнакомец тряхнул правой рукой. Обрывки веревочного ремня и нож-свинокол упали на дно телеги. Этот стук и вывел обомлевшего менестреля из полуобморочного состояния.

– Добрый господин! – захрипел он, мотая от ужаса патлатой головой и силясь влезть на борт телеги, но все оскальзываясь вспотевшими ладонями; в выпученных его глазах отразилась бешено работающая мысль. – Добрый господин! Поелику существо я невинное и беззащитное, этими злыми разбойниками коварно плененное… выражаю вам горячую благодарность за освобождение…

Путник сунул руку за пояс.

Менестрель, которого осенила вдруг полубезумная мысль: что этот странный человек собирается расправиться с ним каким-нибудь чудовищно-изощренным способом, для коего недостаточно простого ножа, а нужно особо изуверское оружие, – взвизгнул и взлетел-таки на борт телеги, словно перепуганная клушка на плетень.

– Добрый господин! – завизжал он. – Меня нельзя убивать! Знаете, какие люди в Дарбионе меня ждут?! Слыхали о Карфе и Грисе из Ночного Братства? Они… ого-го! Они за меня полкоролевства перережут и передушат, они… И не только они! Знаете, какой я важный человек, добрый господин?! Меня нельзя убивать!..

Незнакомец выпростал руку и протянул менестрелю открытую ладонь, на которой в лучах клонившегося к закату солнца тускло поблескивала медная монетка.

– Мне понравилось, как ты спел балладу о Великой Войне, – сказал он. И, поскольку менестрель не осмелился принять монету, бросил ее ему на колени.

Затем спрыгнул с телеги, взвалил на плечи свой тюк и зашагал по мосту – в сторону золотящихся под красным закатным небом башен Дарбиона.

* * *

Посреди лесистых равнин Гаэлона, словно сердце, толкающее золотую кровь по венам торговых дорог, раскинулся огромный город Дарбион. Высокая стена окружала Дарбион, и говорили дарбионцы: если бы кто-то вздумал опоясать город по стене ремнем толщиною в палец младенца, пришлось бы на кожу для этого ремня забить коров в округе на полдня пути во всех четырех направлениях. В центре Дарбиона высился королевский дворец, построенный еще в те времена, когда самого города не было и в помине. И с тех самых пор, как древние неведомые мастера воздвигли этот дворец, не сотворили человеческие руки ничего, что могло бы с ним сравниться. Острые зубцы дворцовой стены покрывала особая позолота: днем она сияла желтым пламенем, а ночью, впитавшая солнечное тепло, мерцала призрачным светом – будто на стенах дворца кто-то расставил и зажег гигантские свечи. Девятнадцать башен поднимались к небу так высоко, что пронзали облака. Серебряные колокола, укрепленные на шпилях сотни лет назад, наполняли дворец нежным, едва слышным звоном, а оттого, что верхушки башен никогда не показывались из-за облаков, казалось, будто сладкозвучно звенит само небо. Придворные стражники, которым было доверено чистить небесные колокола, клялись, что там, наверху, башни раскачивались из стороны в сторону, словно колосья на ветру. Мало кто им верил, потому что подножия башен были массивны и нерушимы – за долгие годы ни один камень в них не пустил и самой малой трещинки.

Даже зубаны, вездесущие крылатые твари, похожие на крупных оперенных крыс – неведомо откуда свалившаяся на Гаэлон и окрестные королевства напасть, – не смели подлетать близко к дворцу; зубанов пугал небесный золотой перезвон.

Центральные улицы Дарбиона поражали своей шириной – на самой большой свободно могли разъехаться пятеро конников. Правда, блистающие чистотой днем и ярко освещенные в сумерках, улицы эти имели обыкновение разветвляться узкими и темными переулками – как от толстого древесного сука разбегается тонкая поросль. И если по широким улицам, где величаво шествовали, погромыхивая алебардами, городские стражники, можно было спокойно ходить и днем и ночью, то в извилистых переулочках случайному прохожему лучше было не появляться.

В таком переулке, находившемся, может быть, в каких-то двух сотнях шагов от стен королевского дворца, и располагался кабак, носивший громкое название «Серебряный лев», а завсегдатаями давным-давно переименованный в «Тошниловку». Каковое название, кстати говоря, в полной мере соответствовало качеству предлагаемых здесь напитков.

* * *

В эту ночь, как, впрочем, и во все остальные, «Тошниловка» громыхала разудалым весельем. Грязное и продымленное помещение, где под низким потолком раскорячилось с полдесятка криво сбитых столов и десяток колченогих лавчонок, было заполнено разношерстным сбродом. Нищие, смывшие с рож фальшивые язвы и бельма, орали песни и бодро хлопали о залитые вином столики серебряными монетами, извлекая их из-под донельзя засаленных лохмотьев; местные воры-карманники, сменившие неприметную одежонку на нелепые роскошные наряды, важно потягивали из глиняных кружек крепкое пиво; здоровенные громилы – ночные грабители, – то ли готовясь к очередной вылазке, то ли празднуя уже совершенное удачное дело, глотали вонючую ячменную водку, что-то увлеченно обсуждая между собой и время от времени бросая по сторонам профессионально волчьи взгляды. А в дальнем углу, подальше от света, но за столом крепким и даже покрытым скатертью, сидели совсем уж темные типы: завернутый в донельзя изношенную хламиду старик громадного роста и двое совсем молодых парней, одетых неожиданно богато и даже вычурно – словно пребывающие в фаворе придворные.

Старика звали Хаба. Четверть века назад он был известен под другим именем, и имя это гремело далеко за пределами Дарбиона. В то время не было разбойника храбрее, хитрее и беспощаднее его. Говорили, что на пике своей славы он в одиночку останавливал торговые караваны и, даже не обнажая меча, при помощи лишь грозной славы собственного имени повергал в дорожную пыль толстозадых купцов, а их вооруженную охрану – в позорное бегство… Впрочем, при всем своем устрашающем могуществе он не забывал платить полагающуюся подать как почтенным членам Ночного Братства Дарбиона, так и городской страже, которая все его подвиги записывала на счет менее щедрых и удачливых головорезов. Поэтому, когда слухи о его бесчинствах достигли-таки ушей короля, когда в один из его схронов вломились королевские гвардейцы и он был надежно упрятан в самый далекий и темный подвал дворцовой тюрьмы – и в том подвале все же замерцал ему слабый лучик надежды.

Два вида оружия традиционно использовало Ночное Братство – ножи и золото. И если воровские клинки непременно обломались бы о каменные стены королевской темницы, то звонкая монета с убийственной точностью поразила намеченные цели. Знаменитого разбойника, конечно, казнили: при большом стечении народа, на Площади Плах, грохочущим весенним утром, когда солнце яростно кипело в витражах дворцовых окон, его, обряженного в белый балахон с черным глухим мешком на голове, привязали тяжелыми цепями к столбу и сожгли на медленном огне. А на второй день после этого события в трущобах Дарбиона появился некто по имени Хаба. И трудно же было узнать в Хабе того лихого молодца, что вскрывал купеческие дома легко и небрежно, будто бывалый пьяница заткнутые щепками узкогорлые кувшины с дрянным вином; того, от чьего взгляда трепетали суровые наемники, не один год ходившие с торговыми караванами по всему необъятному Гаэлону; того, кто убивал за мимолетный неосторожный взгляд и за ночь пропивал с дружками столько, сколько другому хватило бы на целую жизнь. Всего-то несколько месяцев, проведенных в луже гнилой воды на дне стылого каменного мешка, согнули когда-то статного и высокого мужчину, пытки и побои изуродовали лицо и сломили гордый и неукротимый прежде нрав. И уже никто не видел в руках Хабы ножа или меча, а только стакан с ячменной водкой или кружку с кислым пивом. Даже от кабацких драк – излюбленной забавы любого вора – он предпочитал держаться в стороне, вечно угрюмый, ненавидящий всех и вся. И хотя истинное имя его с течением времени забылось, но легенды еще жили. Именно поэтому в любом кабаке или трактире, на входной двери которого был нацарапан тайный знак Ночного Братства, всегда ждал Хабу стол и кров.

Шикарно разряженных парней, сидевших рядом с Хабой, звали Карфа и Грис. В смрадном нутре «Тошниловки» они выглядели парой золотых жуков, увязших в навозной куче. Карфа, чья завитая и обильно смоченная благовонным маслом голова сидела в кружевном воротнике, словно лягушка в сметане, при каждом движении позвякивал, будто закованный узник – столько было на нем понавешено золотых цепочек, цепей и цепищ, амулетов, пуговиц размером с суповую миску, пришитых в самых неожиданных местах, и прочих безделушек. А бархатный камзол Гриса был украшен, помимо драгоценной сбруи, еще и жирными пятнами самых разных цветов и размеров. К тому же лишних пуговиц (Грис явно питал к ним горячее пристрастие) на нем уместилось гораздо больше, чем у его соседа, потому что парень, в отличие от сухопарого Карфы, телосложением напоминал беременную медведицу.

Несмотря на свою молодость, Грис и Карфа являлись далеко не последними людьми в Братстве и высокого этого положения достигли благодаря вовсе не изворотливой смелости и ловкости в подлом ночном бою. Видно, тот самый легендарный душегуб, сожженный четверть века назад на Площади Плах, был последним представителем своего времени. Теперь уж в чести у Братства были не отчаянная удаль и беспощадная сила, а холодный рассудок и неукротимая наглость.

Неизвестно, кому из этих двоих – Карфе или Грису – первому влетела в голову такая удивительная и на первый взгляд сумасшедшая мысль: чем ныкаться по засадам в темных переулках или в густых придорожных кустах и рисковать жизнями в молниеносных стычках, куда как удобнее, чтобы торговцы своими же руками и совершенно добровольно отдавали Братьям товары и злато-серебро. Но еще более удивительным было то, что эта безумная идея… начала работать – и причем довольно быстро. Поворотливые купеческие умы быстро смикитили, что гораздо выгоднее каждый месяц отваливать представителям Ночного Братства определенную сумму – хоть и немалую, но зато позволяющую безо всякой опаски за жизнь собственную и жизни своих близких передвигаться и вести торговые дела на доброй трети громадного Дарбиона и на некоторых окрестных дорогах. Правда, только в светлое время суток. Под воровским прищуром луны Ночное Братство по-прежнему безраздельно властвовало в Дарбионе…

Как раз тогда, когда с треском распахнулась дверь «Тошниловки», впуская очередного посетителя, за дальним столом у представителей старого и нового поколения Ночного Братства Дарбиона мало-помалу разгорался принципиальный спор о чести и достоинстве уважающего себя рыцаря глухих дорог и темных переулков.

– Где оно видано, – с ненавистью хрипел Хаба, – чтоб честный душегуб в надушенных тряпочках щеголял, да еще всякими висюльками себя обвешивал, как баба? Одно дело здесь, перед своими повыставляться, а другое – при народе… Да по энтим висюлькам его каждая собака узнает… носа потом никуда не высунешь… Честный вор так должен одеваться, чтоб на нем глазу не за что зацепиться было, чтоб… Ух вы!..

Недоговорив, Хаба злобно сопанул носом и заскрежетал зубами. Пожалуй, он один во всем кабаке не оглянулся на того, кто вошел. Все остальные посетители «Тошниловки» мгновенно и тщательно ощупали незнакомца взглядами. Уж очень не похож он был на тех, кто привык коротать ночь в подобных заведениях. Это был здоровенный парень, облаченный в добротные кожаные доспехи. Длинные белые волосы, заплетенные в две толстые косы, выдавали в нем уроженца Севера, а жидкая бороденка, похожая на клочок паутины, приставший к подбородку, говорила о том, что парню вряд ли больше девятнадцати лет. Устрашающего вида двуручный меч с обмотанной тряпками рукоятью покоился в его наспинной перевязи, на широком ремне висело несколько метательных ножей, палица с короткой рукоятью, пара странного вида крюков, моток веревки и множество изогнутых железяк непонятного предназначения. На ногах парня красовались меховые унты, снабженные стальными шипами на подошвах, такими прочными и острыми, что оставляли на деревянном полу внушительные зазубрины. Войдя, парень прямо направился к центральному столу, стоящему посреди желтого светового пятна от потолочной люстры, в качестве которой в «Тошниловке» использовалось тележное колесо с укрепленными на осях и спицах большими сальными свечами. Движением руки, каким обычно убирают не стоящий внимания мусор, северянин смахнул со скамьи пару уснувших забулдыг, плюхнулся на стол и ловким щелчком бросил ковылявшему мимо него служке серебряную монету.

Схватив монету, как голодная чайка хватает неосторожно сверкнувшую над водной поверхностью рыбку, служка моментально оживился…

– Совсем Братство обмелело, – продолжал гудеть над своей кружкой Хаба. – Да на себя гляньте! Я, бывало, десятерых раскидывал голыми руками, да из энтих десятерых только пятеро на своих ногах удирали. А вы? Тьфу, козел лягнет – пополам сломаетесь.

Карфа и Грис с ухмылками переглянулись. Свирепый тон старого головореза нисколько их не испугал. Они прекрасно знали, что по-другому Хаба разговарить попросту не умеет. Устрашающе хриплый голос и манера вести разговор, способная довести людей, неосведомленных об этой особенности душегуба, до обморока и непроизвольного мочеиспускания, – пожалуй, единственное, что осталось от того легендарного разбойника, когда-то наводившего ужас на весь город и его окрестности. А привычку при виде городской стражи или дворцовых гвардейцев сгибаться в три погибели, моментально бледнеть и судорожно искать лазейку, чтобы удрать да подальше, головорез приобрел уже в тюремных подвалах Дарбионского королевского дворца.

– Жизнь, знаете ли, любезный друг, прелюбопытнейшая штука, – высказался Карфа, поднимая глиняную кружку с обкусанными краями жестом, настолько преисполненным достоинства, что можно было подумать, будто он держит золотой, инкрустированный драгоценными камнями кубок, – теперь честному вору вовсе не требуется самому кинжалом размахивать. Теперь, у кого есть здесь… – он легонько пристукнул по лбу пальцем, – есть и здесь, – закончил он и предъявил ярко-красный тугой кошель из крашеной кожи, прошитой серебряными нитями. – Пусть дуболомы с тыквенной кашей в башках жизни на кон ставят. А мы, любезнейший, получаемся как бы – а-ри-сто-кра-ти-я, – последнее слово Карфа выговорил по слогам и с некоторым трудом.

Грис в знак согласия с озвученной сентенцией элегантно высморкался в полу своего красного бархатного плаща.

Хаба шумно пососал из кружки и вдруг зло расхохотался:

– Ишь ты, голубых кровей, значит! Смотрите, как бы вам энти кровя-то свои же и не повыпустили!..

Ни Грис, ни Карфа на последнее высказывание не отреагировали – в этот момент служка, из-за свисающих на лицо длинных волос очень походивший на грязного нечесаного пса, приволок им большой деревянный поднос с едой.

Качество блюд в «Тошниловке» примерно соответствовало качеству напитков. Поэтому Грис поскреб немного зубами поданную ему кабанью ляжку, твердую и шершавую, точно деревянный горбыль, а затем, отчаявшись откусить хотя бы маленький кусочек, сбросил ее на пол, прижал ногой, напрягся до красноты и только так сумел оторвать изрядный шмат.

Карфа глянул на товарища с укоризной и демонстративно расправил кружевной воротник, на котором уже красовалось преогромное лоснящееся пятно. Он-то сам откушивал толстые кровяные колбасы: рубил их, орудуя большим кинжалом, и отправлял в рот по кусочку, изящнейшим образом оттопыривая при этом украшенный массивным перстнем мизинец. Попадавшиеся ему на зуб клочки шкур, осколки костей и копыт и совсем посторонние предметы вроде щепок, камешков и крысиных коготков он деликатно сплевывал через стол.

– Чистоплюи вонючие! – понаблюдав немного за трапезой парней, презрительно высказался Хаба. – Золота много? Так его пропивать надо, проедать, да на девок изводить! Честный вор никогда не станет его в сундуки складывать, как купчишка какой-нибудь. Или вельможа. Уже с купчишками ручкаетесь; небось скоро с вельможами дружбу водить станете? А потом?.. Титулов себе накупите?.. – Последняя мысль его так неприятно поразила, что он передернулся с ног до головы, словно его окатили ледяной водой.

– Может, и накупим, – согласился, гулко отрыгивая в аккуратно сложенную ладонь, Карфа, – а что такого-то, любезный друг? Завидки берут, что ли?

Грис, который успел сожрать свою порцию и теперь сыто икал и ковырял костью в ухе, с готовностью подгыгыкнул другу. Он вообще был великий молчун и с окружающим миром общался по большей части посредством нечленораздельных звуков, а требования и просьбы оформлял при помощи тумаков.

– Не завидки! – глухо взревел Хаба. – Не завидки! А… Честный вор к этой погани… к этим… которые на золоченых креслах сидят да с золота-серебра жрут-пьют, ничего, кроме презрения великого, не должен чувствовать. Харкать он на них должен соплями зелеными! Вот так харкать! Вот так! И на вас, прихлебаев сраных! Вот так! Вот так!

И взбесившийся Хаба тут же показал, как именно и какими такими зелеными соплями должен харкать на власть имущих всякий честный вор. Карфа и Грис переглянулись. Если Грис еще только непонимающе насупился, отвесив мокрые губы, то Карфа уже почувствовал вполне определенную обиду. Да и кто бы на его месте не почувствовал? Этот замшелый кусок дерьма, только и живущий за счет Братства, кормится за их столом да еще смеет голос повышать?!

– Королевскими псами хотите стать? – отплевавшись, хрипнул старик. – У-у, гниды… я бы вас… Потроха выпущу! И самих же жрать заставлю.

Грис, до которого наконец дошло, что его оскорбили, возмущенно икнул и стал подниматься со скамьи.

– Сядь, любезный друг, – зловеще выговорил Карфа и ткнул Гриса локтем в бок. – Сядь, не отсвечивай своей тушей. Неподобает таким, как мы, господам оборачиваться на тявканье беззубых шавок…

Пока он говорил эти слова, из рукава его камзола выскользнул нож, и теперь Карфа, пряча руки под столом, лихорадочно соображал – пырнуть этого зловредного старикана немедленно или выждать до тех пор, пока он немного успокоится. Вдруг у Хабы еще не притупились окончательно его боевые навыки и он сумеет уйти от удара? А по неписаному закону Братства вор, подвергшийся нападению вора, имеет полное право ответить на удар, который не достиг цели, тогда, когда ему пожелается. А Карфе вовсе не хотелось получить в гомонящей толпе стальную иглу в бок… Или чтобы на него сверзился с крыши камень… Или помереть от глотка отравленного вина… Или… Кто угадает, какие еще способы подлого убийства хранятся в нечесаной вшивой башке этого старика? Чего он так взбесился вообще? Сам на себя не похож. Видать, здорово насолили ему королевские приспешники, если старая рана кровоточит до сих пор…

– Беззубая шавка… – просипел тем временем Хаба, медленно багровея, – это, значит, я – беззубая шавка?..

Толстостенная глиняная кружка треснула в громадном кулаке старика, и мутное вино хлынуло на стол. Из-под косматых бровей плеснул в лицо Карфе взгляд такой устрашающей силы, что последний почувствовал холод в желудке, а рука его, сжимающая нож, обмякла.

Кто знает, может быть, в эту ночь снова ожила бы давняя легенда о жутком душегубе – но тут случилось нечто совершенно неожиданное. За спиной Хабы внезапно и бесшумно выросла громоздкая фигура. Грис и Карфа пооткрывали рты. Давешний северянин, уперев руки в бока, глянул на старого разбойника сверху вниз и спокойно произнес:

– Я б тебя, старая ты гадина, в землю вколотил бы по маковку за такие слова, но в тех краях, откуда я родом, с малолетства учат, что воину не след трогать детей, женщин и немощных стариков. Поэтому даю тебе шанс попросить прощения за поганые свои слова, пока не запихнул их тебе обратно в глотку и не протолкнул грязной метлой до самых потрохов! – произнеся эту тираду на едином выдохе, парень для пущей убедительности указал на стоящую у двери кабака куцую метелку, рядом с которой, пуская нечистым носом пузыри, храпел какой-то подгулявший оборванец.

В кабаке молниеносно установилась полная тишина. Десятки глаз со всех сторон впились в окаменевшего старика Хабу. Ибо неписаный кодекс Ночного Братства гласил – всякий вор должен сам держать за себя ответ, поэтому вмешиваться в дела другого, будь он тебе даже наилучшим другом, было строжайше запрещено. Однако кинься сейчас Хаба на обидчика, его поддержала бы вся «Тошниловка». Потому что такой неописуемой наглости на своей территории никто из Братьев, конечно, не вытерпел бы. Но Хаба, минуту назад разъяренный до крайности, неловко задрав голову, обернулся на возвышавшегося над ним незнакомца – и вдруг страшно побледнел. Втянул в плечи свою косматую башку и, съежившись в трясущийся уродливый ком, что-то невнятно пробормотал.

Северянин нахмурился, открыл рот, видимо для того, чтобы потребовать от стушевавшегося бандита более членораздельного высказывания, но тут его внимание привлекла Рыжая Магда, которая, покачивая налитыми бедрами, проследовала с кувшином пива к его столику. Пухлые молодые губы парня дрогнули и разжались, проговорив:

– Смотри у меня, вонючая плесень, – он пнул напоследок лавку, где трясся в непонятном пароксизме ужаса Хаба, и удалился.

Мало-помалу многоголосый шум в кабаке снова потек к черному потолку и сгустился, будто смрадный дым. На совершенно уничтоженного Хабу никто уже не смотрел, точно его и не было здесь, точно он давно провалился сквозь грязный пол; а вот в сторону нахального чужака то и дело летели потаенные взгляды, в которых мутно мешались злость и угроза.

Но парень, казалось, не замечал этих взглядов. Вернувшись за свой столик, он первым делом завладел кувшином с пивом, принесенным Магдой, а немедленно после этого – и самой Магдой. Разместив рыжую служанку на коленях, северянин в несколько длинных глотков осушил кувшин и, преисполнившись вследствие этой процедуры крайней бодрости духа, вплотную занялся девушкой. Магда, никогда не отличавшаяся целомудрием, тем не менее визгливо протестовала против пощипываний, похлопываний и прочих немудреных знаков внимания, щедро оказываемых ей парнем, в результате чего на помощь к ней прибыл летучий отряд в составе Колченогой Зары и Нады Кривой, вооруженных двумя кувшинами пива. Только отбить товарку у ворога отряд не сумел, а вышло даже наоборот: беловолосый и Зару, и Наду, и пиво захватил в плен. Непонятно, что больше подействовало на служанок: могучие плечи северянина, молодая свежесть его лица или тугая наполненность кошеля, в которой среди меди и серебра горделиво поблескивали и золотые монетки, – но, рассевшись за столом, девушки довольно скоро оставили попытки спастись бегством. Зато затеяли громогласную склоку по поводу того, кому из них достанется насиженное Магдой место после того, как глупое хихиканье Рыжей окончательно надоест парню.

Лохматый служка, вынужденный теперь разносить заказы в одиночестве, сбивался с ног, но поспеть к каждому столику не успевал, о чем ему постоянно напоминали руганью и тычками. Но – вот интересно – никто из находившихся в ту ночь в «Серебряном льве» не посмел вслух высказать свое неудовольствие верзиле-незнакомцу, нахально узурпировавшему три четверти здешнего обслуживающего персонала. Воры теперь словно не видели северянина. Будто инцидент с Хабой установил парня на особую ступень неприкосновенности, даровал ему право беспрепятственно творить в кабаке все, что вздумается. И угрожающие взгляды скоро угасли. Хотя… возможно, такое отношение было просто следствием традиционного для Ночного Братства профессионального коварства. Братья – они такие… Улыбаются в лицо, славословят до сахарного привкуса на губах собеседника, а через миг этот самый собеседник, не успев стереть с лица довольную ухмылку, валится наземь, безуспешно пытаясь вытащить холодеющими руками ловко загнанный между ребер нож…

Грис, закончив клацать зубами по обглоданной до блеска кости, повертел ее в руках и, не найдя лучшего применения, с грозным рыком швырнул ею в пробегавшего мимо служку. На нормальном человеческом языке это должно было означать: «Эй ты, быстро давай сюда пожрать и выпить!» В «Тошниловке» давно привыкли к манере общения пузатого молчуна, поэтому служка незамедлительно сменил курс, решив, должно быть, что вино и колбасы, которые он тащил громилам, сидевшим у противоположной стены, Грису нужнее.

Когда служка опустил деревянный поднос на стол, Карфа брезгливо ухватил его за сальную прядь двумя пальцами и прошептал на ухо несколько слов. Служка кивнул и исчез.

– Да, любезный друг, – откупоривая бутылку, сказал Грису Карфа, – сердце рыдает, когда видишь такое неуважение к Братству. Ночь – наше время, и кабаки – наш дом. Тебе понравится, если какой-нибудь гад ввалится в твой дом, наследит всюду грязными сапожищами, облапает жену и… – он бросил мимолетный взгляд на все еще тихо вздрагивающего Хабу и закончил: – И пнет твою собачонку?

Грис, который в этот момент забил в пасть сразу несколько колбас и безуспешно пытался впихнуть между ними горлышко бутылки, не мог ответить, даже если бы и захотел. Он только энергично потряс головой и ударил друг о друга толстые кулаки.

– И мне бы не понравилось, – заключил Карфа. – Я думаю, что этого беспардонного и невоспитанного типа следует наказать. Здесь его, конечно, никто не тронет, но вот когда он, как следует накачавшись, выйдет на улицу… А уж то, что он накачается как следует, – яснее ясного. Девки постараются. Да он и без них славно справляется. Вон – пятый кувшин уже дует… Верно я говорю?

Грис снова утвердительно мотнул башкой и шлепнул кулаками.

И тут раздался голос с того света…

– Не надо, – едва слышно пролепетал мертвец, которого когда-то звали Хаба; мертвец, потому что вор, прилюдно подвергшийся оскорблению и не ответивший на это оскорбление достойно, считался потерявшим лицо.А следовательно, не было ему уже места среди других людей. И неписаный закон Ночного Братства уже не защищал его.

– Не надо… – пролепетал Хаба, – не надо его трогать…

– Сейчас кто-то что-то сказал? – с показным удивлением закрутил Карфа головой. – Или это ты, любезный друг, пустил ветры, что с тобой обыкновенно бывает после десятка-другого славных кровяных колбас?

Грис по достоинству оценил шутку товарища. Он заржал так, что непрожеванные ошметья колбасы полетели у него не только изо рта, но и из носа.

– Не надо, – повторил Хаба, – вы… не знаете… Молодые еще…

Как и полагается всякому мертвецу, Хаба теперь говорил голосом шелестящим и зыбким, точно шорох сухих листьев.

– Купчишек можете тормошить как хотите, – говорил мертвец Хаба, – лавочников резать ради забавы… Жрецам святость из брюха выпускать красной струей. На голодный зубок даже какая-нибудь рабочая скотинка пойдет. Но упаси вас святой Гарнак, покровитель воров, пьяниц и менестрелей, тронуть государева человека. Это я вам лучше других могу рассказать, потому что никто, кроме меня, и не расскажет… Жил я себе вольной птицей, делал, что хотелось, и никто мне не то что слова сказать – глянуть косо не смел. И тут попутал меня Харан Темный остановить на лесной дороге троих всадников. Рыцарь был один… И двое с ним. Как вышел я, показался – думал, тут же в пыль носами своими железными ткнутся, а они – нет, не того… Забрала опустили и, не слезая с коней, прямо на меня. Конями потоптать хотели, как гада ползучего. Ну, озверел я… А только потом узнал, что следом за этими тремя полсотни королевских гвардейцев ехали. Прямо над трупами меня и взяли…

– И что с того? – снизошел Карфа. – Мало ли знатных пустозвонов смерть свою находят на лесных дорогах от рук удальцов?

– А где те удальцы? Да и знатный знатному рознь… Тот, кого я порешил, королю нашему Ганелону родней приходился. И ехал по какому-то королевскому делу в самую Горную Крепость. А о том, что супротив государевой власти идти не моги – это мне кажный день в королевских подвалах объясняли… Ох, там мастера есть, куда нашим до них… Из нутрей куски мяса вырезали, шкуру прямо на мне шили костяной иглой, как худой мешок, да то мясо свое меня же и жрать заставляли сырьем. Это первые два дня так было… – Ужас засверкал в повлажневших глазах Хабы. – Так меня к серьезным пыткам готовили…

– Нет над нами короля! – важно, но, впрочем, совсем негромко объявил Карфа. – Мы, Ночные Братья, сами себе и короли, и принцы, и бароны!

– Для вас его, может, и нет, а вы для него – есть, – не совсем понятно прохрипел Хаба.

Карфа многозначительно хмыкнул, показав, что не намерен искать смысла в только что высказанной бредятине. А бесхитростный Грис, недоуменно похлопав бесцветными ресницами, стянул с башки бахратный берет, утер им сальные губы и, подумав, туда же высморкался.

– За своих Ганелон шкуру спустит со всякого обидчика, – глухо закончил тем временем Хаба, – а за тех, кто хоть малым связан с Крепостью, которые берегут смертных от Тварей, лезущих из-за Порога, его величество голову оторвет и глиной набьет, брюхо выпотрошит и кишки на репейнике развесит… Этому в тюремных подвалах очень хорошо учат… – снова вспомнил он.

– Закройся, – бесцеременно посоветовал Карфа и надменно отвернулся от старика, который еще несколько минут тому назад был представителем славного Ночного Братства Дарбиона…

Но потом любопытство взяло верх.

– А с чего ты, старый пес, взял, что этот верзила как-то связан с Крепостями? – осведомился он. – На вид – обычный наемник. Обычный наемник и ничего больше. Только норовистый очень. Да молодой, никто еще не обламывал его как следует.

– Знаю, – сказал Хаба. – Рукоять меча зря тряпками не обматывают…

Карфа, очевидно, хотел спросить что-то еще, но тут к нему скользнул косматый служка с кувшинами вина в обеих руках.

– Серебра – не сосчитать, – тихо сообщил служка, – а золотых галеонов – не менее сотни. И это только в одном кошеле. Второй на поясе висит, слева. Там-то деньжонок побольше будет. Кошель железной паутиной оплетен и цепочкой крепится – чтоб не срезали.

– Хороший куш, – кивнул Карфа насторожившемуся Грису. – Не стыдно будет нам старину вспомнить. Сколько парней можешь поблизости собрать?

Поразмыслив, Грис растопырил пальцы на руках, что должно было означать – десять.

– Троих довольно будет, – усмехнулся Карфа, – воин он – по всему видать – сильный, но куда ему против наших молодцов… Ты – троих, и я… троих. Да и здесь парочка найдется, кто в плечах покрепче и у кого в башке хмеля поменьше… только подмигни.

Договорив, Карфа и впрямь подмигнул соседнему столику. То же самое сделал и Грис. И тотчас двое неприметных оборванцев один за другим побрели к выходу из кабака, шатаясь и горланя при этом очень натурально.

Вскоре покинул «Серебряного льва» и Хаба. Уходил он, сгорбившись сильнее обычного, а у самого порога вдруг запнулся, словно хотел оглянуться. Но не оглянулся. Грохнула, захлопнувшись за ним, тяжелая дверь, навсегда отсекая когда-то легендарного душегуба от собратьев по ремеслу.

С той ночи больше никто Хабу не видел. Вполне вероятно, что он подался прочь из города и осел в лесной глуши, промышляя охотой на животных и случайных путников, где с годами окончательно озверел. А может быть, кто-то, таивший на него злобу, подстерег Хабу, лишенного теперь защиты Братства, и свел с ним давние счеты. А может, задремал хмельной старик под кустом, да обглодали его, бесчувственного, зубаны. Или, попросту хватив с горя лишка, свалился Хаба в сточную канаву и подох сам, без чьей-либо помощи. Никто не знал, как закончил свою жизнь Хаба, потому что никто и не думал искать его.

– Так что там этот старый пес про тряпки тявкал? – задумчиво выговорил Карфа, опустошив половину кувшина после ухода старика. – Мол, рукоять ими зря не заматывают?..

Грис выпучил глаза и замотал головой.

– Вот и я не понял, – хмыкнул Карфа, – совсем этот болван из ума выжил, сам не понимает, что несет. Главное – вот что. Чтоб не подумали уважаемые собратья, что этот верзила и нас сумел напугать – разберемся с ним по полной.

В молчании прошло еще несколько минут, в течение которых Грис от нечего делать сожрал целую миску сухарей, оставленных Хабой. А Карфа все сидел, потирая лоб, будто какая-то мысль не давала ему покоя.

– А если что пойдет не так, любезный друг, – медленно произнес он, – мы всегда сможем Гадхарда разбудить.

Видимо, Карфа сказал что-то совершенно неожиданное для Гриса, потому что тот вместо последнего сухаря прикусил глиняную миску.

– Надеюсь, мой любезный друг, до этого не дойдет, – вздохнул Карфа. – Хотя… кто знает… Этот пень Хаба, может, и сумасшедший, но чутье у него, прямо как у зверя дикого… В любом случае – у верзилы нет шансов. И еще… надо будет послать весточку страже, чтоб не торопилась, ежели какой шум услышит. Никто не должен помешать нам веселиться.

Карфа вдруг усмехнулся.

– Что нам король! – сказал он. – А, любезный друг? Что нам эти замшелые понятия о воровской чести? Новые времена – новые правила. Да если мы захотим, мы хоть завтра можем при дворе щеголять, а его величество даже не будет знать, кем мы были еще вчера… Так-то! Главное – нужных людей знать! Эх, любезный друг, я так рад, что судьба свела нас с Немым…

У Гриса вдруг вытянулась физиономия.

– Понял, понял… – закивал Карфа. – Ни слова никому о Немом… Конечно…

* * *

Оттар покрутил в руке кувшин – на дне кувшина гулко плеснуло. Оттар усмехнулся и швырнул кувшин через плечо, нимало не заботясь о том, куда именно он полетит и не приземлится ли на чьей-нибудь макушке.

Великий Громобой! Подумать только, еще два месяца назад он с радостью пробежал бы сотню-другую горных лиг за одну-единственную кружку теплого, прокисшего, мутного – какого угодно, лишь бы самого настоящего пива! Это сейчас, когда он легко может позволить себе глотать пиво хоть целыми бочонками, грех было б опускаться до вспененных и нагревшихся подонков, если в любую минуту ему проще простого заполучить вкусный, крепкий и в меру охлажденный хмельной напиток.

Вот Рыжая Магда со стуком поставила перед ним очередной запотевший кувшин. Поставила и уютно шлепнулась Оттару на колени, тем самым решительно положив конец попыткам Колченогой Зары и Нады Кривой занять эту позицию. Зара и Нада, с двух сторон украдкой двигавшиеся по скамье поближе к Оттару, уставились на Магду ненавидящими взглядами и зашипели, как кошки.

Да что Зара и Нада! Одна хромая, при ходьбе переваливается с ноги на ногу, будто больная утка, а вторая с громадным молочного цвета бельмом на правом глазу… Вот Магда – совсем другое дело. Эх, Магда! Задница – как два пышных каравая, только что вынутых из печи, груди – упруго покачивающиеся при каждом движении мехи, налитые молодым вином, и при всем при этом великолепии – неожиданно тонкий змеиный стан… А ямочки на раскрасневшихся щеках! На щеках, которые нельзя не ущипнуть, как нельзя не куснуть неожиданно открывшееся в прогале листвы румяное яблочко. А ноги! Белые-белые – чуть шлепнешь, и на коже вспыхивают дразнящие пунцовые пятнышки. А руки!.. Но, пожалуй, больше всего Оттара волновала грудь рыжеволосой. Так и тянет опустить разгоряченное лицо в глубокий вырез, словно в пьянящую морскую волну…

Оттару только недавно исполнилось девятнадцать. И жизнь его складывалась так, что до прошлого месяца отведывать женской ласки ему не приходилось. Когда он прибыл в Дарбион, ему были не совсем понятны жгучие взгляды, которыми щедро осыпали его особы противоположного пола: от сопливых девчонок с цыпками на босых ногах до почтенных матрон, которым в пору на загривке закручивать палочкой дряблую кожу, чтоб она не болталась складками от щек и шеи до самой груди. Но это только поначалу. В первую же ночь, которую он провел в специально отведенных для него покоях дворца его величества Ганелона, подчинясь внезапно охватившему его невыразимому удушливо-горячечному чувству, он сгреб в охапку служанку, наклонившуюся, чтобы взбить ему постель… Сгреб-то сгреб, а что делать дальше – понятия не имел. Впрочем, служанка… как, бишь, ее звали?.. даже не растерявшись, мигом разъяснила все затруднения. С той самой ночи будто какой-то маленький демон поселился в светловолосой голове юного Оттара. О чем бы он ни думал, всякий раз мысли его сворачивали в ту укромную темь, где жаркими кольцами сплетаются мягкие тела, где пыхтят невиданные никогда ранее перины и прыскают в стороны сладкие нутряные стоны…

В помещении «Тошниловки» окон не было. И дверь, впуская и выпуская посетителей, отворялась все реже и реже – но одного мимолетного взгляда на посиневшую уже запорожную темноту Оттару вполне хватило, чтобы определить – до полного рассвета осталось совсем немного. Пора уже было покидать кабак. Оттар урвал бы еще пару минуток, чтобы подняться с Магдой наверх (что он проделывал уже дважды), но по взглядам окружающих (Братья напрасно думали, что юный северянин не замечает, как за ним пристально наблюдают) давно уже понял, что просто так ему уйти не дадут.

«Идиоты с пингвиньими мозгами! – тиснув напоследок Магду за пышный зад, подумал Оттар. – По их глазам и поведению можно читать мысли так же легко, как следы на свежем утреннем снегу!»

Если раньше он чувствовал только ненависть и густо смешанную с опаской угрозу, то теперь расслабленной уверенностью разило от воров так же явственно, как от него самого – крепким пивом. Надо думать, что за порогом «Серебряного льва» Оттара ждет сюрприз.

Оттар допил пиво; отправив кувшин в последнее путешествие до ближайшей стены, довольно отрыгнул и поднялся, предварительно переместив рыжую кабацкую прелестницу со своих колен на скамью. Магда, Зара и Нада всполошились. За то короткое время, которое понадобилось парню, чтобы швырнуть еще одну серебряную монету лохматому служке, уже спешившему к нему поправить наспинную перевязь, одернуть нательную рубаху под тяжелой кожаной курткой и пятерней расчесать жидкую бороденку, он успел выслушать три полноценных признания в вечной любви, плавно переходящих в предложения руки и сердца с подробным перечислением всех видов имущества не только признающихся, но и их родственников.

В ответ на такое Оттар счастливо загоготал и потянул себя за реденькие усишки. Непонятно, как и почему, но женщины углядели в этом жесте нечто настолько обнадеживающее, что, будто завороженные, двинулись следом за парнем, видно намереваясь проводить его до самого дома – но у двери их остановили очень серьезные и вроде бы совершенно не пьяные здоровяки, из тех, кто пришел в кабак совсем недавно. Оттар, безусловно, должен был заметить это происшествие (тем более что Зара оглушительно заорала, когда ее, вздумавшую упираться, двинули кулаком по шее), но почему-то не заметил.

Парень вышел под светлеющее уже небо, на котором сонно моргали, угасая, звезды, и с хрустом расправил плечи. Узкий переулок, ведший на одну из центральных улиц, резко сворачивал через полдесятка шагов. Оттар на минуту остановился, повернувшись к стене, словно застигнутый желанием справить вполне понятную нужду, и прислушался. В предутренней тишине что-то ворохнулось за поворотом, металлически лязгнуло откуда-то сверху и чуть приоткрылась дверь кабака позади северянина.

«Прыгнут с крыши, – определил Оттар, – да из-за поворота встретят. А те двое, значит, сзади подскочат, когда для них время придет…»

Он едва удержался от улыбки. Великий Громобой, эти полудурки даже и представить себе не могут, с какими противниками ему приходилось иметь дело там, откуда он прибыл! Ну что ж, сейчас они получат отличный урок на тему, что жертву нужно выбирать более тщательно.

Услышав все, что хотел услышать, Оттар с удовольствием пожурчал. Затем не спеша завязал шнурки штанов и, беспечно насвистывая, двинулся вперед. Переулок был настолько узок, что обнажать длинный двуручник не имело смысла, поэтому он держал руки поближе к висевшим на ремне ножам – со стороны, впрочем, имея вид гуляки, вышагивающего уперев руки в бока.

До поворота оставался один шаг, когда под чьей-то осторожной ногой скрипнул деревянный настил крыши – как раз над головой Оттара.

– Началось, – предвкушая жестокую забаву, прошептал он.

* * *

Грабитель не прыгнул с крыши – он с нее соскользнул, метя угодить Оттару на плечи. Но северянин с ловкостью, совершенно невообразимой для его крупного тела, ушел в сторону и, одновременно опустившись на колено, встретил нападавшего сильным секущим ударом ножа снизу вверх. Длинный кривой клинок распорол вора от низа живота до самого подбородка – как рыбу.

Оттар выхватил второй нож и, перепрыгнув через бьющееся в судорогах тело, стремительно ринулся вперед – низко нагнувшись, словно собираясь броситься в набегающую морскую волну. За поворотом его ждали двое. Впрочем, «ждали» – не совсем подходящее для этого слово. Появление парня именно в то мгновение, когда он появился, оказалось для них полной неожиданностью. Первый, очевидно, не успел ни понять, ни разглядеть ничего – только почувствовал, как мимо него мощно просвистел темный вихрь – а потом жизнь его, клокоча, хлынула на покрытую нечистотами землю – из глубокой рассечины, идущей наискось через живот.

Второй грабитель, держа перед собой обеими руками несуразно выкованный узкий меч, попятился назад, изо всех сил тараща глаза, чтобы уловить смысл в молниеносных движениях противника. Прежде чем он сообразил принять оборонительную позицию, пара кривых ножей северянина, с лязгом скрестившись на манер чудовищных ножниц, отсекла ему голову. Укороченное тело, брызжа черно-красными струями из среза шеи, еще несколько мгновений стояло прямо, а затем, будто лишившись костей, сразу обмякло и опустилось на землю.

Оттар вылетел на затопленную синей полутьмой улицу и всплеснул ножами, стряхивая с них капли крови. Позади него вспухали изумленные голоса и вразнобой стучали шаги. Спокойно ожидая преследователей, он деловито вытер кривые клинки о штанины и вложил ножи в ножны. Потом, когда шум приблизился, когда короткие пересвисты полетели с разных сторон – из соседних переулков, – он закинул руки за спину и освободил из ножен двуручник. Привычное, но все еще волнующее ощущение силы заставило его улыбнуться – так было всегда, когда в его руках оказывался этот меч, захваченный когда-то его отцом в одном из морских набегов во Вьюжном море и переданный ему в день его совершеннолетия. О, Андар Громобой, вот уже более двух месяцев прошло с тех пор, как Оттар в последний раз обнажал свой двуручник для битвы! Парень сорвал с рукояти тряпки, и последний луч умирающей Утренней Звезды сверкнул на навершии меча, выточенном в виде головы виверны.

На пустынную улицу высыпали Ночные Братья. Двое, показавшиеся слева, были вооружены короткими прямыми мечами, одинаково удобными для колющих и рубящих ударов; двое, что выбежали из переулка справа, в руках держали метательные ножи без рукоятей, на поясах же у них висели: у одного кривой ятаган с зазубренным, как у пилы, лезвием, а у второго бронзовая палица с острым трехгранным клином – такая палица называлась «вороний клюв» и была предназначена для битвы с облаченным в латы противником. «Клюв» легко пробивал любой доспех, выкованный руками людей, и даже некоторые из доспехов, созданных в гномьих подземельях. Кроме того, из-за спины у вооруженного палицей вора выглядывал арбалет – это Оттар отметил особо.

Три ножа, брошенных один за другим, пролетели мимо Оттара – он не шелохнулся. Четвертый нож парень отбил коротким движением меча. И, шумно выдохнув сквозь хищно оскаленные зубы, взмахнул мечом над головой, разминая мышцы плеч и спины: пришло время славной рукопашной битвы.

Трое бросились на него одновременно. Тот, с «вороньим клювом», немного поотстал, укрываясь за спинами товарищей, чтобы наладить арбалет для выстрела. То, что произошло в следующий момент, ни он, ни троица, кинувшаяся в бой, никак не ожидали. Оттар шагнул вправо, присев на ногу, без усилий нанизал вооруженного ятаганом грабителя на длинный клинок двуручника и, словно крестьянин, бросающий вилами сноп соломы на скирду, швырнул нанизанного (безвольно болтающиеся ноги вора описали полукруг над камнями мостовой) в подбежавшую с другой стороны пару его товарищей, сбив обоих наземь.

Парень дал им подняться. Время, за которое легко можно было добить грабителей, он потратил на то, чтобы устрашающим взмахом окровавленного меча обратить в бегство обладателя «вороньего клюва». Вор, так и не сумев как следует прицелиться, выронил свой арбалет и пустился наутек. Когда Оттар, раздувая ноздри, обернулся, помятые грабители, растерянно переглядываясь, мелкими шажками отступали вдоль по улице. Оттар опустил меч. Преследовать этих болванов он не собирался. И так уже порядочно задержался.

Но из черного горла переулка, в котором располагался «Серебряный лев», вышагнул еще один громила, неся на руках, будто ребенка, огромную дубину, утыканную ржавыми гвоздями. А за ним еще двое, нисколько не уступающих размерами первому, – Оттар узнал в них тех, кто на пороге кабака задержал женщин, не дав им увязаться за парнем. Один из здоровяков поигрывал мечом (другая рука его была плотно замотана кожаным плащом, такое применение плаща в скоротечных городских драках успешно заменяло щит), а второй держал в руке толстую цепь с тяжеленным шипованным шаром на конце. Эта цепь с шаром называлась «утренняя звезда». В неумелых руках бесполезная, в руках опытного воина она являлась поистине страшным оружием.

Троица смотрелась сильно – особенно на фоне этих мелких подонков, компанию которых Оттар только что разогнал. Поняв, что настоящая драка ему только предстоит, северянин крякнул, мотнул головой и покрепче перехватил рукоять меча. Громила с «утренней звездой» углядел сверкнувшую голову виверны на навершии двуручника и быстро и тихо что-то сказал товарищам. Казалось, на мгновение бандиты замешкались. Но потом обладатель дубины заливисто свистнул, подавая кому-то знак, и трое, снова обретя уверенность, медленно двинулись на Оттара, по мере продвижения увеличивая расстояние между собой – явно намереваясь окружить парня.

Оттар отступил на шаг. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы оглядеться и оценить обстановку. Парочка, уже собравшаяся бежать, приободрилась и, ощетинившись мечами, держалась теперь позади громил, словно шакалы в тени львов. Чуть поодаль маячил грабитель с арбалетом. Оттар улучил удобный момент и уже собрался броситься в первую атаку, как вдруг заметил на улице еще одного человека.

Северянин не успел его как следует рассмотреть, хотя с первого взгляда понял, что к Ночному Братству он никакого отношения не имеет – самый обычный прохожий в неприметной, запыленной одежде, с громадным тюком за плечами, которого какие-то неотложные дела выгнали из дома в такую рань. Только вот обычный прохожий, наткнувшись на пустынной улице на семерых вооруженных мужчин, способен лишь на одно действие – задать драпака и как можно быстрее. А этот человек бежать никуда не собирался. Он даже заинтересованно замедлил шаги.

Но долго рассматривать чудака Оттару было некогда. Вот-вот рассветет, а с первыми лучами солнца он должен быть во дворце. Следовательно, для того, чтобы утихомирить парней из Ночного Братства, времени у него было в обрез.

Издав боевой рык, испокон веков передающийся в его роду от отцов к сыновьям, Оттар прыгнул вперед на вооруженного дубиной громилу. Тот отпрянул, но северянин атаковал вовсе не его – это движение оказалось обманным. Неожиданным длинным боковым выпадом Оттар распорол бок держащемуся позади прочих бандиту с «утренней звездой». И в следующее мгновение крутнулся вокруг своей оси, едва успев расколоть мечом арбалетный болт, свистнувший в лицо…

Раненый, выронив цепь, со стоном повалился на мостовую. Бандиты одновременно с двух разных сторон кинулись на Оттара, тот свирепо осклабился, завращав над головой своим двуручником. Залязгала сталь о сталь, и еще раз брызнула кровь, и снова засвистели арбалетные болты – когда вдруг над спящими домами поплыл низкий и густой – совсем нечеловеческий – рев, шедший будто бы из самих черных подземных глубин.

* * *

Боги были милостивы к Гадхарду. Он был рожден от любви – в отличие от большинства существ, чьими отцами были болотные тролли, а матерями – дочери человеческие. Более того: в его жилах, помимо полузвериной тролльей крови, текла благородная графская кровь. Родительницу свою Гадхард не видал никогда в своей жизни, зато десятилетие спустя, побывав в землях, которые мог бы считать своей родиной, наслушался о ней достаточно. Сказания о Неистовой Графине, которая в безуспешных попытках удовлетворить свою страсть совокуплялась со всем, что было способно к совокуплению, еще жили в окрестных деревнях, несмотря на то что сама Графиня померла давно – в час рождения Гадхарда. Статью и размерами получившийся в неведомого своего папашу, выходя на белый свет из материнского чрева, младенец Гадхард попросту разорвал свою мать пополам.

Само собой, законный супруг Неистовой Графини появлению такого наследника не обрадовался. Еще не остыл труп его супруги, как приказал граф дворовым людям уволочь истошно орущего зеленокожего урода туда, где ему самое место – в болотную топь. Двое здоровенных мужиков обмотали младенца холстиной, обвязали накрепко веревками, чтоб не брыкался по дороге, и, зацепив холстину крюками, с великим трудом оттащили извивающийся сверток к болоту, на берегу которого любила прогуливаться в одиночестве безвременно почившая Графиня. Волочить тяжеленное страшилище по кочкам, рискуя в любую минуту утонуть, им не хотелось. Поэтому мужики разрезали веревки и, вооружившись длинными кольями, загнали гигантского ползуна в топкое место. Ушли они только тогда, когда он, полностью скрывшись под черной водой, начал пускать пузыри.

Хоть тролли и ненамного умнее диких зверей, хоть и живут они всего лет сорок – пятьдесят, но, отличаясь громадными размерами и соответствующей силищей, могут находиться под водой от нескольких часов до нескольких дней. Воля богов была такова, что новорожденный Гадхард выбрался на сушу. Кто знает, как повернулась бы его судьба, если б его подобрали зеленокожие сородичи или мирные охотники; но новой семьей для Гадхарда стали Лесные Братья, немногочисленный отряд которых в сумерки вышел из леса неподалеку для разведки местности. Лесные Братья же и дали ему имя: Гадхард. Что на их разбойничьем жаргоне означало – Живая Добыча. Очень скоро выяснилось, что физически найденыш мало чем отличается от народа, к которому принадлежал его папаша (разве что мордой он больше походил на человека, а не на громадную жабу, как другие тролли, да и на голове у него росла вполне человеческая шевелюра, тогда как все тролли были лысы), зато по уровню умственного развития он вполне мог сравниться с человеком; правда, не со всяким, а только со страдающим слабоумием. До десяти лет (почти уже зрелый возраст для троллей) Лесные Братья не спускали его с цепи, методично обучая приемам палочного боя и время от времени используя в качестве боевой машины в битвах с охранниками торговых караванов.

Равно как и другим хищникам, Лесным Братьям приходилось часто менять места охоты в поисках новых жертв. И как-то забралась ватага в далекие заболоченные леса, и на первой же стоянке Братья напоролись на самку тролля с целым выводком детенышей. Троллиха яростно защищалась, убив троих разбойников и покалечив с полдесятка, но ее удалось-таки одолеть, исколов копьями ноги. Детенышей хладнокровно пустили в общий котел, а самку не стали убивать, ради смеха бросили Гадхарду. Но, против ожидания Братьев, Гадхард не набросился на жалобно скулившую раненую троллиху, как подобает любому уважающему себя самцу. Он довольно долго кружил вокруг нее, звеня своей цепью, обнюхивая и пытаясь заговорить (Гадхард овладел человечьим языком на таком уровне, что вполне был способен поддерживать простой разговор). Убедившись в том, что она не понимает его и даже, видимо, не видит особого различия между ним и мучителями-людьми, Гадхард в замешательстве отошел. Вечером ему швырнули изрядный кусок ее мяса, но Живая Добыча даже не шелохнулся. С того времени часто стали замечать Братья, как ночами Гадхард негромко говорит сам с собой, и не раз бивали его за то, что он царапал когтями свой ошейник и грыз звенья цепи. Если бы кто-то из лесных молодцов имел привычку задаваться вопросами по поводу окружающей действительности, он, наверное, пришел бы к выводу, что их зеленокожий гигант-питомец впервые в жизни задумался над тем, кто он на самом деле такой?

Но настал тот день, когда в одном из боев цепь, удерживающая Гадхарда, лопнула. Ощущение свободы неожиданно опьянило Гадхарда. В нем вдруг проснулась голубая графская кровь. Получив возможность двигаться так, как ему хочется, а не туда, куда его направляют, он впал в безумство. Когда кровавая пелена спала с его глаз, оказалось, что он стоит на лесной тропе совершенно один, покрытый кровью с головы до ног, с размочаленным обломком дубины в лапище. А вокруг вперемешку валяются трупы торговцев, их наемников и кое-кого из Лесных Братьев с размозженными головами.

Гадхард подобрал обломок меча, рукоять которого мертвой хваткой сжимала оторванная по плечо рука, содрал с его помощью со своей шеи многослойный кожаный проклепанный ошейник и огляделся. Лесная тропа вела с запада на восток. На востоке располагался лагерь Лесных Братьев, и полутроллю хватило умишка избрать противоположное направление. Он двинулся на запад. Шел несколько ночей подряд, светлое время суток проводя в ямах или на деревьях. На второй день пути Гадхард повстречал одинокого тролля и с омерзением отшатнулся от него. Когда же тот сам заинтересованно потянулся к нему, дивясь густым волосам на голове, лохмотьям набедренной повязки и свежесломанной дубине в лапах (тролли не нуждались в оружии, обходясь мощными когтями и зубами), Гадхард обложил его самыми грязными ругательствами, какие только слышал от своих старых хозяев. Это не помогло – тролль не понял полутролля. Тогда Гадхард дубиной раскроил ему башку. Брезгливо обошел труп и направился дальше.

Несколько раз ему попадались человеческие поселения. Гадхард не входил в них. Зато подолгу сидел где-нибудь в укрытии густой травы и, взволнованно дыша, наблюдал. Его неудержимо тянуло к людям.

Боги по-прежнему не оставляли его своей милостью. Гадхард утвердился в мире людей, заняв место, к которому привык с самого своего рождения. Он стал одним из воинов Ночного Братства. Городские воры оказались умнее лесных головорезов. Гадхарда не стали сажать на цепь, относясь к нему почти как к равному. День-деньской полутролль спал в подвале под кабаком «Серебряный лев». Жратвы и питья ему давали вдоволь и, помимо этого, справили железную дубинку с шипованным набалдашником, которую в одиночку не под силу было поднять никому из людей. За Гадхардом посылали только тогда, когда требовалось задействовать его нечеловеческую силу – в бою он стоил целого отряда отборных ратников. Правда, с годами характер полутролля испортился: видимо, люди, к числу которых он себя безоговорочно причислил после короткого опыта общения с сородичами по отцовской линии, разочаровали его. Что в принципе неудивительно, учитывая род занятий персонажей, с которыми ему приходилось общаться. В последнее время, впадая в ярость битвы, Гадхард не успокаивался до тех пор, пока не упивался кровью и стонами жертв досыта. Поэтому верхушка Братства прибегала к услугам Гадхарда все реже и реже…

* * *

Этих головорезов нельзя было обвинить в отсутствии тактики. Оттару пришлось изрядно попотеть, сражаясь одному против четверых, еще и при том условии, что подлец-арбалетчик так и норовил выскользнуть из поля его зрения, чтобы изловчиться выстрелить наверняка. Бандиты не нападали очертя голову, особенно после того, как еще один из них напоролся на клинок северного двуручника – они действовали осмотрительно, грамотно пользуясь численным преимуществом с целью вымотать противника и подставить его под арбалетный болт. Атаки северянина вязли в глухой защите, причем Ночные Братья, остерегаясь грозного двуручника, предпочитали не отражать удары, а попросту отпрыгивать на безопасное расстояние. Преследовать врага Оттар не мог, не подставив себя под клинки других окруживших его бандитов.

И когда уже третий арбалетный болт пробуравил холодный предутренний воздух в тщетной попытке достичь цели, северянин вдруг сам, повернувшись спиной к бандитам, со всех ног бросился наутек.

Маневр был настолько неожиданным, что сразу двое головорезов ринулись вдогон, среагировав не разумом, а инстинктом.

В это мгновение Гадхард, топоча по переулку, впервые испустил свой рев.

Северянин пробежал всего несколько шагов. На приличной скорости он внезапно повернул обратно: это вышло у него так ловко, что момента торможения никто и не заметил – можно было подумать, будто он врезался в невидимую стену и, пружинно оттолкнувшись от нее, швырнул себя на не успевших ничего сообразить преследователей. Оттар бешеным винтом пролетел обочь бандитов: дважды свистнул меч, и одна за другой две головы с выпученными глазами и раззявленными в безмолвном крике ртами со стуком покатились по мостовой.

Во второй раз Гадхард заревел, показавшись из темени узкого переулка.

С видимым облегчением бандиты бросились врассыпную; тот, кого северянин успел ранить, даже уронил свой меч, с мучительным стоном обхватив пятерней глубокий кровоточащий разрез на плече. А Оттар остановился. И, набычив могучие плечи, сжал обеими руками перед собой меч с окровавленным лезвием. Его глаза налились кровью. Если то, что происходило до появления полутролля, было всего лишь затянувшейся забавой, то теперь перед ним встал настоящийвраг.

Тролли обычно передвигаются на четырех конечностях, ибо передние их лапищи гораздо длиннее задних. Гадхард шел прямо, подобно человеку. Тролли никогда не используют оружия. Гадхард был вооружен огромной дубиной и держал ее вовсе не как кусок дерева, а как опытные воины держат привычный для их рук инструмент смерти. Ощеренная пасть полутролля шумно сипела нитями желтой слюны, но маленькие глазки внимательно ощупывали северянина, будто ища слабые стороны. Оттар видел перед собой чудовищный сплав звериной свирепости и почти человеческого разума – он быстро это понял, и, видимо, понимание это несколько сбило его с толку: когда Гадхард, низко приседая на каждом шагу и раскачиваясь, понес свою ужасную тушу все быстрее и быстрее прямо на него, северянин, покачивая перед собой мечом, непроизвольно отшагнул назад.

Гадхард стремительно бросился в атаку. Лапища полутролля была очевидно длиннее руки северянина, и двуручник значительно уступал по размерам громадной дубине – поэтому Оттар не рискнул ударить на опережение, а отскочил в сторону; дубина врезалась в мостовую и взорвала ее, точно слой снежного наста, – осколки камней градом застучали о стены близлежащих домов. Уйти от первого удара Оттару удалось без особого труда, но второй удар последовал с интервалом практически в мгновение. А за ним третий. И четвертый.

Окованная железом дубина летала с невообразимой легкостью, плела гибельную паутину, словно презирая законы инерции, подчиняясь будто не мышцам, а мыслям хозяина. Оттар проворным шмелем крутился вокруг полутролля, тщетно ожидая момента для контратаки. Грозное оружие северянина – длинный двуручник – в этой схватке оказалось бесполезным, и Оттар отшвырнул его, вытянув из-за пояса пару кривых ножей. Один из них он тут же изловчился метнуть во врага. Брошенный с близкого расстояния, нож тем не менее глубоко вошел в брюхо страшилища, но Гадхард смахнул его небрежным движением левой лапищи, как ужалившего овода. Длины ножевого лезвия попросту не хватило на то, чтобы пробиться сквозь толщу шкуры и мускулов и поразить внутренние органы…

Углядеть молниеносную прореху в свистящей паутине, поднырнуть под смертоносную дубину и успеть нанести точный удар в наиболее уязвимое место было единственной надеждой Оттара одержать победу, а значит – выжить. Но Гадхард, свирепея от того, что его дубина попусту сотрясала мостовую, двигался все быстрее и быстрее, не давая северянину ни малейшего шанса.

И вдруг огромный полутролль замер на месте с занесенной для очередного удара дубиной, словно каменное изваяние.

Не поняв причин такого странного поведения, Оттар тем не менее не упустил возможности. Мгновенно взметнувшись в отчаянном прыжке, он коротким и резким ударом ножа глубоко распорол Гадхарду горло, едва не отделив голову от шеи.

Полутролль не рухнул на мостовую, как того следовало ожидать. Почему-то замерев, он даже не изменил позы – только дернулась голова от сильного удара ножа. Остановившиеся глаза Гадхарда побелели, и зеленая его кожа начала быстро темнеть, будто внутри чудовищного тела вспыхнул черный огонь. Со слышным треском по громадному телу полутролля побежали черные червячки трещин. Кровь, хлынувшая из страшной раны под подбородком, почти сразу же запеклась уродливыми смоляными наростами на груди.

Тяжело дыша, Оттар прыгнул к своему мечу и, только схватив его, как следует огляделся.

Вокруг совсем рассвело. И колыхалась под мутновато-розовым небом тишина, хотя никакого сомнения в том, что вся улица давно проснулась от грохота битвы, не было. Совершенно почерневшая туша высоченным столбом торчала посреди улицы. Да валялись остывающие тела сраженных северянином бандитов. И стоял у сточной канавы под стеной ближайшего дома давешний знакомый. Неуклюжий тюк все так же громоздился за его плечами, а с еще двигавшихся пальцев правой руки тянулась к превратившемуся в изваяние полутроллю тающая энергетическая нить – уже почти невидная.

В груди Оттара колотилось сердце. Он харкнул соленой слюной на мостовую и проговорил первое, что пришло в голову:

– Я б его и так скоро завалил… Пиво… кха… в брюхе бултыхалось, к земле тянуло… Не думал, что старые сказки о троллях, которые каменеют под первыми лучами солнца, правда.

Незнакомец ответил неожиданно серьезно:

– Дневной свет никак не влияет на троллей. Я применил Малые Оковы Гарда, потому что эта тварь напала на тебя.

Оттар не имел ни малейшего понятия даже об азах магического искусства. На его родине занятия магией считались привилегией одного рода, представители которого практиковали только простейшую исцеляющую магию да могли вымолить у духов моря попутный ветер для парусов боевых драккаров. Северянин лишь сейчас осознал, что именно этот невзрачный парень со свалявшимися длинными волосами, в заплатанной дорожной одежде, которая давно уже нуждалась в чистке, в стоптанных сапогах и безо всякого оружия победил свирепого великана. И, вполне возможно, спас ему жизнь. Ну, по меньшей мере, уберег от серьезного увечья. Он что, маг? При дворе его величества Ганелона Оттар видал магов. Все они были почтенными старцами, а незнакомец вряд ли старше его самого… Только у парня с висков на плечи падали две совершенно белые пряди, и эта седина, обрамлявшая юное лицо, придавала ему какой-то… нездешний вид.

– Ты маг? – делая шаг в сторону и подбирая с земли брошенную им в начале схватки тряпку, чтобы вытереть меч, спросил Оттар первое, что пришло в голову. – Наверное, ученик какого-нибудь великого кудесника? Или… – тут новая мысль вспыхнула в его мозгу и заставила ухмыльнуться, – или ты старый хрен, повесивший на себя чары молодости, как старуха вешает на рожу кисею, чтоб морщин не было видно?!

Северянин и в мыслях не держал оскорбить парня. Он говорил так, как привык, то, что думал. Если б ему сейчас сообщили, что высказывание его кому-то может показаться грубым, он бы очень удивился. И парень его понял.

– Мне девятнадцать лет, – чуть улыбнувшись, сказал он. – И, хотя я кое-что понимаю в магии, до моих учителей мне еще очень далеко. Так что я не могу назвать себя магом.

– Ишь ты! – только и ответил Оттар.

Улица дохнула прохладным утренним ветерком – и каменная глыба, которая когда-то была Гадхардом, покачнулась и, с ужасающим грохотом обрушившись на мостовую, разлетелась мириадами мельчайших осколков.

Где-то недалеко чуть слышно скрипнула ставня – какой-то горожанин, в котором любопытство пересилило осторожность, все-таки решился выглянуть на улицу. Северянин вздрогнул и ловко закрутил рукоять своего меча тряпкой. Потом поместил двуручник в наспинные ножны и воровато оглянулся.

Оттар досадливо сплюнул и, с благодарностью кивнув незнакомцу, повернулся и быстро побежал вдоль по улице, держась ближе к стене – ища прогал переулка, куда можно было бы свернуть.

Когда северянин нашел, что искал, когда его принял затхлый, узкий и извилистый, словно кишка гигантской дохлой рыбы, переулок – он замедлил шаги. Почувствовав что-то неладное, Оттар обернулся и обомлел.

Незнакомый парень, улыбаясь, стоял за его спиной. «Не иначе опять колдовство какое! – ворохнулось в голове у северянина. – Как он мог следовать за мной так споро и бесшумно, да еще и с тюком за спиной. И… чего ему надо-то вообще?»

Последний мысленный вопрос Оттар проговорил вслух:

– Может, тебе денег надо или еще чего? Я ведь, стало быть, теперь вроде как должник твой… Кто другой мимо бы прошел, а ты – вон оно как.

– Мне не нужны деньги, – ответил парень.

– Да? Ага… Ну, так… спасибо тебе, дружище.

– Благодарность тоже ни к чему, – сказал незнакомец, – я сделал то, что должен был. Напротив, это я обязан тебе за то, что ты дал мне возможность исполнить мой святой долг.

Оттар подергал себя за тонкий ус. Он мало что понял из слов парня.

– Ага… так. Хотя, если уж ты такой сильный маг, можно было и этих полудурков покрошить. Нет, я и их рано или поздно растоптал бы, но…

– Этого я сделать не мог. Я не сражаюсь с людьми.

И снова северянин проглядел смысл в высказывании парня.

– Значит, денег тебе не надо… – сказал он только. – Ты, верно, из тех магов, что могут создавать золото из куриного помета… Хы… Или… Вот что! Могу словечко за тебя замолвить перед самим Гархаллоксом, архимагом Сферы Жизни. Хочешь быть придворным магом? Это я враз устрою. Я-то ведь… – Тут он прикусил язык и снова оглянулся. – Решайся быстрее, а то мне на самом деле ни мгновения нельзя здесь больше оставаться… Совсем уже светло…

– Я не хочу быть придворным магом, – ответил незнакомец. – И мне не нужна помощь. Но, сдается мне, мы идем в одном направлении, так что я не вижу причин, почему бы нам не идти вместе.

– Что? – вытаращился Оттар. – Да ты хоть знаешь, куда я иду?

– Знаю, – просто сказал парень. – Ты направляешься в королевский дворец. Тебя зовут сэр Оттар. Ты рыцарь Северной Крепости Порога. Ты один из тех, кого его величество Ганелон призвал охранять покой принцессы Литии.

Северянин недоуменно шмыгнул носом. Потом наконец сообразил:

– Да ты и мысли читать можешь?

– Мысли я читать не могу, – возразил незнакомец. – Это довольно сложно, да и не всегда нужно. На рукояти твоего меча голова виверны – отличительный знак Ордена Рыцарей Порога. Ты не принадлежишь Ордену Горной Крепости – даже ребенок узнает в тебе чистокровного северянина, подданного Утурку, Королевства Ледяных Островов, следовательно, ты – рыцарь Ордена Северной Крепости Порога. Рыцарь Северного Порога может находиться так далеко от своей Крепости только по двум причинам: в походе за провиантом (в Горную-то Крепость все необходимое доставляется королевскими ратниками) или по особому велению своего Магистра. Поход за провиантом – дело ответственное и спорое, вряд ли рыцари, занятые в нем, могут позволить себе почти две недели подряд проводить ночи в кабаках…

Оттар хрюкнул что-то себе под нос и чуть покраснел.

– Получается, – продолжал незнакомец, – что тебя привело в Дарбион особое веление твоего Магистра…

– Особое веление, – неохотно подтвердил Оттар.

– Правда, я знаю, что рыцари Порога, оберегающие принцессу, по королевскому приказу обязаны находиться при Литии неотлучно…

– Обязаны, – снова согласился Оттар. – Теперь мой долг верой и правдой служить ее высочеству принцессе… И выполнять уже ее веления… – Он напрягся, припоминая сказанную ему когда-то формулировку. – А она велела мне… это самое… патрулировать окрестные ночные заведения для увеселения… чтобы заранее распознать опасность… и это самое… предупредить ее… опасность то есть. А рыцарь из Горной Крепости, сэр Эрл, в это время оберегает покой принцессы близ ее покоев. Особливо ее высочество наказывала, чтоб про мои отлучки ночные никто ничего не знал. А то слухи пойдут всякие… К чему двору его величества слухи? Потому-то я рукоять меча в тряпки заматываю. Ну, правда, иной раз не обходится без каких-нибудь происшествий. Как вот сейчас, например. Пристают всякие балбесы…

Незнакомец с седыми прядями в длинных волосах кивнул без улыбки и сказал серьезно и даже заинтересованно:

– Увидеть врага прежде, чем он тебя увидит, – значит наполовину победить его. Довольно разумно. И какова же обстановка в городе?

Северянин махнул рукой.

– Да что тут может произойти? Тишь да гладь. Одно слово – горожане. Переваливаются с боку на бок, как тюлени на камнях, лоснящиеся брюха поглаживают. Их бы на Побережье к нам…

И тут мгновенная пощечина черного ветра с Вьюжного моря захлестнула его глаза, и он увидел грозно трещащее от вечного мороза серое небо, иссеченное всплесками красных молний. Он увидел необъятный бушующий простор ледяных вод, качающих темные льды айсбергов, и беззвучно поднимающуюся из морских недр огромную угловатую башку, туго обтянутую бесцветной, как бы выскобленной, шкурой, на которой мутно поблескивает россыпь выпученных глаз, увидел, как, втягивая в себя струи соленой воды, разверзлась пасть, оскаленная сотнями беспорядочно торчащих зубов, каждый из которых был длиннее его двуручника по меньшей мере вдвое…

– Тишь да гладь? – негромко переспросил незнакомец. – Мне так не показалось. Мне кажется, здесь происходит что-то тайное. Как перед бурей… будто воздух набух и давит… Одни зубаны чего стоят… Впрочем, мне самому пока трудно сказать определеннее. Пока…

Оттар снова махнул рукой, да еще и сплюнул.

– Да ничего тут случиться не может. Одно слово – тюлени. Даже еще хуже. Я ведь, стыдно сказать, сам попросил у принцессы дело мне какое-нибудь найти. Я ж не дурак, вижу, что я при ней не очень-то и нужен… Вот сэр Эрл – другое дело, он во дворце как рыба подо льдом – вольготно ему, а мне здесь совсем паршиво. Душно во дворцовских покоях. Перины эти… А под кроватями знаешь что? Глиняные миски глубокие. Знаешь для чего?.. Сказать даже стыдно. Как будто ноги отвалятся во двор прогуляться. Да и миски эти за тебя служанки выносят. Много здесь лишнего, – вздохнул Оттар. – Непонятно это все…. зачем так?

– Служба при дворе, должно быть, легче той, к которой ты привык в Северной Крепости, – ровно проговорил на это незнакомец.

Северянин снова вспыхнул. Да что же это такое?! Почему его постоянно в краску бросает-то?.. Этот тип… вроде обыкновенные слова говорит, а каждое слово в душу падает, как в колодец, и эхо от тех слов, и круги в глубине… Оттар резко глянул в глаза парню, но, встретившись с ним взглядом, вдруг сразу остыл. Не было насмешки ни в глазах, ни в словах незнакомца. Ведь правду парень говорит. Только вроде получается, его правда не такая, как то, что понимают под этим словом все остальные. На самом деле Оттар здесь баб щупает и бражничает, когда ребята там, в его Крепости… Северянин поймал себя на том, что давно уже чувствует непонятное доверие к совершенно незнакомому парню – какое-то братское доверие. Незнакомец, как и он сам, говорил то, что думал – слова его не виляли, подобно крикливым чайкам, выискивающим добычу над морскими волнами.

Они продолжили путь по переулку и скоро вышли к королевскому саду, огороженному высокой стеной с заостренными прутьями на вершине. Обычно на этих прутьях красовались полуистлевшие отрубленные головы казненных преступников, но сейчас было пусто, только темнели на кромке стены несколько косматых тушек нахохлившихся зубанов – давно в Дарбионе не происходило ничего дурного.

– Во, глянь! – брезгливо наморщился Оттар, указав на тварей. – Раньше только по деревням да окраинам шебуршили, а теперь и у самого дворца… Вчера, я слышал, дворцовой кухарки младенца одна такая гадина уволокла. И откуда только взялась эта погань?

Собеседник северянина ответил не сразу.

– Зубаны явно не создания природы, – сказал он. – Они появились сразу и ниоткуда, примерно четыре месяца назад. Они нападают на домашний скот, истребляют птиц, отчего расплодившиеся сверх всякой меры насекомые уничтожают пашни, сады и виноградники. Несомненно, это продукт магических экспериментов. Должно быть, какой-нибудь маг-недоучка сотворил этих гадов случайно… В лучшем случае.

– А в худшем?

– А в худшем – не случайно, а с какой-нибудь целью.

Оттар пожал плечами. В его голове не укладывалось подобное: как можно было тратить время и силы на создание чего-то заведомо ненужного и даже вредного? И какую цель преследовал маг, творя зубанов? Эти омерзительные твари, жирные, противно пищащие, неуклюже шарахающиеся в воздухе тут и там, пожирают все, что могут пожрать, воруют человеческих детей… Говорят, случалось и такое, что стая зубанов атаковала где-нибудь в глухом месте одинокого путника, ослепляла ударами лохматых крыльев по лицу и, вырывая острыми зубами клочки одежды и плоти, валила наземь, чтобы за пару часов обглодать до косточек.

– Ну, а имя мое как ты угадал? – поинтересовался Оттар, когда они шли вдоль стены и в памяти северянина снова возникла громадная угловатая башка с оскаленной пастью. Неужто и в Дарбионе его знают как того самого Оттара, повергнувшего Серого Подледника, одну из самых страшных Тварей, приходящих из-за Северного Порога?

– Я пришел в Дарбион на закате, – ответил незнакомец. – Ночь провел в харчевне «Веселый Монах», что неподалеку от городского рынка. Мне нужно было осмотреться.

– Осмотреться в харчевне?!

– Я услышал многое из того, что происходит в городе. Слышал и о тебе.

Оттар с готовностью напыжился.

– Это не ты ли учинил драку с пьяными торговцами на ночном рынке? – продолжил парень. – Они, вдесятером охранявшие подводу с рыбой, приняли тебя за грабителя, а ты разогнал их оглоблей от этой же подводы… И тот, о ком рассказывали, что он в одиночку разгромил окраинную таверну, обидевшись на то, что пиво ему подали в треснувшем кувшине, – разве не носил имя Оттар?

Северянин долго не отвечал. Наконец проговорил, шмыгнув носом:

– Эти… которые с рыбой, первые начали. Обрадовались: десятеро на одного… А в той таверне… я им серебром платил, а они? Пиво же из кувшина вытекало!

– Судя по тому, что твой обидчик бежал три квартала с тем же кувшином, засунутым в задницу, кувшин все-таки был довольно крепок, несмотря на трещину, – возразил незнакомец.

– А ты, я гляжу, не только в магии силен, – не поднимая глаз, буркнул Оттар, – недостойно приличного человека слухи собирать…

– Если бы я держал уши закрытыми, я бы вовсе ничего не услышал, – спокойно ответил парень.

Оттар остановился под стеной. Огляделся. И принялся отвязывать крюк от пояса.

Незнакомец впервые нахмурился.

– Почему ты хочешь пробраться в дворцовые покои воровски, незаметно? – спросил он. – Разве стража не пропустит тебя?

– Ну, потому что… э-э… о моих ночных вылазках должна знать только принцесса, вот почему.

– О твоих ночных вылазках знает весь город.

Северянин недоуменно заморгал.

– Какой же ты странный человек! – выговорил он, вроде как осердясь на бестолковость собеседника. – Да, знают… Но стража как быне знает о том, что я каждый день покидаю дворец. Ты действительно не понимаешь или прикидываешься? Я готов отгрызть себе голову, если на то будет веление принцессы, но она ясно дала мне понять, что я сейчас вовсе не нужен ей во дворце. Я шляюсь ночами по кабакам и тавернам, а днем дрыхну, потому что так пожелала ее высочество. А вот сэр Эрл из Горной Крепости – другое дело. Лития не разлучается с ним ни на минуту, даже ночи он проводит под ее балконом, и думается мне, дело идет к свадьбе… Теперь понял?

– Нет, – покачал головой парень с тюком за плечами. – Если принцессе достаточно иметь для охраны лишь одного рыцаря Порога, зачем же торчать в Дарбионе еще двоим? В Крепостях каждый воин на счету…

И опять незнакомец оказался прав. Но его правда опять выглядела какой-то… другой… Оттар открыл было рот, чтобы врезать этому чудаку хлестким словцом, но… вместо этого рассмеялся. Нет, он все-таки почему-то не мог злиться на него.

– Ну, ты даешь, братец, – отсмеявшись, проговорил Оттар. – Откуда ты такой взялся? Да и что значит: «зачем торчать в Дарбионе еще двоим»? В королевском дворце только я да сэр Эрл – рыцари Порога.

– Насколько мне известно, его величество призвал в Дарбион рыцарей из каждойКрепости Порога.

– Само собой… – несколько удивленно ответил Оттар. – Таково было повеление его величества.

Это простым обывателям для жутких и интересных сказок зимними вечерами было достаточно только Горной Крепости; даже о Северной Крепости, что расположена на Побережье Вьюжного моря, знали очень немногие. А северянин принадлежал к Братству Рыцарей Порога. Как и все без исключения рыцари Порога, он проходил обучение в своей Крепости – где, помимо боевых искусств, изучали еще и историю Порогов. О том, что триКрепости надежно запирают три Порога, прибывшие в Крепость ученики узнавали в первый же день. Если, конечно, не знали об этом раньше.

Горная Крепость вырублена в черном камне Скалистых гор в месте, называемом Перевалом. Там находится Горный Порог. Гряда Скалистых гор проходит по границе между королевствами Гаэлон и Марборн, а Перевал принадлежит Гаэлону.

Северная Крепость стоит на самом краю великого королевства Гаэлон, на берегу далекого Вьюжного моря, где промозглая тьма заслоняет промерзшую землю от солнца, где плети беспощадного ветра секут ледяные волны, где на черном морском дне таится Северный Порог. На суровых просторах Вьюжного моря издавна властвуют жестокие воины Утурку, Королевства Ледяных Островов.

А третий Порог… О том, что третий Порог существует, знали очень немногие. Конечно, король и его министры; конечно, маги, кое-кто из знати; и еще – та малая часть людей, которым богами вложена способность знать больше других. Но еще меньшему количеству было известно, что этот Порог находится в месте, которое называют Туманными Болотами. И уж вовсе почти никто не знал, где эти самые Туманные Болота располагаются. Болотный Порог, говорят, запирает Болотная Крепость. Земли, где раскинулись гнилые топи Туманных Болот, не принадлежат никому.

– Ежели в городе говорят, что из Болотной Крепости кто-то прибыл, – это чистой воды враки, – сказал Оттар. – Уж я-то знал бы, ежели бы что… Туда, в глухомань эту, поди и королевский посланник недоскакал, сгинул где-нибудь по дороге. Да и вряд ли посылали посланника-то. Я слыхал, тамошняя Крепость совсем с внешним миром не сообщается, поэтому болотные рыцари, издавна только с Тварями дело имея, сами одичали. Народишко давно плетет слухи про каких-то болотников, такие небылицы выдумывают, что уши вянут… Кто-то говорит, что болотники – такие злобные колдуны, полулюди-полудемоны, а кто-то говорит, что болотники и есть те самые рыцари Болотного Порога. Всякое врут. Знаю одно: боятся болотников в народе-то, душегубами называют…

– Напрасно боятся, – ответил незнакомец. – Болотники не сражаются с людьми.

– Смотри-ка! – хохотнул опять Оттар. – Прямо как и ты…

Тут он осекся и уставился на парня во все глаза.

– Ты… что ли?..

– Я, – сказал незнакомец.

– Ты… болотник? То есть рыцарь-болотник? Великий Громобой! Самый настоящий?..

Северянин отступил на шаг и оглядел парня с нечесаной макушки до стоптанных подошв сапог, словно ожидая увидеть незамеченные ранее клыки или рожки… Потом фыркнул и помотал головой с такой силой, что толстые косы хлестнули его по обветренным щекам.

– Тьфу ты! – изумленно выговорил он. – Да не верится. Не верится и все тут… Ты не врешь?

– Врать недостойно воина, а тем более – рыцаря.

– Но ты… ты как-то не очень…

– Похож на рыцаря? – закончил за Оттара парень.

– А… оружие… и доспехи… Свита… Ну, конь боевой… Ты так и пришел в Дарбион? Один? Пешком? В этих отрепьях?

– Коня я был вынужден оставить на половине пути, потому что там, где я шел, никакой конь не прошел бы. Свита… к чему мне свита? А оружие и доспехи у меня здесь. – Незнакомец опустил на землю тяжелый тюк и устало повел плечами.

Оттар в замешательстве подергал себя за усишки.

– Ну, а почему ты… – неуверенно проговорил он, – почему ты не надеваешь доспехи, чтобы…

«Хоть немного походить на рыцаря», – хотел договорить он, но не стал этого делать.

– Зачем мне здесь доспехи? – абсолютно искренне удивился парень. – Доспехи и оружие необходимы для битвы, а не для прогулок по городу или во дворце.

– Ты рыцарь Порога? – все не мог поверить Оттар. – Ты рыцарь из Болотной Крепости Порога?

Парень усмехнулся.

– Да, – сказал он.

Оттар с минуту смотрел на него, потом решительно повесил крюк, который успел уже отцепить, опять на пояс.

– Ну-ка пойдем, – сказал он. – Пойдем, пойдем… Через ворота, как полагается. Чего это мы в самом деле будем через стены карабкаться, как ворюги?

Простодушный северянин теперь чувствовал к парню почти что любовь, как к вернувшемуся из долгого-долгого путешествия брату.

Он хотел было подхватить тюк болотника на плечо, но тот опередил его. Оттар быстро пошел вдоль стены в обратную сторону. Парень поспевал за ним.

– А как тебя зовут-то? – обернулся на ходу северянин.

Болотник остановился. Опустил свой тюк и протянул руку.

– Кай, – сказал он. – Сэр Кай. Рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога.

– Сэр Оттар, – сказал северянин, – рыцарь Ордена Северной Крепости Порога, – и крепко пожал ему руку. – Ну, здравствуй, брат.

ГЛАВА 3

Королевство Крафию со всех сторон надежно защищало от воинственных соседей кольцо Белых гор, потому-то Крафия подвергалась испытаниям войной крайне редко. На протяжении веков соседнее маленькое, но воинственное княжество Линдерштейн пыталось расширить владения за счет присоединения к себе горного королевства, но всякий раз обламывало зубы о Белые горы. Лавины с заснеженных горных вершин накрывали неосторожные отряды врага; пропасти неожиданно распахивали черные пасти, скидывая с себя покрывало коварно-тонкого наста, и поглощали целые армии; даже горные тропы, тайны расположения которых противнику пытками удавалось вытянуть из местных жителей, вдруг исчезали меж камней, точно вспугнутые змеи… Конечно, к чему было Крафии содержать большое войско, если в ее городах успешно функционировало столько чародейских школ, университетов, библиотек, магических мастерских, храмов и монастырей, сколько не было во всех королевствах Запада, а то, пожалуй, и всего мира? Крафия по праву считалась самым просвещенным королевством. Говорили, будто сам Безмолвный Саф, Хранитель Бесконечной Мудрости, осенил Крафию своим благословением. Маги и жрецы, овладевшие натурой ветра и камня, тщательно защищали свои владения. А пытливые умы со всех концов света стекались сюда, чтобы обрести учителей, которые помогли бы им познать Вечную Истину Вселенной. И наверное, каждый, впервые оказываясь в Главном Университете, мечтал опровергнуть выбитую в камне ворот надпись: «ВЕЧНАЯ ИСТИНА НЕПОЗНАВАЕМА».

Князь Лелеан в просторной светлой комнате верхнего яруса Бирюзовой Башни Главного Университета вздохнул и осторожно свернул древнюю рукопись. Поместив рукопись в тубус, он подошел к стене и нажал рычажок, открывающий тайник, мельком оглянувшись через плечо перед тем, как это сделать (это была излишняя предосторожность, поскольку князь в комнате был один, к тому же в Главном Университете никогда не было и не могло быть шпионов). Надежно заперев тубус в тайник, Лелеан вернулся за свой стол, где с одной стороны аккуратными стопами возвышалась не исписанная еще белейшая камышовая бумага, а с другой – в высокой костяной подставке, словно бутылки в винном погребе, рядами лежали уже заполненные тубусы.

Князь обмакнул перо в чернильницу и задумался над белым листом. С того самого дня, как он совершенно случайно обнаружил тайник, а в нем древнюю рукопись, жизнь его переменилась. К чему погружаться в дурманные эмпирические пучины, пытаясь познать тайны Вечности, если, даже и познав, ничего не сможешь изменить? Рукопись говорила совершенно о другом. Неведомый ее автор открывал тайну этого мира, мира, в котором волею богов уготовано жить Лелеану, его родным и близким, его детям и его внукам. Неведомый автор говорил о том, что вовсе не люди – самая многочисленная раса – являются хозяевами своего мира. Более того – этот мир никогда не принадлежал им.

Они– так называют ихлюди. Те-кто-смотрит– так называют ихгномы. Вот кто является истинными владетелями всего сущего. Вот для кого люди – всего лишь послушные и слепые домашние животные. Онитолько позволяют людям существовать, пока люди нужны им. А если онинайдут способ обходиться без людей?.. Они– безмерно могущественны, чувства жалости и сострадания присущи человеку, но не им. Имничего не стоит истребить людей, всех до единого, от невинного младенца до дряхлого старика, потому что люди – это единственная раса, которая хоть как-то может противостоять им…

Три года князь был одинок в своем знании о тех-кто-смотрит.Только через три года он осмелился довериться одному-единственному человеку – Гиалу. И Гиал понял его и разделил его ненависть. А еще через год Лелеан и Гиал узнали, что не им одним известна истина– их нашел Гархаллокс.

Последние годы, еще до встречи с Гархаллоксом, Лелеан писал поэму, в которой пытался зашифровать открывшееся ему знание. Писать открыто он не решался вовсе не из трусости. Он доподлинно знал, как онирасправляются с теми, кто имнеугоден, а ему предстояло еще столько совершить! Он просто не имеет права рисковать!

Потому что скоро все изменится. Потому что скоро придет Царство Человека.

Князь богат. Под его властью чуть менее тысячи верных ему воинов и десятки сильных магов. Его родной брат и ближайший друг – князь Гиал – владеет семью сотнями воинов и состоянием, вполовину меньшим состояния Лелеана. О, как страстно ждут Лелеан и Гиал указаний от Гархаллокса, указаний к началу действий! И тот, и другой отдадут все, что имеют, вплоть до родовых замков и самой жизни – лишь бы спала с людских глаз пелена забвения и обмана, лишь бы исчезла тяжесть смертельной опасности, лишь бы быть уверенным в будущем своих потомков. И Лелеан знает, что Великие Перемены уже не за горами. То время, когда привычный порядок обрушится, уже настало. Может быть, сигнал из Дарбиона придет через неделю. Может быть, завтра. А может быть, уже сегодня…

За лишенной запора дверью комнаты послышался какой-то шорох. Князь очнулся от своих раздумий и встал из-за стола. Неясное предчувствие заставило его обнажить короткий и легкий серебряный клинок искусной гномьей ковки.

– Кому угодно посетить место моего уединения? – громко вопросил князь.

Услышав голос Гиала, Лелеан усмехнулся своей подозрительности, вложил меч в ножны и приказал двери открыться. Через минуту братья развернули бумагу, взятую из тубусов, и погрузились в обсуждение последней главы поэмы. За разговорами они не заметили, как день угас.

Когда солнце полностью скрылось за вершинами Белых гор, тень в углу комнаты ожила.

Лелеан прервал фразу на полуслове и, закатив глаза, вдруг повалился навзничь. Не успело его тело коснуться пола, как Гиал вдруг ощутил острый холод под левой лопаткой. Он попытался обернуться, чтобы увидеть своего убийцу, но тело перестало его слушаться. Гиал упал у стола уже мертвым.

Человек, обнаженный и черный, словно сотканный из непроницаемого мрака, стряхнул капли крови с длинных тонких лезвий, поблескивающих меж пальцев его правой руки. Сжал пальцы, и лезвия тотчас исчезли.

Чернолицый удостоверился, что оба князя не подают признаков жизни. Дальнейшие его действия были несколько странны. Достав из мешочка на поясе костяную иглу и моток вяленых бычьих жил, он умело и быстро зашил раны на телах трупов. Затем нательной рубахой Гиала старательно вытер обильно залитый кровью пол, а рубаху закопал в каминной золе. Потом тщательно осмотрел угол, в котором просидел несколько часов в ожидании назначенного времени, и, не найдя там никаких следов своего пребывания, бесшумно скользнул в окно.

* * *

По ту сторону Белых гор Гавар, придворный ювелир князя Линдерштейнского, задыхаясь от вечернего зноя, прогуливался по двору собственного двухэтажного каменного дома. В руках Гавар держал арбалет. Тучный ювелир пыхтел и обливался потом, цокая каблуками сапог по мраморным плиткам. Толстенная золотая цепь побрякивала на его голой оплывшей груди, красные шаровары были насквозь мокры от пота. Слуги и домашние скрылись в доме и затихли – Гавар был обуян дурным настроением, а когда такое случалось, никто не рисковал попадаться ему на глаза. Услышав тяжелое хлопанье крыльев, Гавар развернулся, одновременно вскидывая арбалет. Здоровенный зубан с раздувшимся брюхом неуклюже брякнулся на бортик журчащего фонтана, под которым неподвижно лежал труп большой собаки с застрявшим в шее арбалетным болтом. Зубан на минуту окунул башку в воду и, напившись, словно издеваясь над хозяином дома, разинул клыкастую пасть, выкатил бельма и душераздирающе запищал.

Хотя от фонтана его отделяло не более десяти шагов, Гавар долго прицеливался, всхрипывал, хлюпал носом и ожесточенно дергал бровями, стряхивая капли пота, катящиеся со лба. Зубан снова запищал и захлопал лохматыми крыльями, явно собираясь взлететь, – и ювелир нажал крючок. Тяжелый арбалетный болт, пронзив тварь насквозь, сшиб ее в воду, где плавали уже три такие же зверюги, которые на свое несчастье решили утолить жажду во дворе дома ювелира.

– Готов! – торжествующе заорал Гавар, швыряя арбалет себе под ноги. – Гадина! Вонючая гадина! С-скотина! Сдох, мр-разота!

Надо сказать, что тирада эта предназначалась вовсе не безвременно почившей твари. Посылая болты, ювелир видел перед собой не зубанов (и не сторожевую псину, которая в неурочный час выбрела глотнуть свежего воздуха), а проклятого краснобородого Марака-орабийца, ненавистного чужестранца, прибывшего ко княжескому двору Линдерштейна всего полгода назад и уже умудрившегося затмить Гавара мастерством огранки драгоценных камней. Этот-то Марак и был причиной дурного настроения Гавара, именно из-за краснобородого чужестранца лишились жизни вредные крылатые твари и ни в чем не повинная собака… Проклятый орабиец! Чего доброго, этот смуглолицый пройдоха отобьет у Гавара последние заказы и – не допусти, Светоносный! – вселится в его прекрасный дом!

– Ублюдок… – прохрипел охваченный мрачной жаждой убийства ювелир, заряжая очередной болт и оглядываясь в поисках новых жертв. – Ничего… Ничего… Недолго ждать осталось!

Род Гавара испокон веков жил в здешних местах. В роду Гавара ювелирное ремесло передавалось из поколения в поколение. И из поколения в поколение передавались сказания о былых, совсем уже легендарных временах, когда грянула Великая Война, когда в эти земли пришли те-кто-смотрит. Когда люди были вырезаны от млада до стара, дома снесены до основания, а леса и пашни выжжены до черной золы. Гавар и каждый в его роду знали, что опасность повторения прошлого все еще висит над ними и с веками нисколько не ослабла. Поэтому, когда в жизни ювелира появился Гархаллокс, Гавар искренне и с восторгом поклялся в вечной верности обществу без названия, в которое вступил, и не жалел золота на его нужды. Необходимо добавить, что не только впитанная с материнским молоком ненависть к нимдвигала придворным ювелиром, а еще и холодный расчет, на котором также был взращен Гавар. Как любой делец от природы, он в каждом явлении жизни прежде всего смотрел на возможную прибыль. Потому и давал Гархаллоксу столько золота, сколько тот просил, – и даже не торговался, ибо знал, что рано или поздно его пожертвования воздадутся ему сторицей.

«Ничего, – думал Гавар, высматривая в небе еще кого-нибудь, чтобы удовлетворить горевшую в груди злую жажду. – Скоро все кончится. Скоро я не в два этажа, а в три дом выстрою. Два дома! А то и три! А этого паскудного Марака привяжу к кобыльему хвосту, и пусть мчат его до самой его поганой Орабии. Тогда уж не я перстни да ожерелья ковать буду, а мне будут ковать. Ничего…»

На высокую изгородь сели еще три зубана. «Сколько ж этой гадости развелось… – неприязненно подумал Гавар. – Откуда они лезут-то? Ведь никогда никто про этих тварей и не слыхивал… Не иначе ихработа… Кур таскают, скот портят… На людей нападают, сволочи зубатые-крылатые…»

Он нацелил на одну из тварей арбалет, но выстрелить не успел. Зубаны перелетели со стены на бортик фонтана.

– Сейчас напьетесь… – пробормотал Гавар, отступая на шаг, чтобы упереться спиной о стену дома, – сейчас досыта нахлебаетесь…

Он так и не нажал на крючок. Тонкая волосяная струна удавки, скользнувшая откуда-то сверху, молниеносно и плотно обхватила жирную шею. Гавар уронил арбалет и захрипел, выпучив глаза. Каблуки его сапог оторвались от земли и пару раз ударили в стену. А потом безвольно обвисли. Придворный ювелир из Линдерштейна рухнул под стену собственного дома мертвым. Это случилось ровно тогда же, когда сердца князей Лелеана и Гиала из Крафии перестали биться.

Чернолицый, мгновенно намотав удавку на руку, черной ящерицей слетел из-под балконного карниза и перемахнул через двор на стену. Держась в тени, он двигался так быстро, что даже если бы кто-то и мог его сейчас видеть, этот кто-то заметил бы лишь нечто вроде порыва черного ветра.

Ровно в ту же минуту, когда умерли Гавар, Лелеан и Гиал, за тысячи и тысячи лиг отсюда, в королевстве Марборн герцог Уман Уиндромский, охотясь в лесу на вепря, в азарте погони оторвался от своих людей и… должно быть, напоролся грудью на острый сук – на полном скаку кувырком слетел с коня и рухнул в кучу валежника бездыханным…

Ровно в ту же минуту на северо-востоке от Гаэлона, в обширном царстве Кастарии, почти сплошь покрытом густыми лесами, царский воевода Парнан, низкорослый и широкоплечий, будто гном, продрал к вечеру глаза после дружеской попойки. Мыча и пятерней пытаясь расчесать колом стоящую бороду, доковылял до ушата с ледяной водой и с наслаждением ухнул туда гудящую головушку… которой чья-то железная рука не давала подняться точно столько, сколько нужно человеку, чтобы захлебнуться.

* * *

…Ровно в ту же минуту в королевстве Гаэлон, в городе Дарбион, посреди громадного пустого подземного зала резиденции архимага Сферы Жизни Константин, сидящий в центре круга, начерченного на полу драконьей кровью, вздрогнул и поднял голову. Глаза Константина были мутны и белы, ибо сейчас смотрел он не в окружающую его глухую полутьму, колышимую слабым светом пяти свечей, расставленных по границе круга. Он смотрел сквозьпространство, и взгляду его были доступны пять мест в пяти крупнейших королевствах, соседствующих с великим Гаэлоном.

Чернолицые сработали идеально. Никто, кроме них, не сумел бы справиться с поручением настолько точно. Глаза Константина чуть потеплели, и он улыбнулся. Ведь суть задуманного им дела была как раз в том, чтобы смерть всех пятерых наступила одновременно.

И мгновение спустя пять свечей, под которыми были начертаны имена пяти обреченных, погасли – словно кто-то из полутьмы задул их ледяным дыханием.

И непроглядный мрак окутал подземный зал.

– Благодарю тебя, Ибас, Сеющий Смерть, – проговорил Константин.

Из мрака неожиданно раздался голос – нечеловеческий и потому неслышимый для уха обычного человека:

– Я принимаю твою благодарность…

Лицо Константина застыло. Впервые он услышал голос бога. Страх ударил в его душу, и Константин неимоверным усилием воли приглушил его. Надо было закончить дело.

Константин, уже не улыбаясь, поочередно протянул руку к погасшим свечам. С острого когтя его указательного пальца закапало на остывающие фитили пламя. Свечи вновь вспыхнули. Но мрак не рассеялся, потому что это пламя было черным.

* * *

Лелеан и Гиал поднялись с пола. Пронзенные сталью сердца их не бились, но вряд ли кто-нибудь отличил бы сейчас восставших из мертвых князей от живых людей. Они будут двигаться, мыслить и говорить, пока их горящие черным пламенем свечи не растают до конца…

Встал и Гавар, придворный ювелир из Линдерштейна, и, не поднимая своего арбалета, пошатываясь, пошел в дом…

Открыл глаза герцог Уман Уиндромский. Перепуганная челядь, сгрудившаяся над его только что бездыханным телом, разразилась воплями облегченного восторга… «Надо же, – заговорили они, перебивая друг друга, – эта рана в груди господина оказалась не смертельной!..»

Воевода Парнан поднял голову и в три длинных судорожных плевка изверг заполнявшую его грудь воду…

* * *

Его величество Ганелон, повелитель великого Гаэлона, крепкий еще старик, обладал редким для монархов качеством – добродушием, по каковой причине к концу жизни и получил от благодарных подданных прозвище: Милостивый. В самом деле, отчего бы Ганелону и не быть добродушным? За все время его правления в королевстве не случилось ни войны, ни заговора, ни большого голода, ни эпидемии; и здоровьем Ганелон и вся его семья могли только похвастаться. Лишь в одном обделили его боги – не дали наследника. Но и по этому поводу Ганелон Милостивый не печалился. Несмотря на то что было ему без малого шестьдесят восемь лет, он был уверен, что жизнь его продлится еще долго, да и любимая дочь Лития вот уже шестнадцать лет радовала его глаз и сердце. Ну и что с того, что пока не вышел из королевских чресел отпрыск мужского рода? Даже если таковой и не появится, род Ганелона с его смертью (о которой он, кстати говоря, никогда и не задумывался всерьез) не прервется. Королевская кровь струится в жилах юной принцессы, а достойный супруг для нее вроде бы уже и подобран… И знатен, и богат этот молодой счастливчик, и предан своему повелителю, и к тому же доблестный воин, слава о котором уже вышла за пределы королевства Гаэлон. Пусть в роду его не было королей, но… к чему искать печали и беспокойства там, где легко можно увидеть радость?

Последняя фраза, возникшая в монаршей голове, вполне могла быть жизненным девизом его величества Ганелона Милостивого.

Его величество пошевелился на троне и с ухмылкой глянул на первого министра Гавэна, только что вошедшего в тронный зал с обязательным ежеутренним докладом и теперь смиренно стоящего у первой из пяти ступеней, ведущих к трону, – в ожидании, когда ему позволено будет говорить.

«Ах, старый лис, – расслабленно подумал Ганелон, запустив пятерню в пышную бороду, – тебе-то грядущая свадьба несет наибольшую выгоду. Денно и нощно должен богов благодарить за то, что даровали тебе такого племянника – будущего зятя короля!»

Ганелон подмигнул почтительно склоненной лысине своего первого министра (это игривое действо было в немалой степени продиктовано солидным кубком крепкого сливового вина, выпитым за завтраком) и проговорил:

– С чем пожаловал, Гавэн?

Министр немедленно распрямился. Долговязый и лысый, с начисто выбритым лицом, он был очень похож на ящерицу-переростка, зачем-то поставленную на задние лапы и обряженную в богатые одежды. Только вот глаза его были не по-ящериному юрки и умны – истинно лисьи глаза.

– Прошу простить меня за дурные вести, – быстро заговорил Гавэн, – но говорить правду, какой бы горькой она ни была, – мой святой долг.

Ганелон подергал себя за бороду и усмехнулся. Нечто подобное Гавэн говорил ему каждое утро на протяжении многих-многих лет. Вести, объявленные как дурные, на поверку оказывались совершенно пустячными, не требующими даже высокого королевского вмешательства. Посредством такого словесного пируэта первый министр выказывал собственную исключительную обеспокоенность делами государства, даже маловажными и не стоящими особого внимания.

– Валяй, – милостиво разрешил Милостивый.

– Во-первых, осмелюсь снова напомнить вашему величеству о тварях, именуемых в простонародье зубанами, размножившихся в королевстве до степени угрожающей, – начал Гавэн. – И еще вынужден сообщить, что эти… зубаны беспокоят народ не только в одном Гаэлоне. Как мне стало известно, они появились сразу в нескольких государствах, соседних с ним.

Сливовое вино, бродившее в крови монарха, снова заставило того ухмыльнуться:

– Опять эти летающие крысы! Если так дальше пойдет, ты скоро будешь докладывать мне об увеличении количества блох на задницах городских шавок, – высказался он.

Гавэн с готовностью хохотнул, отдавая должное искрометности королевского юмора, но быстро посерьезнел снова.

– Боюсь, с зубанами дело обстоит не так уж просто, как вашему величеству изволит казаться, – сказал он. – В городах этих тварей с утра до ночи отстреливают стражники и простые горожане – и тем не менее сообщения об украденных тварями младенцах и детях… более старшего возраста появляются все чаще. Несколько подгулявших и просто немощных горожан, имевших неосторожность показаться в пустынных местах в одиночку, загрызены насмерть…

– Туда им и дорога, – со свойственным ему добродушием отозвался король. – Пореже надо пьянствовать и болеть.

Первому министру пришлось снова посмеяться.

– На рынках от зубанов просто спасу нет, – продолжал он, стерев с лица улыбку. – Торговцы промежду собой разговоры разные разговаривают. И простые горожане тоже… И это еще не все: в деревнях, селах, на фермах и хуторах зубаны представляют собой настоящее бедствие. Помимо того, что зубаны сами опустошают пашни, огороды и сады, скотину домашнюю портят, они еще и истребили всех птиц, которые поедали вредных насекомых… Крестьяне волнуются, ваше величество, – выделил голосом последнюю фразу Гавэн, – говорят, боги прогневались за грехи и отняли урожай… Великий голод, говорят, наступит скоро.

– Ну, пусть не грешат, – рассудил Ганелон.

– И среди знати неспокойно, – перешел на шепот первый министр и развернул длинный свиток, – вот список тех, кто у вашего величества помощи просит, чтобы защитить родовые земли от полнейшего разорения. Извольте ознакомиться: барон Андорзский, граф…

Ганелону хватило терпения выслушать только десяток имен. Потом он махнул рукой.

– Значит, так, – подытожил он. – Смутьянов отлавливать и безо всякой жалости четвертовать. Просителям от казны выслать по сотне золотых гаэлонов. Все.

– А с тварями как быть, ваше величество? – внимательно выслушав, поторопился спросить Гавэн.

– Отстреливать, – пожал плечами король и выпрямился на троне. Кажется, благодушное настроение его постепенно испарялось. – Что, у нас мало воинов? Вымести все казармы и… пожалуй, объявить по окрестностям плату за каждую зубастую голову. Копья, пики, луки и арбалеты отпускать всем желающим из дворцового арсенала по низкой цене. Все! Чтоб я больше об этих зубанах не слышал! Ты начал из ума выживать, министр? Из-за какой-то дряни поднимаешь панику!

– Осмелюсь заметить, ваше величество, – втянул в плечи лысую голову Гавэн, – что я на вашем месте не стал бы давать простолюдинам хорошего оружия, у некоторых из них и так его предостаточно. Вы же знаете, когда чернь перепугана, она теряет разум. Может пролиться кровь. И, боюсь, уже совсем не тварей. Может случиться резня, ваше величество. А как народ друг друга кромсать начнет понемногу, там и до смуты недалеко.

Ганелон фыркнул и презрительно скривил губы:

– Ты пьян с утра или городишь чушь, министр! Если положение так серьезно, я бы услышал об этом раньше! – Он наклонился к Гавэну. – Или ты врал мне последние дни, говоря о том, что в королевстве все спокойно?

– Я никогда не посмел бы даже в мыслях обмануть ваше величество! – Голос первого министра сорвался на фальцет. – Вся моя жизнь, ваше величество, посвящена смиренному служению вам и вашим землям!

– Тогда чего ж ты меня пугаешь?

– В Дарбионе все-таки потише, – продолжал Гавэн, – но окрестности последнее время прямо бурлят. Я и сам узнал об этом совсем недавно, ваше величество. Там зубанов по какой-то причине много больше. Мне доносили, что люди без особой надобности из дома не решаются выходить. И простым отстрелом теперь не обойтись. Люди убивают одну тварь, а через минуту на ее труп слетается десяток… Без магии тут не справиться.

– Что говорят в Ордене Королевских Магов?

– Что зубаны – создания злоумышленной магии. Продукт мощного заклятия. И потому избавиться от них крайне сложно. Необходимо найти того… или тех, кто это заклятие наложил на наши земли.

– Архимага Гархаллокса ко мне, – выговорил сквозь зубы Ганелон. – Постой! Не сию минуту! Что еще у тебя?

– Прибыл второго дня посол из Марборна…

– Второго дня? – изумился Ганелон. – Почему я до сих пор не извещен? Почему не созван торжественный прием? Что с тобой, Гавэн?

– Посол прибыл инкогнито, – сообщил первый министр и знаком попросил разрешения приблизиться.

Ему было позволено взойти на третью ступень.

– Дело немного щекотливое… – начал Гавэн. – Вовсе не требующее огласки.

– Ну-ну? – заинтересовался Ганелон.

Быстрой и тихой скороговоркой первый министр поведал суть дела. Когда по землям людей разнеслась весть о том, что Ганелон Милостивый позволил себе призвать рыцарей Порога в Дарбион для охраны своей дочери, каждый из соседствующих повелителей, вслух возмутившись (не очень, впрочем, громко), мысленно позавидовал. Действительно: с одной стороны, ослаблять Крепости, стоящие на защите всехлюдей, ради удовлетворения гордыни – неслыханная наглость, а с другой стороны… почему это Ганелону можно, а другим нельзя?

Твари из-за Порогов одинаково страшны для жителей всех королевств. Именно поэтому в незапамятные времена древние короли человеческих государств заключили Великий Договор, по которому условились своих рыцарей – лучших из лучших – ежегодно отправлять в Крепости. А вместе с ними – провизию и золото на их содержание. И никакие войны и конфликты не могут сподвигнуть правителей королевств нарушить этот Договор, ибо ужас перед Тварями не идет ни в какое сравнение со страхом, который могут внушить существа этого, привычного для всех, мира. Велико и обширно королевство Гаэлон, больше всех королевств, когда-либо созданных людьми. Оно так или иначе граничит со всеми тремя Порогами, и рыцари из соседствующих государств со своими обозами стекаются в Гаэлон, чтобы король Гаэлона его величество Ганелон мог распределить их по Крепостям. По традиции, века и века назад накрепко сложившейся, все распоряжения относительно Крепостей Порога принимал правитель Гаэлона… Пусть поговаривают, что Ганелон проводит распределение, не забывая о пользе для собственных владений, пусть шепчут: Гаэлон грабительски богатеет за счет других королевств… Правда в том, что никто не завидует его величеству Ганелону. Ибо, если поблизости от тебя находятся трещины мира, то трещина в твоем сердце не зарубцуется никогда, твоя душа никогда не узнает абсолютного покоя. Но все же… Все короли соблюдают Договор, все королевства содержат Пороги – так почему же позволить себе заполучить во дворец охрану из сильнейших в мире воинов может только Ганелон Милостивый?

Поэтому Марлион Бессмертный, король Марборна, второго по могуществу государства людей, возжелав получить себе такую же охрану, какая есть теперь у принцессы Литии, не сумел удержать жгучего своего желания…

Когда первый министр закончил говорить, Ганелон откинулся на высокую спинку трона и довольно рассмеялся. Прибывший инкогнито посол просьбу своего монарха подкреплял увесистым ларцом, в котором, похожие на гроздья крупного винограда, хранили матовое благородное тепло черные бриллианты, – каковой ларец был тут же внесен в тронный зал и продемонстрирован Ганелону. Вся эта ситуация очень понравилась повелителю королевства Гаэлон. Король Марборна, по сути, равный самому Ганелону, испрашивает у него разрешение… Именно поэтому Ганелон сладко потянулся, хлопнул себя ладонями по коленям и, снова придя в прекрасное расположение духа, вяловато-капризно выговорил:

– Что ж, я не против. Отправь посланников в Крепости.

Гавэн поклонился в знак того, что услышал и понял приказ.

– Вина! – гаркнул король так зычно, что слуга, стоявший в другом конце огромного зала, у дверей подле стражников, услышал и метнулся исполнять повеление.

Ганелон перевел взгляд на первого министра. Тот, окончив свой доклад, должен был уже удалиться. Но Гавэн не уходил.

– Не видишь, что ли, что я устал? Оставь меня, Гавэн.

Первый министр, поклонившись, стал пятиться.

– Постой, – нахмурился король. – Что там у тебя еще?

– Сущая безделица, – остановился первый министр. – Не стоит и упоминать.

– Хватит мямлить. Говори.

– Ваше величество, сегодня во дворец прибыл рыцарь из Болотной Крепости.

– Из Болотной?.. – удивился король. – Зачем?

– Ну как же… – почтительно проговорил Гавэн, – по вашему велению…

– Ах, ну да, помню… Ну и что? Погоди… Из самой Болотной Крепости?! – Ганелон снова хлопнул себя по коленям и расхохотался. – Великие боги! Я и не думал, что оттуда кто-то прибудет. Я должен на него посмотреть! Сколько себя помню, никаких вестей из этой Крепости я не слышал. Только всякие небылицы. Ты видел его?

– Конечно, ваше величество.

– И как он тебе показался? Правду говорят, что болотники – полулюди, обросшие шерстью и с когтями вместо ногтей?

– Этот юноша выглядит вполне как человек, – сообщил первый министр. – Но не выглядит как рыцарь.

– Это как?

– Велите казнить меня, ваше величество, но я взял на себя смелость не представлять болотника принцессе, пока вы сами не решите – достоин ли этот человек нести службу во дворце, оберегая жемчужину королевства. Не сомневаюсь, что вы, ваше величество, с вашим умом и проницательностью мгновенно разглядите самую сущность этого болотника.

– Как его зовут, кстати? – спросил король.

– Кай, – ответил Гавэн.

– Кай?

– Сэр… Кай, – поправился первый министр, чуть запнувшись, будто не был уверен – стоит ли прибавлять к этому имени приставку, означающую, что обладатель ее есть благородный рыцарь.

– Интересно знать, что это за существа такие – болотники, – хмыкнул король. – И на что они способны. Зови его сюда… Близится время Турнира Белого Солнца! – потянувшись, проговорил он. – Неплохо было бы…

Тут его величество прервал себя на середине фразы и хлопнул в ладони:

– Погоди-ка! Клянусь богами, нынешний Турнир Белого Солнца выдастся крайне интересным! Об этом Турнире будут говорить во всех королевствах еще долгие годы! О, Светоносный, это может быть очень забавно!

У Гавэна вытянулось лицо.

– Ваше величество… – пробормотал он. – Уж не хотите ли вы, чтобы на Турнире Белого Солнца выступили рыцари Порога? Ни один рыцарь в здравом уме не рискнет сойтись в поединке с рыцарем Порога!

– А кто говорит о поединке? – осведомился Ганелон. – И кто говорит о том, что против рыцарей Порога нужно выставлять исключительно знатных воинов?

Первый министр закрыл рот и задумчиво пожевал губами. Кажется, он начал понимать, что пришло в голову королю.

Чуть приотворилась створка золоченых высоких дверей, и по ведущей к трону малахитовой дорожке с большим кубком в руках засеменил слуга.

– Послушай-ка, Гавэн, – приняв кубок и удобно откинувшись на спинку трона, начал Ганелон, захваченный только что пришедшей ему в голову идеей и моментально забывший о таких мелочах, как терзающие его королевство непонятные твари и возможные смуты среди черни, – вот что мы сделаем…

Гавэн шепотом отдал распоряжение слуге пригласить в тронный зал рыцаря Порога сэра Кая и, изобразив на физиономии мину глубочайшего внимания, снова поднялся на третью ступень. Через несколько минут двери тронного зала распахнулись.

– Рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога сэр Кай! – провозгласил слуга и отступил, склонив голову.

Следом за ним в тронный зал вошел второй слуга, одетый гораздо беднее первого, наверное (как подумал отвлекшийся от разговора с первым министром Ганелон), оруженосец болотного рыцаря, и почему-то напрямую направился к королю.

Король изумленно смотрел, как невысокий длинноволосый юноша в недавно вычищенной дорожной одежде и безо всякого признака оружия приблизился к трону и опустился на одно колено.

– Рыцари Болотной Крепости особы настолько важные, что вместо себя на прием к государю присылают оруженосца? – едва сдерживаясь, обратился Ганелон к Гавэну.

– Ваше величество… – предостерегающим шепотом начал первый министр.

– Пошел вон! – заорал побагровевший король на невежу-оруженосца, ища руками, чем бы в него запустить.

– Ваше величество… – прорвался-таки к монаршему уху Гавэн.

После короткого сообщения первого министра король растерянно заморгал, прокашлялся, подергал себя за бороду и переспросил вполголоса:

– Это точно он?

– Конечно, ваше величество, – поклонился Гавэн.

– Он что, так и явился во дворец?

– Его доспехи и оружие были при нем… уложенные в тюке.

– Почему в тюке?.. – не понял король. – Как это – в тюке?

Первый министр пожал плечами и смиренно поклонился. А Ганелон ощупал взглядом коленопреклоненную безмолвную фигуру, покрутил головой и вдруг… расхохотался.

– Встань, встань, сэр Кай, – проговорил он, протягивая одну руку для поцелуя, а другой показушно замахиваясь на Гавэна. – Ты что это, не мог обрядить рыцаря как положено, а, первый министр? Эй, кто там! – зычно крикнул король. – Принесите нам вина!.. Значит, вот вы какие, болотники… Ну, удивил так удивил. Я, признаться, не то ожидал увидеть. Ну что ж, скоро тебе предоставится возможность показать, чего ты стоишь на самом деле…

* * *

Резиденция архимага Сферы Жизни представляла собой высокую башню – так издавна повелось, что маги селились в башнях. Башня являлась местом средоточия энергии мира. Корни ее черпали энергию из недр земли, а верхние этажи попадали в течения энергетических потоков небес. Башня архимага Сферы Жизни по традиции была самой высокой из башен архимагов всех магических Сфер.

Гархаллокс медленно поднимался по винтовой лестнице на открытую площадку под самой крышей башни. Там, откуда люди на земле кажутся лишь суетливыми муравьями, там, где нет никаких других звуков, кроме никогда не смолкающего свиста ветра, Гархаллокс оставался наедине со своими мыслями и чувствами. Когда архимагу было необходимо на что-нибудь решиться или что-то обдумать, он всегда поднимался под крышу своей башни. Мало кто знал об этом.

Архимаг Сферы Жизни переступил последнюю ступеньку и остановился на голой площадке. Северный ветер тотчас вцепился в его бороду. Гархаллокс плотнее запахнулся в свой плащ и, ссутулившись, надвинул на лоб капюшон, чтобы лучи полуденного солнца, чуть смягченные близкими здесь облаками, не слепили глаза.

Несколько минут он размышлял, ежась под ударами ветра, но, не успев полностью погрузиться в свои мысли, Гархаллокс услышал за своей спиной громкий треск.

Поняв характер звука, архимаг тем не менее не стал оборачиваться. И, когда материя пространства снова сомкнулась, закрывая портал, Гархаллокс услышал голос позади себя:

– Приветствую тебя, старый друг.

– И тебе желаю здравствовать, Константин, – отозвался Гархаллокс и, все же обернувшись, облокотился о парапет.

Константин, одетый в серый балахон, стоял, окруженный еще потрескивающими тающими искрами, скрестив руки на груди, постукивая пальцами по плечам. Гархаллокс обратил внимание на ногти Константина – это не были человеческие ногти. Темные, длинные и заостренные, они скорее напоминали когти зверя. Архимаг невольно содрогнулся. В тот час, когда они встречались в последний раз, почему он не заметил этих изменений? Может, потому что тогда их не было?..

– Мне показалось, что ты хотел меня видеть, – проговорил Константин.

Гархаллокс ответил через минуту.

– Д-да, – сказал он. – Я хотел видеть тебя и говорить с тобой. Но я не звал тебя.

– Прежде, чем начнешь говорить, я хотел бы знать: давно тебе известно о планах Ганелона по поводу рыцарей Порога?

– Конечно, я знаю все, что происходит во дворце.

– Ты помнишь, почему началась Великая Война? А если помнишь, почему не предотвратил осуществление этой безумной идеи? И почему не сообщил мне?

– Король призвал к себе лишь троих рыцарей из трех Крепостей, – ответил Гархаллокс, немного сбитый с толку неожиданной темой разговора. – Разве это так важно для Крепостей Порога… и для них?Я был очень занят последнее время. Наш Круг Истины требовал…

– Никогда больше не произноси при мне этого названия!

– Прости, Константин.

– Все, что каким-то образом касается Порогов, важно для них, – сказал Константин. – Ну что ж… Быть может, все это и к лучшему. В любом случае сделанного не изменишь. Мы имеем возможность посмотреть на ихреакцию. Итак… теперь можешь говорить то, что собирался сказать мне.

– Ты прибег к услугам Детей Ибаса, как и хотел… – помедлив, начал архимаг.

Он выдержал еще одну паузу, собираясь с мыслями.

– Ты убил этих людей, – проговорил Гархаллокс. – Ты убил всех пятерых. Тех, кто не мог присутствовать в зале собрания тогда, когда ты был там. Тех, кого не смог проверить.

– От тебя ничего не скроешь, – усмехнулся, не меняя позы, Константин. – Твои магические способности стали сильнее – не зря ты носишь звание архимага.

– Неужели ты не понимаешь, что у нас слишком мало людей, чтобы так… Да и разве в этом дело? Ты убил их!

– Я говорил тебе: успех нашего предприятия зависит от каждого человека. Ты знаешь, как они сильны. Мы не можем рисковать. К тому же… Мы не потеряли этих пятерых. Когда понадобится, они сделают все, что должны. Они беспрекословно подчинятся мне или тому, на кого я укажу. Тебе, Гархаллокс, например.

– Чернолицые убили их. Они мертвы.

– Они умерли, чтобы спасти человечество. Так или иначе они выполнят свое предназначение.

– Князья Лелеан и Гиал писали поэму, – тихо проговорил Гархаллокс. – Мне посчастливилось прочитать отрывки. Эта поэма стала бы лучшим и правдивейшим рассказом о том, какова была жизнь людей на этих землях. Эта поэма никогда не будет закончена. Герцог Уман был храбрым воином и любящим отцом. Он был хорошим человеком, преданным нашему делу до последней капли крови. У ювелира Гавара осталось четверо детей, которые…

Гархаллокс не сумел договорить, потому что Константин вдруг громко расхохотался.

– Прости… – вытирая когтистой щепотью слезы с серого лица, выговорил он, справившись с приступом смеха. – Не смог удержаться. Вот теперь я узнаю тебя прежнего – ясноглазого идеалиста, не умеющего верно расставить приоритеты. Опомнись, друг! Всего лишь пятеро! Я готов убить сотни тысяч, лишь бы их потомки жили в свободных землях. Пятеро!

– Ты мог проверить каждого. Совсем не нужно было убивать их. А ты убил их и превратил в зомби, лишенных чувств и разума, обреченных жить и действовать по чужому слову. Их тела уже разлагаются, гораздо медленнее, чем у обычных мертвецов, но все же разлагаются. Им осталось жить не более месяца… Нет, не жить… Существовать. Разве прочитать их мысли было так трудно для тебя?

– Не трудно, – согласился Константин. – Но для этого понадобилось бы время. Наведение порталов потребовало бы колоссальных энергетических затрат – ведь мне пришлось бы появиться в пяти разных концах света в течение двух-трех дней. Ну, в крайнем случае, четырех. Иначе недостало бы времени перекоординировать их роли в нашей игре. Да, главное – время. Которого у нас нет совсем. У нас осталось всего восемь дней. Восемь! Что было бы, если б выяснилось, что кому-то из пятерых нельзя доверять? Они ведь играют далеко не последние роли… Нужно было бы назначать новых исполнителей, нужно было бы многое менять. Это здорово бы все усложнило. А я поступил проще. Теперь они сделают то, что от них требуется, и даже не подумают поступить иначе. И потом… Разве в Орабии ты не сделал то же самое с немощным умирающим стариком? С помощью тех же чернолицых?

Архимаг Сферы Жизни опустил глаза.

– Он уже отжил свое, – сказал за него Константин. – А те пятеро были молоды и полны жизни. Идж-Наден был все равно что покойник – время его жизни свелось к нескольким часам… Ты бы попросту не успел поступить как-то по-другому. Зато теперь Сансан, сын брата короля, пришел к власти. Сансан, который стал одним из нас два года назад. Так, старый друг?

Гархаллокс промолчал. Он сам думал об этом, и эти мысли мучили его.

– Не бывает людей исключительно хороших и полновесно дурных, так? Срубая дерево, не имеет значения, рубишь ты молодую поросль или клонящегося к земле патриарха. Ты уничтожаешь жизнь. Так ведь?.. Я знаю, что ты хочешь сказать, Гархаллокс, старый друг и соратник, архимаг Сферы Жизни. Но я знаю и то, что любое большое дело не обходится без жертв. А мы должны закончить то, что начали. Во что бы то ни стало. Любыми способами.

– Даже ихспособами?

Константин внимательно посмотрел на Гархаллокса.

– Какая разница, чем ты рубишь дерево: мечом или топором? – сказал он.

– Раньше я так и думал, – ответил Гархаллокс. – Но только сегодня понял, что это не так. Ты изменился, Константин. Ты очень изменился, – решился он наконец сказать.

Кривая усмешка исказила лицо Константина, стерев с него остатки человеческого.

– Мы уже у самой цели, – звенящим голосом заговорил он. – Ты помнишь, кто наш враг? И какая ставка в этой игре? Ты правильно сказал: нас очень мало, тех, кто знает истину. Тех, кто знает, что когда-то в этом мире вовсе не было людей. Но были Пороги. И те-кто-смотрят, родные дети этого мира, были бессильны перед Тварями, появляющимися из-за Порогов, перед магией Тварей. И тогда они привели сюда людей – это случилось так давно, что в человеческой памяти не сохранилось даже преданий об этом времени. Только люди – не гномы, не огры с троллями – сумели противостоять Тварям. И люди стали щитом между Тварями из-за Порогов и теми-кто-смотрит, детьми и повелителями этого мира. Со временем людей стало больше – много больше, чем тех-кто-смотрит, они выстроили города, они объединили города в королевства. Люди стали сильны, но онине боялись их. Люди всегда с почтением относились к ним, к тем-кто-смотрит, к Высокому Народу, к эльфам – в разные времена ихназывали по-разному. Люди отдавали должное ихмогучей древней магии, ихискусству и тайным знаниям, накопленным в течение тысячелетий. Люди считали Высокий Народ своими друзьями, своими мудрыми старшими братьями. Так продолжалось до тех пор, пока кто-то из древних королей не вздумал объединить королевства в единую великую империю. И начались раздоры и войны. Внимание к Порогам ослабло. Это не входило в ихпланы. Подумать только! – Константин взмахнул рукой и оскалил желтые зубы (Гархаллокс отметил, какими они стали – длинными и заостренными). – Послушные животинки перестали тащить свое вековое ярмо! И поставили под удар ихблагополучную жизнь. Тогда Высокий Народ решил наказать своих… младших братьев. Держать Пороги на замке – вот единственное предназначение людей в этом мире! Так началась Великая Война. В человеческих преданиях ее называли «мятежом эльфов», мол, немногочисленные древние существа ни с того ни с сего взбунтовались и обратили мечи и магию против тех, с кем веками мирно жили бок о бок. Мирно жили! А чем было это мирное сосуществование на самом деле? Онипопросту снисходительно терпели людей, как хозяин постоялого двора терпит дворнягу, защищающую его от ночных воров. И вот дворняга, одурманенная весной, сорвалась с цепи…

– Я все это знаю, Константин, – попытался вклиниться в монолог Гархаллокс. – Ни к чему сейчас…

Но Константина было не остановить. Глаза его сверкали.

– Ты это знаешь! Я это знаю! А кто еще?! Сотня-другая человек? Меньше тысячи! Капля в человеческом море!.. Онипогрузили весь мир людей в ложь! Онизаставили нас думать, что мы повелеваем своими жизнями! Зачем? Чтобы окончательно обезопасить себя! Значит, и их могуществу есть предел! Значит, онивсе-таки опасаются нас… Гархаллокс, если ониубивали раньше – века и века назад, значит, онибудут убивать снова… Для нихничего не стоит истребить сотни тысяч, чтобы оставшиеся в живых на долгие века уяснили, что можно делать, а что нельзя. Да, сейчас онидействуют по-другому, бескровными методами, но эта дикая бойня, называемая Великой Войной, может повториться, когда онипосчитают нужным снова обнажить оружие. И пока мы не перевернем этот мир, ничего не изменится… Эта угроза всегда будет довлеть над нами. А ты мне толкуешь о смерти пятерых людей! И мы будем убивать. Мы убьем еще сотни и сотни – виновных и невиновных, тех, кто хоть как-то мешает установить новый порядок. И не будет больше власти тех-кто-смотрит!Высокий Народ покорится или погибнет. Вот так! Люди заслужили право властвовать над этими землями!

Константин замолчал, тяжело дыша. Гархаллокс понял, что нужно сменить тему разговора.

– В прошлый раз ты сказал мне, что сам будешь работать с чернолицыми. Но не спросил меня о людях, которые могут вывести тебя на них…

– К чему мне люди! – раздраженно перебил его Константин. – Люди слабы и ненадежны. Достаточно было создать стаю назойливых тварей, чтобы до смерти перепугать их…

От этих слов по спине Гархаллокса пробежал холодок. Он не мог вспомнить, говорил ли что-то подобное его друг раньше или нет.

– Я вознес мольбу Ибасу, – сообщил Константин. – Такой сведущий маг, как ты, и сам мог бы догадаться, что это – наиболее простой и надежный путь к чернолицым. Я говорил с Ибасом… А потом он говорил со мной, – помедлив, неохотно добавил Константин.

– Чернолицые берут кучу золота за свои услуги. Я не помню, чтобы ты спрашивал меня о золоте. И не заметил у тебя с собой сундуки с монетами. Насколько мне известно, для изготовления золота нужны зелья и оборудование, которого здесь нет. И это уже не говоря о потайных заклинаниях, магической силы для действия которых не достанет и у десятка опытных магов. Я знаю, что ты стоишь сотни опытных…

– Ибас не просил у меня золота, – не дослушав, проговорил Константин. – Золото для людей. Ибас – бог. А богам не нужно золота.

Часть вторая

ТВАРИ БОЛЬШОГО МИРА

ГЛАВА 1

Латы и щиты нападавших были кричаще раскрашены черным и красным. Красно-черными были и перья плюмажей, а боевых коней поверх доспехов покрывали охряного цвета попоны, распоротые по низу в бахрому. Горяча себя свистом и гиканьем, потрясая мечами и щитами, они описали широкий круг вокруг трех всадников, из которых лишь двое были воинами, и по сигналу трубы ринулись в атаку сразу со всех сторон. Принцесса не смогла удержаться от вскрика, и испуг девушки словно передался ее коню; животное, всхрапнув, присело и забило в воздухе передними копытами, угрожая встать на дыбы.

По левую руку принцессы сэр Оттар приподнялся в стременах и оглушительно загрохотал коротким мечом по щиту, издав похожий на волчий вой яростный боевой клич.

По правую руку сэр Эрл с лязгом выхлестнул из ножен сияющий меч и отсалютовал им, звонко выкрикнув имя принцессы. Сэр Эрл и начал бой.

Он замысловато взмахнул левой, свободной от щита рукой, на запястье которой, неслышно в топоте и гаме атаки, бряцнули амулеты, и швырнул в нападавших оранжевый ком огня, мгновенно разорвавшийся на десятки тонких изломанных молний. Большинство молний с шипением зарылись в песок, или растаяли в синем полуденном небе, или ударили в удачно подставленные щиты, но некоторые достигли своих целей – сразу трое черно-красных с воплями вылетели из седел. Сэр Эрл, успевший уже надеть щит, крутанул над головой меч и, пришпорив боевого коня, рванулся навстречу атакующим.

Сэр Оттар со своего фланга предпочел контратаке глухую оборону. Было заметно, что он не совсем уверенно чувствует себя в седле, хотя за короткие минуты боя не пропустил ни одного выпада и мощными ударами щита поверг наземь двоих врагов.

Сэр Эрл бился аккуратно и сдержанно, искусно оплетая противника стальной паутиной, ювелирно точными выпадами заставляя черно-красных, отступая, мешать друг другу.

Снова заревела труба, и нападавшие брызнули от рыцарей, точно воронье от львов. Среди поверженных черно-красных не оказалось ни одного убитого; все они отползли сами, забрав с собой тех, кто не мог подняться. Рыцари поторопились спешиться и отпустить коней, причем сэр Эрл, едва очутившись на земле, схватил под уздцы, успокаивая, все еще волновавшегося скакуна принцессы. Очередной сигнал трубы объявил новую атаку.

Нападавших на этот раз было почти вдвое больше: черно-красные нападали пешими, и их ряды пополнились воинами в куртках из косматых звериных шкур, вооруженными топорами. Из доспехов на этих воинах тускло поблескивали лишь кирасы и шлемы, а лица были натерты золой. Плотным сужающимся кольцом ратники двинулись на рыцарей и оберегаемую ими принцессу.

Сэр Оттар с удовольствием отбросил прочь щит и короткий меч и, радостно захохотав, вытянул из наспинной перевязи громадный двуручный меч. Вид чудовищного стального лезвия в руках северянина был настолько угрожающ, что атака с левого фланга на короткое время застопорилась – враги топтались на месте, никто не решался напасть первым. Тогда сэр Оттар бросился в атаку сам.

Впрочем, это случилось через несколько мгновений после того, как сэр Эрл снова пустил в ход магию. Сорвав один из амулетов, он подбросил его высоко вверх, и тотчас возникший из ниоткуда песчаный смерч смешал ряды противника с правого фланга, опрокинув несколько человек на землю.

Пешая схватка оказалась еще быстротечнее конной. Двуручник северянина с одинаковой легкостью сокрушал щиты, мечи и топоры, плющил доспехи, отбрасывая врагов на полдесятка шагов назад… И если сэр Оттар в битве был поистине страшен, то рыцарь Горной Крепости, казалось, не сражался, а танцевал – настолько изящны и красивы были его движения. Тяжелые доспехи словно вовсе не мешали ему. Безопасное пространство вокруг принцессы, восседавшей на коне в самом сердце схватки, стремительно расширялось. И вот наконец жалкие остатки нападавших бросились наутек – еще до того, как труба огласила конец сражения…

И трибуны взревели.

– На этот раз песок окрасился кровью, – удовлетворенно выговорил его величество Ганелон Милостивый и одобрительно похлопал сидящего рядом с ним Гавэна по руке. – Смотри-ка, двое или трое ратников лежат не двигаясь. Неужто рыцари их насмерть уходили? Вот так да!

– Эта затея, ваше величество, – почтительно сказал первый министр, – по великолепию своему превосходит все, что я когда-либо видел.

– То-то! – хохотнул Ганелон.

Он окинул взглядом ристалище, в центре которого под восторженные вопли толпы, держа под уздцы скакуна принцессы, салютовал мечом королевским креслам сэр Эрл в великолепных сияющих доспехах, которые, кажется, вовсе не запылились; а сэр Оттар, горделиво выпятив грудь, облегаемую кожаным панцирем, поигрывал своим двуручником, поворачиваясь каждый раз в ту сторону, откуда выкликивали его имя.

Слуги тем временем утаскивали помятых и покалеченных воинов. Король попытался припомнить: сколько же воинов он распорядился выставить против двух рыцарей Порога… По всему выходило, что не меньше полусотни. И теперь из этой полусотни хорошо если десяток смогут твердо стоять на ногах. Но сэр Эрл и сэр Оттар не то что не получили ни одной раны – они вроде как даже и не устали.

Никогда еще Турнир Белого Солнца не приносил его величеству такой радости. Во-первых, ристалище, вынесенное за пределы города, на этот раз сделали едва ли не в полтора раза больше, чем обычно. А зрительские места для знати – едва ли не вдвое выше. Во-вторых, надоедливых зубанов не видно ни одного: это архимаг Гархаллокс, сидящий сейчас через два человека от короля, постарался. Установил над трибунами и ристалищем защитный купол, силы которого должно хватить аж на целый день…

Первые несколько часов Турнира прошли как обычно: герольды выкрикивали имена участников, зачитывая их титулы, звания и заслуги, затем рыцари королевства Гаэлон сшибались в конном поединке на турнирных копьях, после чего (если были, конечно, в состоянии) рубились пешими на мечах. Наверное, не только для Ганелона, но и для многих зрителей первая часть Турнира тянулась вяло и неоправданно долго – известие о том, что на Турнире будет драться сам сэр Эрл, рыцарь Горной Крепости Порога, разлетелось далеко за пределы Дарбиона в самое короткое время.

Надо было слышать, как неистовствовала толпа, когда на ристалище появился сэр Эрл! Юный рыцарь и правда выглядел блистательно: доспехи сверкали на солнце, словно самое настоящее золото, алый с желтым плащ струился с плеч воина на круп скакуна и еще ниже – скользил по земле; шлем, выполненный в виде львиной головы с клыкастым забралом, смотрелся скорее красиво, чем устрашающе; а плюмаж был пышнее и длиннее, чем у других рыцарей, и очень напоминал львиную гриву. Большой круглый щит с гербом – оскаленной львиной головой, с небрежным изяществом закинутый за спину, прекрасно отражал яркие солнечные лучи, создавая впечатление, будто от рыцаря исходило золотое сияние.

Выход рыцаря Северной Крепости публика встретила не менее шумно, но в этом шуме явно читались совершенно другие эмоции. За то сравнительно недолгое время, пока северянин находился в Дарбионе, о его ночных похождениях уже начали складывать чуть ли не легенды – верзила-воин, с младых лет не знавший ничего, кроме тяжелых морских походов и смертельных битв, чувствовал себя в тесных городских стенах словно медведь в бочке.

Загудели трубы, и на ристалище началось новое действо. Три десятка лучников, выстроившись по периметру ограждений, принялись осыпать принцессу (ее скакуна уже успели увести) стрелами. Сэр Эрл и сэр Оттар змеями закружились вокруг визжащей принцессы, закрывая ее щитами и отбивая стрелы мечами. И пусть более-менее знающий человек заметил бы, что лучники стреляют не залпами, а один за другим, делая между выстрелами значительные промежутки – но стрелы-то были боевыми, с заточенными до положенной остроты наконечниками! Щиты рыцарей очень скоро стали похожи на гигантских ежей, и трибуны клокотали, исходя восторженными воплями. И тут Ганелон вдруг сморщился, будто вспомнив о чем-то неприятном.

– А где болотник? – осведомился он у Гавэна.

Гавэн, тут же отвлекшись от ристалища, безошибочно указал вниз. Там, под возвышением, на котором располагались места для короля и знатнейших семей королевства, поодаль от стражников, почти у самого деревянного барьера, ограждавшего зрителей от сражавшихся, стоял сэр Кай, рыцарь Болотной Крепости Порога. Не было похоже на то, что он, как и прочие присутствующие на этом необычном турнире, увлечен редким зрелищем. Кай одинаково внимательно следил за тем, что происходило на ристалище и на трибунах, не забывая время от времени поглядывать и туда, где сидела ее высочество принцесса Лития, настоящаяпринцесса, а не глупая фрейлина, исполнявшая ее роль.

– И что он там делает? – поинтересовался Ганелон.

– Надо думать, то, что должен, – пожал плечами Гавэн. – Охраняет жизнь принцессы.

– От кого? – усмехнулся король. – Здесь добрых две сотни рыцарей, которые жизнь отдадут, чтобы с головы моей дочери волосок не упал.

Первый министр снова пожал плечами.

Король, кривя губы, смотрел на болотника. Парень выглядел точно так же, как и тогда, впервые войдя в тронный зал Дарбионского королевского дворца; и хотя его платье сейчас было аккуратно вычищено, казалось, кое-где на нем еще лежит дорожная пыль. Что за невзрачный человек! Рыцарь… Ну, не похож он на рыцаря, никак не похож… Строго говоря, Ганелон вспомнил об этом Кае лишь спустя восемь дней после того, как произошло их первое знакомство. Хотя, как подумал сейчас король, он видел болотника во дворце довольно часто: точнее, всякий раз, когда видел принцессу. Только болотник держался так неприметно – всегда не рядом, а в нескольких шагах от Литии, где-то в тени, – что взгляд скользил по его серой фигуре, ни за что не цепляясь. «Будто шпион», – ворохнулась в голове короля неприязненная мысль.

Как выяснилось сегодня, болотник наотрез отказался участвовать в Турнире Белого Солнца, толком не объяснив причин. А его величеству до последнего боялись об этом доложить. Понятно – Ганелон разгневался бы на этого плюгавца, да еще как разгневался. Ведь по всем городам и весям раструбили, что на Турнире будут биться трое рыцарей Порога! Ну какой еще монарх может похвастаться тем, что на турнире, который он устроил, обнажит свой меч с навершием в виде головы виверны хотя бы один рыцарь Порога?! Пришедшая сегодня же весть о том, что в Марборн к Марлиону Бессмертному уже прибыл рыцарь из Горной Крепости, настроения Ганелону не улучшила. Сегодня в Уиндромском королевском дворце появился горный рыцарь, завтра прибудет северный рыцарь. А там, глядишь, и еще один болотник к Марлиону пожалует. И, уж конечно, не такой завалящий, как сэр Кай, а настоящий благородный воин… Ну или, по крайней мере, хоть немного получше сэра Кая. Потому что хуже – некуда. Отказался от Турнира Белого Солнца! Одевается словно… Да любой слуга приличнее его смотрится. А если Марлион тоже пожелает турнир устроить? А он пожелает – Ганелону ли не знать этого тщеславного старикашку! Хотя, говорят, сдал он последнее время, сильно сдал… Ну а если?.. Что же это получается: на турнире короля Гаэлона сражались двое рыцарей Порога, а на турнире короля Марлиона будут сражаться трое?!

К тому же два дня назад прибыл посланник из Орабии, передавая от своего государя точно такую же просьбу, какую посланник из Марборна привез от Марлиона восемь дней назад. Не исключено, а очень даже вероятно, что вскорости нужно ждать послов из Линдерштейна, Крафии и… откуда-нибудь еще… Судя по всему, рыцари Порога становятся чем-то вроде модной игрушки при дворах окрестных королевств. А если так, то игрушка самого Ганелона Милостивого – по праву – должна быть самой лучшей!

– А не может ли быть такое, что этот тип самозванец? – спросил вдруг король у Гавэна.

Этот вопрос застал первого министра врасплох.

– Не думаю, ваше величество, – ответил он. – На всей земле не найдется человека, который осмелился бы выдавать себя за рыцаря Порога.

– Очень жаль, что я не вправе заставить его сражаться на ристалище, – промычал в бороду Ганелон. – Я бы с удовольствием посмотрел, что он на самом деле из себя представляет.

– Сэр Оттар и сэр Эрл относятся к сэру Каю с должным уважением, – сообщил Гавэн. – А их в этом случае вряд ли можно обвести вокруг пальца.

– Дочь моя, – обратился к Литии король, – неужели сэр Эрл считает этого… мышонка настоящим рыцарем Порога?

Ганелону пришлось повторить свой вопрос, потому что в этот момент сэр Эрл под восторженные крики толпы как раз направлялся к креслам королевской семьи, чтобы преклонить колени перед возлюбленной.

– Ах, папенька, – невнимательно пробормотала принцесса, – я не припомню, чтобы сэр Эрл говорил со мной о болотнике.

– Ну да, – хмыкнул Ганелон, – только о болотнике вам и говорить… Как будто вам говорить больше не о чем…

Горный рыцарь остановился у барьера, опустился на колено и, спустя мгновение подняв голову, поймал обеими руками и прижал к груди цветок, который бросила ему ее высочество принцесса Лития.

– Пора возвращаться во дворец, – заворочался и закряхтел Ганелон, обращаясь к Гавэну. – И это, еще… Народу выстави не пять бочек, а… все семь… Пусть зальются. А то у меня уши мхом зарастают от твоего нытья: зубаны, голод, смуты…

* * *

Лекарка, принимавшая младенца Эрла, бухнулась в обморок, когда увидела, что держит на руках ребенка, с ног до головы покрытого густым светло-желтым пушком. Служанки успели подхватить младенца и, едва завязав ему пуповину, отнесли отцу. Граф Сантальский, рыцарь Ордена Крепости Горного Порога сэр Генри, на чьем родовом гербе красовалась львиная голова, при виде сына вовсе не пришел в ужас. Напротив, он сразу понял, что мальчика, родившегося львенком, ожидает великое будущее. Это позже подтвердили и жрецы Нэлы Плодоносящей, и служители Вайара Светоносного, и маги-прорицатели Сферы Жизни. Впрочем, даже без их вмешательства все окружающие понимали, что маленький Эрл – не обыкновенный ребенок, и наперебой сулили ему судьбу героя, о котором еще долго после смерти будут слагать легенды.

Желтый пушок сошел с тельца Эрла на третий день после рождения. К этому времени его отец, сэр Генри, уже начал рассылать с гонцами письма лучшим мастерам: мечникам, наездникам, пловцам и прочим – с просьбой явиться в свой замок на долгую и щедро оплачиваемую службу. Только дождавшись прибытия первых наставников (к этому времени юный наследник уже научился держать головку), сэр Генри отбыл обратно в Горную Крепость, которую покидал, чтобы присутствовать при рождении сына.

На протяжении последующих десяти лет сэр Генри наведывался в родовой замок трижды. В первый раз, когда Эрлу исполнилось два года – тогда сэр Генри сам посадил сына на коня и не уехал до тех пор, пока не убедился, что мальчик держится в седле без посторонней помощи. Второй раз – на его седьмой день рождения, тогда сэр Генри обнажил свой меч и впервые скрестил его с клинком сына, дабы проверить, не напрасно ли мастера-наставники едят свой хлеб. И, наведавшись домой в третий раз, граф Сантальский устроил сыну испытания по рыцарским искусствам, которые тот с честью выдержал. Сэр Генри наградил мастеров и оставил их в своем замке на полном обеспечении до конца жизни. А сам вместе с сыном отправился в Горную Крепость, с тем чтобы больше никогда не возвращаться в большой мир.

В Горной Крепости Порога Эрлу пришлось еще труднее, чем дома. Впрочем, он так привык к бесконечным тренировкам, что не мыслил себе другой жизни. Едва начав постигать окружающий мир, он уверился, что он не такой, как все, и его путь – это длинная лестница, где каждая ступень предопределена заранее, а на вершине ждет вековая слава. Пожалуй, вернее было бы сказать, что он родился рыцарем; ничего другого в его судьбе не было и быть не могло.

В Горной Крепости воспитывались и несколько сверстников Эрла, и дети постарше. Мальчик довольно скоро и безо всякого удивления понял, что он сильнее, быстрее и знает и умеет больше, чем они, и воспринял это как должное. Это ведь ему, а не им суждена величайшая слава, какой еще не было ни у одного представителя рода человеческого.

Своего первого дракона он сразил в четырнадцать лет. А спустя год в Горную Крепость явился первый министр королевского двора Гаэлона Гавэн, родной брат сэра Генри. К этому времени граф Сантальский уже заслужил право стать Магистром Ордена Горной Крепости Порога, к этому времени ни у кого не оставалось ни малейшего сомнения в том, что место отца когда-нибудь займет сын. Эрл уже в пятнадцать лет был одним из лучших горных рыцарей.

Но визит Гавэна изменил планы сэра Генри и судьбу Эрла. Именно первый министр натолкнул его величество Ганелона на мысль о том, что лучшим подарком принцессе Литии на совершеннолетие будут рыцари Порога – по одному из каждой Крепости – сильнейшие воины из всех существовавших когда-либо, лучшие хранители, каким только можно доверить жизнь и безопасность прекраснейшей жемчужины Гаэлона. Преподнести любимой дочери подарок, какой не мог бы позволить себе ни один из здравствующих монархов, – разве Ганелон сумел бы отмахнуться от такой идеи?

Новый виток действительности ладно поместился в очередное кольцо судьбы юного рыцаря. Светоносный не дал Ганелону наследника, но даровал красавицу-дочь, скоро вступающую во взрослую жизнь. И после смерти Ганелона будущий супруг Литии будет править Гаэлоном, величайшим из королевств людей, и нет никакого сомнения в том, кому именно Светоносный уготовил роль короля Гаэлона. Ибо сэр Эрл был истинный рыцарь, одинаково безукоризненно владеющий всеми семью рыцарскими искусствами и к тому же обладающий внешностью, способной покорить сердце любой красавицы.

И когда пришло время, Магистр Горной Крепости сэр Генри отпустил лучшего рыцаря Крепости, единственного своего сына – сэра Эрла в большой мир. Потому что такова была воля Светоносного, и не в силах Магистра и отца было сопротивляться ей.

Когда сэра Эрла впервые подвели к принцессе Литии, окружающие ахнули. Даже его величество Ганелон Милостивый довольно хмыкнул и покрутил головой. Девица и юноша смотрелись друг подле друга так органично, как смотрятся звери одной породы – это было идеальное попадание. Лития была невысока, но благодаря утонченности фигуры выглядела выше своего роста, золотые ее локоны, охваченные сияющей диадемой, рассыпались по плечам – и это выгодно отличало ее от фрейлин с их вычурно замысловатыми прическами, напоминавшими сторожевые башни. Нельзя сказать, что лицо принцессы отвечало всем канонам красоты, но очарование Литии заключалось вовсе не в правильности черт, а… в чем-то трудноуловимом, что непросто было понять с первого взгляда. То ли в волшебной грации ее походки, то ли в нежном журчании голоса, то ли во влажном блеске глаз из-под пушистых ресниц… Пожалуй, лучше всего о магическом обаянии возлюбленной сказал юный Эрл в целой серии стихотворений, посвященных принцессе… Сам же сэр Эрл, несмотря на то что ему еще не исполнилось и двадцати, ростом и статью превосходил многих взрослых мужчин. Длинные его волосы отливали солнечным светом и вились, как у женщины, и лицо, не знавшее еще бритья, было свежо пока не мужской, а юношеской красотой; но при взгляде на широкие плечи, мощную грудь и налитые мускулами руки, вряд ли кто-то попытался бы пошутить по этому поводу, даже будучи уверенным в том, что рыцарь его не услышит. Самое удивительное было в том, что вместе Эрл и Лития будто вспыхивали еще ярче, зажегшись друг от друга, – и тут уж никто не мог усомниться, что нити судеб этих двоих переплетены волей самого Светоносного. Да и сами молодые люди чувствовали это, днем не расставаясь ни на минуту, а ночи проводя в ожидании утра – в ожидании утра и того дня, когда они благословением Нэлы получат право быть вместе не только под лучами солнца, но и при синем свете луны.

И сейчас, на пиру, после Турнира Белого Солнца, сидя по правую руку от принцессы и привычно ловя на себе восхищенные взгляды придворных, сэр Эрл не думал о том, насколько он счастлив, что его жизнь складывается именно так, а не иначе. Он просто знал: все идет так, как надо; он был полностью уверен в себе и во всем происходящем.

Стол для пиршества имел пять шагов в ширину и тридцать в длину – он занимал почти все пространство трапезного зала, который вместо одной из стен ограждался от бального зала рядом колонн. Во главе стола, как и полагается по давней нерушимой традиции, сидели король, министры, принцесса и сэр Эрл (присутствие последнего, впрочем, являлось небольшим отступлением от традиции). Архимаг Гархаллокс и восемь членов Совета Ордена Королевских Магов занимали места по обе стороны стола ближе к королевским креслам, подальше от короля помещались со своими дамами рыцари древних родов, владеющие обширными землями, за ними – рыцари не столь знатные и не шибко богатые. Музыканты, выстроившиеся вдоль стен, пиликали, дудели и горланили кто во что горазд; их, конечно, никто не слушал, но попробовали бы они замолчать! Тогда самый распьяный гость, и в трезвом-то состоянии не отличающий руладу флейты от хохота болотной выпи, вооружившись мечом или пустой кружкой, с возмущением бросится восстанавливать звуковое сопровождение. На пиру должна быть музыка – и точка! К чести музыкантов можно было сказать, что та неопределенная и бесконечная мелодия, которую они вели без перерыва, как нельзя лучше подходила многочисленному сборищу, где кое-кто, опрокинув четыре-пять-шесть кубков, уже пытался петь – охотников до пения случилось довольно много, песни они исполняли разные, и выдаваемый музыкантами хаотичный фейерверк звуков идеально накладывался на любую мелодию.

Спустя час после начала пира, когда королевские гости успели утолить первый голод, в зале появились трое бродячих магов, нанятых специально для увеселения (так сложилось, что придворные маги Дарбиона редко унижались до того, чтобы позорить тайное свое мастерство прилюдной демонстрацией нехитрых фокусов на потребу пьяной публике).

Маг, выступавший первым, – рыжий парень с корявым деревенским лицом – развлекал присутствовавших тем, что заставлял различные предметы – посуду, свечи и куски еды – летать в воздухе, выписывая самые фантастические фигуры; причем сам прыгал и кривлялся не хуже мисок и кружек. Незамысловатое это представление не успело даже надоесть: когда увесистый кабаний окорок случайно приложил герцога Апийского по затылку, стража прогнала парня вон, по дороге изрядно намяв бока рукоятями алебард.

Второй маг – немолодой и уже седоватый мужчина с внушительным брюшком – громко заявил, что собирается поразить публику искусством трансформации, которым, дескать, овладел в совершенстве. Избрав себе в жертвы придворного шута, он начал цепь поступательных трансформаций. Превращая несчастного шута в теленка, из теленка в козла, из козла обратно в теленка, маг хранил на физиономии самое серьезное выражение, очевидно, втайне надеясь поразить своим искусством членов Совета Ордена Королевских Магов, среди которых были архимаги всех четырех Сфер, – авось да и допустят к испытанию на пригодность к одной из Сфер. И эти фокусы закончились довольно быстро: животные у мага получались на удивление уродливые; к тому же почти мгновенно теряли заданную форму, возвращаясь в человеческий облик. Да и еще шут, обратившись в очередной раз в козла, не удержался и так наподдал магу рогами в живот, что тот напутал в очередном заклинании – и шут, снова став человеком, сохранил козлиные рога, которыми наверняка запорол бы мучителя насмерть, если б их не разняли все те же стражники.

Видимо, в день Турнира Белого Солнца боги не были благосклонны к бродячим магам. Выступление третьего мага тоже не обошлось без курьеза. Высокий сухопарый старик в разрисованной таинственными знаками хламиде, глотая какую-то жидкость из маленькой глиняной бутылочки, выдувал губами радужные пузыри, в которых силой мысли создавал объемные картинки. Старикан, взяв небольшую паузу, чтобы отдышаться, неосторожно поставил свою бутылочку на стол рядом с тем же герцогом Апийским, увлеченным разговором с одной из фрейлин принцессы. Герцог, желая промочить горло, не глядя, схватил бутылочку, сделал преогромный глоток, побагровел и закашлялся. В то же мгновение из его рта вырвался здоровенный пузырь, в котором появилась картинка, откровенно говорившая о том, какие именно планы строил герцог относительно своей собеседницы. Пузырь, поднявшись под свет свечных люстр, явил на всеобщее обозрение такое, что мужчины радостно загоготали, а дамы завизжали, тем не менее вытягивая шеи, чтобы лучше рассмотреть картинку…

Через тринадцать человек от «королевского» края стола шумно обгладывал оленью ногу сэр Оттар. Турнир разжег в северянине, и так, мягко говоря, не страдавшем отсутствием аппетита, зверский голод. На пиршественном столе довольно быстро образовалась зона опустения, радиус которой был равен длине руки Оттара. Пузатый барон Трарег, владетель замка близ Дарбиона, усаженный возле северного рыцаря, сладострастно нацелился было на бараний бок, который слуга только что поставил перед ним, как вдруг сэр Оттар, швырнув под стол голую кость, сверкнул в сторону барона таким взглядом, что последнему не оставалось ничего другого, как смиренно предложить блюдо герою Турнира Белого Солнца. Заодно с бараниной сэр Оттар загреб кубок с вином и миску вареных сазаньих голов – и барон затосковал. Через пару человек от барона, имевшего привычку посещать Дарбион исключительно в дни больших празднеств, сидел какой-то юноша, безоружный и одетый настолько неприглядно, что барон даже удивился – как этого типа пустили за королевский стол да еще посадили ближе к королевским креслам, чем к противоположному краю стола. Тип меланхолично покусывал ломоть белой лепешки, словно в рассеянной задумчивости, а между тем прямо перед ним возлежал на оструганной деревянной плашке целиком зажаренный на вертеле поросенок, при взгляде на которого барон проглотил слюну объемом с кулак. Не посмев побеспокоить северного рыцаря, который с поистине волчьим рычанием вгрызался в бараньи ребра, Трарег, в желании выяснить, кто же есть этот странный незнакомец, толкнул своего соседа с другой стороны. Но сосед, во время обеда явно отдававший предпочтение вину, а не кушаньям, громогласно храпел, упав головой в блюдо с костями. На голове той пунцовела обширная плешь, к которой прилип жухлый капустный лист.

Минуту барон Трарег, терзаемый голодом и жаждой, решал, что ему делать дальше. Оставаться рядом с рыцарем Северной Крепости очень не хотелось: барон не без оснований подозревал, что в таком соседстве насытиться ему вряд ли удастся, даже если слуги будут подавать ему кушанья чаще, чем другим гостям. Но и поменять свое законное место на место подальше от королевского кресла значило упасть в глазах сотрапезников. В конце концов победил голод.

Трарег выкарабкался из-за стола, приблизившись к незнакомцу, внушительно выпятил все имеющиеся у него в наличии подбородки и открыл рот, чтобы объявить свое категорическое требование (в том, что этот выскочка повинуется безоговорочно, барон нисколько не сомневался).

– С удовольствием, – не поворачиваясь, проговорил парень и поднялся со скамьи.

Барон, с костяным стуком сомкнув челюсти, попятился. Вот оно что! Этот тип – колдун! С какой легкостью он прочитал чужие мысли! На это не всякий придворный маг способен!

– Я не копался в твоей голове, – с улыбкой сообщил парень. – У старины Оттара сегодня зверский аппетит, правда?

Трарег, не нашедший что ответить, глупо хлопал глазами, глядя, как парень садится на то место, с которого только что встал он сам.

– Сегодня вы с сэром Эрлом убили троих ратников, – проговорил Кай, оказавшись рядом с Оттаром.

Северянин со свистом выпил мозг из вареной рыбьей головы, утер губы ладонью и повернулся к болотнику:

– Это же турнир. Ни один турнир не обходится без жертв, – сказал он. – Тем более Турнир Белого Солнца. Кто-то сильнее, кто-то слабее. В бою погибают слабые.

– Это был не бой, а представление. Тебе ли не знать, что такое бой.

Оттар оторвал от бараньего бока очередное ребро, но, вместо того чтобы впиться в мясо зубами, почесал костью нос.

– Н-ну… – выговорил он, – никто ж их не заставлял. Сами вышли против нас. Никто никого на ристалище силком не тащил. К тому же их было вдесятеро больше… Даже еще больше. Все честно. Да мне говорили, что отбою не было от желающих, потому что отличившимся в битве обещали рыцарское звание. О победе над нами, правда, речи не шло… Потому-то… – тут Оттар горделиво усмехнулся, – никто из местных рыцарей и не попытался вступить со мной или с сэром Эрлом в бой. Кому ж охота на глазах у всех пыль глотать и носопыркой землю бороздить? Правда, Эрл-то сначала хмурился вроде тебя, – мол, не пристало благородным рыцарям рубиться с простолюдинами, но этот хитрюга Гавэн намекнул ему, что другого случая поразить ее высочество своим воинским мастерством в ближайшее время может и не представиться. И все! Спекся наш благородный сэр. Побежал на ристалище как миленький.

– Рыцари Порога не сражаются с людьми.

– Это болотники не сражаются с людьми! – отмахнулся северный рыцарь. – По какой-то глупой причине, которую я не в силах понять. По-моему, так: ежели кто против тебя обнажил меч, надо так ему врезать, чтоб он забыл, какой рукой этот меч брать.

– Рыцари Порога защищаютлюдей. Защищают от Тварей. В этом наш святой долг.

– И я так говорю, – кивнул Оттар. – Одно другому не мешает. А ежели супротив тебя такая сволочь… такой гад, что – кабы можно было б – ты б его десять раз убил… Все равно и с такими не сражаться, что ли? Знаешь, брат, иной человек не лучше Твари будет…

– И тем не менее он человек, – серьезно возразил Кай. – Я, может быть, лучше тебя знаю, какими могут быть люди… – На мгновение его лицо посерело, словно болотник вспомнил нечто давнее… и очень страшное… – Но люди есть люди. Не Твари. Люди – злые, глупые, ленивые, вспыльчивые, жадные, жестокие… неразумные – все равно люди. Нельзя сражаться с людьми. Допустимо их только вразумить. Даже если человек сотню раз заслуживает смерти, не дело рыцарей Порога судить его. Пусть этим занимается кто-то еще, кто способен взвалить на себя такую ношу. Долг рыцарей Порога – защищать людей.

Оттар запил эту тираду целым кубком вина и протяжно выдохнул.

– Сколько ты твердил мне это, я все равно не понимаю, – признался он. – Эй, кто там есть! Еще вина!

Пробегавший мимо слуга обернулся на крик и красноречиво потряс пустым медным кувшином. В зале метались не менее двух десятков слуг, разнося кушанья и напитки – но и это количество народа не могло вовремя обеспечить собравшихся в зале бражников и обжор всем необходимым.

– Вино внесут, не успеешь ты сделать подряд шесть вдохов и выдохов, внесут пять больших кувшинов, тебе точно хватит, – сообщил Кай. – Да… Пожалуй, прав был Герб: все это невозможно принять на веру. Через это нужно пройти.

– С чего ты это взял?

– Он сам говорил мне это, и я убедился в его правоте.

– Да нет! Я не про твоего Герба, о котором ты мне все уши прожужжал! С чего ты взял, что вино внесут именно через…

Двустворчатые двери распахнулись, и в трапезный зал один за другим скорым шагом вкатились пятеро слуг, волоча на плечах здоровенные кувшины с вином. Пирующие встретили процессию бурными воплями восторга.

Северянин дико посмотрел на болотника и обалдело мотнул головой.

– Как ты это делаешь, а?

– Смотрю во все глаза и слушаю во все уши. Ничего другого и не требуется.

– Болтаешь, – проворчал Оттар. – Магия это все.

– Для того чтобы видетьи слышатьвсе, что происходит вокруг тебя, не нужна магия. Нужна только привычка. Если хочешь, я объясню.

Оттар не пожелал объяснений. В этот момент он был занят более увлекательным делом – подставлял под пенную багровую струю, бьющую из узкого горла кувшина, свой кубок. Кай дождался, пока слуга наполнит кубок северянину, потом поманил слугу к себе и шепнул ему на ухо несколько слов.

Тот, послушно покивав, кинулся на другую сторону стола.

– Куда ты его услал? – забеспокоился Оттар.

– Я попросил Гелля спасти жизнь во-он тому человеку, – сказал Кай и указал через стол на немолодого уже краснолицего мужчину в лиловом кафтане с герцогской золотой цепью на груди.

– Ты знаешь слуг по именам? – удивился северный рыцарь. – Надо же… Я только служанок. И то не всех… помню. А что с этим лиловым? Мне кажется, он прекрасно себя чувствует…

– Ему тоже так кажется, – улыбнулся Кай, глядя, как герцог, размахивая руками, в каждой из которой он держал по кубку, и расплескивая на соседей из этих кубков вино, орал какую-то песню, ни слова из которой в общем гаме разобрать было невозможно.

– И что?

– Через несколько минут его хватит удар, – сказал Кай. – Он рухнет под стол, а соседи ничего не заподозрят, решив, что он просто выпил сверх меры. Если его немедленно не передать лекарю, а еще лучше – магу, он умрет. Только этого не случится. Гелль и Сит спасут его.

– Магия, – довольно засмеялся Оттар. – Без помощи магии нельзя предсказать все это.

Кай снова улыбнулся.

– Посмотри внимательнее на цвет его лица, – сказал он. – И на жилы, вздувшиеся на шее.

Северянин прищурился, пригляделся и вздрогнул.

– Ну… я слышал, что при ударе человек падает и дергается всем телом, словно нерпа на льду, – возразил он. – Человек, который нажрамшись, себя так не ведет. Почему ты думаешь, что его соседи этой странности не заметят?

– Потому что положение, в котором он сейчас сидит на скамье, говорит, что упадет он именно под стол. Кроме охотничьих королевских псов, глодающих под столом кости, его никто не увидит. Его соседи никак не реагируют на то, что их поливают вином – вряд ли они скоро заметят его отсутствие. Если не вмешаются Гелль и Сит, он обречен. А они вмешаются.

– Твои Гелль и… как его там, в таком столпотворении уже забыли про… – начал было Оттар, но замолчал, потому что увидел, как слуги, оставив свои кувшины, вытягивают из-за стола герцога, уже начавшего мелко подергиваться.

– Не забыли, – ответил Кай. – Любой слуга во дворце в точности выполнит то, что я ему скажу. Потому что золото, которое мне платят из казны, я раздаю им. К чему мне золото здесь, где кормят, поят и дают ночлег задаром?

Несколько минут Оттар размышлял над сказанным, отвлекшись только пару раз, чтобы допить вино из кубка и обглодать последнее баранье ребро.

– И правда, никакой магии, – пробормотал он наконец, – все так просто… Видеть и слышать...

– Просто, – подтвердил болотник, – для того, кому это искусство необходимо каждый день, с утра до ночи и даже во сне, чтобы выживать. Враг никогда не застанет тебя врасплох.

– Ага! – возликовал вдруг северянин. – Я ж тоже так умею… Ну, почти так! Меня еще отец учил в первом моем морском походе: присмотрись к противнику, на глазок прикинь, в чем его слабые стороны, а в чем сильные; как он держит оружие, как двигается, как ведет себя. Чем больше ты о нем узнаешь, тем больше шансов на победу. Только я вот что заметил – это, конечно, все хорошо… видеть и слышать…но в горячке боя – где там прислушиваться и приглядываться. Враз топором промежду глаз схлопочешь!

– Не прислушиваться и приглядываться, – рассмеялся Кай. – А видеть и слышать. Суть этого искусства в том, что ты не только во время битвы всегдазнаешь, что происходит вокруг тебя. По звуку одного шага человека, находящегося в полулиге за твоей спиной, ты определяешь его пол, возраст, вес и рост, как он одет, какое при нем оружие, когда и куда он был ранен… По полету птицы в лесу – где ее гнездо, какие ягоды и грибы можно найти поблизости, какие звери бродят в окрестностях и насколько они опасны. Для человека, в полной мере овладевшего этим искусством, нет ничего непонятного в окружающем его мире.

– Получается… – наморщил нос Оттар, – ты всегда как бы… на войне?

Кай пожал плечами и отломил кусок лепешки.

– Наверное, так, – ответил он. – Видеть и слышать – это первое, чему учат на Туманных Болотах. Это искусство уже навсегда влилось в мою кровь. По-другому на Болотах не выживают.

– Хотелось бы мне там побывать… – с непонятной интонацией проговорил Оттар. – И хотя бы одним глазком поглядеть на тамошних Тварей…

– Боюсь, это не доставило бы тебе удовольствия.

Оттар усмехнулся. И, помолчав, добавил:

– Ежели б я с тобой не трепался всю эту неделю, я бы просто назвал тебя трусом, когда узнал, что ты не будешь сражаться на Турнире Белого Солнца. Да каждый тебя так назвал бы. Я тебе даже больше скажу, многие сейчас…

– Я знаю, что говорят обо мне.

С того самого момента, как болотник появился во дворце, Оттара непонятно тянуло к нему – и чем больше северянин общался с Каем, тем больше тянуло. После первого разговора северянин бесхитростным своим разумом определил болотника как человека, с которого жизнь долгие годы стесывала все лишнее и в конце концов оставила одну лишь истинную сущность, такую гранитно-прочную, что сломала об нее свой клинок, поэтому Оттар после первого разговора больше не удивлялся болотнику: ни его словам, ни его поступкам. Вернее, старался не удивляться, и не всегда у него это получалось. Он все чаще ловил себя на мысли, что Кай поступает так, как и должно поступать, говорит то, что и нужно говорить на самом деле. «Все кабы такими были бы, – иногда думал рыцарь Северной Крепости, – вот житуха правильная бы пошла…» Сам Оттар подражать Каю даже не пытался. Потому что подспудно чувствовал: стать таким, как болотник, невозможно, а подражатьКаю… было как-то стыдно и смешно. Подумать только: придворные ему чуть ли не в глаза смеются, из-за одежды принимают за слугу, а Кай будто этого не замечает. То есть… Все он, конечно, замечает. Абсолютно все, чего обычный человек никогда не заметит. Но смотрит на таких насмешников вовсе не презрительно и не снисходительно, а вроде как совсем беззлобно – так взрослые люди наблюдают за играми детей. Сам северянин так не смог бы. Не выдержал бы просто. Ну, скажем, пару насмешек и стерпел бы, укрепившись изо всех сил, а потом – как вмазал бы!.. Ух, как вмазал бы!

– Хотел бы я посмотреть на тебя в бою, – сказал Оттар.

Пир тем временем перевалил за половину: все, кто был голоден, насытились, все, кого мучила жажда, надрызгались до разных степеней освинения. Музыканты музицировали уже в полную силу, пытаясь конкурировать со своими собратьями по ремеслу, появившимися за колоннами, в бальном зале, где начались танцы, – поэтому шум стоял невообразимый. Но все стихло почти моментально, когда его величество Ганелон Милостивый воздел к потолку руку с кубком.

– Рыцарь Горной Крепости Порога сэр Эрл, – начал король в полной тишине, нарушаемой только тихим перешептыванием да ворчанием собак под столом, – желает исполнить сочиненную им балладу.

Устало опустив руку, Ганелон отпил из кубка и откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. Сэр Эрл поднялся, прижимая к груди лютню, – его приветствовали громкими и, кажется, совершенно искренними криками восторга.

– Подвезло нашему горному, – сказал Каю на ухо Оттар. – Слыхал, как его на турнире приветствовали? И тут еще… Я знаю, редко такое бывает, чтоб и чернь, и дворяне любили одинаково…

Кай кивнул. При дворе уже почти открыто говорили о том, кто именно будет следующим королем Гаэлона. «Почти» – потому что вслух обсуждать тему, в которой упоминается смерть действующего государя – пусть и гипотетическая – было как-то не принято…

– Наверное, лучшего короля и не придумать, – продолжал размышлять северный рыцарь. – С какой стороны ни посмотри: нет в нем изъянов…

Слуги неслышной побежкой метались вдоль стен, зажигая факелы. Зал, освещенный до этого только большими люстрами с толстыми сальными свечами, постепенно наполнялся теплым красновато-желтым светом. А казалось, будто это от баллады, ведомой сильным, хотя и юношески-высоковатым голосом, от мерного перебора струн становится светлее.

Ее высочество принцесса Лития, первые несколько минут сидевшая, потупив взор и перебирая пальцами оборки платья, скоро перестала сопротивляться своим чувствам и подняла глаза на возлюбленного.

В памяти Кая сам собой всплыл тот день, когда после аудиенции у короля первый министр Гавэн провел его в дворцовый сад, чтобы представить ее высочеству принцессе Литии.

Сад был огромен, но Гавэн шагал по ровным дорожкам, над которыми нависали густые кроны, уверенно. Вдоль дорожек была натянута тонкая золоченая цепочка, легко скользящая сквозь кольца, укрепленные на столбцах в половину человеческого роста. На ходу первый министр подергивал цепочку явно условленное количество раз – и цепочка легонько звенела. Кая позабавило это наивное изобретение. Наконец в ответ на сигналы Гавэна цепочка звякнула четыре раза подряд, и через несколько минут они вышли на небольшую площадку, где меж двух толстых буковых стволов висели качели. На качелях сидела Лития. Кай, которому за все его девятнадцать лет нечасто выпадало видеть женщин, тогда едва не споткнулся, заметив принцессу. Ее высочество отличалась от виденных Каем раньше женщин так же разительно, как лесная вольная птица отличается от суетливой крестьянской квочки. Лития показалась болотнику существом совершенно иного мира, на котором дорогие одежды и драгоценные украшения смотрятся как нечто естественное; если постараться, можно мысленно надеть, например, на служанку из «Веселого Монаха» такое же платье и такие же драгоценности, но абсолютно невозможно было представить принцессу Литию в наряде служанки – все равно что припоминая облик знакомого человека, вдруг вообразить его с содранной кожей. Рядом с принцессой стоял в красном камзоле и при мече, висящем на поясе в ножнах, молодой воин. За спиной воина помещалась лютня, и легкий ветер трепал золотые кудри на его непокрытой голове.

Кая удивило то, что оба молодых человека дышали часто и неровно, к тому же на их щеках рдели алые пятна – словно следствие перенесенных физических нагрузок. Кай удивился бы еще больше, если б ему сказали, что принцесса и горный рыцарь только что бегали друг за другом меж деревьев. И лютня за спиной рыцаря тоже повергла его в недоумение. Гавэн, представив Кая, сослался на неотложные дела и удалился.

– Впервые мне предоставилась счастливая возможность увидеть воочию рыцаря Болотной Крепости, – вежливо проговорил сэр Эрл, – и, должен признаться, я очень рад нашему знакомству. Чернь и понятия не имеет о том, что, помимо Горной и Северной Крепостей Порога, есть еще одна. И между тем распространяет лживые и пугающие сказки про неких болотников, которых никоим образом не связывает с рыцарями Порога.

– Я слышал об этом, – ответил Кай.

– В Горной Крепости принято считать, что болотные рыцари – суровые и нелюдимые воины, навсегда оторванные от большого мира и поэтому не имеющие ни малейшего понятия о рыцарском этикете. Мне очень приятно узнать, что мы ошибались. Я вижу перед собой воина, достойного украсить собой королевский двор.

– Благодарю, – сказал Кай, немного сбитый с толку непривычной учтивостью.

– Сэр Эрл, а почему сэр Кай безоружен? – вдруг подняла голову принцесса. – Сэр Кай, – не дожидаясь ответа горного рыцаря, обратилась она к болотнику, – почему при вас нет меча?

Кай почувствовал, как его лицо заливает краска. Он лихорадочно подыскивал слова, которые звучали бы так же благородно, как те, которые говорил ему сэр Эрл, но в голову ничего не приходило. И вот это – что он молчит, когда нужно дать очень простой ответ, – заставило его покраснеть еще больше.

Он пробормотал что-то не совсем вразумительное, и принцесса рассмеялась.

– Сэр Эрл! – прикоснулась она к рукаву красного камзола. – А сэр Кай храбрее вас! Вы не расстаетесь с мечом, а сэр Кай не боится защищать мою жизнь голыми руками.

Горный рыцарь вежливо улыбнулся.

Видимо, возбуждение от игры еще не отпустило принцессу, потому что она с ребяческим кокетством снова обратилась к Каю:

– А отчего у вас седые пряди? Сколько вам лет? Вы совсем не похожи на старика.

Кай беспомощно оглянулся на сэра Эрла. Он положительно не знал, как рассказать этой прекрасной девочке о давней схватке с ужасным Черным Косарем, самой страшной Тварью, какая только выходила из-за Болотного Порога, с Тварью, которую невозможно было убить, а можно было только попытатьсяубить, Тварью, встреча с которой оставила на голове болотника эти отметины. Горный рыцарь с готовностью пришел на помощь Каю.

– Седина у молодого человека – это те же шрамы, – сказал сэр Эрл, – только шрамы не тела, а рассудка… Я слышал, что Твари с Туманных Болот обладают мощной магией.

– Это так, – подтвердил Кай.

– Магические Твари? – заинтересовалась Лития. – О, расскажите мне, пожалуйста! Они настолько страшны, что от одного вида их испытанный в боях воин может поседеть? Какая она была, та Тварь, что выбелила вам волосы точно у старика?

– Ее звали Черный Косарь. Эта Тварь защищена панцирем, который невозможно пробить никаким человеческим оружием, лед и пламя бессильны против него, и магия стекает с него точно вода.

– Но… вы все-таки убили этого… Косаря?

– Да. И из его панциря сделаны мои доспехи.

– Как я хочу взглянуть на эти доспехи! – захлопала принцесса в ладоши. – Но… как же вы убили Тварь, если ее… если ее, насколько я поняла, невозможно убить?

– Боюсь, вам, ваше высочество, рассказ сэра Кая не доставит удовольствия, – вмешался горный рыцарь. – Этот рассказ может напугать вас, а вам, в вашем юном возрасте, седина будет совсем не к лицу.

– Это так, – подтвердил Кай и, опасаясь, что расспросы продолжатся, поспешил откланяться.

Возвращаясь из дворцового сада, он едва удерживался от того, чтобы не побежать. Да что с ним, в самом деле? Неужели все красивые женщины обладают способностью путать мысли мужчин? Он никогда не слышал о подобного рода магии… Поэтому и не знал, как ей противостоять. Впрочем, довольно быстро Кай взял себя в руки. Никогда нельзя позволять себе быть слабым. А разговаривая с принцессой Литией, он именно чувствовал себя слабым. Там же, в тени ухоженных деревьев дворцового сада, под тихий звон позолоченной цепочки Кай дал себе слово изо всех сил сопротивляться этой магии. Но, великие боги, как трудно было это слово держать! Как могущественна была эта магия, и самое главное – Кай не знал ни одного заклинания, которое помогло бы ему. Приходилось сражаться с самим собой, используя исключительно силу духа.

И Кай приступил к исполнению своих обязанностей. Постоянно находиться в непосредственной близости от принцессы не имело смысла – это место было уже накрепко занято сэром Эрлом, и сама Лития таким положением была более чем довольна. Кай избрал для себя другую роль. Начиная с вечера того дня он всюду следовал за ее высочеством незаметной тенью, на расстоянии в десяток-другой шагов. Через три дня он изучил особенности поведения принцессы, ее привычки, обычные маршруты прогулок и круг повседневного общения настолько хорошо, насколько, возможно, не знали этого ни Ганелон, ни сэр Эрл. А через неделю Кай мог безошибочно определять не только то, как поведет себя Лития в той или иной ситуации или куда она направится в следующую минуту, но – и даже что она закажет себе на ужин. Если бы он поделился с кем-нибудь этими сведениями, его бы в лучшем случае сочли лгуном, а в худшем – коварным чародеем, способным читать мысли, но Каю не приходило в голову хвастаться своими достижениями – он просто делал то, ради чего прибыл в Дарбион. Каю отвели покои в самом дальнем уголке дворца, рядом с дворцовой кухней – настолько близко, что в комнате, предоставленной болотнику, днем и ночью воняло кухонным чадом. Впрочем, болотник посетил эту комнату только один раз, чтобы расположить там тюк со своими вещами, и больше туда не заходил. Он охранял принцессу, а значит, должен был постоянно видеть или слышать ее. Днем, когда Лития бодрствовала, он всегда был возле нее, ночи проводил в зале, неподалеку от королевских покоев, где располагались опочивальни короля и принцессы. Кроме этого, самолично выковал надежно запирающиеся решетки для окон опочивальни принцессы, удивив мастерством придворного кузнеца. Когда и где он спал? Рыцарю Болотной Крепости Порога вовсе не нужно было ложиться в постель, чтобы получить полноценный отдых. Там, на Туманных Болотах, в дозорах близ ужасного Порога Каю приходилось спать даже стоя – и в этом состоянии он, как и всякий болотник, все равно продолжал контролировать действительность вокруг себя.

И вот теперь на пиру в честь Турнира Белого Солнца, при долгом взгляде на принцессу Кая вновь охватило это странное чувство… почти смятения, которое поразило его при первой встрече с принцессой Литией. Впрочем, мгновенно болотник овладел собой.

И вдруг насторожился – выпрямился, как струна, скользнул глазами по обращенным к сэру Эрлу лицам – и остановил взгляд на двери, у которой застыли стражники с алебардами.

Вероятно, он услышал или почувствовал нечто, чего не могли слышать и чувствовать другие, потому что пальцы рук его, лежащих на столе, вдруг сплелись в какой-то причудливый знак. Сэр Оттар оглянулся на товарища и, впервые увидев на его лице тревогу, открыл рот.

– Они не прошли коридор… – пробормотал Кай.

– Что? – немедленно наклонился к нему северный рыцарь.

– В этот зал можно попасть только по одному коридору. Он прямой и разделен тремя дверями. Когда кто-то идет по коридору…

И тогда распахнулись двустворчатые двери зала. В зал вошли трое. Песня сэра Эрла оборвалась вскриком лопнувшей струны. Мгновенный шорох пролетел по залу – все пирующие обернулись к дверям. Кто-то вскрикнул, кто-то в изумлении пришлепнул себя ладонями по щекам, некоторые из дам даже негромко взвизгнули. Эрл опустил лютню. Его величество Ганелон Милостивый выронил кубок и резко подался вперед. И наверное, мало кто заметил, как смертельно побледнел архимаг Сферы Жизни, один из девяти членов Совета Ордена Королевских Магов Гархаллокс.

В абсолютной тишине тоненько заскулили собаки, и этот вой с каждым мгновением становился все тревожнее и острее.

А те трое без остановки, хотя и не торопясь, шли к королю, и все, кто был в зале, смотрели на этих людей.

Впрочем, это были вовсе не люди.

ГЛАВА 2

– Коридор разделен тремя дверями, – договаривал Кай, не сводя глаз с пришельцев, – тот, кто идет сюда, никуда не денется от того, чтобы открывать эти двери одну за другой. Потоки воздуха от этого колеблют огоньки свечей… вон там, на люстрах. И по характеру колебаний можно узнать: сколько человек направляется сюда, как быстро они идут, идут ли налегке или что-то несут с собой… Именно так я узнал, когда именно внесут вино и в каком количестве. А эти… они не шли через коридор, я могу в этом поклясться. Они возникли прямо перед входом в зал. Вот это действительно магия.

Оттар, которому было очень не по себе, глянул на болотника. Кай выглядел серьезным, спокойным и собранным. Впрочем, и в первый момент он вовсе не испугался. Создавшаяся ситуация предполагала опасность – болотник попросту среагировал на нее, приготовившись произнести защитное заклинание. Северянин сглотнул, потер ладони одну о другую, отметив, как они вдруг сильно вспотели, и снова повернулся к пришельцам, которые уже вплотную приблизились к Ганелону. Король ожидал пришельцев стоя – поднялся он со своего места несколькими мгновениями спустя после того, как распахнулись двери трапезного зала.

– Ты встречал раньше подобных… существ? – спросил Оттар у Кая.

– Нет.

– И я… Так вот они какие… Высокий Народ… Эльфы…

–  Те-кто-смотрят, – добавил болотник.

– Не надо громко говорить об этом в их присутствии, – напрягся северянин. – Я слыхал, им очень не нравится, когда их так называют.

– Громко или нет – неважно, – ответил Кай. – Высокий Народ, если того захочет, прочитает мысли людей так же легко, как хороший охотник прочитает следы зверья в лесу.

– Я никогда не думал, что они… такие… – глядя во все глаза на эльфов, пробормотал Оттар.

Вид эльфов и впрямь был странен и удивителен, хотя они отличались от людей гораздо меньше, чем, скажем, огры или тролли. Рост представителей Высокого Народа намного превышал человеческий, но из-за изящного телосложения эльфы отнюдь не выглядели великанами. Помимо роста, в облике эльфов поражал цвет кожи. Кожа их была белой; не бледной, как у альбиносов, и не мертвенной, как у умерших людей, а совершенно белой и точно светилась изнутри. И еще глаза… Высокий Народ смотрел на мир несоразмерно огромными глазами миндалевидной формы, темными и влажными, на дне которых плавали золотые или голубые искорки. Волосы эльфов были нежно-зеленого цвета, словно молодая древесная листва: длинные и ровные пряди ниспадали до самого пояса; волосы были густы, но не могли скрыть остроконечных ушей.

Все эти особенности расы эльфов по отдельности могли выглядеть уродством, но эльфы совсем не производили впечатление уродов. Их внешность изумляла, но чем больше ты смотрел на них, тем отвратительно несовершенней казался сам себе. Словно ты видел идеал того, каким должно быть истинное разумное существо, и прозревал: те человеческие красавцы и красавицы, которыми ты раньше восхищался, представлялись теперь неумелыми слепками с безукоризненных образцов – Высокого Народа.

Одежда пришельцев переливалась в свете факелов, словно разноцветная рыбья чешуя; она туго обтягивала стройные тела, но, видимо, совсем не стесняла движений. Хотя руки тех-кто-смотритбыли обнажены от самых плеч, за каждым из эльфов скользил по полу полупрозрачный плащ, невесомо-легкий на вид. На поясах у эльфов блестели матово-серебряным блеском недлинные и удивительно тонкие мечи без ножен.

Вроде бы король и не отдавал приказа, но, как только эльфы подошли к нему на расстояние в три шага, министры повскакали со своих кресел, и расторопные слуги развернули эти кресла так, чтобы сидящие на них оказались лицом к креслу Ганелона.

– Принц Хрустального Дворца Орелий, Танцующий-На-Языках-Агатового-Пламени, приветствует повелителя королевства Гаэлон Ганелона Милостивого и его народ, – проговорил пришелец в белом плаще так мелодично и протяжно, что, казалось, он вот-вот запоет, – проговорил и уселся в приготовленное кресло.

– Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий-Серебряных-Волков, приветствует повелителя королевства Гаэлон Ганелона Милостивого и его народ, – тонко протянул, усаживаясь, второй, чей плащ был светло-алого цвета.

– Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий-Сквозь-Время, приветствует повелителя королевства Гаэлон Ганелона Милостивого и его народ, – нежно проговорил третий пришелец. Его плащ медленно менял цвет, как набегающая на берег волна – от темно-синего до бирюзового и обратно.

– Повелитель Гаэлона приветствует Высокий Народ, – выговорил Ганелон внезапно севшим голосом, прокашлялся и опустился в свое кресло.

Принц Орелий поправил прядь своих волос. И тотчас тишина в зале проросла робкими побегами шума: негромко заговорили люди, отведя взгляды от непрошеных гостей, в соседнем бальном зале зазвучала музыка, но совершенно стих собачий скулеж. Сэр Эрл, быстро наклонившись, что-то сказал принцессе, и она тут же поднялась. Одновременно встали со своих мест фрейлины и, окружив Литию, увели в бальный зал. Сам рыцарь уселся в свое кресло и, отложив лютню, сцепил руки на коленях.

– Высокий Народ желает чего-нибудь? – спросил Ганелон, делая неопределенный жест в сторону пиршественного стола.

Эльфы переглянулись, улыбаясь друг другу.

– Сейчас мы не испытываем ни голода, ни жажды, – ответил за всех Рубиновый Мечник Аллиарий. – Но благодарим за предложение.

– Если бы мне было известно заранее о вашем визите, я подготовил бы вам угощение, – после небольшой паузы нашелся король, очевидно припомнив о том, что предлагать эльфам человеческую пищу все равно что сыпать людям перепаренный ячмень или гнилую свеклу. – Осмелюсь спросить, что привело вас в мое королевство, – произнес Ганелон уже окрепшим голосом, – чем я и мой народ можем служить Высокому Народу?

– Мы прибыли, чтобы выразить свое восхищение славным рыцарям Порога, – ответил Принц Хрустального Дворца и одарил онемевших министров, которым слуги уже подставляли кресла, очаровательной улыбкой. – Донеслось до меня, что в вашем королевстве большой праздник, называемый Турниром Белого Солнца. Не будучи приглашенными, мы не решились присутствовать на Турнире, однако не засвидетельствовать вашему величеству и героям Турнира свое почтение не могли…

Под прямым взглядом огромных глаз эльфа Ганелон неожиданно успокоился. В самом деле, Великая Война закончилась несколько сотен лет назад, и после нее не было случая на этих землях, чтобы Высокий Народ каким-то образом навредил людям. Напротив, будто пытаясь загладить вековую свою вину, эльфы посещали королевства людей с богатыми дарами и даже – случалось – оказывали избранному ими человеку величайшую честь: забирали его с собой, в свои Тайные Чертоги. Никогда еще не было такого, чтобы счастливчик вернулся к людям от Высокого Народа. И вовсе не потому, что эльфы его удерживали силой – конечно, нет, смешно было бы даже думать об этом! Ведь суть такого дара заключалась в том, что Высокий Народ как бы признавал избранного равным себе. В эльфийских Чертогах такого гостя ждали наслаждения, недоступные человеческому разуму; яства, для описания которых в скудной речи людей не найдется подходящих слов, напитки, по сравнению с коими лучшие вина из лучшего королевского погреба – трехнедельные помои; и самое главное – живущий среди эльфов обретал Вечную Жизнь. Нет, он, конечно, был смертен (ведь только боги бессмертны), но жизнь его длилась так же долго, как жизнь Высокого Народа – тысячелетия и тысячелетия…

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий-Серебряных-Волков, обвел притихших людей долгим взглядом. На мгновение реальность точно застыла. Слуга, с поклоном подававший королю кубок с вином, замер изваянием, и кубок пролетел мимо вытянутой, остановившейся в воздухе королевской длани на пол. Но спустя мгновение реальность снова ожила.

* * *

– Гляди какая! – не беспокоясь, что его услышат, гаркнул Оттар, тыча пальцем во фрейлину Аннандину, сидящую прямо напротив него. – Она давно мне это самое… глазками играет, а у меня все времени не хватает. То одно, то другое… То есть то одна, то другая… Глянь, разве не хороша?

– Да… – проговорил Кай, морщась. Что-то было не так. Ощущение какой-то неправильности происходящего раздражало его, будто соринка в глазу. Что произошло?

– Мх-х, лапочка… – проурчал северянин, – сегодня я тобой займусь.

– Нет, – сказал Кай.

– Что?

– Нет, – повторил болотник.

– Чего нет-то? Почему нельзя? Если она сама?..

– Не то… – снова сказал Кай, и до него вдруг дошло, что именно не так.Только минуту назад они с северянином разговаривали совсем о другом. О чем же?

Он даже чуть приподнялся, оглядывая зал. Все было так, как и должно быть, только… Кай огляделся снова, пока не понимая… Потом несколько раз подряд сморгнул и вдруг – увидел.

Увидел то, что почему-то не мог увидеть мгновением раньше.

Принц Орелий, удобно развалившись в кресле, беседовал с Ганелоном, который зачем-то то и дело подносил ко рту сжатый кулак. Рубиновый Мечник Аллиарий, поднявшийся со своего места, скрестив руки на груди, стоял поодаль от Танцующего-На-Языках-Агатового-Пламени и поглядывал на гудящий как ни в чем не бывало зал, чуть улыбаясь – с таким видом люди взирают на игры забавных животных. Хранителя Поющих Книг Лилатирия в трапезном зале не было. Чуть напрягшись, Кай уловил его присутствие в соседнем зале для танцев. Десять вдохов и выдохов болотник изучал поведение эльфов и людей.

Никто из пирующих не видел эльфов, понял Кай. Подобного эффекта можно было достичь, применив отводящие глазазаклинания, но это не было воздействием магии (в человеческом понимании этого слова) – болотник не спускал глаз с эльфов с того самого момента, как они появились в зале, – никто из них даже не пытался прочитать заклинание или задействовать какой-либо амулет. Рассудок людей не мутился, зрение их не затуманивалось: пирующие попросту не смотрели в сторону эльфов, точно это не приходило им в голову – представители Высокого Народа, находящиеся сейчас в трапезном зале, легко и как бы естественно выпадали из поля зрения людей.

Горный рыцарь сидел рядом с пустым креслом, держа руку на столе так, что ладонь не касалась поверхности стола. Эрлу казалось, что его рука лежит на руке принцессы Литии точно так же, как и Ганелон полагал, что прихлебывает вино из кубка. Если они не находятся под воздействием магии – тогда что же действует на них?

«Итак, это не магия, – подумал болотник, – по крайней мере, не та, которой пользуются люди. Очнувшись, я не почувствовал ни малейшего признака недомогания. Значит, это и не дурманный дым. Скорее всего, эльфы могут влиять на сознание людей с помощью особых способностей – естественных для их расы… Недаром давным-давно умение эльфов очаровыватьлюдей вошло в поговорку. Как прекрасные цветы испускают благоухание, так Высокий Народ распространяет вокруг себя ментальные флюиды, воздействующие на чувства человека таким образом, каким эльфы пожелают…»

Другого объяснения у Кая не оказалось, следовательно, дальнейшие его действия определялись последним выводом. Получается, если сохранять ясность духа и иметь в виду возможное ментальное влияние со стороны Высокого Народа, этому влиянию с успехом можно сопротивляться. Но все-таки магия это или нет? Если нет, насколько же тогда могущественна их магия?!

Кай поднялся со скамьи. Он знал, что ему делать дальше. Он направился в бальный зал, куда ушел Глядящий-Сквозь-Время. И где находилась ее высочество принцесса Лития. Кай продолжал нести свою службу. Он готов был сделать все, что угодно, лишь бы жизнь принцессы была в безопасности. Но он не расценивал эльфов как врагов. В конце концов способность к очарованиюбыла неотъемлемой частью натуры Высокого Народа, как, скажем, способность дышать под водой была частью натуры амфибий. В записках Магистра Скара, которые болотник изучал в своей Крепости, о Высоком Народе было совсем немного – только сухая информация, обрывки слухов, зачастую противоречащих друг другу. И уж точно Кай не нашел там указаний к действиям. Магистр Болотной Крепости Порога Скар большую часть своей жизни провел на Туманных Болотах, а там некогда было много раздумывать о древних нечеловеческих расах. Там нужно было выживать самому и помогать выживать другим.

* * *

Принц Хрустального Дворца Орелий, Танцующий-На-Языках-Агатового-Пламени, последний раз покидал Лесные Чертоги около пятисот лет назад. Он уже и забыл, насколько отвратителен быт этих гилуглов. И тем более отвратительно было то, что их города, дворцы, внутреннее убранство жилищ, даже их одежда и оружие, даже их магия – все это являлось примитивной пародией на жизнь Высокого Народа.

Впрочем, иначе и быть не могло: в те далекие времена, когда Высокий Народ и гилуглы жили рядом друг с другом, у кого последние могли учиться? Маленький Народец тогда редко появлялся на земной поверхности – это было время расцвета его подземных городов; вот Высокий Народ и стал тем недосягаемым идеалом, к которому стремились гилуглы… Орелий прекрасно помнит, какими были гилуглы в те времена – грязными, жадными, жестокими и трусливыми. Впрочем, они и сейчас остались такими – разве что сменили невыделанные звериные шкуры на одежды из ткани; выйдя из пещер и землянок, поселились в домах из камня и дерева; овладели основами магии и основами того, что они называют искусством. Принц Хрустального Дворца никогда не понимал своих соплеменников, которые относились к гилуглам доброжелательно-снисходительно, как сами гилуглы относятся к своим домашним животным – скажем, к собакам. А Орелий никогда не забывал о природном коварстве гилуглов – разве они способны прочувствовать оказанную им милость, если норовят исподтишка выкинуть какую-нибудь гадость, а то и цапнуть протянутую длань? Каждый из гилуглов – уверен был Принц Хрустального Дворца – в самой глубине своего сердца истинный раб; и чем чаще он будет вспоминать хозяйский бич, тем смиреннее и старательнее будет. Вот поэтому Орелий с радостью вызвался войти в число тех, кто принял на себя миссию, с которой эльфы сегодня вышли к сынам человеческим – в королевства Гаэлон, Марборн и Орабию, в княжество Линдерштейн.

Орелий, далеко вытянув ноги, полулежал в неудобном для него, чересчур маленьком кресле. Его осязательные рецепторы страдали от вязкой вони человеческого жилища; казалось, даже поры кожи впитывали слоистый смрад, состоящий из сотен запахов и запашков разной степени отвратительности. Но Орелий заставил себя не думать о неудобствах. В конце концов они здесь ненадолго. Принц Хрустального Дворца мысленно усмехнулся, глядя на то, как на лице сидящего напротив него Ганелона подобострастие и страх боролись с привычной горделивой сановностью. Даже будучи монархом, властителем тысяч и тысяч себе подобных особей, гилугл все равно оставался рабом. Так оно и есть и не может быть иначе. Но, подумать только, совсем недавно гилуглы осмеливались сражаться с его Народом! Сражаться! А ведь сражаться – значит полагать себя не просто равным своему врагу, но и допускать мысль о том, что можешь повергнуть его!

Гилугл-монарх, исчерпав скудный запас слов, глядел на Орелия, ожидая продолжения разговора.

– Мне хотелось бы узнать, – заговорил Танцующий-На-Языках-Агатового-Пламени, стараясь выражать свои мысли как можно проще, чтобы гилугл быстрее и яснее понял его, – как обстоят дела на Порогах?

Гилугл глупо моргнул. А Орелий постучал длинными пальцами по подлокотнику кресла. Можно было и не спрашивать. Конечно, он ничего не знает о Порогах. А ведь когда Высокий Народ дал королям людей Великий Договор Порогов, предполагалось, что именно повелитель земель, которые гилуглы называют королевством Гаэлон, будет хотя бы минимально контролировать функционирование Порогов. Перспектива более надежного контроля не рассматривалась. Жизнь гилуглов слишком коротка и уныла, а потому они стремятся наполнить ее сонмом бессмысленных мельчайших забот, за которыми не видят ничего большего. Твари, приходящие из-за Порогов, представляют собой самую ужасную опасность, какую гилуглы могут только вообразить, а между тем многие гилуглы имеют о Порогах лишь расплывчатое представление, а некоторые из них вообще ничего не знают об этом… более того, предпочитают не знать. Впрочем, и это понятно. Что вообще можно осмыслить и повидать за какие-то шестьдесят – семьдесят лет? Но ведь то, что этот мир просто перестанет существовать, если Пороги рухнут, все-таки могло поместиться в их головенках! Это так просто, что даже не требует дополнительных объяснений, но тем не менее это приходится вдалбливать снова и снова.

– Видимо, на Порогах все благополучно, – не дождавшись ответа, продолжил Принц Хрустального Дворца, – если вы позволяете призывать защитников Порога себе на потеху.

Гилугл-монарх промямлил что-то невразумительное и бессмысленное, и Орелий решил не затягивать, зная о том, что эти создания лучше понимают прямые мысли. Принц неожиданно для себя отбросил приготовленную заранее витиеватую речь, с помощью которой собирался навести короля Гаэлона на необходимую ему мысль. Пусть с гилуглами любезничают те из Высокого Народа, кому доставляет это удовольствие.

– Ничего нет более важного, чем оборона Порогов, – веско проговорил Орелий. – Ничего в этом мире. Все ваши силы должны быть направлены на поддержку Крепостей – только в этом случае вы можете существовать в спокойствии. А ослаблять Крепости непозволительно.

Умственная несостоятельность гилуглов компенсировалась довольно развитыми инстинктами, гилуглы отлично улавливали чувства более развитых существ – Орелий хорошо знал об этом. Как правило, эльфу проще было дать почувствовать гилуглу, что от него требуется, нежели формулировать мысль словесно. Именно так Рубиновый Мечник оградил беседу Орелия и короля Ганелона от излишнего внимания со стороны прочих в этом зале – просто дав королевским гостям почувствовать, что не нужносмотреть в сторону пришельцев.

– Нельзя ослаблять Пороги, – проговорил Принц Хрустального Дворца, – ни в коем случае нельзя каким-либо образом, прямо или косвенно, мешать их делу. Защитники Порога должны неукоснительно находиться в Крепостях и заниматься тем, чем должны. И условия Великого Договора Порогов должны соблюдаться беспрекословно. Я, Принц Хрустального Дворца Орелий, Танцующий– На-Языках-Агатового-Пламени, от лица Неспящих Повелителей и от лица всего Высокого Народа налагаю на весь ваш род сей наказ и запрет. Сказанное сейчас сказано всем королям, в чьи жилища прибыли защитники Порогов, сказано всем королям, только задумавшим такое. Защитники Порога, в этот момент находящиеся не там, где должно, обязаны в самые короткие сроки вернуться обратно в свои Крепости. В случае невыполнения этих условий вас ждет наказание неизмеримо суровее того, которому вы подвергнетесь сейчас.

Сказав все это, Орелий открыл гилуглу, королю Гаэлона, свои чувства. И с удовлетворением наблюдал за результатами: лицо короля побелело и застыло, точно камень. Невероятно расширившиеся глаза померкли, как у мертвого. Гилугл разинул рот и некоторое время даже не мог дышать. Когда наконец в его посиневший рот ворвался воздух, король засипел, хватаясь скрюченными пальцами за грудь.

«Пожалуй, он понял, – подумал Танцующий-На-Языках-Агатового-Пламени. – Главное, чтобы запомнил надолго. У этих созданий такая короткая память… Ничего, Глядящий-Сквозь-Время постарается его память укрепить…»

* * *

Когда Орелий отвел свой взгляд от Ганелона Милостивого, король обмяк и тут же покрылся холодным потом. Тот ужас, который он только что пережил, невозможно было описать словами. Ганелону показалось, что вся окружающая реальность вдруг рассыпалась на крохотные частички, и каждая частичка обратилась в жуткую черную пчелу с железными челюстями… Короткие мгновения, пока длился этот кошмар, растянулись в вечность… Ганелон замер в своем кресле, пока в его воспаленном мозгу пульсировали слова Принца Хрустального Дворца.

* * *

Сэр Эрл встретился взглядом с эльфом, который разговаривал с его величеством. Очевидно, разговор был очень коротким и несодержательным: в памяти горного рыцаря не отложилось ни слова. Эльф длинно улыбнулся рыцарю – и эта улыбка подействовала на Эрла довольно неожиданно. Он вдруг почувствовал себя легко и спокойно, словно на минуту окунулся в прохладную ключевую воду.

– Конечно, мы воспользуемся любезным приглашением вашего государя, – доброжелательно вымолвил эльф, поднимаясь с кресла, – и побудем в Дарбионе еще немного. Не будете ли вы столь добры представить меня гостям?

Сэр Эрл встал.

Он припомнил о том, что, встревожившись из-за появления эльфов, поручил фрейлинам вывести из зала ее высочество принцессу Литию и вроде бы собирался сейчас разыскать ее, но эта мысль тут же потухла под мягким светом глаз Орелия. А почему, собственно, он тревожился? Почему это он вдруг решил, что эльфы несут с собой угрозу? Они, безусловно, пришли с миром, и долг дворянина и рыцаря велит ему уважить дорогих гостей.

– С радостью и удовольствием, – поклонившись, ответил сэр Эрл. – Прошу следовать за мной…

* * *

От первоначального испуга, рожденного нежданным пришествием, не осталось и следа. Эльфы так органично вплелись в общий фон праздничного пиршества, что их присутствие ни у кого уже не вызывало ни малейшего удивления, ни тем более страха. Пир шел своим чередом – так казалось пирующим, потому что изменений не заметил никто.

Архимаг Сферы Жизни Гархаллокс стоял чуть поодаль от эльфа, назвавшего себя Рубиновым Мечником Аллиарием, Призывающим-Серебряных-Волков. Гархаллокс с удивлением обнаружил, что страх, сжавший его сердце при появлении представителей Высокого Народа, испарился полностью. Очень быстро испарился. Чересчур быстро. Единственное, что чувствовал сейчас архимаг Сферы Жизни, – облегчение от того, что непонятная ситуация так благополучно и скоро разрешилась. Итак, ониздесь. Знает ли об этом Константин, находящийся неподалеку отсюда, в подземелье дворцовой башни архимага Сферы Жизни? Должно быть, знает. Он предсказывал ихпоявление, он опасался, что так и будет. И оказался прав. Как теперь повернутся события? Как это пришествие Высокого Народа повлияет на их общие планы?

Аллиарий был окружен плотным кольцом рыцарей и магов, и Гархаллокс мог слышать отголоски неторопливой беседы, тон которой задавал эльф. Как ни старался, Гархаллокс не сумел уловить все ускользающего смысла этой беседы – это был какой-то бесконечный обмен любезностями и ничего не значащими фразами. За стеной колонн, взамен неудобоваримой какофонии, полилась тягучая, будто мед, мелодия: королевские гости, не занятые разговором с Аллиарием, и те, кто не был полностью поглощен бражничеством, потянулись в бальный зал. Но и бражничающие то и дело оборачивались к эльфам и опрокидывали кубки, только провозгласив в их честь тост.

Архимагу показалось, что весь дворец опутан невидимой паутиной, бесчисленные нити которой тянутся от голов эльфов к людским головам. Он давно и тщательно изучал все, что было известно о Высоком Народе, и знал о способности эльфов очаровыватьлюдей. Знал и о том, что подразумевалось под этим. Эльфы не просто вызывали у людей непреодолимую симпатию, они легко могли заставить их ощутить любые чувства, какие хотели. И это не было магией – просто Высокий Народ ментально был развит несоизмеримо лучше, чем люди. Магию эльфы применяли в исключительных случаях. Например, в бою.

Гархаллокс огляделся. Первый министр Гавэн куда-то исчез. Его величество Ганелон Милостивый будто в глубокой задумчивости сидел в своем кресле, держа в руках только что поданный ему кубок, полный вина. Гархаллокс подошел ближе к Рубиновому Мечнику, возвышающемуся над почтительной толпой. Аллиарий мгновенно отреагировал на него, повернувшись и одарив улыбкой. Гархаллокс ответил тем же, присовокупив к улыбке еще и поклон; причем секунду спустя осознал, что сделал это не совсем по собственной воле. Чувство, заставившее его почтительно поклониться, принадлежало не ему, а эльфу. Только поняв это, архимаг вдруг ощутил страх, разогнавший теплую муть искусственного спокойствия в его груди.

Аллиарий уже говорил с кем-то еще, а Гархаллокс начал пятиться, потом повернулся и пошел быстрее. Прочь, прочь отсюда! Пока эти нелюди не заставили его сделать что-нибудь еще… Страх его рос по мере того, как он удалялся от Рубинового Мечника. Незримые нити эльфийской паутины коснулись и его – он чувствовал то, чего не хотел, делал то, о чем даже и не подумал бы раньше.

Он склонил свою голову перед эльфом! Не из дипломатических соображений, не из трусости и покорности, а потому что так захотел эльф. Один из Высокого Народа. Тот-кто-смотрит. Древний и лютый враг человечества. Куда подевалась та ненависть, привычная и тяжелая, не дававшая ему покоя долгие годы?!

Гархаллокс остановился посреди пиршественного зала. Потом спохватился и, чтобы не привлекать внимания, уселся за стол, на первое попавшееся свободное место. Теперь он уже не хотел покинуть зал. Ведь он вспомнил о своей ненависти только сейчас… Только сейчас, впервые с момента пришествия во дворец Высокого Народа! Неужели люди так слабы перед Высоким Народом, что могут ненавидеть лишь издали? А стоит им попасться эльфу на глаза, как воля их расползается болотной тиной? Этого просто не может быть.

«Наши предки сражались с ними. Наши предки убивали их, – думал архимаг. – Наши предки победили их! Может, воля предков была сильнее нашей? Может, мы уже разучились ненавидеть по-настоящему за долгие века ложного спокойствия и мира? Если это так – никакая магия, никакие армии не помогут нам совершить то, что мы должны совершить…»

И тут рядом с ним послышалась возня. Граф Панийский, до этого времени мирно почивавший, уткнувшись багровой мордой в блюдо с костями, поднял голову и вялым движением смахнул с плеши пожухлый капустный лист.

Гархаллокс брезгливо поморщился.

Граф, промычав что-то, покрутил головой в разные стороны и уставился на архимага. Гархаллокс хотел было отодвинуться, но неожиданно заметил, что глаза едва очнувшегося пьяницы ясны.

– Ты встревожен, мой друг? – вкрадчиво осведомился граф Панийский.

* * *

Когда сэр Эрл и Принц Хрустального Дворца Орелий вошли в бальный зал, из многих пар там кружилась только одна – несмотря на то, что мелодия, которую играли музыканты, заставляла сердца людей биться сильнее, а ноги – пускаться в пляс.

Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий-Сквозь-Время и принцесса Лития скользили друг вокруг друга так грациозно, так изящно то сплетались в одно целое, то расходились на расстояние вытянутой руки, подчиняясь переливам прекрасной мелодии, что танцевать рядом с ними казалось совершеннейшим кощунством. Танец вел эльф. Он искусно направлял движения принцессы и каждым своим па виртуозно подчеркивал па Литии. Несоразмерная разница в росте юной девушки и эльфа нисколько не выглядела гротеском; напротив, она придавала красоте танца восхитительную фантастичность.

Горный рыцарь остановился как вкопанный. Вокруг него зашептались, переглядываясь, но вряд ли он слышал это и уж наверняка не видел направленных в его сторону взглядов. Глаза Эрла следовали за движениями возлюбленной не отрываясь.

Музыка все лилась и лилась – хотя давно уже пора было сделать паузу, чтобы дать отдохнуть партнерам. Или это только так казалось горному рыцарю?..

Он даже не вздрогнул, когда на его плечо опустилась большая ладонь.

– О… – сочувственно проговорил принц Орелий. – Могу поклясться золотыми хвостами птиц Тиу, что вам небезразлична эта обворожительная юная особа.

Сэр Эрл вынужден был прокашляться, чтобы его голос стал слышным.

– Это всего только танец, – сказал он. – Разве ее высочество могла отказать высокому гостю в удовольствии составить пару?

– Я более чем уверен: так оно и есть, – ответил принц Орелий. – Иначе и быть не может. Не прошло и часа, как я здесь, но уже столько слышал о вас, что полностью убедился: если кого-то по праву можно считать самым блистательным рыцарем королевства – то только вас. Ваше выступление на Турнире Белого Солнца поразило всех зрителей, а ваша красота удивляет даже меня. Поверьте, уж кому как не Высокому Народу разбираться в красоте. Вы лучший представитель своей расы из тех, кого я видел. А я видел многих славных воинов за те долгие тысячелетия, пока наши народы живут рядом.

– Благодарю вас, принц, – ответил Эрл, не отводя взгляда от принцессы, – но вы слишком любезны.

– Я искренен, – сказал Орелий. – Эльфы не знают, что такое ложь. Она нам ни к чему, ложь – удел слабых и несвободных.

Музыка стихла. И горный рыцарь рванулся вперед намного стремительнее, чем то позволяли приличия. Он подоспел к Литии тогда, когда Лилатирий, приложив обе руки к сердцу, склонился перед принцессой в изящнейшем поклоне:

– Ваше высочество, милость, которая позволила вам даровать мне танец, сравнима только с милостью благодатного дождя, пролившегося на иссушенные жестоким солнцем земли.

Горного рыцаря Глядящий-Сквозь-Время встретил вежливым кивком.

– Я счастлив приветствовать безусловного победителя Турнира Белого Солнца, – сказал Хранитель Поющих Книг. – И победителя сердца прекраснейшей из юных красавиц этого королевства.

Матовый взгляд Лилатирия ласковым шелком лег на лицо Эрла, но глаза рыцаря яростно сверкнули в ответ.

– Благодарю вас, – довольно сухо проговорил сэр Эрл. – Вы позволите похитить у вас ее высочество?

– О, если б я имел право сказать: «нет»! – шутливо вскинул вверх руки Хранитель Поющих Книг.

– Не правда ли, господин Лилатирий чрезвычайно мил? – обмахивая ладошкой раскрасневшееся лицо, заговорила Лития.

– Господин Лилатирий весьма любезен, – без особой на то охоты согласился сэр Эрл, бережно беря за руку возлюбленную. – Могу ли я поговорить с вами наедине, ваше высочество?

– Но, сэр Эрл… – смешалась вдруг Лития, – я…

– Мне необходимо сообщить вам кое-что важное, – сказал горный рыцарь, в конце фразы чистый его голос снова стал хриплым.

У принцессы едва заметно дрогнули губы.

– Но, сэр Эрл… Эрл… – договорила она, – я и следующий танец обещала господину Лилатирию.

Эрл невольно отступил на шаг, выронив из своих ладоней руку принцессы. Ответ Литии подействовал на него как пощечина. Горный рыцарь на какое-то мгновение потерял себя в пространстве. Растерянно он обвел взглядом притихший зал, но не увидел ничего, кроме мутных разноцветных мазков. Лишь одно лицо остановило на себе его внимание: спокойное и серьезное лицо болотника Кая. Рыцарь Болотной Крепости Порога стоял у стены, скрестив руки на груди, и вроде бы не смотрел в их сторону.

– Ваше высочество, – повторил Эрл, – я прошу тебя…

Принцесса опустила голову. Заигравшая вновь музыка избавила ее от необходимости отвечать. Хранитель Поющих Книг Лилатирий подал ей руку, и они закружились в танце. Сэр Эрл отступил еще на шаг. Обернувшись, он поискал глазами принца Орелия, словно ожидая от него поддержки, но Танцующий-На-Языках-Агатового-Пламени уже беседовал с кем-то в другом углу зала.

Несколько шагов рыцарь Горной Крепости прошел точно во сне, ссутулясь и нетвердо ставя ногу. Перед ним расступались, давая дорогу. Тихий шепот шелестящим шлейфом следовал за ним. Высокая фигура эльфа в светло-алом плаще неслышно выросла на пути рыцаря.

Эрл остановился, хотя Аллиарий сделал движение, говорившее о его намерении вежливо посторониться.

– Прошу меня извинить, сэр Эрл, – певуче заговорил эльф. – Но мне показалось, что вы немного расстроены.

Горный рыцарь изо всех сил сжал пальцы на рукояти меча, висевшего в ножнах на поясе.

– Вы позволите?.. – осведомился Аллиарий и осторожно взял своей большой рукой Эрла за плечо. Дальше он говорил, идя с рыцарем бок о бок и аккуратнейшим образом поддерживая его под локоть: – Вы великий воин, сэр Эрл, – говорил Аллиарий. – Ваше имя известно далеко за пределами Дарбиона. Меня называют Рубиновым Мечником, Призывающим-Серебряных-Волков. Я тоже воин, сэр Эрл, и я думаю, что вы легче поймете меня как вашего собрата по клинку.

– Не хочу показаться грубым, – проговорил горный рыцарь, – но сейчас меня ждут неотложные дела…

– О, конечно! Я не задержу вас надолго. Случайно я наблюдал за вами, когда вы разговаривали с вашей возлюбленной, и эта сцена надорвала мое сердце. Я хочу попросить у вас прощения за то, что Глядящий-Сквозь-Время невольно – поверьте мне, невольно! – расстроил вас. Мы, Высокий Народ, не способны на коварство. Пожалуйста, не позволяйте дурным мыслям затуманить ваш рассудок. Хранитель Поющих Книг вовсе не желает разбить священный сосуд вашей любви, и к тому же… – тут Рубиновый Мечник выдержал небольшую паузу, как бы для того, чтобы подобрать подходящие слова. – Послушайте меня, сэр Эрл. Принцесса слишком юна, чтобы понимать ценность истинной любви, в этом и заключается причина неосторожных ее слов, которые так обидели вас. Лилатирий попросту любопытен ей, не более того.

Горный рыцарь едва заметил легкое покалывание в том месте, где его тела касалась рука эльфа, – едва заметил и тотчас забыл его. Клокочущая в его груди ярость постепенно унималась, а слова Рубинового Мечника легко входили в самую глубину разума рыцаря. Пальцы Эрла на рукояти меча ослабли. Он прерывисто вздохнул.

– Я от всей души надеюсь, что сказанное вами – истина, – медленно проговорил Эрл. – И в любом случае благодарен вам за вашу доброту и заботу.

Аллиарий отпустил руку рыцаря и с улыбкой поклонился.

– Выпейте вина, – посоветовал он. – Вино благотворно освежает рассудок. О, если бы вы могли попробовать то вино, которое подается в Рубиновой Башне Хрустального Дворца!..

Рубиновый Мечник смотрел вслед уходящему рыцарю, когда в сознании эльфа зазвучал голос Принца Хрустального Дворца:

«Аллиарий, мне уже порядком надоело играть с этими гилуглами. Не понимаю, неужели тебе они не наскучили?»

«Они довольно забавны в проявлении своих чувств, –ответил Призывающий-Серебряных-Волков. – А ты, Орелий, несносен. Как ты грубо обошелся со стариком-гилуглом! Как раз в их стиле. Если бы главную часть нашей миссии поручили мне… О, я бы досыта насладился этой беседой!»

«Мне скучно, Аллиарий. Меня раздражает это каменное жилище. Мне было бы легче полсотни лет провести на вершине одинокой скалы, созерцая пустынный пейзаж, чем ждать здесь рассвета…»

«Эта юная самка-гилугл очень потешна! – включился в разговор Хранитель Поющих Книг. – Мне здесь нравится, принц, я прекрасно провожу время!»

* * *

– Ты встревожен, мой друг? – услышал Гархаллокс хорошо знакомый голос.

– А разве ты сохраняешь спокойствие, Константин? – вопросом на вопрос ответил архимаг.

– Я просто не вижу причин для беспокойства, – вылетело изо рта графа Панийского. – Будь добр, уложи башку этого идиота на его же руки, а не то он сейчас грохнется с лавки и разобьет себе затылок. Тогда мне придется искать иной способ говорить с тобой.

Гархаллокс исполнил, что от него требовалось, и осторожно огляделся. Похоже, никто не смотрел в его сторону, никто не замечал ничего подозрительного – да и что было подозрительного в том, что два гостя ведут застольную беседу; правда, один из них немного… переусердствовал. Для правдоподобности и архимаг взял в руки кубок с вином.

– Что мне предпринять, Константин? – спросил архимаг.

– Ничего. Единственное, что я разрешаю тебе делать, – это наблюдать за ними. Любопытное зрелище, не правда ли?

– Я бы сказал не так, – признался Гархаллокс. – Мне… не по себе. Я только сейчас понял, насколько они сильны. Я чувствую, что эльфы безо всяких усилий могут уничтожить всех в этих двух залах, даже не обнажив оружия – просто внушив им ненависть друг к другу.

– Они не станут этого делать… – Тут речь Константина прервалась отвратительным гортанным рыком – граф Панийский спьяну рыгнул. – Извини… Забавно, что я извиняюсь за этого кретина… Итак, они не станут этого делать. Просто потому что пришли не за этим. Они скоро уйдут, забрав с собой плату за королевский проступок.

– Они заберут Ганелона? – удивился Гархаллокс.

– Конечно нет. Ганелон останется, чтобы выполнять их волю.

– Ты слышал, о чем говорили эльфы с его величеством? Никто не мог этого слышать, они не позволили это никому. Даже я не смог… Вернее, я опасался пытаться…

– О теме разговора короля с эльфом нетрудно догадаться. Как нетрудно догадаться и о том, какое наказание ждет Ганелона за то, что он затеял всю эту тщеславную возню с рыцарями Порога. Тебя поразил страх перед Высоким Народом? – неожиданно спросил Константин.

– Я… – замялся Гархаллокс. – Я просто… Эльфы очень сильны, Константин. Мы говорим сейчас с тобой, а… если кому-нибудь из этих троих придет в голову прочитать мои мысли?

– Я так не думаю. Разве ты не видишь их слабое место? По человеческим меркам целая эпоха минула со времен Великой Войны, и Высокий Народ уверился в том, что люди испытывают перед ними не ужас или ненависть, а благоговейный трепет. То, что испытывали до Великой Войны. Да ты и сам это понимаешь, наблюдая за реакцией тех, кто находится сейчас в этом зале… Эльфы ни за что не пойдут на крайние меры, потому что их полностью устраивает установленный в мире порядок и им ни к чему менять его. Сейчас у эльфов другие методы управления людьми. А сами люди предпочитают не вспоминать о Высоком Народе, который обретается где-то там… очень далеко… незнамо где… в Лесных Чертогах. И предпочитают также не думать о том, что Великая Война, а попросту – кровавое истребление человечества – вполне может повториться. Стоит только эльфам захотеть этого. Стоит только людям снова серьезно провиниться перед ними…

– Да, – проговорил Гархаллокс, – я понимаю это. Но все же…

– Ты спрашивал меня, что предпринять. Я отвечаю: ничего. Эльфы скоро уйдут. Они ничего не знают о нас. Они пришли не к нам. Просто наблюдай, Гархаллокс. И ни в коем случае не вздумай мешать эльфам, что бы они ни делали. Понимаешь?

– Я понимаю тебя, Константин.

– Вот и славно, – донеслось изо рта графа Панийского, – а теперь… э-э… н-налей мне еще вина! Эй, кто там! Поскорее!

Поняв, что разговор с Константином окончен, Гархаллокс поднялся с лавки, на которой заворочался пробудившийся граф Панийский.

* * *

Сюда, на этот балкон дворцовой башни, не доносился шум пира. И музыки слышно не было. Только бледнел на черном беззвездном небе тонкий серп луны, да где-то далеко внизу, откуда пахло мокрой зеленью, свистели какие-то ночные птахи. И то и дело оглашали сырой воздух пронзительными воплями неуклюжие темные пятна летающих тут и там наглых зубанов.

Сэр Эрл откупорил захваченный с собой кувшин крепкого сливового вина, сделал большой глоток и опустил локти на парапет. Лохматыми огоньками горели факелы на дворцовой стене, и за стеной кое-где поблескивали освещенные окна богатых домов центральной части Дарбиона. Эрл отпил еще вина, потом еще и еще. Потом поставил тяжелый кувшин на балконный парапет. Вино не помогало.

Слова Аллиария подействовали на него как бальзам. «Наверное, – подумал сэр Эрл, – это благодаря тому, что он говорил то, что я и хотел услышать…» Но эффект этого бальзама уже начал иссякать, и рана вновь закровоточила. «Если она готова забыть меня так быстро, – размышлял горный рыцарь, – может быть, сила ее любви изначально была недостаточной?.. Но с чего я взял, что она готова меня забыть? Она всего лишь очарована искусством танца этого эльфа – неужели из-за одного только этого она позабудет наши чувства, которые я надеялся отразить во всех своих стихах и песнях?.. Это просто невозможно!»

За балконной дверью проходил коридор, по которому изредка проносились слуги, нагруженные блюдами с яствами или кувшинами с вином. Услышав в коридоре звонкое девичье щебетание на фоне рокочущего мужского говора, сэр Эрл покрылся потом. На мгновение ему показалось, что он слышит голос принцессы… Выглянув в коридор, рыцарь увидел одну из фрейлин принцессы – Аннандину. Заливаясь счастливым смехом, фрейлина быстро семенила, подобрав подолы многочисленных своих юбок, а за ней бухал сапожищами северный рыцарь сэр Оттар, уже крепко навеселе, и, погогатывая, бесцеремонно похлопывал широкой ладонью по объемному заду Аннандины. Заметив горного рыцаря, фрейлина ахнула и остановилась, немедленно залившись краской. Эрл поманил ее пальцем.

– Как давно ты покинула свою принцессу? – сурово осведомился рыцарь.

Фрейлина изумленно посмотрела на горного рыцаря, и… не нашлась, что ответить. За ее спиной возник Оттар. Он взял Аннандину за плечи и легко отставил ее в сторону.

– Иди-ка отсюда, – обращаясь к девушке, распорядился северянин с прямотой, подразумевающей довольно близкие отношения. – Иди, иди… Подождешь меня в моих покоях. Я пока… погутарю с сэром Эрлом. О, вино! – углядел Оттар кувшин, схватил его, но тут же разочарованно присвистнул. Потряс пустой кувшин в надежде, что там хоть что-то булькнет, и швырнул за парапет.

Эрл в некотором замешательстве протер глаза, отчего-то, кстати говоря, изрядно зудевшие, точно в них насыпали песка. Что же это? Ведь кувшин только что был полон почти до краев? Он сделал из него лишь несколько глотков.

– Что… происходит в зале? – спросил сэр Эрл, не решаясь задать главный вопрос.

– Дак… почти что уже и ничего, – ответил северянин. – Пир закончен. Слуги растаскивают объедки, недопитые кружки и всех тех, кто, это самое… ужрался до поросячьего визга.

– А что… – начал горный рыцарь и мучительно передернул плечами. – Что ее высочество? – все-таки договорил он.

Оттар вздохнул и встал рядом с Эрлом, опершись о парапет.

– Ты, брат Эрл… это… – напряженно двигая белесыми бровями, начал северянин. – Ты не особо того… Бабы, то есть… э-э, дамы… Они ведь сам знаешь какие. Они ведь такие… Увидят в другом кавалере чего-нибудь эдакое, чего у других нет, и, значит…

– Я не понимаю тебя, – прервал косноязычное бормотание северного рыцаря холодеющий от дурного предчувствия сэр Эрл. – Говори толком. Что сейчас делает ее высочество?

– Ну… Когда я уходил из трапезного зала, там этот… который в зеленом плаще, как его бишь?.. Ли… Ли… Неважно. Пел ее высочеству песню, ей же и посвященную. Вроде бы сам по ходу сочинял и пел. Да так пел, собака, что меня ажно слеза чуть не пробила.

– А она? – прошептал Эрл.

– А она… – Оттар опять замялся. – А она как раз того… прослезилась…

Сэр Эрл, стиснув зубы, ринулся в коридор.

– Постой! – ухватил его за руку Оттар. – Куда ты? Принцессы давным-давно нет в зале! Ее давным-давно почивать повели!

– Что значит… – остановился горный рыцарь. – Как это почивать? Как это – давным-давно?

– Так и есть, – подтвердил Оттар, отведя глаза, – я, значит, с этой Аннандиной малость побаловался в своих покоях, а потом снова жрать захотел. У меня всегда так – как побарахтаюсь с какой-нибудь милашкой, после этого прямо быка сожрать готов с рогами и копытами… Ну, мы в трапезный зал и вернулись. Тогда уже светать начало.

– Избавь меня, пожалуйста, от таких подробностей… Погоди… Светать?!

– А то как же! Я, знаешь, не то что до света, я и ночь и день могу кувыркаться. Если, конечно, пташка подходящая и сама бревном не это самое… гхм… Прости… Значит, о чем я? Ага, как мы с Аннандиной из зала утекли, этот в зеленом плаще ей песню пел. А как вернулись под утро, в зале уже почти никого и не было.

– Под утро? – вымолвил пораженный Эрл.

– Да что с тобой?! Ты уж не пьян ли? Оглянись!

Рыцарь Горной Крепости Порога сэр Эрл рывком оглянулся. И схватился за балконный парапет, чтобы не упасть. Синеву небосвода заливало белое солнце. В утреннем туманце над городом извилистыми иглами от земли к небу тянулись струйки дыма – в домах и лавках уже разожгли печи, чтобы готовить завтрак.

– Я… – проговорил Эрл с трудом ворочающимися губами, – я простоял здесь всю ночь… Всю ночь… Он сказал мне: выпей вина. И я… пил вино. Всю ночь…

– Кто сказал? – моргал глазами Оттар. – Всю ночь?! Странно. Странно и непохоже на тебя. То-то я гляжу: ты куда-то исчез. А потом и я сам исчез…

– Вместо того чтобы быть с ней… – Горный рыцарь скрипнул зубами. – О боги! Который теперь час?..

– А то сам не видишь, – прищурился северянин на солнце. – Половина восьмого утра…

В проеме балконной двери возник запыхавшийся мажордом.

– Сэр Эрл! – выпалил он. – Его величество король Гаэлона Ганелон Милостивый требует вас к себе! И вас, сэр Оттар.

– Что случилось?! – закричал Эрл.

– Н-не могу знать, – вжал голову в плечи мажордом. – Но… Его величество очень требуют…

* * *

Добрые вести разносятся быстро, а дурные – еще того быстрее. Уже к полудню весь королевский двор гудел, пораженный новостью, которую с необыкновенным проворством разнесла по дворцу фрейлина принцессы Изаида. Его величество, рассказывала Изаида, с утра пораньше собрал в тронном зале всех своих министров, всех архимагов Сфер; а кроме них подле короля находились рыцари Порога: сэр Оттар, сэр Эрл и этот… серенький, невзрачный и неразговорчивый юноша, которого все называют болотником и который тоже вроде как рыцарь Порога, хотя на рыцаря нисколько не похож, – сэр Кай. Ну и еще трое эльфов и, конечно, ее высочество принцесса Лития. Сама же Изаида, в то утро ставшая особой невероятно популярной при дворе, все время сидела рядом с Литией, чтобы утирать ей слезы шелковым платком и давать нюхать пузырек с розовой солью, потому что принцесса была страсть как взволнована.

– И вот, – выпучив глаза и то и дело всплескивая руками, страстно шептала Изаида в охотно подставляемые ей уши, – его величество Ганелон Милостивый, белый, как подушка, и с красными, полными слез глазами объявил собравшимся о том, что дочь его, принцесса Лития, приняла решение посетить эльфийские Тайные Лесные Чертоги, куда любезно пригласил ее Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий-Сквозь-Время. Сама-то принцесса, пока его величество говорил, молчала, ни на кого не смотрела, только плакала. А как его величество еще раз при всех спросил у дочери: по доброй воле принимала она решение и не переменила ли его, Лития лишь головой покачала. Потом подняла глаза на сэра Эрла, который сидел, закусив губу так, что на подбородок его катились капли крови, и зарыдала еще пуще. Потом говорили эльфы. Сначала Принц Хрустального Дворца, за ним Рубиновый Мечник, а последним встал Лилатирий, Глядящий-Сквозь-Время.

О чем именно говорили представители Высокого Народа, глупая фрейлина толком рассказать не смогла. Поведала лишь, что речь эльфов была цветиста, словно песня, и обволакивала сердце, будто мед. А Лилатирий (его слова все же удержались в памяти Изаиды) попросил не таить на него злобу и признался, что до сего дня не видел девы прекраснее принцессы Литии, поразившей его душу и разум настолько, что он готов сложить к ее ногам все эльфийские Тайные Чертоги до единого. И еще сказал Глядящий– Сквозь-Время, что никогда не осмелился бы открыть свое сердце ее высочеству, если б не усмотрел в ней ответного чувства. Тут король снова спросил у дочери: правда ли то, что полюбился ей эльф. И принцесса ответила: да. И прибавила еще: более всего на свете.

– И тогда… – тут фрейлина неизменно брала интригующую паузу и держала ее, пока изнывающие от нетерпения слушатели не начинали роптать, – и тогда поднялся сэр Эрл и встал перед своей возлюбленной, чье сердце навеки для него замолчало, и сказал… Сказал, мол, что принцесса сделала свой выбор и он не вправе убеждать ее вспомнить былые чувства. И снова опустился в свое кресло, и поник головой, и уж больше не размыкал уст. А сэр Оттар совсем ничего не говорил. Он только поворачивался из стороны в сторону, кусал свои косы и бороду и крякал… Да и министры помалкивали. А маги поглядывали на архимага Сферы Жизни Гархаллокса, но так как тот хранил молчание, молчали и они.

А когда все закончили говорить, наступила тишина, от которой, по выражению Изаиды, у нее в животе будто птица забила крылами. И молвил его величество король Гаэлона Ганелон Милостивый: да будет так.

Несколько часов носилась по дворцовым коридорам неутомимая фрейлина, окруженная толпой слушателей, и все повторяла и повторяла свою историю. Те, кто внимал Изаиде, когда она рассказывала о произошедшем в первый раз, слушали снова и снова с неослабевающим интересом, потому что рассказ фрейлины с каждым разом обрастал новыми душещипательными подробностями. Когда день перевалил за половину, история Изаиды имела уже мало общего с первоначальным вариантом. В конечной версии все действующие лица рыдали в голос, причем исключительно кровавыми слезами, поминутно хватались за рукояти мечей и кинжалов, произносили страшные клятвы и раздирающие душу монологи… Даже неприглядного молчуна болотника обуянная вдохновением фрейлина наделила парой страстных реплик…

* * *

А ближе к вечеру возбужденно шумевший весь день дворец затих. И когда первые синие сумерки опустились на Дарбион, на стенах и башнях королевского дворца тоскливо запели трубы. Вдоль стен церемониальной галереи, ведущей к главным дворцовым воротам, выстроились вооруженные алебардами стражники и мечники королевской гвардии. А из центральных комнат дворца двинулась по галерее печальная процессия. Впереди несли паланкин, в котором возлежал обессилевший от горя король Ганелон, за паланкином тянулась многочисленная его свита, далее шествовала ее высочество принцесса Лития под руку с прекрасным эльфом Лилатирием; сэр Оттар и сэр Эрл сопровождали эту пару, до конца неся свою службу, следом шли Орелий и Аллиарий, а за ними слуги, нагруженные вещами принцессы и богатыми дарами.

До распахнутых в дворцовый двор главных ворот оставалось всего несколько десятков шагов, когда процессия неожиданно остановилась.

В проеме ворот неподвижно стоял одинокий рыцарь, облаченный в странные, не виданные никогда и никем доспехи, сработанные из гладких черных пластин непонятного происхождения, но явно не отлитые из железа. Казалось, будто рыцарь с ног до головы обернут в черные зеркала, только зеркала эти не отражали огненный свет зажженных у ворот факелов и не поглощали его. На угловатом шлеме рыцаря вместо плюмажа свисала длинная прядь тонких и упругих серебряных игл, а опущенное забрало скрывало его лицо. За спиной рыцаря угадывался треугольный щит, сделанный из того же удивительного материала, что и доспехи, а на широком поясе, вырезанном из белой кожи неведомого зверя, висел в ножнах меч с рукоятью в виде головы виверны. На черной груди рыцаря и на его запястьях поблескивало множество амулетов.

Черный рыцарь выглядел так зловеще, что стражники у ворот не решались подойти к нему, несмело переглядываясь и подталкивая друг друга. Впрочем, рыцарь, кажется, не обращал на них никакого внимания. Он просто стоял, прочно расставив ноги, не выказывая ни малейшего желания освободить путь процессии.

Пение труб смолкло. И в установившейся полной тишине было слышно, как тонко звенели высоко-высоко в вечернем небе колокола башен Дарбионского королевского дворца.

Полог паланкина откинулся. Усыпанная перстнями рука короля Ганелона взмахнула в сторону стражников у ворот. Тотчас двое подскочили сзади к рыцарю, намереваясь схватить его за руки.

Рыцарь повел плечами. Движение это было коротким и на вид совсем безобидным, но стражники, гремя кольчугами, разлетелись в разные стороны. Еще четверо бросились на рыцаря, подняв алебарды.

Но и тогда рыцарь не обернулся и не обнажил меча. Ударом локтя он перебил направленную в его голову алебарду, широкое лезвие которой полетело далеко вперед и лязгнуло о мраморные плиты пола всего в какой-то паре шагов от королевского паланкина. Две другие алебарды рыцарь перехватил в замахе, просто закинув руки за спину; вырвал их у стражников и отбросил прочь. Трое обезоруженных стражников и четвертый, так и не осмелившийся напасть, бессильно отступили.

Полог паланкина распахнулся на всю ширину. Король Ганелон привстал, опираясь на плечи слуг, и крикнул:

– Кто ты и что тебе нужно?! Отвечай немедленно, не отягощай и без того страшную участь возразившего королевской воле!

Голос короля был надорван и глух. Закончив фразу, Ганелон дернул шеей, будто хотел оглянуться на эльфов, возвышавшихся над толпой придворных. Те, кто видел короля в этот момент, говорили потом, что на бледном лице Ганелона ясно читался испуг.

Рыцарь поднял забрало.

Процессия перестала быть стройной – придворные сбились в кучу, подавшись вперед, стремясь рассмотреть лицо того, кто допустил безумство преградить путь королю. Мгновение спустя над копошащейся толпой разнеслось повторяемое множеством голосов имя.

– Сэр Кай! – выкрикнул Ганелон. – Рыцарь Порога, что ты делаешь?

– Она останется, – спокойно проговорил Кай.

– Что?! – не поверил своим ушам король.

– Ее высочество останется во дворце, – так же спокойно, но голосом отвердевшим повторил болотник. – Пусть эльфы возвращаются в свои Чертоги без принцессы Литии.

Вокруг загомонили. Кто-то даже засмеялся – и этот смех не казался странным. Происходящее было настолько невероятным, что даже такую реакцию нельзя было считать ненормальной.

К королю выбился Лилатирий, за ним, держа его за руку, поспевала принцесса. К Глядящему-Сквозь-Время неторопливо шли через толпу Принц Хрустального Дворца и Рубиновый Мечник.

– Рыцарь, – заговорил Хранитель Поющих Книг, заговорил вкрадчиво и негромко, но отчего-то его голос покрыл людской гомон, – я прошу тебя не делать глупостей, о которых потом ты горько пожалеешь…

Кай встретил почти материально обволакивающий взгляд эльфа усмешкой.

– Принцесса останется, – снова сказал он.

Рядом с Лилатирием встали Аллиарий и Орелий.

– Не сметь! – заревел король, протянув сжатую в кулак руку к Каю. – Не сметь, рыцарь! Слушай королевскую волю и преклони передо мной колени!

И тотчас тонко прорезал этот крик голос принцессы Литии:

– Кто ты такой, чтобы указывать, как мне поступить, сэр Кай?! Пошел прочь!

– Я только выполняю свой долг, ваше высочество, – чуть склонил утяжеленную шлемом голову Кай.

– Не гневи своего короля, рыцарь, – сказал принц Орелий сквозь плотно сжатые зубы.

И снова Кай ничего не ответил эльфам. Он снял со спины треугольный щит, мгновенно продел в его ремни левую руку, а правой с режущим свистом выхватил из ножен меч. Как и доспехи болотника, этот меч не был сделан из металла. Неправильной формы клинок, поблескивающий кроваво-красным, был словно выточен из панциря какого-то неведомого чудища.

Тогда облик эльфов мгновенно и разительно изменился. Орелий, Аллиарий и Лилатирий неестественно вздыбили плечи, подняв длинные руки на уровень плеч. Все трое стали похожи на громадных приготовившихся к атаке хищных птиц. По лицам эльфов побежали под белой кожей волны, зеленые их волосы встали дыбом, концами касаясь высокого потолка, а глаза и раскрытые рты засветились алым – теперь эльфы были поистине страшны; так страшны, что в толпе придворных послышались крики ужаса, а кое-кто из стражников, стоящих у ворот и вдоль стен, побросал оружие. Воздух в галерее затрещал, взметнувшееся вверх пламя факелов окрасилось мертвенно-синим цветом. Толпа шарахнулась назад, несколько человек упали в панике и не смогли подняться – по упавшим бежали, давя в кровь тела.

Болотника словно шатнуло невероятно сильным порывом ветра. Забрало с громким лязгом опустилось само собой; пучок длинных игл на шлеме и волосы, выбивавшиеся над доспешным воротником, рвануло и растрепало. Один за другим на груди Кая будто налились кровью и лопнули пять или шесть амулетов, два амулета на левом запястье разорвало в мелкие осколки. Болотник чуть присел, наклонившись вперед, выставив перед собой щит, а руку, сжимающую меч, отвел назад. И хотя никто не видел, как под забралом зашевелились его губы, шепча заклинания, но белые раскаленные искры, летящие от его доспехов, были заметны всем. Он сопротивлялся ощущаемому лишь им одним ветру…

И выстоял.

Эльфы с шипением опустили руки. Волосы их, мелко потрескивая, снова улеглись в аккуратные пряди.

– Взять его! – заорал король, срываясь на какой-то уж совсем неприличный визг. – Чего вы смотрите, бараны?! Взять его!!!

Болотник крутнул над головой необыкновенный свой меч.

На него кинулись сразу со всех сторон. Мечники королевской гвардии и стражники, вооруженные копьями и алебардами. Кай закружился в молниеносно сужающемся кольце нападавших. Странный его клинок перерубал древки копий и мечи с одинаковой легкостью. Никто из противников не сумел даже коснуться его доспехов своим оружием. Впрочем, никто из противников и не получил серьезных ран. Болотник использовал меч для защиты, щитом же наносил сильнейшие удары, расшвыривая нападавших с таким расчетом, чтобы каждый сбитый с ног валил своим телом еще двоих или троих. Менее чем через минуту вокруг Кая не оказалось никого – только копошащиеся на полу стражники и гвардейцы жалобными стонами нарушали воцарившуюся напряженную тишину.

Рукой, сжимающей меч, болотник поднял забрало.

– Принцесса останется во дворце, – сказал он ровно и без одышки.

Король молчал, видимо не находя слов, ошеломленный бешеным упорством этого человека. Ганелон переводил испуганный взгляд с рыцаря на окаменевших эльфов и обратно.

И тут эльфы словно ожили. Они задвигались, поворачиваясь в разные стороны. Меж плотно сжатых их губ плескали струйки белого дыма, а горящие взгляды молниеносными лучами рыскали поверх голов людей. Болотника захлестнула вторая волна атакующих. Но на этот раз стражники и гвардейцы действовали слаженно и уверенно, словно долго и тщательно отрабатывали эту атаку. Послышались резкие команды гвардейских капитанов и старшин дворцовой стражи.

Головную часть процессии заслонил многочисленный отряд гвардейцев, поднявших и выставивших вперед щиты, а в широком проеме ворот показались стрелки, до этого времени стоявшие строем во внутреннем дворе дворца.

Кай не шелохнулся, когда сзади на него обрушился вихрь тяжелых арбалетных болтов. Несколько болтов пролетели мимо рыцаря и вонзились в щиты гвардейцев, но большинство ударили в защищенную удивительными черными пластинами спину болотника, в закрытые доспехами ноги и в шлем. Ударили – и бессильно осыпались на мраморные плиты пола: черные доспехи выдержали шквал выстрелов, не получив даже царапины.

Пока стрелки перезаряжали арбалеты, пока, стеная, расползались поверженные в результате первой атаки ратники, Кай, не торопясь, вложил меч в ножны, оставив, впрочем, на левой руке треугольный щит.

Следующий залп захлебнулся, едва успев начаться.

Болотник взмахнул руками, поворачиваясь вокруг своей оси. Из его пальцев, защищенных черными латными рукавицами, вдруг выросли длинные черные дымные плети – на первый взгляд бесплотные…

Кай, оказавшись лицом к выходу во двор, хлестнул двумя извивающимися дымными плетьми стрелков. Затем, мгновенно развернувшись, ударил по гвардейцам. Плети казались бесплотными только на первый взгляд. Страшными ударами они швыряли людей на несколько шагов, раздирая в лоскуты кожаные панцири, разбивая арбалеты, ломая щиты, а на гвардейских кольчугах оставляя большие дымящиеся пятна копоти. И снова никто из воинов не получил смертельных ран, но эффект примененного болотником заклинания был ошеломительный. Те, кого не задели плети, отступили в страхе, опустив оружие, глядя на напарников, сбитых с ног магией болотника, – эти корчились в судорогах, окутанные быстро развеивающимися клочьями черного дыма.

Рыцарь всплеснул руками, стряхивая с пальцев черные капли. Потом развернулся к эльфам и выхватил из ножен меч. Сильно поредевшая толпа придворных беспорядочно подалась назад. А трое представителей Высокого Народа обменялись короткими взглядами.

И тогда под потолком церемониальной галереи бесшумно родился белый шар. За короткие мгновения он расползся белесой туманной дымкой, накрыв беспорядочную толпу плотной завесой.

Подняв меч, Кай ринулся вперед, но грянула ослепительная вспышка – и все вдруг закончилось. Белесая дымка распадалась лоскутами, которые, становясь все прозрачнее, быстро таяли. А когда они истаяли совершенно, стало видно, что трое из Высокого Народа больше не возвышаются над людской толпой.

Эльфы ушли. Они отступили, даже не попытавшись завязать настоящий бой. И Кай опустил меч.

Толпа вновь загомонила. Голоса становились все оживленнее, будто с исчезновением эльфов исчезло и что-то незримо довлеющее над людьми. Король тяжело дышал в своем паланкине. Вот он поднял руку и провел дрожащей ладонью по лицу – раз, другой, словно стирая мутную слизь.

Люди расступились вокруг принцессы. А Лития в расшитом золотом и драгоценностями белом платье, пышном, как пена морской волны, стояла, пошатываясь. Она касалась пальцами полуопущенных век, производя впечатление человека, который не понимает, куда попал и что с ним происходит.

Кай вложил меч в ножны, снял с руки щит и ловко укрепил его за спиной. И только после этого снял шлем. Держа шлем у груди, на локте левой руки, он подошел к принцессе и опустился перед ней на одно колено.

Лития не видела его. Вряд ли она могла видеть и воспринимать хоть что-то. В общем молчании к ней подошли два ее хранителя – рыцари Порога. Сэр Оттар шел, опустив голову, бормоча себе под нос и постоянно пожимая плечами, как будто собирался оправдаться перед кем-то, но никак не решался. Горный рыцарь, напротив, ступал очень твердо и голову держал высоко. Он был очень бледен, но смотрел поверх лиц людей. Рыцари взяли принцессу под руки и повели во дворец.

Кай поднялся и пошел вслед за ними по немому коридору из расступившихся с разинутыми ртами придворных и стражников. Когда четверо скрылись из виду, галерея стала быстро наполняться шумом – люди заговорили все разом…

* * *

Сэр Оттар и сэр Эрл шагали к покоям ее высочества принцессы Литии. Оба они были в полном боевом облачении, поэтому лязг доспехов горного рыцаря и клацанье подбитых шипами сапог северянина бежали далеко впереди них по пустынному дворцовому коридору, словно волны, предупреждающие появление кораблей. Рыцари шли молча. Двуручник, поскрипывая в перевязи, покачивался за спиной у северного рыцаря; за спиной же сэра Эрла поверх плаща висел щит с родовым гербом, а меч находился где и должен был, у левого бедра. Пройдя коридор до конца, они поднялись по широкой мраморной лестнице и оказались в просторном полутемном зале. Белые колонны, подпирающие высокий потолок, были расставлены в каком-то загадочном порядке, словно специально создающем у человека, попавшего в этот зал, впечатление, будто он в сумерках блуждает в колдовском осеннем лесу среди голых деревьев. Синеватый холодный свет, косо падающий из длинных, но очень узких окон, только усиливал это ощущение. Сэр Эрл знал: если зажечь все свечи в потолочных люстрах и факелы на стенах, гладкие колонны вспыхнут мириадами отраженных огней и зал будет выглядеть сказочно нарядно, но сейчас здесь было мрачновато.

Рыцари пересекли зал, все так же не говоря друг другу ни слова. Только мельком оглядывались по сторонам и будто прислушивались, стараясь услышать что-то еще, кроме звона собственных доспехов и стука шагов. Казалось, они хотели найти здесь кого-то. У входа в короткий коридор, за которым начинались покои королевской семьи, стражники за три шага отсалютовали им алебардами.

Сэр Оттар кивнул им.

– Что-то не вижу я его тут, – негромко проговорил сэр Эрл, обращаясь к северянину.

– Да куда он денется-то? – откликнулся Оттар. – Не может быть, чтобы он куда-то… Где-нибудь неподалеку… Он всегда здесь, когда принцесса в своих покоях отдыхает. А может, и сам отдыхает у себя в конуре. Шутка ли… Ну, или, может быть, он сейчас с… гхм…

Оттар не стал договаривать, кашлем заглушив неловкое, судя по всему, окончание фразы. Впрочем, горный рыцарь понял его. Юное его лицо покрылось красными пятнами.

– Ее высочество одна? – резко спросил он у стражников.

– Никак нет, сэр, – почтительно ответили ему.

– Кто с ней? – еще резче произнес Эрл.

– С нею фрейлина, сэр, – с легким поклоном ответил один из стражников. – Не одна, значит, ее высочество, – сделал он вывод.

– Точно! – звонко хлопнул себя по лбу затянутой в ратную перчатку рукой Оттар. – Аннандина! Ну да, я вспомнил! Она ж говорила, что сегодня будет весь день меня ждать, ежели только ее высочество не призовет. А я ж еще утром к ней заходил, а в комнате никого…

– Никак нет, сэр, – повернулся к нему тот же стражник. – Ее высочество изволит почивать, а госпожа Изаида, значит, при ней. Сон ее, значит, охраняет. Ежли что дурное ее высочеству приснится, госпожа Изаида, значит, ее высочество разбудит.

– Вот шмара! – громко возмутился Оттар. – Я про Аннандину, конечно. Обещала, а сама… Где ж она шляется?

– Давно ее высочество изволит почивать? – чуть поморщившись на реплику северянина, осведомился горный рыцарь.

– Часа два уже. Только вот недавно госпожа Изаида посылала за водой. Пить ее высочеству, значит, захотелось. Все спокойно, сэр. Не стоит беспокоиться.

Рыцари отошли в глубь зала.

– Его здесь нет, сам видишь, – проговорил сэр Эрл.

– А мне почему-то кажется, что он где-то здесь… – ответил Оттар и хотел было что-то еще добавить, как вдруг вытянул шею, прислушиваясь: – Чуешь?

– Нет, – нахмурился сэр Эрл, – хотя постой-ка… Да, вон там!

Они быстро зашагали в направлении предполагаемого источника шума и скоро уперлись в стену зала, почти полностью закрытую огромным гобеленом, плохо различимым в полумраке. Северный рыцарь несколько раз ударил кулаком в гобелен, за которым глухо отозвался камень. Продолжая постукивать, он прошел несколько шагов, пока под его крепким кулаком гулко не зазвучало дерево. Подняв край гобелена, северянин обнаружил в стене маленькую дверцу.

– Входите, братья, – отозвался за дверью знакомый рыцарям голос.

Сэр Эрл и сэр Оттар переглянулись. Северянин толкнул дверь и, пригнув голову, шагнул в тесную каморку, наполненную затхлым чадом так густо, что факел, укрепленный на стене, едва горел придушенным желтым пламенем. Это было крохотное помещение, где с трудом помещался маленький трехногий стол и две короткие скамьи – здесь дежурили слуги, ожидая приказаний от обитателей дворца. Из каморки вел узкий проход с винтовой лестницей, спускавшейся через все этажи до самой кухни. Сами слуги, двое угреватых юнцов в просторных, свисавших с их худосочных тел одеждах, сидели на скамье лицом к вошедшему Оттару. Устроившийся напротив них на такой же скамье Кай обернулся к северянину.

– Здравствуйте, братья, – поздоровался он. – Извините, что сразу не вышел к вам. Был как раз мой черед ставить на кон…

Болотник был одет так, как одевался обычно, и оружия при нем никакого не наблюдалось – в руках он держал пару восьмигранных костей. А на трехногом столике тускло поблескивали медные монетки.

Сэр Эрл и сэр Оттар снова посмотрели друг на друга. Рыцарь, играющий в кости с прислугой, представлял собой зрелище небывалое. Если Оттар мог позволить себе такое в изрядном подпитии и где-нибудь в кабаке – и то лишь потому, что ему этого захотелось, а равных партнеров поблизости не нашлось, – то Эрл по-настоящему изумился. Здесь, во дворце… в каморке, куда даже и заглянуть-то зазорно!.. Такое нарушение рыцарской чести по тяжести своей было бы сравнимо, пожалуй, с пусканием брюшных ветров при даме… И ведь болотник не смутился – будто не считал, что поступает как-то не так. Будто и не думал, что своим поведением оскорбляет не только свой Орден, но и все рыцарство в целом. Поистине причуды болотного рыцаря не поддавались описанию!..

Слуги вскочили при виде северного рыцаря, едва не расшибив себе головы о низкий потолок, но Оттар не обратил на них никакого внимания.

– Ты играешь в кости? – изумленно спросил он у болотника. – Вот уж никогда бы от тебя не ожидал… Особенно… сейчас… с этими…

– Прекрасная игра, – ответил Кай. – Я давно хотел попробовать, да все не выпадало возможности.

– Чего тут прекрасного? Тряси и кидай. Повезет – огребешь выигрыш, не повезет – снимай портки.

– Не скажи, – улыбнулся Кай.

– Ну-ка, брысь отсюда! – спохватился Оттар, поддав сапогом с шипованной подошвой скамейку, на которой притихли слуги.

– Погодите, – остановил их болотник. – Заберите свои деньги. А кости, если позволите, я оставлю у себя. Было бы нечестно забирать выигрыш, – пояснил он северному рыцарю, пока оба парня торопливо сгребали монетки со столика и по очереди проскальзывали в низкую дверь, – на вид все восемь граней этих костей одинаковы. Но если внимательно прислушиваться к ощущениям, понимаешь, что стороны сточены по-разному, а значит, можно рассчитать силу броска и возможность выпадения того или иного числа. Такие упражнения хорошо тренируют ловкость пальцев, глазомер и мышление.

– Да чего там тренировать-то?.. – озадаченно почесал в затылке Оттар, кажется забывший уже о том, что за дверью стоит горный рыцарь, не решившийся войти в грязную каморку прислуги. – Как ни бросай, все равно не выпадет сколько тебе надо. Слова заветные надо знать, чтобы кости правильно ложились. Я знаю. Не всегда, правда, срабатывает, но в здешних кабаках со мной уже редко кто соглашается перекинуться костяшками.

– Заветные слова тут совсем ни при чем, – сказал Кай. – Вот посмотри… Загадай число.

– Три! – уверенно сказал Оттар.

Кай тряхнул в кулаке кости, закрыл глаза, сосредоточился – и рассчитанным движением пустил кости по столу. Северянин склонился над столом, хмыкнул, передернул плечами и проговорил:

– Наверное, ты тоже заветные слова прошептал… Ладно! – Он уселся на скрипнувшую под ним скамью. – Давай пока по маленькой, а там разберемся, чьи заветные слова лучше работают!

– Не соблаговолите ли, братья, покинуть эту конуру? – едва сдерживаясь, осведомился из-за двери сэр Эрл. – Брат Оттар, видимо, запамятовал, зачем мы здесь.

Оттар смущенно прокашлялся и вместе с Каем вышел в зал. И тут же потерянно замолчал, точно хотел что-то сказать, но не знал, с чего ему начинать. И сэр Эрл, до этого державшийся с привычным холодным достоинством, отчего-то несколько раз неловко моргнул. Даже скрытое раздражение из-за недопустимого поведения сэра Кая сейчас отпустило его. Молчание нарушил северный рыцарь.

– Ты это… брат Кай… ты прости за то, что мы… за то, что я… Ну, за то, что получилось, что ты с этими гадами в одиночку бился. Я ж ведь… Мне бы и в голову не пришло с эльфами биться. А тем более – против воли на то его величества. Я, конечно, не подданный Гаэлона, но я его величеству присягал, когда сюда охранять принцессу прибыл. Я, конечно, не струсил! – вскинул голову Оттар. – Но… обнажать оружие против Высокого Народа, это как-то… Нельзя это…

– Я не вижу причин извиняться за то, что мы соблюли рыцарскую честь и не нарушили данную нами клятву верой и правдой служить его величеству и исполнять его волю во всем, – неожиданно скрипучим голосом проговорил сэр Эрл, почему-то глядя не на Кая и не на Оттара, а куда-то в сторону. – Но… я хочу поблагодарить тебя, брат Кай, – с видимым трудом закончил он, – за то, что ты осмелился дать отпор эльфам. Я хочу… я надеюсь, что ты понимаешь меня.

– Не совсем, – серьезно ответил Кай. – Наш долг – долг рыцарей Порога – биться с Тварями, защищая от них людей. И неважно, что Твари очень похожи на людей и способны заморочить им голову и опьянить сердца. Я сделал только то, что должен был сделать.

– Ты нарушил клятву верности королю, – произнес сэр Эрл, стараясь придать своему голосу уверенность.

– Король, как и все прочие, был под властью эльфов, – сказал сэр Кай. – Это не он отдавал приказания, это Высокий Народ говорил через него.

– Но король есть король, – еще тише ответил сэр Эрл. – И королевское слово есть королевское слово. Мы не можем…

– Мы не можем, – вдруг согласился Кай. – Но мы должны. Сэр Эрл… Брат Эрл, не кляни себя за то, что именно я не отпустил принцессу в эльфийские Чертоги.

Эрл от неожиданности даже не нашелся что ответить. А Оттар тихонько присвистнул, только сейчас поняв, что горный рыцарь отчаянно завидует болотнику и в мыслях проклинает себя, не осмелившегося наперекор всему и всем встать на дороге эльфов. Верность клятве и всеобщее убеждение в том, что сражаться с эльфами полный абсурд – довольно веские причины для оправдания, но… почему злая вина терзает сердце Эрла, не отпуская ни на мгновение?

– Ты осуждаешь меня… нас за то, что мы не встали рядом с тобой в той битве? – прямо спросил Эрл болотника.

– Я не вправе судить вас и тем более осуждать, – искренне ответил Кай.

– Это что получается? – наморщил лоб Оттар. – Это получается, что Высокий Народ и те поганые Твари, которые лезут из-за Порогов, как бы одно и то же?

– Только окончательно придя к такому выводу, я решил поступить так, как поступил, – подтвердил Кай.

– Ну, нет… – все еще размышлял вслух северный рыцарь, – как-то оно не это… Хотя…

Сэр Эрл уже овладел собой.

– Но ты должен понимать, брат Кай, – твердо выговорил он, – что твой поступок повлечет за собой определенные последствия.

– Я понимаю, – просто ответил болотник и улыбнулся. – Недаром же вы шли ко мне не одни.

Рыцари – северный и горный – с удивлением переглянулись.

– Отряд королевских гвардейцев из пятнадцати человек, – сказал болотник. – Двенадцать вооружены мечами, у троих, помимо мечей, еще и пики. И еще капитан… хромающий на правую ногу, я думаю, вследствие давней раны. Вы оставили их на лестнице ярусом ниже.

– Это ты тоже услышал? – выпучил глаза Оттар. – И что пятнадцать человек, и что не стража, а гвардейцы, и у кого мечи, а у кого пики, и что капитан хромает?

– Это невозможно услышать никоим образом, кроме как – магическим! – воскликнул сэр Эрл. – Сейчас нас отделяют от отряда гвардейцев десятки каменных стен и сотни шагов по коридорам!

– Но я действительно слышал, – рассмеялся болотник. – Слышал от Тиля и Гауга.

– Кто такие? – удивился северный рыцарь. – Духи, которые служат тебе?

– Не мне, а его величеству, – ответил Кай. – И не духи, а люди из плоти и крови. Ты их только что прогнал прочь.

– Слуги, что ли? – Оттар даже несколько огорчился. Он явно ждал какого-нибудь другого, более неожиданного объяснения. – Э-э…

– Будь осторожен, брат Кай, – высказался и Эрл, – если кто-нибудь узнает и донесет его величеству, что ты наводнил его дворец своими шпионами… К тому же недопустимо для рыцаря якшаться с чернью…

Тут пришла очередь удивляться Каю:

– Шпионами? Я не прошу никого помогать мне, люди делают это добровольно. И я не держу это втайне, как видите… Итак, вы пришли, чтобы заключить меня под стражу?

– Нет! – закричал Оттар, замахав руками. – Ты с ума, что ли, сошел? Скорее гномы откажутся от крепкого пива, чем один рыцарь Порога сознательно причинит вред другому рыцарю! Ну да, под стражу, – вдруг успокоился он. – А это кто тебе сказал?

– Об этом нетрудно догадаться и самому, – усмехнулся Кай.

– Его величество благодарен тебе за то, что ты оставил при нем его единственную дочь, – хмуро сообщил Эрл, – но ты прилюдно и трижды осмелился нарушить королевскую волю и подверг жизнь его величества смертельной опасности. До окончательного расследования этих преступлений и вынесения тебе справедливого приговора король Гаэлона его величество Ганелон Милостивый решил ограничить твою свободу.

– Только тут такая штука получается, – заговорщицки хохотнул Оттар и подмигнул Эрлу, – мы тебя вроде как заключим под стражу, а на самом деле получится, что не заключим, – бесхитростно раскрыл он сразу все карты. – Это все его дядюшка придумал. Тот самый хитрю… то есть тот самый первый министр его величества господин Гавэн.

Эрл выпрямился и вздернул вверх подбородок.

– Рыцарь Болотной Крепости Порога сэр Кай! – громко произнес он, и звук его голоса чугунным шаром покатился по пустому залу. – По приказу его величества Ганелона Милостивого тебе под страхом смертной казни запрещается покидать стены королевского дворца и носить при себе оружие. А также его величество отлучает тебя от рыцарей своего двора. Ты лишен права обнажать оружие в честь его величества. Ты более не рыцарь короля, сэр Кай, рыцарь Болотной Крепости Порога.

– Так-то, – вздохнул Оттар. – Хотя, ежели бы его величеству и впрямь хотелось лишить тебя оружия, он должен бы был приказать отрубить тебе руки и ноги. И голову. А за стены дворца ты и так не собирался выходить. Ну а… ежели тебе понадобится что-то, уж будь уверен, я сбегаю куда угодно. А насчет отлучения от двора ты не печалься… Будет воля богов, и вымолишь прощение у его величества. Его величество, как я понял, вовсе не зол на тебя. Но по-другому-то нельзя… Да ты не переживай, все это ненадолго. Никакого приговора тебе не вынесут. Нам только пару дней осталось здесь париться. А уж через два дня… – северянин сладко потянулся. – Я вернусь в свою Крепость на Побережье Вьюжного моря. Эрл – в Горную Крепость. Ну а ты – к себе, на свои Болота…

– Что? – не поверил Кай.

– Так ведь… – умерил свою веселость Оттар, – сам король говорил о том, что возвращает нас обратно. И очень скоро. Разве ты не рад? Мне-то здесь вона как надоело! – Северянин чиркнул себя ребром ладони по горлу. – Я по настоящему делу стосковался.

– В своем решении его величество непреклонен, – подтвердил горный рыцарь, и его лицо омрачилось. – Хотя господин Гавэн и пытался его переубедить. Все, что удалось Гавэну, – выбить небольшую отсрочку.

Кай внимательно посмотрел на Эрла.

– Я не должен напоминать тебе, – проговорил болотник, – о том, что защищать человечество от Тварей – наш Долг. И ничто на свете никогда не станет превыше этого Долга. Поэтому в своих решениях рыцарь Порога обязан руководствоваться именно этими соображениями и никакими другими. Мы будем там, где нужнее. Но сейчас… – Кай не договорил, задумавшись.

– Ты не должен напоминать мне, – повторил слова болотника горный рыцарь.

– Оно-то, конечно… – простодушно вздохнул Оттар. – Как у тебя, брат Эрл, с принцессой-то все ладно получалось. По всему видать, и она тебя любит…

– Прошу тебя, брат Оттар, оставить при себе свои сожаления! – резко выпалил рыцарь Горной Крепости. – Ее высочество предпочла другого, о чем и сообщила при всех.

– Ну-у… – протянул северянин. – Ты не это… не дури. Эльфы задурили всем головы, и ее высочеству в том числе. Сам же это понял. Никого она не это… не предпочитала. У тебя ж просто зудит, что не ты обнажил меч против… – Тут Оттар и сам понял, что наговорил лишнего, и затих.

Эрл промолчал на это. Он смотрел в сторону, постукивая облаченной в кольчужную перчатку рукой по поясу. И по всему было видно, что простодушный северянин оказался прав в своем анализе его чувств.

Двери опочивальни принцессы распахнулись.

– Ее высочество принцесса Лития, – глядя на рыцарей, бодро отрапортовал стражник.

Принцесса появилась в сопровождении фрейлины. Не глядя ни на кого, опустив голову, она быстро направилась через зал, но, поравнявшись со склоненными в поклоне рыцарями, все-таки замедлила шаги и остановилась. Головы она так и не подняла.

– Как вы изволили почивать? – напрягшись, выдал Оттар, потому что молчание несколько затянулось. – По вам видно, что хороший сон пошел на пользу. Я-то вона как думаю, ваше высочество: ну, случилось и случилось, и нечего теперь… Как говорят у нас в Королевстве Ледяных Островов – сколько бы ни длилась зимняя ночь, рано или поздно выглянет солнце…

– Благодарю вас, сэр Оттар, я чувствую себя хорошо, – ответила принцесса каким-то новым голосом, ровным и усталым, в котором не сверкали, как раньше, искорки смеха. – Я собиралась прогуляться в саду. Если желаете, господа, пожалуйста, составьте мне компанию.

– Желаем, ваше высочество, – сказал за всех Оттар и, пользуясь тем, что принцесса смотрит в пол, нагло подмигнул фрейлине Изаиде, тотчас от этого счастливо зардевшейся.

– Хотелось бы узнать, – обратился Кай к Оттару, – разрешено ли мне выходить в дворцовый двор? Или я постоянно должен находиться под дворцовой крышей?

– А пес его… гхм… То есть об этом ничего не говорилось, – сказал северянин. – Наверное, можно во двор. По крайней мере, – хмыкнул он, – стража тебя точно не посмеет остановить.

– Меня не уведомили о последних распоряжениях его величества, – подняла-таки голову принцесса Лития, – насколько я поняла, на сэра Кая наложен какой-то запрет?

– Сэр Кай, – отчеканил Эрл, глядя куда-то поверх головы принцессы, – заключен под стражу и лишен права носить оружие за неповиновение королевской воле.

Лития едва заметно вздрогнула, услышав голос горного рыцаря.

– А мне кажется… – тихо проговорила она, – сэра Кая нужно щедро наградить за то, что он помешал эльфам… помешал мне… помешал всем нам совершить страшную ошибку.

– Ваше высочество, если таково ваше мнение, может, попытаться повлиять на его величество, – ответил сэр Эрл. – И смягчить наказание сэра Кая… Которое и так не столь сурово.

– Во дворце только и разговоров про сэра Кая, – ляпнул Оттар. – Менестрели, говорят, уже баллады складывают о той битве. Даже про Турнир Белого Солнца уже забыли!.. Да и, к слову сказать, Турнир Турниром, а настоящая битва – это… совсем не это!..

Тут северянин опять прикусил язык, да было поздно. Губы сэра Эрла сжались в тонкую белую полоску.

– Прошу меня простить, – сказал он принцессе, впервые посмотрев ей в глаза. – Неотложные дела требуют моего присутствия. Я буду неподалеку, и если у вас возникнет необходимость во мне, вы сможете меня позвать.

Лития не выдержала взгляда Эрла и опустила ресницы. Горный рыцарь поклонился и, звеня доспехами, зашагал меж колонн.

– Сэр Эрл! – невольно сорвалось с губ принцессы.

Эрл остановился, но только на мгновение.

– Эх, дела-а… – виновато пробормотал Оттар. – Я ж не хотел! Ну, что за… Я ж только хотел… – Он потоптался в растерянности… потом сорвался с места и скорым шагом двинулся вслед горному рыцарю.

Фрейлина Изаида, у которой аж глаза пылали от удовольствия, что она присутствовала при такой душещипательной сцене, спохватилась и с преувеличенным старанием принялась обмахивать лицо Литии надушенным платком. Принцесса всплеснула руками:

– Ах, оставь, пожалуйста! – И Изаида отбежала в сторону – не слишком, впрочем, далеко, чтобы не пропустить ни слова.

Кай смотрел на все это с некоторым удивлением. То странное состояние, которое охватывало его на первых порах, когда ему приходилось разговаривать с принцессой, беспокоило его все реже. Он быстро привык смотреть на Литию как на объект, замыкающий на себе все обязанности его новой службы, и приучился не думать в этой связи ни о чем другом. То, что произошло сейчас, озадачило его. Ему казалось, он понимал, что чувствуют и Эрл, и Лития; более того, он склонен был предполагать, что они оба понимают чувства друг друга. Но почему в таком случае эти двое не могут просто поговорить и разъяснить возникшее между ними недоразумение, а вместо этого еще сильнее закручивают и без того тугую пружину?

– Сэр Кай, – подняла на него повлажневшие глаза Лития, – будьте добры, проводите меня в сад.

– Как прикажете, – снова поклонившись, ответил Кай. – Но почему бы вам не попросить об этом сэра Эрла?

– Вы смеетесь надо мной, сэр Кай? – ахнула принцесса.

– Я ни за что не посмел бы осмеивать вас, – серьезно проговорил болотник, отметив при этом, как задрожали губы Литии. – Просто я думаю, что наилучшим способом примириться был бы честный разговор.

– Но если сэр Эрл сам не хочет со мной разговаривать? – чуть не плача, воскликнула принцесса.

– Он хочет, – убежденно сказал Кай. – Я уверен в этом.

– Но тогда почему же он даже не смотрит на меня?..

Разговаривая, они незаметно друг для друга зашагали вперед. Изнывая от любопытства и уже прикидывая, в какой форме эффектнее будет преподнести новости своим товаркам, Изаида засеменила за ними, стараясь не дышать, чтобы поменьше обращать на себя внимание.

* * *

Оттар догнал Эрла, когда тот, все ускоряя шаг, шел по коридорам верхнего яруса дворца – как понял северянин, шел наугад.

– Брат Эрл! – окликнул горного рыцаря Оттар. – Дай-ка два слова скажу!

Сэр Эрл не сразу, но остановился. Оттар подошел к нему, но нужные слова, которые вроде бы сами собой подобрались на ходу, куда-то улетучились.

– Ты это… – скребя в затылке, заговорил северный рыцарь. – Ну… Хочешь выпить?

– Я не хочу вина, – мотнул головой Эрл.

– Тогда это… – Отказ от выпивки поставил северянина в тупик – что еще придумать, чтобы помочь рыцарю, он не знал.

– Она сама отказалась от меня! – почти выкрикнул Эрл, схватив Оттара за плечи. – Разве ты не слышал этого?! И потом… Разве дамы могут в полной мере осмыслить, что это значит – рыцарская честь?! Она… Она… Может быть, она считает меня…

«Трусом», – должен был договорить он, но не смог произнести этого слова.

– А тут еще этот болотник… – кусая губы, закончил горный рыцарь и опустил руки.

Оттар взглянул ему в лицо.

– Ты это… – вдруг разволновался он. – Ты о Кае не это самое… ты не таи на него злобы! Так нельзя! Мы – рыцари Порога! Мы – Братство Порога! Мы не можем враждовать друг с другом! Мы ж это… Мы ж как братья!

Эрл ничего не ответил на это.

– А если болотник откажется вернуться в свою Крепость? – предположил он. – Он не последовал слову короля однажды, он может ослушаться его приказа снова… Его представления о Долге рыцаря Порога позволяют ему это… Как такое вообще могло получиться? Что там творится в Болотной Крепости? Почему он считает себя выше нас?

– Да? – удивился Оттар. – Выше нас? Да разве это так? Ты просто мало его знаешь, вот что я тебе скажу!

– А кто его знает хорошо? – Лицо юного рыцаря покраснело. – Он всегда держится в сторонке, всегда помалкивает, а сам… Я не особо удивлюсь, если окажется, что его интерес к ее высочеству… обусловлен совсем не волей Магистра его Крепости.

– Обусло… Чего?

– Я говорю, что… – Эрл вдруг замолчал, будто опомнившись. А Оттар, до которого все же дошел смысл сказанных горным рыцарем слов, отступил от него на шаг.

– Так не пойдет… – негромко проговорил северянин, – так никакого дела не будет. Что же это получается-то, а?

Горный рыцарь сэр Эрл молчал довольно долго.

– Злоба и черная ревность пленили мое сердце, – признался он наконец. – Я говорю что-то, во что сам не верю… но…

– Чего – но? Чего замолчал-то?

– А если… Если то, что я сказал, правда?

– Может, выпьем, а? – почти взмолился Оттар.

– Я не хочу вина, – сквозь зубы ответил сэр Эрл. – И тебе не советую злоупотреблять им.

– Да что ты на самом деле! – закричал Оттар. – Мы же рыцари Порога! Мы же все трое – братья! Если мы перестанем доверять друг другу, мы погибнем! Неужели вас в Горной Крепости этому не учили?

– То было в Крепости…

– Хочешь сказать, что нам нужно держать ухо востро? Нам нужно следить за Каем и подозревать его в… в… Опомнись, брат!

Горный рыцарь промолчал на это.

* * *

В этой части Темного Мира царила тишина, нарушаемая лишь всхлипами время от времени налетавшего невесть откуда ветра: такого горячего, что ничего здесь не могло быть, кроме камня и пустоты, все остальное мгновенно сгорело бы, едва появившись. Красные валуны плавали в черном сиянии бездонного неба будто облака. Константин взмахнул огромными крыльями и перелетел на очередной валун – тот тяжело качнулся под когтями его нижних конечностей, и Константину пришлось вонзить в крошащуюся его поверхность мощный черный клюв, чтобы удержаться и не рухнуть в завывающую обжигающим ветром пустоту.

Демоны из Темного Мира, посещая мир людей, становились похожими на людей – их тела изменялись, значительно уподобляясь человеческим. Это был закон; действительность обоих миров существенно разнилась, и демоны не могли выживать в мире людей в обычном своем обличье. Как и человек не мог сохранять свой привычный облик, появившись в Темном Мире.

Константин сложил крылья за спиной, чтобы горячий ветер не мешал ему передвигаться. Красный камень крошился под его когтями, когда Константин бродил по валуну, низко склонив кувшинообразную, покрытую стальными перьями голову, горящим блеском всех своих шести глаз выискивая едва заметные расщелины.

Несколько раз Константин замирал, припадая несуразным своим телом к раскаленному камню. В этих краях даже местные обитатели появлялись нечасто, но великий маг давно усвоил – в Темном Мире каждую секунду нужно быть начеку, чтобы выжить. Вот, сопровождаемое гулкими раскатами, неподалеку проплыло нечто бесформенное, словно грозовая туча, вокруг которой извивались похожие на молнии огненные щупальца. Константин понятия не имел, что это такое, но предпочел замереть и спрятаться, мгновенно наложив на себя сильнейшее маскирующее заклинание. Он далеко не впервые посещал Темный Мир, он даже привык к нему, но был чужаком здесь и прекрасно знал, как реагируют на чужаков во всех известных мирах.

Бесформенное нечто скоро скрылось в черном сиянии, но Константина все еще преследовало тревожное ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Кто-то невидимый. Впрочем, это ощущение он испытывал уже давно, с того самого момента, как пришел сюда. Раньше ничего подобного не было. И понимание этого не давало покоя великому магу.

Константин продолжал свои поиски.

Вскоре перед ним зазмеилась черная расщелина. Константин с усилием погрузил туда клюв, кроша камень и тем самым расширяя отверстие. А когда поднял голову, увидел, как в камне пульсирует, переливаясь, комок пурпурной слизи. Константин разинул клюв и издал гортанный резкий хрип – в переложении на человеческий язык это должно было означать смех: он нашел, что искал. Выковыряв комок когтями из трещины, Константин спрятал его в клюве и, раскрыв крылья, ринулся с валуна… Вниз… Хотя понятия о направлении и расстоянии в этом месте не было. Пролетев столько, сколько понадобилось, чтобы красные валуны совершенно скрылись в черном сиянии неба, и оказавшись в полной завывающей пустоте, он скрестил взгляды шести своих глаз в особом фокусе – это было нужно ему затем, чтобы увидеть оставленную ранее метку.

Метка – зеленоватый, тускло светящийся диск – возникла недалеко от него, казалось, всего в нескольких шагах. Но летел до нее Константин довольно долго. А когда долетел, плюнул в диск открывающим портал заклинанием, и тот ярко вспыхнул, распахнув ослепительно-белую дыру.

Константин нырнул туда.

…И упал внутрь круга, начерченного на каменном полу подземного зала башни архимага Сферы Жизни Гархаллокса.

Минуту или больше маг лежал без движения, тяжело дыша и мерно сжимая и разжимая пальцы. Одежда его дымилась. Немного передохнув, Константин поднялся и извлек изо рта нечто похожее на сморщенный темно-красный фрукт, бережно вложил его в деревянную коробочку, которую вынул из складок своего балахона, и, пошатываясь, направился через необъятное пространство подземного зала к маленькой каморке, в которой проводил почти все время с тех пор, как архимаг встретил его в своей башне.

На половине пути Константин понял, что в каморке его кто-то ждет, мгновением позже понял, кто именно.

– Приветствую тебя, Гархаллокс, – устало проговорил Константин, распахнув полог.

Ответное приветствие он услышал, когда опустился в кресло. Гархаллокс сидел в кресле напротив него.

– Ты снова был в Темном Мире? – поинтересовался архимаг.

Константин кивнул.

– Мне кажется, там ты проводишь времени больше, чем в мире, где родился, – заметил Гархаллокс.

– Там другое время… Если, конечно, понятие времени там вообще допустимо.

Проговорив это, Константин достал и открыл коробочку, любуясь ее содержимым.

– Ты ходил в Темный Мир за этим? – спросил Гархаллокс. – Что это?

– Я не знаю, как это называют демоны, – усмехнулся Константин. – А сам я не дал этому названия. Я лишь недавно сумел проникнуть в эту часть Темного Мира – раньше у меня недоставало для этого сил. Крохотная часть вот этой… дряни… заваренная с травами из Огненных Пустошей, дает такой заряд энергии, какого не получишь ни из чего другого. Как только стал употреблять эту… это… я окончательно перестал испытывать потребность в пище, воде и сне. И тем не менее я силен! Так силен, что никто, даже ты, представить не может… – Вероятно, чтобы продемонстрировать истину своих слов, Константин простым движением пальца создал бесшумную молнию, ударившую в пол. Плита шириной в два шага с костяным треском лопнула, обнажив пласт черной слежавшейся земли. – Ты даже не догадываешься, друг, сколько ценного для магов нашел я в Темном Мире, – договорил он. – И сколько еще осталось неизведанного!

– Не представляю, – покачал головой Гархаллокс, разглядывая Константина, – но я точно знаю о том, что снадобья из мира демонов очень опасны для человеческого духа.

– Если употреблять их с умом – нисколько.

– И не только снадобья… – немного помолчав, продолжил архимаг. – Даже просто посещения Темного Мира не проходят для людей даром. Слабые духом маги сходят с ума после одного-единственного визита в обитель демонов.

– Ты считаешь меня слабым духом? – изогнув левую половину сросшихся бровей, осведомился Константин.

– Я не считаю тебя слабым духом. Но я вижу, что ты изменился.

– Ты уже говорил это. Потрудись объяснить, что ты вкладываешь в эти слова.

Гархаллокс замолчал, опустив голову на пышную подушку бороды.

– Если ты хочешь напомнить мне об изменениях в моем облике, можешь не стараться, – предупредил его Константин. – Это естественные изменения, и меня они не страшат.

– Я хочу сказать тебе вовсе не об этом… – начал архимаг и прервался, потому Константин вздрогнул, резко обернувшись. – Что с тобой?

– Ничего… – промычал тот. – Показалось…

Ощущение того, что за ним кто-то наблюдает, все не оставляло Константина – теперь уже в мире людей. Это было уже необычно.

– Так вот, – выдохнув перед тем, как начать говорить, сказал Гархаллокс. – Я просчитал.

– Что ты просчитал? Выражайся яснее.

– Я все просчитал… Помнишь, ты с такой горячностью убеждал меня в необходимости именно умертвить тех пятерых членов Круга… тех пятерых из нас, которых ты не имел возможности проверить вместе со всеми?

Константин только улыбнулся.

– Ты говорил о недостатке времени и затратах магической энергии, – произнес архимаг.

– Я помню, что я говорил.

– Я не знаю твоих сил, и никто их не знает. Но я знаю, насколько я силен. Так вот, чтобы навестить поочередно всех пятерых и прочесть их мысли, мне хватило бы семи дней… А тебе! Ведь насколько ты могущественнее меня! Погоди, позволь мне говорить, не перебивай меня! – воскликнул Гархаллокс, увидев, что Константин пошевелился в кресле. – Ты бы вполне успел сделать это, и это не стоило бы тебе больших усилий. Ты просто… не пожелал поступить так.

– Я уже говорил тебе, – махнул рукой Константин. – Я не хотел ничего усложнять. Прямой путь самый короткий, это общеизвестно. Эти люди…

– Теперь их уже нельзя назвать людьми…

– Как тебе угодно – те, кого убили чернолицые, исполнят свои роли точно и безукоризненно. Потому что не их воля поведет их, а моя. А что будет с ними потом… мне вовсе не интересно.

– У нас слишком мало верных людей! – почти закричал Гархаллокс. – Не так важно захватить власть, как удержать ее!

– А в этом ты ошибаешься, – снова улыбнулся Константин. – Главное: изменить существующий порядок. О том, что будет потом, можешь не беспокоиться. Если бы ты, как я, смог познать и другие миры, кроме этого, ты понял бы, насколько слабы и ненадежны люди. Даже те, в крови которых кипит ненависть к Высокому Народу. Насколько слабы их тела и насколько короток век. Чтобы поддерживать нашу Великую Империю, мало людских сил.

Гархаллокса продрал озноб.

– Ты не забыл, старый друг, что мы строим Империю Человека для человека? – тихо выговорил он.

– Нет, я не забыл этого, – ответил Константин и усмехнулся, обнажив желтые заостренные клыки.

* * *

Принцесса медленно прогуливалась по дорожкам дворцового сада, пропуская меж пальцев тонко журчащую золотую цепь, Кай сопровождал ее, а двое рыцарей – северный и горный – следовали позади них на расстоянии в десяток шагов. Фрейлина Изаида шла сразу за принцессой и болотником.

Лития и болотник беседовали. Вернее, говорила одна принцесса, и речь ее напоминала золотое журчание цепочки, а Кай, сразу поняв, что ее высочество вовсе не нуждается в собеседнике, ограничивался односложными ответами. Только выговорившись, Лития подняла глаза на Кая.

– Однако вы немногословны, – произнесла она.

– Вы, ваше высочество, ждете от меня согласия с теми доводами, которые приводите, чтобы оправдать себя и сэра Эрла, – ответил болотник. – К чему говорить, когда и так все ясно? Вы были очарованы эльфами и не могли принимать самостоятельные решения. И сэр Эрл не смог принять верного решения. Дело сделано, ваше высочество. Я попросту не понимаю, к чему теперь обсуждать все, что случилось, и тем более – мучиться из-за этого. Ведь произошедшего уже не изменить. Наша беседа мутна и бессмысленна, она похожа на бесплодные попытки вычерпать реку дырявым кувшином.

Принцесса Лития даже запнулась. Она приоткрыла рот, и ее щеки вспыхнули. Изаида позади них негромко ахнула.

– Однако вы невежливы, сэр Кай, – нашлась наконец Лития. – Я впервые слышу такие дерзкие слова от рыцаря.

– Простите, ваше высочество, я не хотел вас обидеть. Но разве я сказал неправду?

– Пожалуй, что и правду, – помедлив, ответила принцесса, – но…

Она взглянула на Кая так, будто сейчас увидела его впервые. И вдруг коротко засмеялась.

– Удивительно, – проговорила она. – Почему это раньше я вас не замечала. Теперь я понимаю, что вы всегда были где-то рядом, и в тот момент… – Она опять запнулась. – Вы очень не похожи на других, сэр Кай.

– При дворе мне часто давали понять это, – улыбнулся болотник.

– Скажите… кто были ваши родители? Я нисколько не сомневаюсь в том, что они были благородными людьми и дали вам достойное воспитание, но, очевидно, тяжкая служба на Пороге несколько испортила ваши манеры… Ох, теперь и я, видно, обидела вас.

– Почему я должен обидеться? – искренне удивился Кай. – Я родился в доме дедушки Гура, он был гончар. Матушка ухаживала за домом, а отец… Отца я не помню. Матушка говорила, что он рыцарь. Но теперь я склонен думать, что она лишь пыталась бесхитростно обмануть и меня, и себя. Я не знаю, кем был мой отец. Как бы то ни было, он начал свой путь, когда я был еще слишком мал, чтобы что-либо осознавать.

– Гончар? – поразилась принцесса и даже чуть отступила от Кая. – Вы из рода гончаров? Вы… – Она так и не смогла выговорить слово «незаконнорожденный». – Я не верю вам, сэр Кай, вы, видно, шутите.

– Я редко шучу, – признался Кай. – У меня это не очень хорошо выходит.

– Но ведь вы… Вы настоящий рыцарь Порога?.. Впрочем, о чем это я… И я, и все остальные могли воочию убедиться в этом. Расскажите мне о вашей Крепости. Я слышала немало славных историй о доблестной жизни рыцарей Горной Крепости, сэр Оттар поведал мне об ужасных чудовищах, с которыми приходилось сражаться ему и его братьям из Северной Крепости, но при дворе никто ничего не знает о Болотах. Хотя о болотниках при дворе говорят странные и пугающие вещи… Это правда, что они похищают младенцев?

Кай вдруг рассмеялся.

– Странно, – сказал он, – как иногда глупая выдумка имеет некоторую схожесть с правдой.

– Правдой?!

– Болотники не похищают младенцев, – проговорил Кай. – Болотники никогда не причинят зла людям. Болотники не сражаются с людьми – это наше правило. Долг болотников в том, чтобы защищать людей. И зачастую бывает так, что будущие рыцари попадают в Болотную Крепость, будучи спасенными из ситуации, в которую их загнала жизнь. Ведь никакого подкрепления из большого мира не поступает на Туманные Болота… Меня спасли трое рыцарей-болотников, когда я лежал связанный на эшафоте, приготовленный к казни через бичевание. Мне было тогда одиннадцать лет.

– Светоносный! – воскликнула принцесса. – За что же вас приговорили к такому ужасному наказанию?

– Я напал на человека, который убил мою мать, – ровно ответил Кай.

Лития содрогнулась.

– Какому злодею могло прийти в голову лишить жизни беззащитную женщину?!

– Его звали Сэм. Он был единственным сыном хозяина харчевни, где я в то время прислуживал.

Принцесса даже пропустила мимо ушей новость о том, что рыцарь Порога когда-то был мальчиком на побегушках в какой-то харчевне.

– Но… почему он напал на вашу матушку? Почему он убил ее?

– Ради забавы, – помолчав несколько секунд, ответил болотник.

– Это отвратительно и ужасно, – передернула плечами принцесса. – Я… не могу понять этого. Это же несправедливо! Вас судили и приговорили к казни за нападение на убийцу вашей матери?

– Да, – ответил Кай.

– О, великие боги! – воскликнула принцесса и замолчала.

Они давно уже прошли площадку с качелями, куда первоначально направлялась принцесса. Фрейлина Изаида, не услышав ничего интересного для себя, поотстала – настолько, что шедшему за ней Оттару периодически удавалось ущипнуть ее пониже спины. Сэр Эрл шел рядом с ним, шел ровно, и по красным пятнам на белом лице и плотно сжатым губам было видно, что он изо всех сил старается не обращать внимания на происходящее.

– Когда мне исполнилось одиннадцать лет, – вдруг начала рассказывать Лития, – я любила играть в саду. Была весна, и на каштанах появилось видимо-невидимо больших белых бабочек с таким… золотым брюшком. Мне нравилось, когда они садились на мои руки, и мы с фрейлинами придумывали им имена. Как-то раз, рано утром, я случайно подсмотрела, как садовники измазанными в смоле палками сбивают моих бабочек на лету, истребляя их сотнями. Потом мне объяснили, что бабочки вредят некоторым садовым растениям, но я не поняла и не поверила этому объяснению. Я посчитала тогда такое истребление страшным злодейством, а в садовниках увидела невероятно жестоких извергов. И наверное, год боялась встретить в саду человека с садовым ножом и лопаткой… Мой рассказ кажется вам глупым?

– Да, – ответил Кай, тотчас, впрочем, спохватившись. – Простите меня, ваше высочество.

Вместо того чтобы рассердиться, принцесса рассмеялась.

– Сэр Кай, вы быстро учитесь учтивости! Кто знает, может, через какое-то время из вас выйдет галантнейший кавалер.

Кай промолчал на это.

– Мне кажется, – доверительно смягчив голос, проговорила принцесса, – после того случая вы должны были возненавидеть людской род… Вам было одиннадцать лет, как и мне…

– Поначалу так оно и было, – с видимой неохотой ответил болотник. – Только спустя долгое время, многому научившись и многое пережив, я понял, что нельзя судить людей. Как нельзя судить детей, потому что в большинстве своем люди – те же дети. Они попросту неразумны. И, попытавшись судить их, любой мудрец погрузится в ту же бездну ослепляющих страстей и страхов, которая мешает людям видеть и слышать истинное. Долг рыцарей Порога – сражаться с Тварями. Не с людьми.

– Как вам, наверное, легко жить, – вздохнула Лития. – Хотела бы и я так… Быть уверенной в том, что хорошо, а что плохо. И не мучиться… И не думать…

– Я часто наблюдал здесь, что люди мучаются в основном проблемой выбора того или иного напитка и думают: какое платье надеть сегодня. А когда долгое время живешь под угрозой неминуемой смерти, настолько долго, что свыкаешься с этим, – все становится намного проще.

– Иногда, сэр Кай, задаешь себе вопросы посложнее выбора напитков или платья, – вздохнула принцесса.

– Время излечит вашу печаль, ваше высочество, – проговорил Кай. – Время успокоит и сэра Эрла. Я уверен, что вскоре у вас все будет по-прежнему.

На этот раз промолчала Лития.

– Знаете, что мне показалось сейчас, – заговорила она снова. – Ведь вы, сэр Кай, считаете себя настолько сильнее и умнее, чем все остальные, что попросту презираете людей.

– Презираю? – удивился Кай. – Вовсе нет. Как же можно презирать тех, кого призван защищать?

– Но вы… не любите людей, – по-другому сформулировала свою мысль принцесса, – это видно по вашим поступкам и словам. Вы говорите, что люди – как дети, а ведь детей любят. Именно поэтому наказывают или прощают. Воспитывают…

– Я никогда над этим не думал, – ответил болотник. – Люблю я или не люблю людей… Я просто делаю то, что должен. И никогда не ввязываюсь в людские дела. Ведь ввязаться в какую-нибудь свару – значит принять ту или иную сторону. А мне не должна быть близка никакая из человеческих позиций. Воспитывать людей… – Он даже усмехнулся. – Какая странная мысль…

– А что за страшилища там, на Болотах? – сменила тему разговора Лития. – Вы ведь видели на стенах дворца головы и клыки драконов, которых сразил сэр Эрл, – я не могу без дрожи смотреть на таких чудовищ. Сэр Оттар и его товарищи, к сожалению, не сумели доставить свои трофеи; северный рыцарь говорил, что на ярком солнце туши морских Тварей быстро разлагаются, будто тают, остается всего несколько хрящей, вид которых ничего не скажет об облике этих Тварей. Но я думаю, эти морские монстры не менее ужасны, чем драконы, появляющиеся из-за Горного Порога…

– Боюсь, что вы не поймете меня, ваше высочество, если я попытаюсь рассказать вам о Тварях, с которыми приходится иметь дело болотникам, – сказал Кай.

– Вы подвергаете сомнению мои умственные способности? – улыбнулась принцесса. – Видите, я уже не обижаюсь на ваши дурные манеры. Мне это даже кажется… забавным.

– Я сказал что-то обидное? – снова удивился Кай. – Я сказал то, что думаю. При дворе принято лгать, чтобы собеседник не почувствовал себя оскорбленным?

– Вовсе не лгать… То есть не то чтобы не лгать… Например, сэр Эрл выразил бы подобную мысль так: «Мой язык слишком слаб и неумел для этого…» Или что-нибудь в этом роде.

– Но ведь это и получается ложь, – прямо посмотрел в лицо Литии Кай. – А болотные рыцари никогда не лгут. Это – правило. Дело вовсе не в том, что мой язык слаб и неумел. Дело в том, что мир здесь… совершенно другой. Пожалуй, во всем Дарбионе только сэр Эрл и сэр Оттар смогут понять меня. Но, если таково будет ваше желание, я начну рассказывать вам о Туманных Болотах, о Болотном Пороге и о нашей Крепости. Только это займет очень много времени, и мой рассказ несомненно не будет приятным для вас.

– А вы расскажите что-нибудь веселое и героическое, – попросила принцесса. – А про гадости не надо.

– Видите ли, ваше высочество, – рассмеялся Кай, – у болотников не принято останавливаться на половине пути. Если вы задали вопрос рыцарю Болотной Крепости, он ответит вам честно и подробно. Но вы, спрашивая, берете на себя обязательство выслушать все до конца. И все понять. Таково правило.

– Сколько же всего правил у болотников? Они не лгут, не сражаются с людьми… На простой вопрос готовы разразиться длиннейшей речью и не должны успокаиваться, пока не выговорятся окончательно… И болотники никогда не делают комплиментов… – Принцесса негромко рассмеялась. – А сколько еще правил у болотников? Разве жить по правилам не скучно?

– Жизнь болотника состоит из многих правил, – без улыбки ответил Кай. – И жить по ним не скучно, а необходимо. Нарушение хотя бы одного из этих правил влечет за собой немедленную и жуткую гибель на Болотах или ответственность за гибель товарищей. Простите, ваше высочество, я предупреждал, что вам будет трудно понять меня.

– Вы очень странный человек, – помолчав, произнесла Лития, – но говорить с вами интересно.

– Благодарю вас, ваше высочество. Мне лестно, что вы изменили первоначальное свое мнение обо мне, – поклонился болотник.

– Разве я говорила, что изменила свое мнение о вас?

– Нет, не говорили. Но мне так показалось.

– Пожалуй, вы правы, – с улыбкой ответила принцесса.

Над ними, вопя, пролетела шумная стая зубанов – так низко, что некоторые из отвратительных созданий сбивали листья с верхних ветвей садовых деревьев. Принцесса вскрикнула и непроизвольно прижалась к болотнику.

Тот нахмурился, проследив взглядом полет зубанов. И остановился.

– Великие боги, что происходит в нашем королевстве! – вздохнула Лития, отстраняясь. – Какие же они противные, эти летучие крысы… Гавэн говорил мне, что положение с зубанами в Марборне еще хуже, чем в Гаэлоне. По-моему, куда уж хуже! Фрейлины каждый день пугают меня историями о нападениях этих тварей на людей.

– Боюсь, что зубаны вовсе не самая страшная напасть, грозящая Гаэлону, – сказал Кай.

– Что вы имеете в виду?

– На этот вопрос я не могу ответить. Хотя он беспокоит меня довольно давно – с того самого времени, как я оказался здесь. В Гаэлоне что-то происходит. И это что-то скоро грядет. Что-то очень большое и не видимое пока никому.

– Вы пугаете меня, сэр Кай.

– Ваше высочество, я и мои братья-рыцари скорее умрут, чем позволят вам страдать, – поклонился Кай. – Ведь наш долг – защищать вас.

– Вы обещаете мне?

– Да, ваше высочество.

– Тогда я спокойна, сэр Кай.

ГЛАВА 3

Ночь катилась к концу. Константин находился на вершине башни архимага Сферы Жизни и, прищурившись, глядел на тонкий серп на светлеющем небе. Наконец он пошевелился и проговорил слова, которые заставили вздрогнуть Гархаллокса, стоявшего рядом с ним:

– Сила Луны иссякает. Пора…

– Я бы… бы все-таки посоветовал тебе повременить, – сказал Гархаллокс, – повременить совсем немного. Высокий Народ только-только ушел из Дарбиона. И после того, что случилось…

– Ты опасаешься ответных действий со стороны эльфов? – договорил за него Константин. – Мы не можем ждать. Тем более не можем после того, что случилось…

Константин зло рассмеялся.

– Дорого бы я дал за то, чтобы присутствовать там! – сказал он. – Впервые столкнувшись с противником, который оказался им не по зубам, эльфы просто-напросто бежали. Я уверен, что они ничего не будут предпринимать до тех пор, пока не осмыслят произошедшее. Во всяком случае, я не могу… и никто из людей не может знать, какова будет реакция Высокого Народа на то, что случилось. Следовательно, мы не станем ждать того, чего и сами не знаем.

– Что ж… – склонил голову Гархаллокс. – Это логично.

– Тебе следует присмотреться к этому рыцарю-болотнику. Нам нужны такие воины, как он. Он противостоял не только очарованиюэльфов, но и их магии. Он нужен лично мне, этот рыцарь-болотник.

– Я уже начал собирать о нем сведения. И я довольно много знаю о нем.

– Рыцари Порога призваны во дворец, чтобы охранять королевскую семью.

– Ее высочество принцессу, Константин. Только принцессу.

– Да. А раз так, твоим людям непременно придется столкнуться с ними. Двое других не вызывают у меня опасения, а вот этот болотник может создать проблемы.

– Неужели ты думаешь, у меня и у моих магов недостаточно сил, чтобы справиться с ним? – вскинулся Гархаллокс.

– Я не могу ответить на этот вопрос уверенно, – откинувшись на спинку кресла, Константин скрестил на впалом животе пальцы, оканчивающиеся черными загнутыми когтями, – только я во что бы то ни стало запрещаю убивать или увечить болотника. Если, конечно, для этого не будет крайней необходимости. Слышишь? Болотник сумел противостоять очарованиюэльфов, сумел противостоять их магии, – повторил Константин с видимым удовольствием. – Он превзошел бы их и в рукопашной схватке – поняв это, они ушли, не дав боя. Он не такой, как все… обычные люди. Нам следует тщательно изучить его потом… А сейчас… нужно найти способ обойти его.

– Это будет сложно, – задумчиво проговорил Гархаллокс. – Он… очень силен и не отступит. При дворе о нем просто небылицы складывают. Некоторые из столичных модников уже взялись красить белым пряди волос. А ведь прошло так мало времени с тех пор, как его по-настоящему заметили…

– Древние говорили: знающий может все, даже править миром.

– Да… – Гархаллокс вытянул губы трубочкой, погладил себя по бороде. – Болотник скован сводом особых правил, которые действуют в его Крепости. Мне кажется… Мне кажется, я знаю, что делать.

– Вот и прекрасно. Я надеюсь на тебя. Так ты говоришь, что Ганелон отсылает рыцарей Порога обратно в Крепости?

– Да. За этим и приходили эльфы.

– Видно, его Величество раздумал женить свою дочь на красавце из Горной Крепости, – усмехнулся Константин. – Ну что ж, у меня для принцессы есть лучшая партия.

Гархаллокс неопределенно покрутил головой.

– У тебя все готово? – задал последний вопрос Константин.

– Все ходы обдуманы и тщательно расписаны уже давным-давно, – сказал Гархаллокс, как будто речь шла о какой-то игре. – Последняя подготовка также закончена. Все участники ждут только нашего сигнала.

Константин снова рассмеялся в ответ. Он извлек из-за пазухи когтистую руку и поднес ее к губам. На ладони лежала горстка бурого порошка. Удивительно, что ветер, бушевавший здесь, не сдувал порошок, будто крупинки его были невесть какими тяжелыми. Константин легонько подул на ладонь. Крупинки пришли в движение. Они завертелись вокруг своей оси, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее – и очень скоро на ладони Константина неслышно гудел миниатюрный смерч, внутри которого мерцало алое, словно живое, свечение. Константин осторожно поднял руку вверх.

– Сегодня весь мир перевернется вверх тормашками, – сказал он. – Об этом дне будут рассказывать легенды…

Красный смерч оторвался от его ладони, как выпущенная на волю птица. Становясь все больше и больше, он взлетел высоко над башней, на секунду застыл в темном воздухе – и сжался в плотное облачко, все так же пульсирующее красным светом, но уже гораздо ярче. Будто звезда.

И полетел еще выше.

* * *

Ювелир княжеского двора Линдерштейна Гавар вместе со всеми своими домочадцами стоял у ворот собственного дома, задрав голову вверх. Улица гомонила множеством голосов – все, кто мог ходить, в это утро покинули свои жилища, чтобы лицезреть невиданную алую звезду, сияющую посреди светлого неба. Семья Гавара возбужденно обсуждала удивительное явление, переговаривалась с соседями, так и эдак трактуя небесный знак, но сам Гавар не издавал ни звука, если, конечно, не считать постоянной отрыжки, посредством которой он отравлял воздух вокруг себя затхлым смрадом вот уже который день. Никакие средства против этой отрыжки не помогали, а приглашенный не далее как вчера лекарь, только войдя в комнату ювелира, пошевелил ноздрями и уверенно сообщил, что пахнет трупной гнилью. Лекаря прогнали, не дав даже осмотреть заболевшего. Впрочем, домашние придворного ювелира не особенно-то и жаловались на странный недуг главы семьи. Гавар здорово изменился за последнее время. Исчезли внезапные вспышки гнева, пропала дурная привычка первым попавшимся под руки предметом лупить по голове нерасторопных слуг, вдруг сошел на нет обычай ежевечерне сечь розгами детей – не за какие-либо провинности, а просто ради профилактики. Даже голос Гавара стал другим: из злобного рыка он превратился в бесцветный шелестящий говорок. Почти все время Гавар проводил теперь в своей мастерской в подвале дома и ночевал там – чему несказанно была рада супруга Гавара, на которой ювелир раньше почти каждую ночь с помощью кулаков и хлыста вымещал служебные неприятности.

Вот и сейчас, пока другие пялились на алую звезду, сверкавшую в утреннем небе, где черными пятнами метались ненавистные зубаны, Гавар выбрался из толпы, переваливаясь с ноги на ногу (походка его тоже заметно переменилась), вошел в дом, спустился в свою мастерскую и извлек из-под топчана тяжелый сундук. Ключом, прикрепленным к висевшей у него на груди золотой цепи, отпер сундук и достал оттуда шкатулку, запечатанную сургучом. Сургуч Гавар сломал, обнажив диковинный замок, лишенный скважины. Приставив золотой перстень к замку, ювелир сильно надавил, и крышка шкатулки, щелкнув, распахнулась, явив лежащую на бархатных розовых внутренностях стеклянную капельку, внутри которой поблескивали золотые искорки. Сколько уже времени прошло с тех пор, как Гархаллокс вручил Гавару эту капельку! Сколько времени прошло, и вот настал тот самый час, означенный восходом алой звезды!

Капелька жалобно пискнула под толстыми пальцами ювелира. Золотые искорки с шипением метнулись к потолку… и пропали.

Через четверть часа в княжеском дворце поднялся страшный переполох. Перепуганные слуги метались у распахнутых дверей княжеских покоев, там же растерянно топтался отряд стражников. Ошалевшие вельможи сбивались кучками и, трясясь, выдвигали свои версии происходящего. Нашлись и такие, кто спешно покидал дворец, но были немногие, кто быстро и четко делал все то, что должен был делать в час, когда на небе взойдет алая звезда. Еще ничего толком не было известно, а несколько высокопоставленных придворных и военачальников уже обрели скорую смерть, обстоятельства которой так и не разъяснились в общей неразберихе.

Лишь намного позже выяснилось, что за завтраком, на котором бурно обсуждалось появление алой звезды, великая княгиня вдруг прервала себя на полуслове, воздела руки к голове, изящно охваченной золотой диадемой с бриллиантами и рубинами, – глаза ее налились кровью, кровь хлынула из носа и изо рта, и даже из ушей брызнули две тонкие багровые струйки – и замертво повалилась на пол. Диадема, которую год назад преподнес княгине на именины придворный ювелир Гавар, слетела с окровавленной головы и, звеня, покатилась по малахитовым плитам. Рванувшийся к сиятельной супруге великий князь, правитель Линдерштейна, внезапно споткнулся, рухнул наземь и, задыхаясь, забился в конвульсиях, немеющими руками царапая себе кафтан на груди, точно пытался сорвать массивный золотой медальон в виде горного барса – символ княжеской власти, когда-то также сработанный Гаваром.

Семилетнего наследника престола обнаружили под столом, за которым так и не закончили завтрак его родители. Мальчик был насмерть перепуган, но невредим.

Впрочем, на следующий же день наследник княжеского престола пропал бесследно. И говорили люди по всему княжеству, что снизошла на венценосную чету кара Светоносного, ибо князь и княгиня были родными братом и сестрой, а дитя их – плод богомерзкого брака – могло навлечь на Линдерштейн бедствия и похуже того, каковое Светоносный означил алой звездой.

* * *

Алая звезда вспыхнула над королевством Крафия в тот самый момент, когда в королевском дворце, что высился в центре города Талан, занялся пожар. Или пожар случился немногим позже того, как на утреннем небосводе засияла небывалая звезда? Это уже вряд ли кто-то сможет сказать точно.

Из-за неожиданно поднявшегося ветра огонь распространялся необычайно быстро – башня, где располагались покои королевской семьи, в мгновение ока сгорела дотла. Уже потом стало понятно, что сам Светоносный наказал Крафию за чрезмерное любомудрие, восставив на небо Звезду Смерти, чьи лучи воспламенили дворец огнем богов, который невозможно потушить. А сразу после страшного пожара народ недоумевал, почему могущественные королевские маги не могли справиться с пламенем и спасти королевскую семью. Почему маги Сферы Огня не совладали с подручной им стихией? Почему маги Сферы Бури не утихомирили ветер? Почему маги Сферы Жизни не вызвали проливной дождь? И почему маги Сферы Смерти не обратили пылающую древесину в мертвый камень, не способный гореть?

Но это было потом.

А спустя несколько часов после пожара, когда почернелые каменные стены дворца еще дымились, верный вассал и родной брат короля герцог Алиан Крафийский со своими людьми двинулся на Талан. И – кто знает – может быть, герцог, мстя за брата, перерезал бы магов, которых в Талане, как и по всей Крафии, было великое множество, но князья Лелеан и Гиал во главе своих воинов закрыли город. Герцог, понимая, что, если он сейчас не займет Талан, его шансы сесть на опустевший престол уменьшатся, бился бешено. Но и князья сражались отважно. Многие видели их на поле брани, и рассказывали потом воины, что князь Лелеан десятки раз получал раны, какие непременно убили бы кого другого, и пал только, когда ему размозжили голову булавой. А князь Гиал попал под обстрел арбалетчиков и, утыканный болтами, будто еж, продолжал разить герцогских ратников, пока не упал с коня и не был растоптан копытами всадников. И сам герцог Алиан Крафийский в битве под Таланом нашел свою смерть.

И воцарилась в заваленном пеплом и трупами Талане кровавая анархия: претенденты на престол, покинув родовые замки, терзали город, будто псы – мозговую кость.

* * *

Повелитель маленького лесного царства Кастарии царь Иган Мудрый не доверял своему единственному сыну Лейбару. И не без оснований: более всего на свете Лейбар жаждал власти, ибо все остальное – золото, женщины, вино, яства, все мыслимые развлечения, доступные смертному, – у него было. Когда Лейбару стало пятнадцать лет, он решил, что глупо ждать естественной смерти своего родителя еще двадцать или тридцать лет – до того возраста, когда кровь перестает кипеть и желания начинают иссякать. Как-то ночью Лейбар прокрался в отцовскую опочивальню с кинжалом, лезвие которого было густо вымазано красным соком ядовитой шатун-травы, – достаточно было одной-единственной царапины, чтобы яд попал в кровь. И тогда царю Игану осталось бы жить считаные минуты.

Но Иган не всегда назывался Мудрым и не всегда был царем. Он начинал свой путь простым лесорубом в далеких лесных чащобах, кишащих ограми, медведями, волками-людоедами и коварными ползучими гадами. Только там произрастали драгоценные железные деревья, не тонущие в воде и при этом по прочности почти не уступающие стали – они и представляли собой основной доход Кастарии. В железных чащобахмогли выжить только искусные воины, другие погибали в первую же неделю. Это потом Иган стал десятником лесорубов, потом сотником, потом, вернувшись в Моссу, столицу Кастарии, заслужил право быть воеводой. Было ему тогда немногим больше тридцати, и никто не усмотрел ничего удивительного в том, что дочь действующего государя избрала его своим возлюбленным.

После смерти свекра Иган стал править Кастарией, и правил хорошо, поэтому прозвище Мудрый получил очень скоро. Но привычку спать вполглаза сохранил на всю жизнь.

Лейбар не успел даже занести кинжал. Первый удар Игана сломал ему половину лицевых костей, второй – должен был размозжить голову, но царь вовремя узнал в ночном госте родного сына. Прибежавших на шум стражников (Иган не имел привычки выставлять на ночь охрану у своей опочивальни, стража ночами дежурила в коридорах дворца) царь прогнал. А сына не стал даже допрашивать. Недаром Игана называли Мудрым. Он хорошо знал своего отпрыска и знал также то, что плененный жаждой власти человек не освободится от этого ига никогда. Лучшим выходом было бы казнить Лейбара прямо этой же ночью, но… сделать это Игану помешала отцовская любовь. Иган лично отволок бесчувственного Лейбара к дворцовому лекарю, а когда царевич несколько оклемался – приказал заключить его в самый глубокий подвал, какой только найдется в подземелье дворца. И после этого Иган никогда и ни с кем не говорил о единственном своем сыне, вероятно втайне надеясь, что Лейбар исчахнет в неволе скорее, чем умрет он сам.

Кастария издавна славилась своими воинами. Каждый взрослый мужчина, каким бы ремеслом он ни владел, умел держать в руках боевой топор и знал, как с ним обращаться. В каждом поселке имелись десятники, в каждом городе, помимо десятников, сотники. Десятники подчинялись сотникам, а последние – младшим воеводам, каковых в Кастарии насчитывалось до тридцати. Войны редко случались в Кастарии, потому что те, кто осмеливался напасть на дальний поселок, находящийся под владычеством Игана, знали: на защиту родных жилищ встанет вся мужская часть населения, по первому сигналу набата превратившись в отлично организованную армию. Вспыхнут на сторожевых башнях костры, черным дымом извещая соседние города и деревни о нападении, и на подмогу защитникам потекут полки и отряды.

Поэтому Игану не было нужды содержать регулярную армию. При царе постоянно находилась лишь Могучая Сотня – ратники, большинство которых рубили с Иганом Мудрым лес в тех давних железных чащобах. Эти воины, хотя и были немолоды, внушали ужас врагу одним своим видом, а уж в бою равных им не нашлось бы в самой Кастарии и далеко за ее пределами, ибо в ратном деле опытность ломает любую силу. Должности советников при царе исполняли пятеро старших воевод, каждый из которых владел дружиной численностью в полсотни воинов.

В тот день, когда на ясном небе взошла алая звезда, двое из пятерых воевод не испытали ни малейшего удивления. Они точно знали, что им делать. Их звали Парнан и Латир.

Час восшествия удивительной звезды застал всех пятерых старших воевод за столом, уставленным пивными кружками и блюдами с вяленой медвежатиной – среди кастарийских воевод бытовала традиция каждый новый день начинать с хорошей выпивки. Как только за окнами раздались первые крики изумления и испуга, Латир поторопился покинуть комнату – и никто не усмотрел в сем ничего подозрительного, потому что в этом месяце воинам именно его дружины настал черед нести охрану царского дворца.

Вслед за Латиром комнату покинул Парнан. Воеводы, сгрудившиеся у окна, лишь молча обернулись на Парнана, и никто не сказал ни слова. Последние дни что-то неладное творилось с Парнаном – видимо, дала о себе знать дурная болезнь, которую он явно подцепил в одном из дальних походов, потому что в Кастарии такой гадости быть не могло. Воевода Парнан стал крайне неразговорчив; если что-то и говорил, то так тихо и невнятно, что понять его было трудно. И лицо его приобрело мертвенно-бледный оттенок, и движения казались неловкими и слишком медленными, точно у Парнана болели кости. Но главное – это запах, исходящий от воеводы: Парнан смердел самым настоящим трупом, и чем больше проходило времени с тех пор, как он заболел, тем запах становился сильнее. Поэтому трое воевод, оставшихся в комнате, вздохнули с облегчением, когда Парнан их покинул.

Примерно через час после этого Латир и Парнан выехали из дворца во главе Могучей Сотни. Да, воины-ветераны подчинялись непосредственно Игану Мудрому, но все чаще случалось такое, что царь передавал свои приказы Сотне через воевод – все-таки Игану Мудрому шел восьмой десяток, и былая сила покидала его тело.

На этот раз воевода Латир объявил воинам, что из западных чащоб движется большая орда огров – да они и сами это поняли, увидев, как поднимаются над зелеными кронами тонкие черные столбы дыма от далекого костра, поднимаются прямо в голубое небо, на котором ярче солнца горит алая звезда. Видели сигналы костров и другие воеводы и царедворцы помельче, да все видели, кто имел зрение; но, уведомленные о том, что сам государь доверил это дело Могучей Сотне, нисколько не беспокоились. Эка невидаль – огры! Да такие нашествия случаются в маленьком лесном царстве по нескольку раз в год. Поэтому известие о нашествии вызвало во дворце гораздо меньше толков, чем появление среди белого дня алой звезды. К чему она, эта звезда? К худу или добру? И лишь когда по дворцу разнеслась новость о том, что Иган Мудрый внезапно занемог, всем стало ясно – к худу.

Впрочем, воеводы еще ничего не знали о поразившей их царя болезни. Попытавшись выйти из комнаты, они вдруг обнаружили, что накрепко заперты. Такое было настолько неслыханно, что воеводы поначалу посчитали это недоразумением или, в крайнем случае, глупой шуткой, за которую виновник должен поплатиться головой. Вдоволь наоравшись и настучавшись кулаками и рукоятями топоров и мечей в массивную деревянную дверь, воеводы кинулись к окнам, чтобы призвать на помощь свои дружины, – как вдруг дверь распахнулась.

На пороге стоял десятник из дружины Латира и с ним шестеро воинов, тоже дружинники Латира. На лице десятника каменела отчаянная решимость, а лица дружинников были закрыты черными повязками, какие традиционно надевают воины Кастарии в тех чрезвычайно редких случаях, когда наступает необходимость казнить своих же за трусость или предательство.

Воеводы еще ничего не понимали. Но успели взяться за оружие, едва только воины переступили порог. Схватка была короткой и яростной. Один из дружинников пал в ней, еще двое оказались ранены. Из троих воевод выжил только один. Ему, припертому к бревенчатой стене, исколотому мечами и обезоруженному, десятник Латира приставил к шее кинжал.

– Мне жаль, господин, – сказал он, сжимая рукоять кинжала, – но прямо сейчас ты должен решить, с нами ты или нет.

– Государь тоже должен погибнуть? – медленно выговорил воевода, на шее которого под сверкающим острием клинка набухла и тревожно запульсировала голубая жилка.

Ему ответили утвердительно.

– Во имя чего? – задал он второй вопрос.

– Во имя становления новой Великой Империи, – ответил десятник.

И воевода понял, что шансов у него не осталось. Иган любил свою страну. И какие бы блага ему ни обещали в будущем, он ни за что не отдал бы ее независимость.

– Будьте вы прокляты, – только и проговорил воевода.

Десятник перерезал ему горло.

В это же время царь Кастарии Иган Мудрый умирал на своей кровати. Внутренний огонь жадно пожирал его внутренности, изо рта, носа и ушей царя валил густой смердящий дым. Умирающий царь был не один в своей опочивальне. Над ним безмолвно стояли двое магов Сферы Огня и трое – Сферы Смерти. Других придворных магов Сфер в царском дворце не было (кроме мага Сферы Жизни, дряхлого старичка, почти не покидающего свою башню): в Кастарии не очень-то доверяли всяким магам, даже местным лесным колдунам, никогда не говорящим ни с кем, кроме духов зверей и деревьев, а маги Сфер прибывали ко двору Кастарии из центральных королевств.

Когда бездыханное тело царя почернело, маги в окружении дружинников Латира спустились в самый темный и глубокий дворцовый подвал. Криволицый и одноглазый царевич Лейбар в тот день первый раз за многие годы увидел дневной свет. Время заключения не прошло для несостоявшегося отцеубийцы даром – он с трудом понимал, чего хотят от него эти гомонящие вокруг люди. Впрочем, это было неважно. Заговорщикам представитель царской фамилии был нужен лишь для того, чтобы предъявить его народу. Среди которого довольно быстро распространились слухи о том, что алая Звезда Полудня волею Светоносного забрала благодетельного Игана Мудрого и ближайших его соратников на небеса. Позже эту версию подтвердили придворные маги Сферы Огня и некоторые из жрецов храма Нэлы.

…Могучая Сотня под предводительством воевод Латира и Парнана пробиралась через лес весь день и половину следующей ночи. На поляне, где еще дымились пепелища костров, принятые воинами из Сотни за сигнальные, не было никого – и в округе, как ни искали, никто не нашел ни следа присутствия огров. В соседних деревнях про огров не слышали уже многие месяцы, и кто зажег костры – не знали. Когда рассвело, выяснилась еще одна странная деталь – исчез воевода Латир. Сбитые с толку ратники Могучей Сотни потребовали объяснений у Парнана, но тот ничего дельного ответить не смог. Наверное, дурная болезнь, терзавшая его тело, повлияла еще и на разум.

Вряд ли можно позавидовать человеку, стоящему лицом к лицу с сотней разгневанных воинов-кастарийцев, подозревающих, что они стали жертвой обмана. Нужно обладать недюжинным красноречием и чудовищной волей к жизни, чтобы убедить ратников в собственной непричастности к произошедшему. А воевода Парнан не обладал ни тем ни другим. Поэтому, когда Могучая Сотня вышла из леса, Парнана с нею не было. Правда, в той неразберихе, которая царила в царском дворце, на это мало кто обратил внимание.

* * *

Алая звезда взошла над королевством Марборн. Это странное и пугающее событие оказалось последней каплей для большинства вассалов короля Марборна Марлиона Бессмертного. Волею судеб Марборн страдал от вездесущих зубанов сильнее прочих королевств. Причиной этому обстоятельству была цветущая на юге страны черная лихорадка. На юге Марборна, в этом болотистом краю, где от гнилых топей поднимались ядовитые испарения, черная лихорадка являлась делом обычным. Даже малые дети знали, как с ней бороться. Как только человека начинало знобить, на лице выступали серые пятна, становилось понятно – несчастный болен, а следовательно, обречен, ибо лекарств от черной лихорадки не было, даже маги могли только продлить страдания. Перво-наперво заболевшего изолировали от других людей: сооружали на безлюдном пустыре отдельную хижину, оставляли там самого страдальца и кувшин с водой. Через день серые пятна расползались по всему телу и темнели, а озноб перерастал в судороги, а затем – в конвульсии. А еще через день к хижине, держась наветренной стороны, осторожно приближались несколько человек с факелами. Остановившись в нескольких шагах от хижины, они метали зажженные факелы, поджигая хижину и окоченевший труп.

Так было раньше. Но при помощи мерзких крылатых гадов черная лихорадка быстро распространилась на большей части королевства. Зубанов боялись будто демонов – днями и ночами ставни домов марборнийских деревень и городов оставались закрытыми. На стенах замков постоянно дежурили ратники с луками и заряженными арбалетами. Но зубанов было куда больше, чем стрел и арбалетных болтов. Твари, укусившие больного черной лихорадкой человека, заражали здоровых людей, проживавших в местах, где мало кто слышал об этой болезни. Некоторые провинции вымирали практически полностью, ибо некому было убирать и сжигать трупы умерших – жители, боясь смертельного укуса, не покидали своих домов. И на опустевших улицах, на безлюдных пашнях, огородах, в садах царили зубаны. Неоднократно собираемые советы магов намного улучшить положение дел не могли. Их заклинания лишь отпугивали и на время разгоняли бесчисленные стаи – и только. По королевству бок о бок с эпидемией распространялся голод. Люди уходили из мест, где было слишком опасно, строили новые поселения подальше от обжитых районов и, так как других средств прокормить себя и свои семьи найти не могли, промышляли разбоем. Работать на полях и пасти скот стало некому. Поэтому вскоре и аристократы, и незнатные богачи начали покидать родовые замки и собственные поместья – им просто нечего было есть, а золото, сколько бы его ни было, не могло насытить пустые желудки.

В столице Марборна Уиндроме и других близлежащих крупных городах, куда перебирались окраинные аристократы со своими семьями, челядью и воинами, ситуация выглядела не столь ужасно. Королевские маги неустанно делали все возможное, чтобы сократить численность зубанов, а специальные отряды стражников беспощадно убивали горожан и крестьян, подозреваемых в наличии черной лихорадки, – убивали на расстоянии, длинными баграми оттаскивали трупы в поганые овраги, где и сжигали.

Впрочем, и в самом сердце королевства гонимым лихорадкой и голодом дворянам приходилось несладко. Золото имеет свойство кончаться, а доходов, по понятным причинам, у них не было никаких. Первое время тонкие золотые ручейки текли в дворянские кошели из королевской казны, но и этот источник скоро иссяк.

Тогда среди обнищавших, лишившихся своих замков аристократов начался ропот. Говорили при спущенных шторах и закрытых дверях о том, что его величество Марлион, хоть и носит прозвище Бессмертный, последнее время одряхлел настолько, что уже не по силам ему править королевством. Оттого и расплодились паскудные зубаны, оттого и черная лихорадка катится по просторам Марборна гибельным колесом, оттого и голод точит подвластные Марлиону земли, словно червь. Говорили еще, что в силу старческого слабоумия Марлиона большую часть решений за короля принимает его внучатый племянник герцог Руган, давно и прочно обосновавшийся во дворце. И если бы не этот Руган, Марборн бы уже сгнил, словно тело, которое покинула душа. А ежели б герцог Руган заполучил полную власть, тогда б и кончились все эти мучения, тогда и восстал бы из тлена великий Марборн… Мало кто догадывался, что ропот этот кем-то искусно подогревался – но все понимали: достаточно одной вспышки, чтобы недовольство выплеснулось наружу.

И эта вспышка произошла – на небе над Марборном взошла алая звезда.

В этот день его величество король Марборна Марлион Бессмертный восседал в Зале Советов, подперев левой рукой тяжелую голову, совсем облысевшую и от этого почему-то казавшуюся особенно тяжелой. Седая спутанная борода закрывала короля по пояс – по этой бороде легко можно было определить, чем потчевали его величество сегодня за завтраком: у подбородка подсыхало бордовое винное пятно, а ниже в обильно усыпанных хлебными крошками серых прядях запутались мелкие перепелиные косточки.

По правую руку от короля помещался герцог Руган – чрезвычайно подвижный толстяк с быстрыми глазами и крепкими ухватистыми руками. На герцоге красовался фиолетовый камзол из диковинной заморской ткани, которая при малейшем движении громко хрустела, будто сухие древесные листы. А благодаря тому, что Руган ни секунды не мог оставаться в покое, от него исходил постоянный надоедливый хруст, на который, правда, никто не смел обратить внимание. Министры и советники королевского двора, докладывая, обращались вроде как к Марлиону, но взгляды их чаще останавливались на толстощеком неспокойном лице герцога.

Король был прекрасно осведомлен о бедственном положении Марборна, поэтому почти не слушал министров. Осведомленность была не единственной причиной невнимательности монарха. Марлиона попросту не волновало то, о чем говорили министры. Прошло уже четырнадцать лет с той поры, как его сына, наследника престола принца Барлима забрали эльфы в свои Тайные Чертоги. С того самого времени душа Марлиона Бессмертного надломилась. Время шло, а король все еще жил прошлым; как златострастец любуется своими богатствами, он беспрестанно перебирал в памяти дни своей молодости и зрелости, когда его сын был с ним, сначала мальчиком, потом юношей, а потом и взрослым мужчиной… Пока жизнь в Марборне была спокойна, никто и не замечал, что король совершенно потерял интерес к своему государству, да и вообще к жизни, которую раньше так любил. Но когда на Марборн посыпались одна за другой невиданные ранее напасти, при дворе, вдруг прозрев, увидели, во что превратился старик Марлион, еще каких-то двадцать лет назад за чрезвычайное свое жизнелюбие и презрение к собственному более чем почтенному возрасту получивший прозвище Бессмертный. Тогда-то, в дни беды, на первые роли и вылез толстячок Руган, и Марлион с видимым облегчением переложил на него свои обязанности, оставаясь королем лишь номинально. Только недавний визит эльфов немного вывел Марлиона из равновесия, всколыхнул тоску давней потери, но после того, как Высокий Народ ушел, явственно дав понять, что недавно прибывшего в Уиндром рыцаря Горного Порога следует вернуть в его Крепость, старик-король снова погрузился в бесконечную свою печаль. И не посчитал нужным ни словом упрекнуть тщеславного и чересчур энергичного герцога Ругана, кому и принадлежала идея призвать рыцарей Порога в Уиндром – чтобы даже в горькую годину Марборн не отставал от Великого Гаэлона.

Вдруг мерный говор министров и советников прервался взволнованным перешептыванием. Один за другим они оборачивались к закрытой двери, ведущей в Зал Советов, из-за которой уже явственно слышались сдавленные вскрики и звон оружия. Герцог Руган вскочил на ноги и зачем-то отбежал от короля на несколько шагов.

Тотчас двери распахнулись, и в зал хлынул поток вооруженных людей. Придворные, развернув к ним бледные физиономии, так и застыли в своих креслах. Король ненадолго и неохотно вернулся к окружающей реальности. Равнодушную усмешку Марлиона скрыла седая его борода. Он давно предполагал, что этим все и закончится. Пошевелив головой, он глянул в сторону герцога Ругана. Руган, тяжело дыша, в крайнем волнении перебирал ногами – словно приплясывал на одном месте. Рыцарский меч в золоченых ножнах висел у него на боку, но герцог даже не попытался обнажить оружия. И совсем не страх читался на его лице, но страстное вожделение.

Ворвавшиеся остановились на середине зала. Марлион машинально начал считать их и сбился на третьем десятке. Впереди стояли дворяне, чьи родовые поместья были разорены, за их спинами виднелись и простые ратники, а кое-где мелькали разноцветные балахоны магов: черно-красные – магов Сферы Огня, белые – магов Сферы Жизни, сине-зеленые – магов Сферы Бури и черно-белые – магов Сферы Смерти.

К королю шагнул граф Истам Нарманский, еще недавно один из богатейших людей королевства, а теперь знатный бедняк, едва способный прокормить семью и слуг на королевские подачки. Из тысячи ратников у графа осталось не более сотни – эти верные своему господину воины предпочитали жить впроголодь, но не уходить на вольные хлеба. Меч в руках Истама был окровавлен, доспехи на груди тоже окрасились кровью. Приблизившись к Марлиону на десять шагов, граф не преклонил колени. За ним безмолвной тенью следовал герцог Уман Уиндромский, чьего поместья, расположенного неподалеку от столицы, почти не коснулась общая беда, – он также был вооружен, но крови ни на его мече, ни на доспехах заметно не было.

– Позвольте мне говорить, ваше величество, – почти выкрикнул Истам, оскалив зубы. – Позвольте мне говорить от лица всех, кто пришел сюда с оружием в руках!

Марлион ничего не ответил.

– Позвольте мне говорить от лица всего нашего Великого королевства! – Граф Нарманский теперь уже кричал в полный голос. – От лица королевства Марборн, которое смертельно ранено и которое умирает! От лица королевства, которое некому спасти!..

Марлион Бессмертный не испытывал ни страха, ни удивления. После того как в Зал Советов ворвались заговорщики, он даже не изменил позы. Лишь слегка поворачивал голову из стороны в сторону, бесстрастно наблюдая за происходящим. Граф Нарманский кричал что-то еще, и ему вторили выкрики из толпы, но король довольно скоро потерял нить повествования и перестал слушать. Его равнодушный взгляд блуждал по залу, скользил по возбужденным лицам людей, читая на одних ужас, на других – жажду крови, на третьих – предвкушение чего-то небывалого…

«Интересно, – вяло подумал Марлион, хотя ему было нисколько не интересно, – как это все произойдет? Право убить меня предоставят этому крикуну или зарубят все вместе, каждый нанеся по удару? Однако долго же они раскачиваются… Неужели так трудно решиться прикончить немощного старика? Это потому что их слишком много. Двое или трое убили бы меня без лишних разговоров…»

И тут неожиданно Марлион заметил то, что мог заметить лишь сторонний наблюдатель, но никак не участник событий. Он вдруг понял, что движения внутри толпы заговорщиков вовсе не хаотичны, а вполне осмысленны. Кто-то, как и граф Истам, горячась и размахивая оружием, оставался на месте или исподволь, незаметно для себя самого, продвигался вперед, а кто-то, не забывая испускать гневные вопли, медленно подавался на несколько шагов в определенном направлении и останавливался, больше не двигаясь. Похоже было на то, будто невидимый манипулятор расставлял фигурки на игровой доске.

«Пожалуй, все не так просто, как мне кажется…» – мысленно усмехнулся старик.

– Мы исправно платили подати и налоги! – надрывался граф Нарманский, подступая все ближе. – Мы сражались на турнирах во имя вашего величества! Мы клялись вашим именем и до последней капли крови выполняли условия клятвы! Мы верили, что вы – наша надежная опора и защита перед темным лицом злых напастей! Мы бы умерли ради вас, если б вы только призвали нас к этому! Но вы предали нас, ваше величество! Вы оставили нас умирать и равнодушно смотрели на предсмертные наши муки! И вот сегодня – когда боги дали нам знак, – сегодня в этом зале собрались все, все до единого человека, кого вы обрекли на смерть и кто вовремя прозрел! Пусть Марборном правит достойный! Пусть Марборном правит тот, кто уже на деле сумел доказать, на что он способен!

При этих словах герцог Руган прерывисто вздохнул и – в порыве исступленного нетерпения – всем телом подался к королевскому трону.

Внезапно граф смолк, пристально вглядываясь в лицо Марлиона. Крики прочих заговорщиков стали раздаваться тише и реже.

– Да он просто не понимает, что происходит! – воскликнул вдруг Истам Нарманский. – Господа, он не видит и не слышит нас! Перед вами всего-навсего выживший из ума старик!

Граф Нарманский взмахнул мечом и кинулся вперед… Вернее, он только попытался сделать это, как произошло нечто невообразимое. Герцог Уман Уиндромский, бледный и безмолвный, вдруг резко вздрогнул – как деревянная марионетка при неловком движении кукловода. Вздрогнул и без замаха, простым движением, каким сытые люди втыкают нож в бок жареного поросенка, вонзил свой меч графу Истаму Нарманскому в спину. Вонзил и навалился обеими руками на рукоять, чтобы острие вышло из груди графа.

Истам споткнулся и, захлебываясь кровью, бурно хлынувшей изо рта, рухнул лицом вниз, увлекая вцепившегося в рукоять Умана. В это самое мгновение Зал Советов будто взорвался. Герцог Руган упал на толстую задницу, выпучив глаза на толпу, точно охваченную безумием. Ничего другого нельзя было и вообразить, глядя на то, как заговорщики неистово рубили друг друга. Нужно было сохранить трезвый ум, чтобы разобраться в этом хаосе: большинство металось, натыкаясь друг на друга, с перекошенными от ужаса физиономиями, силясь хоть что-то понять, хоть как-то определить, где враг, а где друг; вслепую отмахиваясь мечами и кинжалами от тех, кто еще миг тому назад стоял рядом с ними плечом к плечу – тогда как лица небольшой группы заговорщиков хранили спокойствие и сосредоточенность. Эти-то люди, заранее заняв удобные позиции, теперь методично убивали.

Король Марлион Бессмертный, на своем троне возвышавшийся над кромешным адом, без сострадания и без злорадства глянул на герцога Ругана, который, встретив его отсутствующий холодный взгляд, остекленел глазами и истошно, по-женски завизжал.

Бойня закончилась очень быстро, неестественно быстро. Сверкнуло несколько синих молний, пущенных магами Сферы Огня, – и Зал Советов затих. Победители (их оказалось всего-то около пятнадцати человек), скользя по залитому кровью полу, ходили по залу, наклоняясь над распростертыми телами, наскоро осматривали и, если было нужно, наносили удар милосердия. И сейчас они действовали слаженно – каждый осматривал тела на своем участке зала. Один из победителей, юноша очень высокого роста с серыми и холодными, как камень, глазами, одетый в балахон мага Сферы Огня, в проеме ворота которого тускло мерцала кольчуга, закончив со своим участком, выпрямился, оглянулся и направился прямо к Ругану, который замер на полу, даже не пытаясь бежать или прятаться – очевидно, тщетно надеясь на то, что про него не вспомнят. В руке у юноши поблескивал испачканный кровью короткий меч, которым так удобно было сражаться в тесной толпе. Марлион рассеянно подумал о том, что уже видел этого человека при дворе, но его имя вспомнить не смог. Внимание короля к происходящему начинало снова ослабевать.

Имя этого юноши-мага было Нафкал.

Нафкал встал над раскрывшим рот в безмолвном крике Руганом и несколько раз взмахнул мечом. Когда он обернулся к Марлиону, в левой руке у него покачивалась отсеченная голова герцога. Подойдя к королевскому трону, юноша швырнул под ноги старика-монарха окровавленную голову и опустился на одно колено.

– Ваше величество, – молвил он. – Мерзкий заговор предателей престола раскрыт, и вашему правлению ничего более не угрожает… Все главари заговора собрались сегодня в Зале Советов, чтобы лишить вас жизни… Впрочем, вы и сами слышали это от них же…

Юноша немного помедлил.

– Если вашему величеству понадобится советник, я буду рад приложить все силы, чтобы оправдать ваше доверие, – проговорил он.

Марлион Бессмертный кивнул и устало прикрыл глаза. Мыслями он уже был далеко отсюда, опять возвратившись в давнее сладостное время.

* * *

Тиль взлетел по черной винтовой лестнице, не чувствуя усталости, испытывая лишь одуряющий страх. Сшибая скамейки, Тиль прокатился насквозь через каморку, где совсем недавно он с Гаугом играл в кости. Вывалившись из каморки в зал с колоннами, он увидел того, кого искал.

Сэр Кай стоял у высокого узкого окна неподалеку от дверей в королевские покои. Алая звезда бросала кровавый отблеск на спокойное лицо рыцаря.

Тиль хотел было окликнуть болотника, но вовремя удержал крик – по широкой лестнице уже стучали шаги воинов генерала Гаера. Через пятнадцать ударов сердца, не более того, они будут в зале.

Слуга, пригибаясь, заскользил между колоннами.

– Сэр Кай! – зашипел он, когда его от болотника отделяло всего десять шагов. – Сэр Кай!

Болотник молчал, будто в задумчивости.

Тиль подлетел к нему и упал на колени, схватив рыцаря за сапоги. Стража у дверей королевских покоев глазела на него.

– Сэр Кай! – задыхаясь, просипел слуга и снова оглянулся туда, откуда вот-вот должен был появиться генерал Гаер со своими воинами. – Они идут… Они… Там, внизу, там такое творится! Я нес кувшин вина графу Панийскому, он всегда до рассвета подкрепляет свои силы для грядущего дня доброй порцией вина, но его дверь… Его дверь оказалась закрытой. Не просто запертой, а… Она деревянная, совсем обычная, но на ощупь была холодна, словно камень. И, когда граф, поняв, что останется без завтрака, начал рубить ее мечом… меч сломался! Это магия, сэр Кай! Это злая магия! А потом я убежал, потому что увидел, как гвардейцы напали на стражников – прямо в коридоре, и с гвардейцами был капитан гвардейцев Дранк и генерал Гаер. Они просто обезумели! Это все звезда! Алая звезда свела их с ума. Сэр Кай, что делать-то?

– Тебе? – повернулся к нему болотник. – Я бы посоветовал тебе найти место поукромнее и не показываться оттуда до следующего утра. В такой день ты легко можешь попасть кому-нибудь под горячую руку.

– Они обезумели! Они сошли с ума!

– Я уверен, что они действуют разумно. Никакому безумцу не под силу наложить заклинание Запирающего Камня хотя бы на одну дверь.

– Не только граф Панийский замурован в своих покоях?

– Опочивальни его величества и ее высочества также закрыты магией, – ответил Кай, кивнув на дверь, ведущую в королевские покои, у которой стояли стражники. – Скорее всего, граф, король и принцесса не единственные, кто не может сегодня покинуть свои покои. Я почувствовал течение сильных магических потоков спустя час после полуночи… У меня не получится снять заклинание – это сумеет сделать лишь тот, кто наложил его. Или тот, кому наложивший заклинание маг передал Печать Запирающего Камня. Впрочем, это и к лучшему. Что бы здесь ни происходило, ее высочество в безопасности, пока не явится имеющий Печать Запирающего Камня.

– А вы? С Гаером человек двадцать, не меньше! А то и больше! И все гвардейцы! А здесь только пяток стражников!

– Семеро снаружи, – поправил Кай. – И судя по тому, что они не выказывают ни малейшей тревоги, слыша твои слова, они заодно с генералом. Это умозаключение подкреплено также и тем, что – по моим наблюдениям – стражники, которые несут сегодня службу у королевских покоев, заступили в караул не в свой черед; и к тому же трое из них вовсе не принадлежат к числу королевской стражи. Следовательно, в ближайшее время в этом зале никакого большого кровопролития не предвидится.

Речь болотника совершенно сбила с толку Тиля. Но тут в зал ступили гвардейцы с обнаженными мечами, ведомые статным рыцарем с короткой седой бородой, без шлема, в позолоченных доспехах и алом плаще, закинутом на плечо через грудь. Рядом с рыцарем шел невесть как затесавшийся в отряд вельможа, белокожий и красноглазый, в богатых одеждах без каких-либо признаков доспехов и оружия, зато с кувшином в одной руке и полотенцем – в другой. Кай неторопливо направился наперерез воинам, а Тиль, подвывая от страха, прижался к стене под окном, видимо, всем своим существом желая слиться с серым камнем.

Когда болотник встал на пути отряда, встревоженно загомонили и стражники у дверей королевских покоев, и гвардейцы, идущие за генералом Гаером. Никто не торопился нападать на Кая – весь дворец, да что там – весь Дарбион знал о том, что произошло, когда эльфы пытались увести принцессу Литию в свои Чертоги. Сам генерал тревоги не выказал. Он остановился перед Каем, поднял руку, успокаивая забеспокоившихся своих людей, и ясно и умно глянул тому в лицо. Было похоже, что он ожидал встретить здесь именно его.

– Я вижу, вы без своих чудесных доспехов, сэр Кай, – учтиво поздоровавшись кивком головы, проговорил Гаер.

– Это так, – ответил Кай. – Но в руках у ваших людей мечи с окровавленными клинками.

– На то есть определенные причины, рыцарь. Я не имел чести быть знаком с вами, и я не присутствовал при том событии, о котором сейчас говорят буквально все. Но я много слышал о вас… Мне говорили, что вы дали обет не обнажать меча против людей?

– Я не сражаюсь с людьми. Но дело вовсе не в обете.

– Тогда почему вы преградили нам путь?

– Мне кажется, я понял вас, генерал, – улыбнулся Кай. – Не решаясь вступить со мной в бой, вы решили одержать победу убедительной речью. Это умно.

– Вы не враг мне, сэр, – качнул головой Гаер, в глазах которого мелькнули искорки удивления таким поворотом событий, – я не собирался сражаться с вами ни с оружием в руках, ни словесно. У меня свой враг.

– Довольно странно, что вы говорите так о своем государе.

– Власть в королевстве должна поменяться, – резко ответил генерал, – это необходимо ради будущего всего человечества! Вы и сами видели, что король неспособен защитить даже свою семью! И насколько я знаю, вы больше не рыцарь короля – поэтому я не вижу причин для того, чтобы вы чинили нам препятствия.

– Нетрудно было догадаться: все, что происходит сегодня, – это конечный этап заговора, – вполне равнодушно кивнул Кай. – Я привык контролировать мир вокруг себя, и меня долгое время беспокоило то, что я не мог понять причину появления в королевстве зубанов. И только сегодня я понял…

– Да! – не дал договорить ему генерал Гаер. – Вы правы.

– Делайте свое дело, – сказал Кай. – А мне отдайте Печать Запирающего Камня.

Воины Гаера и стражники у дверей королевских покоев зароптали, удивленно переглядываясь. Красноглазый вельможа даже разинул рот и издал испуганный стон.

Генерал вздрогнул после слов болотника, и рука его непроизвольно дернулась по направлению к кожаному мешочку, висящему на поясе. Несколько мгновений он напряженно размышлял, потом решительно развязал мешочек и протянул Каю обточенный кусок древней кости, покрытый резьбой магических знаков. С одного конца кость была испачкана бурой подсохшей кровью – это была кровь создателя Печати, запускавшая снятие заклинания. Амулет вибрировал так сильно, что сжимавшая его рука Гаера заметно подрагивала.

– Что вы делаете, сэр?! – захрипел стоявший сразу за генералом дюжий воин, с мрачным, покрытым шрамами лицом, в тяжелых и неудобных на вид пластинчатых доспехах. – Посмотрите, он же без своих волшебных доспехов! Позвольте, мы уберем его с вашего пути!

– Молчать! – не поворачивая головы, рявкнул Гаер.

Кай, не удостоив хриплоголосого взглядом, принял Печать. Немного помедлил, разглядывая ее.

– Мы, – сказал он, – обычно вытачивали Печать из клыка Зубастого Богомола. Бывало, Твари появлялись из-за Порога в таком громадном количестве, что не было возможности сдержать их натиска на Болотах, и они подходили к Крепости слишком близко – это случалось в сезоны их наибольшей активности. Тогда нам частенько приходилось использовать заклинание Запирающего Камня, чтобы укрепить ворота Крепости…

Болотник, отгоняя воспоминания, тряхнул головой и спокойно повернулся к вооруженному отряду спиной. Стражники у дверей королевских покоев поспешно расступились перед ним. Шагнув между ними, Кай, левой рукой выписывая в воздухе замысловатые знаки, правой приложил Печать к дверям. Раздалось громкое гудение, и на поверхностях дверных створок проступила неровная голубая сеть. Сеть запульсировала. Болотник странно изменившимся голосом почти прорычал несколько диковинных слов, и магия едва видимыми, поблескивающими, словно водяными, струями стекла с дверей.

Кай распахнул двери, ведущие в королевские покои, и неторопливым шагом направился по коридору.

Генерал Гаер, подав знак, двинулся за ним. Его отряд ступал, стараясь не шуметь. Когда они вошли в коридор, стража тотчас закрыла двери и выстроилась перед ними в явной готовности держать оборону до последнего. Воин в пластинчатых доспехах, вложивший меч в ножны еще не успев переступить порога, вытащил из поясных ножен два коротких метательных ножа без рукояток.

Кай свернул на повороте.

Трое стражников, стоявших у дверей королевской опочивальни и опочивальни принцессы, увидев болотника и узнав его, растерялись, не зная, как реагировать.

Чем немедленно и воспользовался воин в пластинчатых доспехах. Он рванулся вперед и метнул оба ножа почти одновременно – разрыв между двумя бросками составлял не более мгновения, едва достаточного, чтобы моргнуть глазом. Первый нож вошел одному из стражников в горло, под подбородок, второй – пронзил другому стражнику глазницу. Броски были так сильны, что воинов ударной силой отбросило к стене, по которой они сползли на пол уже мертвыми.

Последний стражник, видя молниеносную смерть своих товарищей, когда из-за поворота показался многочисленный отряд, впал в ступор – его последующие действия никак нельзя было назвать осмысленными. Отставив алебарду, он схватился за меч на поясе, потом, вынув наполовину меч из ножен, снова ринулся к алебарде. Эти секунды промедления стоили ему жизни… Хотя и без того он был обречен – метатель ножей скользнул к нему, обогнав спокойно шагавшего Кая, и мощным ударом бронированного локтя размозжил ему дыхательное горло. Стражник нелепо распялил рот, поднял руки к лицу и закатил глаза. Воин подхватил обмякшее тело и уложил его рядом с двумя другими.

Каю пришлось перешагнуть через раскинутые мертвые ноги, чтобы достичь двери опочивальни принцессы Литии.

Дверь оказалась не замкнутой заклинанием Запирающего Камня. Болотник тихонько приоткрыл ее, заглянул в опочивальню и, очевидно удовлетворившись увиденным, закрыл ее снова.

И прислонился к стене, безучастно наблюдая за происходящим.

Генерал Гаер взглядом подтолкнул к двери красноглазого вельможу.

– Ваш ход, господин, – хмуро проговорил он. – Мы сделали свое дело.

* * *

Тиль, не смея отклеиться от стены, медленно продвигался туда, где тень от колонны могла бы скрыть его от глаз стражников у дверей королевских покоев. Ему было очень страшно. Прекрасно осознавая, что стражники видят его, он тем не менее ужасно боялся привлечь к себе дополнительное внимание каким-нибудь шорохом. Только оказавшись на – как ему думалось – безопасном от вооруженных людей расстоянии, Тиль сорвался с места и побежал к двери своей каморки.

– Он заодно с ними! – шептали его посиневшие от потрясения и страха губы. – Болотный рыцарь сэр Кай с ними заодно!

* * *

Его величество король Гаэлона Ганелон Милостивый открыл глаза в своей постели. Какая-то возня за дверью разбудила его. За окнами еще не рассвело, но в королевской опочивальне было почему-то довольно светло, и этот свет казался странным. Каким-то огненным, словно в небе горел огромный факел. Заметив это, король тут же забыл выяснить причину своего вынужденного пробуждения.

Ганелон еще какое-то время лежал в постели, прислушиваясь к своим ощущениям.

Голова его гудела. И виновата в этом была, конечно, изрядная порция крепкого вина, которое король начал хлестать вчера за ужином, страшась приближающейся ночи. С того дня, как из Дарбиона ушли эльфы, прошло уже двое суток, но Ганелон все еще не сумел прийти в себя. Ночами ему едва удавалось заснуть – и только он смыкал глаза и проваливался в мутный пьяный сон, его начинали мучить кошмары, содержание которых он, пробудившись, не мог вспомнить, как ни старался. На ум приходили лишь какие-то скверные черные пчелы с железными челюстями… Где-то он уже точно видел их, но… где он мог видеть такой ужас, который никак не вписывается в условия окружающей реальности?

Рыцари Порога должны покинуть дворец.

Эта мысль неотвязно следовала за любой другой, появившейся в королевской голове. И часто Ганелону казалось, что, когда это произойдет, когда рыцари Порога уйдут в свои Крепости, черные пчелы, приходящие во сне, оставят его в покое.

Высокий Народ повелел ему отпустить рыцарей. Принц Орелий упомянул о наказании, которое Высокий Народ наложил на Ганелона за то, что тот первым призвал рыцарей Порога к себе во дворец. Ганелон вовсе не был дураком, он прекрасно понимал, в чем заключается суть этого наказания – эльфы возьмут к себе Литию. И пусть это высокая честь для принцессы, пусть там, в Тайных Чертогах ее высочество ждут наслаждения, недоступные смертным, – но для самого короля, овдовевшего несколько лет назад, разлука с любимой единственной дочерью стала бы началом угасания.

Но было кое-что, мешающее Ганелону Милостивому отдать наконец нужное распоряжение.

Неужели эльфы просто так отступятся от своего решения? Этот ненормальный болотник помешал им забрать принцессу, значит, они явятся за ней еще раз – когда Ганелон отошлет рыцарей Порога прочь.

А если не отошлет?

И в этом случае они явятся. Но – как подозревает его величество – уже не трое эльфов, исполняющих обязанности послов, войдут в его дворец. Войска Высокого Народа вторгнутся в Гаэлон: серебряные волки хлынут на зеленые его долины, сонмы горгулий затмят небеса. О, Светоносный, избавь нас от этой страшной участи!

Как же поступить королю? Не лучше ли не злить понапрасну Высокий Народ и все же приказать рыцарям удалиться? Да, вероятно, так он и сделает…

Этот хитрюга Гавэн уговаривает его повременить с окончательным решением – вдруг да прояснится чего-нибудь. А там можно и сыграть свадьбу, выдать принцессу Литию за сэра Эрла. Не будут же эльфы забирать замужнюю даму – такой довод первого министра поначалу немного успокоил Ганелона. Но уже вскоре король усомнился в правильности этого шага. Что вообще может остановить Высокий Народ? Какое им дело до человеческих обрядов и традиций? Да и выдать Литию за Эрла – значит оставить рыцаря во дворце. Вопреки требованию эльфов.

Ганелон на мгновение прикрыл воспаленные глаза. И тотчас же в окутавшей его темноте возникло зловещее жужжание – с каждым мгновением становившееся все громче. И выглянули из тьмы серые железные челюсти.

Не выдержав, король закричал, облившись холодным потом.

Он поднялся, спустив с постели голые дрожащие ноги. Длинная рубаха была мокра насквозь и противно липла к спине и бедрам. Как бы не разбудить своими воплями Литию, чья опочивальня располагается через две комнаты от его опочивальни, подумал король.

За массивной дверью послышался лязг оружия, а потом дверь приоткрылась и в проеме возникла физиономия стражника. Король отмахнулся от нее. И очень скоро услышал торопливые шаги в коридоре. Это наверняка Паргун, верный старый слуга, торопится на крик своего господина.

Ганелон подошел к окну.

Увиденное поразило его.

На синем предрассветном небе ярко сияла небывалая алая звезда.

«Это знак… – понял обомлевший король, и в голове его заплясали ломаные молнии испуганных мыслей. – Это несомненно знак… Высокий Народ дает понять о грядущем страшном возмездии за оскорбление… Надо было послать людей с дарами, чтобы испросить прощения… Но куда послать? Кто из людей может знать, где находятся Тайные Чертоги эльфов?.. О великие боги! О Светоносный! Почему же я в первый же день не велел рыцарям Порога вернуться в свои Крепости?!»

Дверь опочивальни распахнулась и тут же снова захлопнулась.

– Погляди, Паргун… – прерывающимся голосом проговорил король, не имея сил отвернуться от злого алого свечения. – Погляди, верный слуга, что взошло в небесах…

– Прошу простить меня, ваше высочество, – раздался за спиной Ганелона голос, который никак не мог принадлежать старику Паргуну.

Ганелон рывком обернулся. У порога, склонившись в церемонном поклоне, стоял молодой вельможа, долговязый, белокожий и красноглазый – настоящий альбинос. В одной руке вельможа держал медный кувшин, из горлышка которого поднимались тонкие струйки пара, а в другой – длинное полотенце. Король знал этого альбиноса, только вот сейчас никак не мог припомнить его имя. Парень являлся дальним родственником одному из королевских министров и, судя по тому, что последнее время часто попадался на глаза Ганелону, обладал выдающимися способностями карьериста.

– Паргун занедужил, ваше величество, – сообщил альбинос. – И я осмелился принять на себя его обязанности… Извольте умываться, ваше величество.

– Как твое имя? – спросил Ганелон, проигнорировав призыв к умыванию.

– Кариот, ваше величество, – склонился вельможа еще ниже.

– Погляди в окно, Кариот, – сглотнув слюну, потребовал король.

Альбинос послушно подошел к окну и встал рядом с Ганелоном.

– Ничего особенного, ваше величество, – сказал он. – Рассвет еще не наступил, и не все звезды успели погаснуть. Извольте умываться, ваше величество.

Ганелон мутно глянул на Кариота. Красные глаза и белая кожа альбиноса напомнили ему о недавних пришельцах. Отвращение заклубилось в груди короля. «Паргун занедужил, – пронеслась в голове Ганелона совсем ненужная мысль. – А ты и рад стараться…»

– Чтоб тебя демоны разорвали с твоим умыванием! – захрипел он. – Пошел прочь отсюда! Позови ко мне Гавэна и Гархаллокса! И передай там, что я велел подать мне одежду! Пошел!

Альбинос дернулся, но почему-то остался стоять. А Ганелон вдруг заметил, что дверь его опочивальни приоткрыта. Один из стражников заглядывал вовнутрь. Поведение этого невежи изумило короля. Его величество перевел удивленный взгляд на альбиноса.

– Это что та… – начал король, оглядывая вельможу с головы до ног, как какую-то неведомую тварь…

И наткнулся глазами на блеск стали в отвороте сапога. Никто и никогда не входил с оружием в королевскую опочивальню – такое событие было просто неслыханным.

Кариот перехватил взгляд Ганелона и вдруг оскалился. А в следующее мгновение с размаху ударил короля тяжелым кувшином в лицо.

Тяжелая дверь в опочивальню захлопнулась.

Ганелон без звука отлетел к постели и, обрывая балдахин, съехал на пол. Он почти потерял сознание. Какие-то красные искры больно кололи глаза, мешая смотреть, и король не видел, как альбинос, зачем-то оглянувшись на дверь, швырнул в угол кувшин и, перехватив полотенце обеими руками, бросился к нему. Удавка из прочной толстой ткани плотно обхватила горло Ганелона. Одновременно Кариот пытался перевернуть обмякшее тело короля на живот, чтобы облегчить себе задачу. Ему это почти удалось – и Ганелон расшибленным лицом ткнулся в пол.

Резкая боль мгновенно привела его в сознание. Король встрепенулся, отчаянно сопротивляясь. Он попробовал закричать, но крик не шел из перетянутого горла. Он не думал ни о чем, в нем работал только инстинкт самосохранения. Отталкивая руками и ногами навалившееся на него сухощавое тело, чувствуя, как удавка рвет волосы из бороды, как голова наливается горячей кровью, Ганелон вдруг случайно нащупал левой рукой твердую кожу сапога противника. Он судорожно вцепился пальцами в отворот сапога и почти невероятным усилием запустил руку за голенище. Рукоять кинжала неловко ткнулась ему в ладонь, и Ганелон сжал костенеющие пальцы. Король понимал, что ему не удастся нанести проклятому предателю хоть сколько-нибудь опасную рану, но сдаваться так просто не собирался. Он отвел руку с кинжалом как мог далеко и, собрав последние силы, ударил наугад.

Стальное острие лишь поцарапало кожу альбиноса, проткнув одежду. Кариот вряд ли почувствовал этот укол в горячке схватки, а кинжал выпал из онемевшей вдруг руки короля. Ганелон физически ощущал, как умирает его тело. Сил сопротивляться уже не было, и вдруг… И вдруг все кончилось.

Тяжесть, сжимавшая грудь короля, исчезла, мутный туман перед глазами рассеялся, и – самое главное – в горло хлынул воздух. Ганелон забился на полу, как только что пойманная рыба, широко разевая рот. Когда приступы кашля отпустили его, когда легкие расправились, а в голове прояснилось, Ганелон Милостивый нашел в себе силы приподняться и сесть. Первое, что он увидел, – альбиноса, неестественно скрючившегося в двух шагах от него. Впрочем, альбиносом Кариота назвать было уже трудно. Кожа его, ранее белая, теперь почти полностью почернела, почернели даже глаза, выпученные и отвердевшие. Ганелон, все еще не понимая, поискал глазами кинжал. И нашел – на лезвии кинжала даже не было заметно крови. Зато отчетливо виднелись щедро нанесенные по всему клинку мазки какой-то бурой субстанции.

Ганелон непроизвольно усмехнулся. Убийца попался на удочку собственного коварства. Яд, предназначенный для короля, убил его самого. Король подхватил с пола отравленный кинжал и, шатаясь, направился к двери. Мысли путались в его голове. Он не понимал совершенно ничего. Навалившись всем телом, король открыл дверь.

* * *

– Генерал сэр Гаер! – выдохнул Ганелон, оказавшись в коридоре. – А вы не спешили на помощь своему государю… Посмотри на меня, генерал! Посмотри на своего короля, генерал! Я уверяю тебя, сегодня же полетят головы… Я переверну дворец вверх дном! Да что там! Я весь Дарбион поставлю на дыбы! Я перерою все королевство! Но я найду каждого, кто причастен к… к… сегодняшнему случаю и… – силы оставляли короля, и речь его путалась, – и даже грешные души… терзаемые демонами Темного Мира… не позавидуют им… Посмотри на мое лицо, генерал!

Сочившийся кровью нос короля был свернут на сторону, левая скула сильно опухла, а борода почти полностью окрасилась алым. От слабости король покачнулся и едва не упал, но никто не бросился поддержать его. Мутным взглядом король зацепился за неподвижные тела стражников на полу, шатнулся назад…

– Что все это значит, генерал?! – заорал срывающимся голосом Ганелон, которому гнев снова придал сил. – Моя стража, у моей опочивальни!.. Они тоже были замешаны?! Чего вы стоите столбами? Чего молчите, как обожравшиеся тухлой рыбой тролли?! Вы убили их?.. Почему вы никого не оставили в живых?

Генерал Гаер первым очнулся от оторопи, охватившей всех присутствующих (кроме, пожалуй, Кая). Он выхватил из ножен короткий меч и страшно выругался.

Только тогда, когда в руках генерала сверкнуло оружие, обнаженное в присутствии короля, в гудящей голове ошеломленного и избитого Ганелона начало проясняться, что же на самом деле происходит.

– Генерал…

Со стороны дверей, ведущих в королевские покои, долетел до воинов жуткий рык, словно принадлежащий не человеку, а зверю, а вслед за этим рыком яростно зазвенела сталь и заметались между стенами коридора крики боли и страха.

Воины Гаера заозирались, подняв мечи, понимая: кто-то штурмом берет защищаемый семеркой стражников проход. И в тот же момент открылась дверь опочивальни принцессы. Полуодетая фрейлина Изаида выглянула в коридор. Увидев болотника, она вскрикнула – скорее от неожиданности, чем от испуга; но, углядев короля с изуродованным лицом, завизжала в полную силу.

И ей ответил второй зычный рык. Он звучал уже много ближе, и Кай, очевидно узнавший того, кто его издавал, улыбнулся.

А Ганелон, казалось, ничего не слышал. Он впился глазами в глаза стоящего напротив него генерала Гаера и, увидев что-то в этих глазах, попятился назад, нелепо выставив перед собой кинжал.

Генерал шагнул к нему, перехватив поудобнее меч. Король сделал отчаянный, но неловкий выпад, который Гаер легко отразил, выбив из рук его величества кинжал. Качнувшись от удара, король запнулся о порог своей опочивальни и рухнул на спину. Гаер прыгнул к нему.

А из-за поворота выкатились четверо стражников с лицами, настолько перекошенными от ужаса, что можно было подумать, будто за ними гнались демоны Темного Мира, и с маху врезались в отряд Гаера.

А спустя секунду из-за поворота вышагнул Оттар.

Северянин выглядел поистине страшно. Из раны на его лбу обильно сочилась кровь; одна из кос была отрублена, а вторая расплелась, и на окровавленное лицо налипли длинные пряди, белые зубы блестели в яростном оскале – все это делало лицо северного рыцаря похожим на боевую устрашающую маску. Вооружен Оттар был не двуручником, неудобным для схваток в узких дворцовых коридорах, а коротким боевым топором. С левого плеча свисал моток шнура с крюком, на острых концах которого виднелись свежие следы раскрошившегося камня.

– Ваше высочество, я уже здесь! – рявкнул он, не замечая за толпой воинов короля, и, прыгнув вперед, взмахнул своим топором. – Замуровать хотели, гады! – выкрикнул он, сокрушая могучим ударом кирасу ближайшего к нему стражника.

Стражник, почти перерубленный пополам, упал под ноги своим товарищам, а северянин, неожиданно заведя руку с топором далеко назад, достал стоявшего за его спиной гвардейца, уже изловчившегося скользнуть к нему вдоль стены.

Оттар дико захохотал и заревел снова, вращая над головой топором. Воины теснились в коридоре, мешая друг другу. Гвардейцам, оглушенным боевым криком рыцаря Королевства Ледяных Островов, оставалось только отступать – их было много больше, но воспользоваться численным преимуществом они не могли. Никто из них не был способен пробиться сквозь свистящие стальные нити, которые плел в душном и пропитанном кровью коридоре смертоносный топор северянина, а обойти Оттара, чтобы напасть сзади, было тоже невозможно. Рыцарь медленно, но неотвратимо продвигался вперед, поражая противника одного за другим – будто неуязвимый для оружия смертных демон.

Говорили, что ратники Утурку в бою приводят себя в состояние неистовства, благодаря которому не чувствуют ни боли от ран, ни усталости. Годы службы в Крепости Порога, бесчисленные схватки с Тварями, где крайне важна была осмотрительность, заставили Оттара оставить эту практику, но теперь сражение с людьми всколыхнуло давние воспоминания – северный рыцарь ревел диким зверем, без устали работая топором. Белая пена пузырилась у него на губах. Прорубаясь сквозь людскую кашу, Оттар не следил, куда ударит его топор, и не берег силы. Струи крови густо плескали на стены, отрубленные конечности, обломки доспехов и клочья плоти летели во все стороны. Гвардейцы оскальзывались в крови и падали, чтобы больше уже не подняться. У них был единственный шанс хоть как-то противостоять северянину – отступив к опочивальням принцессы и короля, где пространство позволило бы им окружить рыцаря, – и они отступали, теснясь друг к другу и даже не пытаясь сражаться.

Убивая, перешагивая через изувеченные трупы, Оттар, грохоча подбитыми шипами подошвами сапог, прошел коридор до того места, где он расширялся до размеров большой комнаты, и на мгновение остановился, покрытый кровью с головы до ног, хрипло дыша, с пеной у рта. На расстоянии удара не оказалось ни одного врага. Горящим полубезумным взглядом он обвел помещение и вздрогнул, увидев у дверей опочивальни принцессы спокойно стоявшего среди перепуганных гвардейцев Литии болотника Кая.

Воин в пластинчатых доспехах, все время боя державшийся в тылу отряда, неожиданно ловко для своих размеров и тяжести брони припал к полу.

Лицо Оттара, перекошенное исступлением, немного расслабилось.

– Брат Кай?.. – прохрипел северный рыцарь. – Как?..

– Приветствую тебя, брат Оттар, – откликнулся болотник. – Надо полагать, дверь и в твою комнату закрыло заклинание Запирающего Камня. Если бы в комплект вооружения рыцарей Северной Крепости Порога не входил крюк для лазанья по скалам…

– Что ты здесь делаешь, брат Кай? – выговорил Оттар.

Вместо ответа болотник молниеносно извлек что-то из поясного кармана и швырнул это в северянина. Оттар, инстинктивно дернув головой, отступил назад, запнулся об отрубленную руку и, едва не упав, взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие. А отравленный нож Кариота, который, воспользовавшись моментом, метнул ему в грудь воин в пластинчатых доспехах, разбился о каменную стену.

Игральная кость, ударившая нож в полете, сбила его траекторию и спасла рыцарю Оттару жизнь.

Стремясь предотвратить падение, северянин не мог увидеть летящего в него ножа, но бросок Кая он заметил.

– Ты что делаешь, рыцарь?! – дико заорал Оттар. – Своих бьешь?!! Ты обезумел, брат Кай?!

– Судя по цвету лезвия, на кинжале яд черной гадюки, собранный в первые дни весны, – спокойно ответил Кай. – От этого яда нет спасения и нет противоядия. Успокойся, брат, и опусти оружие.

– Опустить оружие?! – рявкнул северянин.

Боевое бешенство, видимо, еще не до конца отпустило Оттара. Взмахнув топором, он подался к болотнику, но тут внимание его отвлекло нечто, происходящее в королевской опочивальне; дверь, ведущая в нее, была распахнута.

Взревев:

– Ваше высочество! – северянин сменил направление и бросился туда.

Гвардейцы брызнули от него в стороны, освободив дорогу. Спустя лишь одно биение сердца Оттар оказался бы в опочивальне, но на половине пути он влетел в мгновенно возникшую прямо у порога голубую клубящуюся тучу. Завязнув в ней, словно в паутине, рыцарь замер, будто оледенев. И рухнул на пол, гулко ударившись головой о каменные плиты. Оттар не распластался на полу, а остался в неудобной позе, касаясь пола только лбом, коленями и локтем – как повергнутое изваяние, на окаменевшем лице которого застыло изумление.

Появившийся из королевской опочивальни генерал Гаер отшвырнул использованный амулет Ледяных Оков. Посмотрел на меч в своей руке, с клинка которого, еще дымясь, капала горячая кровь, и снова выругался:

– Красноглазый ублюдок!

И тогда, придя в себя, на неподвижного Оттара со всех сторон бросились гвардейцы.

Впрочем, ни один из них не сумел даже коснуться северного рыцаря. Над Оттаром встал болотник, невероятно стремительным прыжком преодолев расстояние в пять или шесть шагов. Двое самых ретивых гвардейцев, не успевших вовремя остановиться, отлетели в стороны, лишившись мечей. Остальные остановились под спокойным прямым взглядом болотника, с кончиков пальцев которого медленно падали на пол дымящиеся черные капли. Гвардейцы очень хорошо помнили жуткие дымные плети, которыми Кай раскидал пытавшихся остановить его воинов.

– Сэр Кай, – раздался в тишине голос генерала Гаера, усталый и хриплый, – дело сделано. Сэру Оттару и сэру Эрлу никто не причинит ни малейшего вреда. Но для их же блага на некоторое время они будут заключены в подвал, где их жизнь будет в полной безопасности… Не все рыцари королевства настолько разумны, как вы…

– Сэр Гаер, – проговорил болотник, – не стоит искать во мне союзника. Я здесь для того, чтобы оберегать принцессу. Мне нет нужды ввязываться в ваши распри.

Лед, сковавший Оттара, покрылся каплями. От коленей и локтей северянина с хрустом побежали трещины.

– Принести цепи! – громко распорядился генерал Гаер. – Быстро!

– Сэр Кай… – прозвенел женский голосок за спиной болотника.

Принцесса стояла у дверей своей опочивальни. Из дверного проема выглядывали насмерть перепуганные фрейлины.

– Что все это значит? – нетвердым голосом, словно в полуобмороке, проговорила Лития. – Сэр Кай, вы… Сэр Оттар?.. К чему цепи? Кровь… Сэр Гаер, что здесь…

– Успокойтесь, ваше высочество, – повернулся к ней болотник. – Вашей жизни ничего не угрожает.

– Папенька… – принцесса, пошатываясь, сделала несколько шажков к королевской опочивальне, на пороге которой медленно растекалась большая лужа крови, – папенька!

– Ваше высочество! – предостерегающе начал генерал Гаер, двинувшись к принцессе. – Не нужно ходить туда. Оставайтесь в своей опочивальне, во дворце сегодня очень опасно.

– Папенька… – дрожащими губами повторила принцесса, не столько поняв, сколько почувствовав, что произошло.

Она посмотрела на Кая, рядом с которым в тот момент оказалась:

– Вы же обещали мне, сэр Кай… Вы же говорили, что… Выходит, вы все знали заранее?..

– Я ничего не знал о готовящемся, – ответил Кай, прямо глядя в глаза Литии.

– Вы лжете! – крикнула принцесса так громко, что в тон ее голосу зазвенели цепи, принесенные гвардейцами.

– Рыцари Порога никогда не лгут, – сказал болотник. – Это правило.

– Я не верю вам! – продолжала кричать принцесса. – Я не верю вашим дурацким правилам!

Она покачнулась, и болотник поддержал ее за локоть. Принцесса брезгливо вырвала руку.

– Мерзавец! – выкрикнула она и замахнулась для пощечины.

Любой человек, даже не обладающий реакцией болотника, мог отвести от себя такой удар. Поэтому Кай легко перехватил руку Литии еще на замахе. И тут же отпустил. Принцесса закричала что-то еще, уже совсем лишенное смысла, и вдруг, закатив глаза, повалилась на залитый кровью пол. Кай подхватил ее на руки, не дав упасть. Отчаянно завизжали фрейлины.

–  Это обморок, – проговорил он. – Жизни принцессы ничего не угрожает.

Часть третья

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПОРОГУ

ГЛАВА 1

Необыкновенная тишина повисла над Дарбионским королевским дворцом, лишь тонкий звон золотых колоколов на верхушках дворцовых башен нарушал эту тишину да обрывки хриплых воплей зубанов, которые мгновенно исчезающими кляксами пятнали чистое небо, на котором еще вчера висела небывалая пугающая алая звезда. Да еще валил черный дым из окна королевской опочивальни – знак того, что его величество покинул эту грешную землю.

Целый день бурлил город Дарбион. Впрочем, никаких особых беспорядков не случилось. Ночное Братство не показывалось из своих берлог, зато стражников и воинов королевской гвардии на улицах было полным-полно. Всякого, кого можно было заподозрить в готовности воспользоваться растерянностью жителей, нещадно рубили на месте. К вечеру горожане побогаче, уверившись, что грабежей не будет, покинули свои дома и понемногу стали собираться под стенами дворца, каждый в сопровождении двух-трех вооруженных слуг. К ночи собралась целая толпа, но ворота дворцовой стены оставались закрытыми, факелов на стенах не зажигали, и молчали узкие бойницы.

Утро следующего дня началось с того, что по улицам на быстроногих лошадях проскакали глашатаи, зазывая горожан на Площадь Плах. Народ повалил толпами и уже к полудню наводнил площадь так тесно, что никто не мог находиться в толпе без того, чтобы хотя бы одним плечом не касаться соседа. Люди стояли и молчали, а стаи зубанов кружили над ними, роняя зловонные комья черного помета. Посреди Площади зловеще возвышался затянутый черной тканью эшафот, несколько колец ратников окружали его и четыре больших шатра, у которых безмолвными рядами стояли стражники. Позади эшафота высился помост вроде того, который воздвигали для короля и ближайших к нему вельмож на Турнире Белого Солнца. Состав тех, кто сидел в креслах, помещенных на помосте, со времени Турнира не слишком изменился, чего нельзя было сказать о настроении этих людей – большинство придворных выглядели если не подавленными, то уж точно растерянными. Десяток тяжело вооруженных рыцарей окружал помост. Принцессы среди придворных не было.

Присутствие такого количества воинов поначалу явно тревожило дарбионцев, но спустя пару часов пустого стояния в толпе послышались разговоры и даже кое-где смех. Как-то очень быстро распространилось известие, что три из четырех шатров скрывают бочки с вином и мешки с хлебом – угощение, которое будут раздавать задарма, – должно быть, не удержался и похвастался кто-то из стражников.

Но когда на эшафот взошел первый королевский министр Гавэн, говор и смешки смолкли моментально. Белые одежды министра, расшитые золотыми нитями, отливали на полуденном солнце нежным сиянием, небольшой позолоченный меч висел у его бедра. Солнечные зайчики, отбрасываемые лысиной первого министра, заставляли первые ряды зрителей щуриться, щеки были чисто выбриты, а в аккуратной черной бородке серебрилась седина. Худощавый и высокий, Гавэн притягивал людские взгляды, но лишь немногие заметили темные круги под налитыми кровью глазами. По бокам от первого министра застыли герольды с трубами, а чуть поодаль остановился со свернутым свитком в руках пузатый глашатай – его обвисшие едва ли не до самых плеч дряблые щеки вызвали несколько коротких смешков у стоявших поближе к эшафоту горожан.

– Жители славного королевства Гаэлон! – голосом надтреснутым и тонким начал не привыкший говорить перед народом министр. – Великое горе посетило наши земли! Те, чьих душ коснулся острым когтем Темный Харан, замыслили ужасное злодеяние против государя нашего, его величества Ганелона Милостивого, короля, которого сам Светоносный десницей своей восставил над нашим королевством. Сам Харан вел подлых Тварей, ибо удалось им проникнуть в королевские покои, перебить верных его величеству людей, и сам… Его величество… погиб в яростной схватке, как настоящий воин, унеся с собой десяток черных жизней!.. Последней волею своей он передал престол славному рыцарю и названому сыну своему – сэру Эрлу Сантальскому!

В толпе раздались вопли радости. Горного рыцаря знали и любили в Дарбионе все – от мала до велика.

Голос первого министра окреп. Овладев вниманием аудитории, он заговорил быстрее и увереннее:

– К несчастью, сэр Эрл Сантальский сейчас слишком слаб от ран, полученных в сражении с предателями, и лежит в беспамятстве…

Гавэн выдержал паузу, чтобы народ мог выразить свое огорчение по поводу состояния Эрла, и продолжал:

– Покуда сэр Эрл Сантальский не восстановит свои силы, архимаг Сферы Жизни мудрый Гархаллокс будет править королевством.

Толпа снова зашумела – в криках дарбионцев явно слышалось одобрение. Но не восторг – магов в народе уважали и побаивались, но не любили, потому что там, где есть страх, нет места любви.

– А я по мере сил стану помогать мудрому магу, – говорил дальше Гавэн.

– А где энти душегубы-то?! – раздался зычный бас из передних рядов. – Где убивцы его величества?! Дайте их нам, мы их на клочки разорвем!

На этот раз толпа взорвалась воплями такого негодования, что стражники вынуждены были сдерживать копьями особенно ретивых горожан, напирающих на их строй. Даже королевские гвардейцы заволновались, опустив руки на рукояти мечей.

– Здесь они, честные жители города Дарбиона! – напрягая глотку, закричал первый министр. – Здесь они, все до единого! О, честные жители Дарбиона, таких злодеев еще не знала земля наша! Когда рыцари схватили душегубов, когда пытками вырвали у них признания в злодеяниях их – о, какая страшная открылась картина!.. Сейчас они предстанут пред вами, честные жители славного Дарбиона! Те, кто возжелал гибели нашему государю, его величеству Ганелону Милостивому, те, кто мерзкими заклинаниями наводнил наши земли отвратительными гадами, получившими имя зубаны!..

Толпа взревела так, что Гавэна, продолжавшего перечислять преступления неведомых злодеев, несколько минут не было слышно.

В шатре, стоящем рядом с эшафотом, голос Гавэна звучал ясно и громко – плотные пологи нисколько не глушили звук.

– Мне кажется, – со смехом обратился Константин к Гархаллоксу, – этот лысый старик прямо-таки преисполнен талантов. Ты правильно поступил, что оставил его в живых…

– Я ни секунды не сомневался в необходимости этого шага, – сказал Гархаллокс, – Гавэн абсолютно беспринципен, к тому же он превосходно ориентируется в тонкостях внутренней и внешней политики страны… потому что сам и определяет направления этой политики…

– А еще он выдающийся интриган, наушник и, ко всему прочему, даровитый менестрель. Я даже на мгновение засомневался в том, что именно на мне лежит вина за вызов из Темного Мира зубанов…

Они были одни в шатре. Гархаллокс оправлял складки великолепной своей мантии, готовясь к выходу, Константин же, обряженный в мантию, не менее шикарную, чем у архимага, стоял посреди шатра, сутулясь и неловко топчась на месте. Великий маг не был привычен к такому наряду, шуршание дорогой материи раздражало его.

– Все идет просто отлично, – в тон Константину заметил Гархаллокс, но на следующей фразе голос архимага изменился: – Настолько гладко, что… так и ждешь какой-нибудь скверной неожиданности.

– Наши люди из соседствующих королевств донесли свои слова до твоих ушей? – спросил Константин.

– Да, совсем недавно, – ответил Гархаллокс.

Заклинание, позволяющее передавать звук человеческого голоса на большие расстояния, было достаточно сложным и требовало к тому же немалых энергетических затрат. Только очень опытный и сильный маг мог произнести его. Подумать только, насколько упростилась бы жизнь людей, если б кто-то сумел изобрести способ добиваться того же без помощи этого заклинания!

– И что ты услышал? – сразу посерьезнел Константин.

– В Орабии все спокойно. Сансан сделает так, как ему скажут… Когда придет время.

– Я знал об этом и раньше. Что еще?

– В Линдерштейне все еще льется кровь, – сказал Гархаллокс, – два великокняжеских рода бьются за престол. Противники примерно равны по силам, и маги Сферы Огня – наши маги – сейчас выбирают, кому отдать предпочтение.

– Нечего выбирать, – махнул рукой Константин, – к какой стороне маги ни присоединились бы, эта сторона победит. А победитель окажется обязанным своим положением Сфере Огня.

– Я передам в Линдерштейн твои слова.

– Дальше.

– Герцог Алиан Крафийский убит. Другие претенденты на престол Крафии еще воюют друг с другом, но в Талане власть прочно удерживают маги. Большинство аристократов это устраивает, так как маги действуют с их официального позволения – дабы предотвратить разрушение и разграбление великого города. Конечно, власть магов временна, но… пока никто не может сказать хоть сколько-нибудь определенно, на какое время она затянется.

– В Марборне советник Марлиона по-прежнему Нафкал?

– Конечно. Советник короля, а по сути правитель королевства Марборн – наш юный друг Нафкал. Я спокоен за Марборн, так как Нафкал – один из моих учеников. Я взрастил его и указал ему путь.

– Как ты уверен в своих ставленниках, – проворчал Константин. – Когда имеешь дело с людьми, никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

– Но я же твой ученик, Константин… – удивленно проговорил Гархаллокс.

– Это так, – кивнул великий маг, – продолжай.

– В Кастарии готовятся к церемонии восшествия на престол принца Лейбара, – продолжал Гархаллокс. – Должно быть, это будет занятное зрелище. Принц Лейбар, находясь в заключении, ослаб не только телом, но и умом. Приходится опасаться, как бы во время церемонии он не обмочился… Да и еще… Могучая Сотня все еще не успокоилась после смерти своего повелителя, но эту проблему мы решим вскорости. И главное…

– Да?

– Об эльфах нет никаких известий. Они до сих пор никак не проявили себя. Мне это кажется странным, Константин.

– Высокий Народ медлителен, – задумчиво проговорил Константин, – они, живущие многие тысячи лет, могут себе это позволить. Нам важно хотя бы начать объединение стран под одной властью, прежде чем они дадут о себе знать. Только тогда мы сможем противопоставить им реальную силу.

– И еще кое-что я услышал, Константин, – сказал Гархаллокс, отведя глаза. – В Марборне и Крафии сожжено несколько храмов Нэлы…

– Я думаю, ты согласишься с тем, что небольшие разрушения – неотъемлемая часть эпохи перемен, – усмехнулся Константин.

– Никогда и никто не разрушал храмы Нэлы, – тихо сказал архимаг. – Что бы ни происходило в королевствах людей. Храмы Нэлы – отображение принципа жизни человека. И… это сделали не люди.

– Кто же?

– Ты… ты знаешь кто. Чернолицые.

– У тебя есть неопровержимые доказательства того?

– Нет, но… об этом говорят в народе.

– В народе много чего говорят. Например, сегодня в Гаэлоне говорят о том, что кучка злонамеренной знати совершила убийство государя Ганелона. Граф Панийский, как выяснилось, всю жизнь только притворялся разгульным пьяницей и обжорой, а на самом деле оказался злодеем…

– …граф Панийский!.. – оглушительно проорал, вторя Константину, глашатай, сменивший на эшафоте министра Гавэна.

Оба мага ненадолго замолчали.

На эшафот тем временем вывели истерзанного человека – первого из тех, кто должен был сегодня лишиться жизни на глазах у сотен людей. Удивительно, как мог преобразиться всего за сутки этот жизнерадостный толстяк. Дарбионцы увидели согбенного старика в лохмотьях с трясущимся животом и мертвыми глазами. Вряд ли кто из сегодняшних сиятельных жертв нашел бы в себе смелость прокричать народу правду – да и кто бы стал слушать такого смельчака? Но даже если бы отчаянная решимость и посетила бы кого-нибудь из приготовленных к казни, она не нашла бы выхода. Всем, кого в этот день в цепях возводили на эшафот, придворный палач раскаленными клещами заблаговременно вырвал язык.

Их было шестеро – отданных на закланье толпе. Шестеро богатейших и знатнейших рыцарей королевства, кто хоть как-то, в силу своего богатства или имени, мог помешать становлению новой власти.

Палач, полуголый, одетый лишь в красные трико и колпак, одним движением содрал с графа рубаху, обнажив иссеченное бесчисленными ударами хлыста тело. Двое его подручных под завыванье труб герольдов опустили графа на колени, третий сломал над его опущенной головой меч, для удобства заранее подпиленный.

Графа швырнули на плаху, вытянули вперед руки и умело связали их так, чтоб он не сумел даже шелохнуться. Один из подручных палача приволок огромную плетеную корзину, понизу покрытую коркой, состоящей из многих слоев заскорузлой крови. Палачу торжественно поднесли большой двуручный топор с остро заточенным, сверкающим на солнце лезвием. Под одобрительные выкрики толпы палач несколько раз демонстративно провел по острию оселком. Граф не следил за всеми этими приготовлениями. Он крепко зажмурил глаза. И лишь когда палач занес над его головой топор, по внезапно полыхнувшей над Площадью тишине поняв, что всего несколько мгновений отделяет его от неминуемой смерти, граф широко разинул обезъязыченный рот и громко замычал.

Отсеченную голову палач по неписаному обычаю предъявил толпе, прежде чем швырнуть ее в корзину. А поскольку голова графа Панийского вследствие пыток огнем вместо волос была покрыта коркой, палач держал ее за ухо.

А к эшафоту вели очередную жертву…

– Кроме того, – говорил Гархаллокс Константину, – убиты несколько жрецов Нэлы. Такое тоже случается крайне редко. И хуже всего то, что жрецов убивали, словно исполняя какой-то ритуал. Все тела помещены в начерченную на земле пятиконечную звезду, сердца и глаза жрецов вырезаны.

– Некоторые верят, что таким образом у человека можно похитить душу.

– Некоторые?

– Ты говорил, что я должен знать, кто сжигает храмы и убивает жрецов так, будто считаешь, что не кто иной, как я, повинен в этом, – проговорил Константин.

– Я не понимаю, что происходит, – признался Гархаллокс, – и мне… не по себе от всего этого. Кому понадобилось нанимать чернолицых, чтобы убивать жрецов?

– А ты не думал, что чернолицые могут убивать и по каким-то иным причинам, кроме денег? – спросил Константин.

– Думал, – глухо произнес архимаг, – и это пугает меня больше.

Он замолчал, да и великий маг не говорил больше ни слова. Гархаллокс прислушивался к тому, что происходило на эшафоте, когда в его сознание толкнулось непрошеное воспоминание. Он вспомнил странную привычку своего старого товарища – то и дело тревожно оглядываться, словно слыша позади себя приближающиеся шаги. Эта привычка появилась так же неожиданно, как исчезла. Да и было ли это привычкой? Будто бы Константин на самом деле чувствовал то, чего не мог почувствовать никто другой, кроме него. Это все проклятый Темный Мир, откуда Константин черпает свою силу! Как жутко этот мир изменил мага!

– Последняя казнь, – произнес Гархаллокс. – Скоро люди впервые смогут увидеть Великого Императора. Да, Константин… я хочу предложить тебе кое-что… для первого твоего появления на глазах у всего Дарбиона…

Архимаг вытащил из-за пазухи тонкую серебряную маску, настолько изящную, что она казалась совсем невесомой.

– Что это? – поднял брови Константин. – Зачем все это мне? То ты суешь мне черный колпак, то маску… Неужели я настолько страшен, что не могу явить своим подданным истинное лицо? Или ты и сейчас опасаешься за мою жизнь?

– Прости, старый друг… Я привык к твоему облику, но люди… Ты должен нравиться им, а не пугать. Они могут не принять тебя…

– Что?! – изумился Константин. – Не принять? Поглядишь, через час после того, как увидят меня, они будут плакать от умиления, они падут на колени и с колен будут возносить мне хвалу! А уж потом, когда будут пить дармовое вино и жрать бесплатный хлеб, они и вовсе за святого меня почитать будут! А твоей безделушке… – он выхватил из рук архимага маску и швырнул ее в угол шатра, – вот какая честь! Я вообще считаю, что вся эта комбинация с объявлением рыцаря Горной Крепости Порога наследником трона слишком сложна.

– Народ любит горного рыцаря, а знать благоволит ему. Он, пожалуй, единственный, чье появление на престоле Гаэлона не вызовет никаких неожиданных акций. Именно поэтому он должен быть жив – на случай непредвиденных осложнений.

Здесь Гархаллокс кое-что недоговаривал. Объявленная им причина того, что горному рыцарю сохранили жизнь, не была единственной. Архимаг мог видеть и понимать многих людей при дворе – практически всех, кто стоил, чтобы его понимали. Если Константин долгие годы посвятил изучению магии, приобретя в конце концов небывалую силу, то Гархаллокс всю жизнь общался с людьми, ища тех, в ком была жива ненависть к эльфам, и прекрасно научился разбираться в человеческих характерах. Вельможи и министры, военачальники и маги – все они были для архимага как на ладони. Лишь одного человека он не смог узнать до конца: первого королевского министра Гавэна. Почему так – Гархаллокс и сам не понимал. Гавэн постоянно находился в тени короля, не могущего, впрочем, обойтись без него ни в одном вопросе, все поступки Гавэна были вроде бы логичны и даже предсказуемы, но Гархаллокс чувствовал: есть в Гавэне что-то такое, что он скрывает от всех, какая-то тайная способность контролировать все и вся, никогда не проигрывая, из любой ситуации извлекая выгоду. Чего стоило хотя бы то, что, состоя в ближайшем окружении короля с младых лет, Гавэн ни разу не навлек на себя монарший гнев, ни разу не стал жертвой интриг, ни разу не спустился вниз и не поднялся ни на ступеньку вверх… хотя ни разу и не сотворил ничего выдающегося. Словно изворотливый водяной змей на неспокойной речной поверхности, он всегда оказывался в центре событий, но ни единожды, никоим образом, не пострадал. Вот и сейчас в результате дерзкого переворота Гавэн, будучи первым человеком в королевстве после короля, сохранил свою жизнь и положение – потому что войти во внутренние и внешние политические дела Гаэлона без его сопровождения было бы крайне сложно. Первый министр хранил в своей лысой голове, как в библиотеке, уйму самых различных сведений о королевстве, разбирался в мельчайших вопросах… Только одну слабость нащупал в нем архимаг. Единственный человек, который был небезразличен бессемейному первому министру – его племянник Эрл. Вот этот-то рычаг воздействия на Гавэна Гархаллокс и стремился сохранить. Пока жив горный рыцарь, Гавэн уязвим.

Все это было бы трудно объяснить Константину, который в последнее время настолько удалился от обычной жизни, что стал воспринимать людей… как фишки в игре.

– Потерпи, Константин, дай людям привыкнуть к тебе, – говорил Гархаллокс. – Тебя же не знает никто в королевстве. Почти все уверены, что во главе заговора стою я! Ты станешь Императором, но сейчас…

– Я не желаю ждать, – поморщился Константин, – мне надоело ждать! Я хочу завершить начатое много лет назад великое дело! Кто пойдет против тебя?

– Те, кто не осмелится пойти против Эрла. Твоя сила не известна никому.

– Ну, хорошо, – подумав, кивнул Константин. – Плевать на этого сопляка. Пока что я положусь на твою проницательность… Никто не знает моей силы? Что ж…

* * *

Когда Гархаллокс увидел залитый кровью эшафот, его внезапно затошнило. Корзину с отрубленными головами и обломки мечей не убирали намеренно – для того, чтобы память о возмездии убийцам короля глубже въелась в человеческие сердца. И обезглавленные голые тела лежали окровавленной грудой под эшафотом. Зрелище получилось внушительное – правда, подручным палача приходилось длинными копьями отгонять особо наглых зубанов, прилетевших полакомиться свежей человечиной. Гархаллокс остановился подальше от плахи, над которой гудели мухи, почти на самом краю эшафота – сделай он еще шаг, он свалился бы на головы стражников.

Архимаг окинул взглядом людское море.

«Вот и случилось то, чего мы так долго желали, – вдруг подумал он, – отчего же я не испытываю ничего, кроме тошноты от этого ужасного запаха?»

Он стоял молча, и люди удивленно загомонили. За спиной Гархаллокс услышал громкий шепот Гавэна, но не разобрал слов. И тогда архимаг очнулся. Правда, подготовленная заранее речь почему-то вылетела из его головы. И сама собой родилась новая.

– Братья! – выкрикнул Гархаллокс, пытаясь разобрать в многолюдной безликой толпе отдельных людей, чтобы найти тех, к кому обратить свои слова. – Братья! – повторил он.

Дарбионцы примолкли после такого непривычного обращения.

– Братья, – продолжал архимаг, – все вы знаете меня. Все вы знаете, что я всегда был правой рукой его величества Ганелона Милостивого. Вы знаете, я всегда старался по мере своих возможностей сделать так, чтобы жизнь ваша стала проще, сытнее и безопаснее. Но случилось такое, чему оказались не в силах противостоять ни я, ни другие маги. Ибо при помощи самого Харана Темного богомерзкие отступники напустили на наши земли ужасных тварей – зубанов. Во всех королевствах есть только один человек, способный изгнать зубанов – мудрейший из людей и искуснейший из магов. Я разыскивал его в самых глухих уголках самых далеких королевств, не зная о том, что поганые убийцы, чью бесславную смерть вы наблюдали сегодня, нашли его раньше меня и, не сумев убить, заточили в одинокую башню. Один из предателей под беспощадными пытками признался в этом, и теперь избавитель освобожден и доставлен в Дарбион…

Над толпой поднялся и начал нарастать глухой мощный рев, какой можно услышать, когда на берег идет громадная волна.

– Сегодня вы увидите его! – говорил Гархаллокс. – Сегодня будет великий праздник, честный народ Гаэлона! Ибо сегодня стаи вредоносных чудищ, терзавших наше славное королевство, вернутся туда, откуда были призваны на вашу погибель – в смрадные глубины Темного Мира!

Рев возрос неимоверно. Гархаллоксу приходилось кричать:

– Радуйтесь, ибо об этом дне вы будете рассказывать своим внукам! Он здесь, избавитель! Он здесь! Имя ему – Константин!

Гархаллокс замолчал. «Вот так, – подумал он, – пожалуй, Константин и прав… Сегодня он станет легендарным героем, спасшим многие королевства от нашествия чудовищ. Пред ним будут преклоняться тысячи и тысячи… При чем тут внешний облик?..»

Гархаллокс почтительно склонил голову и отошел в сторону – на эшафот под пение труб герольдов и неистовый шум народа медленно поднимался Константин.

Когда великий маг появился на глазах сотен людей, восторженный рев стал стихать. И скоро полная тишина повисла над Площадью Плах. Придворные на помосте недоуменно перешептывались – немногим из них довелось раньше видеть Константина, и уж совсем единицы знали, кто это такой. Сутулая фигура Константина… «Когда он начал так сутулиться? – подумал вдруг Гархаллокс, глядя на старого своего товарища. – Кажется, раньше этого не было…» Сутулая фигура Константина отчего-то смотрелась на возвышении как-то очень нелепо.

В задних рядах кто-то хихикнул. Это нервическое хихиканье грохотом прозвучало в гробовой тишине. Потом хихикнул кто-то еще… А спустя несколько мгновений хохотала вся Площадь.

Гавэн ужасно побледнел. Гархаллокс открыл рот. Он предполагал любую реакцию, но только не такую. Стражники недоуменно переглядывались, а некоторые из них, заразившись общим весельем, смеялись тоже.

Стоящий неподвижно Константин заискрился крохотными голубыми молниями. Первые ряды зрителей могли видеть, как исказилось его лицо. Он воздел руки к небу, и небо вдруг стало заволакивать тучами, тяжелыми и черными, скрежещущими громовыми раскатами, будто тучи были трущимися друг о друга каменными глыбами. И в этих раскатах уже не было слышно людского смеха. Вообще ничего не стало слышно. И стало очень темно.

Константин заговорил заунывным речитативом, точно затянул тоскливую песню. Его голос становился все громче и громче – через некоторое время уже невозможно было поверить, что это говорит один человек. Каждый слог уродливых и тяжких слов отражался от почерневшего неба многократным эхом, эти слова загромоздили пространство между небом и землей так плотно, что многие из тех, кто присутствовал в тот день на Площади Плах, говорили: воздух застревал в груди, будто леденея, и острые осколки царапали горло и рот.

Он замолчал неожиданно. И тут только все заметили, что неказистая сутулая фигура каким-то непостижимым образом отбрасывает позади себя гигантскую тень, такую черную, что казалось, будто позади Константина стоит кто-то еще, словно горой заслонив собой громаду королевского дворца.

Давка началась именно в этот момент. Когда небо полыхнуло чудовищной огненной паутиной сотен молний, Площадь Плах исходила стонами десятков задавленных – люди, неожиданно придя в ужас от увиденного, пытались бежать, но мало кто понимал куда. Потому что слепящее сверкание молний перевернуло небо и землю. Смешались и ряды стражников. Если бы не королевские гвардейцы, управляемые капитанами, толпа смяла бы стражников и, чего доброго, хлынула бы на эшафот.

– Прекрати это! – кинулся к Константину Гархаллокс. – Что ты делаешь?!

Архимаг не смог приблизиться к заклинателю ближе, чем на три шага. Сильное магическое поле отшвырнуло Гархаллокса, и он едва устоял на ногах. Константин, все еще стоявший с воздетыми к горящему небу руками, сверкнул в его сторону глазами, и архимаг обмер, увидев желтый, нечеловеческий блеск в этих глазах.

– Этого довольно? – услышал архимаг шипящий голос в своей голове. – Этого довольно, чтобы все они поняли?! Или нужно еще? Нужно еще?!

– Великие боги! – простонал Гархаллокс. – Почему ты сразу не сказал мне, что ты собираешься устроить! Сегодня должен быть праздник! Праздник, а не…

Громкий треск молний заглушил его слова. Гархаллокс закрыл уши руками.

Он видел, как некоторые из придворных, поддавшись общей панике, пытались покинуть помост, чтобы бежать, но рыцари держали кольцо.

Константина почти не было видно за сплошными всполохами синих искр, источаемых его телом. Он резко переменил позу, раскинув руки в стороны. И тотчас погасли молнии – только небо затлело багровыми пятнами, и из земли, точно обожженной, поднялось алое призрачное свечение.

Потом откуда-то сверху дохнул порыв ледяного ветра – и опустилась мгла. Словно кто-то невообразимо могущественный потушил этот мир.

* * *

Гархаллокс поднялся на ноги, щурясь от солнечного света, вновь вспыхнувшего на небе. Мантия его была выпачкана кровью казненных, руки заметно дрожали. Нельзя, чтобы его видели в таком состоянии. При этой мысли архимаг оглянулся по сторонам и понял, что опасения его беспочвенны. Лишь один Константин сохранял спокойствие, он стоял все на том же месте и устало потряхивал руками. Придворные, воины и стражники имели вид, будто только что очнулись от кошмарного сна, а на Площади перед эшафотом не было ни одного человека; только валялись раздавленные трупы, и не менее трех десятков искалеченных стонали, взывая о помощи. Среди пострадавших оказались и стражники.

Константин повернулся к Гархаллоксу.

– Вот и все, – сказал он. – Небо навсегда очистилось от крылатых зубастых надоед. Потрудись, чтобы во всем королевстве узнали, кто это сделал. Пусть будут большие праздники. Пусть чернь пьет и веселится, прославляя мое имя. На это не жаль денег из казны.

– Да будет так, – поклонился Гархаллокс. – Тебя узнают повсюду, Константин. И, я думаю, еще раньше того, как посланники из Дарбиона войдут в города королевства.

Больше архимаг ничего не сказал. Как-то само собой получилось, что мнение по поводу демонстрации магической силы Константина он решил оставить при себе.

На эшафот вбежал генерал Гаер. Он на секунду остановился, вдруг заколебавшись, к кому из магов подойти. Но опомнился довольно быстро.

– Господин, – склонился генерал перед Константином, – какими будут ваши дальнейшие распоряжения?

– Мы возвращаемся во дворец. Волоки это стадо перепуганных вельмож обратно и усади их за пиршественные столы. Но смотри во все глаза, генерал, – твои воины не должны пить ни капли.

– Как мне поступить с угощением для горожан, господин? Зеваки, бывшие на Площади, разбежались все до единого. И… трупы и раненые…

Константин махнул рукой по направлению к Гархаллоксу, а сам пошел к ступенькам, ведущим вниз.

Архимаг провел рукой по лбу, вытирая пот, и выругался. Рука его оказалась измазана в крови.

– Ты видел, что здесь творилось, генерал? – устало спросил он.

– Я многое видел, – хмуро ответил Гаер, – но такого… я не мог себе и представить, что когда-нибудь окажусь лицом к лицу с такимужасом. Тот-О-Ком-Рассказывают-Легенды воистину велик. Слухи о произошедшем разнесутся по всему Гаэлону в мгновение ока. И вряд ли кто-то из верных вассалов Ганелона вздумает сопротивляться власти нового государя. Мне не верится… неужели зубаны отправились обратно в Темный Мир все до единого?

– Можешь не сомневаться, генерал.

– Тот-О-Ком-Рассказывают-Легенды действительно достоин своего имени.

«Так и есть, – подумал Гархаллокс, – Константин знал, что делает. Вселить страх в сердца – вот чего он хочет прежде всего. А с теми, кто боится, можно сотворить что угодно… Так и есть… Но когда-то, давным-давно, мы говорили о том, как начнем создавать великую Империю – Империю людей, свободных от страха и лжи…»

Генерал Гаер выжидательно смотрел на него. Гархаллокс очнулся. И принялся давать указания:

– Вино и хлеб перевезти на Главную Площадь. А Площадь Плах очистить… от трупов, крови и… эшафот тоже необходимо убрать. И, кроме городской стражи, поставь у бочек с вином своих воинов – пусть построже следят за порядком. Не ровен час, снова возникнет давка.

– Слушаюсь, господин.

«Да что со мной? – думал Гархаллокс, спускаясь с эшафота. – Нам нужно спешить, значит, действовать надо наиболее эффективными методами. Константин прав. Он определенно прав…»

* * *

Городская тюрьма Дарбиона, как многие тюрьмы других городов, представляла собой огромную крытую яму с каменными стенами. Ни окон, ни дверей в этой яме, где, словно полудохлые раки, копошились несчастные узники, конечно, не было. Был только выдолбленный с резким наклоном узкий тоннель с гладким деревянным желобом понизу. Через этот желоб в яму попадал желтый дневной и синий ночной свет, по этому желобу спускали в яму заключенных, по этому же желобу вытаскивали на вольный воздух крюками трупы. Иного законного способа покинуть вонючую яму не было. Кормить узников тюремщики считали излишним, поэтому бедолага, угодивший в застенок, мог рассчитывать только на своих родных и близких. Передавать еду в тюремную яму здешний персонал не только разрешал, но и одобрял. Нередко случалось и такое, что жалкие объедки того, что приносила добросердечная родня, все-таки скидывались по желобу вниз, таким образом попадая по назначению. Но – как ни странно – представители Ночного Братства городской тюрьмы не очень-то и боялись. Это одинокий бродяга, стащивший кусок хлеба на рынке, был обречен сдохнуть с голоду, постепенно слабея в жиже нечистот. Кому он нужен? Кто кого спросит за него? А уважаемому среди своих вору приходилось лишь немного потерпеть, пока товарищи по ремеслу соберут известную сумму и вручат тюремщикам. Тогда узника вытаскивали из ямы под видом покойника и в поганой телеге вывозили за пределы тюремного двора. Лишних вопросов никто никогда не задавал. А если б и задали? Безликий сброд без роду и племени, без имени содержался в городской тюрьме. Разве ж кто когда разберется, который тут помер, а который еще нет. В саму яму никто, кроме узников, никогда не спускался.

Совсем другая участь ждала тех, кого угораздило попасть в дворцовые тюремные подземелья. Система коридоров, по обе стороны которых располагались крохотные камеры, – вот что такое была дворцовая тюрьма. По коридорам разгуливала стража, единственная лестница, ведущая на поверхность, также надежно охранялась. Каждый узник при поступлении в подземелье вписывался тюремным писарем в большую книгу. Каждого покойника, прежде чем выволочь из подземелья, протыкали раскаленным прутом – для проверки. Убежать из дворцовой тюрьмы было почти невозможно. Почти – потому что среди тюремщиков нет-нет да и попадались те, кто за внушительную сумму мог бы и рискнуть решить участь какого-нибудь малозаметного бедняги. Но и то только тогда, когда был уверен, что про узника, которому он взялся помочь, давно никто не помнит. У высокопоставленных и государственных заключенных шансов сбежать не было ни одного. Если король не принял решения отправить узника на эшафот, если его родня оставила попытки вымолить у его величества прощение заключенному – несчастный был обречен гнить в тесном каменном мешке, не видя солнца, до самого последнего своего часа.

Обычная камера имела два шага в длину и столько же в ширину. Дверь камеры была сколочена из цельных бревен, а иногда – еще и дополнительно обита железом. В верхней части двери, как правило, помещалось небольшое оконце, забранное решетками. Изо всей мебели в камере присутствовал клочок прелой соломы, а нужником служила круглая дыра в углу.

В такую-то камеру и бросили рыцаря Северной Крепости Порога, почти бесчувственного, еще не вполне оклемавшегося от сильнодействующего заклинания.

Оттар находился в дворцовом подземелье всего несколько дней, но план побега в его голове сложился почти сразу. Оттар предполагал через оконце схватить за горло тюремщика в тот момент, когда он принесет ему ужин (в дворцовой тюрьме кормили один раз в день), и, угрожая смертью, вынудить открыть дверь. Северянин не сомневался, что ему удастся убедить тюремщика пойти на такое преступление – руки рыцаря сильны, держать тюремщика он мог сколько угодно, сжимая пальцы изо всех сил и время от времени чуть ослабляя хватку. Освободиться у жертвы не получиться, а за спасительную порцию воздуха в иссыхающие легкие человек может сделать что угодно. Да и нужно-то ему всего-навсего пару раз повернуть ключ в замочной скважине…

А дальше… А дальше будет просто. Он завладеет оружием первых же стражников, которые попадутся ему на пути, и с помощью оружия пробьется наверх. Тут уж его никто не остановит. Искусством охоты передвигаться неслышно Оттар овладел еще в детстве, когда охотился с голыми руками на пугливых гагар.

В этом плане присутствовало единственное слабое место. А именно: руки Оттара были прикованы к стене, дотянуться до двери он никак не мог.

Впрочем, и эту проблему он намеревался решить. Все время, которого у северянина было достаточно, со всей своей медвежьей силой он расшатывал железные крючья, которыми крепились к стене цепи, и уже добился в этом деле значительных результатов. Крючья ходили ходуном в своих отверстиях. Если бы Оттар мог сменить позицию, чтобы обрести удобный упор, он давно бы вытащил камни и вырвал крючья, но из-за небольшой длины цепей у него даже не получалось повернуться лицом к стене, да что там: он не мог даже выпрямиться в полный рост. Что ж, когда прямой путь невозможен, приходится идти обходным.

Вот и сейчас Оттар, пыхтя и обливаясь потом, долбил наручами, охватывающими его запясться, упрямо не желающие вылезать из стены крючья, при этом не забывая прислушиваться, что творится в коридоре. Ему очень не хотелось, чтобы эти его потуги стали известны тюремщикам. В таком случае крючья наверняка укрепили бы, да еще, чего доброго, надели бы цепи на ноги и на шею.

Когда в коридоре послышались шаркающие шаги и лязг ключей в огромной связке на поясе тюремщика, Оттар остановился. Перевел дух и устало сплюнул. Несут ужин. На ужин узникам дворцовых подземелий полагался кусок хлеба. Воды узникам не давали. Дело в том, что подземелье располагалось не прямо под дворцом, а гораздо ниже, и через потолок просачивались почвенные воды – в какой-то камере достаточно обильно, а в какой-то – просто смачивая камни стен. Таким образом, чтобы напиться, узникам приходилось потратить от нескольких часов до целого дня. От такого рациона заключенные быстро ослабевали, но Оттар привык подолгу обходиться не только без еды, но даже и без воды, поэтому рассчитывал еще несколько дней оставаться в силах.

Восстановив дыхание, Оттар еще раз прислушался.

«Как-то медленно сегодня, – подумал он. – Едва тащится. Чего это – наш пузан опрокинул пару-тройку кружек пива перед тем, как приступить к выполнению своих обязанностей?.. Может, сегодня мне и вовсе не придется перекусить?»

Такое уже случалось один раз. Тюремщик, обычно приносивший ужин, видимо, из всех развлечений предпочитал дешевое крепкое пиво, вследствие чего, обойдя половину камер, очень уставал, и на то, чтобы покормить всех узников, его уже не хватало.

Мельканье факельного отсвета стало ближе. Наконец шаркающие шаги зазвучали у самой двери.

– Эй ты! – гаркнул Оттар. – Не спи там! Эй, я здесь, орясина!

Факельное пламя через окошко в двери бросило лоскут света на каменный пол.

– То-то, – проворчал северянин, ожидая, что сейчас в его камеру швырнут кусок заплесневелого хлеба.

Вопреки ожиданиям, вместо хлеба к ногам Оттара шлепнулся немалый шмат жареного мяса, толстая масленая лепешка и одно за другим запрыгали по камням пола несколько небольших яблок. Северянин изумленно крякнул и уставился в окошко, в которое между прутьев решетки протискивалась здоровенная мозговая кость, щедро одетая мясом и аппетитными хрящами.

– Эй ты! – позвал Оттар, когда кость упала рядом с остальной снедью. – Ты чего это, вконец мозги свои пропил? Ты меня ни с кем не перепутал? Или, может быть, мне полагается последний ужин, перед тем как меня вытащат отсюда прямиком на эшафот?

Оттар рассчитывал услышать в ответ привычное скрипучее бормотание, но голос, зазвучавший по ту сторону бревенчатой двери, оказался совершенно другим.

– Нет, добрый сэр, не подумайте ничего плохого, – бодрой скороговоркой затарахтел кто-то сквозь дверное оконце. – Тех, кого собирались казнить, сегодня уже обезглавили. Это я принес вам еды, немного получше той, чем здесь обычно угощают.

– Ты кто? – выдохнул северянин.

– Я – Мон, добрый сэр! – ответили Оттару так, будто это могло разрешить все вопросы. – А Толстый Пал валяется на кухне и даже говорить не может, так наугощался с самого ранья. А я – Мон, добрый сэр Оттар.

– Какой еще Мон?

– Как, добрый сэр, вы меня не помните?

– Ну-ка… – потребовал Оттар. – Давай сюда свою рожу.

За дверью послышалась какая-то возня, потом в зарешеченном оконце появилась освещенная пламенем физиономия – сальная, круглая, словно головка жирного сыра, понизу обрамленная кудлатой бороденкой.

– Я – Мон, – повторил обладатель бороденки и затрещал дальше: – Добрый сэр Оттар, разве вы не помните, как в кабаке «Веселый Монах» вы вступились за меня, когда какие-то недоумки решили отнять у меня мои жалкие гроши, на которые я собирался полакомиться кружечкой пива?

– А-а-а… – ответил северянин. – Ну-у… гм… Наверное, да… Так оно и было.

Вспомнить этого Мона Оттару так и не удалось. Хотя то, что тот рассказывал, было вполне возможно. Мало ли за кого северянин мог заступиться, чтобы найти повод для хорошей драки?

– Как здорово вы наподдали этим ублюдкам! – подтвердил догадку северного рыцаря Мон. – Их было четверо, и все с ножами. А вы даже не стали обнажать меч. Просто отдубасили их ножкой от стола, который сломали о спину подвернувшегося кабатчика! Я потом молился за вас, добрый сэр Оттар. Так добросердечно ко мне еще никто не относился. Я бы хотел отблагодарить вас, добрый сэр Оттар, я ведь каждый день видел вас во дворце после того случая, но что я мог для вас сделать? Я всего лишь младший слуга на кухне, любой поваренок имеет право огреть меня поленом, а вы… Вы – рыцарь Порога! Мне оставалось только возносить за вас молитвы Вайару Светоносному и Нэле Плодоносящей, что я и делал каждый вечер…

– Да погоди тарахтеть! – прикрикнул Оттар. – Надо ж, каким проворным языком наградили тебя боги… Паршиво ты, братец, за меня молился, если я угодил сюда.

– Но вы остались живы, добрый сэр Оттар! А многие погибли в тот день кровавой неразберихи!

– Не было тогда никакой неразберихи, – буркнул северянин. – Все было сделано четко и быстро… Насколько я понял.

– Про то мне неведомо, – вздохнул Мон. – Я ж сам и все наши сидели на кухне и тряслись, чтобы Светоносный сохранил наши жизни. И Светоносный внял нашим молитвам. Мы все остались живы, и все кончилось не так плохо, как могло быть.

– Не так плохо? Ты что, сумасшедший… как тебя там?..

– Мон, добрый сэр Оттар.

– Король мертв! Его величество Ганелон Милостивый, король Гаэлона убит подлыми заговорщиками! И ты говоришь – все кончилось не так плохо?

– Это так… и мы все скорбим. Поверьте, мое сердце обливается кровью, когда я думаю о том, что все мы осиротели… – В голосе Мона явственно послышались искренние плаксивые нотки. Но, видимо, недавнее событие полностью заполнило его утлый умишко. – А что сегодня случилось на Площади Плах! Все об этом говорят! Там такое было, добрый сэр Оттар! Там очень большое дело было, добрый сэр Оттар!

На этот раз северный рыцарь не перебивал скороговорку слуги. Он слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Тот тюремщик, который обычно приносил ему ужин, вообще никогда ничего не говорил – общаться с узниками было запрещено. Оттар не знал ничего из того, что случилось после его пленения.

– В королевстве объявился великий маг, добрый сэр Оттар, – лопотал Мон. – Это предатели его заточили в башню, чтобы он зубанов не смог перебить, а потом, когда архимаг Гархаллокс его вытащил, он им устроил! Я сам на Площади не был, но говорили, будто этот великий маг перевернул небо и землю, и явился из Темного Мира жуткий демон величиной с три горы, поставленных одна на другую. На демона тут же налетели стаи зубанов – все зубаны со всех королевств слетелись на этот страшный бой! И демон победил: он пожрал крылатых тварей и ушел обратно в свой Темный Мир… Должно быть, так оно все и было. Хотя кое-кто рассказывает по-другому. Говорят, что зубаны – это на самом деле души грешников, вернувшиеся в мир живых, чтобы и после смерти нести страх, смерть и разорение, а великий маг, которого Гархаллокс вытащил из башни, заставил души… то есть зубанов, вернуться в Темный Мир. Наверное, и это правда. Хотя я слышал еще, что…

– Хватит! – взмолился наконец Оттар. – Какие демоны?! Какие души?! Ты можешь толком рассказать о том, что произошло сегодня на Площади Плах?

– Так я ж и объясняю вам, добрый сэр… Если пожелаете, я могу повторить все заново. Значит, Гархаллокс…

– Не надо! – поморщился Оттар. – Гархаллокс… Гархаллокс жив – это уже хорошо. Постой, постой… Как принцесса?! – догадался спросить он и тут же выругал себя за то, что в первую очередь не задал этого вопроса. – Она жива?

– Жива и веселехонька, добрый сэр Оттар. Правда, она почти постоянно в своей опочивальне сидит, редко когда где-то еще показывается.

– Веселехонька? Это после того, как убили ее отца, его величество Ганелона?

– Добрый сэр Оттар, – замялся Мон, – я, конечно, сам-то в королевские покои не вхож, но Мини, та самая, у которой на заднице родимое пятно размером с золотой гаэлон, носит в опочивальню принцессы завтраки и обеды и все видела и слышала. Она и говорит, что принцесса веселехонька. Ее высочество очень часто смеется – громко и без остановки. А как начинает смеяться, все фрейлины тут же принимаются бегать и суетиться и совать ей кубки с холодной водой и мокрые платки ей на лицо ляпать.

– Тьфу на тебя, дурак. Веселехонька… Разве это веселье? Это у баб такой смех бывает, который хуже, чем слезы… Когда они разволнуются чересчур.

– Как это? – удивился Мон.

– Неважно. Не бери в голову. А где сэр Эрл?

– Про сэра Эрла я знаю точно, – оживился Мон. – Он лежит в своих покоях, страдая от ран, полученных во время битвы с приспешниками предателей. Раны настолько тяжелы, что рыцарь все время спит, не имея сил даже открыть глаза. У его двери постоянно стоят два десятка стражников, чтобы – не приведи Светоносный – не случилось с ним еще какой напасти… Только они не у самых дверей стоят, а немного поодаль. Потому как в покоях рыцаря тлеют на углях жаровни какие-то травы. И ежели здоровому человеку вдохнуть этот дым… даже ежели малость понюхать его – сразу голова становится тяжелой, и надо потом этого человека два часа водой поливать, чтоб он очнулся… Вот что я знаю про сэра Эрла, добрый сэр Оттар.

– Чушь какую-то городишь… – пробормотал Оттар. – Ежели сэр Эрл сражался с предателями, то какой резон им оставлять его в живых? Да еще лекарям позволять его травами пользовать?..

– Оно так… – проговорил Мон, явно ничего не поняв из слов северянина.

– А как?.. – нахмурившись, начал северянин, но отчего-то не смог продолжить.

– Добрый сэр Оттар хотел еще что-то узнать? – выждав немного, спросил Мон.

– А как сэр Кай? – выговорил-таки Оттар. – Где он?

В бесхитростной душе северянина никак не помещалось понимание того, что болотник оказался заодно с коварными заговорщиками. Оттар видел, как Кай, безоружный, совершенно спокойно стоял в окружении воинов генерала Гаера, который, как выяснилось, был подлым изменником, – стоял и ничего не делал для того, чтобы спасти его величество. Он с таким безумным упорством отстаивал принцессу, но не обращал внимания на то, что почти у него на глазах… кровожадный убийца лишал жизни Его королевское Величество… Да, правила Болотной Крепости запрещают ему сражаться с людьми, но ведь он мог и безо всякого оружия расшвырять нескольких гвардейцев, а этого гада с черной душой, который прикидывался честным воякой, а оказался… тьфу!.. мерзкой гадюкой… этого вонючего генерала Гаера он мог бы одной рукой в узел завязать и в окошко вышвырнуть! Почему он не сделал этого?!

На это мог быть только один разумный ответ: потому что Кай был заодно с предателями-заговорщиками.

Но Оттар просто не мог поверить в такое. Чтобы рыцарь Порога, чтобы тот, кто держал оборону в Крепости против нечеловеческих Тварей, оказался способным на измену? Да ежели это так, что тогда надежного остается в этом мире?!

Оттар очень плохо помнил подробности своего пленения – видимо, магическое воздействие здорово ушибло его рассудок. Лишь одно накрепко впилось в его память: как генерал Гаер точно и умело бьет коротким мечом Ганелона снизу вверх прямо под ребра. Как насаженный на клинок король, шатнувшись от удара, хватается за руки своего убийцы, чтобы не упасть, но тот отбрасывает его в глубь опочивальни, одновременно выхватывая меч из тела короля.

Вот это хорошо помнит Оттар. А насчет Кая… Какие-то обрывки воспоминаний кружат в мутной магической завесе, словно чайки в тумане, но ничего определенного Оттар вспомнить не может. Вроде болотник что-то швырнул в него? Нет, не оружие, что-то другое… Уж не он ли это наложил на северянина сковавшее того заклинание? Да нет, нет, не может того быть… Или может?

Сколько раз здесь, в застенке, Оттар собирался обдумать и решить что-то для себя про болотника, но постоянно упирался в тупик.

– А что сэр Кай? – повторил Мон и, судя по интонации, пожал плечами там, за дверью. – Как обычно – он всегда с принцессой и никуда от нее не отходит. Давеча-то все придворные почти что на Площадь Плах подались, и господин Гавэн, и сэр Гаер, и другие явились к принцессе, чтобы и ее зазвать, – так Мини рассказывала, а принцесса-то погнала их от себя, ну и сэр Кай тоже не поехал, с ней остался… А ведь там, на Площади, еще и предателей казнили, изменников-то, которые его величество порешили…

– Что? – не веря своим ушам, прохрипел Оттар. – Что ты говоришь, несчастный? Изменников казнили на Площади Плах? Великий Громобой! Да почему ж я до сих пор тут гнию? Про меня забыли, что ли? Ну-ка погоди… Ты говоришь, Гавэн… и Гаер… Генерал Гаер?!

– Так оно и есть, – простодушно подтвердил Мон. – Заговорщиков-то, которые всю смуту и затеяли, генерал-то со своими славными воинами изловил всех до единого… А теперча во дворце большой пир поэтому… Не только вельможи, но и кое-кто из слуг пьяным-пьяны…

– Гаер изловил всех изменников?! Да я своими глазами видел, как генерал Гаер всадил меч его величеству под ребра! – выкрикнул Оттар.

– Сэр Гаер? – тут Мон понизил голос и тихо-тихо зашептал: – Никак нельзя так говорить, добрый сэр Оттар. Сэр Гаер вовсе не изменник! Это другие которые – изменники! Из наших некоторые тоже разговоры вели: мол, генерал-то его величество и порешил, так за такие слова кого плетьми пороли, а кому… и голову с плеч. Тиля-то и вовсе насмерть зарубили, когда узнали, что он генерала поносил и на сэра Кая напраслину возводил. Нам всем объяснили, что изменников и убивцев, которые его величество жизни лишили и многих во дворце поубивали или покалечили, как сэра Эрла, – кого казнили, а кого в подземелье кинули! Нет их больше, изменников-то! А сэр Гаер – он верный сын и ревнитель Гаэлона. Вот как нам сказали!

– Чего ты плетешь, пес?! – взревел Оттар. – Ты мне, что ли, не веришь, дурья твоя башка! Я ведь сам все видел! Сам! Я кровь королевскую еще теплой видел, идиот паршивый!

– Не кричите, добрый сэр Оттар! – едва не заплакал Мон. – Чего доброго, охранники сюда придут.

– Я, по-твоему выходит, тоже изменник и государев убивец? А? Чего ж я в подземелье торчу-то? Хоть бы немного шевелили пингвиньими мозгами своими, уроды дурные!

– Не кричите, добрый сэр Оттар, – умолял Мон. – Беда будет! Чего ж вы так рассерчали-то? Мы ж люди темные. Как нам объяснили, так мы и понимаем. Да и не наше это дело – много понимать… Я уж пойду, добрый сэр, а то застукают меня… Чует мое сердце, что в нехорошее дело я ввязался.

Оттар заметил, как изменился голос слуги. Наверное, в его мозгах наконец-то сошлись объяснения о том, что все изменники, предатели и убивцы либо казнены, либо заключены в дворцовое подземелье, и осознание того, что «добрый сэр» Оттар находится именно в тюремной камере.

Пятна факельного света на полу камеры исчезли. Пламя зашаталось в зарешеченном оконце, удаляясь.

– Стой! – крикнул Оттар. – Стой, куда пошел, гад!

Никто ему не ответил.

– Эй ты, Мон! – что было сил завопил северянин. – Золото! Ты хочешь золота?!

Лохмотья пламени заколебались на одном месте.

– Я могу дать тебе столько золота, сколько ты и в жизни не видел! – чувствуя, что он на верном пути, продолжал Оттар. – Подойди к двери!

Факельный свет приблизился к зарешеченному оконцу, и пол камеры снова зажелтел, будто яркие осенние листья легли на него.

– Эй, Мон, ты здесь? – крикнул Оттар.

– Здесь я, добрый сэр Оттар, только не кричите так громко… О, Вайар, будь милостив ко мне! Теперь я и сам не рад, что поддался соблазну заговорить с вами…

– Опять треплешься… Слышь, Мон, сколько тебе нужно золота?

Слуга явно не понял вопроса.

– Как это? – глупо переспросил он.

– Сколько тебе нужно золота, чтобы до конца своей жизни жить припеваючи? – постарался как можно более точно сформулировать Оттар.

– Мне?..

– Тебе, олух, кому же еще?..

– Ну… Десять золотых гаэлонов… нет, больше…

– Сколько же?

– Десять и еще… десять… А почему вы спрашиваете?

– Итак, ровным счетов двадцать полновесных звонких золотых гаэлонов, верно?

– Чего? Я же говорю: десять и еще десять. И еще десять…

– Пусть так, – буркнул Оттар, догадавшись, что Мон дальше десяти попросту не умеет считать. – Значит, слушай меня. Ты поможешь мне выбраться отсюда. Ты принесешь мне кое-что, а потом отомкнешь дверь моей камеры. Ведь ежели ты заменяешь этого толстого пьяницу, у тебя есть его связка с ключами.

– Я не смогу этого сделать! – испугался Мон. – Что вы! Меня же за такое… Я ведь и так рисковал, принеся вам еды…

– Ты ведь согласился на золото, разве нет?

– Великие боги, да не нужно мне золота, ежели так-то! К чему деньги тому, кому голову отсекут?! Я не хочу, чтобы со мной, как с несчастным Тилем…

«Не такой он дурак, каким кажется, – с досадой подумал Оттар, – но просто так он от меня тоже не уйдет…»

– Послушай меня, Мон, – северянин заговорил тише. Голос его теперь отвердел и звенел сталью. – Слушай меня. Как ты думаешь, что сделает толстый Пал, когда я сообщу ему о том, что ты вознамерился освободить меня, а?

– Зачем вам это делать? Не губите меня, добрый сэр Оттар, пожалейте меня!

– А ведь я скажу ему, Палу-то, – насмешливо повторил северный рыцарь. – И – будь уверен – толстяк со всех своих ног помчится докладывать стражникам о твоем чудовищном преступлении. А в доказательство я предъявлю вот эту снедь, которую ты мне притащил.

– Сэр Оттар! Добрый сэр Оттар! Ведь я ж… Я ж от чистого сердца!.. Я ж добром хотел отплатить вам за заступничество ваше! А вы так со мной…

– Не ной, Мон. Будешь делать, что я тебе велю, останешься цел. Да и деньжат еще подзаработаешь…

В ответ Мон только тихонько заскулил.

– Ты чего там? Вытри сопли и слушай меня. Завтра толстяк Пал снова нахлещется с утра пораньше крепкого пива…

– Почем вы это знаете?

– Потому что ты ему в этом поможешь, понял?

– К-как… Как же это я?..

– Вот уж невелика задача. Как Пал прочухается после пьянки, сунь ему кружку пива похолоднее и побольше. Всего и делов…

Мон всхлипнул.

– Слушаешь? – осведомился Оттар, в груди которого окрепла уверенность, что Мон у него на крючке и никуда теперь не денется. – Это первое, что ты должен сделать… Второе: как только Пал снова захрапит, вызовись опять выполнять его работу. Понял меня?

– Д-да… Да!

– Третье: сегодня до ночи пронеси в подземелье и брось в мою камеру добрый меч и крепкий железный костыль, которым удобно ковырять стену. Сделаешь?

– Да как я сделаю это, добрый сэр Оттар? Ведь стража больше меня не пустит сюда!

– Ты сам говорил, что во дворце сегодня большая пирушка. Уж не поверю я, чтобы тюремные стражники не приложились раз-другой-третий к кувшину с вином.

– Добрый сэр Оттар… – снова всхлипнул Мон. – Да ведь опасно же это… Жизни лишат меня, а то до этого еще на дыбе повисеть придется.

– Когда стража узнает, что ты узнику мяса с лепешками приволок да убежать ему обещал помочь, ты точно дыбу получишь. А если будешь делать все, что я говорю, у тебя еще есть шанс спастись.

– Пощадите меня, добрый сэр!

– Хватит скулить! Давно бы уже все провернул. Проваливай отсюда да возвращайся с тем, о чем я тебе говорил. И завтра я жду тебя вместо жирного пьяницы Пала. Понял?

– По… По… Понял…

В камере снова стало темно. Оттар откинулся к стене, лязгнув цепью, и дотянулся ладонью до лба, чтобы вытереть пот.

– Помоги мне, великий Громобой, – прошептал он. – Помоги мне выбраться отсюда. Не дай сгинуть во мраке, иссохнув с голоду. Или умереть трусливой смертью на эшафоте. Не оставь верного слугу твоего, великий Громобой…

Жители Утурку, Королевства Ледяных Островов, не знали молитв. С богами, главным из которых являлся покровитель воинского ремесла Андар Громобой, разговаривали жрецы храмов Андара. Сами воины обращались к Громобою только в исключительных случаях. Не тогда, когда речь шла о жизни и смерти, совсем нет. А тогда, когда впереди маячила жуткая перспектива умереть позорно, не забрав с собой ни одного врага. Ибо воины, погибшие в бою, после смерти присоединялись к воинству Андара. А умершие какой-нибудь другой смертью Громобоя не интересовали вовсе.

Закончив разговор с богом, Оттар почувствовал, что на душе стало легче. Зазвенев цепями, он поднял с пола ломоть мяса, а затем лепешку. И принялся жадно есть, откусывая громадные куски то от одного, то от другого.

«Мог бы и пива кувшинчик притаранить», – мелькнуло в голове у повеселевшего северянина.

ГЛАВА 2

Хотя Константин запретил Гархаллоксу объявлять траур по убитому Ганелону, пир в честь избавления от зубанов было решено устроить без музыкантов. Это предложил Гархаллокс при молчаливом согласии генерала Гаера, прочих генералов и министров. Первый министр Гавэн предложение это поддержал только тогда, когда стало ясно, что Константин не будет возражать.

Как-то сразу так получилось, что после событий на Площади Плах Константин мгновенно вышел на первый план, дав понять всем, что Гархаллокс и Гаер, которых считали раньше верхушкой заговора, всего лишь его подручные, чья задача была расчистить путь истинному повелителю.

Дарбионский королевский дворец почувствовал: новая власть взошла непоколебимой твердыней, и нет сейчас такой силы, которая могла хотя бы попытаться что-то изменить. Генерал Гаер был одним из четырех генералов, кому подчинялись королевские гвардейцы, и слово Гаера считалось решающим для большинства воинов. Гархаллокс повелевал магами, так как являлся архимагом Сферы Жизни – самой могущественной из Сфер. Вот, пожалуй, архимаги Сфер Бури, Огня и Смерти – единственные во всем Дарбионе, кто мог бы как-то повлиять на ход событий. Но архимаги этих трех Сфер вскорости после осуществления переворота, ошарашенные известием о гибели Ганелона, поодиночке были взяты под стражу лично Гархаллоксом и низложены. Их места заняли маги их же Сфер, о которых ну никак нельзя было подумать, что они рвутся к власти. Да они и не рвались – поняли наиболее прозорливые из придворных. Они представляли собой исполнительных служак, лишенных амбиций. Бывшие архимаги, впрочем, никаким гонениям не подверглись – с них просто сняли большую часть прежних привилегий, оставив при дворе. Тем самым дав понять: причина того, что им пришлось оставить высокие места, – только стремление новой власти полностью контролировать магические Сферы.

Надо сказать, что Королевский Орден Магов воспринял переворот совершенно иначе, нежели министры и придворные рангами пониже. По-другому и быть не могло. Константин был ближе им, чем кому бы то ни было. Видевшие дальше и понимавшие больше обыкновенных людей маги традиционно мирились с тем, что власть принадлежит не им, только потому, что не различали в самом принципе власти человека над человеком ничего для себя притягательного. Маги всегда и везде были особыми. И маги же первыми поняли: восшествие на трон величайшего из людских королевств не есть самоцель Константина. Это всего лишь ступень лестницы, ведущей неизмеримо выше привычных представлений о жизни обыкновенных людей…

Константин не стал занимать покои Ганелона. Он изъявил желание поселиться в башне архимага Сферы Жизни, лишь перейдя из подземелья на верхние уровни. Но за пиршественным столом великий маг уселся на королевском троне. По правую руку от него поместился Гархаллокс, по левую – Гавэн и генерал Гаер. А министрам пришлось подвинуться дальше от трона, чем обычно, уступив место новым архимагам Сфер и их ближайшему окружению. Такую перестановку отметили все, но никто не осмелился на этот счет высказаться. Во дворце устанавливался новый порядок.

Поначалу пир протекал вяло. Из-за отсутствия музыкального фона каждому казалось, что голос его звучит неприлично громко, и очень часто заговоривший обрывал свою речь, бросив испуганный взгляд на Константина, неудобно ссутулившегося на троне. Но скоро вино сделало свое дело – не произносившего ни слова великого мага приноровились не замечать. Потому что почувствовали: он сам безмолвно разрешил им это…

– Посмотри на них, – не наклоняя головы к сидящему ниже его Гархаллоксу, негромко проговорил Константин. – Они пьют и едят как ни в чем не бывало…

– Они напуганы, – чуть помедлил с ответом архимаг, – это просто вино немного расправило их души. То, что ты устроил на Площади Плах… ты просто подавил их демонстрацией своей силы. Ничего подобного они никогда не видели.

Константин усмехнулся:

– Сейчас-то хоть ты не клянешь меня за этот маленький балаган?

– На Площади погибли люди: около двух десятков человек, – сказал Гархаллокс. – Еще больше покалечено.

– Разве это слишком большая цена за то, чтобы двор признал меня?

Они говорили негромко. За общим шумом их никому не было слышно.

– Двор не признал тебя, – возразил архимаг. – Двор тебя боится. Как и весь Дарбион. Они опасаются даже поднять кубок в твою честь. Они еще не представляют, как себя вести.

– Одно и то же мы называем разными словами, – пожал плечами Константин. – А суть от этого не меняется. Я добился, чего хотел, менее чем за сутки.

Как ни крути, а Константин был прав. Ничего Гархаллокс возразить ему не мог.

– Просто… – архимаг покрутил в пальцах клочок бороды, – слишком много людей погибает, если идти кратчайшим путем.

– Не начинай опять… – поморщился Константин. – Кстати, почему на пиру не присутствует принцесса Лития?

– Принцессе нездоровится, – ответил Гархаллокс.

– Неужели среди твоих… среди наших магов не найдется ни одного, кто мог бы исцелить ее недуг? Или причина не в телесном недомогании?

– Да, – сказал архимаг. – Представляешь, каково ей? Она еще не пережила смерть своего отца, которая произошла практически на ее глазах.

– Все же мне хотелось бы познакомиться с ней.

– Я прошу тебя, Константин, погоди хотя бы несколько дней.

Гархаллокс отпил немного вина из кубка и поставил его рядом с блюдом, на котором остывала фаршированная перепелками индюшка. Архимаг едва притронулся к еде – после посещения Площади Плах аппетита у него не было. А Константин ни разу даже не глянул на стол перед собой. Перед тем как сесть за пиршественный стол, он выпил свой отвар из собственного особого кубка, выточенного, как знал Гархаллокс, из рога какого-то чудовища, обитающего в Темном Мире, – последнее время это было единственное, что он употреблял в пищу. Константин «питался» в строго определенное время и точно отмеренными порциями.

– Я должен соблюсти приличия, – высказался Константин. – В конце концов, если ее высочество не желает выйти к гостям, я и сам могу нанести ей визит вежливости. Поверь мне, старый друг, кроме краткого разговора, я ничего не желаю. Завтра, как ты знаешь, я должен покинуть Дарбион, а когда вернусь, начнутся заботы, а потом… их станет еще больше.

– Хорошо, – согласился Гархаллокс. – Я скажу Гавэну, чтобы он послал людей предупредить ее высочество о твоем визите.

Он окликнул Гавэна. Первый министр подбежал к нему с готовностью почти угодливой – как того и следовало ожидать: Гавэн мгновенно разобрался в новой системе субординации. Выслушав распоряжение, он ответил:

– Ее высочество сейчас в королевской обсерватории, она ушла окола часа назад. Я немедленно пошлю туда людей.

– Откуда ты это знаешь? – удивился Гархаллокс. – Ты владеешь какой-то магией или используешь амулеты?

– Я никогда не учился никакой магии, – сказал Гавэн, – она не нужна мне. Знать, что происходит во дворце, в городе, в нашем королевстве и даже в соседствующих королевствах, – это моя обязанность.

* * *

После переворота и убийства Ганелона Кай снова почувствовал, что отношение к нему окружающих изменилось. Когда он только появился во дворце, его попросту не замечали. После того как он помешал эльфам увести Литию из дворца, люди вдруг обнаружили в нем столько разнообразных достоинств, сколько он и сам за собой не знал. К нему подходили знакомиться придворные, которые раньше считали зазорным даже стоять рядом с ним – из-за его одежды и отсутствия, как они все говорили, приличных манер. Прислуга, которая почти боготворила болотника, то и дело рассказывала ему удивительные истории его доблестных приключений в Болотной Крепости, не обладающие ни достоверностью, ни хоть каплей смысла. Кай не опровергал и, уж конечно, не подтверждал эти россказни. Они его просто не касались.

Теперь его начали избегать, будто бы даже бояться. Стражники у дверей, в которые он входил, подбирали брюхо под кирасой, вытягивались и задирали подбородки, как делают обычно при приближении высокого начальства. Прислуга старалась не попадаться на пути болотника, разбегаясь как мыши, когда он шел по дворцовым коридорам, как и прежде сопровождая принцессу Литию. И придворные больше не подходили к нему с намерением пообщаться, как это было до убийства короля. При встрече они бледнели и искали любой возможности оказаться от болотника подальше и как можно скорее, точно Кай был не человек, а какой-то демон. Все эти люди, без труда догадался Кай, считали его одним из участников заговора, причем вовсе не рядовым участником, судя по тому, что он лично присутствовал при убийстве его величества и пленении одного из своих братьев-рыцарей.

А принцесса…

Принцесса возненавидела его, в чем не стеснялась признаваться при каждом удобном случае. Когда ее взгляд падал на болотника, щеки ее вспыхивали и глаза сверкали непримиримой злобой.

Это задевало рыцаря. Ведь он был полностью уверен, что ни в чем не отступил от своих правил, правил рыцарей Болотной Крепости, – правил, которые и определяют его жизнь.

Почему принцесса Лития ненавидит его больше, чем убийц ее отца? Он стоял на страже жизни и безопасности принцессы, никто не смог бы причинить ей ни малейшего вреда. Он спас жизнь Оттару. Теперь, когда кровопролитие во дворце завершено, жизни северянина и горного рыцаря вне опасности. Он ни в чем не отступил от того, что называл своим долгом. То, как относится к нему Лития, просто нелогично.

Когда-то, во времена своего детства, Кай, возможно, нашел бы поведение ее высочества разумным, но с тех пор многое изменилось в нем. Годы, проведенные им в Крепости Болотного Порога, навсегда воспитали в нем особый взгляд на жизнь, совершенно отличный от взглядов других людей.

И Кай отлично помнил, как будто это было только вчера, слова Магистра Ордена Болотных Рыцарей Порога Скара, которыми тот напутствовал его, отпуская в большой мир.

«Твари встречаются не только близ Порога, сэр Кай. Твой долг защищать людей и сражаться с Тварями… Даже если люди не способны оценить твой подвиг и воздать ему должное. Иди и будь наготове…»

Защищать людей от Тварей – вот каков его Долг. Защищать людей от Тварей и беречь жизнь принцессы – вот каков его Долг здесь, в Дарбионском дворце.

Если бы Ганелон не отнял у него права сражаться во имя его чести и жизни, Кай безусловно встал бы на его защиту. Но после исключения из рыцарей двора болотник уже не мог воспринимать короля как объект защиты. Ганелон стал для него обыкновенным человеком – одним из тех, вмешиваться в дела которых запрещал болотнику кодекс его правил.

Почему же тогда принцесса выражает свою ненависть не настоящим убийцам, а ему, рыцарю Болотной Крепости Каю?

В этот вечер, устав скрываться от всех в своей опочивальне, ее высочество собралась выйти в сад. Но во дворце и в дворцовом дворе царила напряженная суета пиршества. И Лития сообщила своим фрейлинам, что они идут на верхний ярус одной из самых высоких башен дворца – в королевскую обсерваторию.

Обсерватория представляла собой округлое помещение внутри купола, посредине которого располагался удивительный прибор, состоящий из металлических обручей и спиц, удерживающих сложную систему крупных кристаллов. Окна в помещении были громадные, от пола до куполообразного потолка, разделенные лишь подпирающими купол колоннами, так что с чистой совестью можно было сказать, что стены в обсерватории отсутствовали вовсе. Ветер свистел здесь, а в трещинах напольных плит трепетали птичьи перья и пух, истлевшие останки древесных листьев и прочий занесенный сюда ветром мусор. Вокруг прибора, позвякивая какими-то железками, копошился дряхлый старик, заросший седыми волосами и бородой, точно болотный дух, и в невероятно истрепанной одежде. Когда-то давным-давно, охотясь в Корабельном лесу, молодой еще король Ганелон увидел на вершине высоченной сосны странного человека, оборудовавшего себе нечто вроде гигантского гнезда. Человек этот отрекомендовался адептом древнейшей науки астрологии и пообещал королю, что будет рад каждое утро предсказывать ему вероятные события грядущего дня – если только его величество выделит ему соответствующее помещение и небольшое количество золота, необходимое для конструирования прибора, с помощью которого можно наблюдать за звездами. Мастеров чтения по звездам среди придворных магов было предостаточно, но давно было доказано, что сколько-нибудь точный прогноз просто невозможен, так как будущее – штука крайне капризная; на него влияют даже мельчайшие, порой неосознанные поступки, слова и мысли, совершенные в настоящем, а лесной астролог обещал прогнозы именно подробные и точнейшие. Ради забавы Ганелон согласился и взял странного человека с собой во дворец. Обсерваторию устроили довольно быстро, а вот процесс создания прибора затянулся на несколько лет, по прошествии которых Ганелон напрочь забыл о том, что у него есть собственный придворный астролог. А тот, обеспечиваемый по давнему приказу короля всем необходимым, также забыл о данном когда-то обещании. Дни и ночи астролог проводил у своего прибора, бормоча себе под нос и не обращая ни малейшего внимания на окружающих; он стал чем-то вроде достопримечательности Дарбионского королевского дворца.

И сейчас, когда в обсерваторию вошла Лития с двумя ближайшими фрейлинами, Изаидой и Аннандиной, астролог, имя которого никто не помнил, не удостоил их даже взглядом. Кай, как обычно, следовал за принцессой в отдалении.

Лития медленно прошла к одному из окон и остановилась, глядя на начинающий темнеть небосвод. Порыв ветра рванул подол ее платья, принцесса поежилась, и Аннандина тотчас закутала ее плечи меховой накидкой. Кай с интересом разглядывал диковинный прибор астролога.

– В детстве я часто приходила сюда, – голосом, едва слышным за воем ветра, проговорила Лития, – этот старик уже тогда был старым. Он словно не видел и не слышал меня и не протестовал, когда я подходила к его… сооружению.

– Он сумасшедший, – шепотом сообщила ей Аннандина, – говорят, эта штука, которую он сделал, способна ловить человеческие сны. И постоянное наблюдение ночных кошмаров свело его с ума…

– Нет, эту штуку он сделал, уже будучи безумным, – авторитетно возразила Изаида. – И она не ловит сны, а напускает их – мне маменька рассказывала, когда была маленькой… То есть я была маленькой, а не маменька. Она говорила, что, если замучили ночные кошмары, нужно принести старику какой-нибудь подарок. Тогда он подарит тебе счастливый радостный сон… Например, про то, как золотоголовый принц из далекой страны поет под твоим окном о своей любви…

– Какие глупости! – повела плечами Лития. – Он, несомненно, не в своем уме, но он вовсе не злой. Просто… живет в своем мире, не замечая нас, людей… А эта конструкция предназначена для того, чтобы смотреть на звезды. Кристаллы увеличивают самые крохотные звезды во много-много раз. Это я обнаружила, придя сюда как-то поздним вечером.

– Здесь жутковато… – пожаловалась Изаида. – И холодно.

– Здесь очень спокойно, – сказала Лития. – И днем видно далеко-далеко вокруг…

На темном небе одна за другой начали зажигаться звезды. И на земле, словно отражение небес, тут и там вспыхивали теплые желтые точки – это горожане зажигали факелы и светильники в домах.

Принцесса, словно пытаясь разглядеть что-то, подвинулась ближе к краю, за которым начиналась ночь. Она ступила на один из больших четырехугольных камней, коими понизу было выложено окно обсерватории, положила руку на колонну и сделала движение, чтобы подойти к краю еще ближе.

– Остановитесь, ваше высочество! – раздался голос позади нее.

Принцесса, не оборачиваясь, состроила гримасу.

– Я говорю вам, ваше высочество, не двигайтесь! – повторил Кай.

Фрейлины презрительно зашипели, переговариваясь между собой; подражая своей госпоже, они тоже не удостоили болотника взглядом.

– Пожалуйста, сойдите с камня, ваше высочество, – попросил Кай. – Если вы этого не сделаете, я буду вынужден стащить вас оттуда.

Лития обернулась.

– Только попробуйте дотронуться до меня! – воскликнула она. – Мерзкий предатель и убийца! Я сама способна позаботиться о себе! Я вовсе не слабоумная дурочка, чтобы в здравом уме сверзиться с башни. На этом камне поместятся еще и две моих фрейлины…

Изаида и Аннандина с готовностью подтвердили это, не спеша, правда, доказать истинность слов принцессы на деле.

– Камень расшатан, – серьезно проговорил Кай. – Я слышал скрип, когда только вы наступили на него.

– Мне все равно, что вы слышали. Я не слышала ничего!

– Вы ничего не слышали, потому что вы не слушали, ваше высочество…

– Мне надоели ваши дурацкие поучения, Кай! – выкрикнула Лития. – Кай! Я не говорю вам «сэр», потому что больше не считаю рыцарем! Вы и не можете называться рыцарем, так как папенька отлучил вас от своего двора незадолго до того, как… как вы… Более того, я не считаю вас больше мужчиной! Настоящий мужчина защищал бы ту, которая доверяла ему до последней капли крови, а не стоял бы сложа руки! Вы мерзкий трусливый предатель! Ведь вы заодно с теми, кто устроил переворот. Так?

– Это не так. Я не причастен к заговорщикам.

– Я не верю вам. Я вам не верю! Вы – предатель и лгун! Как у вас хватает совести смотреть на меня так спокойно! Вы – предатель! Слышите меня?

– Слышу, ваше высочество, – мягко проговорил болотник. – Пожалуйста, посмотрите себе под ноги. Это, кажется, не трудно…

Принцесса не удержалась – опустила глаза. Только на мгновение, но этого мгновения хватило Каю, чтобы подскочить к ней и схватить за обе руки. Вскрикнув от неожиданности и испуга, Лития дернулась, пытаясь освободиться. А камень с громким скрежетом накренился и сдвинулся с места. В тот момент, когда болотник втащил принцессу в комнату, он сорвался и полетел вниз, с тугим гудением рассекая темный воздух.

Обе фрейлины завизжали, заметались вокруг болотника и Литии, не осмеливаясь дотронуться ни до того, ни до другой. Только безразличный ко всему безумный астролог, опустившись на колени, так что длинные его волосы и борода стелились по каменному полу, что-то прилаживал к своему прибору.

– Отпустите меня немедленно! – закричала принцесса. – Отпустите, я вам сказала! Мужлан! Грязный кабацкий халдей! Подлый предатель!

Кай отпустил принцессу и отступил на шаг. Но Лития все не успокаивалась. Фрейлины с испуганным удивлением смотрели на нее.

– Отстанете вы от меня наконец?! – кричала Лития, сжимая маленькие белые кулачки. – Почему вы за мной везде таскаетесь?! Я не могу… Понимаете, я не могу видеть вашей равнодушной физиономии! Я вас ненавижу! Ни разу в жизни я не испытывала такой ненависти ни к одному человеку… А ведь до знакомства с вами я даже не знала этого чувства! Подите прочь от меня! Я, наконец, приказываю вам, как ваша госпожа – подите вон! Предатель!

– Я не могу уйти, ваше высочество, – чуть поклонился болотник. – Я здесь по повелению Магистра моего Ордена, и только он может заставить меня уйти, отдав мне новый приказ.

– Тогда я попрошу сэра Эрла вступиться за мою честь! Он изрубит вас на куски, как только придет в себя после ран, полученных в честном бою за жизнь своего господина!

– Рыцари Порога не сражаются друг с другом, ваше высочество.

– А вы до сих пор осмеливаетесь грязным своим языком называть себя рыцарем? – Простая прическа принцессы растрепалась, глаза ее горели, а на скулах расцвели алые пятна. – Вашим идиотским правилам подчиняетесь только вы, а сэр Эрл настоящий рыцарь! Он бы не оставил своих друзей в беде! Настоящий рыцарь всегда сражается за своих друзей! Вы не вмешиваетесь в дела людей, потому что это запрещает вам кодекс рыцарей Болотного Ордена, поэтому вы попустили предательское убийство папеньки, а когда-то болотники спасли вам жизнь, вырвав из рук палачей. Это разве не вмешательство? Пытаясь оправдать себя, вы противоречите сами себе! Я повторяю вам снова и снова – вы лгун! Я вам не верю. Вы с самого начала знали о готовящихся убийствах!

– Я был один против всех тогда… – заговорил Кай как всегда уверенно, но заметно замедлившаяся его речь выдавала некие раздумья. – У меня не было шансов спастись. А вступившись за его величество, я принял бы участие в политической игре. Это недопустимо.

– Ваши лживые слова еще больше убеждают меня, что вы – участник переворота! Весь дворец говорит об этом! – презрительно процедила Лития сквозь зубы и отвернулась.

В обсерваторию шагнул лакей в одеждах таких пышных, что они делали его похожим на разноцветный тряпичный шар. Лакей порядочно запыхался, поднимаясь сюда по длинной винтовой лестнице, но приготовленную фразу выпалил без запинки:

– Ваше высочество, первый королевский министр граф Гавэн и господин Константин! – после чего судорожно глотнул воздух и, склонив голову, отошел в сторону.

Из темного лестничного пролета выступил Гавэн.

– Ваше высочество, – почтительно сказал он и поклонился.

Принцесса приветствовала первого министра холодным кивком. Фрейлины донесли до нее: первый министр не был впутан в заговор, но то, что заговорщики сохранили ему жизнь, было для Литии неприятно. Она так привыкла всегда видеть Гавэна рядом с отцом, что совсем не представляла его самостоятельной личностью. И вот – Ганелон убит, а его тень уже пришилась к кому-то другому…

Следом за Гавэном вошел невысокий, очень сутулый человек с лицом темным, словно покрытым свинцовой пылью, в простой черной хламиде мага с широкими рукавами, в которые он прятал сложенные на груди руки. Как только Лития увидела его, словно ледяной кулак сжался в ее животе. Этот маг с первого взгляда внушил ей тяжелый страх, и она вдруг подумала о том, что этот человек, должно быть, распространяет вокруг себя страх, как иные животные – характерный только для них запах. Его лицо… оно было вроде бы обыкновенным, но каждая его черточка почему-то казалась искаженной, и эта неправильность вкупе со странной, нечеловеческой смуглостью пугала. Маг походил на древнее изваяние, поставленное у входа в гробницу какого-нибудь царя с забытым именем, чтобы отпугивать грабителей, – на ожившее изваяние. Фрейлины невольно прижались друг к другу и попятились, явно намереваясь спрятаться за аппарат безумного астролога. Они, конечно, узнали этого мага.

– Приветствую вас, ваше высочество, – голосом негромким, с хрипотцой, будто в горле у него что-то застряло, сказал вошедший. – Мне говорили, что вы прекрасны, но, увидев вас наяву, я изумился тому, как бедны слова, насколько они бессильны передать истинную красоту.

Никаких, впрочем, эмоций на лице мага не отразилось.

Принцессе пришлось заставить себя говорить и двигаться. Сделав неловкий книксен, она сказала:

– Благодарю вас за восхитительные слова, – и тут же перевела взгляд на Гавэна. Первый министр должен был представить ей этого мага, как менее знатную особу, прежде чем тот начнет говорить, но почему-то не сделал этого. Откуда ей было знать, что Гавэн заколебался, выбирая, кого представлять первым. Или искусно разыграл замешательство.

– Ваше высочество, – заговорил наконец первый министр, – позвольте представить вам великого мага, сегодня в одночасье избавившего королевство от мерзких зубанов. Его имя Константин. Константин, позвольте представить вам ее высочество принцессу Гаэлона Литию.

– Так это вы? – проговорила принцесса. – Константин? Просто Константин? У вас только одно имя?

– Да, ваше высочество.

– Несомненно, вы величайший из всех магов, ибо вы оказались единственным, кто смог справиться с этой напастью.

Константин молча поклонился.

– Константин, – спохватился Гавэн, – вы еще незнакомы с сэром Каем, рыцарем Порога.

Великий маг с интересом оглядел болотника.

– О вас много говорят при дворе, – сказал он. – И, что более всего примечательно, совершенно разные вещи. Кто-то величает вас героем, а кто-то… не такого высокого мнения о вас.

– Люди всегда говорят, – ответил Кай, глядя на мага с не меньшим интересом.

– Что до меня, – продолжал Константин, – так человек, решившийся заступить дорогу эльфам, да еще и одержавший победу, – настоящий герой.

– Вы мне льстите, – сказал Кай. – Я не мог одержать победу, так как боя не было. Высокий Народ ушел из дворца, лишь только началась схватка.

– Вы так же скромны, как и умны, рыцарь.

– А вы чересчур любезны для того мага, образ которого сложился в моем сознании.

Константин в ответ приподнял брови.

– И вы еще довольно дерзки, – сказал он, впрочем, улыбнувшись. – Сэр Кай, возможно, я неприятен вам, но ссориться с вами не хочу. Напротив, я от всей души надеюсь подружиться с вами. Я буду говорить прямо, сэр Кай. Я – могущественен. Вы даже не представляете насколько. Вы можете попросить у меня что угодно, и я клянусь выполнить любое ваше желание.

– А что вы попросите взамен? – спросил Кай.

– Вашу дружбу.

– У меня складывается впечатление, что вы предлагаете мне не дружбу, а службу, – проговорил болотник.

Константин, в глазах которого вспыхнуло удивление, на мгновение повернулся к Гавэну. Первый министр в ответ на вопросительный взгляд мага едва заметно пожал плечами – дав понять, что он не несет ответственность за этого рыцаря, что болотник не зависит от него.

– Я не буду мешать вашей беседе, – сказал наконец Константин, обращаясь одновременно к Каю и Литии, – я просто взял на себя смелость попросить господина Гавэна представить меня принцессе и пришел сюда, чтобы выразить свое восхищение вашей красотой, ваше высочество. И вашей доблестью, сэр Кай. Когда принцесса с вами, за ее безопасность можно быть спокойным. Да… и еще, сэр Кай!

– Да, Константин?

– С вашего позволения, мы еще вернемся к нашему разговору.

– Как вам будет угодно, Константин, – поклонился болотник.

– Ваше высочество… – обратился маг к принцессе.

Константин шагнул к Литии, выпростав из рукава правую руку. Принцесса едва удержалась, чтобы не отшатнуться. Но маг пошевелил длинными пальцами, оканчивающимися черными острыми когтями, и на узкой его ладони вдруг выросла голубая лилия, слегка светящаяся в поблескивающей звездами темноте.

Принцесса Лития, как завороженная, протянула руку к цветку. Но от легчайшего прикосновения ее пальцев лилия вдруг стала голубым дымным сгустком, только лишь имеющим форму цветка, и моментально была развеяна ветром.

Принцесса невольно вздрогнула.

– Прошу прощения, ваше высочество, – почти незаметно усмехнулся тонкими губами Константин. И протянул к принцессе левую руку, в которой держал точно такую же лилию, но, кажется, вполне живую. Момент, когда цветок появился в руке мага, Лития пропустила.

Она приняла цветок, но тут же чуть не выронила его – цветок оказался неожиданно тяжелым. Он только выглядел как живой, а на ощупь был холодным, как камень. Лития взяла цветок обеими руками.

– Что это? – выговорила она.

– Живое растение быстро завянет, – ответил Константин, – потому что живое умирает. А это будет радовать ваш глаз столько, сколько вы того пожелаете.

– Оно… очень тяжелое…

Как ни старалась, принцесса не смогла выговорить слова благодарности. Она положила каменную лилию на пол. Константин усмехнулся, еще раз поклонился и повернулся к выходу. Испрашивать разрешения покинуть принцессу пришлось Гавэну.

Когда они в сопровождении лакея покинули обсерваторию, фрейлины подбежали к принцессе.

– Уберите это… – произнесла Лития, указывая подбородком на каменный цветок. – Не могу этого видеть. Этот… маг – страшный, страшный… – Она вся дрожала, и было похоже, что принцесса вот-вот разрыдается. – Почему он?.. – прерывающимся голосом спрашивала она у растерянных фрейлин, которые, успокаивая, гладили ее по рукам. – Почему он пришел сюда, ко мне?.. Что ему от меня надо? Кто он такой?.. У него когти, как у зверя! Черные когти! Он… А его лицо! Вы видели его лицо?..

Ни Изаида, ни Аннандина ничего толкового сказать Литии не могли. Только всезнающая Изаида выдвинула версию, что странный цвет лица мага, видимо, результат того, что он длительное время не видел солнечного света, будучи запертым в башне.

– Он не похож на человека, проведшего много времени в заточении, – проговорил Кай, и все обернулись к нему. – И цвет его лица обусловлен вовсе не долгим пребыванием в темноте.

– А чем же? – спросила Изаида, любопытство которой пересилило заданную принцессой неприязнь к болотнику.

– Я не могу ответить.

– В таком случае и нечего было встревать! – гневно всхлипнула в его сторону Лития. – Снова со своими глупыми объяснениями! Вы ничего не знаете!

– Вы правы, ваше высочество, я многого не знаю, – ответил Кай. – Я лишь могу предполагать.

Поскольку никто не задавал ему дальнейших вопросов, болотник замолчал. Наконец Лития не выдержала:

– И что вы предположили, Ка… сэр Кай?

– Скорее всего, маг Константин – тот, кто задумал убийство его величества и захват власти. Это заметно по отношению к нему Гавэна, это можно вывести также из разговоров, которые я слышал при дворе.

Принцесса и фрейлины испуганно молчали, слушая.

– Он приходил к вам неспроста, – продолжал Кай, – такой человек ничего не делает просто так, каждый шаг его обдуман и рассчитан. Он хочет жениться на вас, ваше высочество.

Фрейлины ахнули в один голос.

– Это дурная шутка! – подняв мокрое от слез лицо, надменно объявила Лития. – Это еще одно оскорбление, за которое вы непременно поплатитесь, когда придет время.

– Я вовсе не хотел оскорбить вас, ваше высочество. Вы спросили меня, значит, взяли на себя обязательство выслушать ответ.

– Ах да! Одно из правил рыцарей-болотников!

– Он уже немолод. Утвердившись во власти, он должен подумать о том, кому передать престол. Он маг и очень сильный маг, а значит, у него нет семьи и, следовательно, нет детей. Те, кто отдает свою жизнь изучению магии, берегут каждую крупицу энергии; ни один по-настоящему могущественный маг никогда не знал женщины, об этом говорил мой учитель, обучавший меня на Туманных Болотах азам магии. В ваших венах, венах принцессы Гаэлона, течет самая благородная кровь из всей знати королевства, и это вам, ваше высочество, уготована роль родоначальницы, основательницы новой королевской династии.

Принцесса молчала. И фрейлины не говорили ни слова.

– Впрочем, как я уже сказал, – закончил Кай, – это всего лишь предположение. Простите, если мои слова обидели вас, ваше высочество. Я этого не хотел.

– Этого не может быть, ваше высочество, – зашептали принцессе Изаида и Аннандина с обеих сторон, – никто этого не допустит!.. Двор верен вам!.. Весь Гаэлон встанет на вашу защиту, а сэр Эрл…

– Подите прочь, сэр Кай! – закричала Лития так пронзительно, что фрейлины отпрыгнули от нее. – Уходите, я не желаю вас больше видеть!..

Этот крик лишил ее последних сил. Она зашаталась, Изаида и Аннандина подхватили ее под руки.

– Уведите меня отсюда… – прошептала принцесса, и слезы вновь полились из ее глаз, – уведите, мне нужно лечь… Мне очень дурно… Не позволяйте ему прикасаться ко мне…

Фрейлины вывели принцессу из обсерватории. Следом за ними вышел Кай. А сумасшедший астролог, закончив копошиться с железками, принялся собственной бородой тщательно протирать кристаллы в удивительном своем приборе.

* * *

Поглощенная пища, отличавшаяся от обычного тюремного рациона так же сильно, как юная графиня, только что вернувшаяся из купальни, отличается от безногой нищенки, проведшей морозную ночь в навозной куче, вдохнула в рыцаря Северной Крепости Оттара такой заряд энтузиазма, что он не спал всю ночь, яростно расшатывая крючья, которыми крепились к стене его цепи. Один только раз ненадолго прервался Оттар – когда уже под утро поволокли по коридору кого-то, истошно орущего сорванным голосом. Северянин услышал, как крикуна несколько раз с размаху ударили плашмя клинком меча и швырнули в камеру в начале коридора. Переждав переполох, северный рыцарь продолжил свою работу.

И его усилия принесли свои плоды. Крюк с левой стороны расшатался основательно. Оттар чувствовал: достаточно рвануть цепь, чтобы освободить руку. А когда левая рука будет свободна, ничего не стоит выдрать и второй крюк, удерживающий правую руку.

Оттар немного отдохнул, прежде чем сделать последний шаг. И… вдруг передумал его делать.

А что, если все пойдет не так? Если этот Мон своими действиями вызвал подозрение и его раскрыли? В том, что из Мона вытянут признание, северянин не сомневался – слуга производил впечатление человека, из которого можно вить веревки, что Оттар с успехом и проделал. И в этом-то случае, если замысел северянина действительно провалился, крайне необдуманно будет вырывать крюки – ведь сюда наверняка явятся тюремщики и стража, чтобы убедиться, что узник по-прежнему на своем месте и закован так же надежно, как и раньше.

Мысли Оттара снова вернулись к болотнику.

Он не верил, что Кай стоит на стороне предателей. Он просто не могв это поверить. Это было почти то же, что и поверить, будто боевой корабль, выточенный из скального камня, мог свободно держаться на воде. И поэтому, начиная размышлять о странном поведении болотного рыцаря в королевских покоях, разум северянина словно попадал в липкую паутину, выхода из которой никак не находил.

Но это разум. Сердце же северянина не знало сомнений.

Оттар часто ловил себя на том, что подспудно ждет, когда в тюремном коридоре раздадутся вопли боли и страха, зазвенит сталь – и дверь его камеры распахнется, а на пороге с обнаженным мечом в руках, еще взолнованно подрагивающим от недавнего боя, появится брат-рыцарь. Или братья-рыцари.

Сэру Эрлу ведь тоже пальца в рот не клади. Долго удерживать его своей поганой магией предатели не смогут. А Кай… В то, что болотника сумели пленить, Оттару тоже не верилось. Значит, скоро болотник явится сюда, в подземелье, освободив сначала горного рыцаря. Или в первую очередь вытащит из этой сырой ямы его, Оттара, а потом уже они вместе нагрянут в покои, где заперт сэр Эрл. Это уже неважно. Главное, так оно и будет.

А как же иначе?

Ведь они, все трое, – рыцари Порога, все они братья. Вот сэр Эрл – он-то уж воистину лучший из лучших, благороднейший из благороднейших. Прямо идеал! Сам-то Оттар знал за собой, что до общепризнанного в Гаэлоне рыцарского идеала ему далековато. Разве ж сэр Эрл стал бы громить харчевни и кабаки просто потому, что ему охота повеселиться после кружки-другой-третьей крепкого пива? Да сэр Эрл даже не во всякий кабак-то и зайдет, предпочтя послать туда слугу, чтобы тот вынес ему кружку вина – если прежде хозяин кабака не спохватится и не выбежит навстречу с угощением. А уж драться с простолюдинами… И думать об этом смешно. Но среди сородичей Оттара, которых в Северной Крепости было больше половины населения, бытовало стойкое мнение о том, что главное для рыцаря Порога – вовсе не умение изящно гарцевать на коне или слагать стишки. Главное: искусство боя и мастерство выживания там, где никто другой, кроме рыцаря Порога, выжить не сможет. Да и вовсе не важны для северянина были эти стишки! Важно, что на сэра Эрла вполне можно положиться. Он скорее погибнет, чем оставит своего брата-рыцаря в беде. Как и Кай: и болотник – рыцарь Порога, а значит, тоже не может по-другому. Правда, эти его странные правила… Со стороны посмотреть: прямо какой-то недоумок, но почему-то всегда эти непонятные поступки впоследствии легко и доступно объясняются. И получается так, что болотник, когда совершал их, видел и слышал больше, чем все остальные, – оттого-то и делал все не так, как другие… Можно подумать, Болотный Орден – совсем уж особенный, ни на какие другие рыцарские Ордена не похожий. Ну, так ведь в каждом Ордене какие-то особенности есть, но главное… Главное – это то, без чего ни в одной Крепости Порога не выжить. Готовность прикрыть друга в бою, отдать свою жизнь за его жизнь… Значит, и тому, что болотник находился тогда среди врагов в совершенном спокойствии, есть свое объяснение.

И это, несомненно, разъяснится потом… когда все встанет на свои места, когда все станет как прежде хорошо…

В коридоре послышались шаги. Оттар затаил дыхание, прислушиваясь. Мышцы его под воздействием мощного выплеска адреналина напряглись, как паруса под ударом шквалистого ветра. Неужели Мон? Неужели ему удалось? Неужели уже через какую-то четверть часа рыцарь будет свободен? О, с каким наслаждением он будет крушить черепа стражников, прорываясь из подземелья. Пусть они хоть демонов призывают, никто и ничто не остановит Оттара.

Но спустя мгновение северянин расслабился, недовольно поморщился и сплюнул. В коридоре раздавались шаги не одного человека. По меньшей мере трое шли по коридору, и шаги их звучали уверенно и твердо.

Тут Оттар снова напрягся. Шаги неотвратимо приближались – идущие явно имели определенную цель, и Оттар уже почти не сомневался, что это за цель. Его камера.

Сквозь зарешеченное оконце заблистало факельное пламя. Северянин резко выдохнул и подобрал под себя ноги. Что бы сейчас ни произошло, он дорого продаст свою жизнь.

В дверном оконце мелькнула физиономия, довольно поганая: рябая и безносая – нос когда-то очень давно был размозжен прямым ударом палицы. Оттар узнал обладателя этой мерзкой рожи. Главный смотритель дворцовой тюрьмы. Сквозь магический дурман заклинания, сковавшего его тело и разум, северянин запомнил тычки и пинки, которыми одаривал его главный смотритель. Чем-то северянин ему очень не понравился, и безносый вымещал на нем свою злобу, пользуясь тем, что рыцарь не сможет ему ответить и к тому же вряд ли это припомнит.

– Вот он, голубчик! – осклабился смотритель. – Я ж говорю, куда ему деться… Отпирай дверь!

Оттар возблагодарил Андара Громобоя за ниспосланную ему предусмотрительность.

Прогромыхали ключи, и дверь, скрипнув, отворилась. Оттар увидел тучную фигуру смотрителя, облаченную в грязную кожаную куртку, едва не лопающуюся на выпирающем животе, и широкие штаны, донельзя замасленные. За спиной главного смотрителя стояли еще четверо. У двоих Оттар заметил арбалеты с вложенными болтами.

– Хитры же вы, сэр! – хихикнул смотритель. – Только дружок ваш оказался не таким хитрым. Попался, когда хотел стянуть меч у хмельного гвардейца. Поначалу его просто собирались плетьми отчесать, а он разнылся и, чтоб плетей-то избежать, выложил всю правду. Думал, за такое признание его помилуют. Ему, конечно, помилование-то обещали, а как услышали, в какое дело он ввязался… В общем, левую руку ему отрубили сегодня, а правую – завтра на дворцовом дворе, прилюдно, чтобы все видели и запомнили… Я слышал, и вас подобная участь ждет…

Сердце Оттара больно запульсировало. Но усилием воли рыцарь подавил всколыхнувшееся отчаянье. «Их всего пятеро, – подумал он, – и дверь камеры открыта. Значит, не все еще потеряно…»

Главный смотритель отступил в сторону и кивнул тем, кто стоял за ним:

– Ну-ка… стреножьте нашего важного гостя. Господин Гархаллокс, когда ему доложили об этом происшествии, оченно разволновался. Нельзя, говорит, чтобы заточенные сбегли, никак нельзя. Надо, говорит, особые меры принять… Хотя… погодите-ка немного…

Смотритель вдруг оглянулся на тех, кто пришел с ним… и облизнулся какой-то своей мысли. Он шагнул в камеру и прикрыл за собой дверь.

– Страшно, благородный сэр? – осведомился он, воровато забегав глазами. – Страшно… Всем вам… благородные сэры, как только вы здесь оказываетесь, становится страшно… А я оченно радуюсь, когда таким, как вы, страшно…

Он сладострастно оскалился и пнул Оттара сапогом в лодыжку. Оттар успел поджать ногу, и удар смотрителя не достиг своей цели.

– Верткий, – скрипнул зубами безносый. – Ух, как я вас всех… благородных… Ненавижу вас… Страшно? А раньше небось на такого, как я, и слов не тратили. Плетью таких, как я, вытягивали… и невест… невест… – гримаса ярости исказила и без того не блещущее красотой лицо смотрителя, – невест спробовать перед первой мужней лаской не гнушались… Это там, наверху, вы лучше меня. А здесь, в подземелье, я – ваш господин! Здесь я благородный.

Оттар уже был абсолютно спокоен. Он просчитал дальнейшее поведение противника и решил, как будет действовать.

– Я свой рыцарский титул заслужил мечом, – сказал северянин, – в боях против таких чудовищ, что, приснись они тебе, ты мог бы и не проснуться. И ежели бы кто-то нанес мне обиду, подобную той, которую, видимо, когда-то нанесли тебе, я бы не таил трусливо злость, а убил бы обидчика на месте. Или погиб бы сам. Вот какая разница между благородным рыцарем и таким паскудным шелудивым псом, как ты!

Из-за приступа злобы смотритель не сумел даже закричать. Выхватив из-за пояса плеть, он размахнулся… но ударить не успел. Оттар из удобного положения, которое принял, когда смотритель попытался его пнуть, нанес ногой, обутой в сапог с шипованной подошвой, сильнейший удар безносому пониже брюха.

Главный смотритель королевской тюрьмы едва не вышиб грузным своим телом тяжелую бревенчатую дверь. Вылетев в коридор, он рухнул на пол и скорчился от страшной боли, будучи не в состоянии даже стонать. Сопровождающие его на некоторое время опешили – на это-то и рассчитывал Оттар.

Изо всех сил выбросив вперед левую руку, он со скрежетом вытащил из стены один из крюков. И, действуя уже обеими руками, отчаянным рывком вырвал второй крюк.

И вскочил, только-только успев хлестнуть цепями по бросившимся на него стражникам. Один из них с воплем покатился по полу, выронив меч и обеими руками закрывая разбитое в кровь лицо, а второй, отразив мечом удар, тут же снова перешел в нападение.

Очертя голову бросаться на рыцаря Порога – не лучшее решение. За долю секунды северянин сломал ему руку, отнял меч и уже упавшему на колени мощным ударом ноги размозжил височную кость.

Еще нанося удар, краем глаза Оттар приметил, что двое с арбалетами вскинули свое оружие. Поэтому, убив врага, северянин крутнулся в сторону, прижавшись к сырой стене своей камеры. Тяжелый арбалетный болт свистнул сквозь душный воздух подземелья и, угодив в щель меж камнями, там и застрял.

Второго выстрела не последовало.

Не видя арбалетчика, Оттар, пригнувшись, скользнул в проем двери, рубанув перед собой мечом наотмашь. Но клинок не встретил сопротивления – арбалетчик предусмотрительно отступил дальше по коридору, держа распахнутую дверь камеры на прицеле.

– Ни с места… – пропыхтел, с трудом поднимаясь на ноги, главный смотритель, – на острие болта – яд. Одно движение, и вы подохнете в муках…

Оттар выпрямился, поигрывая мечом.

Стражник с арбалетом следил за каждым его движением. Арбалетчик, выстреливший первым, заряжал еще один болт, то и дело оглядываясь на рыцаря и пронзительными криками подзывая подмогу. Стражник, которому северянин угодил тяжелой цепью в лицо, тихо стонал у стены.

– Болт отравлен, – хрипло пыхтя и держась за ушибленную часть тела, повторил смотритель, – бросьте меч. Яд дал мне сам архимаг господин Гархаллокс. Бросьте меч, сэр, а не то сдохнете прямо здесь и сейчас!

– А тебя четвертуют за то, что из-за тебя погиб важный заключенный, – ответил Оттар. – Ты, жалкий пес, не знаешь и не можешь знать, какие планы насчет меня у тех, кто отдавал тебе приказы.

– А вот тут вы ошибаетесь, благородный сэр, – прохрипел главный смотритель, – у меня приказ убить вас, ежели не будет возможности удержать… В самом крайнем случае… А сейчас как раз такой случай… Бросьте меч…

– Господин! – выкрикнул второй арбалетчик, уже зарядивший свое оружие. – Сюда идет отряд с верхнего яруса! Слышите, как они грохочут по лестнице? Сейчас тут будет два десятка ратников!

– Бросьте меч! – гаркнул смотритель. – Почему вы не бросаете меч?! У вас нет шансов! Думаете, мы пришли сюда только лишь впятером? Целый отряд ждал нашего сигнала ярусом выше… Думаете, мы струсим убить вас?

Оттар мрачно усмехнулся. Этот безносый ублюдок не понимал, что для настоящего воина умереть в битве есть славное и желанное завершение пути. Оттар не подумал сейчас о своей ответственности за жизнь принцессы. С младых ногтей впитанная аксиома пересилила все.

Коридор стал наполняться стражниками. Один за другим, с обнаженным оружием они сбегали с лестницы и выстраивались в боевую шеренгу в два ряда.

Рыцарь Северной Крепости Порога метнулся в сторону, потом, изменив направление, рванулся к арбалетчику – Оттар не жаждал смерти, он сражался, стремясь сразить врага. Но шансы добраться до стражника, прежде чем тот нажмет крючок, были ничтожно малы. Хотя, если бы он смог достать арбалетчика, ему предстояла бы славная битва…

Удар болта, вонзившегося в верхнюю часть груди, был так силен, что Оттар споткнулся. Он снова вскочил, но ноги его моментально ослабли. Рыцарь рухнул на колени. Зрение его помутилось, а тело отказалось слушаться. Северянин упал ничком, и судороги скрутили его тело в неестественную позу.

Главный смотритель с трудом поднялся, придерживаясь за стену. Он смотрел, как рыцарь корчится на полу, как судорожные движения становятся все короче и слабее. Когда Оттар затих, смотритель презрительно сплюнул на обмякшее тело:

– Сдох.

* * *

Безносый смотритель был прав. Архимаг Гархаллокс пришел в большое волнение, когда узнал, что один из рыцарей Порога, взятый под стражу, предпринял попытку сбежать. Дворцовая тюрьма считалась местом, покинуть которое без разрешения было невозможно. План же северного рыцаря сэра Оттара поразил архимага своей простотой. И самое удивительное было то, что, если бы глупый слуга Мон не допустил досадного промаха, вполне вероятно, что побег северянина удался бы.

А допустить, чтобы рыцарь Порога, присутствовавший при убийстве его величества Ганелона, оказался на свободе, Гархаллокс не мог. Северянин открыл бы правду и, возможно, стал бы источником проблем, которые вовсе не нужны новой власти. Рыцари Порога в королевстве пользовались уважением, и слово Оттара имело бы вес. А представляя то, что произошло бы, если на свободе оказался бы сэр Эрл, всенародно любимый рыцарь Горной Крепости, Гархаллокс и вовсе содрогался. Он отдавал себе отчет в том, что вассалы убитого Ганелона, подавляющее их большинство, таят в груди ненависть к тем, кто предал смерти их сюзерена. Объявись тот, кто возьмет на себя гибельное бремя вести за собой, перед Гаэлоном встанет реальная угроза междоусобной войны. И оппозицию не остановит даже страх перед великим магом Константином, о могуществе которого уже шепчутся в каждом доме…

Наиболее простым выходом было бы умертвить и сэра Оттара, и сэра Эрла. Но, исключая все другие причины оставить рыцарей в живых, отдать приказ Гархаллоксу мешало воспоминание о том славном дне, когда Высокий Народ отступил перед человеком. Рыцарь Болотной Крепости Порога – в одиночку – заставил трех эльфов бесславно бежать. Значит, есть что-то такое в этих Крепостях, что делает людей способными противостоять таким могущественным существам, как эльфы. И поэтому было бы величайшей глупостью потерять хотя бы одного из рыцарей Порога, учитывая еще и то, что их всего-то не более полутора тысяч на все королевства людей.

Когда-то Гархаллокс отдал много сил и времени тому, чтобы отыскать мифическую Цитадель Надежды: последнюю крепость, в которой укрылись остатки защитников рода человеческого в год Великой Войны. Он считал, что в этой Цитадели из людского отчаянья и надежды родилась особая магия, которая и помогла защитникам Цитадели выжить – не просто выжить, а обратить вспять армии Высокого Народа. Как еще можно было объяснить то, что жалкая горстка защитников Цитадели одержала победу над отрядами могущественных воинов-эльфов? Цитадели Гархаллокс не нашел – слишком много времени прошло после Великой Войны. Но совсем недавно архимагу пришла в голову мысль. Возможно, Крепости Порога, где люди держат оборону против ужасных тварей, приходящих из нечеловеческих миров, играют такую же роль, что сыграла в свое время Цитадель Надежды? Возможно, там, где люди привыкают биться, все больше и больше превосходя собственные возможности с каждой новой битвой; там, где твердо уверены в том, что рано или поздно погибнут жуткой смертью в страшных боях с Тварями, выполняя свой Долг: защищать человечество от чудовищ, – там и рождается эта магия, способная обратить в бегство тех, перед кем тысячелетиями привыкли трепетать и благоговеть.

Безусловно, архимаг понимал, что сдержать рыцарей Порога обычным воинам практически не под силу. Даже используя магию, нельзя быть уверенным в том, что рыцари не смогут противостоять ей. Поэтому согласованный с Константином приказ Гархаллокса, встревоженного известием о том, что сэр Оттар пытался бежать, звучал так: всеми силами удерживать рыцарей Порога во дворце. Но если опасность бегства станет слишком велика – убить.

Генералу Гаеру было велено утроить охрану покоев сэра Эрла, а на охрану дворцового подземелья выделить целый отряд. И укрепить караулы стражников гвардейскими караулами у всех выходов из дворца. Болотного рыцаря Кая Гархаллокс решил не принимать во внимание. У архимага было время изучить поведение болотника, и он счел, что рыцаря не следует опасаться.

ГЛАВА 3

У королевских покоев дежурили пятеро стражников. Четверо из них храпели у стены, уткнув носы в колени и обнимая алебарды, а пятый вышагивал взад-вперед, мужественно борясь со сном. По правилам бодрствовать полагалось всем пятерым, но неписаный закон стражи предполагал именно такой порядок дежурства. Шагающий стражник нетерпеливо ждал того времени, когда в оконном проеме вспыхнет голубоватым светом Небесный Странник – звезда, появление которой говорило о том, что наступил третий час ночи. Тогда стражник мог бы присесть вздремнуть, а его место занял бы тот, чей черед был не спать. Время от времени он кидал мутноватый от недосыпа взгляд на неподвижную фигуру болотника, привычно чернеющую на фоне окна. В зале с колоннами было темно, и стражник не мог разглядеть лица Кая. Обычно спокойное, лицо рыцаря в эту ночь было тревожно-задумчивым.

В коридоре, ведущем из опочивален принцессы и короля, послышались легкие торопливые шаги. Стражник встрепенулся и тычками принялся будить своих товарищей. Привыкшие к такому повороту событий, ратники повскакали, мгновенно выпрямившись.

Дверь из коридора открылась. Ее высочество принцесса Лития, небрежно одетая, с распущенными волосами, забранными в простой платок, вышла в зал. Принцесса одевалась сама, без помощи фрейлин, спавших сейчас в ее опочивальне. Не стала она будить их и для того, чтобы они помогли ей причесаться.

Хриплыми со сна голосами стража приветствовала принцессу. Лития ничего не ответила им, глазами ища кого-то в зале. Увидев болотника, она направилась к нему. Это неожиданное ночное появление принцессы, ее неуверенная походка, да и еще то, что она была боса, очень удивило стражников. Они недоуменно переглядывались и шептались за ее спиной.

– Сэр Кай! – негромко позвала принцесса.

Болотник обернулся от окна, но не сразу.

– Сэр Кай! – повторила Лития. И это было последним, что слышали стражники. Принцесса приблизилась к болотнику и заговорила с ним так тихо, что до ратников не донеслось ни слова.

* * *

– Я не ждал, что вы будете искать встречи со мной, ваше высочество, – признался Кай.

– Я и сама не думала, что смогу заговорить с вами, – сказала принцесса, опустив глаза. – Но… сегодня в обсерватории я убедилась, что вы не были в числе заговорщиков. И значит, многие из моих слов, сказанных вам в гневе, несправедливы.

– Многие, но не все? – спросил болотник. – Я рад, что вы наконец перестали гневаться на меня, ваше высочество.

– Я пришла, чтобы поговорить с вами и попросить… спасти мою жизнь.

– Вам нет нужды просить об этом, ваше высочество, – удивленно сказал Кай. – Я здесь именно для того, чтобы уберечь вас от смертельных опасностей.

– Этот… этот маг… – принцесса содрогнулась, видимо, от очень неприятного для себя воспоминания, – вы действительно считаете, что он собирается жениться на мне?

– Теперь я почти уверен в этом, – ответил рыцарь.

– Но ведь это… чудовищно! Единственное, что я почувствовала, увидев его, это… гадливый страх. Нечто похожее на чувство, которое испытываешь, когда видишь мерзкую змею и знаешь, что укус ее смертелен.

– Замужество не угрожает вашей жизни, – проговорил Кай. – Даже напротив.

– Но я не хочу этого! – шепотом воскликнула Лития и на мгновение обернулась к стражникам. – Я ни за что на свете не соглашусь стать женой этого монстра!

– Боюсь, вам не дадут возможности выбирать, ваше высочество.

На глаза принцессы навернулись слезы.

– Если бы сэр Эрл мог, он бы спас меня от этой ужасной участи, – прошептала она. – Почему же вы не хотите сделать этого?

– Болотники не сражаются с людьми и не ввязываются в их дела, – ровно ответил болотник.

Принцесса прерывисто выдохнула, медленно подошла к окну и положила дрожащие руки на холодный камень в основании окна.

– Я не спала этой ночью ни минуты, – тихо сказала она, глядя в мерцающее звездами темное небо, – я много думала. Я думала… о вас, сэр Кай.

Рыцарь Болотной Крепости молчал, ожидая, пока принцесса заговорит снова.

– Я узнала, что вы не являетесь одним из предателей, заговорщиков, – проговорила Лития, – и я знаю, что вы вовсе не трус. Человек, вставший на пути Высокого Народа, готовый сражаться в одиночку против всей королевской гвардии и бросивший вызов самому королю, должен обладать безумной храбростью.

– Я вовсе не бросал вызов его величеству, – поправил принцессу Кай. – Я не имел намерения попрать его право повелевать. Я просто делал то, что должен.

– Это все равно… Я пришла сейчас, чтобы просить у вас прощения за свои слова. Если вы пожелаете, я могу сделать это прилюдно, – последние слова Лития выговорила с некоторым трудом. – Я была неправа, величая вас трусом и предателем.

Сказав это, принцесса отвернулась от окна, встав лицом к болотнику.

– Вам не за что просить прощения, ваше высочество, – мягко ответил Кай. – Ваши слова не причинили мне никакой боли. Помните, вы говорили, что хотели бы, как и я, всегда быть уверенной в том, что хорошо, а что плохо?

– Да…

– Я был убежден в правильности своих поступков, а Магистр моего Ордена предупреждал меня, что люди не всегда способны их оценить.

– Вы сказали «был», сэр Кай?

– Я тоже многое передумал за эту ночь, – проговорил болотник. – И я думал о вас, ваше высочество.

– И к какому же выводу вы пришли?

Болотник немного помедлил.

– Я был взят из большого мира еще ребенком, – сказал он. – Я вырос и возмужал в среде рыцарей Болотной Крепости, которые живут по своим правилам, не отступая от них ни на шаг, потому что иначе невозможно выжить и исполнить свой Долг там, на Туманных Болотах у самого Болотного Порога. А когда вновь вернулся к людям, я увидел, насколько отличается этот мир от мира, к которому я привык. Правила здесь совершенно другие, хотя с первого взгляда может показаться, что никаких правил и вовсе нет. Люди в большинстве своем слабы, подвержены страху и снедаемы страстями. Кто-то жаждет власти, кто-то богатства, кто-то и того и другого одновременно. Люди мечутся по жизни, ища и находя, радуясь и разочаровываясь. Они неспокойны. Это потому что у них нет Долга, которому они могли бы служить. Если бы я встал на сторону его величества, я вступил бы в игру людских страстей и впоследствии потерял бы в ней себя. Это я и пытался объяснить вам. Но вы никак не хотели понять меня, ваше высочество.

– Теперь я понимаю вас, сэр Кай, – убежденно сказала Лития. – Сегодня ночью я попробовала встать на ваше место, то есть… мыслить так же, как и вы. Определять свои поступки согласно правилам болотников. И уверилась в том, что вы не могли поступать как-то иначе. Но… кое-что я все-таки хотела вам объяснить. Размышляя, я вдруг поймала себя на мысли, которая заставила меня искать встречи с вами, не дожидаясь утра.

– Мне интересно будет послушать ваше высочество.

– Вы еще так мало знаете людей, и жизнь среди них не успела доказать вам, что каждый из них тоже имеет свой долг, и многие свято чтут его.

В ответ Кай негромко засмеялся:

– Вы, должно быть, шутите, ваше высочество!

– Разве ради возможности пошутить я покинула бы свою постель посреди ночи?

– Здесь я видел, как люди совершали глупости ради совсем ничтожных вещей. Но я не даю вам говорить, ваше высочество… Простите.

– А мои неумелые уроки хороших манер не прошли для вас даром, сэр Кай, – слабо и неуверенно улыбнулась принцесса Лития. – Я сказала, что у каждого человека есть свой долг, и я докажу вам, что права. Вспомните свою матушку, сэр Кай. Ведь она не имела ни малейшего понятия ни о болотниках в частности, ни о рыцарстве вообще. А что она считала самым главным в своей жизни? Оберегать свое дитя, давать ему все, что может дать. Верно ведь, сэр Кай?

– Вы правы, – нахмурившись, проговорил рыцарь. – Я почему-то… никогда не думал о матушке… с этой стороны. Да, вы правы, ваше высочество.

– Это ее долг, который она выполняла всю жизнь. Любая мать должна поступать так, но не любая так поступает.

– Вы правы, ваше высочество, – повторил Кай. – Но мой Долг и долг матери по отношению к ее ребенку – вовсе не одно и то же, – возразил он. – Для матери естественно заботиться о своем чаде, будь она человеком или животным. Или даже… Там, на Туманных Болотах, в периоды, когда активность Тварей была низкой, мы ходили в дальние дозоры – к самому Порогу и, случалось даже, ступали за Порог. И за Порогом мы искали и обнаруживали смрадные норы в глинистой земле или груды гнилой древесины и громадных костей – гнезда Тварей, в которых они откладывали яйца. Мы нападали и уничтожали кладки, но если Тварь, отложившая яйца, успевала к своему гнезду до того, как мы покидали его, нас ждала трудная битва. Тварь сражалась с утроенной силой и яростью, защищая свое потомство… Этот материнский долг заложен в живых существах богами – как основа закона жизни.

Принцесса долго не отвечала. Видно, болотник перебил ровное течение ее мыслей.

– Сэр Кай, вы, кажется, довольно близко сошлись с сэром Оттаром, – начала она снова, – представьте, что сделал бы сэр Оттар, если бы вы попали в опасность?

– Он бросился бы мне на выручку, – не раздумывая, ответил Кай.

– Но почему вы сейчас не делаете то же самое?! Ведь Оттар – как и вы, рыцарь Порога, значит – брат ваш!

– Жизни Оттара ничего не угрожает. Его не собираются убивать. А то положение, в котором он оказался… это часть большой человеческой игры, в которую я не собираюсь и не могу ввязываться.

– А там, на ваших Болотах, в сражениях против Тварей, разве вы не прикрывали друг друга щитами, не стремились помочь товарищу в трудную минуту?

– Любой из нас выполнял Долг – уничтожать Тварей. Если бы в бою каждый заботился только о себе… – Кай даже помотал головой, настолько абсурдной показалась ему эта мысль, – наши дозоры были бы разбиты еще в самом начале маршрута. Когда приходилось особенно туго, серьезно раненные рыцари жертвовали собой, прикрывая отход отряда. Они осознавали, что у них нет ни единого шанса выжить, но не испытывали по этому поводу ни малейшего сожаления. Долг есть Долг.

– Здесь и сейчас, к великому нашему счастью, нет Тварей из-за Порога, – сказала принцесса, – но и здесь гибнут люди. И здесь ваши товарищи страдают и нуждаются в вашей помощи. Ведь сэр Эрл и сэр Оттар – такие же рыцари Порога, как и вы. У них, как и у вас, есть Долг защищать людей от Тварей. И сэр Оттар, не сомневаясь, кинулся бы вам на помощь, окажись вы в такой ситуации, в какой оказался он сейчас. Вы и сами подтвердили это.

– Да, ваше высочество, но…

– Погодите, сэр Кай, позвольте мне договорить! – Принцесса Лития почувствовала, что нащупала верную нить, могущую вывести ее из словесных дебрей к тому реальному результату, который был ей нужен. – Сэр Кай, тот Долг, который вы свято чтите, которым так гордитесь, есть и у обыкновенных людей тоже. Необязательно быть рыцарем, чтобы иметь дело, что всего дороже на свете, дело, которому необходимо посвятить всю свою жизнь, результаты которого важны не только для тебя одного, но и для всех остальных. Не думайте, сэр Кай, что я – дочь короля и принцесса – не знаю о жизни простых людей. Фрейлины и прислуга о многом могут рассказать. Я слышала рассказ о том, как в кабаке безоружный менестрель защищал от пьяных вояк свитки с балладами, которые собирал несколько лет по многим королевствам. Те собирались продать свитки кабатчику за пару кружек с пивом и сделали это, только размозжив менестрелю голову. Я слышала о мастере, сооружавшем храмы Нэлы и покрывавшем стены изнутри и снаружи искусной резьбой. Он странствовал по всему свету, создавая удивительной красоты строения, чтобы люди яснее чувствовали благодать богини, и не имел при этом ни дома, ни семьи, ни даже денег, чтобы справить себе новую одежду вместо лохмотьев, в которые был одет. Все, что ему платили за работу, он тратил на инструменты и материалы. Он погиб, бросившись тушить загоревшийся храм, который только что возвел. Разве он, как и менестрель, не ставил свой Долг превыше жизни?

– Я не знал всего этого… – проговорил Кай. – Я никогда ни о чем подобном не слышал, и я никогда не встречал людей, подобных тем, о ком вы, ваше высочество, сейчас рассказали.

– Не все люди одержимы страстями и страхами, – продолжала Лития, – не все слабы и безнравственны. Ради своих друзей люди жертвуют состояниями и жилищами. Чтобы спасти близких, рискуют жизнями и зачастую теряют их. Заботиться о тех, кто тебе дорог, это тоже долг. И он никак не может идти вразрез с другим Долгом – тем, которому ты посвятил всю жизнь. Вспомните свою жизнь в Болотной Крепости. Разве только в дозорах ваши друзья помогали вам? Я не имею ни малейшего представления о том, как вы жили в Крепости, сэр Кай, но я ни за что не поверю, что ваши друзья-болотники не отзывались на ваши просьбы о помощи…

Тут Лития, вглядевшись в лицо Кая, поняла, что ей нужно на время замолчать. Болотник, напряженно нахмурившись, уставился в темное небо, а принцесса, которую стал пробирать холод, обняв себя за плечи, смотрела на него, точно пыталась увидеть его мысли. Возможно, не только от холода ее пробирала дрожь. Кай, рыцарь Болотной Крепости, был ее единственной надеждой на спасение. И от того, что он ей сейчас ответит, зависела ее жизнь.

А Кай вспоминал, как его, ненавидящего весь мир одиннадцатилетнего мальчишку, везли в Крепость трое болотников. Как они ухаживали за ним, когда он был слаб после побоев тех, кто собирался публично засечь его плетьми. Как они учили его всему, что знали. Как они оберегали его от опасностей… Они взвалили на себя долг сделать из маленького человека, озлобленного и беззащитного, рыцаря, способного постоять за себя и защитить других. Они честно выполняли свой долг, ничего не требуя за это. И они выполнили его до конца. И если бы они, его друзья, отступили от этого долга – Кай погиб бы на задворках королевства Гаэлон, так никогда не увидев Болотной Крепости.

Потом трое болотников передали Кая с рук на руки Мастерам в Укрывище, поселке при Крепости, где проходили обучение юные кандидаты в рыцари. Днем и ночью Мастера находились при своих учениках, все свои силы, все свое время отдавая воспитанию мальчишек. И те трое, что привезли Кая на Туманные Болота, не оставили его. Когда Каю требовалась помощь, они бросали все свои дела, чтобы оказаться рядом с ним. А он тогда не понимал, на какие жертвы они идут ради него – занимаясь им вместо отдыха между дозорами. Если бы не все они, рыцари-болотники, Мастера Укрывища, его друзья, Кай никогда бы не стал рыцарем Болотной Крепости.

– Долг… оберегать друзей… – внезапно охрипшим голосом проговорил Кай.

– Беда в том, что вы видели истинных друзей только в тех, кто стоял с вами плечом к плечу в битвах с Тварями, приходящими из-за Болотного Порога, – сказала Лития, каким-то шестым чувством угадав, о чем думал Кай. – Но разве кто-то другой, не принадлежащий к Болотному Ордену, не может стать вашим другом? Разве я… разве я не друг вам? Вот что я хотела сказать вам, сэр Кай.

Болотник долго думал. За окном холодно зажглась звезда Небесный Странник. Стражники, вытянувшись, так и стояли впятером у дверей в королевские покои.

– Вы сами говорили, сэр Кай, что рыцари Порога не сражаются друг с другом, потому что они – братья, – продолжила Лития, – все рыцари Порога, будь они из Горной или Северной Крепостей, – братья. Так спасите своих братьев, вызволите их из неволи. Если они дороги вам… И если я… – тут голос ее задрожал, – и если я вам хоть сколько-нибудь дорога, помогите мне избежать этого ужасного замужества. Помогите мне выбраться из дворца – тут уже ничего меня не держит. Спасите меня от этого жуткого мага… Этот дворец в одночасье превратился в тюрьму для всех нас. Северный рыцарь сэр Оттар заточен в подземелье. А я… за каждым моим шагом следят. Везде стража… Сэр Эрл… вы знаете, что он пострадал в сражении в тот страшный день, он балансирует на грани жизни и смерти, маги-лекари держат его в бессознательном состоянии, ибо каждое движение может повредить ему. А я не могу даже подойти к его покоям…

– Это неправда, ваше высочество, – качнул головой Кай. – Вас обманывают.

– Что неправда? Вы думаете, что сэр Эрл… что сэра Эрла…

– Я знаю, что он жив, – сказал болотник. – И я знаю, что он не мог получить раны в сражении, потому что он не сражался.

– Что? Я не понимаю… Объяснитесь, сэр Кай.

– В то утро, когда в рассветное небо взошла Алая звезда, дверь в покои горного рыцаря, как и многие другие двери во дворце, была закрыта заклинанием Запирающего Камня. Это значит, что сэра Эрла изначально рассчитали оставить в живых. Такое предположение подтверждается еще и тем, что горный рыцарь любим в народе и уважаем и известен среди знати. Заговорщикам крайне невыгодно избавляться от сэра Эрла. И нежелательно держать его в тюрьме, давая повод для ненужных толков. Новая власть приняла наиболее простое решение: горный рыцарь заперт в своих покоях, что объясняется необходимостью лечения. Он недвижим и бесчувствен – так легче удержать великого воина.

– Откуда вы все это знаете? – поразилась принцесса. – На чем вы основываетесь в своих суждениях?

– Истина всегда лежит на поверхности. Если знаешь намерения людей, очень легко определить их дальнейшие поступки. К тому же я держу уши открытыми и слышу, что говорят люди во дворце… Вряд ли сэра Эрла удерживают с помощью магии. Проще было бы использовать определенные дурманные травы. В любом случае несложно будет вызволить горного рыцаря из плена искусственного сна.

– Вы сможете это сделать, – убежденно проговорила Лития. – У вас получится освободить всех нас.

Болотник выслушал ее и вдруг легко, освобожденно засмеялся.

– Ушло, – сказал он.

– Что? – не поняла принцесса.

– Ушло… – снова проговорил Кай. – То странное ощущение, которое… которое я не испытывал так давно, что вполне склонен был считать, что никогда не испытывал… Будто я в чем-то неправ. Оно начало беспокоить меня с самого дня переворота и убийства его величества. Разум говорил мне, что беспокоиться не о чем, что я делаю все правильно, неукоснительно соблюдая правила, которые вошли в мою жизнь в Крепости Болотного Порога… Но… видно, поступки человека определяются не только одним лишь разумом…

– Это значит – вы согласны?

– Я мало видел добра от людей. На время моего детства выпало столько испытаний, сколько не дано пережить иному и за всю жизнь. Все, что я помню из моего детства, все эти воспоминания… они закрыли мне глаза на людей сейчас… когда я вновь оказался в большом мире… Я поступил неправильно, оставив своих братьев на милость тех, кто захватил власть в королевстве. Если вам, ваше высочество, нужна моя помощь… если моя помощь нужна моим братьям… я сделаю все, чтобы исполнить этот свой Долг.

Принцесса Лития скрестила кисти рук надо лбом – как принято было делать в королевстве Гаэлон при обращении к богам-защитникам.

– Уведите нас из Дарбиона, – сказала она, – спасите нас.

– Приготовьте все, что вам понадобится в пути, – сказал Кай. – И ждите меня в своих покоях. Я приду за вами сегодня после рассвета. Я обещаю выполнить вашу просьбу. Но мне нужно убедиться, что мои братья-рыцари желают того же. И что они такие же друзья мне, как и я им.

* * *

Константин спал лишь два часа в сутки – час в полдень и час в полночь. Перед сном он употреблял определенные снадобья и использовал особое положение тела, называемое в забытых трактатах древних магов Драконий Привал. Такой отдых полностью снимал накопившуюся усталость; к тому же при долгой практике заставлял кожу и внутренние органы регенерироваться.

Отдыхая таким образом, великий маг не видел сновидений; с тех пор как он усвоил для себя такую систему сна, он забыл, что это такое – видеть сны.

Но в эту ночь Константин увидел сон.

Ему приснилось, что он полусидит на каменном полу посреди пустой и темной комнаты на самом верхнем ярусе башни архимага Сферы Жизни. Его тело сложено в классической позе Драконьего Привала: правая рука обнимает правую ногу, согнутую в колене, левая нога выпрямлена, а левая рука закинута за спину; и голова склонена так, что правое ухо касается правого плеча. Глаза Константина закрыты, но он видит, как стена напротив него начинает светиться ровным и холодным голубым светом, словно по ту сторону стены возникло невероятно сильное сияние.

И внезапно стена исчезла вовсе. Исчезли и прочие стены, и потолок, и пол, крытый черными мраморными плитами. А вот тьма осталась. Но и она изменилась. Она стала непроницаемой, абсолютной чернотой, будто приобрела плотность. И Константин повис в этой черноте, лишившись вдруг воли двинуть хотя бы пальцем.

А голубое сияние медленно запульсировало и приобрело форму живого существа, лишь отдаленно похожего на человека. И в голове Константина зазвучали слова, которые исходили от этого существа, потому что больше неоткуда было им исходить.

– Ты нравишься мне, – услышал Константин. – Ты честно платишь цену, о которой мы договаривались. А я честно делаю то, о чем ты меня просил. Наше дело почти завершено, но, как я уже говорил, ты мне нравишься. Ты желаешь большего?

– Чего большего? – мысленно спросил Константин.

– Больше силы. Больше власти.

– Да, – подумал Константин.

– Я не сомневался в тебе. Ты не такой, как все люди. Ты никогда не удовольствуешься малым. Ты будешь идти до конца и даже дальше. Я помогу тебе, но и ты должен платить мне.

– Я буду платить, – подумал Константин, – я буду платить тебе, Ибас.

– Ты станешь почти равным мне. Ты почти уподобишься мне, Константин. И, кто знает, может быть, придет время, и ты станешь мной. Понимаешь меня? Ты станешь мной, Константин!

– Да, – подумал Константин. – Я понимаю.

Сияние стало тускнеть и скоро погасло вовсе. Абсолютная чернота вытягивала свои щупальца из обычной земной тьмы, в которой все явственнее проступали очертания каменных стен и высокого потолка.

Константин открыл глаза. За окнами синело предрассветное небо. В крайнем изумлении великий маг поднялся с пола и подошел к окну. Звезд почти не было на небе, но по тем, что еще не погасли, Константин определил точное время: половина пятого утра.

Как такое могло случиться? Он спал? Он проспал несколько часов кряду?

И тут великий маг вспомнил свой сон. Да и сон ли это был?

Оторопь сна медленно отпускала Константина, уступая место какому-то новому ощущению. Оно было похоже на прилив энергии, который маг испытывал всякий раз, когда употреблял зелье, чтобы восстановить силы, но многократно уступало ему по мощности. За доли мгновения маг взмыл к вершинам эйфории и тут понял, что уже перешагнул предел человеческой чувствительности. Но мощь нового ощущения продолжала нарастать. Константин на время даже утратил способность дышать, звезды на синем небе расплылись, будто глаза Константина наполнились слезами, и тело на несколько мгновений потеряло чувствительность. Маг изо всех сил вцепился в камень основания окна, но не ощутил ни холода, ни боли от того, что острые края камня впились в его ладони. Магу показалось, будто его тело распухло настолько, что заполнило собой всю комнату. «Наверное, вот так умирают», – мелькнула в его голове молниеносная мысль.

И острый приступ сильнейшего ужаса пронзил Константина отравленным копьем. Великий маг перестал существовать – абсолютно потеряв себя в себе…

Кончилось все неожиданно.

Константин постепенно осознавал свое присутствие в комнате верхнего яруса башни архимага Сферы Жизни. Разум его успокаивался. И, когда успокоился совершенно, Константина охватило новое чувство.

Это было чувство полнейшей уверенности в себе и в окружающей действительности. Мир стал таким простым и доступным, что казалось, достаточно просто протянуть руку, чтобы коснуться вон того холма на розовеющем уже горизонте. Константин понял, что он сам стал этим миром, и этот мир стал им.

– Могущество, – проговорил великий маг, смакуя это слово, – могущество, – повторил он, невольно задрожав от сладострастного ожидания.

Каменный пол под его ногами заходил ходуном, подчиняясь телесной дрожи мага. Константин легко вздохнул. Поддавшись мимолетной насмешливой мысли, он посмотрел в небо.

Рассветное небо молниеносно посуровело. Свинцовые тучи заклубились в нем. И утро начала лета задышало неожиданным холодом. С затянутого тучами неба пошел густой снег.

Несколько минут Константин, смеясь, наслаждался небывалым видом. А когда под окнами раздались первые крики изумления, заставил снегопад прекратиться.

Только теперь он полностью охватил мыслью дарованную ему силу. Отныне великому магу не нужны были словесные извороты тайных заклинаний, искусство пассов и прочие воровские лазейки в мир абсолютной энергии. Ему открылся прямой и непрерывный канал – ему и только ему. Он мог сделать все… или почти все при помощи одной только мысли, пущенной в нужном ему направлении.

Кажется, сейчас он действительно почти сравнялся по своему могуществу с богами…

Эта мысль не успела еще полностью осесть в сознании Константина, когда он вдруг почувствовал досадную трещинку в окружившем его прочном панцире всесилия. Он почувствовал боль. Он поднял к глазам ладони и увидел на них кровоточащие рассечины от острых краев каменного основания окна. Кровь тонкими вязкими нитями ползла с ладоней к запястьям и, собираясь в тяжелые жирные капли, густо падала на пол.

Константин поморщился. Как некстати… или наоборот – как ко времени показалась ему его человеческая уязвимость. Все еще брезгливо морщась, он наскоро вытер ладони о свою черную хламиду.

И снова посмотрел в небо.

Неудержимо светало.

К этому часу Константин рассчитывал оказаться далеко отсюда. Наверное, Гархаллокс удивится, если вдруг войдет и увидит его здесь. Впрочем… теперь и отношение архимага к Константину изменилось. Словно коронация уже прогремела и великий маг уже стал Великим Императором. Гархаллокс вряд ли сможет позволить себе вторгнуться в покои Константина, даже если самого Константина там не должно уже быть – маг не то чтобы это чувствовал, он это видел.

Великого мага ждали в Марборне. Ученик Гархаллокса юный маг Нафкал, ум, знания и верность идеалам истиныкоторого архимаг так часто расписывал Константину, придумал дельную вещь. Нафкал, который теперь молниеносно поднялся до главного королевского советника (а учитывая состояние глубокой меланхолии нынешнего государя Марборна Марлиона Бессмертного – фактически стал полноправным правителем королевства), предложил Гархаллоксу создать общую школу для магов, где обучали бы искусству магии всех четырех Сфер одновременно. Константин и сам очень много думал об этом, но его останавливало несколько моментов: кто мог бы давать ученикам новой школы уроки? Ведь во всех королевствах люди познавали магию в пределах только какой-то одной Сферы, а чтобы ученики получали верную картину мира, нужен кто-то, одинаково сведущий во всех четырех Сферах. А такой маг был только один – Константин. И в данный момент у Константина, естественно, недостало бы времени на обучение даже одного ученика. И еще кое-что мешало великому магу начать воплощение своей задумки в жизнь. Константин был от природы одарен для занятий магией. Он еще в юности понял, что вместить такой объем знаний, какой получилось вместить у него, не сумеет никто. И архимаг давно уже был в курсе всего этого.

Но теперь Гархаллокс утверждал, что Нафкал разработал какую-то хитрую систему, позволяющую решить сразу все эти проблемы. Он, говорил Гархаллокс, начал думать о ней несколько лет назад и наконец нашел верное решение. Нафкалу было всего двадцать три года. Константин даже не представлял себе, что же выдумало это юное дарование. Но он не стал бы собираться в Марборн только из-за проекта школы магов.

Константин не хотел делать Дарбион, столицу Гаэлона, центром своей Империи. Разве что только официально. Ему нужно было место, максимально скрытое от глаз случайных смертных. Константин и не скрывал, что прообразом этого места стали Тайные Чертоги Высокого Народа.

С посещения Марборна Константин решил начать путешествие по королевствам. Путешествие не обещало затянуться. Великий маг планировал использовать пространственные порталы. Энергии для этого у него сейчас будет более чем достаточно.

* * *

Врат и Лий были братьями-близнецами. Они вместе начали службу в дворцовой страже, и первое время окружающие не воспринимали их отдельно друг от друга. Но время шло, и внешнее сходство между братьями стало таять, а вместе с этим начали проявляться и различия в характерах. Врат казался вполне удовлетворенным своим положением, не уставал благодарить судьбу за то, что выпало ему жить во дворце, отдыхать от караулов предпочитал за кружкой вина. А Лий спиртного в рот не брал и много времени проводил на тренировочном плацу за казармами. Там же отрабатывали боевые приемы и дворцовые гвардейцы. Среди стражников пошли разговоры о том, что Лий намеревается оставить стражу, чтобы пополнить ряды королевских гвардейцев, да и сам Лий не думал скрывать этого. Когда на плацу появлялись гвардейские капитаны, Лий старался изо всех сил, стремясь, чтобы на него обратили внимание. В конце концов своей одержимостью он заразил и брата. Врата тоже обуяло желание перейти из стражников в один из отрядов элитных дворцовых ратников. Правда, причиной для этого стало не честолюбие, как у Лия, а разница в жалованье стражников и гвардейцев. Вскоре один из братьев добился своего. Нет, гвардейцем стал не Лий, который так старался на плацу на глазах у случайного гвардейского капитана, что повредил руку и едва не вылетел из стражников. Гвардейцем стал Врат, который, не тратя сил на тренировки, отдал полугодовое жалованье, чтобы через нужных людей найти подход к гвардейскому капитану – по иронии судьбы тому самому, ставшему невольным виновником увечья Лия.

С тех пор братья виделись редко. Лишь сегодня они получили возможность вдоволь наговориться – отряд стражи, в котором продолжал нести службу Лий, стоял на карауле у дверей покоев сэра Эрла. Ранним утром, вскоре после того, как королевский дворец покинул великий маг Константин, отряд стражников укрепили отрядом гвардейцев численностью в десять мечей. В этом отряде служил Врат.

Лий не сразу узнал Врата. Видать, тяготам тренировок Врат предпочел другой, уже проверенный путь продвижения по карьерной лестнице. Теперь начищенную кирасу Врата пересекал широкий кожаный ремень, выкрашенный в красный цвет, и на этом ремне висел у бедра короткий меч в искусно украшенных ножнах. Шлем бывшего стражника не был отягощен забралом, как у других гвардейцев, а имел только тонкую острую полосу, идущую вдоль носа ко рту, и роскошный плюмаж из павлиньих и петушиных перьев. Врат стал капитаном королевских гвардейцев.

Лий даже не решился подойти к Врату. Тот сам его заметил. Выстроив своих воинов, он, вместо того чтобы удалиться, остановился в стороне и, довольно улыбаясь, небрежным жестом подозвал к себе брата.

– Готов исполнить ваш приказ, господин капитан королевских гвардейцев, – отчеканил Лий стандартную форму обращения низшего воинского чина к высшему.

– Да брось ты, брат, – махнул рукой Врат. – К чему это?

– Я и не слышал о твоем повышении, – помолчав, проговорил Лий.

– Я сегодня только первый день капитан, – с достоинством поправив кожаную перевязь, сообщил Врат. – Хотя давно шел к этому… У нас семерых убили, – сказал он, – из них двух капитанов – вот и выпал мне шанс.

– А у нас два десятка да еще двоих, – вздохнул Лий.

Братья не уточняли, какое событие означилось этими убийствами. Во-первых, и без того было понятно, а во-вторых, подобные разговоры негласно были запрещены.

– Ну… – чтобы нарушить неловкое молчание, сказал Врат. – Как тут… вообще?

– Да разве тебе не сказали? – удивился Лий. – Приказ простой. Никого не пускать, никого не выпускать. Ну, кроме магов, конечно. Они сюда утром и вечером заглядывают. Им, конечно, можно. А больше никого пускать не велено. И к самим дверям близко подходить не надо. Голова закружится, и в сон потянет.

– Я не про это… Это все я знаю. Ты-то как поживаешь?

Лий снова вздохнул. И махнул рукой:

– Ну как… А то ты не знаешь, как стража живет…

– Рука-то болит?

– Почти и забыл о том случае, – оживившись, заторопился Лий. – Только накануне дождя ныть начинает, да иногда ночами прямо каменеет… Но меч я держать могу и другой рукой. Я каждый день тренируюсь! Послушай, а может быть, теперь, когда ты стал капитаном, ты сможешь мне помочь…

– Ну что ж… – задумчиво промычал Врат. – Многого можно достичь, если ты действительно этого хочешь – помнишь, так говаривал наш старик-отец?

– Помню, – вдохновенно проговорил Лий. – Так я могу рассчитывать?..

Капитан королевских гвардейцев Врат не успел ответить. В конце коридора показалась человеческая фигура. Это был рыцарь, с ног до головы закованный в диковинные черные доспехи, в шлеме с опущенным забралом, скрывающим лицо. Щит был укреплен за его спиной, а на левом бедре висел тонкий меч. Множество амулетов и оберегов позвякивали на груди рыцаря, на его запястьях и на поясе. Рыцарь шел к дверям, ведущим в покои сэра Эрла, – шел небыстро и спокойно.

И стражники, и гвардейцы моментально узнали этого рыцаря. Воины, заполнившие коридор, заволновались. Капитан Врат побледнел.

– Чего он хочет, этот болотник? Почему он опять влез в свои доспехи? Куда он?..

Тем временем болотник приближался к покоям сэра Эрла. Стражники расступались перед ним. Никто из них не смел не то что преградить дорогу Каю, но и даже спросить: куда он идет. Настолько свежо было воспоминание о том дне, когда болотный рыцарь отстоял принцессу перед эльфами, настолько зловещи и угрожающе необычны были его доспехи.

– Нельзя, чтобы он вошел туда! – выдохнул Лий. – У нас же приказ!.. Что ты стоишь, брат?! Брат!

– Я? – очнулся от оторопи Врат. – Чего я-то?..

– Ну кто же, кроме тебя?! Отдай приказ! Сделай хоть что-нибудь!

– Какой приказ? – простонал Врат, до которого дошло, что сейчас он один представляет воинское начальство. – Что же мне сделать-то?..

В длинном коридоре было выстроено три десятка воинов и каждый из них изо всех сил вжимался спиной в стену, когда мимо него проходил болотный рыцарь в полном боевом облачении.

– А ничего делать-то и не надо… – пробормотал Врат. – Чего тут поделаешь-то? Он же ж, болотник-то, и сам… ну… который… С генералом Гаером-то он тогда был в королевской опочивальне. Он и сам… Ему можно… Р-раступись! – подал он запоздалую команду, в которой уже не было никакой нужды.

Сам Врат, придерживая у бедра висящий на перевязи меч, скорым шагом двинулся навстречу болотнику.

– Ваше сиятельство! – крикнул он. – Сэр Кай! Мой долг обязывает предупредить вас, что близко к дверям подходить опасно!

Сэр Кай прошел мимо него, словно не заметив. Ударом кулака, облаченного в латную перчатку, сбил засов и рывком распахнул створки двери.

Капитан Врат и те ратники, кто в этот момент оказался поблизости, прыснули дальше по коридору, точно ждали: из открывшейся комнаты сейчас повалят черные клубы дурманного дыма. Никаких клубов не было. Но из-за распахнутой двери по полу, точно змеи, поползли тяжелые серые дымные щупальца.

Болотник вошел в покои горного рыцаря.

– Все же как-то… – озабоченно заглянул в глаза брату Лий. – Как-то не то… господин капитан… Врат! Необходимо доложить начальству.

Капитан гвардейцев стоял столбом, часто дыша и покусывая губы. Ну почему именно его отправили укреплять отряд стражи у покоев горного рыцаря? Как теперь поступить? Фактически он нарушил приказ: было велено пускать к сэру Эрлу только магов, и то в определенные часы. Насчет кого-то другого никаких указаний не было. А тут еще болотник! Да в своих волшебных доспехах, которые, если уж говорить откровенно, пугали Врата до одури… Эх, оказаться бы сейчас подальше отсюда!

– Господин капитан! Врат!

– А? – очнулся новоиспеченный капитан.

– Доложить начальству надобно!

– Точно! – согласился Врат. – Это ты правильно сказал. Понимаешь! Я сейчас же побегу к генералу Гаеру.

– Разве ты оставишь нас без командира? – удивился Лий. – Ты ведь можешь послать кого-нибудь из простых ратников!

Врат мысленно застонал и мысленно же выругал умного братца такими словами, какие позволял себе произносить вслух только спьяну.

– Вот почему тебе никогда не вылезти из стражников, – пробормотал он.

– Что? – не расслышал Лий.

– Беги, говорю! – прикрикнул на него Врат. – Несись со всех ног! Доложи генералу о том, что болотник – в полном боевом облачении – явился в покои сэра Эрла! Понял? Вперед, брат!

Лий с готовностью кивнул, перехватил поудобнее алебарду и, погромыхивая доспехами, побежал по коридору.

Из-за распахнутых дверей покоев горного рыцаря медленно расползались серые извивы. Некоторые из стражников, кто стоял ближе всего к дверям, покачнулись и побледнели – таких поспешно оттащили подальше.

– Слушай мою команду! – выкрикнул вспотевший Врат. – Сэр Эрл из своих покоев выйти не должен! Понятно? Не выпускать горного рыцаря из покоев!

– А с болотником-то что? – угрюмо пробасил кто-то из гвардейцев.

Врат вытянул шею, чтобы разглядеть в сгрудившейся, гомонящей и звенящей оружием толпе этого выскочку.

– С болотником? – повторил он. – А не наше это дело с болотником связываться! И не твое дело про это вякать! Пока от генерала приказа не будет – болотника не трогать!

– Да никто его трогать и не собирался, – опять бухнул тот же бас, – себе дороже…

– Молчать! – взвизгнул Врат. – Выполнять!

* * *

Комната была затянута серой пеленой, доходившей рыцарю до пояса. Пелена серого дыма была такой плотной, что болотник не мог видеть своих ног. В центре комнаты возвышалась большая жаровня. С решеток жаровни, словно грязная вода, бежали вниз мутные струи дыма.

Переступив порог комнаты, Кай не останавливался ни на мгновение. Алгоритм своих действий он определил заранее. Первым делом он с некоторым усилием поднял железную жаровню и швырнул ее в закрытое ставнями окно. Ставни разлетелись щепками, в комнату дохнуло свежим ветром, но серый дым не спешил развеиваться. Он был тяжелее воздуха, и ветер колеблющимися волнами погнал его в коридор, откуда тотчас послышались испуганные крики.

Кай быстро определил местонахождение кровати горного рыцаря и обеими руками вздернул бесчувственное тело Эрла над медленно опускающимся уровнем дымовой завесы. Лицо сэра Эрла было бледным и спокойным. Придерживая рыцаря за плечи одной рукой, второй Кай разжал ему зубы и влил в рот красную, точно кровь, жидкость из крохотной склянки, которую извлек из поясной сумки – влил порцию немногим больше той, которую принял сам, как только поднялся по лестнице на ярус дворца, где располагались покои сэра Эрла.

Спустя несколько мгновений Эрл открыл глаза и натужно закашлялся. Кай поднял забрало своего шлема. Увидев перед собой лицо болотника, горный рыцарь издал неопределенно-хриплый звук, но не шевельнул ни одним членом своего тела, хотя моментально проступившие на его щеках красные пятна и капельки пота, появившиеся на лбу и над верхней губой, ясно свидетельствовали о том, что он прилагал все усилия, чтобы освободиться от объятий болотника.

– Не пугайся, сэр Эрл, – проговорил Кай. – Ты был обездвижен в течение нескольких дней, и разум твой спал. Я дал тебе вытяжку из цветков бешеного кустарника.Она пробудит твой разум и придаст членам силу и гибкость. Но пройдет по меньшей мере пять минут, прежде чем ты это почувствуешь. А сейчас постарайся расслабиться. Излишнее напряжение может повредить тебе.

Красные пятна на лице горного рыцаря медленно бледнели. Он вглядывался в глаза Кая, словно что-то пытался прочитать там.

– Все Твари, появляющиеся из-за Болотного Порога, обладают магией, – говорил болотник, поддерживая горного рыцаря, точно дитя. – Но некоторые, кроме магии, могут убивать своим дыханием, в котором содержится смертоносный газ. Долгое время для рыцарей Болотной Крепости такие Твари представляли большую опасность, пока один из лекарей-болотников не выявил способность сока кустарника, произрастающего в непосредственной близости от Порога, защищать человеческое тело от ядовитых газов. Кустарник прозвали бешенымза его способность увертываться от рук тех, кто вознамерился его сорвать. Магия иного мира, проникая в наш мир через Порог, изменяет привычные для нас растения – этот кустарник не всегда обладал такими… не совсем обычными способностями… Сок бешеного кустарника, как оказалось, может нейтрализовать многие… почти все яды. Если бы мы нашли это растение раньше, сколько рыцарей избежали бы участи погибнуть на Туманных Болотах, сколько бы они еще принесли пользы для нашей Крепости!..

Эрл открыл рот и прохрипел что-то нечленораздельное.

– Твои мышцы уже обретают силу, – сказал Кай. – Это хорошо.

– Ли…ти…я, – с громадным трудом произнес непослушными губами горный рыцарь. – Что… про… изо… шло?..

– То, что ты сейчас услышишь, тебе точно не понравится, – сказал болотник. – Смири свой дух, помни о том, что я сказал, – сейчас тебе ни в коем случае не следует напрягать мышцы тела. Ты готов, сэр Эрл?

Горный рыцарь судорожно дернул головой, что могло означать утвердительный кивок.

– Могущественный маг по имени Константин захватил власть в королевстве, – начал Кай. – его величество король Гаэлона Ганелон Милостивый убит. Часть придворных оказалась втянутой в заговор, поэтому переворот свершился быстро и не принес большого количества смертей.

– Ли… ти… я… Лития?!

– Ее высочество в безопасности. Но маг Константин, дабы создать новую правящую династию, вознамерился взять принцессу Литию в жены.

На скулах сэра Эрла вздулись желваки. И невольная бессильная слеза скатилась из уголка глаза по виску. Тело горного рыцаря выгнулось дугой – Каю пришлось крепче стиснуть его плечи.

– Я вынужден снова предупредить тебя, – прервал он свой рассказ, – оставайся спокойным. Это важно. Пока я не увижу подтверждение, что ты понял мои слова, я не буду продолжать.

Сэр Эрл торопливо смежил веки несколько раз подряд.

– Я… обещаю, – выговорил он.

– Принцесса – мой друг, а долг любого человека – помогать своим друзьям, если они оказались в беде. Глаза мои открылись сегодня ночью, и мне стыдно, что этого не произошло раньше. Принцесса попросила увести ее из дворца, и я дал слово выполнить ее просьбу. Во всем дворце есть еще только двое, кого я могу считать своими друзьями. Мои братья-рыцари, рыцари Порога. Рыцарь Горной Крепости сэр Эрл и северный рыцарь сэр Оттар. Я пришел сюда, сэр Эрл, брат мой, чтобы спросить: ты друг мне?

– Я… рыцарь Порога… – все еще с трудом проговорил горный рыцарь, – все рыцари Порога – братья. У нас… общие цели. У нас один Долг на всех. Какие бы разногласия нас… не разъединяли… мы всегда должны сражаться на одной стороне.

– Все сказанное тобою значит ли, что ты мой друг?

– Почему тебе важно… знать это?

– Потому что я должен решить, как мне поступать дальше.

– Я… должен подумать… Я не знаю ничего… Я с трудом могу соображать. Дядюшка Гавэн, – чтобы говорить, горному рыцарю по-прежнему приходилось прилагать усилия, – он тоже убит?

– Нет, он жив. Я не могу сказать точно, был ли он на стороне заговорщиков, но сейчас он исполняет те же обязанности, что и раньше.

Серый дурманный дым еще струился по полу меж ног болотника, покидая комнату. Горный рыцарь пошевелился и сел на своей постели. Кай поднялся, отпустив его. Эрл несколько раз сжал и разжал кулаки, спустил ноги с кровати.

– Если принцесса Лития пожелала покинуть дворец, значит, я должен сопровождать ее, – сказал он. – Сэр Кай… положение во дворце действительно такое безнадежное, как ты говоришь? Я не могу поверить, что его величество убит…

– Это так. Я сам видел, как это произошло.

– Ты присутствовал при убийстве короля? – Горный рыцарь нехорошо сузил глаза. – И такой великий воин, как ты, ничем не смог помочь Ганелону?

– Я не пытался сражаться за него. Я не сражаюсь с людьми. И его величество не друг мне. Долг не обязывает меня защищать его.

– Ее высочество знает о том, что ты попустил убийство ее отца, сэр Кай?

– Да. И вначале она очень гневалась на меня. Ее рассудок затмило то же чувство, которое овладело сейчас тобой.

Горный рыцарь поднялся. Его качнуло в сторону, он снова опустился на постель.

– Где мое оружие и мои доспехи? – оглядев комнату, спросил он. – Я…

– Ты слишком слаб, чтобы сражаться, сэр Эрл, – произнес Кай. – И ты до сих пор не ответил на мой вопрос. Ты друг мне?

– Ты… самый странный человек из всех, кого я встречал, – сказал горный рыцарь. – У меня нет сомнений в твоей храбрости. Но твои поступки… вызывают у меня… недоумение. Ты пытаешь меня, какие чувства я к тебе испытываю, в то время когда немедля нужно спасать ее высочество! Я… у меня все крутится перед глазами… Последнее, что я помню, это шум в коридоре, разбудивший меня. Я вскочил, схватился за оружие, но дверь оказалась закрытой. Я попытался вышибить ее плечом, но не смог. Я взялся за меч, но меч разлетелся на куски после первого же удара, точно рубил не древесину, а камень. Потом… потом в щель под дверью поползли серые струйки дыма. И я лишился чувств… Если все обстоит так, как ты рассказал, значит, у нас точно нет времени на пустые разговоры! Где Оттар?

– Его бросили в подземную тюрьму.

– Почему ты остался на свободе?

– Потому что я не препятствовал перевороту. И еще – потому что заговорщики опасаются меня.

– А тебя нельзя упрекнуть в излишней скромности, – криво усмехнулся Эрл.

– Я говорю правду, – ответил Кай.

Эрл не без помощи Кая поднялся и подошел к окну, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

– Нужно спешить… – пробормотал горный рыцарь, – нужно достать оружие и доспехи…

– У нас столько времени, сколько понадобится тебе, чтобы определиться, – сказал Кай.

Вместо ответа сэр Эрл уже довольно твердой походкой пересек комнату и вышел в коридор. Кай наблюдал за тем, как перекосилось, словно от боли, лицо горного рыцаря, когда дворцовая стража, заметив его, переполошилась и, взяв на изготовку алебарды, медленно и с опаской двинулась к нему.

Эрл вернулся в комнату.

– Они не посмеют войти сюда, – успокоил его Кай.

– Я не боюсь этих собак! – выкрикнул сэр Эрл. – Где мой меч? Значит… все, что ты говорил, правда!

– Истинная правда, – подтвердил Кай. – Ты сомневался в моих словах? Разве ты не знаешь, что рыцари Порога никогда не лгут?

Эрл посмотрел болотнику прямо в глаза. Кай спокойно выдержал его взгляд. И повторил свой вопрос:

– Ты друг мне, сэр Эрл?

Горный рыцарь стиснул зубы.

– Я буду говорить откровенно, как и подобает рыцарю, – негромко, но веско сказал он. – Назвав тебя сейчас другом, я приобрету не только сильного союзника, который поможет мне спасти… мою возлюбленную, но и – обязательства на всю оставшуюся жизнь. Ибо слово рыцаря – стальное слово. Мое сердце не лежит к тебе, сэр Кай. Но… Ты стал другом ее высочества принцессы Литии. Ты дал слово помочь ей избежать насильного замужества. Ты обещал спасти ее. Значит, ты мой друг, сэр Кай. Отныне и навеки.

– В таком случае, – проговорил Кай, – пойдем со мной, сэр Эрл. Мы спустимся в подземелье за сэром Оттаром. А затем возьмем принцессу. И покинем Дарбионский королевский дворец.

– Отправляйся в подземелье за северным рыцарем! – воскликнул Эрл. – А я поспешу к принцессе.

– Ты погибнешь, сэр Эрл, – покачал головой Кай. – У тебя не достанет сил сражаться, а дворец полон ратников. Я твой друг, и я должен оберегать тебя. Мы пойдем вместе.

Горный рыцарь раздумывал менее минуты.

– Хорошо, – сказал он, – да будет так.

* * *

Гархаллокс поначалу даже не поверил тому, что сказал ему генерал Гаер. Рыцарь Болотной Крепости ворвался в покои сэра Эрла? Что это все значит? Да этого не может быть! Ведь болотник никак не отреагировал на переворот, хотя оказался в самой гуще его! Что могло изменить позицию сэра Кая?

Но так или иначе, необходимо было действовать, а не теряться в догадках. Гархаллокс горько пожалел о том, что сейчас во дворце нет Константина. Болотника трудно будет утихомирить и взять живым, а убивать его нельзя, никак нельзя.

Генерал Гаер стоял напротив архимага, ожидая приказаний.

– Болотник ворвался к сэру Эрлу. Надо полагать, с целью освободить горного рыцаря, – проговорил Гархаллокс.

– Нетрудно догадаться, – сказал генерал, – что следующий его шаг – тюремная камера северянина.

– Подземелье, – кивнул Гархаллокс, и лицо его просветлело. – Пусть идет туда. Это тупик. Пусть войдет в подземелье, и мы запрем их там. И… посмотрим, что можно будет сделать.

– Я понял, архимаг, – звякнул шпорами Гаер. – Разрешите мне идти исполнять приказ?

– И еще, генерал, – остановил его Гархаллокс. – Попытайтесь захватить сэра Кая и сэра Эрла до того, как они достигнут подземелья.

– Но зачем? – поднял брови генерал. – Болотник очень силен – погибнет много воинов!

– Разве пролилась кровь, когда болотник вошел в покои горного рыцаря?

– Его пропустили беспрепятственно. Никто не пытался его остановить. Я строго накажу виновных, архимаг.

– Он не будет убивать без крайней на то нужды, – задумчиво проговорил Гархаллокс. – Или будет? Теперь я не уверен ни в чем, что касается этого болотника. Поэтому необходимо проверить, как он поведет себя, если ему придется биться. Вы понимаете меня, сэр Гаер?

– Да, архимаг.

– Выполняйте приказ, генерал. Но помните – брать рыцарей Порога живыми. Не убивать их. Разрешаю нанести увечья, сколь угодно тяжелые, но пусть они останутся живы. И еще кое-что…

Гархаллокс с почти неприличной поспешностью метнулся в угол комнаты и, раскрыв сундук, достал оттуда треугольный сосуд, в котором вязко колыхалась темная зеленоватая жидкость. Он протянул сосуд генералу Гаеру. Генерал, видимо, знал, что в нем содержится, потому что довольно кивнул, принимая его.

– Применяйте это, – сказал архимаг, – как только представится возможность использовать стрелковое оружие. Не может быть, чтобы доспехи болотника были полностью защищены от стрел и болтов. Возьмите лучших стрелков… Я возлагаю ответственность за поимку рыцарей на вас, генерал. Отвечать будете передо мной и Константином, сэр Гаер. И докладывайте мне о каждом своем шаге.

* * *

Кай и Эрл покинули комнату. Пока горный рыцарь оглядывался, оценивая обстановку, Кай начал действовать, будто мог видеть расположение противника сквозь стены.

Оказавшись в коридоре, болотник сразу повернул вправо, не глядя сорвал с шеи один из амулетов и далеко метнул его через плечо.

Оба крыла коридора – и правое, и левое – были запружены вооруженными воинами.

Эрл, побежав за болотником, посмотрел назад и содрогнулся. Как только амулет – несколько связанных в несуразную конструкцию темных косточек – коснулся пола, свет факелов в левом крыле коридора померк. Вернее, не так – тьма сомкнулась позади рыцарей, словно громадная беззубая пасть, поглотив все, в том числе и источники света. Это была не обычная темнота, которая получается от отсутствия света – в результате действия амулета ограниченное каменными стенами пространство точно исчезло, а на его месте осталось первозданное черное небытие. И из этого небытия полетели вопли ужаса.

– Не отставай! – не оборачиваясь, крикнул горному рыцарю болотник, шагавший в сторону воинов, которые, впрочем, не спешили бросаться в атаку, а пятились, отступая туда, где коридор расширялся, образуя довольно большой зал.

– Что это такое? – выдохнул Эрл, догоняя Кая.

– Печать Абсолютной Ночи, – пояснил болотник. – Магия сильная, но держится недолго. Воины там, позади нас, совершенно ничего не видят, и они не смогут определить направление, куда двигаться, потому что амулет, пока действует, притягивает их к себе. Если они поддадутся страху, то, сбившись в кучу, нанесут друг другу серьезные повреждения. Я бы не стал применять этот амулет, но их слишком много, а ты слишком слаб.

Эрл стиснул кулаки. Он догнал Кая и перешел с бега на быстрый шаг. Гнев, вспыхнувший в нем, придал ему силы. Не для этого ли болотник так часто упоминал о его слабости?

Воины впереди рыцарей уже не просто отступали, они бежали в панике, и кое-кто из них бросал оружие – они видели, как кусок коридора провалился в черное небытие.

– Не стоит преследовать их… – задыхаясь, потому что быстро идти ему было еще трудно, проговорил Эрл. – Они наверняка заманивают нас. Наверняка в конце коридора нас ждет большой отряд.

– Сорок четыре воина, – подтвердил Кай. – Двадцать гвардейцев и двадцать четыре стражника.

– Как ты смог посчитать так точно?!

– У гвардейцев и стражников разное вооружение и доспехи, – ответил болотник, – и звучат они по-разному.

– Звучат?

– Постарайся поменьше разговаривать. Береги дыхание.

– Постой, сэр Кай! – Эрл сам остановился. – Это же простейший маневр! Если ты понимаешь, что они ведут нас в ловушку, почему ты поддаешься на их уловку? Проще всего будет вернуться назад и, дождавшись, пока сила заклинания иссякнет, напасть на ошеломленных…

Кай ничего не ответил. Он был занят тем, что, сняв с запястья еще один амулет – маленькое голубоватое яйцо, оплетенное тонкими красными нитями, поднес его к губам и что-то шептал. Отвечая шепоту Кая, внутри яйца что-то легонько запульсировало. Забрало болотника все еще было поднято. Эрл, с которого градом катил пот, смахнул с лица прилипшую золотую прядь и наклонился, чтобы подобрать с пола брошенные одним из гвардейцев меч и щит.

– Оставь меч, – твердо сказал Кай. Сам он не обнажал оружия, неся амулет перед собой на вытянутой руке.

– Я не приму смерть безоружным! Я погибну, убивая!

– Тебе не придется сражаться. Оставь меч.

– Нет, сэр Кай. Там, в конце коридора, нас ждет кровавая битва. Или ты приготовил еще одно заклинание?

– Просто брось меч и щит, сэр Эрл. Иди следом и держись рядом со мной. Опасайся метательного оружия, когда мы войдем в зал.

Горный рыцарь с проклятиями швырнул оружие.

– Я лучше смог бы защититься от стрел, болтов и ножей, если б у меня был щит! – выкрикнул он.

– У воинов впереди нет ни луков, ни арбалетов, – спокойно констатировал Кай. – Я это слышу. А от ножа нетрудно уклониться, если ты предупрежден.

Кай как будто бы сбавил шаг. Руку, в которой держал амулет, болотник опустил на уровень пояса, наверное, для того, чтобы не привлекать внимание противника к амулету раньше времени. Меч он и не думал доставать. Когда они сдержанной походкой вошли в зал, Эрл не испугался, глядя на выстроившихся вдоль стен воинов. Он почувствовал себя очень глупо: безоружный, на подгибающихся ватных ногах, против нескольких десятков стражников и гвардейцев, моментально отрезавших им путь вперед и путь к отступлению.

Кай остановился на середине комнаты. Эрлу не оставалось ничего другого, как сделать то же самое.

Несколько метательных ножей полетели в них с разных сторон. Болотник не шелохнулся – два ножа клацнули о его доспехи и отскочили, не оставив на них даже малейшей царапины, а горному рыцарю пришлось резко податься в сторону и упасть на колено – и все равно, один из пущенных в него ножей неглубоко вспорол ему бедро; рана была неопасной, но довольно болезненной. Эрл снова выругался: сколько же времени ему пришлось пролежать одурманенным, если его тело с таким трудом слушается его!

– Нужно быть немного внимательней, – таким тоном, словно это был тренировочный бой, проговорил болотник. – Нож нужно перехватывать взглядом не тогда, когда его вскинули для броска, а еще тогда, когда человек только приноровляется метнуть его.

– Да знаю я… – с шипением выдохнув, сквозь стиснутые зубы ответил Эрл. «Попробовал бы ты пролежать несколько дней без движения, посмотрел бы я тогда на тебя…» – с раздражением подумал он.

Кровь залила горному рыцарю ногу, но он не обращал внимания на рану – он зорко смотрел по сторонам. Странно, но казалось, будто боль привела его в чувство, отрезвив от мутного последа долгого сна.

Еще три ножа метнули в рыцарей – и на этом атака на расстоянии закончилась. Ратники, взявшие Эрла и Кая в кольцо, не могли обрушить на них шквал зарядов: была велика вероятность того, что ножи, не достигнув цели, поранят своего же воина, стоящего напротив метателя.

Несколько громких команд раздалось с разных углов зала (видимо, угловые позиции, как наиболее выгодные для обзора, занимали капитаны), и ратники, все разом, оторвались от стен и бросились на противника. Эрл непроизвольно зашарил вокруг себя руками – впервые в жизни он оказался безоружным перед лицом опасности.

Кай поднял руку с амулетом над головой, и когда – через несколько мгновений – воины оказались от него на расстоянии копья, он сжал облаченную в латную перчатку руку, раздавив амулет в пыль.

Слабая вибрация, родившаяся в голубом яйце, оказавшись за пределами тонкой скорлупы, мгновенно и многократно усилилась. Окружающая рыцарей действительность волнообразно исказилась – незримые волны хлынули во все стороны и вошли в стены, сразу устрашающе загудевшие.

То, что случилось потом, не ожидал даже Эрл, сам являвшийся далеко не профаном в боевой магии. Он готов был увидеть огненный дождь, ледяные стрелы, испепеляющие молнии или – на худой конец – устрашающую иллюзию; словом, заклинания из обычного арсенала боевого мага. Но произошло другое.

Гвардейцев и стражников словно раскидало по стенам сильнейшим порывом ветра, источником которого был болотник Кай. Воины налипли на стены, будто мокрые листья – местами один на другом. Гудящие стены притянули к себе людей и их оружие. Пол зала обнажился – зал вдруг оказался пуст, только все четыре стены от пола до потолка кишели стонавшими и едва шевелящимися людьми.

Эрла сбила с ног какая-то сила, природу которой он смог определить только несколькими секундами позже.

Кай поднял горного рыцаря за плечо и подтолкнул его к открывшемуся выходу. Встав на ноги, Эрл заметил, что с его сапог вырваны пряжки.

– Что это было? – изумленно спросил сэр Эрл.

– Ты собираешься стоять и разговаривать здесь? – ответил болотник. – Если таково будет твое желание, я объясню позже.

При этих словах на пол, загремев кирасой, рухнул гвардейский капитан, отлепившись от облаченного в кольчугу дворцового стражника, который висел на стене вниз головой. Это словно послужило сигналом – один за другим ратники срывались со стен и с грохотом падали на пол.

Горный рыцарь, увлекаемый болотником, вошел в коридор. Через несколько шагов коридор раздвоился, и они свернули в более узкий и хуже освещенный проход. Тут уж сэр Эрл не задавал вопросов, почему болотник уверенно избрал именно это направление – горный рыцарь и сам услышал шум множества шагов в широком коридоре.

Кай шел быстро, но не спешил. Хотя коридор впереди был пуст, он обнажил меч – в свете факелов неправильной формы клинок засверкал кроваво-алым. На ходу Кай приложил острие меча к стене, и лезвие тонко запело, высекая яркие сине-желтые искры.

– Я никогда не видел такой магии, – заговорил Эрл, – к какой Сфере она принадлежит? Как ты добился, чтобы стены притягивали железо? Если бы я не бросил меч и щит, я бы точно повредил пальцы и плечо…

– Я не знаю, к какой из Сфер принадлежит это заклинание, – ответил Кай, – никогда не задавался этим вопросом. У нас на Туманных Болотах не пользуются железом. Никакое железо, даже заговоренное гномами, не выдерживает ядовитых болотных испарений – любой металлический предмет очень быстро ржавеет и рассыпается в труху. Поэтому доспехи и оружие болотников изготовлены из костей и панцирей Тварей, и, надо сказать, эти материалы по прочности во многом превосходят любой из металлов. Наши маги долгое время экспериментировали, чтобы обезопасить металл от воздействия испарений, но, видимо, с природой не поспоришь. Зато они вывели множество полезных заклинаний. Вроде того, что я применил – Сильное Слово Магнето.

– Куда мы идем? – спросил Эрл. Он чуть прихрамывал на раненую ногу. – Я заметил, что коридор все сужается.

– Странно, что ты, проведя столько времени во дворце, не изучил систему коридоров, – сказал болотник.

Они шли вперед, а вокруг становилось все темнее и темнее.

– Дворец огромен, будто город! – воскликнул сэр Эрл. – Он был возведен сотни лет назад, и с тех пор каждый действующий монарх что-нибудь пристраивал к нему. Разобраться в системе коридоров непросто. Даже для тех, кто живет здесь всю жизнь, существуют места, где они никогда не бывали. И многие коридоры, я знаю, заброшены и заканчиваются тупиком.

– Как и этот, – спокойно подтвердил Кай. – Последний зажженный факел мы прошли четыре вдоха и выдоха тому назад.

– Что? – удивился Эрл. – Ты же не думаешь, что стража и гвардейцы не догадаются проверить коридор? Не настолько же они глупы!

– Стены дворца изрыты тайными ходами, – пояснил болотник, и алый клинок его все также высекал искры из камней стены, – они располагаются неглубоко – поэтому какая-то часть из них общеизвестна. Эти ходы используются слугами, чтобы незаметно и быстро доставлять обитателям дворца то, чего они пожелают.

– И, насколько я понимаю, якшаясь с чернью, ты изучил эти ходы?

– Настолько, насколько успел. У меня было мало времени. Я лишь начал попытки разобраться в них. И, по моим предположениям, те ходы, что открыты людям, лишь малая толика огромной и давно позабытой системы тайных коридоров. Вот здесь… – проговорил болотник, очевидно, услышав какое-то изменение в пении соприкасающегося с каменной стеной лезвия, и остановился.

– Что? – не понял Эрл.

Кай отступил на шаг и дважды взмахнул своим странным мечом. Искры прочертили на стене кривой крест. Болотник опустил меч и ударил в потухающее перекрестье сапогом – послышался глухой скрежет осыпающихся камней.

– Твой меч… – прошептал Эрл. – Боги, я никогда не видал ничего подобного!

– Он сделан из клешни Зубастого Богомола, одной из Тварей, которые приходят из-за Болотного Порога. Своими клешнями Богомол с легкостью перекусывает валуны размером с быка. Я не знаю никакого другого материала, настолько же прочного. Один меч изготавливают около года, и еще полгода уходит на заточку. Трудно представить, сколько сил и магической энергии уходит на это.

Проговорив это, Кай шагнул в провал в стене. Эрл двинулся за ним, нащупывая себе путь. Оглянувшись назад, он заметил тусклые пока отсветы факельного пламени.

– Сюда уже идут, – сказал горный рыцарь, вдыхая острый запах древней пыли.

– Они упрутся в тупик, а потом будут долго искать нас в этой темноте. Если, конечно, среди них не найдется кто-то, кто заметит эту дыру раньше.

– Среди дворцовой стражи? – усмехнулся Эрл, невольно отметив, что впервые за долгое время воспринимает сказанное болотником без внутреннего протеста. – Сомневаюсь… Этот ход выведет нас в подземелье, где содержится Оттар?

– Нет, – ответил идущий быстро и ровно, будто ясно видел лежащий перед ним путь, Кай. – Все тайные ходы в подвалах дворца замурованы. По крайней мере, насколько я могу знать со слов слуг… когда они еще разговаривали со мной. И еще – когда представится возможность, я завалю за нами проход. Они потеряют наш след.

– Тогда куда же мы идем?

– На нижние ярусы дворца.

– В этих… – Эрл споткнулся об острый камень и стиснул зубы, чтобы не крикнуть от боли в раненом бедре, – в этих ходах легко заблудиться.

– Вовсе нет, если постоянно держать в голове схему расположения дворцовых коридоров. Тайные ходы не могут выйти за пределы стен дворца.

* * *

– Что значит – они исчезли? – крикнул Гархаллокс. – Куда они могли деться из дворца? Почему вы даже не можете указать мне направление поисков? Мало того, что вы не остановили их… Как вы могли их упустить?

– Не могу знать, – ответил генерал, ясно глядя в глаза архимага. – Я делаю все, что в моих силах. Но вы должны понимать, что сражаться с рыцарями Порога – дело крайне сложное. А ведь против нас еще и болотник. Я старый воин, архимаг, но я никогда не мог представить, чтобы один человек мог противостоять такому количеству воинов да еще трем эльфам в придачу и, не получив ни единой царапины, выиграть битву. Я могу примерно представить, чего мне ожидать в бою с горным рыцарем и рыцарем Северной Крепости Порога, но я не знаю, чего мне ждать от болотника.

– Еще раз повторите свой доклад, – буркнул Гархаллокс, схватив себя за пышную бороду, – возможно, вы что-то пропустили. Возможно, что-то мог пропустить я.

– Они вышли из покоев сэра Эрла, – начал генерал. – Затем, применив неизвестное мне заклинание, они блокировали себя от атаки отряда с левого фланга.

– Печать Абсолютной Ночи, – пробормотал Гархаллокс. – Довольно редкое заклинание, не все мои боевые маги его знают…

– Они вошли в Южный Малый Зал, и мы замкнули ловушку, – продолжал Гаер. – И тут болотник применил еще одно заклинание.

– Ты говоришь, стены со страшной силой притянули все металлические предметы, находящиеся в зале? – перебил его архимаг. – Половина воинов оказались покалечены… Даже мне неизвестно это заклинание…

– Потом они вошли в тупиковый коридор, опередив отряд подмоги, двигавшийся в Южный Малый Зал… Каким-то образом проломили стену и проникли в тайный ход. И… видимо, завалили за собой проход. Где их искать сейчас, я не знаю. Вы изволили неверно выразиться, архимаг, говоря, что я не могу указать вам направление поисков. Они наверняка пойдут в подземелье. Болотнику нужен сэр Оттар, и он знает, где его искать. Я уже стянул туда основные силы. Но я не могу гарантировать, что захват рыцарей Порога пройдет благополучно.

– Кто может знать расположение тайных ходов во дворце? – спросил Гархаллокс.

– Никто, кроме Гавэна.

– Позвать его сюда! И немедленно!

– Слушаю, архимаг.

– Я отправлю к вам несколько боевых магов, – неохотно проговорил Гархаллокс. – Неужели сотни воинов, составляющие гарнизон королевского дворца, не в состоянии схватить двоих человек? Маги слишком ценны, чтобы рисковать ими… Идите, генерал. И помните, в случае удачи вас ждет награда. Но в случае провала… – Архимаг многозначительно замолчал.

– Я уже сказал, что делаю все, что в моих силах, – в голосе генерала не слышно было волнения, – поэтому я вряд ли почувствую себя виноватым, если у нас ничего не получится. Наш противник сильнее нас.

* * *

Они шли довольно долго в полной темноте и страшной духоте. Эрл начал задыхаться – его голова кружилась от запахов пыли, плесени и еще какой-то дряни, скопившейся здесь за многие годы. Дважды Каю приходилось прорубаться через завалы, а в третий раз он наткнулся на деревянную перегородку. Сломав ее, рыцари оказались в проходе, пол которого был относительно чист, пылью здесь пахло гораздо меньше, и кое-где тьму ослаблял тусклый свет масляных светильников, повешенных на расстоянии в добрый десяток шагов друг от друга.

– Теперь постарайся не шуметь, – сказал Кай Эрлу.

– Постараюсь, – буркнул Эрл. – А ты, сэр Кай, постарайся удержаться от беспрестанных поучений.

– Разве я говорю что-то обидное? – не оборачиваясь, спросил болотник.

– Я рыцарь Горной Крепости Порога! – повысил голос сэр Эрл. – Я привык сражаться на открытом пространстве с Тварями, дышащими огнем и плюющими раскаленной ядовитой слюной. Я уничтожал Тварей, самая маленькая из которых может без усилий перешагнуть через крепостную стену большого города! Я не привык подкрадываться и убегать! Я привык биться честно!

– Тебя унижает необходимость маневрировать или то, что я руковожу твоими действиями?

Явно не ожидавший этого вопроса Эрл замолчал. Очень скоро Кай, все так же идя впереди, остановился и предупреждающе поднял руку. Эрл замер. Болотник, выждав немного, пригнулся и скользнул вперед. И вынырнувший откуда-то из боковой стены слуга, несущий кувшин, безмолвно забился в руках Кая, как пойманная рыба. Кувшин, который слуга, конечно, выронил, болотник подхватил мыском сапога и мягко опустил на пол. Секундой позже туда же шлепнулось и обмякшее тело слуги.

– Ты убил его, даже не допросив? – удивился Эрл, подойдя ближе.

– Он жив, – ответил Кай. – Он будет спать несколько часов, а проснувшись, не сразу вспомнит, что с ним произошло.

– Как ты это сделал?

– На теле человека есть множество точек, умело надавив на которые можно заставить человека впасть в то или иное состояние. Усыпить или наоборот – придать сил. Этому искусству нас учили Мастера-лекари в Укрывище близ Болотной Крепости.

– Мне не помешали бы силы…

– Ресурсы человека ограничены. Всколыхнувшаяся в тебе энергия быстро утомила бы твое ослабленное тело. Тебе нужен естественный отдых. Помни, сколько времени ты провел без еды и воды. Пока сок бешеного кустарника поддерживает тебя. Лучше сделай несколько глотков вина – это больше поможет.

– Но ты не допросил его!

– Мне незачем это делать, – пожал плечами Кай, заглянув в округлую дыру, где виднелись в свете масляного светильника ступени винтовой лестницы. – Я его знаю. Его зовут Хум. Он обслуживает лабораторию магов Сферы Огня, носит им из кухни еду и вино. Я знаю, откуда и куда он идет, следовательно, я знаю, где мы находимся. Нам нужно спуститься по этой лестнице на два яруса, затем обогнуть тайными ходами несколько залов.

– И мы выйдем к дворцовой тюрьме?

– Нет. Мы окажемся поблизости. Чтобы пройти ко входу в подземелье, нам придется пройти Галерею Бесчестья. А там нас наверняка ждут.

* * *

Лий доложил генералу Гаеру о сложившейся обстановке – сэр Гаер выслушал его, но не отпустил, очевидно, имея намерение поручить стражнику что-то еще. Лий остался ожидать генерала, который поспешил с докладом к архимагу, в коридоре, но тот в свои покои так и не вернулся. Лий переминался с ноги на ногу, мучаясь от мысли, что в такой важный день, когда велика вероятность отличиться, он не находится в самой гуще событий. Не без оснований предполагая, что в суматохе генерал, конечно, забыл о его существовании, Лий тем не менее вернуться в расположение своего отряда не посмел. Он видел, как мимо него то и дело пробегали гвардейские капитаны, растеряв свою важность, сновали сотники и крутились мелкие сошки – старшины стражников.

Его брат, скорее всего, чрезвычайно обрадовался бы возможности оставаться в безопасности, но Лий никакой радости не испытывал. Поэтому внезапный подзатыльник от старшины своего десятка, выкатившегося из-за поворота, воспринял как манну небесную.

– Чего ты здесь ошиваешься? – прорычал старшина. – Почему здесь?

Не вняв оправдательному лепетанию Лия, старшина отвесил ему еще один подзатыльник и отправил на нижний ярус к Галерее Бесчестья с приказанием занять место в строю.

Добравшись до Галереи, Лий обомлел. Практически весь гарнизон королевского дворца собрался здесь – на дворцовых стенах остались не больше полусотни стражников.

Галерея Бесчестья была две сотни шагов длиной, всего пять шагов шириной и вела прямо на Парадный Двор дворца. Когда-то по ней торжественно выводили знатных преступников, осмелившихся нарушить клятву верности действующему монарху, чтобы прилюдно лишить их жизни на Площади Плах. Теперь уже даже старики не припомнят, как это происходило. Но, судя по тому, что представляла из себя Галерея, зрелище это должно было быть внушительным. Под потолком Галереи Бесчестья во всю ее длину с обеих сторон тянулись закрытые высокими сплошными перилами площадки, специально предназначенные для того, чтобы располагавшиеся там лучники держали пространство Галереи под прицелом. В стенах имелись глубокие каменные «карманы», в каждый из которых могло поместиться более десятка воинов. Словом, узник, обреченный топору палача, не имел ни единого шанса сбежать или быть отбитым и, идя по Галерее Бесчестья, с каждым шагом приближавшей его к эшафоту, проникался ощущением незыблемости королевской власти, против которой дерзнул выступить.

Но это было раньше. Последние сто лет ни одного преступления против королей Гаэлона совершено не было. А тех, кто должен был умереть позорной смертью после устроенного Гархаллоксом и Константином переворота, не спускали в подземную тюрьму, из ворот которой вела Галерея. Их содержали в их же покоях, благо от момента убийства его величества до часа казни прошло менее двух суток.

Лий успел к Галерее Бесчестья в тот момент, когда «карманы» спешно заполнялись воинами, а верхние площадки для стрелков уже до отказа были набиты арбалетчиками. Длинными рядами стражники и гвардейцы текли по Галерее на Парадный Двор, где выстраивались колоннами. Лия вынесло во двор. Здесь распоряжался сам генерал Гаер. Он расставлял колонны таким образом, будто готовил тяжелые копья, чтобы одно за другим метать их в Галерею. Поодаль стояли трое боевых магов – на их груди поблескивали под хламидами тонкие кольчуги гномьей работы.

Лий ничего не понимал. Это все ради двух рыцарей? Конечно, о болотнике рассказывают массу всякой всячины, но… ни один колдун, ни один воин, какой бы он ни был великий, не сумеет победить или хотя бы отбиться от нескольких сотен ратников. Да и будет ли у него возможность отбиваться? Его просто-напросто засыплют стрелами и арбалетными болтами с верхних площадок, как только он сюда сунется…

«Вот уж чего не стал бы делать на его месте…» – подумал Лий и тут же схлопотал пинок в поясницу.

– Встань в строй! – рявкнул на него рослый гвардейский капитан с багровым шрамом, рассекавшим щеку. – Плетей захотел?!

Лий торопливо отбежал к ближайшей колонне стражников и пристроился в затылок грузному бородатому мужику в небрежно натертой кольчуге. Бородач был ему знаком – он жил в соседней казарме, и Лий частенько оказывался с ним в одной компании игроков в кости. Его звали Граг, служил он в королевской страже всю жизнь, отличался отменным аппетитом и исключительной неряшливостью. Последнее обстоятельство нередко оборачивалось для него угрозой изгнания в отряды городской стражи – но все как-то обходилось.

– Вон оно что творится-то, – прогудел, заметив Лия, Граг. – Энтот болотник-то чего учудил. Взял да и похитил сэра Эрла, горного-то рыцаря. А теперча в подземелье прорывается. Вон оно что творится…

– Зачем ему в подземелье? – поинтересовался Лий.

– А кто ж его знает, – гмыкнул Граг. – Болотник он и есть болотник. Непонятный то есть человек. Харан его разберет – чего ему надо… Нам сказано: стоять здесь. А как сигнал подадут – валить в Галерею. Наша-то колонна второй пойдет…

Мало-помалу всякое движение во дворе прекратилось. Колонны стояли, издавая негромкое металлическое звяканье – это воины переступали с ноги на ногу.

– Да не боись, – подал снова голос Граг, хотя Лий не выказывал страха. – Болотник-то, сказывают, людей не убивает. Так… потрепать только потреплет, а чтоб убить – энтого за ним не замечалось. Вот уж непонятный-то… Одно слово – болотник…

Время шло. Лию с его места отлично видна была Галерея Бесчестья, и эта Галерея была совсем пуста. Генерал Гаер стоял прямо напротив открытых ворот, соединявших Галерею с Парадным Двором. По бокам генерала замерли в ожидающих позах маги и трубачи с длинными трубами.

Полуденное солнце палило воинов, выстроенных во дворе. Из распахнутых ворот Галереи Бесчестья тянуло прохладой.

Черный рыцарь появился в Галерее неожиданно. Он шел совершенно спокойно, не торопясь, хотя не заметить стрелков наверху, не услышать сопения воинов в «карманах» стен он не мог. Руки его были пусты. Какое-то странное оцепенение овладело Лием и, как он почувствовал, всеми другими ратниками тоже. Было что-то пугающее и зловещее в ненормальном спокойствии болотного рыцаря.

Один из трубачей резко, точно опомнившись, приложил трубу к губам и надул щеки, скосив глаза на генерала. Гаер поднял руку. Когда болотник прошел Галерею Бесчестья до половины, генерал опустил руку. Тотчас раздался пронзительный вой трубы, возвещавшей начало стрелковой атаки.

Даже во дворе было слышно, как затрещали рычаги арбалетов, как зазвенела тетива, запели стрелы, прорезая воздух. Град стрел и арбалетных болтов обрушился на болотника.

Но тот даже не сбавил шага. Он шел дальше, и меч в ножнах мерно бил по его бедру. Стрелы и болты, ударяя в черные доспехи, отскакивали или ломались, осыпаясь на плиты пола.

– Он один? – удивленно прошептал сэр Гаер.

Болотник прошел до конца Галереи и исчез из поля зрения Лия.

…И появился вновь.

– Он идет обратно… – ошеломленно пролепетал Лий. – Чего это такое происходит?

– Одно слово – болотник, – снова прогудел Граг.

Смертоносный ливень стал реже и слабее. Теперь лишь тонкие стрелы свистели в воздухе, разбиваясь о доспехи рыцаря или о пол. Арбалетчики, у каждого из которых под руками было по два или три заряженных арбалета, потратили все свои заряды и теперь торопливо вкладывали новые болты. Осколки дерева и железные наконечники хрустели под ногами рыцаря Болотной Крепости.

Когда грянул второй залп арбалетчиков, Кай снова остановился на середине Галереи. На этот раз он стоял лицом к Парадному Двору, и многие воины, выстроенные там, видели непроницаемое забрало его шлема.

Генерал Гаер выругался и поднял руку. Трубач подал сигнал прекратить стрельбу. Лишь взвыла труба, навстречу болотнику, пригибаясь к полу и покачиваясь, побежал какой-то человек в испачканных кровью штанах и расстегнутой кожаной куртке, в сапогах с разодранными голенищами, без оружия и доспехов – если не считать черного треугольного щита, который он держал над собой.

– Демонское отродье! – выкрикнул Гаер, поняв, что его перехитрили. – Труби стрелковую атаку, дурень! Труби скорее!!

И опять завизжала труба, но не все лучники успели среагировать на сигнал. И уж не оказалось ни одного арбалетчика, кто успел бы зарядить свое оружие после второго залпа. Не более десятка стрел разбилось о черный щит – и то тогда, когда человек, защищающийся щитом, уже успел добежать до входа в подземелье королевской тюрьмы.

Болотник неторопливо развернулся и через пару секунд скрылся вслед за своим товарищем. По нему уже не выпустили ни одной стрелы.

* * *

Генерал Гаер утер пот со лба и снова надел шлем с пышным плюмажем.

– Не стоит расстраиваться, сэр Гаер, – сказал ему один из магов. – Так или иначе, они в подземелье, откуда нет другого выхода, кроме как через Галерею Бесчестья. Ловушка захлопнулась.

«Накрепко ли?» – хотел проговорить генерал, но удержался. И взмахом руки приказал трубить новый сигнал.

Скоро колонны ратников одна за другой стали входить в Галерею.

ГЛАВА 4

– Они стреляли в меня, – выдохнув облачко пара в ледяную полутьму подземелья, проговорил Эрл и передал Каю его щит. – Они нападали на меня с мечами в руках! Подумать только, еще совсем недавно они восторженно вопили и потрясали оружием при моем появлении!

– Они выполняли приказ, – сказал болотник, подняв забрало. – Ты думал, что никто не посмеет напасть на тебя? Они воины, это их долг – подчиняться приказам.

– Однако здесь тихо… – сказал горный рыцарь. – Кажется, никого нет…

– Дальше по коридору, за поворотом – трое стражников и еще один человек, вооруженный мечом… без доспехов… в куртке из свиной кожи… в недавно пошитой куртке из дурно выделанной свиной кожи. Запахи здесь разносятся далеко.

– Мы в ловушке, – невесело хмыкнул сэр Эрл, – теперь мы вряд ли сможем выбраться отсюда. Твой меч способен прорубить нам ход на верхние ярусы, к покоям принцессы?

– Думаю, что да, – серьезно ответил Кай. – Но на это уйдет очень много времени. Мы выйдем так же, как и вошли.

– Ты считаешь себя непобедимым? – прищурился Эрл. – Ты уверен, что они не смогут тебя остановить?

– Никто не сможет помешать болотному рыцарю выполнить свой Долг, – просто ответил Кай.

На это Эрл ничего не сказал. Но глянул на болотника как-то по-новому.

– Пойдем, – сказал болотник. – Сэр Оттар должен быть где-то здесь.

Прежде чем двинуться, Кай вдруг провел рукой в латной перчатке по груди. Перчатка оказалась испачканной тонким слоем грязно-зеленоватой субстанции. Кай осторожно понюхал перчатку.

– Яд со стрел? – предположил Эрл.

– Со стрел, – подтвердил болотник.

Они проследовали до поворота в тишине, нарушаемой только звяканьем цепей, раздававшимся из-за дверей камер. Повернув, рыцари увидели стражников и вместе с ними безносого типа, который при виде них оскалился со страхом и злобой.

Стражники торопливо побросали оружие. Поколебавшись, безносый вытащил из ножен меч и тоже швырнул его перед собой.

Горный рыцарь рванулся вперед. Определив в безносом начальника, он схватил его за отворот скверно пахнущей куртки из свиной кожи и сильно потряс:

– Где рыцарь Северной Крепости Порога? – сквозь зубы прошипел он. – Отвечай, скотина!

– Пустите, господин… сэр… – отворачиваясь и не смея защищаться, забормотал безносый. – Там ваш рыцарь… вон в той камере. Только такая штука, сэр…

– Ключи!

– Вот они, сэр… Только не осерчайте, коли…

Не дослушав, Эрл оттолкнул типа. И, держа ключи в руке, первым направился к камере, на которую указал ему безносый. Кай шел за ним. Шел он медленно, нахмурясь и чуть пошевеливая ноздрями, точно все еще вдыхая запах яда, оставшегося на его доспехах. Безносый, не пытаясь подняться с пола, наблюдал за ними, пряча злую усмешку.

Эрл открыл дверь камеры, отшвырнул ключи и, сняв со стены факел, перешагнул порог. Болотник вошел в камеру и встал рядом с горным рыцарем.

Эрл осветил безжизненно бледное лицо Оттара, валявшегося, словно тряпичная кукла, на полу камеры. Широченная его грудь была наспех замотана тряпкой, густо пропитавшейся кровью.

– Сволочи… – прошептал горный рыцарь, – будьте вы прокляты… сволочи… Он не дышит. Они нанесли ему смертельную рану и бросили здесь умирать. Возможно, он пытался бежать…

Кай наклонился над телом Оттара. Осторожно снял повязку и распахнул куртку. Через минуту он выпрямился.

– Рана сама по себе неопасна, – сказал болотник. – Эта куртка сшита из кожи неизвестного мне животного. Острие арбалетного болта завязло в куртке, лишь неглубоко ранив Оттара. Его сердце бьется, но так слабо, что даже я с трудом могу почувствовать это. Поэтому кажется, что он не дышит. Он полностью парализован. И вряд ли это магия. Они использовали зелье – острие болта было смазано парализующим зельем. Кровь смыла остатки зелья из раны… Если бы я знал, что это за зелье, я мог бы дать Оттару противоядие: Твари Туманных Болот почти все ядовиты, и яд их действует по-разному – обездвиживает, затрудняет дыхание, мутит зрение… и наконец отнимает жизнь. Наши лекари за годы работы создали десятки различных мазей, снимающих действия самых разнообразных ядов, – эти мази обязательно входят в комплект снаряжения каждого болотника. – Кай положил руку на сумку, прикрепленную к его поясу.

Затем он наклонился к самой ране и втянул ноздрями воздух.

– Запах из раны похож на запах яда, которым были смазаны стрелы и болты стрелков в Галерее Бесчестья. Но я не совсем уверен – запах из раны чересчур слабый…

– Тогда используй все свои мази по очереди! – воскликнул Эрл.

Кай покачал головой.

– Так нельзя, – сказал он. – Жизнь еле теплится в северянине. Достаточно одной ошибки, и он умрет. Если бы я только… Постой-ка!

Видимо, одна и та же мысль пришла в головы Эрла и Кая одновременно.

– Дай мне свой меч, сэр Кай, – попросил горный рыцарь. – Мне нужно кое-что проверить. С помощью этого мерзкого безносого ублюдка!

– Если ты сделаешь так, как задумал, человек с изувеченным лицом подвергнется смертельной опасности, – сказал Кай. – Он может умереть. А рыцари Порога не убивают людей.

– Если я не сделаю так, как задумал, умрет Оттар! – воскликнул Эрл. – Выбирай, чья жизнь для тебя дороже! Ты сам говорил о своем долге! В конце концов, можно попытаться вынести сэра Оттара в таком состоянии, и потом…

– Нельзя, – снова качнул головой Кай. – Я не знаю, чего он желает. Я должен сначала поговорить с ним.

Эрл взглянул на болотника в крайнем изумлении и схватился за голову.

Кай долго молчал, склонившись над неподвижным телом северного рыцаря. Потом решительно снял перчатку и, порывшись в своей сумке, вручил Эрлу две круглые выдолбленные деревяшки, с одной стороны залитые смолой: один деревяный сосудик запечатывала черная смола, другой – белая. Ничего не понимая, Эрл принял оба сосудика. Затем Кай вынул из поясных ножен маленький кинжал, соскреб лезвием со своих доспехов остатки зеленоватой пыли и – прежде чем горный рыцарь успел открыть рот – быстро проговорил:

– Мазь от парализующего зелья – в черном сосуде, – и легко провел кинжалом по запястью.

Брызнула кровь.

Глаза Кая моментально закатились, он опрокинулся, приткнувшись спиной к стене камеры – конечности его задергались в отчаянной судороге.

Эрл сжал кулаки и до крови закусил губу.

– Сумасшедший!.. – проскрипел он зубами.

Болотник вытянулся и перестал дышать.

Горный рыцарь приложил ухо к груди болотника и несколько секунд пытался услышать биение его сердца. Он так и не смог определить – бьется сердце или нет. Рывком выпрямившись, он лихорадочно сорвал черную смолу и, забрав пальцем комок зловонной мази, нанес ее на порез на руке Кая.

Кай не шевельнулся.

– Во имя Светоносного! – в отчаянии крикнул Эрл и взялся за сосуд, запечатанный белой смолой.

В этот момент Кай открыл рот, со всхлипом вздохнул и распахнул глаза. Ноги Эрла подогнулись, и он опустился на пол рядом с болотником. Такого потрясения рыцарь, прошедший сотни битв с Тварями, появляющимися из-за Горного Порога, не испытывал никогда.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Терпимо, – изменившимся хриплым голосом ответил Кай. – Что ж, наша догадка подтвердилась… Смажь этой мазью рану Оттара.

– Ты болван, сэр Кай, – тихо сказал Эрл, хотя ему хотелось заорать что было сил. – Ты просто идиот. Ты мог умереть – и тогда и я, и Оттар, и ее высочество были бы обречены! Из-за боязни убить какую-то тюремную мразь ты рисковал своей жизнью! И нашими жизнями! А если бы эта дрянь на твоих доспехах оказалась не парализующим зельем?! Что тогда?

– Тогда бы ты использовал другое противоядие. Возможно… оно помогло бы.

– А возможно, и нет?!

– Возможно, и нет.

– Я не понимаю тебя, сэр Кай! – все же заорал горный рыцарь. – Что ты творишь?! Может быть, ты и вправду просто-напросто сумасшедший?!

– Когда-то я уже рискнул пожертвовать собой, чтобы победить, – сказал Кай и, морщась, поднялся на ноги. – И победил. На Туманных Болотах самопожертвование – нередко единственный путь выиграть битву. Нельзя отступать от своих правил даже в мелочах. Иначе когда-нибудь ты допустишь слабость и пойдешь против них. Глупое это было решение или нет, уже неважно. Это было мое решение.

Кай взял из рук Эрла сосудик и сам смазал рану Оттара.

Им пришлось ждать несколько долгих минут, прежде чем северянин сделал первый вдох. И открыл глаза.

Он мутно посмотрел на Эрла, потом на Кая.

И совершенно неожиданно улыбнулся.

– Я знал, – едва шевеля губами, выговорил Оттар. – Я же… не верил никому, кто говорил… мол… предатель… И вы вместе теперь… Ведь… – Северянин закашлялся. – Все рыцари Порога… братья…

– Сэр Оттар, – серьезно произнес Кай, – я должен спросить у тебя: считаешь ли ты меня своим другом?

– Да пошел ты… – снова закашлялся северный рыцарь. – Кем же мне еще тебя считать… Врагом?..

– Если ты друг мне, то скажи: каково будет твое желание?..

* * *

Безносый смотритель королевской тюрьмы и трое стражников были заперты в камере, где ранее томился Оттар. Эрл и северянин стояли у дверей, ведущих из подземелья в Галерею Бесчестья.

– В этом бою я должен быть рядом с тобой, – в который раз повторил Оттар.

– Мы должны, – поправил его горный рыцарь.

– Вы оба едва стоите на ногах, – сказал Кай. – И я… не собираюсь сражаться.

– Ты вежливо попросишь ратников расступиться, а генерала Гаера – проводить тебя к принцессе? – хмыкнул Оттар.

– Я был бы рад, если бы твое предложение имело смысл, – ответил Кай. – К сожалению, мне придется расчистить для нас дорогу… вразумив воинов.

– И не убив ни одного, – снова хмыкнул северянин.

– Целью моих действий не будет убийство. Если кто-то и пострадает – то только по неосторожности своей или своих товарищей.

– Ты погибнешь, – сказал сэр Эрл.

– Мои доспехи сделаны из панциря Черного Косаря, самой жуткой Твари, когда-либо приходившей из-за Болотного Порога, – проговорил Кай. – Пока я в них, никакая магия и никакое человеческое оружие мне не страшны.

– Никто не может быть абсолютно неуязвим, – произнес на это горный рыцарь.

– Ты прав, сэр Эрл. Риск есть в любом деле.

– Это безумие – выступать в одиночку против сотен!

– Прошу вас отойти назад и укрыться где-нибудь в коридорах тюрьмы. Мне будет значительно легче, если не придется защищать вход от тех, кто устремится сюда.

Горный и северный рыцари переглянулись. В руках Оттара был меч смотрителя тюрьмы – довольно плохонькое оружие, с раззолоченной рукоятью, но скверно закаленным клинком. Эрл был вооружен копьем и мечом одного из стражников.

– Да будет так, – сказал сэр Эрл, – мы займем оборону в дальнем конце подземелья.

– Проще говоря, спрячемся, – проворчал себе под нос Оттар.

– И если понадобится, – продолжил Эрл, – дорого отдадим свои жизни. А ты… Пусть Светоносный хранит тебя.

– Когда мы встретимся в небесном воинстве Андара Громобоя, – добавил Оттар, – обещай, сэр Кай, что возьмешь меня в свою армию. Ибо я не сомневаюсь, что там ты станешь по правую руку Андара.

– Обещаю, – без улыбки произнес Кай. – А теперь идите.

Оставшись в одиночестве, болотник тщательно проверил свое снаряжение, затем подошел вплотную к дверям и, закрыв глаза, долго прислушивался.

Потом снял с шеи сразу три амулета. Когда он пошептал над первым – вокруг него заплясали змеистые всполохи алого пламени. Когда активировал второй – над его головой засверкала тонкими холодными гранями призрачная пелена. Когда привел в действие третий – озноб магической силы пронзил его грудь.

И тогда Кай опустил забрало и ударом ноги распахнул двери.

* * *

Колонна Лия оказалась почти в самой середине Галереи Бесчестья. Ему было видно, как открылись массивные, окованные железными пластинами двери подземелья и в извивах алого пламени на пороге воздвиглась фигура закованного в черные доспехи болотника.

Воздух задрожал от рева труб. Воины, подгоняемые криками командиров, ринулись в атаку.

Не выступая в Галерею, болотник серыми дымными плетьми, растущими из его пальцев, отшвырнул первых нападавших под ноги бегущим товарищам. Атака могла бы захлебнуться, если бы не чудовищная сила многолюдной толпы, напиравшей сзади: воины бежали по своим павшим товарищам, оскальзываясь на их доспехах. Сверху засвистели стрелы, арбалетные болты и легкие дротики.

За первым ударом плетьми последовал второй и третий. И четвертый. Болотник напоминал кудесника, борющегося с морем. Он отбрасывал налетающие на него волны до тех пор, пока перед ним не открылось свободное пространство, усеянное переломанным оружием и стонущими людьми в смятых доспехах.

И болотник шагнул вперед.

Лий, оказавшийся в страшной давке, не думающий уже ни о чем, кроме как о том, чтобы его не сбили с ног и не затолкали, успел увидеть, как на болотника сверху полетели тяжелые камни и обломки плит. Казалось, они погребут под собой рыцаря, но камни разбились в мелкие осколки о призрачную пелену, голубовато посверкивающую над шлемом болотника. Еще Лий увидел, как на болотника упали одна за другой несколько прочных сетей – алые языки пламени, окружавшие рыцаря, за мгновения превратили сети в пепел.

Три косматых огненных шара, пущенных боевыми магами, занявшими позицию на верхних площадках, бессильно зашипев, потухли, едва коснувшись черного нагрудного панциря болотника. Ледяные копья, способные сокрушить камень, рассыпались мириадами хрустальных осколков, ударившись о его черные наплечники.

Болотник продолжал идти вперед. А воины отступали, страшась ударов ужасных дымных плетей. Когда болотник прошел примерно половину, из «карманов», прогоняя свой страх дикими криками, на него ринулись прятавшиеся там воины.

Они окружили болотника со всех сторон. Алое пламя вокруг болотника стало меньше и тусклее, голубая пелена над его головой пропала совсем. Рыцарь закрутил в вихрь вокруг себя свои дымные плети, сбив с ног ближайших к нему воинов, но было видно, что и это его заклинание иссякает.

И тогда болотник обнажил меч и снял со спины черный треугольный щит.

В этот момент кто-то сильно толкнул Лия в спину. Он рухнул на колени, попытался встать, но ему наступили на обе руки. Тяжеленное тело, исходя воем, перелетело через нескольких впереди стоящих ратников и рухнуло прямо на Лия.

Больше уж он ничего не видел.

* * *

– Они идут сюда! – задыхаясь, доложил генералу Гаеру воин без шлема, держа левой рукой окровавленную правую.

У архимага, рядом с которым стоял генерал, дернулась губа.

– Я был уверен, что они не уйдут без Литии… Неужели у всех воинов дворцового гарнизона недостало сил справиться с одним-единственным рыцарем?! Половина ваших людей изувечена или убита, половина в ужасе бежала… – выговорил он.

– Вы… Мы… недооценили болотника, – ответил на это Гаер.

Они стояли у дверей королевских покоев: архимаг, Гаер, несколько рыцарей, тринадцать магов, принадлежащих к разным Сферам (все те, кто раньше входил в состав группы, называемой Гархаллоксом Кругом Истины), и отряд гвардейцев численностью в двадцать мечей. Ровно час они ждали этого известия, все-таки надеясь на то, что посыльный принесет более утешительную новость. Ровно час назад Гархаллокс лично навестил принцессу в ее опочивальне и замкнул ее там Печатью Запирающего Камня, предварительно выгнав фрейлин в другую комнату. Кроме принцессы в ее опочивальне остался один из боевых магов Гархаллокса.

– Разве нельзя подать знак Константину, чтобы он вернулся? – спросил Гаер. – Мы не удержим болотника.

– Константин не отвечает мне, – произнес Гархаллокс. – Он предупредил, что такое будет возможно. Я не вижу здесь первого министра. Этот пройдоха опять улизнул, когда дело запахло жареным?

– Похоже на то. Архимаг… – Гаер понизил голос. – Не лучше ли отдать ему принцессу? То, что вы задумали… Это повлечет за собой недовольство всего королевства…

– Плевать на королевство, – ответил Гархаллокс. – В конце концов, люди знают только то, что им говорят.

– Наших секретов уже так много, что велика опасность того, что они выйдут на поверхность.

– Что с того? Мы не должны проиграть. Мы ни за что не отдадим ему принцессу. Если бы я даже хотел этого… Теперь слишком поздно. О сегодняшней битве менестрели будут складывать баллады еще добрую сотню лет… Сто лет позора!

По ту сторону зала с колоннами еще некоторое время слышались крики, потом установилась тишина.

– Свет! – резко крикнул Гархаллокс.

Один из его магов сделал короткий пасс, и колонны засветились мягким золотистым сиянием. Трое поднявшихся по лестнице ступили в золотое сияние зала. Трое, не останавливаясь и не сбавляя шага, двинулись прямо на архимага и его свиту, точно не видели их.

– Остановись, сэр Кай! – крикнул Гархаллокс. – Я буду говорить с тобой!

– Мне не о чем говорить с тобой, архимаг, – раздался голос Кая из-под опущенного забрала. – Уйди с моей дороги и уведи своих людей.

– Во имя жизни ее высочества – остановитесь!

Трое замедлили шаги. И остановились.

– Я не отдам тебе принцессу, – выговорил Гархаллокс и вдруг почувствовал на своих плечах груз невероятной усталости, не отпускавшей его на протяжении многих-многих дней. – При ней находится мой человек. Мне достаточно подать ему знак, чтобы он лишил жизни ее высочество. Будь уверен, я это сделаю…

Болотник молчал.

– Предатель! Будь ты проклят! – В донесшемся до него крике архимаг узнал голос горного рыцаря сэра Эрла.

– Пойми, сэр Кай, тебе не победить меня, – продолжал Гархаллокс. – Решив драться, ты погубишь принцессу и своих друзей… и погибнешь сам. На тебе нет ни одного амулета, значит, ты истощил свою магию. Твои силы на исходе, а здесь, со мной – могучие маги. Тебе не победить. Единственное, что ты можешь сделать, чтобы спасти жизнь ее высочества, – сдаться. Снять свои чудесные доспехи, бросить свой диковинный меч. Пусть другие рыцари Порога тоже сложат оружие. Я обещаю, что тебе никогда не припомнят сегодняшний день. Я не хочу убивать тебя, сэр Кай. Напротив: я был бы счастлив, если бы ты одарил меня своей дружбой.

Болотник молчал.

– Вы не сделаете этого, архимаг, – прошептал на ухо Гархаллоксу генерал Гаер. – Что вы скажете Константину, когда он узнает, что вы убили ее высочество?

– Я сделаю так, как сказал, – твердо проговорил Гархаллокс. – Отдав принцессу, я лишусь и ее, и болотника. Если он сдастся – я сохраню их жизни, такие важные для нашего дела.

– А если он решит биться?

– В таком случае я получу то, что получил бы, отдав ему принцессу. Я лишусь и его, и ее. Но я хотя бы буду знать, что боролся за это.

– Боролся, но заплатил за это дорогой ценой… Все мы – заплатили. Врата Харана! Первое, что мы должны были сделать, – заручиться поддержкой болотника! Но кто мог подумать, что так все обернется… Сэр Кай! – выкрикнул генерал Гаер, выступая вперед. – Сейчас я говорю с вами!

Болотник молчал.

– Ваши правила запрещают вам сражаться с людьми, – говорил генерал. – Ваши правила запрещают вам убивать людей! Но если вы не сдадитесь – вы совершите убийство! У нас нет никакого желания причинить вред ее высочеству! Но вы вынудите нас сделать это!

Болотник не говорил ни слова.

* * *

– Пусть лучше я умру, чем с головы Литии упадет хоть один волос, – сказал сэр Эрл и со звоном швырнул на пол щит и меч.

– Ну, с-сучьи дети… – прорычал Оттар. – Одолели-таки… Ну, змеи…

Он покрутил в руках тяжелый меч, не решаясь с ним расстаться. Но, кинув взгляд вперед, злобно сплюнул и бросил оружие.

Кай вложил меч в ножны и снял шлем, обнажив голову с мокрыми спутанными волосами. Лицо его было бледно, и ничего на нем нельзя было прочитать. Он сделал движение, чтобы бросить шлем… Но вдруг напрягся, чуть обернувшись назад.

* * *

– Они уходят… – изумленно проговорил Гаер. – Что случилось? Они не сдаются и не…

– Остановись, сэр Кай! – внезапно сорвавшимся голосом закричал Гархаллокс. – Ты не выполнил условий! Принцесса умрет! Вы убьете принцессу, сэр Кай!

– Вперед! – скомандовал генерал гвардейцам. – За ними!

– За ними! – приказал Гархаллокс магам.

* * *

– Я так и знала, что вы меня услышите, сэр Кай, – проговорила принцесса, идя по узкому темному проходу впереди рыцарей вслед за человеком с факелом в руках.

– Я почувствовал дуновение холодного воздуха по ногам, – сказал Кай, чей голос звучал несколько обескураженно, – и стал прислушиваться.

Узкий проход вел маленькую процессию все ниже и ниже. Густая паутина цеплялась за волосы идущих. Эрл и Оттар, кажется, не в силах были вымолвить ни слова. Они (как, впрочем, и Кай) еще не оправились от сильнейшего приступа изумления. Когда болотник вдруг повернулся спиной к архимагу и направился куда-то к дальней стене, где тени были сильнее золотого сияния колонн, они оставались стоять, ничего не понимая. Потом при виде факельного отсвета, мелькнувшего из сплошной на первый взгляд стены, бросились за болотником. А потом они увидели принцессу.

Плита за их спинами плавно опустилась на свое место, закрыв тайный проход, и ни песчинки золотого сияния не проникло в темную дыру. Настолько она была толста, эта плита, что простучать ее, угадав за ней пустоту, было невозможно.

– Поэтому, – словно отвечая своим мыслям, пробормотал Кай, – я и не мог обнаружить потайную дверь. Она замаскирована идеально.

– А ты говорил, что знаешь о расположении всех тайных ходов в стенах дворца, – подал голос Эрл. Он отчего-то не смел обратиться к Литии.

– Я говорил о том, что большая часть системы тайных ходов общеизвестна, – сказал Кай. – Но какую-то часть не знает никто… Кроме тех людей, один из которых ведет нас.

– Господин! – позвал Оттар. – Эй, как тебя?! Сэр! Куда мы идем? Эй, братья, видите, у него черный мешок на голове…

– Он ничего не говорит, – задыхаясь, сказала поспешающая за человеком принцесса. – Их было двое… Один ушел вперед. Я так испугалась, когда они вдруг появились в моих покоях… Совершенно бесшумно. Стены моей опочивальни расступились… Я еще ничего не успела понять, как маг, которого Гархаллокс приставил ко мне, упал с ножом в горле… Этот добрый человек знаками попросил меня следовать за ним. И знаками же попросил позвать вас…

– Очень вовремя появился этот добрый человек, – проворчал Оттар. – Только… как бы из одной беды в другую не попасть… Эй, кто ты?

Человек в черной одежде, с черным мешком на голове внезапно исчез. Через мгновение его шаги застучали по железным ступеням – он спускался вниз по винтовой лестнице. Рыцари и принцесса поспешили за ним.

Долгое время все четверо ничего не говорили. Горный и северный рыцари были вымотаны до предела, да и принцесса начала спотыкаться. Спустившись по лестнице, они попали в тоннель, где под ногами зачавкала зловонная грязь. Своды тоннеля были каменными и явно очень древними. Лишь Кай единожды нарушил молчание, проговорив:

– Мы уже давно покинули дворец…

Наконец они достигли еще одной лестницы – каменной, с осыпающимися ступенями, которые на этот раз вели наверх.

Человек с мешком на голове поднялся первым, откинул люк – и свет ударил в глаза идущим за ним. Эрл, Оттар, Кай и Лития выбрались на открытый воздух, который так поразил их, что некоторое время они могли только глотать этот воздух… и щурить глаза от слепящего солнца.

Густые кустарники окружали их, и кроме этих кустарников ничего вокруг не было видно. Незнакомец тщательно выравнивал кусок дерна, закрывавший люк.

Первым пришел в себя Кай. Пошатываясь, он подошел к зарослям кустарников и раздвинул их. Вгляделся в открывшееся ему пространство и проговорил:

– Мы… вышли из Дарбиона…

Слова эти, могущие послужить поводом к великой радости, остались без ответа. И тут из кустарников вышел еще один человек, держа обеими руками большой тряпичный ком. Он бросил ком к ногам Эрла.

Второй незнакомец был выше первого и очень худ. Мешок с прорезями для глаз скрывал и его лицо, а дорожный плащ – его одежду. Он сделал приглашающий жест рукой.

Кай обернулся на коренастого. Тот согласно кивнул.

Но в этот момент очнулся Оттар.

– Ну-ка дай-ка я гляну на тебя… – С этими словами Оттар двинулся к коренастому незнакомцу.

Тот отшатнулся от него.

– Сэр Оттар! – воскликнула Лития.

– Оставь его, – устало сказал и Эрл. – Если этот добрый человек не хочет показывать нам себя – так тому и быть. Он уже достаточно помог нам.

– Кто послал тебя? – обратился вдруг болотник к незнакомцу.

Тот ничего не ответил, протестующе подняв руки.

– Что ж… – молвил Кай. – Будь по-твоему. И тебе, и твоему хозяину спасибо за помощь…

Оттар встряхнул тряпичный ком, оказавшийся завернутыми один в другой четырьмя дорожными плащами – такими же грубыми и длинными, как у незнакомца, только с глубокими капюшонами. Четверка облачилась в плащи.

А потом проследовала туда, куда звал их второй незнакомец. Пройдя сквозь заросли, они увидели четырех оседланных коней, привязанных к деревьям на опушке небольшой рощицы. Поодаль от рощицы виднелась проезжая дорога, идущая к самому горизонту.

– Садимся на коней, – проговорил болотник, подумав мимоходом, что ему, возможно, понадобится помощь, чтобы влезть в седло, – силы его были на исходе.

Оба незнакомца отошли назад, к кустарникам.

* * *

Когда рыцари и принцесса скрылись из виду, Карфа и Грис сняли мешки. Карфа разразился хохотом, а Грис, довольно улыбаясь, помотал головой.

– Ты узнал верзилу, любезный друг? – осведомился Карфа.

Грис кивнул.

– Как причудливо сплетаются нити судьбы! – высокопарно молвил Карфа, освобождаясь от дорожного плаща. – Если б Гадхард тогда завалил этого парня, наверное, не пришлось бы нам подцепить у Немого эту работенку. Всего делов-то – перерезать одно горло да провести принцессу и этих важных господ по тайному ходу… который потом нам точно пригодится… – договорил он и подмигнул товарищу.

Грис загыгыкал.

– Только смотри! – предупредил Карфа. – Ни слова никому об этом тайном ходе. Это же… золотая жила!

Они вернулись в город через Северные Ворота. К вечеру следующего дня, как и было обговорено, они встретились в неприметном кабачке на окраине Дарбиона с человеком, лицо которого было надежно укрыто глухим капюшоном. Компаньоны не имели ни малейшего понятия о том, кто этот человек. Они никогда не видели его лица, потому что под капюшоном он носил глухую черную маску. Они никогда не слышали его голоса – Немой общался с ними посредством куска мела и небольшой доски, которую носил на груди, пряча под плащом. Они могли только догадываться о том, что Немой, судя по всему, – доверенное лицо какой-то важной шишки при дворе… А то и сам является этой шишкой – уж очень сановные повадки проглядывали за строгой его маскировкой. С Немым компаньонов не так давно свели старики Ночного Братства; как справедливо полагали Карфа и Грис – только потому, что сам Немой этого захотел.

– Дело сделано, – торжественно проговорил Карфа, сияя золотой своей сбруей, присев за столик к тому, кого он привык называть Немым.

– Ага, – подтвердил и Грис, усаживаясь рядом с Карфой.

Немой, не произнеся ни слова, положил на стол перед ними небольшой, но явно очень тяжелый мешок. Грис даже облизнулся, увидев этот мешок. Пока Грис убирал мешок в наплечную сумку, Немой вынул из-за пазухи пергаментный сверток. В свертке оказалась бутылка, пробка которой позеленела от плесени. Немой сам свернул пробку узловатыми желтыми пальцами.

– Ого! – оценил Карфа, подставляя кружки под густое красное вино. – Такого в этом гадючнике не подадут. – Бери кружку, любезный друг Грис. За успех нашего предприятия… И… – он весело заглянул под капюшон Немому, – за дальнейшее сотрудничество!

Тот, кого называли Немым, скоро ушел, так и не пригубив из бутылки ни глотка. А паре именитых персон Ночного Братства не было суждено покинуть кабачок. Примерно через час после встречи Грис, внезапно побледнев, уронил голову на стол. Разинув рот, чтобы спросить, что случилось, Карфа вдруг захрипел, выкатил глаза и опрокинулся вместе со стулом.

Как ни искало Ночное Братство компаньонов, даже их тела найти не удалось. Хозяин кабака прибрал трупы, а обнаружив в сумке одного из них три сотни золотых гаэлонов, скинул трупы в подвал кабачка, который затем поджег, навсегда исчезнув из города. Хозяин, видимо, был неглупым человеком и справедливо рассудил, что, коли уж судьба подбросила такой куш, нужно хватать его, бежать без оглядки и заметать следы, чтобы не отняли…

* * *

Выехав на проезжую дорогу, четверо в дорожных плащах скакали без перерыва около двух часов. Потом им пришлось сделать короткую остановку. Одного из коней отпустили. Принцесса Лития, не имея больше сил держаться в седле, пересела к болотнику. И, прижавшись к нему, почти мгновенно уснула. Рыцарь Горной Крепости сэр Эрл все время остановки смотрел в сторону. А Рыцарь Северной Крепости сэр Оттар неловко хмыкал, тоже стараясь не глядеть на ее высочество. И на болотника Кая.

Они снова двинулись в путь, пустив коней трусцой. И не останавливались, покуда солнце не стало клониться к закату. Сэр Эрл поднял руку, подавая знак остановить бег коней.

– Братья, – сказал он, – и вы… ваше высочество… Дальше отправляйтесь без меня.

Принцесса открыла припухшие, покрасневшие глаза. И тут же опустила их.

– Я возвращаюсь на Туманные Болота, – объявил Кай, похлопывая по крупу усталого коня. – Только там ее высочество может чувствовать себя в полной безопасности.

– Сбрендил? – обессиленно хмыкнул Оттар. – Да там… Да мне ли не знать, что такое Крепость Порога? Там холод, тьма и тяжкая жизнь впроголодь. И беспрестанные битвы… Не место у Порога юной деве. А уж Болотный Порог… Ежели там такие воины, как ты, гибнут, то какие ж там Твари тогда?! Какая там жизнь?

– Я поеду с сэром Каем, – негромко проговорила принцесса Лития.

– И я там… тоже буду чувствовать себя в безопасности, – договорил Кай. – Я утомлен Дарбионом. Признаюсь, мои силы на исходе – постоянно чувствовать себя окруженным злом… Все эти люди… Я так и не привык к ним и не имею никакого желания привыкать. На Болотах куда как проще – там ни от кого не нужно ожидать удара в спину, там на каждого можно положиться. Там проще и… радостнее. Если желаете, Братья… поедемте со мной.

– Прости, брат Кай, – твердо проговорил Эрл. – Я останусь близ Дарбиона. Я проберусь в родовой замок дядюшки Гавэна, он сумеет укрыть меня. До тех пор пока в королевском дворце правят убийцы его величества, мне не будет покоя.

– Что ж… – проговорил Кай. – Это твое право.

Сэр Эрл взглянул на принцессу, словно ожидая, что она заговорит. Но Лития молчала. Горный рыцарь вздохнул.

– А ты, брат Оттар? – обратился к северянину болотник.

– А я поеду с тобой, – заявил Оттар. – Мне страсть как хочется взглянуть на твою Крепость. Надеюсь, там нужны воины? Твари они и есть Твари, приходят они из-за Северного Порога или из-за Болотного… И потом… у тебя, брат Кай, слишком уж строгие эти самые… требования к себе. Ты не сражаешься с людьми, а дорога долгая, и в ней многое может случиться. Не обессудь, брат Эрл. Я еду в Болотную Крепость.

Некоторое время только стрекот просыпающихся ночных птиц да фырканье истомленных коней нарушало тишину.

– Я не прощаюсь, братья, – проговорил голосом тусклым и тяжелым сэр Эрл. – Мы, сдается мне, еще свидимся. Но на всякий случай… Прощайте.

– Прощай, – сказал Кай.

– Прощай, брат, – сказал Оттар.

– Прощайте… – едва слышно проговорила Лития. – Прощай… Эрл… – Она плакала уже очень давно и тихо.

Горный рыцарь тряхнул головой и, гикнув, с места пустил вскачь коня напролом через заросшую чертополохом и дикой лебедой холмистую степь.

Время твари. Том 1

Роман Злотников, Антон Корнилов

ПРОЛОГ

Огромно королевство Гаэлон. Оно много больше каждого из Шести Королевств. Оно занимает едва ли не половину всех земель, заселенных людьми. Оно простирается на север до самых Ледников Андара, за которыми открывается Вьюжное море, где господствуют жестокие воины Утурку, Королевства Ледяных Островов. Королевством Утурку называют лишь по давней традиции, а в действительности каждый из Ледяных островов, разбросанных по Вьюжному морю, принадлежит вождю племени, этот остров населяющего. Не родился еще в Утурку монарх, способный объединить все Ледяные острова в единое государство… За владениями Утурку колышут свои могучие волны Темные Воды — неизведанные морские просторы, царство тьмы, холода и диковинных водяных существ, полурыб-полузверей, которых никто никогда не видел, о которых лишь рассказывают пугающие легенды… С вершин Ледников Андара берет начало величайшая река Гаэлона — Нарья, рассекающая королевство надвое, будто изогнутый синий серп.

На востоке Гаэлон граничит с Голубыми Лесами. Там, в этих лесах, где когда-то безраздельно властвовали древние лесные духи и свирепое зверье, люди отвоевали себе место и право на жизнь — там находится королевство Кастария — государство, в незапамятные времена выросшее из поселений храбрых охотников и лесорубов. А еще дальше на восток лежат совсем уж непроходимые Медвежьи Дебри. Люди не живут в тех местах. Отчаянные охотники, осмелившиеся забредать туда, редко возвращаются обратно. Говорят, Медвежьи Дебри получили свое название из-за того, что в мрачных тамошних чащобах обитают громадные черные медведи, наделенные разумом, почти сравнимым с человеческим…

На юге Гаэлон отгорожен вершинами Скалистых гор от королевства Марборн — второго по величине и могуществу государства на землях, обжитых людьми. В ущельях Скалистых гор находится исток Тринты — реки, лишь немного уступающей полноводностью и протяженностью великой Нарье. Текущая через весь Марборн Тринта на дальних рубежах королевства круто поворачивает на восток и разветвляется на множество мелких речушек. А по ту сторону изгиба Тринты начинаются Земли Вассы — скудные степи, исхлестанные плетьми никогда не стихающего ветра. На Землях Вассы живут только полудикие кочевники, да — поговаривают — все еще встречаются представители странного древнего народа — существа ростом с человека, но с непомерно длинными руками и узкими лисьими мордами. Еще дальше на юг раскинулись Красные Пески, гиблое для людей место, где обитают лишь бесплотные духи пустыни; за Красными Песками находятся оазисы и соленые озера далекого королевства Орабия…

На северо-западных рубежах Гаэлона высятся Белые горы. В тех горах надежно укрыты от диких племен варваров-горцев оплоты цивилизации: королевство Крафия, славящееся своими университетами и обсерваториями, и маленькое, но воинственное княжество Линдерштерн.

На юго-западе Гаэлон не имеет укрепленных границ. Ибо не от кого охранять королевство. Там угрюмо молчат Каменные Пустоши, одинаково враждебные и для человека, и для зверя. Лишь преодолев Каменные Пустоши, можно достигнуть практически необитаемых Синих гор. Нет людей в Синих горах. Но в этих горах спрятаны древние гномьи города: здесь их столько, сколько нет нигде — ни в Белых горах, ни в Скалистых… С вершин Синих гор гремят водопады, дающие начало бурной реке Горше. На ее берегах еще изредка встречаются отдельные поселения людей… и не только людей. В этих землях селятся отшельники, по каким-либо причинам не нашедшие себе места ни в одном из Шести Королевств. Далеко катится Горша, постепенно замедляя свой бег. И прозрачные воды ее мутнеют, бурая тина сковывает течение, и русло ее становится все уже, и дно становится мельче, и по берегам ее уже не луга и леса, а болотная трясина, из которой кое-где торчат кривые деревца, точно стыдящиеся своего уродства и оттого ниже пригибающиеся к земле. Здесь начинаются Туманные Болота: земли, на которые не спешит претендовать ни одно из Шести Королевств. Никто не знает, сколько плодородной земли пожрали Туманные Болота, и никто не знает, что лежит там, за Болотами. Потому что никто никогда не пересекал их…

Человек осторожно ступил на мостовую, выложенную одинаково округлыми, неярко поблескивающими камешками, похожими на серебряные яйца. По обе стороны от мостовой высились деревья — человек никогда раньше не видел таких деревьев: стволы цвета теплого молока были идеально ровными, точно гигантские свечи, а высоко-высоко наверху голубовато-зеленые кроны неслышно колыхались легкими облаками, почти сливаясь со светлым небом.

Человек прошел несколько шагов, ступая по чудесной мостовой неловко и неуверенно, словно боялся, что все вокруг — это мираж, который может развеяться, если он вдруг сделает что-то не так.

Роща закончилась неожиданно, и тут перед человеком открылся такой небывалый простор, что он почувствовал, что задыхается, будто в лицо ему ударила упругая волна сильного ветра.

Вокруг, насколько хватало взгляда, расстилалась бескрайняя равнина, и травы ее переливались множеством цветов — словно мягкая шерсть невероятно огромного сказочного зверя. На горизонте угадывались очертания замка — и человеку показалось, что стены и башни его сложены не из грубого камня, а из горного хрусталя, наполненного солнечным светом.

А солнце…

Человек поднял голову и не удержался от счастливого смеха. Солнце здесь было необычайно большим и близким; его медово-желтый шар заполнял собой половину неба, и смотреть на этот шар было вовсе не больно. Его свет ласкал глаза.

Впереди, в нескольких шагах, за серебряной мостовой журчала неширокая речка, и вода в ней была голубая-голубая, какая может быть только во сне. Горбатый мост, перекинутый через речку, казался отлитым из синего льда, а его перила напоминали морозные узоры на стекле.

Человек взошел на мост и остановился, глядя в воду, где кружили, смешиваясь друг с другом, стаи крохотных золотых рыбок.

И тут его окликнули. Не по имени. Он, кажется, даже не услышал ничьего голоса, а просто почувствовал, куда нужно посмотреть.

По ту сторону моста, по грудь в траве, волнообразно меняющей цвет, улыбаясь, стояла девушка.

И она оказалась прекраснее всего, что человек увидел здесь. Огромные ее глаза, полуприкрытые пушистыми ресницами, завораживающе мерцали. Именно мерцали — в их темной глубине то вспыхивали, то гасли колдовские искры. Человек не чувствовал никакого ветра (удивительная разноцветная трава колыхалась точно сама собой), но длинные, светло-зеленые волосы незнакомки струились по воздуху, словно нежные стебли водорослей в проточной воде.

Она двинулась к нему, выходя из травы, и человек даже застонал от мучительно-сладострастного жара, охватившего низ его живота. Ее тело было совершенным… Нет, даже больше, чем совершенным. Наверное, такие тела создают для себя богини, когда спускаются на землю.

Она остановилась на противоположном берегу реки у подъема на мост и призывно поманила рукой.

Человек рванулся вперед… Но тут же остановился. Ледяная игла тревоги вонзилась в его сердце и растаяла, затопив тело холодом. Человек отступил. С трудом отвел взгляд от улыбающейся красавицы.

Разве может она улыбаться — ему? Разве может она звать — его?

Он снова посмотрел в воду, ища там свое отражение. Он ожидал увидеть там уныло-вытянутое лицо, изборожденное морщинами шестидесятилетнего мужчины, бескровные тонкие губы, маленькие выцветшие глазки, высокий с залысинами лоб, под которым кустились седеющие брови, — он ожидал увидеть там самого себя. Но вода волшебно преобразила человека: морщины исчезли, глаза зажглись юным огнем, губы налились кровью, кожа, посвежев, стала светлой и чистой, а залысины прикрыли густые черные кудри. Человек снова стал таким, каким был в двадцать лет. Нет, пожалуй, и в двадцать он не был таким красавцем…

И тревожный холод исчез из его груди. Он мгновенно и твердо принял свой новый облик, он с радостью подумал о том, что теперь таким и останется.

Навсегда.

Уже ничего не боясь, человек сбежал с моста и остановился перед зеленоволосой красавицей.

— Приветствую тебя, муж и господин мой, — сказала она, оплетая его шею руками, нежными, как молодая листва, с которой еще не стерли пушок. — Меня зовут Лисиэль.

— Лисиэль, — повторил человек, ничего не видя, кроме глаз собеседницы. Он хотел назвать свое имя, но вдруг понял, что забыл его.

— Я жена твоя и раба, — проговорила девушка, и искорки в ее огромных глазах запульсировали ярче и чаще. — А это… — она указала назад, на хрустальный замок, — наш дом.

— Дом…

— Твой путь был долог и тяжел, но с этого дня все будет по-другому. Поспеши, слуги уже приготовили тебе постель и наполнили золотые кубки густым вином. Тебе нужно отдохнуть с дороги…

— Лисиэль?.. — снова затревожился человек.

— А я присоединюсь к тебе чуть позже, — сказала она и разомкнула объятия.

Та, что называла себя Лисиэль, улыбнулась, и человек с готовностью улыбнулся в ответ. Теперь тревога исчезла окончательно. Он побежал к хрустальному замку, и ему было легко бежать — ведь он даже не касался ногами земли. Он ступал по разноцветным стеблям, а они пружинили, подкидывая его тело еще выше…

«Иат, — вдруг пришло ему на ум странное слово, которое он недавно пытался вспомнить. — Что это значит? Иат… Впрочем, какая теперь разница?..»

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков, позволил себе стать видимым. Он сидел на удобном изгибе перил моста, поджав ноги и скрестив руки на груди, и беззвучно смеялся, едва разжимая губы. Мгновением позже, как он появился в сладком неподвижном воздухе, Лисиэль услышала его смех.

Аллиарий поднялся на ноги и встал на мосту, выпрямившись во весь десятифутовый рост.

— Это удивительно забавно! — проговорил он. — Клянусь Божественным Рубиновым Пламенем, эти гилуглынастолько глупо выглядят… Ты только посмотри на него!

Он указал на человека, спотыкливо бегущего в гуще разноцветной травы в сторону хрустального замка. Человек на бегу высоко задирал острые худые коленки и смешно взмахивал руками, будто пытался взлететь. Даже отсюда было слышно его хриплое неровное дыхание — тяжело так прыгать, когда тебе уже стукнуло шестьдесят лет.

— Он, наверное, помрет, покуда добежит, — смеясь, сказал Рубиновый Мечник. — Пусть ему кажется, что он вот-вот достигнет ворот, но на самом-то деле отсюда до замка… три сотни шагов.

— Три сотни нашихшагов, — брюзгливо заметила Лисиэль, — а шагов гилугловот моста до замка будет… не менее пяти сотен.

— Пожалуй, — согласился Аллиарий, глянул на обнаженную Лисиэль и снова засмеялся.

Он видел ее не такой, какой она предстала человеку, а истинный облик. Лисиэль выглядела так, как и полагалось эльфийке, живущей на свете более ста тысяч лет. Она была много выше Аллиария — ведь эльфы растут всю жизнь, как деревья. Голова ее, увенчанная на затылке неопрятным пучком грязно-бурых волос, тряслась, отчего дряблая кожа под острым подбородком бултыхалась мешочками складок. Обвисшие груди покоились на вздутом животе, понизу обросшим густым зеленым мхом. Колонноподобные ноги оплывали набухшими под кожей пузырями жира.

— Неужели нельзя было привести мне кого-нибудь помоложе? — проворчала, поморщившись на смех Рубинового Мечника, Лисиэль. — Этому гилуглу…наверное, лет двести или триста.

— Что ты, обожаемая матушка, — ответил Аллиарий. — Ему около полусотни лет.

— Он юн? — оживилась Лисиэль.

— О нет, — сказал Призывающий Серебряных Волков, — гилуглыредко доживают до ста лет. Матушка, как мало ты знаешь о них!

Эльфийка фыркнула.

— Тем не менее, — продолжал Аллиарий, — ты можешь рассчитывать на то, что он останется с тобой еще лет триста или четыреста… Хотя со своим темпераментом, я думаю, ты загонишь его в могилу гораздо раньше.

— Он получит то, чего желал, — резонно возразила на это Лисиэль. — Среди себе подобных разве он мог рассчитывать на это?

— Конечно нет, — сказал Аллиарий и снова рассмеялся, глядя, как человеческая голова то появляется, то исчезает над волнующейся поверхностью разноцветной травы.

Часть первая

ПУТИ ДОЛГА

ГЛАВА 1

У каждого человека есть талант. Просто большинство не открыли его в себе и вынуждены всю жизнь заниматься делом, к которому не имеют ни дарований, ни желания, — тратя на это дело несоизмеримо больше сил, чем потратил бы кто-то другой, более в этом способный, а отдачи получая несоизмеримо меньше. Такой человек от рождения до смерти будет страдать, подспудно осознавая свою никчемность: безразлично, на какую ступень пирамиды человеческого тщеславия поставила его судьба — вельможи или сапожника. Такой человек в худшие минуты будет клясть свою жизнь, надоедая жалобами родным, друзьям и богам, — и уж точно никогда не будет счастлив.

Иат эту истину усвоил давным-давно, поэтому в свое время вполне мог считать себя счастливым человеком… наверное, самым счастливым в Дарбионском королевском дворце, где служил с юных лет; да что там — самым счастливым во всех Шести Королевствах: великом Гаэлоне, Марборне, Орабии, Кастарии, Крафии и княжестве Линдерштерн. Кто-то родился с талантом воина, кто-то — с талантом дровосека, кто-то — с талантом мага. А Иату боги даровали редкий, особый талант.

Иат родился при дворе одного из гаэлонских баронов, в семье кухарки и постельничего, и начал прислуживать на кухне уже с шести лет. Нравится ему эта работа или не нравится — он не задумывался. Когда ему исполнилось восемь, его перевели в господские покои — мальчиком на побегушках. Непонятно, чем руководствовался старый ключник Арам, заведовавший в баронском замке назначением слуг.

Восьмилетний Иат красотой не отличался: был не по годам долговяз, имел бледную вытянутую физиономию и на мир смотрел по-птичьи круглыми, словно навсегда испуганными глазами. И вообще, он производил впечатление дурковатого малого — следовательно, радовать взгляд барона и его семьи никак не мог. К тому же говорил Иат так, будто рот у него был вечно набит горячей кашей, и когда ходил, постоянно натыкался на мебель и двери своими острыми коленками. Но тем не менее в господских покоях Иат задержался надолго, а к своему десятилетию даже поднялся до личного слуги юной дочки его сиятельства господина барона. Целых три года Иат добросовестно исполнял поручения шестнадцатилетней баронессы, попутно прислуживая и другим членам господской семьи. А потом грянул скандал: юная красавица, наследница немалого состояния, сбежала из отчего дома с сыном ближайшего соседа барона — обнищавшего старика-графа, владевшего только деревенькой из пятью хижин, кукурузным полем, на котором кукуруза не родилась уже много-много лет, и полуразвалившимся замком. Сам барон никогда не снисходил до общения с этим соседом, уж конечно не делал ему визитов и у себя не принимал. Вряд ли он даже вспоминал о существовании бедняка, беспечно травя зайцев на запущенном, заросшем бурьяном графском поле. И как могла его юная красавица-дочь, без отцовского разрешения не имевшая права покидать замок, сойтись с отпрыском этого горе-феодала, он не понимал. Не иначе как молодой прощелыга-сосед подкупил кого-то из баронских слуг…

Все слуги барона сразу же после скандала были с пристрастием допрошены и на всякий случай выпороты. Но хитроумного предателя, через которого общались влюбленные, так и не вычислили.

Иат оказался единственным, кто избежал и прилюдного допроса, и порки.

— Этот дурачок собственный зад полдня ищет, чтобы подтереться, — преувеличенно презрительно высказался барон, — чего с него взять…

— А когда находит, забывает, зачем искал, — согласилась с этим доводом его супруга с поспешностью, которая, впрочем, ускользнула от внимания барона.

Таким образом, подозрения с Иата были легко и просто сняты. И все время, пока последствия неслыханного происшествия сотрясали господские покои, Иат спокойно просидел на кухне, ковыряя в носу. Он ни о чем не беспокоился и ничего не боялся. Он был абсолютно уверен, что ему ничего не угрожает. А когда все утряслось, жизнь в замке потекла своим чередом. Как и раньше, Иат почти каждую ночь, когда все обитатели замка крепко засыпали, впускал в свою каморку под лестницей баронского конюха Грама, здоровенного детину с разумом пятилетнего ребенка, облачал Грама в женское платье и тайком провожал в опочивальню барона… Как и раньше, Иат почти каждый день отправлялся к оврагам в часе ходьбы от замка, собирал там ягоды волчьего дурмана,растирал добычу в однородную кашицу, которую потом высушивал на костре. И получившийся порошок доставлял баронессе…

Иату было глубоко безразлично, что вытворял с Грамом барон в полутьме своей опочивальни. Так же мало волновало его, почему и когда баронесса пристрастилась к ядовитому зелью, которое забивают в трубки и курят деревенские горькие пьяницы, когда не могут достать ни самогона, ни пива… Иат просто выполнял поручения. Он был прирожденным Исполнителем Поручений. Такой дар невозможно приобрести, с ним нужно было родиться. Он делал ровно то, что от него требовалось, никогда не задавая вопросов и никогда никого в свои дела не посвящая. Ко всему прочему, исполняя поручения барона втайне от баронессы и исполняя поручения баронессы втайне от барона, Иат и не думал плести никаких интриг. К чему бы? Пусть барон считает, что только лишь его секрет надежно скрыт в длиннолицей, похожей на лошадиную башку, голове Иата. Пусть баронесса полагает то же самое в отношении себя. Так лучше и так безопаснее… Не нужно наживать себе врагов.

Для всех Иат был медлительным, нескладным мальчишкой, которому так и хочется врезать подзатыльник, чтобы хоть немного придать бодрости, но те, кому такой, как Иат, был необходим, словно чувствовали его редкий потаенный талант…

Почти у каждого есть за душой постыдная греховная тайна — накрепко уяснил Иат. И, питая эту чужую, скрываемую от всех страсть, ты обретаешь над тем, кому прислуживаешь, самую настоящую власть.

Ну и, конечно, денежки…

Каждую неделю Иат в сумерках пробирался на задний двор замка и там, между выгребной ямой и замковой стеной, открывал свой тайник — глубокую нору, надежно прикрытую тяжелым камнем. На самом дне этой норы лежали золотые серьги давно сгинувшей где-то юной дочери барона и тяжелый фамильный перстень, принадлежавший когда-то ее возлюбленному…

Когда Иату исполнилось четырнадцать, он опустошил тайник, увязав его содержимое в нищенский узелок, и с тем узелком (кто бы мог подумать, что там найдется нечто ценнее ломтя хлеба и луковицы!) навсегда покинул замок, где родился и вырос.

Иат отправился в Дарбион, столицу королевства. Он нисколько не сомневался, что в таком большом городе найдет своим способностям лучшее применение. Так и случилось. Не прошло и года, как Иат оказался в Дарбионском королевском дворце в качестве слуги одного из вельмож. Тут уж, во дворце, среди изнеженных придворных, разбалованных доступными наслаждениями, он развернулся вовсю. Иат потратил целый год и не одну сотню золотых гаэлонов, чтобы свести нужные знакомства в Ночном Братстве. Правда, общаясь с Ночным Братством, Иат соблюдал осторожность — при встречах с Братьями он скрывал свое лицо глубоким капюшоном и ничего не говорил, чтобы они не могли потом узнать его голоса; использовал пластину темного дерева, на которой мелом писал все, что ему было нужно. И получил от Ночного Братства прозвище — Немой. На то, чтобы изучить часть потайных ходов в стенах древнего огромного дворца, у Иата ушло больше времени — около трех лет. Но результат стоил потраченных усилий. Единовременно Иат оказывал услуги десяти и более вельможам, причем каждый из них был уверен, что он — единственный, для кого Иат выполняет особые поручения.

Иат приводил во дворец для вельможных утех и невинных детей, которых по его заказу похищали на улицах города члены Ночного Братства, и прожженных шлюх, годами оттачивавших свое мастерство в задних комнатах кабаков, и уродов, причудливо изувеченных специально для пресыщенных любителей чего-то необычного… Случалось, он доставлял из дворца главарям Братства хорошенькую фрейлину, удостоившуюся чести греть постель самого короля — в таком случае, конечно, фрейлина обратно не возвращалась. Бывало, приходилось Иату и подсыпать яд в чей-нибудь кубок с вином, бывало — водить безмолвных убийц потайными ходами в покои, двери которых охранялись получше иных сокровищниц. Не один раз Иат замуровывал в известных только ему дворцовых тайниках обезображенные трупы, оставшиеся после оргий вельмож, чьи пристрастия наводили на мысль об одержимости демонами… Для Иата не было ничего невозможного.

Время шло, и все чаще и чаще Иата стало посещать странное чувство. Ему миновал уже пятый десяток, не за горами была старость… Иат понимал, что придет пора, когда ему нужно будет уйти на покой. И что тогда? Нет, дело было не в деньгах… В потайных дворцовых ходах у Иата было припрятано достаточно золота, чтобы обеспечить себе не один десяток лет поистине королевской жизни. И дело было не в одиночестве — род занятий Иата не позволял ему обзавестись семьей, да и сам он этого не хотел. Плотская сторона жизни давно обрыдла ему, отвратила от себя — и ничто не могло удивить или взволновать Иата. Та отстраненность, с которой он воспринимал пороки своих клиентов в детстве и юности, в зрелом возрасте уже растаяла. Раз за разом удовлетворяя чужие извращенные страсти, он как бы сам принимал участие в их осуществлении, хотя на самом деле никогда не дурманил себя наркотиками, не напивался допьяна и не делил постель ни с женщиной, ни с мужчиной. Что же он будет делать, когда уже не нужно будет выполнять особые поручения? Чем наполнит свою жизнь, когда отпадет необходимость жить жизнями чужими?

И как-то раз он вдруг понял. Если все доступные человеку удовольствия давно вызывают в нем только чувство отвращения, значит, необходимо искать успокоения вне мира людей…

Где?

На этот вопрос существовал только один ответ.

В Эльфийских Чертогах. Там, где растения цветут круглый год, лишенные неизбежности увянуть и превратиться в зловонную гниль; там, где в хрустальных замках с алмазными башнями, в просторных залах, освещаемых пылающим ясным огнем оперением говорящих птиц, на золотых полках теснятся чудесные поющие книги,в которых собрана тысячелетняя мудрость древнего народа. Там, где в тенистых рощах бродят тонконогие единороги и серебряные волки. Там, где живут, не думая о смерти и не зная смерти, — живут, смеясь и танцуя, наслаждаясь цветочным вином и кушаньями, самих названий которых нет и не было в языке людей; живут, вдохновляя друг друга любовью, чистой, как детские слезы, — живут вечно и счастливо существа, которым незнакома и чужда человеческая мерзость.

Эльфы…

Когда-то, давным-давно, эльфы жили среди людей. И был мир между всеми существами: эльфами, гномами и людьми. Был мир, но не было дружбы. Гномы торговали с людьми. Люди искали мудрости у эльфов, и изредка Высокий Народ снисходил до того, чтобы раскрыть людям какой-нибудь из секретов мироздания, что-нибудь из того немногого, что было доступно человеческому разуму. В те времена людей было мало. А потом стало больше. Почти все земли, пригодные для жизни, оказались под тяжестью каменных человеческих городов. И пришел час, когда эльфы во всем мире вдруг обрушились всей своей мощью на юное человечество. И грянула война, которую позже назвали Великой Войной. Что именно разгневало Высокий Народ, что заставило их обнажить зачарованные клинки против людей, — об этом не говорилось ни в одной легенде. Эльфов было гораздо меньше людей, но эльфийские отряды шли по стонущей земле, почти не встречая сопротивления: что могли противопоставить люди могущественной магии Высокого Народа? Куда могли сбежать от серебряных волков, чью шкуру не способны были пробить ни стрелы, ни копья? Где могли укрыться от боевых горгулий, свирепым свистом высекавших из темного неба убийственные молнии? Люди прятались в горных пещерах, но там их убивали гномы, ибо многие из гномьих племен встали на сторону Высокого Народа.

И посреди бушующего пожара Великой Войны осталась лишь жалкая горстка человеческих воинов, тех, кто еще мог сопротивляться — сильнейшие из сильнейших, отчаянные из отчаянных. Последние…

Они укрылись в крепости, укрепив магией ее стены. Они нарекли ту крепость — Цитадель Надежды. И стали ждать смерти, готовясь подороже продать свои жизни. Но когда закипела последняя битва, защитникам крепости стало ясно: из их отчаянья и ярости, из гордости и надежды родилась новая, небывало мощная магия. И отступили эльфы от изувеченных стен Цитадели. Отступили, а потом бросились бежать, преследуемые торжествующим Человечеством.

В той последней битве погибли многие из Высокого Народа. А те, кто выжили, навсегда укрылись в своих Тайных Чертогах, куда закрыт ход и людям и гномам.

А люди вернулись в свои разрушенные города, на поля, где земля была пропитана кровью, на пепелища лесов и деревень, где меж черных углей ослепительно белели кости… Долгие столетия ушли на то, чтобы восстановить уничтоженное.

Горько поплатился Высокий Народ за необъяснимое свое вероломство. Эльфы потеряли право ступать на земли людей. Горько поплатился и Маленький Народ за предательство человека. Тысячи и тысячи гномов были истреблены, а тем племенам, которые во время Великой Войны скрылись в подземных городах, закрыв ворота для жаждущих спасения людей, под страхом смерти запретили иметь при себе или в жилищах своих оружие…

Отгремела Великая Война. А Колесо Времени покатилось дальше.

Год шел за годом, век за веком, тысячелетие за тысячелетием. И люди стали забывать былую ненависть к Высокому Народу. А эльфы начали снова выходить к людям. Но уже не с оружием в руках, а с богатыми дарами. И, словно желая искупить давнюю вину, изредка забирали какого-нибудь счастливца в свои Чертоги, где — как знали все — его ждало бессмертие в наслаждениях и забавах.

Так говорилось в легенде о Великой Войне, в легенде, которую рассказывали почти слово в слово уже столько лет по всем Шести Королевствам…

И у Иата появилась мечта. Разве он, который может отыскать что угодно и для кого угодно, не способен найти для себя участи немногих — попасть в эльфийские Тайные Чертоги?

Иату исполнилось пятьдесят девять лет, когда король Гаэлона Ганелон Милостивый решил преподнести своей дочери, принцессе Литии, на день совершеннолетия поистине королевский подарок: призвать в Дарбионский королевский дворец трех лучших воинов Шести Королевств — с тем, чтобы доверить жизнь принцессы надежной защите их клинков. Трех воинов, каждому из которых не было равных среди людей. Трех воинов Братства Порога.

И рыцари явились в Дарбион. А спустя несколько недель произошло то, чего так ждал и на что все же осмеливался надеяться Иат.

В Дарбион пришли трое из Высокого Народа. Они пришли во время празднования Турнира Белого Солнца. Они пришли, чтобы оказать принцессе Литии великую честь: забрать ее в свои Чертоги.

Иат, незаметный за спинами придворных, затаив дыхание смотрел на эльфов. Боги, великие боги, как они были прекрасны, эти трое!

При первом взгляде на них можно было бы сказать: «Как они похожи на людей!» Но любой, кто вглядывался пристальнее, отчетливо понимал: это не они похожи на людей, это люди имеют счастье внешне походить на эльфов. Эльфы были гораздо выше самого высокого из тех, кто присутствовал в Зале Пиршеств королевского дворца. Сложены они были так изящно, что человеческие тела в сравнении с их телами казались уродливыми и непропорциональными нагромождениями костей, невпопад залепленных мышцами и плотью и обтянутых скверной, частично покрытой отвратительно торчащей шерстью кожей. Их волосы цвета юной зелени ниспадали изумрудными волнами на грудь и спину, их глаза сияли влажной темнотой, расцвеченной золотыми и алыми искрами.

Иат не один оказался очарован нечеловеческой красотой Высокого Народа. Все, кто удостоился чести видеть эльфов, не могли удержаться от восхищенных вздохов. А когда стало ясно, с чем пришли эльфы в королевский дворец, вздохи из восхищенных превратились в завистливые.

Ах, принцесса Лития! Пусть один из рыцарей Братства Порога, великолепный сэр Эрл полюбился тебе, но что такое человек — пусть он и первый красавец и самый доблестный рыцарь Гаэлона и всех Шести Королевств, — что такое человек по сравнению с эльфом? И что такое жалкая человеческая жизнь, ничтожно короткая и переполненная горестями и страданиями, от которых никуда не денешься, будь ты даже принцессой великого королевства, — по сравнению с бессмертием в эльфийских Тайных Чертогах?

Трое из Высокого Народа и счастливая принцесса собрались в путь, когда вдруг случилось то самое… Ужасное, неслыханное… Невероятное!

Рыцарь Братства Порога, один из трех призванных Ганелоном Милостивым в Дарбион; не блистательный сэр Эрл — нет, не здоровенный громила со светлыми волосами, заплетенными в длинные косы, неразлучный с огромным двуручником, укрепленным в наспинной перевязи, а другой — юноша, которого никто до этого не видел в доспехах и вооруженным, невысокий и худощавый, раньше даже мало походивший на рыцаря, а теперь облаченный в устрашающие черные латы, — вдруг преградил дорогу эльфам и сказал:

— Принцесса останется во дворце.

Иат находился тогда в толпе, робко лелея надежду улучить момент и подойти к кому-нибудь из Высокого Народа, и не поверил своим ушам. Как и все, кто слышал рыцаря. Ганелон, мгновенно перепугавшийся, послал гвардейцев остановить безумца.

Гвардейцы рыцаря не остановили. А эльфы… эльфы просто ушли. Не посчитав нужным покарать нечестивца.

И принцесса осталась во дворце.

То, что пережил Иат после всех этих событий, не поддается описанию. Как он клял себя за то, что не смог… не решился подойти к кому-то из Высокого Народа. Да, он ничтожный червь, недостойный даже дыханием своим оскорблять помещение, куда ступили эти существа — Высшие Существа. Но… вдруг? Вдруг судьба дала ему шанс исполнить свою мечту, а он этот шанс упустил?..

И еще. Иата с того самого дня, как эльфы ушли из Дарбиона, стал беспокоить мутный страх. Ведь Высокому Народу нанесли оскорбление! Страшное оскорбление! И оно не останется безнаказанным. Не может остаться, никак не может.

Что-то случится. Что-то чудовищное. Этот безумный рыцарь нарушил нечто важное, чего нарушать никак нельзя — так чувствовал Иат.

И не обманулся.

Вскоре взошла над небом Шести Королевств Алая Звезда. Она была знаком хлынувших на земли людей бедствий. В Дарбионском королевском дворце случился переворот. Так тщательно и искусно он был подготовлен, что даже Иат не сумел заранее распознать зловещую возню, хотя понимал: подобные вещи готовятся очень долго. Король Ганелон Милостивый был зарезан в собственной опочивальне. Как позже стало известно во дворце, правители остальных пяти Королевств были также убиты. Дворец в Дарбионе наполнился незнакомыми людьми — преимущественно магами. И несколько дней продолжались казни и убийства верных королю людей. Рыцари Братства Порога: сэр Эрл и светловолосый великан с двуручником хитрым обманом оказались заточены: один в своих покоях, второй — в тюремном подвале. Принцессу Литию, запертую в опочивальне, старательно охраняли. А того нечестивого безумца, оскорбившего Высокий Народ, заговорщики почему-то не тронули…

Иат затаился. Для многих во дворце он был человеком незначительно мелким и мог надеяться на то, что резня обойдет его стороной. Так и вышло. Кто станет обращать внимание на слугу? Боль утраты упущенного шанса немного притупилась. Иат решил обождать, понимая: какая бы ни была новая власть, у ее представителей тоже найдутся потаенные страсти, которые нужно будет обслуживать. Он не останется не у дел. Мечта его — когда-нибудь оказаться в эльфийских Чертогах, перейдя в разряд несбыточных, — окаменела на его душе тяжким грузом.

Но богам было угодно сжалиться над ним и обратить на него свой взор.

И через несколько дней после переворота в голове Иата чудесной музыкой зазвучал неведомый голос…

Да, так и произошло. Иат услышал голос, настолько прекрасный, что он просто не мог принадлежать человеку, услышал — хотя никого рядом с Иатом не было.

Он сразу понял, кому понадобился, кто говорит с ним, а когда понял, не удержался от светлых слез радости. В тот момент он находился один в своей каморке, но даже если бы стоял в окружении сотен людей — все равно не сумел бы не заплакать. Ведь это они… онипросили его об услуге! А взамен давали ему право выбирать любую награду.

Высокий Народ, будто услышав его грезы (или на самом деле услышав?), обратился к нему, к Иату. Надо же: и Высокому Народу оказалось нужным его удивительное, редкое искусство. Выполнять особые поручения.

То, что просили сделать эльфы, не являлось очень трудным делом. Но и не было легким. Иат должен был вывести из Дарбионского королевского дворца троих рыцарей Братства Порога и принцессу Литию. Вывести так, чтобы никто потом не нашел никаких следов.

Иат вдохновенно принялся за дело. Но его вроде идеально составленный план едва не провалился. Рыцарям Братства Порога по несчастливой случайности взбрело в голову именно в этот день самостоятельно пробиваться из заточения. Они действительно оказались выдающимися воинами. Лучшими из всех существующих и из всех, когда-то живших; каждый из них стоил целой армии. Но даже такие воины вряд ли смогли бы уйти из дворца, наполненного гвардейцами генерала Гаера, вставшего на сторону заговорщиков и сумрачных чужаков-магов.

Иат все же сумел вывести и рыцарей и принцессу. Он привлек к своему делу двоих головорезов из Ночного Братства, которые провели беглецов по древнему подземному ходу из дворца к условленному месту — за городской стеной, где уже ждали четыре превосходных скакуна, а в седельных сумках Иат оставил порядочно золота, провизии и кое-какое оружие.

Учитывая непредвиденные обстоятельства, чуть не сорвавшие дело, все прошло более-менее гладко. С головорезами Иат потом расплатился — отравленным вином, потому что было сказано ему: не оставлять следов.

Расплатился и стал ждать обещанной платы. То, о чем он мечтал последние годы. То, о чем со слезами на глазах прошептал в темном одиночестве своей каморки, когда в голове его раздался голос из далеких и прекрасных Тайных Чертогов…

ГЛАВА 2

В доме деревенского старосты Укама садились ужинать.

Хозяйка, матушка Нана, раздобревшая от множества родов, несмотря на душный летний вечер укутанная в теплый платок, тряпичным шаром каталась по просторной горнице туда и обратно — от закута, где располагалась печь, к столу, длинному и массивному, будто гробница. Староста Укам самолично сработал этот стол, а все, что делал староста, было крепким, основательным и надежным. Одним из главных подтверждений этого был Карам, старший сын Укама, такой же рослый, необычайно широкоплечий и твердоскулый, как и отец. Младшие сыновья старосты: погодки Вара и Гаш, лишь немного уступали Караму ростом и силой. А вот единственная и любимая дочь Реша удалась Укаму лучше прочих детей. Реше было всего пятнадцать, а двадцатилетний Карам рядом с ней смотрелся сопляком.

Домашним хозяйством девушка не занималась — глиняные горшки и миски, как и рукояти ухватов и сковородок, были слишком хрупки для ее могучих рук. Что уж тут говорить о костяных иглах и шерстяных нитках… И рукоделью матушка Нана не смогла обучить Решу. Да девушка вовсе и не печалилась по этому поводу.

Кузнечное ремесло — вот что было тем единственным делом, к которому лежала душа Реши. Здешние земли издавна славились дремучими лесами. Еще прадед Укама гонял по этим лесам огров и лесных троллей, дед Укама вырубал вековые деревья, освобождая землю для пашен, а отец Укама сеял на отвоеванных территориях пшеницу, ячмень и просо. А вот гор поблизости не наблюдалось, а значит, не было и гномьих селений, поэтому местным жителям не у кого было покупать металлические изделия и приходилось изготовлять их самим.

И ковала Реша односельчанам лопаты, топоры, ножи и подковы: из заготовок, за которыми одна, без сопровождения мужчин ездила в ближайший город — Арпан. Когда-то Вара и Гаш ездили вместе с ней, но с тех пор, как однажды на глухой лесной тропинке им встретилась шайка залетных душегубов, Укам уверился в том, что охрана девушке не нужна совершенно. А Вара и Гаш еще долго с почтительным смехом пересказывали по деревне историю о том, как после короткой стычки, в которой они так и не успели принять участие, разбойники, вмиг растеряв наглость и оружие, с воплями ужаса бежали по лесу, прыгая через кучи бурелома. Ну… те из них, кто еще мог бегать…

Правда, лишь одно беспокоило старосту Укама в отношении его любимой дочери: близилось время совершеннолетия юной девы Реши, а достойного жениха у нее все не было. Откровенно говоря, в деревне Решу побаивались. Да и сама девушка на местных ухажеров смотрела свысока и в прямом, и в переносном смысле этого слова — самый долговязый из деревенских парней едва доставал Реше до подбородка!

В доме Укама любили поесть. А ужин в этой семье традиционно считался главной трапезой, когда нужно было плотнее набить животы, чтобы крепче спалось, ибо всем известно, что хороший сон и добрый слой жирка — основа здоровой и долгой жизни.

В тот вечер начали с ячменной похлебки, сдобренной гусиным салом. Укам шумно хлебал, запихивая глубокую деревянную ложку в густые заросли пегой бородищи, и грозно сверкал из-под косматых бровей в сторону Вары и Гаша, если те начинали пихать друг друга локтями, вспоминая какое-то недавнее забавное происшествие, и приглушенно гыгыкать. Вара и Гаш под взглядом папаши тут же смолкали, по опыту зная, что за этим последним предупреждением немедленно последует полновесный удар ложкой по лбу.

Карам сидел прямо и, подражая отцу, тоже время от времени бросал в сторону молодежи суровые взгляды. Правда, когда Реша водрузила в центр стола здоровенную доску, на которой исходил пряным паром целиком зажаренный молочный поросенок, Карам, забывшись, в нетерпении заклацал зубами и заерзал на лавке, протянув к поросенку ручищу. И тут же ложка папаши Укама звонко треснула его между глаз. И правильно: надлежало дождаться, пока женщины поставят на стол остальные блюда, сопутствующие главному, и усядутся сами, а потом уж продолжать ужин.

На столе одна за другой появлялись глубокие плошки с печеной репой, отварным белейшим картофелем и лепешками, политыми сметаной. В последнюю очередь матушка Нана втиснула между плошек пару кувшинов с кислым вином и опустилась по правую руку от хозяина. Слева от старосты села на жалобно скрипнувшую под ней скамью юная дева Реша.

— Ну-тка… — прокашлявшись, произнес Укам и вознес над поросенком тусклое лезвие ножа, готовясь отмахнуть себе изрядный кусок из особенно подрумяненной задней части.

В этот благословенный момент во дворе дома хрипло и громко залаял Волк — лохматая псина, размером с хорошего теленка. Укам нахмурился. Гостей он не любил, тем более таких, кто шляется по чужим дворам в то время, когда все добрые люди садятся ужинать. Впрочем, обеспокоился староста не сильно. Сейчас Волк доходчиво объяснит незваному пришляку, что для визита тот выбрал явно не добрый час…

Глухой удар оборвал лай. И тут же двор наполнился воющим визгом, таким перепуганно-жалобным, что даже трудно было поверить — это скулит побитым щенком грозный матерый Волк.

Никто из сидящих за столом не успел вымолвить ни слова, как вдруг дверь распахнулась и в горницу шагнул здоровенный детина, ростом и шириною плеч не уступавший, пожалуй, Реше и годами опередивший девушку, может быть, всего лет на пять.

Выглядел этот детина так, что с первого взгляда можно было определить в нем чужестранца. Добротные доспехи, выполненные из кожи неведомого животного, облегали его с ног до шеи; острые шипы, набитые на подошвы низких сапог с металлическими мысками, оставляли на древесине пола глубокие царапины, и дорожный плащ, пропыленный донельзя, волочился за ним следом. Белые длинные волосы незнакомца были заплетены в две ниспадающие на грудь толстые косы. Причем правая выглядела гораздо короче левой, точно ее обрезали…

Или обрубили в бою. Присмотревшись, Укам заметил на кожаных доспехах почерневшие следы крови, частые и обильные; на лбу детины темнела недавняя рана. Похоже было на то, что пару дней назад этот человек попал в нешуточную переделку. В руках у незнакомца была дубина, величиной с оленью ногу. Впрочем, войдя и мельком осмотревшись, он поставил дубину у двери.

— Мир дому вашему! — громыхнул детина, подходя к столу и обшаривая его цепким взглядом.

Вслед за этим он увесисто хлопнул по плечу начавшего приподниматься Карама, припечатав того к скамье, подмигнул по отдельности Реше и матушке Нане, сдернул с себя дорожный плащ и молниеносно скрутил из него узел. Потом, плотоядно осклабясь, ухватил поросенка и бросил его в узел.

У Вары и Гаша одновременно и одинаково вытянулись физиономии. Онемевший от наглости незнакомца Укам вскочил на ноги и с хриплым рыком почти по рукоять вогнал свой нож в стол.

— Не переживай ты так, папаша, — невозмутимо ссыпая в импровизированный мешок картошку, посоветовал детина. — Мы, почитай, третий день толком не ели. Вам только загашники стоит развязать, чтобы заново на стол собрать, а у нас…

Вара и Гаш кинулись на детину с интервалом в один вдох. Так как одна рука у незнакомца была занята узлом, а во второй он держал плошку с вареным картофелем, подскочивший первым Вара получил под дых окованным железом мыском сапога. Гаш с размаху рухнул на пол, споткнувшись о Вару.

— …а у нас уже давно кишка кишке стучит по башке, — договорил незнакомец.

Опустошив плошку, детина, будто наглядно иллюстрируя последнее свое высказывание, разбил ее о голову подоспевшего Карама, и тот, обалдело икнув, брякнулся на задницу.

Незнакомец пожал плечами в ответ на испуганный взгляд матушки Наны, словно хотел сказать: «Разве ж я первый начал? Я по-хорошему хотел…» — и смахнул в узел репу прямо с плошкой.

— Реша, — зарычал Укам, пятясь к печи, возле которой стоял ухват, — Реша, дочка! Шибани лиходею по маковке, чтоб на чужое добро пасть свою поганую не разевал. Шибани со всей силушки, как ты умеешь! Реша!

Но могучая Реша почему-то не спешила ввязываться в драку. Она сидела на своем месте и, зардевшись, застенчиво терзала передник. Видно, этому нахальному пришляку невольно посчастливилось тронуть в ее душе какие-то особые струны, чего до сих пор не удалось сделать ни одному из местных парней.

— Реша! — рявкнул опять старик Укам и тут только разглядел лицо дочери и все понял. — Ах ты ж… — захрипел он, первый раз в жизни озлившись на Решу. — Ах ты ж… шалава такая!

— Папенька! — вскинулась Реша.

— Ты, папаша, не прав вовсе, — заявил детина, деловито собирая в узел остатки того, что стояло на столе. — Нельзя погаными словами юную деву пачкать. Да и пристойно ли будет этакой красавице кулаками махать?

От этого высказывания Реша часто-часто захлопала ресницами и, должно быть, окончательно растерявшись, с треском выдрала из передника изрядный клок.

Укам взял в руки ухват, но перейти в нападение все не решался. Карам, держась за голову, поднялся, подался было в сторону детины, но тот, перехватив узел левой рукой, правой коротко ткнул Караму в зубы, и старший сын старосты полетел через всю комнату, при приземлении проломив тяжелым телом скамью.

Незнакомец огляделся, словно проверяя, не забыл ли еще чего-нибудь прихватить. Взгляд его зацепился за кухонный нож, воткнутый в столешницу; он шагнул к столу, отпихнув ногой хозяйскую скамью и без опаски повернулся спиной к вооруженному ухватом Укаму. Староста удачного момента не упустил. Размахнувшись, он изо всех немалых сил обрушил свое орудие на широкую спину незнакомца.

Звонкий удар — будто один великан другому отвесил пощечину — раскатился по комнате. Древко ухвата треснуло, и в руках Укама остался лишь короткий обломок, а детина только передернул плечами, словно его цапнул забравшийся под кожаные доспехи шершень.

— Ну, папаша, — несколько удивленно проговорил незнакомец, оборачиваясь с ножом в руке к ошалевшему Укаму. — Мечом меня били, копьем кололи, ножом пытались пырнуть, шестопером раз едва жизни не лишили… клыками грызли, шипами драли, щупальцами стискивали… Даже дубиной получал, бывало, но чтоб ухватом, да по хребтине…

Он подкинул нож под самый потолок и спустя один удар сердца ловко поймал его снова за рукоять. Цвет лица Укама мгновенно изменился с багрового до мертвенно-синеватого.

— Удивил, папаша, — закончил детина и сунул нож за пояс.

Староста сглотнул с такой натугой, будто проглатывал не слюну, а кусок глины в кулак величиной.

А незнакомец, выдув напоследок полкувшина кислого вина, перекинул разбухший узел на плечо и направился к выходу. У двери он помедлил для того, чтобы захватить с собой здоровенный топор. Великодушно оставив свою дубину, еще раз подмигнул Реше и скрылся в вечернем синем сумраке.

Тихо стало в горнице. Поэтому Укам прекрасно слышал, как незнакомец скорым шагом пересек двор и махнул через калитку. А потом дробно застучал, угасая постепенно, цокот лошадиных копыт.

Укам швырнул на пол обломок древка ухвата и затопал ногами. Поняв, что опасность миновала, не получивший никаких повреждений Гаш прекратил притворяться тяжелораненым и вскочил на ноги.

— Ух как он меня! — закричал Гаш. — Врасплох застал, гад! Да мы таперча всю деревню на этого головореза подымем! Да мы его из-под земли выроем и обратно зароем! Да мы!.. Скажи, Вара!

Брат ничего не сказал. Он все еще пыхтел на полу, пытаясь восстановить дыхание. Гаш обратился к Караму, но и тот только простонал что-то в ответ, ворочаясь в куче обломков, в которые превратилась длинная скамья.

— Угомонись, кузнечик! — рыкнул немного успокоившийся Укам на сына. — Деревню он подымать собрался… Слышал, что этот злодей сказал? «Мы почитай три дня не ели толком» — вот что он сказал! «Мы»! — понял ты? Видать, не один он… А ежели с ним еще десяток таких душегубов? А то и два десятка?.. Сядь и сопи в две дырки. Оглоед! Пень безголовый! Тухлятина!

Укам сделал паузу, чтобы передохнуть, а потом обрушить на Вару еще одну порцию ругательств, но тут ему на глаза попалась любимая дочь. Реша, упершись монументальными локтями в столешницу, уложив на мощные ладони подбородок, мечтательно уставилась в заоконную темень.

— Тьфу! — не подыскав нужных слов, сплюнул на пол Укам.

Лес был древним. Даже здесь, недалеко от опушки, деревья поражали своими размерами; обхватить ствол не самого большого из них вряд ли сумели бы пятеро взявшихся за руки взрослых мужчин. Кроны деревьев в этом лесу шумели на высоте полета птиц — глухо и вкрадчиво, будто перешептывались между собой. Мощные корни высоко вздымались из-под земли застывшими чудовищными змеиными кольцами и кое-где переплетались, образуя причудливые своды, под которые человек мог войти, не наклонив головы. Под этими сводами было темно, пахло сладкой листвяной сыростью, а землю покрывал густой и мягкий ковер серого мха.

Двое путников, юноша и девушка, сидели под деревом в укрытии свода корней, будто в уютном походном шатре. Невысокое пламя разложенного в ямке костра разделяло их, и синий лунный свет, рассеянный ветвями далеких крон, мельчайшей серебряной мукой осыпал переплетения корней над их головами. Неподалеку от костра журчала почти невидимая во мху струйка ручейка. У ручейка, устало всхрапывая, два скакуна со спутанными копытами объедали зеленые прутья древесной поросли.

Юноша, невысокий и худощавый, удобно скрестив ноги, сучком с острым сколом очищал от влажной земли крохотные, в полпальца размером, корешки, складывая очищенные на широкий лист лопуха. Он был одет в легкую дорожную куртку, длинные штаны из бычьей кожи и мягкие низкие сапоги; широкий кожаный пояс плотно охватывал его талию, и никакого оружия на этом поясе заметно не было. На вид юноше было не больше двадцати, но две совершенно седые пряди, ярко выделявшиеся на фоне длинных черных волос, обрамляли его лицо.

— Определить, ядовитые растения или съедобные, не так-то просто, — обращаясь к девушке, говорил он за работой, — потому что единого признака, по которому можно это сделать, вовсе нет. К тому же в разных растениях яд распределяется по-разному. У каких-то ядовиты только плоды, а цветки и листья безвредны. У каких-то наоборот: плоды можно есть, а до цветков и листьев даже дотрагиваться опасно. А у иных только корни употребляют в пищу, да и то — хорошенько отварив. Ядовитые растения нужно знать…

Девушка, закутанная сразу в два дорожных плаща, отчаянно боролась со сном. Она устремляла взгляд на юношу, пытаясь изобразить на лице внимание, но веки ее смыкались, и голова клонилась на грудь. В один момент усталость победила — длинная и мягкая тень ресниц упала на лицо девушки, губы приоткрылись… Но юноша безжалостно разбудил ее, приподнявшись и вытянув руку, чтобы дотронуться до ее плеча. Девушка вскинула голову. Капюшон плаща упал ей на плечи, и густая копна золотых волос засияла, казалось, ярче пламени костра. Только теперь стало видно, что девушка замечательно красива — красотою нежной и юной, будто едва-едва раскрывшийся цветок, не познавший еще ни слишком холодного ветра, ни чересчур жаркого солнца.

— Ваше высочество, — негромко, но настойчиво проговорил юноша, — вы задали мне вопрос, но ответа еще не получили.

— Да-да… — часто моргая, ответила золотоволосая. — Я… да… спросила…

— Я увидел, что мои слова летят мимо вас. Прошу меня простить, ваше высочество, но именно поэтому я взял на себя смелость прервать ваш сон. Итак, мы остановились на том, что ядовитые растения нужно знать. Многие легкомысленно считают, что, употребляя в пищу растения, которые поедают дикие животные, они не подвергают себя опасности. Это не так. Дело в том, что человек и животные неодинаково воспринимают яды…

— Сэр Кай! — неожиданно взмолилась девушка. — Пожалейте меня! Мы уже три дня в пути! Я так устала и так голодна, что едва жива. Я всего лишь спросила: уверены ли вы, что корешки, которые вы отыскали, не ядовиты… Я… сделала это… из учтивости, чтобы поддержать разговор…

— Вопрос звучал не так, — довольно строго произнес юноша, которого спутница поименовала сэром. — Вы спросили: как можно определить, ядовиты растения или нет? Вы задали вопрос. Следовательно, вы возложили на меня ответственность дать вам ответ. И взяли ответственность на себя: выслушать все, что я по этому поводу знаю.

— О милостивая Нэла… — пробормотала золотоволосая, сжав пальцами виски. — Да я ведь просто так спросила! Неужели нельзя просто так ответить?

Юноша внимательно посмотрел на нее. Пальцы его на протяжении всего разговора неустанно и ловко продолжали очищать корешки — на листе лопуха выросла уже порядочная кучка, а неочищенных осталось всего несколько штук.

— Рыцарю Болотной Крепости Порога недостойно просто такболтать языком, ваше высочество, — сказал он. — Я не могу оставить ваш вопрос без ответа — этого требует наш Кодекс чести. Вы ведь должны помнить: вы вольны задать рыцарю-болотнику любой вопрос. И будьте уверены, что получите честный и подробный ответ… Я не вправе оставить ваш вопрос без ответа, потому что не вправе нарушить ни единого правила Кодекса. Не отступать от избранного пути ни на самый ничтожно малый шажок — это Долг рыцарей Болотного Порога. Я здесь, с вами, ваше высочество, чтобы оберегать вашу жизнь, жизнь дочери короля Гаэлона: я поклялся делать это, покуда жив. Вы просили меня увезти вас из захваченного врагом Дарбионского королевского дворца, а я обещал доставить вас в Крепость Болотного Порога — и разве у вас мелькнула хоть тень сомнения, что в один прекрасный момент я нарушу данное мною в Дарбионе обещание?

Золотоволосая девушка — королевская дочь, принцесса, как стало ясно из слов сэра Кая, — молчала несколько ударов сердца, прежде чем ответить.

— Нет, — тихо сказала она наконец, — я уверена, сэр Кай, что этого не произойдет никогда.

— Почему же вы думаете, что в ответ на просьбу научить вас отличать ядовитые растения от неядовитых, я ничем не помогу вам? Я просто не имею на это права, ваше высочество. Поступи так, я уже не смогу считаться рыцарем Болотной Крепости Порога.

Принцесса потерла пальцами покрасневшие веки.

— Простите меня, сэр Кай, — произнесла она. — Я… очень устала, в этом все дело. Мы уже третий день пробираемся по глухомани, чураясь человечьего жилья, третий день питаемся лишь корешками, ягодами, грибами да жестким мясом лесных зверюшек и птиц… Я так хочу спать… Я прошу вас о снисхождении… Разве нельзя отложить наш разговор до завтрашнего утра?

— Если на то будет ваше желание, — неожиданно улыбнувшись, почтительно кивнул сэр Кай. — Но, ваше высочество, вам не удастся заснуть еще по меньшей мере три четверти часа.

— Что? — удивленно и испуганно вздрогнула золотоволосая принцесса. — Почему?

— Потому что я слышу, как лошадиные копыта стучат по мху и древесным кореньям. Сэр Оттар возвращается.

— Слава богам! — бледно улыбнулась принцесса. — Погодите… И я слышу, как кто-то сюда едет! Как вы думаете, сэр Кай, ему удалось раздобыть съестного?

— Да, — чуть помедлив, чтобы прислушаться, ответил сэр Кай. — Он порядочно нагрузил своего скакуна. К тому же я слышу металлическое звяканье. Сэр Оттар нашел оружие.

— Не могу отделаться от мысли, что вы используете магию, — сказала заметно оживившаяся принцесса. — Разве обычному человеку под силу только по едва слышимому стуку копыт определить такое?

— Ни крупицы магии, — ответил сэр Кай. — Умение слышать и видеть— это основы искусства контролировать мир вокруг себя. Это первое, чему учат в Болотной Крепости Порога. Это первые шаги на пути к обретению истинного мастерства воина. Я запомнил стук копыт лошади Оттара, когда он отъезжал в деревню, и для меня этот звук отличается от того, что я слышу сейчас, так же сильно, как для вас… к примеру, беспечное мурлыканье кошки от ее же рассерженного шипения.

«Вот бы и мне так научиться», — чуть не произнесла золотоволосая, но вовремя прикусила язык.

Скоро на поляну, заранее широко улыбаясь, выехал детина — тот самый, возмутительнейшим образом прервавший мирный ужин семьи деревенского старосты Укама. Как видно, это он носил имя, непривычное уху жителей центральных земель великого королевства Гаэлон — Оттар. Такое имя могло принадлежать выходцу с далекого Севера, скорее всего, подданному Утурку, Королевства Ледяных Островов, славившегося своими свирепыми воинами.

— Гляди-ка, брат! — крикнул Оттар сэру Каю, демонстрируя громадный топор. — Ого?!

— Ого, — подтвердил Кай.

— Ваше высочество! — обратился к золотоволосой принцессе верзила, стаскивая с седла мешок. — Славное нас сегодня пиршество ждет!

Он протиснулся под сводами корней и принялся выкладывать к костру снедь на широкие листы лопуха, которые рвал тут же, под деревом.

— Наконец-то по-человечески пожрем… — сладострастно приговаривал он за своим занятием, — то есть простите, ваше высочество, покушаем. А то видано ли: особу королевской крови пичкать всяким дерьмом… то есть простите, ваше высочество, гадостью всякой, листиками и корешками. И оружием к тому же разжились. У меня аж сердце радуется! Где ж это видано, чтоб рыцарь Северной Крепости Порога да с голыми руками по лесам да буеракам бегал?! Да и делов-то было всего — зайти и взять. Эти крестьяне тупоголовые только глазами похлопали…

— Так ведь и ты похлопал, — проговорил рыцарь-болотник без укоризны и без насмешки, просто констатируя. — Я вижу, без этого не обошлось.

Оттар с деланым смущением хмыкнул и потер левой ладонью костяшки пальцев правой руки, на которых еще видны были следы от крепких крестьянских зубов. Принцесса, увлеченная видом и запахом жареного мяса, кажется, не обратила никакого внимания на фразу Кая.

— Не обошлось, ага, — с удовольствием согласился Оттар и, подняв поросенка за задние ноги, одним мощным движением разорвал его надвое. — Эва, какой… маленький. А я такой голодный, что быка бы съел — прямо с рогами и копытами…

Протянув принцессе лист лопуха, на котором громоздились шматы мяса, обложенные картофелем и прикрытые сверху лепешкой, северянин, не удержавшись, втянул слюну и молвил:

— Не обессудьте, ваше высочество, что так, по-простому-то…

— Вот уж и не подумаю, сэр Оттар, — откликнулась повеселевшая принцесса, принимаясь за еду.

Оттар тяжело брякнулся рядом с болотником и сразу же загреб в обе руки лепешек.

— Никогда не едала такого вкусного мяса, — проговорила принцесса, активно действуя острым сучком, который передал ей сэр Кай. — От всей души благодарю вас, сэр Оттар!

Северянин, умудрившийся за доли секунды набить рот до отказа, замотал головой, ожесточенно двигая кадыком.

— Не меня… благодарить нужно, — с усилием выговорил он, — а… брата Кая… Наконец-то сподобился разрешить мне… наведаться к людям.

Сказав это, Оттар обеими руками крепко ухватил поросячью ногу и вонзил в еще горячее мясо крупные белые зубы. Процессу поглощения пищи северянин отдавался целиком — под толстым кожаным панцирем упруго двигались могучие бугры мышц; изредка Оттар взрыкивал и встряхивал головой, будто огромный пес, терзающий кость. Даже удивительно было, как это худощавый юноша, сэр Кай, мог что-то запрещать или разрешать такому здоровенному верзиле?

Покончив с поросячьей ногой, Оттар довольно икнул и утер вспотевший лоб.

— Деревня довольно большая и богатая, — утолив первый голод, обратился он к Каю тоном, заметно отличным от того почтительно-дурашливого, которым разговаривал с принцессой. Теперь северянин говорил серьезно, будто желая продемонстрировать важность начавшейся беседы, — так армейские сотники докладывают генералам о расположении войск противника. — Должно быть, недалеко отсюда город. Соваться туда уж точно не стоит. Наверняка там приготовлена нам достойная встреча. Небось всю городскую стражу соберут по тревоге…

— Навряд ли, — проговорил Кай. — Я думаю, что в окрестных городах мало кто знает о нашем побеге из Дарбиона.

— Это почему?! — удивился северянин так сильно, что даже выронил громадный кус свинины, который не утерпел хапнуть во время разговора. — Как это? Не понимаю… Да ты что говоришь, брат?! Трое рыцарей Порога переворачивают вверх дном королевский дворец, крушат дворцовую стражу и ратников генерала Гаера! Из-под носа предателя архимага Гархаллокса, приспешника этого Константина, поганого узурпатора… чтоб демоны Темного мира сожрали его мозги!.. уводят принцессу, единственного выжившего человека, в чьих жилах течет кровь королевской династии Ганелонов! И ты думаешь, что нас не будут преследовать?

— Нас не будут преследовать в открытую, — сказал Кай. — Не забывай, что Константин, захвативший власть в королевстве, — могущественный маг. В его силах организовать тайное преследование, по действенности не уступающее открытому. А вот поднимать шум он не станет. Бегство принцессы бросает тень на весь королевский двор. Новый королевский двор.

— Сборище ублюдков, упырей, выскочек и предателей! — тут же прокомментировал Оттар.

— Константин хотел жениться на мне, — вмешалась принцесса, и голос ее дрогнул, будто это имя больно укололо ей горло. — Мерзкий, жуткий урод! Мне даже подумать страшно о том, что это могло произойти. И о том, что вдруг у него получится найти нас…

— Хрен ему — найти нас! — буркнул Оттар так тихо, что принцесса вряд ли услышала. А сэр Кай проговорил:

— Помните, что произошло, когда заговорщики одержали победу? Верные королю Ганелону люди были объявлены предателями, и кровь короля возложили на них. А сами заговорщики, придя к власти, стали в глазах народа избавителями от коварных предателей…

— Простолюдины — слепые черви, — проворчал северянин, — что им в уши натолкали, тому они и верят.

— …но, если все узнают о том, что принцесса Лития сбежала от своего спасителя, якобы сурово покаравшего убийц ее отца, — продолжил болотник, — возникнет много вопросов, ответить на которые узурпатору будет сложновато. Следовательно, нам не стоит опасаться открытой охоты. И какой дорогой идти до Болотной Крепости: лежащей ли через большие города или по безлюдной местности — в общем-то, неважно. Константин — великий маг. Скорее всего, он постарается выяснить наше местоположение именно магическими способами, не прибегая к помощи шпионов и лазутчиков.

— Тогда почему мы третий день пробираемся по бездорожью и лихолесью, боясь кому-нибудь на глаза попасться? — воскликнул Оттар. — Не поздновато ли погони опасаться?

Болотник немного помолчал.

— Признаюсь, за время, проведенное во дворце, — проговорил он наконец, — я очень устал от людей. Я устал… постоянно ожидать от них опасности. Мне необходим был отдых.

Северянин изумленно крякнул. Принцесса ахнула, приложив ладонь к губам.

— Сэр Кай! — стараясь сдержать возмущение, произнесла она. — Вы не перестаете меня удивлять. Три дня мы не покидали седел, две ночи провели под открытым небом… Мы дважды переправлялись вброд через реки, ледяная вода которых то и дело грозила сбить нас с ног и размозжить о камни. Мы ехали по дну глубоких оврагов, где кони вязли в вонючей грязи, мы ехали по лесу, где ветви рвали одежду и царапали наши лица… И сейчас выясняется: нам пришлось все это пережить, чтобы дать вам возможность отдохнуть от людей?!

— Не только для этого, — невозмутимо пояснил болотник. — Первое время велика была опасность того, что по всем дорогам, ведущим из Дарбиона, пустят погоню, чтобы настичь нас, пока не успеем уйти далеко.

— Они бы не стали скакать три дня кряду, — пробурчал северянин. И вздохнул: — А ведь сегодня мы могли ночевать в какой-нибудь таверне… Пропустив кружку-другую перед сном… То есть я не к этому говорю, — спохватился он. — А к тому, что ее высочеству лучше было бы выспаться в теплой постели, а не на холодной земле.

— Ее высочеству следует привыкать к походной жизни, — проговорил Кай и прямо посмотрел на принцессу. — До Болотной Крепости путь долог. Через несколько недель пути мы покинем обжитые земли. И то, с чем нам придется столкнуться в диких пустошах, не может идти ни в какое сравнение с тем, что вы, ваше высочество, сейчас считаете тяготами дороги.

Принцесса явно собиралась что-то сказать, но… промолчала. Северянин почесал в затылке, тоже никак не отреагировав на произнесенное болотником. А сэр Кай, помолчав, добавил:

— Единственное, чего я не понимаю: кто же все-таки открыл нам секрет дворцовых потайных ходов? Кто помог бежать?

— Понятия не имею, — отозвался Оттар, пододвигая к себе остатки поросячьей тушки, — но помощников этот кто-то выбрал хреновых! Прошу прощения, ваше высочество… Вот ведь гады… тут уж, ваше высочество, по-другому и не скажешь… сняли с оставленных нам коней сумки с провизией и оружием… А может, там и золотишко еще было? Ловко сработали, паскуды!.. Если бы брат Кай следов от сумочных ремней на седлах не углядел, мы бы думали — так и надо.

— Провизия и золото — ерунда, — медленно выговорил болотник (видно, он продолжал размышлять о неведомом спасителе), — да и оружие ничего не стоит раздобыть… Дело не в этом.

— Тебе легко говорить, брат Кай, — вскинулся Оттар, тут же любовно оглянувшись на недавно приобретенный топор, — когда у тебя доспехи и меч при себе. А я без оружия… прямо как голый себя чувствую. Только толку в том, что доспехи и меч с тобой? Все равно в узле их держишь.

— Рыцари-болотники не сражаются с людьми, — все так же машинально ответил Кай. — Долг болотников — защищать людей от Тварей. А Пороги, из-за которых приходят Твари, еще далеко. Сейчас снаряжение мне ни к чему. Однако… — болотник тряхнул головой, освобождаясь от дум, — пора ложиться спать. Завтра, чуть свет, снова в путь.

— Как это — спать? — не понял Оттар. — В моем брюхе еще полно места! Я тебе, брат Кай, вот что скажу: мы в нашей Северной Крепости Порога всегда старались наедаться плотнее, ежели такая возможность выпадала. Потому как плотно пожравшего никакой холод не берет. Да и ее высочеству недурно было бы подкрепиться после того, как она три дня нормальной пищи не видала…

Он осекся, посмотрев на золотоволосую. Принцесса крепко спала, свесив голову на грудь. Рядом с ней валялась выпавшая из ослабевших рук недоеденная лепешка.

— Н-да, — сказал северянин, поднимаясь, чтобы поправить на принцессе расползшиеся полы плаща, — вона как ее высочество крестьянские харчи убаюкали. И меня тоже в сон клонит что-то… Ладно уж. Чего сегодня не успел, завтра с утра дорубаю.

Он еще подбросил в огонь два сука потолще, приткнул их ногой один к другому, чтобы держали жар всю ночь, и привалился спиной к торчащему из земли могучему извиву корня. Болотник завернул остатки еды в плащ и улегся лицом к костру.

Рыцари не выставляли караула на ночь. Северянин давным-давно привык спать вполглаза, бессознательно различая ночные шорохи. А болотник, кажется, совсем не собирался предаваться сну… Да и не было нигде поблизости и быть не могло существ, способных представлять хоть какую-то опасность для рыцарей Братства Порога.

— Брат Кай, — позвал северянин, раздирающе зевнув, — как думаешь, брат Эрл что сейчас поделывает? Все-таки, сдается мне, не нужно было разделяться, после того как мы из Дарбиона ушли. Втроем нас Константину нипочем не взять. А он один…

— Сэр Эрл знал, как ему поступить, — ответил болотник.

— Думаешь… — Оттар посмотрел на спящую принцессу и понизил голос, — он из-за ее высочества с нами не поехал?

— Ссора с возлюбленной вряд ли повлияла на решение брата Эрла, — сказал болотник.

— То есть как это — вряд ли повлияла? — удивился северянин. — Такая любовь у них была, уж и к свадьбе дело шло, а потом — р-раз! — и даже смотреть друг на друга перестали. И я брата Эрла прекрасно понимаю. Помнишь Изаиду? Ну, фрейлину-то? Такая… смачная, толстомясая… Я ж с ней почти неделю перемигивался. До свадьбы у нас, хвала Громобою, не дошло, зато дошло до кое-чего другого. Все хорошо было, лучше некуда, да я ее раз под хорошее настроение за задницу щипанул. Главное, в шутку и не в первый раз, но уж больно сильно получилось. Настроение у меня было очень хорошее… — Оттар подмигнул Каю и негромко захихикал. — Так она меня медведем обозвала. Я ее — курицей. Она меня — мохнорылым кабаном! Где и слова-то такие услышала?.. А я ее — козой бесхвостой. Ну и пошло слово за слово… Разругались вдрызг, мне потом даже в ее сторону голову повернуть противно было. Не, у меня, конечно, и в мыслях нет сравнивать эту… корову слюнявую с ее высочеством принцессой Литией, но… Ты меня понимаешь, что я хочу сказать?

— Совершенно не понимаю, — ответил Кай. — Сэр Эрл гневается не на возлюбленную, а на себя самого. В Дарбионе не он, а я дважды уберег ее высочество от смерти и бесчестья. Эрл считал себя недостойным возлюбленной, потому и отталкивал ее от себя. Да ты и сам все видел…

— Видел, — согласился Оттар. — А еще я видел, что за все время, как мы едем, ее высочество ни словечка о своем возлюбленном не молвила. И еще одно заметил… — северянин выдержал паузу. — На тебя, брат Кай, ее высочество как-то особенно посматривает. Кое-когда… Хотя ты ее придирками всякими и нравоучениями совсем замучил. А ведь когда-то тоже… совсем другими глазами на нее смотрел.

Болотник Кай пошевелился, двинувшись ближе к костру.

— Чувства, которые женщина заставляет испытывать мужчину, — проговорил он, пристально глядя в огонь, — сродни магии. И суть этой магии в том, что она ослабляет воина. Ослабляет рыцаря, который ведом своим Долгом. Брат Эрл покинул нас вовсе не из-за ссоры с принцессой. Он — единственный, кто может составить серьезную конкуренцию узурпатору Константину, потому что он единственный, за кем без колебаний пойдут недовольные новой властью. Брата Эрла знают в Гаэлоне и любят. Я очень рад, что брат Эрл разобрался в себе и понял, какой путь ему выбрать. Ибо главное для рыцаря Братства Порога — это следовать своему Долгу.

— Это так, — кивнул Оттар, но тут же посерьезнел. — Хотя вот прямо сейчас, — сказал он, — для рыцаря Братства Порога главное — хорошенько выспаться.

Кай ничего на это не ответил. Он распустил шнуровку на рукавах и обнажил по локоть руки. Множество амулетов самых разных видов и размеров забряцали на его запястьях. Оттар, сонно помаргивая, наблюдал за тем, как болотник осторожно развязывает ремешки амулетов.

— Ты, брат Кай, вообще, что ли, не отдыхаешь? — поинтересовался северянин. — Опять полночи со своими побрякушками возиться будешь?

— То, что ты называешь побрякушками, спасло наши жизни во время битвы во дворце, — проговорил Кай, не прерывая своего занятия, — и еще не раз может послужить нам. Сила амулетов иссякла, я должен вновь напитать их магией.

— Магия… — неодобрительно проворчал Оттар. — Я так считаю: воин — это воин. А не маг. И не травник, кстати! — припомнил он. — А ты своими травками всю душу ее высочеству вынул. Откуда в твоей голове столько всего понапихано? И откуда, интересно знать, ты магию здесь возьмешь, в глухом лесу?

— Твои рассуждения, брат Оттар, — рассуждения невежды. Магическая энергия повсюду. Материя мира соткана ею, будто незримыми нитями. Магия — связующая часть мира.

Для того чтобы взять себе эту энергию, достаточно открыть канал. К тому же…

— Все-все-все! — немедленно запротестовал северный рыцарь. — Заметь, брат Кай, я ж не говорил, что хочу учиться магии. Вовсе не хочу! А тебя только тронь — сразу же всякими премудростями сыпать начинаешь. Как клинком ткнуть в мешок с… с… да с чем угодно… Ничего не хочу слушать про магию!

— Да будет так, если таково твое желание, — сказал Кай и замолчал.

И Оттар ничего больше не говорил, закрыв глаза.

Болотник, прихватив с собой амулеты, неслышно покинул стоянку. Отыскав неподалеку поляну, он часть амулетов прикопал в земле, часть положил в ручей, закрепив так, чтобы их случайно не унесла вода; часть положил на древесные корни под серебряные лунные лучи. И сам уселся в центре созданного им таким образом воображаемого треугольника.

Опустил веки, несильным и привычным усилием воли ввел себя в транс и принялся петь Древнее Слово Открытия Истоков.

ГЛАВА 3

Рыжий Патен в одних заплатанных штанах сидел на крыльце таверны «Веселый Медведь», почесывал поросшее красной шерстью брюхо и морщился на раскаленный медный щит солнца, медленно погружавшийся в косматую шапку далекого леса. Таверна торчала на перекрестке дорог посреди голой степи, словно чирей на плешивой башке. С утра и до утра, открытая всем ветрам, она хлопала ставнями, скрипела и перестукивалась дранками, визжала заржавленным флюгером, но сегодня к вечеру нескончаемый ветер вдруг утих, и таверна погрузилась в необычное безмолвие.

Патен осторожно отхлебнул из своей фляжки и замер, прислушиваясь к ощущениям. Глоток кукурузной водки только скользнул вниз по пищеводу, а в брюхе Патена уже раскатился глухой рык, точно там проснулся и заворочался злобный пес.

Рыжий Патен коротко простонал, потер брюхо и сплюнул под крыльцо желтую слюну. А потом громоподобно вознес к темнеющим небесам ругательство настолько устрашающее, что сам собой пискнул, ворохнувшись, ржавый флюгер, и старая лохматая ворона, присевшая отдохнуть над дверями конюшни, с возмущенным карканьем сорвалась со своего места.

— Что, сильно болит? — осведомился Риф, высунувшись в окно.

— Ну, — утвердительно буркнул Патен, не поднимая глаз.

— Вот ведь напасть, — сочувственно вздохнул Риф. — Вот ведь напасть так напасть… Вам бы, когда вы в город ездили, к магам Сферы Жизни заглянуть. Лучше уж заплатить лишнюю пару монет, чем так мучиться.

— Приткнись, — злобно посоветовал Рыжий Патен, — если не понимаешь. Монетки-то еще заработать надо, а в этой глуши только брюшную хворь и заработаешь. Сидишь, сидишь, путников выглядываешь, а явится один в год — и тот нищеброд, которого не привечать следует, а гнать в три шеи!

Патен сделал очередной глоток из фляжки и неожиданно разразился длинным монологом, содержание коего сводилось к следующему: сотворенному Неизъяснимым миру, конечно, приходит конец. То вдруг свалится на королевство беда в виде поганых тварей, похожих на крылатых крыс и повсюду называемых зубанами. Эти гады крылатые-зубатые портили скот, таскали кур и гусей, даже — как проезжие люди сказывали — на детей нападали. Пропали зубаны (видно, провалились в Темный мир, откуда и вылезли), так разразилось новое несчастье, касавшееся, правда, одного лишь хозяина «Веселого Медведя» — Рыжего Патена. Навалилась на тавернщика тяжкая хворь: в брюхе стало гудеть и ворчать, куска лишнего не проглотишь, а коли проглотишь, так сам рад не будешь — такие ветры музыкальные пускаешь, что ушам и носу, а также уму и сердцу противно до невозможности. Пришлось на лечение тратиться, к местному лекарю наведываться — Вороху-травнику, жившему неподалеку одиночкой-нелюдимом, но пользовавшемуся широкой известностью. А не далее как на прошлой неделе явился Патен, как обычно, к травнику, а хижина того разграблена, и самого Вороха не видно нигде. Кому он дорогу перешел? Ведь лекарей даже разбойники, Лесные Братья, не трогают… Делать нечего: запряг Патен лягливую кобылку Блудку и подался в город Агар, к которому ближе всего был «Веселый Медведь», оставив таверну на лоботряса Рифа. День туда да день обратно, да полдня в городе промурыжился, а ничего не достиг. Более того, вернулся из города подавленный, испуганный и больной пуще прежнего. Говорили в Агаре, мол, невесть что творится в славном Дарбионе, столице великого королевства Гаэлон. Говорили, что убили государя, его величество Ганелона Милостивого. Убили те самые злодеи, которые призвали из Темного мира, обиталища ужасных демонов, зловредных зубанов. Но доблестный рыцарь Горной Крепости Порога сэр Эрл покарал предателей, порубал их всех до одного на мелкие кусочки, и теперь в Дарбионском королевском дворце готовятся сразу два праздника: свадьба сэра Эрла и ее высочества принцессы Литии и коронация сэра Эрла, по праву престол заслужившего.

Только эти слухи Патен не особо-то в уши пускал. Какое ему дело до того, что в Дарбионе делается? Дарбион — эва где! До Агара-то скакать целый день без продыху — туда Патен за все время, как на перекрестке обосновался, раза четыре выбирался, не больше. А до Дарбиона дней пять ехать — даль просто несусветная… Патеново разве дело разбираться, чего там такое происходит? Политика — дело знатных и богатых. Главное, что почему-то и в Агаре ни одного травника не нашлось. Ни одного лекаря-колдуна, ни даже ведуньи завалящей. Патен у прохожих спрашивал, а те ему в рожу хохотали. Дескать, запретили их, колдунов и травников и ведьм — даже искать не стоит. Магией теперь разрешено заниматься только членам Ордена Королевских Магов. В Агаре королевские маги, конечно, есть. Башни всех четырех Сфер высятся в Агаре, как по королевскому уставу и полагается — город-то немаленький, ему вполне под силу содержать и магов Сферы Огня, и магов Сферы Бури, и магов Сферы Смерти, и магов Сферы Жизни. Последние, как известно, врачевательством занимаются, только к ним Рыжий Патен, хозяин «Веселого Медведя», даже и не подумал сунуться. Королевские маги такую цену ломят, что помереть дешевле. Отплевался, в общем, Патен и повернул Блудку обратно…

Таверну «Веселый Медведь» никак нельзя было назвать многолюдным местом, и сам Рыжий Патен по причине природной угрюмости нечасто баловал своего слугу разговорами, поэтому обрадованный возможностью побеседовать с кем-то поумнее кобылы Блудки Риф с удовольствием поддакивал господину и даже умудрялся вставлять кое-какие реплики.

— Сдохну здесь без помощи, сдохну совсем! — неистово скреб брюхо Патен. — Коли б не водка, так давно бы уже окочурился! — Он длинным глотком опорожнил фляжку и сразу же скорчился на ступенях крыльца. — Великие боги, и водка уже не помогает!.. Как огнем потроха обожгло… Глотнуть больно…

— Вы бы, господин, и не глотали б, — вякнул Риф. — Можа, оно от водки-то и хуже вам?

— Приткнись! — свирепо оскалился Рыжий Патен. — Кому сказано?! Дурак! Водка — она наипервейшее лекарство от недугов телесных и душевных. Болван! Понимал бы что!.. Ну-ка, беги, наполни мне фляжку…

Рыжий тавернщик швырнул фляжкой в слугу и вдруг вздрогнул. А потом чуть приподнялся, вглядываясь туда, где полыхал тяжелым красным светом подожженный умирающим солнцем лес. По дороге, ведущей из леса, трусил на черном коне одинокий путник.

— Гля-кась, — на минуту забыв о хвори, удивился Патен. — Едет кто-то… Давай чеши навстречу — хошь силком, но волоки его сюда. Скажи, лучшие яства получит, вино благородное, холодное-прехолодное пиво и самую мягкую постель, какая только может быть… И почти задаром. Ну, сам знаешь. Да не прямо сейчас беги, орясина! Фляжку мне наполни, балбес!..

Стало совсем темно и Рыжий Патен зажег в трапезной таверны масляные светильники, когда под окнами раздался радостный вопль Рифа:

— Господин! Господин, к нам гость пожаловал! Накрывайте на стол, господин!

Спустя десять ударов сердца ступени крыльца заскрипели, дверь в таверну открылась, и в трапезную вошел путник. Патен, в это самое время кромсавший на куски черную кровяную колбасу, выпрямился и, вглядевшись в незнакомца, задержал в воздухе большой, остро заточенный кухонный нож.

«Ух ты! — пронеслось в голове тавернщика. — Милосердная Нэла послала мне утешение в моих муках… Какого гостя привела милосердная Нэла!»

По дорогам, на перекрестке которых стоял «Веселый Медведь», обычно путешествовала публика неприхотливая и безденежная: паломники, пьяницы-менестрели и лесные охотники. Реже заглядывали в таверну крестьяне, ездившие в Агар прикупить того, чего в их деревнях нипочем достать было нельзя, — народ насколько зажиточный, настолько и прижимистый; странствующие торговцы, норовившие расплатиться за стол и постель всякой дрянью, не стоящей и гнилого яйца, да бродячие маги — люди нечестные, мутные и опасные. Трижды случалось, что пролетали по дороге по каким-то своим неведомым делам королевские рыцари в сопровождении многочисленной свиты — это было самое лучшее. Осадит коня какой-нибудь в пух и прах разодетый оруженосец, гаркнет: «А ну, подать вина герцогу такому-то!..» Риф выбежит, на ходу кланяясь в ноги (он это откуда-то умеет, даром что балбес, не спотыкается), подаст оловянный кубок, наполненный из единственного неприкосновенного бочонка с вином, который Патен купил в тот же год, когда приобрел и таверну. Оруженосец швырнет монету, подхватит кубок да и скроется в клубах пыли. И все три раза такие посещения оказывались для Рыжего Патена чрезвычайно выгодными. Во-первых, свита проезжающих аристократов расплачивалась за пару глотков кислого и вонючего пойла не какой-нибудь там медью, а золотыми монетами. А во-вторых, после долгих поисков Риф все-таки выуживал где-нибудь в сотне-другой шагов от таверны из придорожной травы оловянный кубок.

Незнакомец, осчастлививший своей персоной «Веселого Медведя» в тот вечер, был молод — вряд ли он видел на своем веку более двадцати пяти зим. Одежда его, хоть и пошитая из довольно дорогой ткани, была лишена всяких украшений. Насквозь пропыленный длинный дорожный плащ молодой человек снял, как только вошел в таверну, и перекинул его через плечо. Густым слоем пыль покрывала и сапоги путника, и его одежду. Остановившись на пороге, незнакомец тряхнул головой — серое пылевое облако слетело с его сразу засиявших под огненным светом белокурых золотистых волос. И отчего-то лишь тогда Патен разглядел, что этот человек — настоящий красавец. Тонко очерченное лицо его дышало благородством. Рослый и широкоплечий, молодой человек вовсе не производил впечатления верзилы. Он был безупречно изящен, как мог быть изящен молодой лев, если б какому-нибудь могущественному магу пришла в голову мысль наградить царственного зверя человеческой оболочкой.

«Должно, графский сынок какой-нибудь? — подумал Патен. — Только… чего это он один? И без оружия?.. Не иначе в передрягу какую-нибудь попал…»

Эта мысль потянула за собой другую: а вдруг парня ограбили по дороге, лишив тем самым возможности заплатить хозяину «Веселого Медведя» за услуги? Но, заметив на шее незнакомца толстую золотую цепь, мерцающую невиданными прозрачными каменьями, Патен тревожную мысль сразу отбросил. От волнительного предвкушения скорой наживы брюхо тавернщика опять упруго зарычало, и рычание это мгновенно нашло ближайший выход наружу, заполнив помещение такими ароматами, что даже самому Патену стало дурно.

Путник, впрочем, не придал этому конфузу никакого значения. Шагнув к ближайшему столу, он почти упал на скамью и, измученно сгорбившись, навалился локтями на столешницу.

— О-о!.. — стараясь дышать ртом и оглядываясь на подозрительно затрещавшее пламя масляного светильника, сочувственно проговорил Патен. — Молодой господин, кажется, порядком утомился?..

Незнакомец снова тряхнул головой, будто пытаясь прийти в себя.

— Ты прав, тавернщик, — глухо произнес он. — Я совсем обессилел. Скажи, далеко ли отсюда до Агара?

— Очень далеко, — ответил Патен. — Агар в целом дне пути. На восток надо ехать, ежели в Агар попасть хотите. Но вы и прибыли с востока. Я вот как думаю, Агар вы проехали, потому что не на том повороте свернули. Но это ничего. Отдохнете у меня пару дней, а потом и двинетесь снова в путь.

Молодой человек кивнул.

— Значит, — проговорил он, специально ни к кому не обращаясь, — я уже оставил Агар далеко позади.

— Так вы не в Агар направляетесь? — догадался Рыжий Патен. — А куда? Я с радостью укажу вам дорогу. Но сперва вам необходимо перекусить и хорошенько выспаться.

— Я… умираю с голода, — помолчав, признался путник. — Подай мне скорее пару жаворонков в медовой подливе, свиную лопатку с белым вином и… пожалуй, подогретого яблочного крема.

Патен остолбенел. Обычно он потчевал гостей кукурузными лепешками, черными и красными колбасами и жареной курятиной. Для особо торжественных случаев он приберег в погребе полбочонка солонины и копченый бараний бок.

— Если молодой господин изволит подождать, — замычал рыжий тавернщик, — я велю слуге прямо сейчас сбегать поставить силки на жаворонков, но яблочного кр… кр… как вы сказали?.. у меня отродясь не водилось.

Молодой человек поднял голову и несильно пристукнул кулаком по столу.

— Тащи, что есть, — велел он. — И… погоди! Сначала подай охлажденного красного вина.

— Слушаюсь! — рявкнул Патен и самолично ринулся в погреб.

Пока он цедил из бочонка в дежурный оловянный кубок вино, к нему спустился Риф.

— Надо ж как парень коняку замучил! — возмущенно двигая редкими бровями, заговорил слуга. — Господин, а господин, рази ж так можно с коняками? Видать, передыху ей не давал совсем…

— Чего ты здесь трешься? — зарычал на него Патен. — Не видишь, господин проголодался?! Ну-ка, быстро собери ему на стол! Постой! — остановил он бросившегося выполнять приказ слугу. — На лошади поклажа есть какая-нибудь?

— Никакой нет, — отрапортовал Риф.

— Вали, — цыкнул на него Патен и нахмурился.

«Странный все-таки тип, — подумал тавернщик, — непонятный. Оружия нет, поклажи нет… По всему видать — благородный, но разве такие налегке, безоружные и в одиночку странствуют? Даже у самого вшивого нищего под лохмотьями нож припасен. А этот…»

Но тут заблистала перед мысленным взором Патена золотая с каменьями цепь, и ослепительные эти лучи затмили сомнения тавернщика. Брюхо его снова взбурлило, и утробный залп сотряс земляные стены погреба.

Вернувшись в трапезную, Рыжий Патен с удовлетворением убедился, что незнакомец поглощает колбасы с неменьшим энтузиазмом, чем поедал бы жаворонков в подливе или даже, наверное, тот самый неведомый яблочный крем. Принесенное тавернщиком вино путник только пригубил — сразу же закашлявшись, он выплюнул его на пол и потребовал воды.

За окнами еще не почернело по-настоящему, а молодой человек уже отвалился от стола, трещавшего под тяжестью снеди и, с трудом моргая, потребовал отвести его в постель. Что и было тут же исполнено.

Ужиная колбасами, пощаженными аппетитом путника, Патен отдавал распоряжения почтительно вытянувшемуся у стола Рифу:

— Ты, значит, это… завтра чуть свет воды принеси наверх господину. Да не холодной, а погрей сначала. Чтобы господин умылся. А перед тем сходи в поле жаворонков добудь. Понял? И одежду ему вычисти. И сапоги тоже. Понял?

— Ага, — кивал Риф, — понял, да.

— Эх, — прожевав кусок колбасы, мечтательно проговорил Патен. — Кабы нам до конца года еще одного такого гостя… можно было б накопить деньжат и на новом месте отстроиться. Да! И еще, болван ты этакий! Ночью спать не вздумай. Сторожи у комнаты господина! Пес его знает, странный он какой-то, не могу никак понять: кто он такой из себя есть? Как бы не убежал, не заплатив. А ежели у него монет при себе не случится… Цепь-то его видал? С каменьями-то?..

И снова воспоминание о золотой цепи оказало такое воздействие на недужную пищеварительную систему тавернщика, что в момент изменившаяся атмосфера трапезной заставила Рифа поспешно признаться в стремлении пойти на добычу жаворонков немедленно.

Таинственный путник проснулся чуть свет — когда Риф, зевая, еще растапливал печь. Слуга же услышал со двора плеск воды и громкое фырканье: постоялец умывался у колодца. Охая, Риф поспешил будить хозяина.

Когда путник, умывшись, вернулся в трапезную, его уже встречал самолично Патен, взлохмаченный и опухший со сна, но безупречно любезный.

— Доброго утречка, — согнувшись в поклоне, пожелал тавернщик, — раненько вы изволили подняться, молодой господин… Но, надо сказать, отдых в «Веселом Медведе» пошел вам на пользу. Вы прямо сами на себя не похожи!

Рыжий Патен нисколько не лгал и не подхалимничал. Сон смыл с лица молодого человека угрюмые тени страшной усталости. Путник, которому вчерашним вечером тавернщик дал все двадцать пять лет, нынешним утром выглядел не старше двадцати. Движения юноши, вчера тяжко-медленные, сейчас были быстры и энергичны. Золотые волосы, тщательно расчесанные, ниспадали на спину и грудь ровными прядями. Сияли начищенные Рифом сапоги, и одежда, из которой слуга тавернщика выбил пыль, выглядела свежей. И главное: во взгляде юноши заблистала сановная сила, почуяв которую Патен оробел.

— Подавай завтрак, — деловито распорядился юноша. — Да побыстрее! И вели своему слуге седлать коня.

Патен всплеснул руками.

— Да никак вы собираетесь сразу после завтрака отправляться в путь, молодой го… ваша милость?! — воскликнул он. — Великая Нэла, вы ж вчера, прошу прощения, едва живой были!

— И коняка заморенная, — робко подал голос Риф. — Рази ж можно так с конякой?..

— Я не собираюсь сидеть в этом курятнике до вечера, — резковато ответил юноша. — Поспеши с завтраком, тавернщик!

— Осмелюсь сказать, ваша милость, что жаворонок, которого вы вчера изволили спрашивать, еще не вполне готов, — произвел Патен еще одну робкую попытку удержать постояльца, умолчав, правда, о том, что пресловутый жаворонок не был еще даже ощипан. — И ваш конь…

— Неси, что есть, — отрезал незнакомец.

Поняв, что далее препираться бессмысленно, несколько сбитый с толку неожиданным изменением в поведении юноши, Патен побежал на кухню. А Риф отправился в конюшню.

Покончив с едой, путник приказал собрать ему провизии в дорогу. Патен набил едой самый большой мешок, какой у него был. Не сумев втиснуть в мешок копченый бараний бок, тавернщик принялся заворачивать мясо в кусок драной холстины, лихорадочно фантазируя о том, что было бы еще неплохо присовокупить к запасу провианта бочонки с солониной и вином: их можно связать вместе веревкой и разместить по обе стороны седла. Но вернувшийся из конюшни незнакомец бесцеремонно развеял сладкий дым мечтаний Рыжего Патена. Отпихнув ногой сверток с копченой бараниной, юноша вытряхнул из мешка добрую половину и сам мешок бросил на руки безмолвно следовавшему за ним Рифу.

— Подай вина, — приказал тавернщику. — Постой… Кроме той кислятины, которой ты едва не отравил меня вчера, другое есть?

— Нет, ваша милость, — пискнул Патен.

— Тогда принеси пива.

Когда юноша допил пиво и Риф со двора крикнул, что молодой господин может хоть сейчас отправляться в путь, поскольку конь оседлан и мешок с провизией накрепко приторочен, Патен, чувствуя закипающее в брюхе урчание, шагнул к юноше и несмело осведомился:

— Не угодно ли вашей милости расплатиться?

— Сколько с меня? — спросил тот.

— Два золотых гаэлона, — удивляясь собственной наглости, определил Патен и тут же затараторил: — Потчевал-то как, ваша милость! А за конем ухаживали, ровно как за родным сыном! И по нашим-то временам, ваша милость, цена эта совсем не велика…

Юноша хлопнул себя по карманам и вдруг нахмурился.

— Вот что, тавернщик, — сказал он. — Денег при мне сейчас нет. Но даю тебе слово рыцаря: как только прибуду на место, я пошлю человека, чтобы он сполна рассчитался с тобой за твою доброту.

Рыжий Патен онемел.

— Имени своего я назвать тебе не могу, — закончил незнакомец, — могу лишь уверить, что в обиде ты не останешься.

Сказав это, юноша повернулся и направился к выходу.

В брюхе тавернщика словно забила крыльями птица. А в голове оглушительно лопнул розовый пузырь надежды на хорошую поживу. Пухлое лицо Патена мгновенно налилось кровью.

— Риф! — заревел он что было мочи. — Риф! Быстро ко мне, болван! Риф!..

Через короткий промежуток времени, за который можно было сделать не больше десяти вдохов и выдохов, юноша закончил заново укреплять привязанный к седлу нерадивым слугой мешок с едой и сунул ногу в стремя, готовясь прыгнуть на коня. В это же мгновение во двор вылетел Рыжий Патен. Следом за тавернщиком со ступеней крыльца скатился Риф.

Путник обернулся и удивленно поднял брови.

— А ну стой, ваша милость! — проорал Патен. — Стой, кому говорят!!! Дураков нашел, да, ваша милость?! Мы его обхаживали, будто невесту, а он — вона как! Не на тех напал! Ежели денег нет, так сымай цепь с шеи — вот как я тебе отвечу, ваша милость!

Завершив свою тираду, Патен болезненно сморщился, колыхнул брюхом и подкрепил слова мощным и зловонным выстрелом.

Юноша расхохотался.

Вид тавернщика и его слуги и правда был довольно потешным. На башке Рыжего Патена красовался преогромный ржавый шлем, украшенный облезлым плюмажем. В одной руке толстяк сжимал иззубренный меч, а другой удерживал большой круглый щит. Выглядывавший из-за спины хозяина Риф тискал в руках шипованную булаву.

Патен недолго бы прожил в этом глухом месте, если б ему не повезло завести дружбу с Лесными Братьями. Разбойники нередко захаживали в «Веселого Медведя» запастись выпивкой и платили всегда по-разному. Иной раз щедро. Иной раз — не давали и монетки. А иногда оставляли Патену в награду за бутыль-другую кукурузной водки что-нибудь из своей добычи.

— Я что ж, болван безмозглый, по-твоему, ваша милость? — выкрикнул уязвленный смехом юноши тавернщик. — Я все понимаю! Ежели рыцарь едет без снаряжения и оружия да еще имя свое скрывает, значит, дело тут нечисто! Значит, в беде он, и никто его особо искать не станет. А ежели кто-то и станет — пусть! Я да Риф знаем, что сказать, а вороны и волки разговаривать не умеют. Слово он дал!.. Да на твое слово мне — тьфу! И растереть!

Незнакомец отсмеялся и посерьезнел.

— Ты глуп, тавернщик, — сказал он. — Именно по этой причине я намеревался простить тебя и не отнимать никчемную твою жизнь. Но, насмехаясь над словом рыцаря, ты оскорбил не только меня. Даю тебе последний шанс — бросить оружие, опуститься на колени и умолять меня о прощении…

Патен не дал юноше договорить. Заглушая страх неистовым воплем, он ринулся в атаку. За ним, тонко повизгивая, побежал Риф, размахивая булавой.

Гархаллокс быстро шел — почти бежал — по коридорам Дарбионского королевского дворца. Подол длинной белой мантии сухо шуршал по каменному полу. Редкие пегие волосы, сохранившиеся только на висках и на затылке, были перехвачены белой лентой. При ходьбе Гархаллокс опирался на посох белого дерева. Никакой магии не было в этом посохе — Гархаллокс использовал его исключительно ради удобства передвижения. И одежду мага не пропитывали заклинания, и амулетов не было при Гархаллоксе… Как не было на груди и золотого медальона в виде солнечного круга, оплетенного древесными ветвями, — знака архимага Сферы Жизни. Потому что Гархаллокс не являлся больше архимагом. Первый королевский советник — такую должность он занимал теперь при дворе. Стражники, которых он изредка встречал в коридорах, почтительно кланялись. Гархаллокс, не глядя, кивал и спешил дальше.

Он направлялся в Башню Силы — именно так называлась теперь башня архимага Сферы Жизни. Именно там теперь находились покои короля Гаэлона — Константина. Константина Великого. Кто из вельможных льстецов прикрепил это прозвище к имени нового монарха, так и осталось неизвестным — главным образом потому, что авторство оспаривал каждый второй придворный.

Почти пустынны и очень тихи были коридоры. А ведь еще совсем недавно дворец переполняли толпы разряженных вельмож, съехавшихся на коронацию нового властителя Гаэлона, в каждом зале надрывались музыканты; нагруженные подносами со снедью и кувшинами с вином, сновали слуги, то и дело натыкаясь друг на друга и на нетрезвых гостей, получая заслуженные подзатыльники и пинки.

С коронацией пришлось поспешить, да особым размахом она не впечатляла. Вести о смерти старого короля — Ганелона Милостивого — уже успели раскатиться по большей части великого королевства. И вести эти всколыхнули Гаэлон, будто обрушенная на спокойную гладь озера каменная глыба. И, словно круги по воде, побежали от центра волнения к далеким берегам тревожные слухи. Кто займет престол Гаэлона?

Знать Дарбиона и его окрестностей прочила в государи доблестного рыцаря сэра Эрла, возлюбленного королевской дочери, ее высочества принцессы Литии. Но рыцарь и принцесса бежали из дворца. Это, с одной стороны, породило новую волну самых невероятных слухов (которые не прекратились даже после официального объявления о том, что горный рыцарь и принцесса были похищены злодеями-колдунами, выдававшими себя за рыцарей Братства Порога — сэра Оттара и сэра Кая), а с другой — дало надежды прочим особам голубых кровей.

Во всяком королевстве найдется бесчисленное множество дворян, уверенных в том, что именно их род древнее и славнее всех прочих и, конечно, является ветвью рода королевского, а значит — более других достоин продолжить династию. Нельзя было допускать смуты бесцарствия. Новой власти следовало заявить о себе быстро.

Что и было проделано.

Новый повелитель водрузил на главу символ государственной власти — золотую корону властителя Гаэлона. И теперь всякий, кто посмеет претендовать на престол королевства окажется в разряде преступников, вздумавших сопротивляться законной монаршей власти.

Никто из прибывших в Дарбион феодалов не осмелился вслух удивиться, а тем более возмутиться тому, что на престол великого королевства восходит невесть откуда появившийся маг, в жилах которого не течет ни капли королевской крови. Ну так ведь владения тех, кто явился на коронацию, располагались поблизости от Дарбиона, уже изведавшего небывалую силу короля-мага. А что до знати дальних рубежей королевства… Очень скоро и ей придется признать могущество новой власти. Признать или погибнуть. Ибо нет и быть не может силы, способной противостоять силе короля-мага Константина Великого!..

Гархаллокс пересек южное крыло королевского дворца и по короткой лестнице спустился в один из отсеков внутреннего двора. И остановился перед воротами высокой стены, окружавшей Башню архимага Сферы Жизни, шумно дыша. По привычке рука бывшего архимага потянулась к груди, на которой когда-то сиял золотой медальон, открывавший ворота. Медальона не было. Первый королевский советник поморщился и положил на обитую светлым металлом створку ворот открытую ладонь.

Привратник помедлил шесть или семь ударов сердца, прежде чем открыть. На миг Гархаллоксу показалось, что привратник колебался, открывать или нет. И он снова поморщился.

Створки беззвучно и легко разъехались в разные стороны. Маг-привратник, молча склонив голову, на которой высился остроконечный колпак, отступил в сторону, освобождая путь. Серый балахон и колпак мага были расписаны диковинными письменами, значения которых бывший архимаг не знал.

Гархаллокс сделал несколько шагов и ступил в Башню Силы. Он начал подъем по винтовой лестнице, казавшейся бесконечной. Когда-то этот подъем давался ему легко — магия знака архимага Сферы Жизни придавала силы своему обладателю; это было что-то вроде побочного эффекта. Но сейчас, достигнув только третьего яруса, Гархаллокс остановился, взявшись за сердце и тяжело дыша. Он ведь уже далеко не молод, неумолимая стрелка на циферблате его жизни опускается все ниже и ниже — к могиле. И он… больше не использует магию. Вытерев пот со лба, успокоив дыхание, Гархаллокс продолжил путь по крутым ступенькам.

На пятом ярусе из-за плотно закрытой двери раздавалось какое-то гудение, прерываемое короткими и резкими шипящими всплесками — словно комья пламени падали в ледяную воду. В то время, когда Башня Силы называлась Башней архимага Сферы Жизни, здесь была трапезная. А теперь?.. Гархаллокс поборол искушение открыть дверь и посмотреть, что же там происходит.

«Да и к тому же, — безуспешно пытаясь подавить горькую досаду, подумал он, поднимаясь на шестой ярус, — дверь заперта магией — просто дернув за ручку, ее не открыть. Можно, конечно, постучать, но… К чему отвлекать занятых людей ради пустого любопытства?»

«Старый дурак! — тут же злорадно ответил ему внутренний голос. — Ты не постучал, потому что боишься, что тебе вовсе не станут открывать!»

На шестом ярусе было дымно и пахло паленой шкурой. Из-под закрытой двери по каменным плитам пола хлестали яркие лучи желтого света, звериный натужный вой раздавался за дверью и гортанные вскрики — голосом человека, но на нечеловеческом языке.

На седьмом ярусе было тихо и почему-то очень холодно. Дыхание первого королевского советника инеем осело на бороде и усах, пока он поднимался к восьмому уровню.

Из-за двери, закрывающей восьмой уровень от лестничного пролета, раздавался многоголосый заунывный плач — и такой тоской повеяло здесь, что Гархаллокс почувствовал, как зашевелились и встали дыбом волоски на загривке.

Он поднялся на последний, девятый ярус и остановился, опершись о стену и восстанавливая дыхание. Дверь девятого яруса была почти вдвое больше дверей, ведущих в нижние ярусы, и двустворчата. Раньше под действием заклинания она открывалась, как только Гархаллокс делал к ней шаг. Раньше на девятом ярусе располагались покои Гархаллокса — архимага. Сейчас створки остались неподвижны, хотя Гархаллокс подошел к двери вплотную. Он положил на нее ладонь и едва сдержался, чтобы не отдернуть руку: кожу первого советника прошили невидимые искры сильнейшего магического заряда. Коснувшись двери, Гархаллокс ощутил, что она вибрирует от наложенного на нее мощного заклинания. Незнакомого заклинания!

— Кто ты и зачем тревожишь его величество? — спросили за дверью.

Теперь бывший архимаг почувствовал раздражение.

— Я — первый королевский советник. Я пришел говорить с королем Гаэлона, его величеством Константином Великим — так должен был ответить Гархаллокс, но вместо этого он неожиданно для самого себя произнес: — Я — Указавший Путь. Я пришел говорить с Тем О Ком Рассказывают Легенды.

Почему Гархаллокс употребил условные имена, которые использовались еще тогда, когда путь к власти над королевством виделся долгим и трудным, когда они с Константином были всего лишь заговорщиками, собиравшими силу, он и сам не понял.

Десять или пятнадцать ударов сердца за дверью висела тишина. Потом створки распахнулись. И огненная тьма хлынула из открытой двери на лестничные ступени. Гархаллоксу пришлось сделать над собой усилие, чтобы переступить порог.

Он вошел в помещение, которое было когда-то его личными покоями. Как же все здесь изменилось!

Исчезли перегородки меж комнатами, и девятый ярус превратился в единый огромный зал с очень высоким куполообразным потолком. Окна заложили камнями, так что ни единого лучика света не просачивалось сюда. Всюду горели факелы на стенах и расставленные явно не наугад напольные светильники — и их пламя раскрашивало тьму кроваво-красным. Но главное — посреди зала высилась странно-уродливая конструкция, чем-то напоминавшая поставленное на обод гигантское тележное колесо, внутри которого располагалась целая система колес поменьше, оскаленных искривленными клинками, похожими на лезвия крестьянской косы. Колеса эти скреплялись друг с другом металлическими трубками, дугами, невиданными механическими суставами и цепями на блоках…

Вокруг конструкции медленно шевелилось с десяток магов в островерхих колпаках. Из-за того, что все эти маги были одеты в серые балахоны, их едва можно было разглядеть даже при свете факелов и светильников. Если чуть отвести в сторону глаза, казалось, будто это тьма копошится в самой себе. И еще — здесь было тихо. Угрюмо молчала устрашающая громада диковинной конструкции, лишь некоторые из магов чуть слышно бормотали что-то себе под нос.

— Указавший Путь? — раздался позади окаменевшего от изумления и испуга Гархаллокса знакомый хрипловато-потрескивающий голос. — А мне подумалось, что давно уже пора перестать скрываться и прятать за нелепыми прозвищами свои истинные имена.

Гархаллокс медленно обернулся.

В шаге от него стоял одетый в серую сутану человек довольно высокого роста, но сгорбившийся так, что без усилий, наверное, мог коснуться рукой пола. Никакой растительности на его лице и голове не наблюдалось, и кожа его в огненном свете отливала зелено-серым. Но ярко-красным горели раскосые глаза, ослепительно белели длинные, похожие на клыки, зубы — сейчас оскаленные в улыбке… И резко выдавался вперед крупный кривой нос, похожий на клюв хищной птицы. Это был Константин. Его величество король Гаэлона Константин Великий.

Гархаллокс подавил дрожь, в который раз напомнив себе: совсем не так выглядел когда-то его старый друг и соратник Константин, Тот О Ком Рассказывают Легенды. Облик его изменился от частых посещений Темного мира — места, где Константин совершенствовал свое искусство магии. Это был непреложный Закон Миров: материя подчинялась условию мира, в котором находилась. Поэтому теперь Константин стал походить на обитателей Темного мира — демонов. Жуткому преображению способствовало еще и то, что уже очень давно Константин перестал употреблять привычную для всех людей пищу. Он поддерживал жизненные силы магическими снадобьями, ингредиенты для которых находил все в том же Темном мире…

«Только лишь облик изменился, — сказал себе Гархаллокс. — Только облик. А сам Константин остался таким, как был», — мысленно проговорил он, и снова горькое понимание того, что он ошибается, укололо сердце.

— Так зачем ты меня побеспокоил? — спросил Константин. — Я занят. И у тебя, насколько я знаю, немало своих дел.

— А чем ты занят? — заговорил Гархаллокс, отметив, что сказал вовсе не то, что собирался. — Что… здесь такое?

Константин удивленно хмыкнул.

— Тебя это действительно интересует? — спросил он. — Прости, но я не собираюсь рассказывать. Это слишком долго. И слишком сложно для тебя.

— Ну да, — качнул головой Гархаллокс. — Твоямагия теперь сложна для меня… архимага.

— Бывшего архимага, — уточнил Константин. — Зачем ты заставляешь меня в который раз объяснять тебе очевидное? Сотни лет люди делили магическое искусство на четыре Сферы. И маг — какими бы выдающимися способностями ни обладал — должен был изучать только одну Сферу. А разве можно познать цельную картину мироздания, если видишь и понимаешь лишь малую его часть? Много-много веков среди людей не было никого, кто в равной мере изучил бы все четыре Сферы. Конечно, рождались и такие, кто задавал себе вопрос: почему бы не попробовать? Но каждый раз получал один и тот же ответ: потому что человеческий разум не в силах объять все четыре Сферы магического познания разом! И в этом заключалась ложь. Не всякийчеловеческий разум в силах объять все четыре Сферы магического познания разом — вот каков правильный ответ! Я стал первым, кому это удалось. Магия, разделенная на четыре части, бессильна перед ихмагией. Поэтому онив незапамятные времена и провели разделение. Поэтому я и упразднил Сферы. Пока только в Дарбионе. В других городах… такое предпринимать пока рано. Придет еще время. Пока что хватит запрета практиковать магию колдунам-недоучкам, лесным ведьмам, ведьмакам, ведуньям и травникам — что работают вне Сфер. Эти кустари от магии слабы, но… кто знает? Мне не нужны конкуренты и потенциальные противники. Вся человеческая магия должна контролироваться только мною!

— У тебя еще недостаточно учеников, — глуховато продолжил за него Гархаллокс.

— Да, верно. Молодые маги, не успевшие закоснеть в установленных рамках, — их мало. Но и сейчас они сильнее всех этих замшелых магистров, только и умеющих хранить в башках с детства затверженный свод определенных заклинаний своей Сферы, свод, который не менялся и не обновлялся веками! Маги Сфер давным-давно разучились думать.

— Чушь! — резковато проговорил Гархаллокс. — Твои маги сильны не поворотливостью мозгов! Ты попросту накачиваешь их великой мощью, источник которой…

— Источник которой — я сам! — твердо ответил Константин, и Гархаллоксу вдруг показалось, что это сказал не он. А кто-то иной вымолвил слова его устами.

— Они — марионетки твоей воли, — сглотнув, понизил голос Гархаллокс.

— Конечно. А как же иначе? — усмехнулся король-маг.

«А ты… чья марионетка?» — едва не вырвалось у Гархаллокса.

Впрочем, Константин, кажется, успел прочитать его мысли. По крайней мере, это не составило бы ему никакого труда. Он нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что Великий Чернолицый ведет меня? — осведомился Константин. — Ты глупец, мой старый друг! Он дает мне силу, для тебя это давно не секрет. Но эта сила — моя сила! Оставь мне магию. В этой области я гораздо более сведущ, чем ты… чем кто бы то ни было. Твое дело — работать с людьми.

— Вспомни, зачем мы затевали все это? — сказал Гархаллокс. Обращение «старый друг» вдохновило его на эту речь. — Вспомни, чему мы посвятили свои жизни? Мы хотели освободить человечество от вековой подспудной власти тех-кто-смотрят.Мы хотели создать Империю, которой управляют те, кто знает Истину; Империю, которой правят люди. Империю, свободную от влияния тех-кто-смотрят!..

— Говорю тебе, — прервал его Константин. — Не бойся называть вещи своими именами! Прошло время, когда мы опасались, что они— эльфы — услышат нас, если мы будем говорить о них. Теперь нечего бояться. Оглянись вокруг! Тысячелетия эльфы просто использовали людей, чтобы те закрывали Пороги от ужасных Тварей, что рвутся в этот мир! Только лишь для этого, для обеспечения собственной безопасности и собственного спокойствия нужны были эльфам люди! Когда людей стало так много, что они создали королевства, когда королевства начали воевать между собой — Высокий Народ испугался. То ли того, что Пороги останутся без внимания, то ли того, что образовавшаяся в результате войн могущественная Империя станет конкурентом в деле господства над миром. Неважно! Высокий Народ решил проучить человечество, истребив большую его часть! Они успешно завершили то, что задумали. И назвали эту бойню Великой Войной, придумав и вложив в человеческие уста легенду, искажающую правду… Лживую легенду о Цитадели Надежды, об отчаянном героизме последних выживших людей. Все было не так! Люди никогда не одерживали верх над Высоким Народом! Это Высокий Народ заставил их так думать…

Холодная ненависть звучала в голосе Константина. Он говорил и не мог остановиться. И Гархаллокс не прерывал его, хотя все, что тот говорил, он знал и сам. Просто сейчас Константин так был похож на себя прежнего!

«Как бы сильно он ни изменился, — невольно подумал бывший Архимаг, — ненависть к эльфам не умрет в нем никогда. Она давно и навечно пропитала его душу…»

— А потом они придумали Великий Договор Порогов, по которому правители всех королевств обязаны были содержать три Крепости на трех Порогах. И соблюдение этого Договора эльфы возвели в ранг священной обязанности! — Константин уже шипел, а не говорил. — После Великой Войны минули века! И человечество забыло о бойне! Помнили и ненавидели лишь единицы — те, у кого ненависть осталась в крови. Как есть подсознательные отвращение и ненависть к ядовитым паукам у тех, кому пауки никогда не вредили. А для всех остальных людей Высокий Народ вновь превратился в высшую расу прекрасных существ, живущих почти вечно, хранящих мудрость бесчисленных тысячелетий. Как охотно человек признается в своей слабости и мерзости только для того, чтобы верить: помимо этой мерзости есть и другая жизнь, полная одних наслаждений, — вечная и восхитительная! Сколько слюнявых сказочек сложили они… — Константин махнул рукой вниз, на королевский дворец, молчавший под Башней Силы, на весь Дарбион, на весь Гаэлон. — Для них всех эльфы — распрекрасные и наимудрейшие существа, почти боги! Которые способны дарить знания и богатство! Которые способны преподнести и высший дар: забрать наиболее достойных или особенно удачливых в свои Чертоги, где даже смертный способен наслаждаться вечно, не ведая ни трудов, ни забот… Хотел бы я узнать, что на самом деле происходит с теми, кого эльфы забирают к себе?.. Да! Так Высокий Народ убаюкивает здравый смысл человека. И люди не понимают и вряд ли когда-нибудь поймут, что эльфы — вот истинные их пастыри, вершащие судьбы целых королевств! Вот те, кто на самом деле управляет всем и вся. Теперь они не воюют. Теперь они действуют другими методами. Ты знаешь, старый друг, историю Шести Королевств. Едва только наметится династия, способная объединить под своей властью два государства, появляются они — Высокий Народ — и представители этой династии с блаженной улыбкой следуют за добренькими эльфами в их Тайные Чертоги. И для остальных людей исчезают навсегда. Так грядущую Империю, способную их силе противопоставить свою, — губят еще в зародыше. Они правят исподволь, не показывая истинного лица. Деля магию на Сферы, потихоньку убирая опасных… Направляют и дергают за ниточки. И лгут, искусно лгут! Все для того, чтобы люди служили им, защищая мир — ихмир — от Тварей Порога!

— Я знаю это… — начал было Гархаллокс.

— Ты знаешь! Но и ты — один из немногих, кто знает, — все еще боишься! Иначе почему ты употребляешь это трусливое «те-кто-смотрит»,говоря о них? А я — не боюсь! И мои ученики, напоенные моей силой, — не боятся.

— Когда мы только начинали, — сказал все же Гархаллокс, — мы рассчитывали победить силой людей. Вот эта победа была бы настоящей…

— Настоящей?! Кто пойдет против Высокого Народа? Для человечества сражаться с эльфами — глупая и смешная бессмыслица! Они… — Константина даже перекосило, — любят их! Ты ведь сам понимаешь, что неразумно открывать наши истинные цели тупоумным вельможам, темному простонародью, чванливому рыцарству, завязшим в вековых догматах магам Сфер. Нас никогда не поймут. Нам нужно действовать! И мы уже многого достигли! Величайшее королевство людей Гаэлон — наше!

— Побег сэра Эрла и принцессы ослабил наши позиции. В Дарбионе и окрестностях не прекращают говорить о том, что горного рыцаря вовсе не похитили. Что он бежал со своей возлюбленной и со своими друзьями.

— Народ любит романтические истории. Но ничего… Принцесса вернется во дворец. Чего не могу обещать в отношении других беглецов. Я уже позаботился об этом. Да разве об этом стоит переживать? Это не столь важно… Главное, что у нас есть сила! Главное, что мы контролируем Гаэлон!

— Но только центральные земли, — возразил первый королевский советник. — Гаэлон огромен, весь он — целиком — еще не признал твою власть. Для феодалов дальних земель королевства ты — узурпатор, случайно захвативший престол. В тебе нет королевской крови. И… ты великий маг, Константин, но ты совсем не знаешь людей, потому что презираешь их. Слухи не умирают так просто. Слухи рождают смуту.

— Я доберусь и до дальних рубежей, — оскалился король-маг. — И скорее, чем ты думаешь… В Марборне, Орабии, Кастарии, Крафии и княжестве Линдерштерн у власти стоят наши люди!

— Их власть держится на волоске. В этих королевствах царит кровавая неразбериха. Пока не совсем ясно, кто одержит верх.

— Моей силы хватит и на них!

— Твоя сила… родит еще большее кровопролитие! Нужно действовать другими методами!

— Дипломатия! — презрительно усмехнулся Константин. — Влияние исподволь… Это метод Высокого Народа!

— Но…

— Все! — оборвал своего советника король. — Хватит! У меня нет времени. Говори, зачем пришел? Ведь цель твоего визита вовсе не эти бесконечные разговоры, которыми ты мучишь меня столько времени.

— Да, — ответил Гархаллокс. Он мучительно сморщился, с трудом уходя от волнующей его темы. — Да… Я вот зачем пришел к тебе. Ты подписал указ казнить Исиаха, смотрителя королевского дворца.

— Да, — успокаиваясь, сказал Константин. — Я решил казнить предателя. Разве ты не помнишь, что он сделал? Он помог бежать ее высочеству принцессе Литии и трем рыцарям Порога. Это неслыханное по дерзости преступление, и предатель должен быть казнен!

— Но ведь… мы расследовали этот случай, и следствие зашло в тупик! Осталось двое главных подозреваемых: смотритель королевского дворца Исиах и первый министр Гавэн. Их вина так и не была доказана…

— И тот и другой, — ровно проговорил король-маг, — лучше прочих знают потайные ходы в дворцовых стенах, а беглецы ушли — из-под твоего, кстати, носа — как раз потайными ходами. К тому же Гавэн — родной дядюшка сэра Эрла.

— Но ты прочитал их мысли! — вскричал Гархаллокс. — Оба — невиновны. Оба — не совершали этого преступления!

— Кто-то все равно должен быть виновен, — веско возразил Константин. — Что же я за монарх, если такое преступление оставлю без наказания? Не могу же я казнить Гавэна? Он слишком ценен — он нужен нам во дворце.

— Но… это несправедливо! И неправильно.

— Мой старый друг, — ухмыльнулся Константин, — правила диктуют победители. К тому же необходимо показать, как мы поступаем с предателями. Одно из самых смертоносных оружий — страх.

— Напротив, люди больше любят милосердных!

— Люди не уважают милосердных, — помрачнел Константин. — И мне… не нужна любовь. Мне нужен страх. Любовь непрочна. А страх означает признание силы.

— Когда-то мы хотели принести в этот мир Истину, а не страх, — заметил Гархаллокс.

— Круг Истины, — кивнул Константин. — Так ты назвал наше общество… тайное общество.

— И тебе никогда не нравилось это название.

— Я был против любогоназвания. Любой символики, любых тайных знаков, по которым посвященные могли бы отличать друг друга от прочих. Подобные игрушки, в которые так любят играть люди, погубили не одно великое начинание. Скажешь, что я был не прав? Мы достигли своего. Наш… Круг Истины… достиг своего.

— Мы достигли лишь того, чего достигли. И с того самого дня между нами — между Указавшим Путь и Тем О Ком Рассказывают Легенды — легла черная трещина, которая со временем превратилась в пропасть. Старый друг, я не хочу, чтобы эта пропасть становилась все больше!

— Эта пропасть в твоей голове! — прорычал Константин, обнажив клыки. — Пойми, наконец, я не враг тебе. Я хочу того же, что и ты! Я предоставил тебе право действовать твоими методами во имя нашей обшей цели. Я подписываю каждое твое прошение… почти каждое!

— Я скован по рукам и ногам, — всплеснул руками бывший архимаг. — Что я могу? Что значит мое слово?! Я не король! Король — ты!

— У тебя есть власть моего имени.

— Она действенна лишь на небольшой части Гаэлона! А ты целыми днями и ночами пропадаешь в этой башне, вместо того чтобы заниматься государственными делами. Переворотом мы достигли многого, но… мы теряем все то, чего достигли. Ты нужен во дворце, а не в Башне Силы! Ты должен бросить все силы на то, чтобы вернуть принцессу! Особа королевской крови значительно придаст тебе весу!

— Я же тебе говорил, я делаю это…

— Но результата нет! Ты должен убедить присягнувших нам феодалов нести твое имя в дальние пределы королевства!

— Разве я не подписывал такого указа? Разве этот указ не выполняется?

— Дело продвигается слишком медленно. Чересчур медленно. Присягнувшие тебе не готовы умирать за тебя. И народ… Народу нужен государь, а не маг-затворник. Народ не любит тебя. Народ тебя боится!

— Страх много сильнее любви.

— Мне не хотелось тебе говорить, старый друг… — решился Гархаллокс. — Но при дворе бродят нехорошие слухи. Говорят, в последнее время стали бесследно исчезать люди… И слухи эти уже вышли за пределы дворца. Потому что в Дарбионе тоже имели место несколько случаев, когда люди пропадали. Чернолицые наводнили Дарбион, они бродят по улицам города, закутанные в багровые полотнища; они строят свои храмы уже не тайно, а открыто. Никогда они не выходили к людям так часто и в таком количестве. Придворные боятся. И жители Дарбиона боятся. Мне кажется, страх… ослабляет веру в монарха.

— Страх сильнее любви, — в который раз повторил Константин. — И даже не в этом дело. Плевать мне на слухи. Я действую, а не разглагольствую. И поверь мне: то, что происходило во дворце и в Дарбионе, — под моим контролем. А значит, работает ради нашего общего дела.

— Помилуй Исиаха!

— Нет.

— Послушай меня…

— Нет. А теперь уходи. Мне нужно работать. Впрочем… можешь остаться и наблюдать. Я бы даже хотел, чтобы ты остался. Может быть, наконец, хоть что-то уяснишь для себя…

Первый королевский советник обернулся, поняв: в этом мрачном зале началось… то, что должно было начаться, — то, что собирался совершить здесь Константин. Маги, закончив таинственные приготовления, выстроились вокруг гигантского колеса в непонятном, но, очевидно, строго определенном порядке.

Константин выкрикнул слово на незнакомом бывшему архимагу языке — длинное и скрежещущее слово, будто составленное из невидимых черных льдинок. Вздрогнув от неожиданности, Гархаллокс обернулся к нему: король-маг светился, весь, с ног до головы, исходя крохотными потрескивающими голубыми молниями. Из его черного искривленного рта вырвался язычок белого пламени.

Это послужило сигналом.

Один из магов запел. Голос, звучащий из-под глубоко надвинутого капюшона, не был похож на человеческий. Он наводил на мысль о стылом ветре, воющем в расселине скал. Это жуткое пение подхватил другой маг — низким басом, почти рыком, напоминающим отдаленный гром. Третий зачастил визжащим речитативом, с отвратительной гармоничностью вплетающимся в общий музыкальный рисунок… который становился все гуще и ярче. Уже пел каждый маг, и пугающие, нечеловеческие звуки этой песни, казалось, обрели материальную силу.

Под ногами онемевшего Гархаллокса задрожали каменные плиты пола. Ровное алое сияние залило куполообразный потолок, но в этом сиянии не было тепла, а, напротив, ощущался леденящий холод.

Чудовищно мощная магия наполнила полутемный зал — Гархаллокс чувствовал ее каждой клеточкой тела. Но энергия эта не имела ничего общего с той, с которой он привык работать. Энергия магии Сферы Жизни отличалась от магии Константина так же, как капельная струйка теплого супа, потекшая с ложки, от ревущих потоков водопада, рожденного в ледниках горных вершин. Это было нечто несоизмеримо чуждое, дикое, первозданное, не предназначенное для слабого человеческого разума и для неумелых человеческих рук…

Светильники и факелы вспыхнули ярче, напитанные силой звука. И тогда уродливая конструкция в центре зала пронзительно заскрипела, привлекая взгляд бывшего архимага. Он сейчас только заметил обнаженного человека — обрюзгшее бессильное тело, растянутое на цепях в самом центре круга.

Конструкция начала вращаться. Нет, гигантское колесо, содержащее в себе более мелкие детали, оставалось неподвижным. Закрутились — сначала очень медленно, а потом все быстрее и быстрее — малые колеса, засверкав укрепленными на них лезвиями. Суставчатые рычаги вращали их, цепи двигали стойки с рычагами и колесами по замысловатым траекториям. Гархаллокса так изумила одновременная точность движений, что он не сразу заметил: распятый на цепях человек в центре конструкции не изменил своего положения. И еще кое-что ускользнуло от внимания бывшего архимага: алое сияние на потолке перестало быть однотонным. Оно сгустилось в ровные линии, а линии образовали форму глаза с нечеловеческим, узким, горизонтальным зрачком.

Одно из колес, следуя по своей траектории, спустилось к человеку — взвизгнуло косое лезвие, глубоко разрезав голое плечо. Далеко брызнула кровь, и человек, будто очнувшись от дурманного сна, истошно закричал.

Бывший архимаг сразу узнал голос.

Это смотритель королевского дворца господин Исиах кричал посреди визжащих, оскаленных кривыми клинками колес.

Еще одно колесо, вынырнув снизу, вспороло лезвием ляжку смотрителя — и тут же еще одно оставило длинный кровавый след на груди.

Кривые клинки раз за разом резали тело Исиаха то с одной, то с другой стороны, то сверху, то снизу. Поначалу он кричал, но крик его очень скоро захлебнулся. И смотритель замолчал, запрокинув голову.

А бывший архимаг, первый королевский советник Гархаллокс все смотрел, как лезвия кромсают человеческую плоть. Как струи крови не льются вниз, а возносятся к потолку, теряя по пути капли, и вливаются в кроваво-алое изображение чудовищного глаза. И когда очередное лезвие взрезало наискось горло смотрителя так глубоко, что голова затылком коснулась спины, от изображения глаза на потолке во все стороны рванулись языки пламени.

А кошмарная конструкция остановилась.

Маги в серых балахонах затихли на полу, словно объевшиеся мяса волки. Гархаллокс, стараясь удержаться на ослабевших ногах и не упасть, повернулся к Константину. Того почти не было видно из-за ослепительного сияния голубых молний.

— Что это? — прошептал бывший архимаг. — Что это было?

— Ты узрел Огненное Око Блуждающего Бога, — раздалось из-за трескучей голубой завесы. — И Огненное Око узрело тебя.

— Это же не казнь… Это… жертвоприношение!..

— Это плата за силу, — ответил Константин, король-маг. — Силу, которая спасет все человечество!

ГЛАВА 4

Рыцарь Горной Крепости Порога сэр Эрл покачивался в седле. Вокруг него расстилалась необъятная степь, пожженная недавним зноем. Буро-желтая иссохшая трава хрустела под копытами коня, то и дело прыскали в траве, перебегая дорогу, серые полевые мыши, да изредка яркими рыжими пятнами мелькали недалеко юркие лисицы. Привычная тяжесть меча в поясном кольце не переставала радовать рыцаря. Хотя меч был и дурен, с иззубренным, скверно наточенным клинком, но еще вчера у Эрла не было совсем никакого оружия. А вот круглый шит, который сегодня утром рыцарь повесил себе за спину, оказался совсем неплох.

Сэр Эрл вспомнил, как ему досталось все это оружие, и не удержался от улыбки. Тавернщик со своим слугой славно повеселили его. Конечно, за оскорбительные речи следовало бы хорошенько проучить их, но Эрл ограничился лишь тем, что отсек тавернщику правое ухо отнятым у него же мечом. В назидание. А его слуга незамедлительно после этого бросил булаву и удрал в конюшню. Эрл не стал его преследовать: еще чего не хватало, гоняться за перепуганным мужиком по колено в лошадином дерьме!.. При воспоминании об отрубленном у тавернщика ухе Эрл вдруг подумал: «А брат Кай нипочем не стал бы этого делать…» — и хотел было усмехнуться. Но не усмехнулся. За время пути он часто и подолгу задумывался о болотнике. О том, кто же он такой?.. Нет, скорее, о том, почемуон такой? Невероятно тяжелая служба на Болотном Пороге воспитала дух брата Кая. Его наставники — великие воины — сделали из него тоже великого воина. Но тем не менее все это не давало полного ответа на вопрос. Откуда в болотнике несгибаемая сила: каждый раз поступать так, как считает нужным именно он, — зачастую и вопреки всем и всему? Что-то еще таилось в глубине загадочной души рыцаря-болотника, будто когда-то сэр Кай на этих своих Туманных Болотах познал то, что не дано познать никому из обитателей всего остального мира…

Эрлу было важно ответить на этот вопрос. Потому что, как ни крути, а именно болотник, и никто другой, сберег жизнь и честь Литии. Сделал то, чего не смогли ни он, сэр Эрл, ни сэр Оттар.

И кто знает, если бы там, в Дарбионе, горный рыцарь сумел сделать то, что удалось сделать рыцарю-болотнику… нити судеб сплелись бы иначе, и в диковинном их сплетении нить судьбы Эрла обвивала бы теперь нить судьбы ее высочества принцессы Литии?..

Солнце, перевалившее зенит, грело рыцарю спину, а он, хоть и начал сегодня путь ранним утром, даже не думал об отдыхе.

Мысли его текли по совершенно иному руслу.

Еще несколько месяцев назад Эрл нес тяжкую и почетную службу на окраине великого королевства Гаэлон, в своей Крепости, запирающей один из трех Порогов, одно из трех страшных мест, где материя мироздания скалилась черной трещиной, сквозь которую из иных, неведомых и жутких миров ползли Твари. Тот Порог, близ которого провел всю свою жизнь Эрл, называли Горным. Или, иначе, Драконьим Порогом.

Эрл воспитывался в Горной Крепости с тех пор, как ему минуло семь лет. Когда ему исполнилось четырнадцать, он сразил своего первого дракона. На тот момент, когда ему пришлось покинуть Крепость, он давно уже потерял счет уничтоженным им Тварям.

Быть может, Эрл так и прослужил бы в своей Крепости до самой смерти, если б король Гаэлона, его величество Ганелон Милостивый, не решил преподнести своей дочери, принцессе Литии, на день совершеннолетия подарок, который не мог позволить себе ни один из монархов, здравствующих ныне и правивших в давние времена.

Только могущественный Ганелон имел силу и власть распорядиться вызвать во дворец трех лучших рыцарей из трех Крепостей Порога — Горной, Северной и Болотной, — чтобы охраняли те рыцари жизнь ее высочества Литии. И Магистр Ордена Крепости Горного Порога сэр Генри послал в большой мир лучшего из горных рыцарей, своего единственного сына — сэра Эрла. Этот выбор одобрили и поддержали все воины Горной Крепости, ибо выбор был сделан по справедливости.

Эрл хорошо запомнил тот день, когда он после нескольких недель пути въезжал в Золотые ворота Дарбиона…

Клокотало яркое весеннее утро. Обочины дороги, по которой сверкающей железной змеей текла кавалькада всадников, кишели ликующими простолюдинами. По мере того как кавалькада приближалась к городским воротам, восторженные крики мало-помалу стихали: следом за рыцарями, сопровождавшими сэра Эрла, погромыхивали восемь подвод, в которых везли громадные рогатые черепа уничтоженных горным рыцарем драконов. Боевые трофеи сэра Эрла внушали ужас черни — люди, увидев оскаленные черепа, застывали на месте, распахнув рты. Впрочем, это оцепенение продолжалось недолго — как только кавалькада вошла в Золотые ворота, за городские стены начали выкатывать бочки с вином. Тут уж, в предвкушении дармового угощения, народ загорланил пуще прежнего.

Сэр Эрл прибыл в Дарбион первым из троих вызванных в королевский дворец рыцарей Братства Порога. Спустя неделю после его прибытия в столицу Гаэлона пришел отряд рыцарей из Северной Крепости — суровых белобородых воинов-мореходов, чьи родичи издавна и до сих пор наводили ужас на побережные поселения Вьюжного моря. По этому поводу большого праздника не случилось. Народ Гаэлона мало что знал о Северной Крепости, расположенной на далеком побережье Вьюжного моря, и о Тварях, появляющихся из-за Северного Порога, — неведомых морских чудищах. Для баллад, прославляющих подвиги рыцарей Порога, и жутковатых рассказов о схватках с ужасными страшилищами людям вполне хватало Горного Порога, который находился на территории королевства. Воины-северяне, получив полагающееся им продовольствие, незамедлительно повернули в обратный путь, оставив во дворце представителя своей Крепости — сэра Оттара.

А через месяц во дворец явился невысокий худощавый юноша — безоружный, в простой дорожной одежде, с большим тюком за плечами. Имя юноши было — Кай, и он назвал себя рыцарем Болотной Крепости Порога.

О Болотном Пороге обычные люди не знали ничего. И даже братья-рыцари Горной и Северной Крепостей не имели ни малейшего понятия о том, с какими Тварями болотникам приходится иметь дело.

Так стало угодно богам, чтобы сэр Эрл нашел в Дарбионском королевском дворце не только новое место службы. Боги даровали рыцарю возлюбленную. Боги даровали рыцарю возможность ступить на новый путь, ведущий к еще большей любви и славе.

Один из лучших воинов великого королевства, прославленный доблестью и ратными подвигами, представитель знатного и древнего рода юный рыцарь, красота и ум которого очаровали королевский двор и смутили сердце принцессы, — сэр Эрл вызвал почти сыновние чувства у Ганелона Милостивого, властью богов лишенного наследника. Спустя лишь месяц после того, как сэр Эрл прибыл в Дарбион, королевский двор нисколько не сомневался в том, кто именно займет престол Гаэлона после смерти нынешнего правителя. Потому что не было во всем Гаэлоне и окрестных королевствах человека, достойного этого более, чем горный рыцарь сэр Эрл.

Так наверняка и случилось бы — сэр Эрл обрел бы корону, лишь только Вайар Светоносный призвал бы в свои небесные чертоги его величество Ганелона Милостивого. Но взошла над землями людей небывалая Алая звезда, и привычный мир перевернулся и обрушился в муть кровавой смуты…

На горизонте показалась горная гряда. Углядев ее, Эрл даже рассмеялся от радостного облегчения. Серые Камни Огров — наконец-то! Рыцарь мгновенно прикинул, что если поспешит, то вполне может добраться туда до наступления темноты. Там можно и заночевать. А утром двинуться напрямик через Камни.

Близость Серых Камней радовала. Эрл был родом из этих мест, его детство прошло здесь, он знал эти земли и любил их. То был край неприступно высоких гор, на голубые заснеженные вершины которых никогда не ступала нога цивилизованного человека. Рассказывали, что там, далеко наверху, живут жуткие создания — полулюди-полузвери, красноглазые, покрытые длинной белой шерстью, ростом превышающие обычного человека втрое. Старики называли их глоги, снежный народ,и уверяли, что они — выродившиеся потомки древней и могущественной расы, существовавшей задолго до прихода в этот мир людей. Говорили, что там, на горных вершинах, еще сохранились кое-где развалины городов, до сих пор хранящих тысячелетние тайны и несметные богатства ушедшей в небытие расы, но никто и никогда не посмел проверить это.

А человеческих городов в Серых Камнях не было ни одного. Да и людей, живущих здесь, вряд ли набралось бы на один большой город! Серые Камни — жестокий край.

Склоны высоких гор щетинятся бесчисленными скалами, острыми, как пики; бездонные пропасти дышат ледяной чернотой, скалясь меж этими пиками; узкие речушки, берущие начало на заснеженных горных вершинах, спускаясь ниже, превращаются в настоящие бурные потоки убийственно-ледяной воды, то и дело сворачивающие со своего пути целые скалы, чтобы образовать новые русла… Не каждый путник, забредя сюда, может понять суровую красоту этих мест, и далеко не каждый сумеет здесь выжить. Это край, смертельно опасный для человека, неприспособленный для жизни человека. Лишь дикое зверье чувствует себя здесь как дома. Белые горные барсы, легко прыгающие по скальным отрогам; пещерные медведи, с обманчивой неуклюжестью бродящие по своим тропкам; стада диких коз, безо всякого труда передвигающиеся по уступам, с которых сорвался бы иной ловкий охотник; гигантские серые совы, повелители ночного неба; и гордые черные орлы, властелины неба дня…

Не только зверьем населены Серые Камни Огров. Потаенные скальные расселины прячут горных троллей — злобных существ, боящихся солнечного света, выходящих на охоту лишь в часы, когда сумерки окутывают землю. Но вовсе не тролли представляют собой главную опасность для немногочисленных местных жителей. Серые Камни кишат племенами огров, испокон веков живущих здесь. Это совсем не те кочевые огры, которых частично приручили, частично истребили в равнинных и лесных землях. Издавна в Серых Камнях огры не боялись человека. Издавна в Серых Камнях огры привыкли жить без опаски. По этой-то причине они гораздо более развиты, чем их уничтожаемые человеком собратья. В горах полно зверья, поэтому горным ограм нет нужды кочевать с места на место в поисках пропитания. В обширных скальных пещерах они выстроили целые города; они давно уже не жрут добычу сырьем — жарят ее над пламенем костров или варят в самодельных глиняных горшках. Они научились выделывать одежду из звериных шкур и даже частично переняли у гномов, чьи подземные поселения также расположены в глубинах Серых Камней, мастерство добычи руды и производства настоящего металлического оружия. Правда, мечи, ножи, топоры и наконечники для копий из огрских кузниц выходили несуразно тяжелыми, с трудом поддающимися заточке и к тому же очень ломкими. С доспехами дело обстояло еще хуже. Редко-редко получалось у огрского кузнеца выковать панцирь, который бы, не стесняя особо движений, обладал нужно степенью прочности. Но все же равнинные и лесные огры не умели и этого!.. Самцы равнинных и лесных огров живут охотой, а самки собирают дикие ягоды и фрукты. Общество огров Серых Камней подразделяется на множество групп: охотники и воины, лазутчики и жрецы, кузнецы и мастера выделки шкур… Да кто их знает, на какие еще!..

И к тому же необычайно сильна грубая и жестокая магия огрских жрецов Серых Камней. Если охотник из деревни людей, погнавшись за зверем, вдруг заметит где-нибудь скальный выступ странного грязно-бурого цвета, усеянный белыми костями, он наверняка тут же забудет про добычу и, бросив оружие, чтобы легче было бежать, кинется обратно в деревню. Жуткими рассказами о человеческих жертвоприношениях, с помощью которых жрецы вымаливают у своих злобных духов ментальную силу, в этих землях пугают не только детей, но и взрослых.

Лишь в редких местах угрюмые камни расступаются, обнажая небольшие долины, где земли едва-едва достаточно для пахоты. В каждой долине непременно высится замок, сложенный еще в незапамятные времена предками теперешнего хозяина, и деревенские хижины лепятся к стенам этого замка.

Серые Камни Огров потому так и назывались, что многие в Гаэлоне считали их законной огрской территорией. Многие, но только не люди, живущие в Серых Камнях и привыкшие день ото дня отстаивать свое право на жизнь без страха. Право Человека. Численность огров в этих страшных горах в сотни раз превышала численность людей. Но, кажется, огр опасался человека больше, чем человек огра. В старину, говорят, случалось и такое, что несколько огрских племен объединялись, чтобы захватить один-единственный замок, но осажденные сигнальными кострами испрашивали помощь у соседей. И помощь приходила. И громыхали в долинах Серых Камней такие сражения, что земля насквозь пропитывалась кровью, уже не имея возможности поглощать ее. От грохота огрских боевых барабанов, от рева военных труб ратников-людей даже орлы не осмеливались кружить над долиной. Никогда за всю историю человека в Серых Камнях Огров ни один замок не был взят.

Но то жестокое время большого кровопролития давным-давно минуло. Ограм не удалось ни истребить человека, ни изгнать его из Серых Камней. Горные долины так и остались владениями рыцарей замков. И в истории отношений человека и огра началась новая эра.

Многие огрские племена признали за людьми право сильнейшего. Охотники из людских деревень беспрепятственно поднимались в горы, крестьяне возделывали поля в долинах, не боясь, что плоды их тяжкого труда будут захвачены в результате кровавого набега. Постепенно огры из племен, которые люди стали называть мирными,начали спускаться к людям. Вовсе не за тем, чтобы убивать и грабить, нет. Диковинные веши, секрет изготовления которых не сумел постичь пока скудный огрский разум, влекли их. Многострельные охотничьи арбалеты, искусно выделанная кожа и теплые, мягкие плащи из овечьей шерсти, прочные и легкие изделия из металла, жирные овцы и куры, выращенные людьми злаки, фрукты и овощи. Все эти вещи огры обменивали на туши диких коз и шкуры барсов и пещерных медведей.

Старейшины подземных огрских городов и рыцари-феодалы, хозяева замков в долинах смотрели на подобную торговлю сквозь пальцы, следили только, чтобы при встречах людей и огров не происходило конфликтов.

Но не нужно думать, что люди сдружились с ограми. В этих землях, скорее всего, никогда такого не случится. В человеке еще жила древняя ненависть к горным чудищам, а огры все еще считали Серые Камни исконно своими, а людей — подлыми захватчиками. Поэтому нет-нет да и исчезал бесследно в горах охотник или пастух из деревни людей. В диких горах неписаные законы мирного сосуществования не соблюдались. Нет-нет да и пропадали в сезоны плохой охоты из деревенских загонов откормленные овцы, чье нежное мясо и мягкая шерсть так полюбились коренным жителям Серых Камней. Нет-нет да и разорялись огороды — огр, приходящий при свете дня в деревню безоружным, ночью мог вернуться, чтобы украсть то, чего ему не удалось честно обменять.

К тому же далеко не все огрские племена смирились с отвоеванным людьми правом жить в Серых Камнях. Племена, где власть держали старейшины-жрецы, ненавидели людей открытой лютой ненавистью, ибо злобные духи предков, которым поклонялись огры, не терпели чужаков и не могли забыть и простить своей смерти; и наибольшую силу жрецам-магам духи давали только при человеческом жертвоприношении. Такие племена люди называли дикими.

Дикие огры жили высоко в горах, но — нередко случалось — наведывались и в долины. И тогда сквозь мглу времен в жизнь людей прорывался густой и липкий смрад давней большой кровавой войны. Долго бродили дикие по ближним к долинам горам, улучая момент напасть, и нападали всегда неожиданно. Поэтому-то даже в самые мирные времена на сторожевых башнях замков днем и ночью вели наблюдение ратники.

Как только караульный в сторожевой башне заметит на горных склонах что-нибудь подозрительное — ревет труба, заставляя жителей деревни хватать самое необходимое и бежать в замок. А хозяин замка, рыцарь его величества короля Гаэлона, поднимет свой гарнизон, прыгнет в седло, и выкатится в открывшиеся ворота отряд опытных ратников, с малолетства приученных к тяжким битвам с безжалостным врагом… Частенько бывало и такое, что дикие огры, рассчитывавшие подкрасться незаметно к деревне и быстро взять легкую добычу, перерезав деревенских, завидев воинов замка, поворачивали обратно. Потому что знали: люди будут биться до последнего, защищая замок, где укрылись их родные и близкие. И рыцарь короля, ведущий ратников в бой, никогда не отдаст приказ к отступлению, никогда не оставит на разграбление ограм деревню, никогда не подпустит врага к замку. Ибо этот замок — его замок. Эта деревня — его деревня. Эти люди — его люди. А защищать своих людей и их имущество — долг рыцаря.

Здесь, в этих краях, веками лютых сражений выковывалось особое рыцарское братство, для членов которого главным было отстоять себе подобного, вовремя поспеть на помощь другому человеку. И никакого значения не имело, кем именно являлся тот человек — дряхлым стариком — собирателем кореньев или богатым герцогом, хозяином громадного замка. Поэтому в Серых Камнях люди не сражались с людьми.

Здесь, в этих краях, люди привыкли полагаться на крепость руки, ясный ум и верный меч. Магов в Серых Камнях не было. Издавна магию считали делом нечестивым и недостойным настоящего воина; более того — человека. Должно быть, это пошло еще с тех незапамятных времен, когда первые люди, явившиеся сюда с равнин, находили мучительную смерть на жертвенных алтарях огрских жрецов. И сколько лет уже минуло с тех пор, а человеческая кровь на каменных жертвенниках все не высыхает… Огрская магия не являлась боевой; строго говоря, огры вовсе и не были магами. Они — посредством жрецов — обращались к духам своих предков, и те, сладким запахом крови призванные из мрака небытия, мучимые извечной ненавистью мертвых к живым, внимали жреческим мольбам и творили ужасные вещи. Насылали на людей жуткие болезни, почти не поддающиеся лечению, когда зараженный человек гнил изнутри заживо или, обезумев, жрал самого себя… Насылали леденящий ветер из своих могил, иссушающий человека до костей, превращали живительную колодезную воду в мерзкую жижу, воняющую падалью, заставляющую кровь людей закипать в жилах, портили траву на деревенских пастбищах, отчего овцы и козы слепли, теряли шерсть и в конце концов превращались в отвратительные гнилокостные скелеты, с которых лохмотьями отваливалась разлагающаяся плоть… В бою огры-жрецы магическую силу своих предков использовали редко — ненависть мертвецов не для честной битвы, а для скрытных ночных козней. В бою напитанные мертвой мощью посохи огрских жрецов способны были лишь вытянуть силы из сражающихся воинов или лишить их зрения и слуха. Но оттого огрская магия для людей Серых Камней ощущалась еще более пугающей. Огрская магия, жестокая и примитивная, целиком основанная на кровавых жертвоприношениях, повергала людей в ужас, а ужас рождал ненависть. Оттого-то люди Серых Камней отвергли магию, и пытающиеся изучать ее или — тем паче — практиковать неизменно подвергались изгнанию.

Отсюда, из этих краев, везли юношей в Горную Крепость Порога, и юноши те вырастали в могучих рыцарей, в то время как большая часть молодых воинов, родом откуда-нибудь из других мест, не доживала в Крепости и до двадцати лет. А Магистрами Ордена Горной Крепости вот уже несколько столетий становились выходцы из Серых Камней Огров…

Эрл рассчитал, что он будет идти через Камни около недели. Уже в начале пути коня придется оставить и далее передвигаться пешком — иначе каждую минуту придется опасаться, что конь сорвется с крутой горной тропы и увлечет за собой в пропасть седока.

А спустя неделю Эрл спустится в Западное Загорье. Это часть Серых Камней, где горы не такие высокие, скалы не такие неприступные, где каменистые склоны покрывает густой лес, позволяющий людям возводить добротные деревянные строения, а не ютиться в сложенных из плоских голышей хижинах. Жизнь в Западном Загорье немного легче несмотря на то, что несколько свирепых огрских диких племен обосновались и там. В Западном Загорье находится родовой замок сэра Эрла, называемый Львиный Дом. По меньшей мере две сотни воинов, готовых подчиняться его слову, ждут его там. В Серых Камнях каждый рыцарь — друг его отца, а значит, и его друг. И каждый рыцарь имеет в своем подчинении от полутора до четырех сотен опытных ратников.

Знать Серых Камней Огров ни за что не оставит в беде сэра Эрла. Если понадобится, рыцари будут сражаться за него до последнего вздоха. И уж конечно не выдадут его приспешникам Константина. Потому что рыцарь Серых Камней, однажды принесший клятву своему королю, не станет присягать тому, кто после смерти государя занял престол не по закону крови, а по праву сильного.

Правда, псы Константина, посланные им по следу горного рыцаря, нипочем не сунутся в Серые Камни. Сэра Эрла, несомненно, будут искать в Львином Доме. Но обходным путем, минуя Серые Камни Огров, до родового замка Эрла можно добраться только за месяц, а то и того больше.

Мысль о том, что Константину по силам переправить своих людей куда угодно и в каком угодно количестве, больно кольнула рыцаря. Но сэр Эрл, нахмурившись, отогнал ее, так движением брови отгоняют поганую муху. Как бы то ни было, теперь его путь лежит в Львиный Дом, и ничто не заставит горного рыцаря свернуть с этого пути. Он должен добраться туда как можно скорее. Потому что он — тот, кому по праву принадлежит престол Гаэлона!

А значит, кроме него, некому избавить людей от беззаконной власти мага-узурпатора.

Часть вторая

ПАДЕНИЕ ЖЕЛЕЗНОГО ГРИФОНА

ГЛАВА 1

В полуденной солнечной дымке листья на искусно подрезанных ветвях деревьев королевского дворцового сада сладко светились — будто сами излучали свет, и сад окутывало нежно-зеленое облако. На поляне, уютно окруженной низенькими скамейками, взлетали к светящимся кронам легкие качели. Вверх — и привычно замирает сердце, и трепещут крыльями бабочки в животе. Вниз — и напитанный цветочным благоуханием воздух приятно холодит разгоряченные щеки. А у качелей стоит рыцарь. Золотые волосы, тщательно расчесанные и надушенные, обрамляют прекрасное юное лицо, на боку рыцаря меч, а в руках лютня. И поет рыцарь, наигрывая на лютне, так страстно, что кажется юной деве, вверх-вниз летающей на качелях, — вовсе не деревянное, обшитое мягкой тканью сиденье под ней, а могучая спина доброго грифона, уносящего ее под облака.

Рыцарь сам сочинил песню, и сейчас он впервые исполняет ее той, кому эта песня и посвящена, той, чье имя повторяется в каждой строчке. Вот он умолк, и последний аккорд растаял в солнечных лучах.

— Это было прелестно, сэр Эрл, — ответила принцесса на вопросительный взгляд рыцаря…

И проснулась.

Горький запах дыма ударил ей в ноздри, утренний сырой холод схватил за плечи. Лития вздрогнула; натягивая капюшон плаща на голову, отметила, как дрожат ее руки. Костер уже догорал, затянувшиеся седым пеплом черные головешки немилосердно чадили.

— Доброе утро, ваше высочество, — услышала Лития голос Оттара.

Северянин сидел напротив нее, по другую сторону костра, на месте болотника, и большим кухонным ножом старательно обстругивал длинную прямую ветку.

— А где сэр Кай? — оглянувшись, спросила принцесса.

— А кто ж его знает? — ответил Оттар. — Ушел куда-то, не успело еще рассвести. Я и не спрашивал куда: значит, так надо. Завтракайте, ваше высочество. А то мы вас ждем. Позавтракайте, а уж потом и мы…

Лития посмотрела на лист лопуха, на котором возвышалась горка из слипшихся лепешек. Потемневшие и жесткие даже на вид куски свинины валялись прямо на мху. Принцесса вздохнула и двумя пальцами подняла лепешку с вершины горки — сморщенный округлый кусок теста, пропитанный сгустившейся за ночь сметаной, отделился от горки с отвратительным хлюпающим треском.

— А чем вы заняты, сэр Оттар? — завела разговор принцесса, не решаясь приступить к еде. — Зачем вам эта палка?

— Какая же это палка? — Северянин даже обиделся. — Это рукоять для моего топора.

— А разве старая рукоять недостаточно крепка для вас? — простодушно спросила Лития, кивнув на топор, лежащий у ног рыцаря.

— Как вы не понимаете, ваше высочество! — округлил глаза Оттар. — Не в этом дело, крепка или нет! Эта ж рукоять короткая, в руку всего длиной. И потом, вот гляньте, ваше высочество: где железко крепится, она толстая, а где рукой держать — тоньше и изогнутая. Таким только лес рубить…

— Мне кажется, крестьянский топор именно для этого и предназначен, — улыбнулась принцесса.

Оттар моргнул.

— Ага, ну да, — сообразил. — Только мне-то он не для рубки деревьев нужен. — Северянин поднял обточенную палку над головой и, прищурившись, внимательно посмотрел на нее. — Мне рукоять нужна прямая и длинная — в две руки длиной. Так удар точнее, так железо прочнее сидеть будет, и лезвие нипочем не соскользнет, ежели по щиту угодишь. Только вот… — он вздохнул, — заточить лезвие надо правильно, а тут, в этом лесу, и камней-то подходящих нет. Хуже всего, когда топор скверно заточен.

Принцесса, слушая Оттара, отщипнула от лепешки крохотный кусочек.

— У вас в Гаэлоне, я посмотрю, воины топорами вообще не пользуются, — продолжал рассказывать северянин. Было видно, что эта тема его волновала. — А те, кто пользуется, делать этого вовсе не умеют. У вас так принято: воин правой рукой, мечом вооруженной, сражается, а топор, который он в левой руке держит, вроде как на подхвате: шлем проломить, щит ли, доспех… Тьфу! Простите, ваше высочество. У нас в Утурку не так. У нас топор — оружие особое!

Северянин воодушевился. Он говорил, уже не обращая внимания, слушает его принцесса или нет.

— Топор у нас, в Королевстве Ледяных Островов, называют несущий смерть.Когда воин вооружается боевым топором, это значит: он не намерен брать пленных. Он идет убивать безо всякой пощады. Он намерен уничтожить врагов или умереть. Знаете, ваше высочество, после удара мечом можно выжить. Я помню случаи, когда воины, копьем насквозь пронзенные, через несколько месяцев уже снова брали в руки оружие, но любая рана, нанесенная боевым топором, — смертельна.

— Ваш рассказ, сэр Оттар, мне аппетита не прибавляет, — заметила Лития, но северянина было уже не остановить.

— Простите, ваше высочество, — с готовностью извинился он. — Так ведь я дело говорю! Боевой топор — оружие искушенных воинов. Тут все решается за один-два удара. Не то, что у вас, — по полдня друг вокруг друга с мечами пляшут. Верно ударишь — враг мертвым падает. А чуть ошибешься, считай, труп. Он же тяжелый, топор-то! Пока того… равновесие вернешь, тебя десять раз зарубят.

— Я и представить не могла, — улыбнулась снова принцесса, — что путешествие в сопровождении двух рыцарей Братства Порога окажется таким познавательным.

— Я, между прочим, в воинском мастерстве не хуже брата Кая осведомлен, — похвалился Оттар, опять не заметивший сарказма. — На чем я, бишь, остановился? Ага… Это вот топор лесоруба… был. А ежели я сейчас рукоять заменю, так он вполне за секиру сойдет. Секира у нас — король среди топоров. Есть еще ручной, так он с короткой рукоятью и сам легкий, его на ременной петле носят, к руке подвесив. Он хоть и называется боевым, но… это оружие крестьян: одинаково хорош, чтобы и дров нарубить, и семью защитить, если враг вдруг нападет. Такие топоры в Утурку крестьяне постоянно с собой носят, как вот у вас — ножи. Еще «бородатый» топор есть — у него лезвие снизу оттянуто, прямо как борода. «Бородатый» в морских сражениях просто незаменим! Этой бородкой при абордаже борт вражеской шнеки цепляют, в воду врага скидывают. Зацепишь за доспех, дерг на себя… вражина — плюх и пошел бульки пускать. В доспехах-то не всякий выплывет, особенно если сверху кто-нибудь веслом по маковке саданет. Вот, ваше величество… А уж топор, который мы секирой зовем!.. Это совсем другая песня. Он тяжелый, им двумя руками рубят. И затачивать его надо правильно. Уметь надо! Вот, поглядите, ваше высочество!

Оттар одной рукой легко поднял отвоеванный в доме деревенского старосты топор и покрутил им перед лицом принцессы.

— Видали, ваше высочество? — осведомился он. — Как заточено лезвие-то?

— Наверное, дурно заточено? — предположила Лития.

— Да вообще никак! — возбужденно помотал головой северянин. — Дрова колоть — вот для чего он сгодится. Его еще заточить правильно надо! Но не остро, как меч или кинжал. Тот дурак… простите, ваше высочество, кто так точит топоры? Ежели лезвие остро по всей длине, так топор может в теле врага застрять. Будешь корячиться вынимать, а тебя сзади по черепушке — бац! — Эта ситуация почему-то показалась северянину крайне комичной, и он хохотнул, хлопнув себя по коленке. — Надобно вот как точить — чтоб лезвие клином шло, вот эдак! — Оттар, приставив два пальца друг к другу, изобразил острый угол. — Тогда топор при ударе не впивается в плоть, а разваливает ее. Конечно, чтобы такой топор вогнать глубоко, надобна большая сила, но зато лезвие нипочем не застрянет. Некоторые, вместо того чтобы клином оттачивать, на железо шипы ставят, которые, значит, должны помешать лезвию глубоко вонзиться, но это… — Оттар пренебрежительно цыкнул, — которые мало соображают, так делают. Что за удар-то будет? Царапина! Правильно наточить — вот как надобно-то! И тогда — шарах! — рука прочь отлетела! Шарах — нога вскачь пошла отдельно от тулова! Шарах — и черепушка дзинькнула на две половинки, а из нее мозги фонтаном!.. Вот как надобно-то! — отдуваясь, договорил, наконец, северянин.

Лития положила отломленный от лепешки кусочек на лопух.

— Чего ж это вы не кушаете, ваше высочество? — забеспокоился Оттар. — Покушайте, а то ведь сейчас в путь отправляемся, и до самого полудня не удастся перекусить…

— Как раз до полудня впечатление от вашего, сэр Оттар, увлекательного рассказа во мне и ослабнет, — сказала принцесса.

— Интересно, правда? — осклабился северянин.

— Чрезвычайно.

— А со мной вот никогда такого не бывало, — признался Оттар, — какие бы увлекательные беседы за трапезой ни велись, я куска мимо рта не пронесу. Кушайте, ваше высочество. Жратва добротная. Не зря эти пустоголовые защищали ее, как… сундук с золотом. Мне, между прочим, за этого поросенка ухватом по горбу досталось.

— Что? — неожиданно удивилась принцесса. — Как это — ухватом?

— Ну как… обыкновенно. Хрясь — и все.

— Постойте, сэр Оттар! — Лития даже отодвинулась от снеди. — Вы что же… Вы хотите сказать, что мои подданные отказались дать мне, их принцессе, еды добровольно?

Оттар озадаченно подергал себя за жидкую бороденку.

— Так ведь… это… — произнес он. — Я ж не говорил, что это для вас, ваше высочество. Буду я еще объясняться с чернью да разрешения у них испрашивать! Просто взял, что нужно было, и ушел.

— Но ведь получается, что вы… ограбили честных людей!

Северянин почесал в затылке. Подобного поворота он явно не ожидал.

— Не, — сказал он. — Не ограбил. Кто грабит — те разбойники. А я разве разбойник? Да и… ваше высочество, ежели б я и сказал, рази ж они мне поверили? Даже ежели бы я, ваше высочество, и с вами был… Вот ежели бы мы подъехали со свитой в полсотни рыцарей, да с дудками, тогда — да. Тогда б эти… грязнорылые повыскакивали, нюхалками в землю потыкались. Только и тогда б они что повкуснее под лавки заныкали, а нам бы всякое дерьмо совали: глядите, добрые господа, как бедно живем и что с нас взять!.. Еще и нудели бы, выклянчивая золотые монеты за кусок плесневелого хлеба! Мол, с них, с сиятельных пуз, не убудет!..

Северный рыцарь перевел дух — хотел было презрительно сплюнуть, но вовремя удержался.

— Сэр Оттар! — прерывающимся голосом начала Лития. — То, что вы говорите, это… ужасно! Не менее ужасно, чем то, что вы сделали — ограбили честных тружеников! Оскорбляя моих подданных, вы и мне наносите оскорбление!

— Спаси меня боги от такого! — искренне произнес Оттар. — Вы, ваше высочество, просто, окромя дворцовой, никакой другой жизни и не видели…

— И сэр Кай, — словно не слыша северянина, говорила принцесса, — он позволил вам сделать это?!.. Добрая Нэла, как это отвратительно!

— Я вижу, вы еще не успели позавтракать, ваше высочество, — раздался позади принцессы голос болотника. — Мне очень жаль, но пришло время сниматься с места. Время не ждет.

— Сэр Кай! — вздрогнув, обернулась Лития.

Болотный рыцарь поклонился, приложив руку к груди:

— Ваше высочество…

— Сэр Кай, — поднявшись на ноги, обвиняющим тоном заговорила принцесса. — Мне известно о произошедшем вчера в деревне!

— Да, ваше высочество, я слышал часть разговора, — кивнул болотник.

— Сэр Оттар ограбил крестьянский дом! Будто… будто грабитель!

— Каждый человек обязан идти по пути Долга, — сказал на это болотный рыцарь, — его жизнь бессмысленна, если это не так. Долг подданных вашего высочества — служить вашему высочеству. И вы должны быть благодарны брату Оттару за то, что он помог крестьянам исполнить свой долг.

— Во! — обрадовался поддержке северянин. — И я то же самое говорю!

Он, прищурившись, внимательно глянул на болотника.

— Чего-то ты хреновато… прошу простить, ваше высочество, неважно выглядишь, брат Кай, — проговорил Оттар, засовывая за пояс нож. — Говорил я тебе, ночью нужно спать, а не с побрякушками возиться.

Принцесса присмотрелась к болотнику и увидела, что северянин прав. Серая тень лежала на лице юноши, и глаза его поблескивали влажной тревогой.

Оттар поднялся и прикинул в руках обструганную палку.

— Неплохо, — оценил он собственную работу. — Пока ты, брат Кай, оседлаешь коней, я успею сменить рукояти. А там уж пустяки останутся — в седле доделаю за пару часов…

К полудню на горизонте показались темные приземистые силуэты домов, прижавшихся друг к другу, словно семейство грибов. Примерно через час уже можно было разобрать, что поселение окружено невысоким частоколом и что оно достаточно велико, чтобы называться городом. А еще через час путники, трусившие на черных конях по пыльной дороге, нагнали пару нищих. Одноногий калека в фантастически грязных отрепьях, опираясь на кривой костыль, вел под руку долговязого малого, ступавшего с неестественной осторожностью слепого. Опрятностью и изящным покроем одеяние слепца тоже не блистало.

— Эй, убогие! — проорал Оттар, оторвавшись от своих спутников, чтобы поравняться с нищими. — Что это за город там, впереди?

— Арпан, если угодно вашей милости, — с готовностью проблеял одноногий, останавливаясь и низко кланяясь. — Городок небольшой, но славящийся своими кабачками, где подают сладкое пиво, которое не попробуешь нигде, кроме как здесь. Местные пивовары добавляют в него какую-то тайную травку…

— Лучшей причины, чтоб остановиться на обед в этом самом Арпане, не сыщешь! — удовлетворенно заявил Оттар, обернувшись к своим спутникам.

— Ваша милость! — глядя незрячими глазами куда-то вдаль, неожиданно густым басом протрубил долговязый слепец. — Извольте пару медяков за полезный совет. Во имя Нэлы, помогите двум несчастным, лишившимся здоровья в жестокой битве с кровожадными болотными троллями.

— Я и мой бедный друг, — снова заблеял одноногий, — в лучшие свои времена служили в городской страже одного маленького городка… очень далеко отсюда. Как-то маленькая девочка — как сейчас помню, младшая дочь трудолюбивого, но небогатого сапожника — отправилась за болотной ягодой…

Смех Оттара прервал рассказ нищего.

— О том, что маленькая девочка потерялась на болотах и отряд стражников, из которых выжили только вы двое, отправился ее спасать, можешь не трепаться, — пророкотал северянин. — Меня такими байками досыта накормили в кабаках Дар… — Он осекся, с досадой оглянувшись на болотника.

Но Кай ответил ему лишь коротким взглядом, в котором Оттар не смог прочитать никакого чувства. Рыцарь Болотной Крепости все утро был на удивление неразговорчив, словно погружен в самого себя. Может быть, это было следствием усталости и недосыпа, как предположил Оттар, а быть может, и что-то другое…

— Даже если эти бедолаги и не были стражниками, — подала голос Лития, — мы обязаны помочь им. Они же не в состоянии самостоятельно заработать себе на хлеб.

Оттар снова расхохотался.

— Я заметил их прежде того, чем они увидели нас, — сказал он. — Вот этот тип бодро перебирал обеими ногами по дороге, зажав свой костыль под мышкой. Но как только они меня заметили…

— Ваша милость, да как я мог бодро перебирать тем, чего у меня нет! Ваша милость, да я заметил вас, только когда вы заговорили с нами! — подпустив в свой козлетон слезу, с жаром принялся опровергать северянина одноногий. — Я ведь еще и на ухо туговат, стука копыт не расслышал, но голос у вас такой громкий…

— Я и не говорю, что ты нас заметил, — хмыкнул северный рыцарь, — твой приятель оглянулся первым. Ставлю золотой гаэлон против тухлого рыбьего хвоста, что глаза его столь же остры, как и мои. А я могу разглядеть чайку в утреннем тумане за две сотни шагов от берега.

— Неужели это правда?! — поразилась принцесса. — Но ведь это… подло?..

— Хотите убедиться? — осведомился Оттар и, выпростав ногу из стремени, сделал вид, что хочет пнуть слепца. Тот резво отпрыгнул в сторону, опрокинув одноногого, который, впрочем, грохнувшись в дорожную пыль, невольно продемонстрировал недостающую конечность, вынырнувшую из-под грязных лоскутов рубища.

— Не понимаю, — презрительно поджав губы, проговорила принцесса, — если имеешь возможность работать, зачем унижаться? Неужели все нищие — обманщики?

— Да через одного, — авторитетно заявил Оттар. — Уж мне ли не знать!

— Никогда не думала, что в королевстве моего отца столько ленивых лгунов… — проговорила принцесса. И прихлопнула рот ладонью.

Но было уже поздно. Лежащий на земле одноногий от изумления дернул обеими своими ногами, а слепец вытаращил на золотоволосую глаза.

Северянин шумно вздохнул.

— Извиняйте, ребята, — заговорил он, спешиваясь и отвязывая от седла топор. — Лучше бы вам и на самом деле быть слепыми и глухими…

— Остановись, брат Оттар, — произнес Кай. — Убивать этих двоих нет никакой необходимости.

— Помилуйте, добрые господа! — перепуганно забасил слепец.

— Ничего никому не скажем! — проверещал и одноногий.

— Остановись, брат Оттар, — твердо повторил болотник.

— Да эти прохиндеи продадут нас первому же стражнику за кружку знаменитого местного пива! — прорычал северянин, прикидывая в руке тяжелый топор. — Мне их подлая натура хорошо известна.

— Что ж, — чуть улыбнувшись, сказал сэр Кай. — Кружка пива после трудной дороги им не помешает.

— А тебе, брат Кай, не помешало бы объяснить, что ты имеешь в виду! — рявкнул Оттар, свободной рукой хватая за шиворот одноногого, который, поднявшись, собрался было броситься наутек.

— Константин уже знает, где мы находимся, — сказал болотник.

Принцесса не удержалась от вскрика.

— С чего ты взял? — изумился северянин.

— Мир вокруг нас изменился, — сказал Кай. — Я почувствовал это утром. Рано утром, когда вы еще спали. Кто-то идет следом за нами. И этот кто-то все ближе и ближе. Странно только то, что я никак не могу понять: кто же он? С таким противником я еще не сталкивался. Я не могу его увидеть и не могу услышать. Изменение мира едва ощутимо, но… оно есть.

Слепец, все это время мелкими шажками пятившийся к обочине дороги, вдруг сорвался с места и рванулся в сторону, противоположную городу Арпану. Одноногий затрепыхался в мощном захвате северного рыцаря и, поняв, что самостоятельно освободиться ему не удастся, тоненько захныкал.

— Пусти его, — сказал Кай.

Оттар выполнил просьбу с неожиданным энтузиазмом — отшвырнул от себя побирушку, будто грязную тряпку.

— Смердит, как дохлый тюлень, — проворчал рыцарь Северной Крепости Порога.

Когда оба псевдокалеки, поднимая за собой тучи пыли, отдалились на порядочное расстояние, Оттар, отняв руку от затылка, который он усиленно чесал, наблюдая за бегством перепуганных нищих, задумчиво проговорил:

— И что теперь будем делать? Какая-то дрянь идет за нами следом, причем такая, что даже ты ее распознать не можешь. А если она следом, может, навстречу ей рванем, а?! Пусть, гадина, не думает, что мы ее боимся!

— Константин отправил в погоню демонов из Темного мира? — тихо спросила Лития.

— Демоны — магические существа, — проговорил болотник, — а я не чувствую магии. Нет, это люди.

— Против которых рыцари Болотной Крепости никогда не сражаются, — невесело усмехнулся Оттар. — Что ж это за люди такие?.. Константин что, снабдил их амулетами невидимости? А, ну да… ты ведь не чувствуешь магии…

— Так что нам делать, сэр Кай? — спросила принцесса, боязливо оглядываясь.

По обе стороны дороги шумела под легким ветерком пожухлая трава, кое-где расцвеченная широкими багровыми листьями колючего кустарника. Далеко позади темнела опушка леса. В небе, где сияло ярко-желтое полуденное солнце, не было видно ни одной птицы, а со стороны окруженного частоколом городка успокаивающе тянуло печным домашним дымом.

— Ничего не вижу… — пробормотал Оттар. — Брат Кай, не обижайся, но… Ты не можешь ошибаться?

— Я не ошибаюсь. Я знаю,что рядом с нами кто-то, кто не хочет быть замеченным. И это ему… или им… вполне удается. Сейчас самый жаркий час дня, птицы прячутся в тени кустов и в траве. Те, кто идут за нами, — неподалеку, но они настолько ловки, что способны двигаться, не пугая птиц.

— Сэр Кай, что же нам делать? — повторила свой вопрос принцесса, и нотки испуга в ее голосе зазвучали яснее.

— Мы направляемся в Болотную Крепость Порога, — пожал плечами Кай, трогая с места своего коня. — Что же нам делать, кроме того, чтобы продолжать путь?

— Негоже врага за спиной оставлять, — прыгнув в седло, проговорил северянин. — Э-гей! — гаркнул он, обернувшись. — А ну, покажись, сволочь! Пусть только покажется, — добавил он, обращаясь к принцессе. — Вы не волнуйтесь, ваше высочество, пока мы с вами, вам ничего не грозит. Да я любого на куски порублю! Таким-то топором! Эх, если б его еще и наточить как следует!

— Я нисколько не сомневаюсь в том, сэр Оттар, что вы сумеете постоять за себя и за меня, — попыталась улыбнуться Лития. — Но… сэр Кай, не лучше ли нам будет остановиться сегодня в городе? Среди множества людей проще затеряться. А здесь мы… как на ладони.

— Нет, ваше высочество, — спокойно ответил болотник, — мы не поедем в город. В двух часах езды отсюда — лес. Мы остановимся на привал там. Вы ведь еще не получили ответа на свой вопрос: как отличить ядовитые растения от неядовитых. Я должен дать вам все знания о растениях, какие имею, а я не выполнил этого даже на четверть. Мы остановимся в лесу и продолжим наши занятия.

— Как вы можете думать о каких-то занятиях, когда за нами гонится враг? — воскликнула Лития. — Сэр Кай, это, правда… это же нелепо!

— Я должен делать то, что должен, — сказал болотник и взглянул на принцессу с некоторым удивлением. — Как иначе?

— А с чего ты взял, что за городом будет лес? — удивился северянин, приподнимаясь в седле и вглядываясь в даль. — Город вижу, а лес — нет.

— Я тоже не вижу, — сказал Кай. — На таком расстоянии увидеть его невозможно, тем более что дальнейший обзор закрывают городские дома. Ветер доносит до меня аромат цветущего пурпурника.А эта травка не способна вырасти под открытым солнцем. Ее можно встретить только в тени дубовых лесов. У нее очень сильный и устойчивый запах и довольно интересные свойства…

Кай легонько потянул повод, поворачивая своего коня. Теперь он ехал рядом с принцессой, чуть позади. Оттар, повинуясь указующему взгляду болотника, обогнал их на расстояние в два лошадиных крупа. Оглянулся на Кая и принцессу и неодобрительно помотал головой.

Сколько уже времени прошло с тех пор, как Оттар познакомился с Каем в Дарбионе? Не так уж и много… Поначалу северянин воспринимал болотника как чудаковатого малого, безусловно достойного дружбы, но такого, казалось бы, беспомощного в наипростейших вещах. Манера Кая одеваться и вести себя неизменно вызывала насмешки придворных — болотник при дворе напоминал ребенка, впервые попавшего в общество взрослых. Но очень скоро Оттар смог убедиться: то, что для любого другого человека важно, для болотника не имеет никакого значения. Более того, северянин и сам с удивлением стал понимать: это важноеи на самом деле ничтожно. Кай словно жил другой жизнью, отличной от жизни окружающих. Настоящей жизнью. Болотник знает, видит и слышит то, чего ни за что не смогут узнать, увидеть и услышать все остальные. Потому что там, где другим доступны лишь тени и отражения, он способен углядеть суть.

А когда Оттар увидел Кая в битве, то окончательно понял бесхитростным своим разумом: болотник — он такой один на всем свете. Потому что то, на что он способен, не может повторить никто. А раз так, то к чему стремиться достичь того же уровня, на котором стоит Кай? Это ведь просто невозможно.

С самого раннего детства выгодно отличаясь от соплеменников силой и способностями к воинскому мастерству, привыкнув играючи повергать более опытных и зрелых противников, Оттар не сомневался: хоть ты годами не выпускай из рук меч, но все равно не станешь гением меча, раз уж боги распорядились не дать тебе этого. Поэтому потуги принцессы воспринять в себя крохотную часть того, что знает и умеет болотник, смешили и даже немного раздражали северянина. Зачем все это? Бесполезно ведь. Напившись из реки, невозможно стать рекой.

Кай уникален. Потому что на то была воля богов. Можно сколь угодно подражать рычанию полярного медведя, перенимать его повадки, но разве от этого ты обрастешь шерстью и обретешь неимоверную силу зверя?

— Травники используют отвар из пурпурникадля утоления боли, — продолжал рассказывать Кай, — но надобно уметь правильно готовить отвар. Если положить слишком много этой травы или снять котел с огня раньше времени, рассудок недужного, который выпьет отвар, помутнеет, и тело перестанет принадлежать ему. Начнутся судороги, в результате чего недужный может повредить себе. С особой осторожностью нужно обращаться с корнями пурпурника…

Ее высочество принцесса Лития, дочь великого государя Гаэлона Ганелона Милостивого, покорно вслушивалась в медленно текущую речь болотника и не смела пропустить мимо ушей ни единого слова. Как только рыцарь замечал, что внимание принцессы ослабевало (а Кай замечал это всякий раз), он прерывался для того, чтобы Лития имела возможность повторить только что сказанную им фразу.

Такая метода обучения сильно отличалась от той, к которой принцесса привыкла, когда во дворце придворные ученые пытались привить ей основы знаний об окружающем мире. В то время стоило Литии ненароком зевнуть, как великомудрые мужи тут же умолкали, почтительно склонив седовласые головы, и, проворно собрав свои свитки, моментально ретировались. Целью учителей Литии являлось не научить принцессу чему бы то ни было, а угодить ей.

С болотником такие приемы не срабатывали. Он старательно вкладывал в золотоволосую головку Литии названия растений, их описания, способы применения для лекарского или какого другого дела и ревностно следил, чтобы она запоминала все сказанное, будто бы от того, насколько крепко она их уяснит, зависят жизни его и ее. Болотник открывал принцессе неведомый ранее безмолвный растительный мир с такой серьезностью, словно ничего важнее на свете и быть не может. Глядя на сосредоточенное лицо Кая, Лития не раз ловила себя на мысли: если она сейчас вдруг, осердившись от усталости, откажется продолжать урок, болотник безо всяких колебаний снимет с себя ремень, перекинет ее высочество поперек лошадиного крупа и примется вбивать знания посредством того самого ремня.

И она не смела протестовать.

Потому что вдруг неожиданная мысль молниеносно и прочно вонзилась ей в душу, будто кинжал — в грудь обреченного на смерть…

Ей вспомнился тот день, когда она впервые увидела сэра Кая. Невзрачный паренек в простой серой одежде поначалу позабавил ее. Манера отвечать на игривые, ни к чему не обязывающие вопросы с ненужной и смешной откровенностью показалась Литии признаком крайнего простодушия, а также отсутствия приличного воспитания. Болотник ни в чем не походил на тех людей, которые с детства окружали принцессу, и эта несхожесть тогда не могла вызвать у нее ничего, кроме смеха. И не только у нее, но и у многих придворных.

Но настал час, могучие механизмы судьбы, невольно запушенные королем Ганелоном, разбудили дремлющую опасность, и тогда в Дарбион пришли они — те-кто-смотрят. Никто бы не подумал, что онипришли не с добром. Потому что великое зло, сотворенное ими,давно забылось. Потому что снова онистали идеалом вечной красоты, всепоглощающей неги и вековой мудрости. Не было никого, кто усомнился в ихдобрых намерениях. Поэтому никто бы не посмел даже допустить мысли о том, чтобы преступить дорогу им.

Никто, кроме рыцаря Болотной Крепости Порога сэра Кая.

И когда взошла над королевствами людей Алая Звезда и Ганелон Милостивый стал одним из первых монархов, павших во имя становления нового порядка, только рыцарь-болотник оказался способным противостоять захватчикам.

Ибо у рыцаря Порога есть Долг, который смысл и цель его жизни. И есть долг перед теми, кого он считает своими друзьями и близкими.

Маг-узурпатор Константин, захвативший престол Гаэлона и стремящийся объединить крупнейшие соседствующие королевства и княжества в единую Империю, был человеком. Один из тех, кого Кай поклялся защищать, поэтому противостояния с ним Долг рыцаря Порога не требовал. Но действия великого мага поставили под угрозу жизни людей, дорогих сердцу сэра Кая. И болотник вывел братьев-рыцарей и принцессу из Дарбионского королевского дворца, ставшего теперь для них смертельной ловушкой…

«А ведь все, что он делает, — подумала сейчас принцесса, покачиваясь в седле обок рыцаря Кая, — имеет для него равную важность. Для него не существует мелочей. Все его действия подчинены соблюдению Кодекса чести рыцаря Крепости Болотного Порога…»

Эта мысль поразила Литию. Понимание того, что для болотника обучить ее премудростям травника и преодолеть сопротивление целой, армии стоят на одном уровне значимости, целиком не укладывалось в голове.

— Простите, ваше высочество, — услышала она голос Кая и вздрогнула. — Но я вижу, что вы опять потеряли нить моего рассказа.

— Нет, нет, сэр Кай! — постаравшись придать голосу как можно больше искренности, поспешила ответить Лития. — Я внимательно вас слушаю.

— Благоволите повторить, что я сказал сейчас.

— Вы говорили… говорили о… О том, как вывести змеиный яд из тела отравленного… Для этого нужен… нужен… стебель лисьего глазаи… и крысиная травка…и…

— Три созревших ягоды мертвой головы,— договорил за нее болотник. — Мне придется вернуться к началу, ваше высочество.

— Обещаю больше не отвлекаться, сэр Кай, — Лития заглянула болотнику в глаза, — и… прошу вашего прощения. Я — дурная ученица, но я приложу все старания, чтобы исправиться.

Едущий рядом Оттар даже присвистнул. Он, кажется, только сейчас начал по-настоящему прислушиваться к болотнику и принцессе. До этого северянин беспечно напевал какую-то песенку, демонстрируя полнейшее презрение к потаенным секретам, хранимым растительным миром. Впрочем (Кай это прекрасно видел), беспечность Оттара являлась древнейшей военной хитростью: заподозрив, что враг наблюдает за тобой, прикинься не понимающим этого и будь начеку.

Через два с лишком часа путники добрались до опушки леса, который — как и полагал болотник — располагался совсем близко к Арпану. Немного углубившись в лес, они расположились на первой встреченной полянке, неподалеку от которой Кай безошибочно определил родник. Здесь, в дубовом лесу, было прохладно, сыровато и как-то очень просторно — словно в громадном дворцовом зале, сплошь уставленном колоннами, роль которых выполняли древесные стволы. Густые кроны закрывали от путников небо, но кое-где широкими пылающими мечами прорезали лесную полутемь косые солнечные лучи.

— Ф-фух!.. — выдохнул Оттар, спрыгивая с коня. — Великий Громобой, как жрать хочется!

— И я очень голодна, — откликнулась принцесса, опираясь на руку северянина, чтобы спешиться.

— Чувствуете запах? — проговорил в ответ Кай и, легко соскочив с коня, сорвал росшую меж корней ближайшего дуба какую-то неприметную травку, серо-зеленую, с едва видимыми пурпурными прожилками на стебельках. — Это и есть пурпурник.Нам повезло, мы застали период его цветения. Ваше высочество, возьмите…

Принцесса приняла в ладонь травяной пучок и осторожно понюхала его.

— Действительно, — сказала она, — как необычно пахнет! Сладко… И от этого запаха будто… будто в носу и в голове кто-то перышками щекочет.

— Однако одним этим пурпурникомсыт не будешь, — заметил недовольный заминкой Оттар. — Брат Кай, ты бы того… дал бы ее высочеству отдохнуть. А сам бы костер развел, пока я коней поить поведу.

— Кони подождут, — отозвался Кай.

— С чего это? — поразился Оттар. И вдруг понял.

Делано рассмеявшись, он подошел к болотнику вплотную, приобнял за плечи и громко спросил:

— Ты что ж это, брат, коней уморить хочешь? — и сразу вслед за этим незаметно шепнул на ухо: — Они уже близко, да?

— Ближе, чем ты можешь предположить, — так же тихо ответил Кай.

— Они готовятся напасть?

— Да, и на этот раз они вряд ли будут использовать метательное оружие.

— На этот раз?! Метательное оружие?! Как тебя понимать?

— Разве я говорю на незнакомом тебе языке?

— Д-дерьмо свинячье… но как такое может быть? Я ничего не видел и не слышал, хотя старался как мог. Люди не способны передвигаться так скрытно! И ты ведь не видишь их, да? И не слышишь, только чувствуешь…

— Сейчас отпусти меня. Но не отходи дальше чем на пять шагов, — посоветовал болотник.

Северянин тут же повиновался.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила Лития. — О чем вы говорите?

— Да ничего страшного! — махнул рукой Оттар, отступая от болотника. — Ничего не бойтесь, ваше высочество, пока с вами рядом рыцари Братства Порога.

— Продолжим, ваше высочество, — обратился к принцессе Кай, — разотрите в пальцах стебель пурпурник…вот так… хорошо. Глубоко вдохните его аромат.

— У меня… голова кружится, — призналась Лития, выполнив приказание болотника.

Она присела, почти упала на траву и прикрыла глаза ладонью. Оттар кинулся к ней.

— Совсем ее высочество уморил! — выкрикнул он по адресу Кая. — Всякую гадость ей даешь нюхать — разве можно так, брат Кай?! У нее ж организмы тонкие, нежные… Ну-ка, отдайте-ка мне, ваше высочество, эту отраву!

— Аромат пурпурника довольно приятен, — сказал Кай. — И обладает полезными для человека свойствами. Так что определять его как гадость, а тем более как отраву — довольно опрометчиво.

— А? — заморгал северянин, сбитый с толку витиеватостью фразы.

— Можешь убедиться в этом сам, — закончил болотник.

— Я?

— Делай, как я говорю.

Оттар вопросительно взглянул на него, потом на принцессу, сглотнул и осторожно поднес к лицу изломанный стебелек.

— Я же тоже, — прохрипел он, — как и ее высочество… Как я драться-то буду?! Мне башка трезвая нужна!

— Делай, как я говорю, — повторил болотник, и его голос зазвенел боевой сталью. — Не трать времени на пустые разговоры.

Оттар пристально посмотрел ему в глаза.

«Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, брат Кай», — ясно читалось во взгляде северянина.

Решительно Оттар втянул обеими ноздрями сладковатый резкий травяной запах. И тоже опустился на землю.

— Зачем это нужно было?.. — пробормотал он слабеющим голосом. — Ноги отказывают… Засыпаю будто… Ваше высочество!..

Но Лития уже крепко спала, опрокинувшись навзничь, разметав по траве золотые волосы. Какое-то время северянин покачивался сидя, с трудом моргая враз отяжелевшими веками. Потом упал на руки. И, наконец, ткнулся лицом в траву.

Тишина сгустилась над поляной. Только пофыркивали устало кони, и где-то в кронах дубов щебетали невидимые птахи.

Кай тут же сорвал с запястья один из амулетов — несколько мелких косточек, скрепленных с помощью высушенных звериных жил в замысловатую конструкцию. Чувствуя то, что никто, кроме него, не мог почувствовать, он явно спешил. Резким движением начертав в напряженно молчащем воздухе сложную фигуру, болотник голосом утробно-низким, не размыкая губ, запел заклинание.

В кронах деревьев, сомкнувшихся над поляной, едва слышно прошелестело что-то — раз, другой и третий. Кай отметил эти звуки судорожным движением брови.

И тут амулет, который болотник держал перед собой на вытянутой руке, вдруг окутался тонкими струями белого дыма.

Струи быстро окрепли и вытянулись. Но не заструились вертикально вверх, как того следовало ожидать. Они скользнули к деревьям, окружавшим поляну, и, молниеносно оплетаясь вокруг стволов, ринулись к небу нескончаемо длинными серыми змеями. Почти мгновенно эти змеи достигли сплетения крон и замелькали меж листьев. На поляне сразу потемнело: дым поглотил падавшие сквозь кроны на землю солнечные лучи.

Кай отшвырнул костяной амулет и запустил правую руку в поясную сумку. Когда он вытащил руку, обнаружилось, что между его пальцами зажаты три предназначенных для метания ножа — без рукоятей и с тонкими лезвиями.

Щебетание в кронах сменилось неистовым писком. Который тут же смолк…

К ногами Кая упала лесная птаха, задушенная серым дымом. Потом еще одна и еще… Спустя один удар сердца сверху дождем посыпались птичьи тушки. И листва крон, нависших над поляной, закипела.

Враг обнаружил себя.

Кай дважды взмахнул правой рукой, причем каждый взмах сопровождался шипением воздуха, вырывавшегося сквозь стиснутые зубы. Два ножа со свистом влетели в листву крон.

Оттуда неслышно выметнулись и заплясали на ветвях, спускаясь все ниже, две черные тени. Двигались они с такой невероятной скоростью, что вряд ли обычный человек сумел разглядеть что-нибудь, кроме размытых очертаний. Болотник сорвался с места и прыгнул на ближайшую к нему ветку. А оттуда — на другую, повыше. Одна из теней кинулась к нему, сверху вниз, с другой стороны поляны. Кай, точно соразмерив силу толчка, прыгнул навстречу тени, уже в полете отводя руку, вооруженную последним оставшимся ножом, для удара.

Они сшиблись в воздухе.

Черная тень, закрутившись вихрем, отлетела обратно и исчезла среди ветвей. Болотник рухнул вниз, успев до столкновения с землей сгруппироваться. Несколько раз мягко кувыркнувшись, он вскочил на ноги. Половину его лица заливала кровь из трех длинных продольных разрезов над бровью. Но и его нож оказался окрашен кровью.

Кай стоял посреди поляны, широко расставив ноги. Он оставался неподвижным до того момента, как две тени черными коршунами одновременно слетели на него из листвы деревьев…

Оттар очнулся резко — словно от удара. Он вскочил, осыпая с себя дубовые листья, и понял, что лежал под целым их ворохом. Вся поляна была усыпана листьями. Недоуменно оглядевшись, он заметил Литию и поспешно шагнул к ней. Сдув с лица принцессы листья, северянин осторожно коснулся ее плеча. Лития не шелохнулась. Оттару показалось, что девушка не дышит, и он схватил ее за руки.

Принцесса открыла глаза.

— Сэр Кай! — со всхлипом вырвалось у нее.

И тогда в голове северного рыцаря вспыхнули события, предшествовавшие моменту, когда он провалился в душную яму сна.

— Брат Кай! — воскликнул Оттар и одним прыжком преодолел расстояние до своего коня, привязанного вместе с остальными к дубу на противоположном краю поляны. Не тратя времени на развязывание ремешков, он сорвал топор вместе с седлом, едва не опрокинув при этом жалобно заржавшего коня.

— Где он? — слабо выкрикнула Лития. — Что с ним произошло?

Оттар ничего не ответил. Стиснув топор обеими руками, он медленно двинулся вкруг поляны в поисках хоть чего-то, что могло помочь прояснить ситуацию. Северянин раздувал ноздри, хищно поводя в разные стороны головой, словно зверь, идущий по следу.

Принцесса попыталась подняться на ноги. Ей удалось это неожиданно легко. Сонная муть улетучивалась из головы, сменяясь кристальной трезвостью. Тело — как с радостным удивлением ощутила Лития — было сильным и крепким, будто девушка проснулась совершенно здоровой после долгой и тяжелой болезни.

Оттар между тем резко — как чайка хватает добычу — выхватил из травы несколько дубовых листьев.

— Они срезаны, — хрипло проговорил он, — словно острейшим клинком! То есть именно острейшим клинком и срезаны.

— Здесь была битва?

— Нет, не здесь, — мотнул косами северянин. — Вон там, — указал он наверх, — на ветвях деревьев.

— На ветвях?.. — озадаченно переспросила Лития.

Оттар метнулся на шаг в сторону и поднял еще несколько листьев — они были густо испачканы кровью. До хруста сжав ладонь в кулак, северянин зарычал. Потом поднял налитые багровым глаза на принцессу. И неожиданно поразился тому, как спокойно ее лицо.

— Я не знаю, что здесь произошло, — проговорила золотоволосая, — но я уверена: сэр Кай сделал все, что мог, чтобы уберечь нас.

— Тогда куда он сам подевался?! — выкрикнул северный рыцарь. — И зачем он нас усыпил? Ну, вас, ваше высочество, я понимаю… Чтобы под ногами не мешались… э-э… Тьфу ты!.. То есть простите, ваше высочество, чтобы… вас случайно не задели. Но меня?! Да если б я рядом с ним стоял в той сече, все совсем по-другому обернулось бы! Я бы их!.. Да я бы!..

— Ты погиб бы в первые несколько мгновений битвы, — раздался позади северянина голос сэра Кая. — Кто бы тогда за тебя исполнил бы свой Долг?

Оттар резко развернулся. Лития, которая заметила болотника раньше, с радостным смехом шагнула было к нему, но тут же остановилась, в испуге прижав ладони к щекам.

Кай выглядел страшно.

Окровавленное лицо его было серым, как мертвый древесный лист; на щеках и на лбу темнели округлые пятна — будто под кожей сгустилась черная кровь. Куртка рыцаря была разрезана в нескольких местах, в разрезах виднелись сеченые раны, нанесенные явно не мечом, а скорее короткими и тонкими ножами. Ступал Кай нетвердо, опираясь на очевидно недавно подобранную палку. Сделав еще один шаг, болотник покачнулся и чуть не упал.

Оттар, очнувшись от недолгой оторопи, подбежал к Каю, обхватил его одной рукой, а другой принялся шарить по груди и спине, явно ища более глубокие раны, наличие которых объяснило бы слабость болотника.

— Просто царапины, — морщась, проговорил болотный рыцарь.

— Хочешь сказать, эти царапины тебя с ног валят? — буркнул северянин, продолжая свое занятие.

— Раны ничтожны, — пояснил Кай, с помощью Оттара опускаясь на землю, — это действует яд.

— Вы отравлены, сэр Кай? — ахнула Лития.

Вероятно, сидя, болотнику было легче переносить боль. Его лицо чуть посветлело, и голос зазвучал яснее, когда он ответил золотоволосой принцессе:

— Я отравлен.

Неловким движением руки он швырнул на траву перед собой перепачканный кровью метательный нож.

— Это последний, — проговорил он. — Когда мы прибыли на эту поляну, у меня было три таких же…

— Откуда ты взял ножи, брат Кай? — изумился Оттар. — У тебя ведь не было при себе никакого оружия?

— Я скажу тебе, как достались мне эти ножи…

— Великие боги! — прервало его речь восклицание принцессы Литии. — Кто же напал на нас?! Они… они хотели нас убить?

— Им нужны вы, ваше высочество, им нужна принцесса Гаэлона, — сказал Кай. — И нужна живой. Нас, рыцарей Порога, оберегающих ее, они должны были уничтожить… Первую атаку они предприняли, когда мы подъезжали к городу. Два ножа, которые они метнули почти одновременно в меня и в тебя, брат Оттар, мне удалось перехватить почти чудом. Я успел взмахнуть полой плаща, и клинки завязли в толстой ткани. Но даже после этих бросков я не смог вычислить, откуда бросали ножи. Враги, атаковав и мгновенно поняв, что атака их не достигла цели, тут же скрылись… Не трогай! — резко выкрикнул Кай, заметив, что Оттар потянулся к ножу.

— Но… как мы не заметили этих ножей? — пролепетала принцесса.

— Они двигаются быстро, очень быстро, — пояснил болотник, — так быстро, что обычный человек не сумеет увидеть их, как бы ни старался. А я должен был поспеть за ними.

— Даже я ничего не заметил, — пробормотал Оттар. — А уж я-то… Почему ты не сказал об этом мне?.. Нам?..

— В этом не было смысла. Ни ты, ни ее высочество ничего не смогли бы сделать. Третий нож полетел в меня, когда мы уже въехали в лес, — продолжил Кай. — Видимо, эти убийцы никогда раньше не допускали ошибок и не встречали достойных противников. То, что я сумел защититься сам и защитить тебя, брат Оттар, очень озадачило их. Так сильно, что им понадобилось еще раз проверить, насколько я ловок. Но я уже был начеку, и мне почти не составило труда перехватить и третий нож. После этого с их стороны следовало ожидать перемены тактики. Но вся сложность состояла в том, что я не мог увидеть или услышать их. А следовательно… предупредить нападение… Мне необходимо было определить… откуда начнется… следующая атака…

Голос Кая стал глуше. Чтобы говорить, ему приходилось преодолевать сопротивление костенеющих мышц.

— Кто это был? — спросил Оттар.

— Не знаю, — ответил Кай. — Таких, как они… я никогда раньше не видел. Они не воины. Они — убийцы. Они выслеживают, чтобы напасть и тут же скрыться. Словно змеи. Они и яд используют змеиный. И, словно змеи, сами не чувствительны к этому яду… Да, змеиный яд… Я без труда узнал… об этом… по запаху от метательных клинков. Это не растительный яд… и не магическое зелье. Это змеиный яд. Яд каменной змеи.

— Каменной змеи?— переспросил северянин.

Проговорив это, он со свистом выдохнул сквозь сжатые зубы. Затем отшвырнул топор и обеими руками вцепился в свои косы. Оттар знал, что человек, укушенный каменной змеей, не умирает скоро. Он живет еще несколько часов, мучаясь так, что все это время не перестает молить о смерти. Противоядия от яда этого животного не существовало. Лишь опытные травники и маги-лекари, принадлежащие к Сфере Жизни, могли попытаться спасти жизнь укушенного. В редчайших случаях это им удавалось.

Кай опустил голову — нет, бессильно уронил ее на грудь. По телу его пробежала короткая судорога.

Из глаз принцессы, с ужасом наблюдавшей реакцию северянина, полились слезы.

— Что с ним будет? — прерывающимся голосом спросила она Оттара.

— Он умрет, — прорычал северный рыцарь, — он уже умирает… Кретин! — заорал он, нависая над болотником. — Идиот! Морж твердолобый! Если ты понял, что тебе придется иметь дело с ядом каменной змеи,какого хрена ты не надел свои доспехи?! Какого хрена ты не взял свой меч? Потому что болотники не сражаются с людьми, да?!

— Болотники не сражаются… с людьми, — проговорил Кай. — Это так. Но… если в том есть необходимость, допустимо использовать доспехи и оружие против людей. Ты же помнишь… я облачался в доспехи и брал в руки меч, когда нужно было защитить ее высочество от… отрядов генерала Гаера. Только не следует убивать людей… В этом нет нужды…

— Так почему же ты не надел свои проклятые доспехи и не взял меч, когда понял, с какими опасными ублюдками тебе придется иметь дело?

— Все очень просто, брат Оттар… Я знал, что они… видят меня. И они знали… что я их вижу. С того самого мгновения, как я заметил их присутствие… каждое мое движение… было направлено на… предупреждение возможного нападения… Я не мог отвлечься ни на миг… А ты не хуже меня знаешь… сколько времени надобно для того, чтобы облачиться в полный рыцарский доспех…

— Но ведь ты умрешь! Ты умрешь, брат Кай, не успеет зайти солнце! Умрешь!

— Умру? — с усилием подняв голову, удивленно переспросил болотник. — Я не могу умереть, потому что в этом случае я не сумею выполнить… данное мною принцессе… обещание… доставить ее в Крепость Болотного Порога. О чем ты говоришь, брат Оттар? Многие из… болотных Тварей источают яд. Каждый раз… когда мы ходили в дозоры… мы пили особый отвар, который защищает тело от многих ядов… Мое тело сильнее сопротивляется ядам, чем… тело обыкновенного человека.

— Но это яд каменной змеи!— воскликнул, всплеснув руками, Оттар. — От него нет спасения! У тебя уже начались судороги!

— Меня удивляют твои слова… брат Оттар. Мне ничего не угрожает, — сказал Кай и перевел взгляд на принцессу. — Достаточно только… вывести яд из меня… А для ее высочества это не составит никакого труда. Я передал ей все, что знал, о том, как вывести яд из тела отравленного.

Взглянув Каю в глаза, Лития обомлела. Болотник действительно был твердо убежден в том, что ему ничего не угрожает.

— Но я никогда раньше… — вскричала принцесса сквозь слезы. — Я боюсь, сэр Кай!..

— Делайте то, что должны, ваше высочество, — проговорил болотник и закашлялся. — И тогда страх уйдет, — договорил он, с трудом поднимая руку, чтобы утереть черную слизь, потекшую вдруг из носа.

Дыхание Кая стало сбиваться. Теперь он дышал часто, с хрипом и очень неглубоко, точно икал. Голова его снова начала клониться на грудь.

— Ты не спи, брат Кай, — упав перед ним на колени, хриплой скороговоркой забормотал Оттар, — тебе нельзя спать. Ежели заснешь, то уже это… не проснешься… Потерпи чуток… Потерпи… Да что — «потерпи»-то! — выговорил северянин, обращаясь уже к самому себе. — Что ж теперь с тобой делать?!

Он оглянулся на Литию, которая, обхватив руками свою золотую головку, замерла в нескольких шагах от них. Лишь глаза принцессы, растерянные и перепуганные, блуждали по усыпанной дубовыми листьями поляне, словно искали кого-то, кто мог бы помочь.

— Да что ж ты сделал-то, брат Кай! — со смертельной тоской простонал Оттар, не видя и не слыша ничего вокруг себя. — Зачем ты велел мне отраву эту нюхать?! Кто теперь вернет тебя к жизни? Благо, маг бы какой был рядом или травник… Неужели эта неразумная девчонка сумеет спасти тебя?.. Как глупо было вложить свою жизнь в ее слабые руки! О, великие боги! Лучше бы я голову свою сложил, клянусь Громобоем, а не ты! Такой рыцарь… Жизнь такого рыцаря за жизни трех поганых убийц!..

— Я не отнимал… их жизни… — едва слышно произнес Кай. — Болотники… не сражаются с людьми… Не убивают людей…

— Так ты их еще и не убил?! — взревел северный рыцарь, забывшись в приступе мгновенного гнева настолько, что толкнул полулежащего на траве болотника в плечо.

Кай растянулся на траве. Но тут же приподнял голову. Глаза его помутнели, словно налившись гнилым молоком, из носа и рта сочились черные струйки.

— Их было… трое, — нетвердо выговаривая слова, очень тихо сказал он. — Одного я поразил… сразу… Надеюсь, что он только серьезно ранен, а не убит. Двое других… Они пустились в бегство, и я не стал их преследовать… им тоже… досталось порядочно… Рыцари Крепости Болотного… Порога… не должны убивать людей. Они… должны защищать их… И… при необходимости… вразумлять…

Болотник снова уронил голову. Но глаза не закрывал.

— Вразумлять… — заскрипел зубами северянин. — О, Громобой!

— Я сделаю, — вдруг раздался позади Оттара голос принцессы. — Я сделаю, что должна.

Поднявшись на ноги, Оттар обернулся. Лития не смотрела на почти лишившегося чувств болотника. Она смотрела на него, северянина. Голубые глаза принцессы словно отвердели, став похожими на серые камешки, нежное лицо потемнело — точно за минуту она повзрослела на добрый десяток лет.

— Разведите огонь, рыцарь, — приказала принцесса ровно и четко, — и поскорее. И затем найдите что-нибудь, в чем можно приготовить отвар.

Несколько ударов сердца Оттар смотрел на Литию, будто не понимая ее слов. Потом склонил голову и произнес:

— Как пожелаете, ваше высочество.

Кай, видно, попытался встать на ноги. Невероятными усилиями он поднял свое тело, утвердив его на локтях. Очевидно, он хотел сказать что-то, уставив мутный взгляд в лицо принцессы. Но не смог. Из открывшегося рта вместе с фонтаном черной жидкости вырвался рваный хрип; глаза Кая закатились, и он рухнул ничком.

— Но перед тем, как сделать то, что я велела, сэр Оттар, — закончила принцесса, — крепко-накрепко свяжите сэра Кая. У него вот-вот начнутся судороги.

— Как пожелаете, ваше высочество, — озадаченно повторил северянин.

— И кое-что еще, сэр Оттар, — добавила Лития тоном, каким ее отец, великий король Гаэлона его величество Ганелон Милостивый отдавал повеления, вершившие судьбу королевства. — Запомните мое слово: когда я вернусь в Дарбионский дворец, вас ждет долгий год заточения в подземных застенках — за нанесенное мне оскорбление. А теперь — не мешкайте, сэр Оттар!

Северянин несколько раз моргнул, словно припоминая, чем это он мог вызвать гнев принцессы, потом, видно припомнив, втянул голову в массивные плечи и поспешно опустился на одно колено.

— Встаньте! — крикнула на него принцесса. — Не время для церемоний, сейчас дорого каждое мгновение! Я не приму от вас ни слова, пока жизнь сэра Кая в опасности.

Кипятить воду было не в чем. Оттар хотел было развязать тюк, где болотник хранил свои доспехи, чтобы использовать в качестве котелка шлем рыцаря. Но вовремя вспомнил, что чудесным доспехам сэра Кая не страшны ни человеческое оружие, ни звериные когти, ни магия, ни огонь. Материал, из которого был сделан шлем, просто не пропустил бы через себя тепло пламени.

Северянин нашел иной выход. Пока Лития собирала необходимые травы, он свою кожаную куртку скрутил поводьями так, чтобы она образовала небольшую емкость, и, подвесив к ветви дерева на манер котла, наполнил ее водой. Куртка Оттара выполняла роль боевого доспеха. Ее, пошитую из шкуры полярного медведя, выделанной и особым образом отмоченной в тюленьей желчи, можно было пробить лишь сильным ударом меча или топора, стрелы и арбалетные болты, пущенные с расстояния не менее двадцати шагов, оставляли на куртке только едва видимые царапины. Провяленные моржовые сухожилия скрепляли куски медвежьей шкуры так плотно, что из швов не пролилось ни капли воды.

Только вот разложить огонь под импровизированным котлом у северянина, конечно, не получилось бы. Но Оттар не растерялся и тут. Раскаляя в костре небольшие камни, он один за другим кидал их в воду — до тех пор, пока вода не закипела.

К тому времени подоспела и принцесса с пучком трав.

«Это точно те, которые нужны?» — хотел было спросить Оттар, но лишь только открыл рот, Лития так сверкнула на него глазами, что он счел за лучшее промолчать.

Принцесса отделила часть трав и бросила их в исходящую мутным паром воду. Другую часть и кисть темно-синих ягод отложила отдельно.

— Мне нужны два плоских камня, сэр Оттар, — отрывисто бросила она в сторону северянина.

Когда камни были принесены, Лития принялась тщательно перетирать стебли трав и ягоды в однородную массу. Ее тонкие пальцы сразу же покрылись бурым дурнопахнущим налетом, который к тому же причинял коже золотоволосой нешуточную боль — не останавливая работы, принцесса морщилась, то и дело закусывая губу.

— Дозвольте мне, ваше высочество! — не выдержал наконец северный рыцарь.

— Отойдите прочь, — не поднимая глаз, процедила Лития. — Когда будете нужны мне, я вас позову.

Оттар послушно отступил на шаг. «Вот оно, — подумал он, — когда пробуждается королевская кровь…» Он ни разу не видел Литию такой. Никогда еще принцесса не гневалась на него. Насколько северянин помнил, она никогда ни на кого не гневалась. Лития, привыкшая, что всякое ее желание исполняется, лишь только она произносила его вслух, что всякий, имеющий к ней какое-либо дело, приближаясь, благоговейно склонял голову и терпеливо ждал, когда с ним заговорят, — сегодня впервые в жизни испытала боль унижения. И в этом виноват он, рыцарь Братства Порога, поклявшийся оберегать жизнь принцессы, сэр Оттар. Это было удивительным, но северянин не испытывал стыда. Радостный покой понемногу заполнял его душу. Грядущее заточение его вовсе не беспокоило. Совсем не потому, что в силу создавшейся ситуации оно откладывалось на очень даже неопределенный срок, совсем нет… Если бы Лития сейчас приказала ему взрезать грудь и положить к своим ногам его сердце, Оттар, не колеблясь, выполнил бы это. Потому что она была его принцессой, а выполнять ее повеления был его долг. Но Оттар понимал… не столько понимал, сколько чувствовал: если бы не эти его неосторожные слова, вырвавшиеся из сердца в опьяняющие мгновения страшной тревоги, вряд ли Лития так скоро обрела бы уверенность и силу… Чтобы сделать то, что должна.

Северянин откровенно любовался принцессой. Уверенная сила угадывалась в каждом ее движении.

Сейчас она своими руками, никогда не знавшими работы тяжелее шитья, возилась с тяжелыми камнями и едким травяным соком. И ни за что на свете Лития не отдала бы этого занятия кому-то другому. Ибо рыцарь-болотник Кай каким-то непостижимым образом внушил ей понятие Долга. А исполнение Долга и уважение к себе — вещи, невозможные одна без другой, точно так же, как Вьюжное море без ледяного ветра, высекающего из необъятного водного простора темные громады грозных волн.

От этой сложной мысли северянина отвлек окрик Литии:

— Сэр Оттар!

— Да, ваше высочество, — с большим, чем обычно, почтением откликнулся Оттар, поклонившись своей принцессе.

— Вместо того чтобы стоять и бессмысленно улыбаться, вы бы лучше следили за отваром! Вода должна постоянно кипеть!

Оттар ринулся к костру за очередным камнем. А тело болотника, скрученное поводьями, все чаще и чаще стало биться в мучительных судорогах.

Они работали до самых сумерек. Приготовив мазь, Лития тщательно покрыла ею десны и зубы болотника. Оттар, который в это время старательно помешивал отвар, видел, как сильно побледнела при этом принцесса; видел, что над ее верхней губой выступили капельки пота — предвестники дурноты. Предварительно следовало очистить нос и рот болотного рыцаря от засохшей уже черной слизи. Принцесса и это сделала сама. Потом они вливали отвар в рот Кая. Северный рыцарь разжимал челюсти болотника, а принцесса осторожно капала на неподвижный и распухший темный язык отравленного спасительную жидкость.

Когда лицо Кая побелело и страшные пятна на щеках и на лбу стали почти не видны, когда судороги утихли и болотник задышал спокойно, золотоволосая Лития освобождение отодвинулась от его тела и неуверенно улыбнулась.

— Получилось, — проговорила она, словно еще не веря.

— Иначе и быть не могло, — серьезно произнес Оттар, тут же подумав, что еще пару часов назад эти слова не пришли бы ему в голову.

— Не так уж плохо для неразумной девчонки с ее слабыми руками, — все так же улыбаясь, сказала ему принцесса.

Оттар с готовностью преклонил колени и, опустившись низко, коснулся лбом земли.

— Нижайше прошу простить меня, ваше высочество, — прогудел он, не показывая лица. — Да ежели бы я в здравом уме был, никогда бы таких слов… не это самое… ну, вы понимаете, ваше высочество…

— Кажется, понимаю, — ответила Лития. — Только вот… в том, что все так счастливо закончилось, заслуга вовсе не моя. Поднимитесь, сэр Оттар.

— Как это?! — оторвав голову от земли, сел на корточки северянин. — А чья же?

— Его… Сэра Кая.

— Что?.. — Оттар нахмурился, но почти сразу же просветлел лицом. — Ага, это да. Это я еще раньше дотумкал! Сам!

— Но не думайте, что я простила вас, сэр Оттар, за ваши слова, — произнесла золотоволосая.

— Я и не думаю, — искренне сказал рыцарь. — Слово принцессы — закон. Я с радостью пойду в застенки, как только мы окажемся в Дарбионе.

— Пока оставим это, — махнула Лития перепачканной в зловонной мази рукой. — Я голодна. Принесите еще дров для костра, чтобы мы могли поужинать.

— Как вам будет угодно, ваше величество!

Прихватив топор, Оттар отправился на поиски топлива.

Собирая хворост, обрубая мертвые дубовые ветви, северный рыцарь старался не отходить далеко, чтобы не выпускать из поля зрения принцессу. Он видел, как она помыла руки теплой водой из кожаного «котла», а потом, как-то странно оглядевшись, пошла в сторону, противоположную той, куда уходил Оттар.

Сейчас же бросив свою добычу, северянин направился следом. Он крался привычно бесшумно, определяя направление по звуку шагов принцессы, и скоро нагнал ее.

Остановившись, Лития скинула плащ и взялась за подол платья. Тут только сообразив, зачем именно принцесса решила уединиться, рыцарь мгновенно вспыхнул и, прикрывая глаза ладонью, осторожно стал отступать прочь.

Истошный девичий крик подбросил его. С топором наперевес Оттар вылетел к Литии… И сам замер, упершись взглядом в то, что нечаянно заметила принцесса. В то, что темнело в невысокой траве меж деревьев.

— Великие боги, — прошептала золотоволосая, — что это такое?!

Она была так напугана, что не обратила внимания на подозрительно скорое появление северянина.

— Кто бы это ни был, — хмыкнул Оттар, опуская топор, — теперь он для нас не опасен.

— Это… один из тех убийц?

— А кто ж еще, ваше высочество? По всему видно, недавно он тут лежит. Так вот они, оказывается, какие, змееныши… И чего в них такого, что они брата Кая чуть не до смерти уходили?..

Северный рыцарь легко пнул сапогом бездыханное тело — полностью обнаженное, если не считать широкого пояса, и отчего-то совершенно черное, словно обугленное на медленном огне. Труп лежал лицом вниз. На безволосой черной голове заинтересованно пошевеливал парой передних лапок лесной паук.

— Тоже мне вояка, — скривился рыцарь Северной Крепости. — Да он в два раза меня меньше… был. Он и топора-то боевого не поднимет…

— Но тем не менее сэр Кай хоть и справился с ними, с троими, но… едва не погиб.

— То-то и оно-то, — закивал Оттар. — То-то и странно. Мне ли не помнить, как в Дарбионском королевском дворце брат Кай целые отряды до зубов вооруженных гвардейцев голыми руками раскидывал.

— А этот, кажется, вовсе без оружия, — гадливо морщась, заметила Лития.

— Благоволите, ваше высочество, того… — попросил Оттар, — смотреть в другую сторону. Потому как я намереваюсь на его рожу глянуть, а он, вишь… голый, как лягушка.

Лития отвернулась.

Северянин поддел тело мыском сапога и без труда перевернул его. Принцесса услышала, как рыцарь удивленно присвистнул. А затем до нее донеслись его слова:

— Можете смотреть, ваше высочество. Ничего этакого вы не увидите. Потому как ничего этакого у него совсем нет…

Повернувшись к трупу, Лития поняла, что имел в виду Оттар.

Только по особенностям мускулатуры можно было определить в поверженном противнике мужчину. Признаки пола убитого были вырезаны начисто — еще при жизни, и, судя по всему, очень давно. Рот убитого оказался приоткрыт, в него набилась древесная труха, но все равно можно было рассмотреть, что и зубы его абсолютно черные. Абсолютно черными были и губы, и правый вытаращенный глаз. Левый глаз отсутствовал — из глазницы, обрамленный запекшейся кровью, торчал глубоко вонзившийся метательный нож. Второй нож торчал с левой стороны, под ключицей.

Оттар наклонился над телом и вытащил из его поясных креплений еще один метательный нож. Проделал он это аккуратно, остерегаясь коснуться густо смазанного зеленоватой дрянью острия.

— Где-то я уже видел такой, — усмехнулся рыцарь. — Точно, один в один! Посмотрите на этого ублюдка. Ну и чучело! Правда же, ваше высочество?..

Принцесса ничего не ответила.

— Неужто это единственное его оружие? — продолжал размышлять вслух Оттар. — Не может быть… Или следует рядом поискать? Хотя… погоди-ка…

Он ступил шипованной подошвой сапога на скрюченную в предсмертной судороге ладонь убитого. Надавил, и окоченевшие пальцы с хрустом разжались. Между ними металлически блеснуло что-то острое.

— Вона как! — снова удивился северянин. — Посмотрите, ваше высочество, какая штучка. Ножики длинные, к ладони прикрепленные… Прямо как кошачьи когти. И это называется оружием? Что-то тут не сходится, ваше высочество!.. Ну не противник этот ублюдок брату Каю, совсем не противник. С этакой-то финтифлюшкой…

— Она называется мицу,— каким-то не своим голосом проговорила Лития.

— Что? — развернулся к ней Оттар. — Откуда вы…

— Мицу,— повторила принцесса. — Хотя они владеют всеми видами оружия, но это — их излюбленное. Я знаю, что это за люди… О великий отец Вайар! О боги…

— Да что все это значит, ваше высочество?! — недоуменно всплеснул руками северянин. — Почему вы так побледнели?

— Вы слышали когда-нибудь о детях Ибаса, сэр Оттар? — спросила Лития.

— О… детях?! О его детях? — переспросил Оттар и пожал плечами. — О детях Убийцы-Из-Бездны?

Конечно, северный рыцарь знал, кто такой Ибас. Или, как называли его в родных краях Оттара, Убийца-Из-Бездны. Все это знали.

Когда-то давно, так давно, что не было еще самого времени, пришел из Великого Хаоса Неизъяснимый. Пришел, чтобы создать все сущее. И поставил над сущим творения свои: Харана Темного, Вайара Светоносного и Нэлу Плодоносящую. И, зачав от Вайара, родила Нэла трех сыновей и трех дочерей.

Андара Громобоя, что нес в себе Дух Войны и Разрушения; Гарнака Лукавого, породившего Ложь, Воровство и Искусство; Безмолвного Сафа, даровавшего впоследствии людям Любознание и Мудрость… Родила Нэла от Вайара Алу Прекрасную, что была сама Красота и Магия; Иллу Хранительницу, что была Верностью, Любовью и Терпением; Вассу Повелительницу Бурь, сберегшую истоки Страсти и Неистовства.

И породили Андар, Гарнак, Саф, Ала, Илла и Васса род человеческий.

Харан же Темный, совокупляясь с дикими зверьми, породил расу демонов.

Так сущее обрело Гармонию.

Но вышел из чрева Нэлы последний отпрыск — Ибас. И не было в Ибасе ни мужского, ни женского. Он был черен, Ибас, черен, горбат и уродлив. Ничего не досталось ему от родителей его, и жуткая эта пустота наполнилась злобой. Смеялись над ним его братья и сестры, и оттого злоба внутри Ибаса стала тверже камня и жарче огня.

И отец его, Светоносный Вайар, счел Ибаса недостойным Вечного Поднебесья, обиталища богов, и Темного мира, обиталища демонов и незримых сущностей. И обрек Вайар Ибаса на вечное пребывание в мире смертных. Тогда злоба внутри Ибаса прокляла все живое и все неумирающее. И от начала времен до того момента, как истлеет сама Вечность, принужден Ибас скитаться в мире смертных. Но никто из смертных не может увидеть его и услышать его, если он сам этого не пожелает. И не найдет Ибас нигде и никогда покоя до тех пор, пока живое не станет мертвым, а неумирающее не погрузится опять в Хаос.

Бывают такие дни, когда Ибас открывает себя для смертных, и горе тому, кто попадется ему на пути. Пожрет горбатый Ибас душу смертного, наполнив его тело только злобой и жаждой убийства.

Много имен у Ибаса. На Востоке смертные называют его Последней Упавшей Звездой; на Западе — Великим Чернолицым; на Севере — Убийцей Из Бездны; на Юге — Блуждающим Богом. Только кочевой народ, прозванный чернолицыми, по одному из имен бога, которому они поклонялись, называл Ибаса Отец…

— Он отбирает у них душу, — слушал Оттар рассказ Литии. — Говорят, вместо души он вкладывает в них частицу себя. Неужели вы никогда не слышали о чернолицых, сэр Оттар?

— Н-нет… Никогда. Что-то очень похоже на байки для детей. Люди без души…

— Это никакие не байки, — проговорила принцесса очень тихо, будто боялась, что мертвый может ее услышать. — В Гаэлоне каждый знает про чернолицых. Разве вам недостаточно доказательства, лежащего у ваших ног, сэр Оттар?

— Н-ну… — почесал в затылке северянин, не найдя, что ответить.

— Надо было мне сразу догадаться, кто именно нас преследует. Чернолицые — это древний народ, — сказала принцесса. — Собственно, это не народ даже… Ведь у них не могут рождаться дети. Это… клан. Клан наемных убийц. Они похищают младенцев, вырезают им… вы сами видели что, сэр Оттар, для того, чтобы, повзрослев, дети не могли ощущать себя ни женщиной, ни мужчиной. В тот же день проводится обряд посвящения. Великий Чернолицый огненным взглядом забирает человеческую душу, навечно покоряя разум новопосвященного и даруя ему особую силу. Когда приходит срок, детей начинают обучать отточенному в веках искусству скрытного убийства. Им капают в глаза ядовитый отвар из желчи василиска, и глаза их чернеют навсегда, приобретая к тому же способность видеть в темноте. В зубы втирают порошок перемолотых драконьих костей — и зубы становятся черными и крепкими, как камень. Когда они взрослеют настолько, что перестают расти, их кожу целиком покрывают татуировкой. Как только кожа подживает, новый чернолицый готов служить Отцу…

— А я всегда думал, что наемники служат тому, кто им платит, — признался Оттар.

— Дети Ибаса служат только своему Отцу. Но они все-таки люди. Им нужно есть и пить. Крестьяне пашут земли, степные кочевники растят скот, ремесленный люд трудится в своих мастерских. А чернолицые — убивают. Это их работа. И еще, они очень любят золото. Говорят, тайные храмы, в которых они возносят молитвы Отцу, сделаны целиком из золота. Ведь Ибас, ненавистник всего живого, тоже любит золото. Потому что оно — самое смертоносное оружие против людей. Там, где у людей много золота, появляются чернолицые…

— Ну, теперь мне ясно, почему я раньше об этой погани ничего не слышал, — усмехнулся (но как-то кривовато) северянин. Видно, рассказ Литии произвел на него сильное впечатление. — В тех краях, откуда я родом, золото не в цене. У нас тот богач, у кого много древесины для постройки боевых шнек, у кого искусно выкованное оружие и у кого родни много. Надо думать, — добавил Оттар, — на Туманных Болотах жаждой золота тоже не страдают. Поэтому-то брат Кай не знал, с кем имеет дело.

— Но я могла догадаться, — вздохнула Лития. — Хотя… наверное, хорошо, что этого не произошло.

— Почему?

— А потому что, сэр Оттар, во все времена и во всех королевствах не нашлось ни одного человека, который хотя бы на время сумел ускользнуть от детей Ибаса, — веско проговорила принцесса. — Того, за чью жизнь платят чернолицым, можно уже считать мертвым. Его ничто не спасет. Только такому великому воину, как сэр Кай, удалось выдержать битву с ними, — помолчав, добавила Лития.

Оттар сжал кулаки.

— Стоило ему надеть доспехи и взять в руки меч, — сказал он, — ни один из этих ублюдков не сумел бы даже оцарапать его! Он великий воин!

— Я надеюсь, брат Кай к утру придет в себя, — сказала Лития, — и мы продолжим путь. Потому что чернолицые, несомненно, вернутся, чтобы снова напасть. Они ни за что не отступят. Они живут для того, чтобы убивать.

ГЛАВА 2

Рут спустилась по осыпающимся камням крутого берега к быстрым водам Ледяной речки. Присев на замшелый валун, положила рядом с собой узел латаного-перелатаного белья и перевела дух. Солнце уже садилось. Из деревни, которую отсюда видно не было, доносилось жалобное блеянье овец — это пастух Тат, вернувшийся с горного пастбища, не торопясь, гнал отару по единственной деревенской улочке. Визгливо кричали деревенские хозяюшки, хворостинами отбивая от отары своих овец, и Рут без труда узнавала каждый голос.

Она с самого рождения — вот уже двадцать один год — жила в этой деревеньке в самом сердце Серых Камней Огров, близ стен замка, носящего имя Орлиное Гнездо. Пять лет назад Рут выдали замуж за охотника Стафа. Очень уж Рут не хотелось идти за Стафа, так как был Стаф втрое старше своей невесты, страшен могучей статью и никогда не сбриваемой косматой бородой — что твой пещерный медведь. Да еще и отчаянно нелюдим: слова из него, привыкшего неделями в одиночку мотаться по крутым склонам, выслеживая стада диких коз, не вытянешь. Но маменька уж очень настаивала, упирая на то, что засиделась Рут в девках. А огорчать маменьку Рут не могла. Да и других женихов в маленькой деревеньке не нашлось. Захаживали, правда, сюда из Орлиного Гнезда ратники графа Боргарда, хозяина замка, да только что с тех ратников возьмешь? Сманить девку на Кудрявый Склон, где редкие кривые деревца торчали меж черных камней, это они горазды. А вот жениться никто из них не спешил. Блудники все, пьяницы и драчуны! Сколько из-за них, из-за охальников, деревенские бабы дочек своих непутевых за косы таскали!..

Да уж лучше грешить, поняла Рут уже в первый год замужней жизни, чем тянуть до скончания века горькую лямку супружества. Ласками Стаф молодую жену не баловал и дома появлялся редко, все в горах пропадал. Так и бедовала Рут все пять лет семейной жизни: вроде и жена, а на самом деле — одинокая баба… Не один раз, засыпая в холодном углу хижины на вонючей медвежьей шкуре, думала Рут: «Да пусть дикие огры сожрут постылого мужа, косточки его раскидают по камням! Пусть он в пропасть сорвется, чтоб хоть вдовушкой немного бабьего счастья урвать!» В здешних землях на блудни незамужних девок и вдов привыкли смотреть сквозь пальцы. А вот если мужняя жена грех допустит, могли и ноги переломать — чтоб впредь неповадно было. А если гулящая жена еще и бесплодная, такую могли и из деревни прогнать… А Рут еще и не знала, даровано ли ей счастье материнства или нет…

Но пару недель назад появился в гарнизоне замка мечник Тор — парень лет семнадцати, коренастый, светловолосый, с нежным пушком на щеках и глазами такими голубыми, что, когда смотришь в них, голова кружится. Этот Тор с первой встречи будто приворожил Рут. И ничего она не могла с собой поделать и о возможных последствиях преступной этой связи даже не думала. Вернее, думала, конечно, как без этого… но предстоящий позор по сравнению со счастьем быть рядом с юношей представлялся ей далеким, почти невозможным… да и неважным. Тор был человеком словно из другого мира. Несмотря на юный возраст, он исходил вдоль и поперек весь западный край великого Гаэлона, видал большие города, окруженные стенами повыше, чем Графская башня Орлиного Гнезда, с домами словно горы. Видал полноводные реки, волны которых в бурный день могли смести с берега целый поселок. Видал такие равнины, где травы колышутся в человеческий рост, где, в какую сторону ни посмотри, даже самого низенького холмика не заметишь. Видал леса, в которых деревья не такие корявые и низенькие, как на том же Кудрявом Склоне, а громадные, со скалу вышиной, и стоят так часто, что между ними не всякий и протиснется… Много чего повидал Тор и обо всем этом рассказывал Рут с охотой и так интересно!

Сама-то Рут никогда дальше, чем на сотню шагов, от своей деревни не отходила. Как и большинство селян, кого знала с детства. Только охотники уходили в горы на порядочные расстояния, но никогда — дальше, чем на три дня пути. Подниматься высоко в горы считалось опасным. Того и гляди набредешь на диких огров, в пасть непуганого зверья угодишь или в пещеры-ловушки, где прячутся от солнца горные тролли — да мало ли… А уж о тех землях, что лежат за неприступными горными кручами, окружавшими долину, где высился замок Орлиное Гнездо, говорили нечасто. Там было что-то чуждое, совсем недоступное и почти сказочное. Там в золотом дворце с хрустальными башнями, пронзающими небеса, с фонтанами, плещущими красным вином, жил его величество повелитель всего Гаэлона (то есть, как понимала Рут, всего существующего мира) король Ганелон Милостивый… Который, если ему вздумается, способен взглядом пронзить чудовищные, уму непостижимые расстояния и углядеть кого угодно: а ну-ка, может, этот человек какие-нибудь скверные вещи про своего государя думает или, того хуже, вслух говорит?..

Мечник Тор явился в Орлиное Гнездо не сам по себе. Он пришел из города, носящего название, которое Рут услышала от него впервые в жизни — Арпан. Тамошний владетель послал графу Боргарду пятерых рыцарей с каким-то очень важным посланием. А Тор, влекомый страстью к путешествиям, за этими рыцарями увязался. Рыцари не скрывали от Тора весть, потому как не было в ней тайны. И так получилось, что рыцари не дошли до Орлиного Гнезда совсем немного, попав в засаду диких огров, а Тор сумел выбраться живым и дошел. И послание донес. Только не на свитке, а на словах, потому что свиток вместе с рыцарями сгинул в той жестокой сече.

Два дня после своего появления провел юноша в подвале замка. Граф Боргард самолично допрашивал его со всем пристрастием — Рут сама видела на белой спине Тора гноящиеся буро-красные следы от каленого железа. Вовсе не то, что зеленый юнец почему-то сумел выжить в бою с ограми, насторожило графа. В это-то как раз он поверил сразу же, стоило только Тору рассказать, как один из рыцарей, когда со стен ущелья с воем стали прыгать серокожие чудища, пихнул юношу на тропинку и со своими товарищами прикрывал его отход, сколько мог. Граф Боргард и сам наверняка поступил так же, если б в этом была единственная возможность выполнить взятое на себя обязательство. Сама весть, которую принес парень, вызвала у Боргарда возмущенное недоверие. Что именно спешили рыцари поведать графу, так никто и не узнал. Почти никто. Только Боргард знал об этом и Тор, которому граф под страхом смерти запретил развязывать язык. Да еще узнала Рут, чье неистовое женское любопытство победило строгий наказ графа Боргарда.

Вот что, оглядываясь и вздрагивая, нашептал на ухо милой юный мечник Тор на берегу Ледяной речки: мол, предательски убит злодеями его величество король Ганелон Милостивый! А на престол взошла не особа королевской крови, а маг, никому доселе не известный, однако самый могущественный из всех ныне живущих и когда-либо появлявшихся в землях, где живут люди. И, дескать, владеет этот маг такой силой, что задумал властвовать не только над Гаэлоном, но и над всеми Шестью Королевствами. И рассылает теперь во все города во всех уголках земли свитки с государственными печатями, в которых говорится, чтобы каждый, владеющий землей и войском, явился в Дарбион принести клятву верности новому повелителю.

Рассказал Тор еще и о том, как граф Боргард, когда в первый раз услышал эту весть, затопал ногами и страшно заревел. Не бывать тому, чтобы на престоле Гаэлона восседал, попирая вековой обычай, богами установленный, какой-то выскочка, в чьих жилах ни капли благородной крови нет! Да еще и маг! Скорее небо, перевернувшись, обрушится на землю, чем он, граф Боргард, властелин Орлиного Гнезда, верный рыцарь своего короля Ганелона, будет присягать этой мрази! Так ревел граф, что с низкого подвального потолка падали, обрывая паутину, крупные черные пауки; так ревел, что неумолчно пищащие под камнями пола крысы испуганно замолчали, и не было их слышно еще многие часы, после того как граф наконец успокоился.

Два дня и две ночи терзал Боргард Тора, никого не пуская в тот подвал. Но юный мечник не отрекся от своих слов, нутром ощущая: поверил ему граф, поверил, но боялся самому себе признаться, что жуткая весть — истинная правда. Если ж не поверил, почему тогда не отрядил людей в Арпан, чтобы там все выяснить? Чуял юный мечник: отрекись он, и еще большую злобу вызовет у графа. Два дня и две ночи мучался Тор, жалобными рыданиями пытаясь воззвать к душе хозяина. А потом оставил Боргард юношу. И лишь на утро третьего дня вернулся в подвал.

— Нет свитка с государственной печатью, — сказал граф, — нет и моей веры твоим словам.

Тут подумал Тор, что конец пришел его мучениям. Сейчас граф махнет мечом, и покатится по каменному полу, расплескивая кровь, его голова. Но в Серых Камнях, где огрские племена были так многочисленны и коварны, что люди селились лишь под стенами замков, на счету был каждый меч. Тор еще не знал этого. Не знал и того, что в сем краю люди не убивают людей. Никогда. За одним только исключением: военачальник имел полное право казнить ратника, ослушавшегося приказа. Боргард оставил юному Тору жизнь, но с тем условием, чтобы он никому не смел рассказывать вести, с которой пришел из Арпана.

Однако Тор по причине малолетства и понятной слабости после жарких женских ласк все же проговорился… Впрочем, он почти ничем и не рисковал. Рут выслушала тайну с поразительным равнодушием, покачала головой, поохав для порядку — дескать, чего только не бывает, — и больше к этому разговору не возвращалась. События в неведомом Дарбионе она восприняла как сказку, не имеющую ничего общего с окружающей ее действительностью. Совсем другое волновало Рут. Вот граф Боргард семь дней назад отправил двух ратников на запад, надо думать, к давнему своему товарищу барону Траггану. А зачем, никто и не ведает. Если бы он хотел попросить подмоги, чтобы мстить ограм за пятерых убитых рыцарей, зажег бы сигнальные костры. Нет, тут было что-то другое… Рут раньше никогда не обращала особого внимания на то, что происходит в замке, но теперь-то совсем другое дело! То, что происходило в Орлином Гнезде, касалось и ее милого…

До замка Траггана, носящего название Полночной Звезды, было всего два дня пути, а если поторопиться, и того меньше. Ратники не вернулись. Деревенские видели, как граф ночами вышагивает по западной стене замка, купаясь в лохматом пламени факелов, то и дело замирает, чтобы, приложив ладонь ко лбу, вглядеться в угрюмо молчащие Серые Камни. Ждет. А ну как он, не дождавшись, снарядит еще ратников в Полночную Звезду? А в их числе пошлет и Тора, рассудив так: если боги однажды сберегли юношу от диких огров, которые в безлюдных местах, говорят, таятся буквально за каждым камнем, то они ему и еще раз помогут?

Только одного хотелось Рут: чтобы Тор никуда-никуда от нее не отлучался. И чтобы постылый Стаф как можно дольше не возвращался с охоты. Да Харан с ним! Пусть вообще никогда не возвращается!

Это даже удивительно, как деревенские до сих пор не застукали Рут с Тором. Только Стаф отправился на охоту в горы, Рут почитай что каждый вечер бежала на речку, даже сумерек не имея сил дождаться. Позора, мужниных могучих кулаков, возможного изгнания из деревни и даже смерти самой она не боялась. Рассветным солнышком вспыхнувшая в настрадавшемся сердце любовь неостановимо горела все ярче и сиянием своим затмевала темную муть страха. Рут знала, что рано или поздно все раскроется, но отказаться от встреч с юным мечником не могла. Только вот маменьку было жалко… И должно быть, скорее из-за мыслей о матери женщина всякий раз прихватывала с собой тряпье на тот случай, если кого-нибудь встретит, — вроде постирать она собралась…

А когда ночная темь опускалась на землю, на условленное место приходил Тор.

Здесь, в этой части Серых Камней Огров, темнело рано. Рут знала: вот сейчас солнце зайдет за Графскую башню замка, выпустит красные лучи, отчего башня на короткое время как бы обретет огненные крылья, потом эти крылья начнут темнеть, угасая… А потом холодная тьма пожрет все вокруг.

Рут откинулась на валун, нагревшийся за день, и сладко вздохнула. Ждать осталось совсем недолго. А может, Тор и пораньше появится? Пару раз такое случалось. Она только идет к речке, а милый уже там…

Наверху послышался шорох, и несколько мелких камешков скатились по склону в воду.

Рут подняла голову.

Неужели Тор?

Или кого-то из деревенских нелегкая принесла? Решив не рисковать, женщина схватила первую попавшуюся тряпку из узла, окунула ее в воду. И замерла, прислушиваясь.

Зашумело снова, но на этот раз звук был совсем уж необычный. Треск какой-то. Точно огр, очумелый от винных ягод, схватил за верхушку деревце и разодрал его вдоль на две части.

Рут стало страшно. Он выбросила на камни мокрую тряпку, сама вскарабкалась на валун и, утвердившись на нем ногами, вытянула шею. Если бы кто-то был на берегу, она наверняка бы его увидела.

Но никого на берегу не было.

А треск раздался снова. На этот раз такой протяжный и громкий, что его, должно быть, услышали и в деревне. В лицо Рут ударила волна горячего ветра. С берега лавиной обрушились булыжники — словно кто-то невидимый затоптался, пиная камни.

А потом прямо в темнеющем воздухе, на расстоянии в локоть от того места, где сами собой пришли в движение булыжники, бледно проступил большой голубой круг, точно нарисованный призрачным пламенем. Треск нарастал, и круг становился все ярче. И вот окаменевшая от страха Рут увидела, как из центра круга, из нутряной его пустоты, прямо-таки из ниоткуда, вывалился на камни высокого берега человек.

Он был облачен в сверкающую кольчугу (такую же Рут видела на графе Боргарде всякий раз, когда он проезжал через деревню) и держал в руках длинное копье; к поясу его был пристегнут меч в кожаных ножнах, а голова укрыта шлемом, гладким и сверкающим.

Воин упал на камни, загремев доспехами и оружием, но тут же вскочил и поспешно отбежал в сторону. Круг голубого пламени изверг еще одного воина, облаченного в такие же доспехи и так же вооруженного, потом еще одного и еще!.. Два десятка ратников, выпав из невиданного пламенного круга, один за другим отбегали на несколько шагов, собираясь вместе. Они негромко переговаривались и — что поразило Рут — даже посмеивались, с лязгом похлопывая друг друга по плечам латными рукавицами, словно высадились на берег из ладьи, а не вывалились из стылого воздуха. Двадцать первый ратник оказался без копья, но зато имел на шлеме пышный красный плюмаж. Широкое рябоватое лицо его было украшено громаднейшими черными усами, концы которых свисали до самых плеч. Только очутившись на земле, черноусый с достоинством поднялся и первым делом снял шлем, чтобы поправить плюмаж. При виде этого, с плюмажем, остальные воины замолчали. А он прямо направился к ним и громким приказом (обомлевшая Рут не разобрала, что именно он сказал) заставил воинов построиться в плотную шеренгу.

Призрачный круг затрещал громче и вспыхнул ярче.

Из него появились еще пятеро. Они явно не были воинами. Рут отчего-то сразу подумала, что эта пятерка не кто иные, как маги.

Женщина никогда не видела магов. Ну если не считать Гару-знахарку, исцелявшую травами местных недужных. Но она помнила, как Тор, много путешествовавший и побывавший в настоящих городах, рассказывал ей о том, что искусство магии делится на четыре Сферы. Маги Сферы Огня повелевают Пламенной стихией и традиционно облачаются в красные сутаны. Маги Сферы Бури, познавшие стихию Воды и Воздуха, предпочитают голубой цвет. Хранители мрачных тайн нежизни,маги Сферы Смерти одеваются в черные сутаны. А маги Сферы Жизни, изучающие законы бытия всего, что дышит и размножается, носят сутаны белого цвета.

Те же, что вышли из круга голубого пламени последними, были одеты в узкополые серые балахоны без капюшонов. На головах их высились длинные, остроконечные колпаки, расписанные замысловатыми знаками… В отличие от воинов, эти пятеро сразу почувствовали присутствие Рут — увидеть ее они не могли: выходящий из голубого круга оказывался к перепуганной женщине спиной. Все пятеро поочередно обернулись к Рут, и она могла увидеть странный символ, начертанный — будто выжженный раскаленным железом — на их лбах.

Узкий глаз с нечеловеческим горизонтальным острым зрачком, окруженный извивающимися языками пламени.

И странная штука: показалось Рут, будто от этих глаз на лбах магов исходит свечение, но не обычное, а наоборот — темное!.. Всякий раз, когда маги оборачивались к женщине, на ее лицо падала тень, точно она заглядывала в черную промозглую дыру среди камней.

Это оказалось так страшно, что Рут вскрикнула, на мгновение прикрыв глаза ладонью.

Ратники в великолепных кольчугах услышали ее и заметили. Кое-кто из них сладострастно загоготал, кто-то призывно свистнул, но все они тут же смолкли под строгим окриком воина в шлеме с плюмажем (Рут уже догадалась, что он их командир).

Такая реакция на нее — вполне привычная — от людей, появившихся здесь столь необычным образом, несколько успокоила женщину. Тем более что маги больше не смотрели в ее сторону, очевидно не определив в ее персоне ничего для себя интересного. Они, собравшись кружком, были заняты какими-то таинственными приготовлениями. Кто бормотал себе под нос, сложив руки треугольником у лица, кто, отвернувшись от всех, чертил в воздухе замысловатые пассы, кто побрякивал амулетами, извлеченными из-за пазухи…

Голубой круг угас. Когда — Рут заметить не успела. Но на его месте колыхалось бледное синее свечение, будто отражение синего цветка на неспокойной воде.

Женщина отвела глаза от дивного и пугающего зрелища и снова глянула на берег. И во второй раз вскрикнула.

На тропинке меж двух валунов появился Тор. Насвистывая, он шел к берегу, размахивая зажатым в руке маленьким кувшинчиком вина. Вскрика Рут он не услышал, но, увидев чужаков, остановился так резко, что едва не упал.

— Эй ты! — окликнул его черноусый. — Поди-ка сюда!

На какое-то мгновение Тор заколебался, чуть подавшись назад. Но тут он заметил Рут, замершую на валуне у самой воды. Парень сглотнул, проделал несколько коротких шагов по направлению к ратникам и снова остановился. Внезапно вспомнив про кувшин в своей руке, Тор зачем-то попытался спрятать его за спину. В шеренге послышался приглушенный смех. Если бы Рут не была так перепугана, она бы, наверное, и сама нашла, что растерявшийся юноша выглядит несколько комично.

— Скажи мне, — продолжал черноусый, — это владения графа Боргарда?

— Это… да, — выдохнул Тор и вдруг затараторил: — Сейчас по тропинке вверх, господин, потом через деревню, а потом…

— Я и сам вижу башни замка, дурак, — отрезал обладатель пышного плюмажа. — Я лишь спросил у тебя, кому этот замок принадлежит.

— Если изволите, господин, — сломался вдруг в поклоне юный мечник, — я побегу впереди и сообщу его сиятельству о вашем визите. Скажите только, чье имя мне назвать?

Черноусый гордо выпрямился.

— Ты имеешь честь говорить с Роском, капитаном гвардии его величества короля Гаэлона Константина Великого! — отчеканил он, будто прозвенел мечом по щиту.

— Конста… — хотел было повторить Тор за черноусым и вдруг задохнулся, застыв с открытым ртом.

— Я гляжу, ребята, — обернулся капитан к своим ратникам, — этот самый Боргард уже получил весточку от его величества! Когда это произошло? — задал он очередной вопрос Тору.

Мечник молчал в замешательстве. Взгляд его метался по берегу, не смея коснуться лиц воинов и магов.

— Ты язык проглотил, щенок? — повысил голос капитан Роск. — Я спрашиваю, сколько прошло времени с тех пор, как твой господин получил от нашего короля повеление явиться в Дарбион, чтобы принести там его величеству клятву верности?

— Я… — прохрипел мечник. — Я… господин, не могу знать…

— Мальчишка лжет, — прошелестел один из магов, вперив взгляд в Тора.

Рут, чьи ноги стали подкашиваться от страха, вдруг отчетливо увидела, что лицо юноши на миг потемнело — словно тень от птичьего крыла, скользнуло по нему черное свечение от выжженного на лбу мага глаза.

— Четырнадцать дней! — выкрикнул Тор не своим голосом.

— Надо думать, его сиятельство Боргард давно уже в пути к Дарбиону? — осведомился капитан.

— Он… он… — юный мечник со страхом взглянул в сторону мага и, втянув голову в плечи, едва слышно ответил: — Он… еще в своем замке.

— Тем хуже для него, — суховато усмехнулся черноусый Роск и взмахнул рукой. — Что ж, навестим, ребята, графа. Его величество настолько добр, что таким, как он, дает еще одну возможность… заявить о своей верности.

— И уплатить особый налог, — с нехорошей улыбкой добавил один из магов — тот самый, что уличил юного мечника во лжи. — За неспешность.

Ратники вразнобой загоготали.

— Ну-ка, тихо! — прикрикнул на них капитан Роск. — Копья на плечо! И за мной!

Колонна воинов во главе с капитаном двинулась прямо на Тора. Тот поспешил посторониться, но ратник, шедший третьим после капитана, счел необходимым пихнуть юношу тупым концом копья. Тор опрокинулся навзничь. Кувшин, выпав из его руки, вдребезги разбился о камни, кроваво окрасив их. Когда мимо него по тропинке пошли маги, парень, судорожно перебирая конечностями, по-паучьи принялся отползать назад, пока не наткнулся затылком на случайный валун.

Чужаки скрылись меж камней, и только тогда Рут нашла в себе силы подняться вверх, на берег и подбежать к Тору. Юноша сидел, кособоко опираясь о валун, тяжело, со всхлипом, дыша. Женщина обняла возлюбленного, прижала его лицом к груди и, повинуясь какому-то безотчетному, внезапно взметнувшемуся желанию, сорвала с себя платок, распустив волосы, тотчас пряно-пахучей мягкой волной накрывших голову юноши, спрятавших его. Соленая влага немедленно промочила грубую холстину платья Рут, защекотала ее сразу взволновавшиеся груди.

— Уходить надо, — глотая слезы, всхлипывал юноша, — бежать мне надо отсюда! Не гожусь я тут… Страшно… Как он меня, а? Его сиятельство-то?.. А теперь и вовсе жизни лишит!..

Рут гладила его по голове, по плечам, стараясь не касаться изуродованной пытками спины.

— Добрая Нэла не оставит нас, — приговаривала женщина. — Добрая Нэла все образует… хорошенький мой мальчик, ты не бойся!..

— Я ж не хотел ничего им говорить! Ничего не хотел! Но этот… он как на меня глянул, как будто на душу надавил… из меня слова сами вылезли, как… зеленое дерьмо из гусеницы раздавленной!..

— Да рази ж тебе бояться нужно? — кажется, совершенно искренне удивилась Рут. — Ты правильно все сделал, мальчик мой. Это ж государевы люди! Они ж волю его величества выполняют!

Тор рывком отстранился от нее.

— Да какого величества-то? — воскликнул он, но, тотчас же заозиравшись, приглушил голос. — Король ведь, по всему выходит, ненастоящий! Маг он, магическим своим искусством, видно, престол захватил! Настоящий король, Ганелон-то — мертв! Убит!

— Этих дел я не понимаю, — женщина снова потянулась к милому. — Короли и графья — они как боги. Вершат, что хотят, а нам молчать нужно и господского слова слушаться.

— Вот его сиятельство Боргард твои слова и послушал бы! — внезапно озлился Тор. — Помолчала бы… Ведь и впрямь ничего не понимаешь… темная баба!

Он вскочил и с истерической резвостью вскарабкался на валун. И довольно долго стоял, глядя в сторону Орлиного Гнезда.

— Они вошли в замок, — упавшим голосом проговорил Тор. — Я видел: ворота открывались! Его сиятельство пустил их в замок. Теперь — все…

Рут, все еще сидя, подняла полные белые руки, чтобы убрать волосы. Страх уже отпустил ее. Сейчас ей очень хотелось, чтобы милый наконец успокоился. Чтобы он спустился к ней, чтобы все стало, как было всегда, когда они оставались только вдвоем.

— Королевские посланники и его сиятельство сами обо всем договорятся, — проговорила она мягко. — Нам, простым людям, думать об этом незачем.

Тор грязно выругался. Первый раз услышала Рут, как с его пухлых молодых губ сорвались ругательства.

— Дура! — крикнул мечник. — Неужто непонятно? Его сиятельство сейчас этих гвардейцев с потрохами сожрет! У него в гарнизоне больше двух сотен воинов! Да, с потрохами сожрет, а магов на закуску оставит! И что он с ними сделает — представить страшно! Как тут у вас магов не любят, я уже понял! А уж потом… Потом и мне придет черед расплачиваться за то, что запрет нарушил!..

Тор вдруг прекратил орать и устало опустился на валун, свесив ноги.

— Истинно, Харан меня попутал сюда идти, — негромко выговорил он. — Я ж вовсе не собирался в эти… проклятые горы! Я на восток хотел… Там, говорят, драгоценные камни, которые у нас пуще золота ценятся, просто на земле валяются, а местные жители голые все как один, и бабы ихние тоже… Потому что из-за тамошнего горячего солнца одежда вовсе не нужна. Этими вот камнями орехи колют, истинной стоимости камней не зная… Денег у меня не было, голодал я в Арпане. Всего и добра-то — меч один. Хотел уж продать его, а тут рыцари подвернулись. Увязался с ними оруженосцем, заплатить обещали хорошо, и… вон оно как все вышло! О милосердная Нэла и небесный отец Вайар, что же мне теперь делать? Сколько стран я еще не исходил, скольких чудес не видел!.. Сложу здесь свои косточки… Как страшно-то здесь у вас, как неуютно!.. Не гожусь я сюда… — снова повторил Тор.

Поднявшись с земли, Рут подошла к милому и обняла его колени. Тор оттолкнул ее так сильно, что она упала. Но женщина, встав, снова прильнула к коленям юноши, подняв к нему растерянное лицо. Она будто не поверила, что он сделал это.

Тор, отвернувшись, смотрел вдаль. Видно, очень хотелось ему сбежать отсюда, но страшила парня перспектива снова услышать внезапный вой огров и снова очутиться в их лапах, уже не имея ни малейшей возможности бежать.

Прошло около часа в мучительном ожидании неизвестно чего. Рут несколько раз пыталась заговорить с милым, но тот упорно молчал.

Давно уже стемнело, и смолкла деревня, и погасли в ней огни.

— Наверное, его высочество сейчас тешится с плененными гвардейцами, — произнес вдруг Тор осипшим от долгого молчания голосом.

…И вдруг чудовищный грохот сотряс весь мир. Тор подпрыгнул на валуне, моментально оказавшись на ногах. Рут отлетела от него. В следующее мгновение оба замерли в неестественных позах, будто заколдованные небывалым зрелищем. Прямо над Графской башней, освещенной огнями факелов, прикрепленных к стенам, сгустилась, ворча, туча чернее ночной темноты и оттого явственно видимая. Из тучи ринулись к земле пламенные струи, извиваясь словно живые. Спустя крохотный промежуток времени, за который человек успел бы разве что моргнуть, струи пылающим коконом обвили Графскую башню и сжали ее!

Жуткий треск качнул расцвеченную огнями ночь. Башня обрушилась грудой камней — как ее и не было, и столбы пыли на миг притушили обжигающее сияние пламени.

Но только на миг.

Над стенами замка один за другим стали вспухать багровые огненные шары — вспухать и тут же лопаться мириадами красных брызг. С диким свистом полетели из замка какие-то темные сгустки — один, другой, третий… Много, очень много — точно ошалевшие пчелы из подожженного улья. И ночь умерла. Вокруг стало светло, будто днем. Рут и Тор безмолвно смотрели, как шатались, теряя камни, башни замка. Как сотни лет защищавшие замок стены во многих местах пошли трещинами, как хлестал сквозь эти щели (словно кровь из разбитых зубов) ослепительный красный свет.

И вдруг все стихло. Кошмар прекратился так же внезапно, как и начался. Только обожженное небо над тем местом, где еще минуту назад величественно возвышалась Графская башня, пульсировало кровавым бесформенно-округлым пятном. Да пылали все крепнущим пламенем верхушки сторожевых башен.

— Милосердная Нэла… — выдохнула Рут.

Люди в деревне, видно, тоже очнулись от оторопи. Пронзительный женский крик взметнулся к изуродованным небесам. И тут же отозвался на него басовитый рев насмерть перепуганного какого-то мужчины. А потом крики слились в единый, раздирающий душу вой.

— Маменька… — прошептала Рут. — Маменька! — крикнула она в полный голос.

Подобрав подол юбки, женщина кинулась в сторону деревни. Но, пробежав несколько шагов, остановилась, обернулась к окаменевшему Тору. Лишь упал на юношу ее взгляд, как он, вздрогнув, ожил. И без слов бросился за женщиной — должно быть, непереносимо страшно показалось оставаться ему в эти ужасные минуты одному на пустынном берегу Ледяной речки.

Они пробежали половину дороги до деревни бок о бок. Когда ясно стали видны при свете пылающих сторожевых башен деревенские хижины и мечущиеся между хижинами человеческие тени, Рут вдруг неловко взмахнула руками и с размаху грянулась о землю. А Тор, увидев, обо что она споткнулась, резко остановился и дико заорал, закрывая лицо руками.

Рут, скрипя зубами от боли в разбитых коленях, приподнялась, обернулась… и тоже не смогла удержаться от крика. Наверное, и никто бы не смог.

На дороге валялось, исходя черным вонючим дымом, тело графского ратника в невероятно измятых доспехах. Впрочем, назвать телом этот безобразно скомканный, словно тряпка, кусок плоти вряд ли было возможно. Труп совершенно потерял человеческие очертания, словно кто каким-то чудовищным образом выдернул из него все кости и швырнул на землю измятую безликую оболочку.

Тора вывернуло тут же, на дороге.

— Маменька… — всхлипнула Рут и побежала дальше.

Юный мечник, отплевываясь и хрипя, едва поспевал за ней.

Чем больше приближались они к деревне, тем светлее становилось вокруг. И тем чаще встречались им изувеченные и дымящиеся трупы. Некоторые из них, рухнув с неба (в воспаленном мозгу Рут сама собой всплыла страшная догадка о том, что именносо свистом вылетало из-за замковых стен), лежали на земле в положении, которое давало возможность увидеть, что голов у них нет — разорванные шеи были похожи на уродливые цветки со свалявшимися и подгнившими лепестками.

А еще через минуту Рут и Тор наткнулись на живого человека.

Старый пастух Тат сидел, вытянув ноги, прямо на земле. В глазах его светилось безумие, а рот криво и бессмысленно улыбался.

— Маменька! — крикнула женщина, останавливаясь перед стариком. — Ты видел ее?! Что с ней?

— Видал, — захихикал пастух. — Как не видать?.. Видал… Видал я, что, когда, значит, грохнуло… и парни… что на стенах-то стояли… забегали. Закричали, значит, руками замахали. И тут бошки у них лопаться стали — бах! бах! Ровно как арбузы перезревшие. И снова грохнуло… — старик говорил, не переставая хихикать. — И начали они в небо подлетать… И другие, которые во дворе были, тоже полетели…

Тат закатился тонким смехом, от которого у Тора заледенело в животе.

— Ровно птицы-то… разлетелись! — давился сумасшедшим смехом пастух. — Разлетелись, говорю, как птицы… Из Гнезда-то!.. Из Орлиного-то!..

Продолжать он не мог. Смех душил его. Старый пастух Тат лупил кулаками о каменистую землю, кровавя пальцы, и визгливо хихикал. Без слов Рут бросилась дальше.

А Тора силы оставили. Правду говорят: страх имеет свои пределы. И этот предел юный чужеземец уже перешагнул. Он тупо шел вперед, механически отмечая происходящее.

Между хижинами в панике беспорядочно бегали люди, то и дело спотыкаясь о дымящиеся трупы. Языки пламени метались над стенами замка, выхватывая из тьмы громадные куски пространства и сразу же снова погружая их во тьму. Из-за этого казалось, что деревню сотрясала могучая подземная дрожь.

Войдя в деревню, Тор увидел гвардейцев. Из огороженных навалами камней загонов королевские ратники в незапятнанно сверкающих кольчугах копьями выталкивали истошно блеющих овец. Один из гвардейцев (Тор зачем-то начал их пересчитывать и сбился на шести) поймал за шиворот ошалевшего мужика с красной, всклокоченной бородой.

— Эй ты, образина рыжая! — рявкнул он. — Ну-ка, помогай! Гони их к речному берегу. Давай поворачивайся, а не то…

— Добрый господин! — завопил мужик, бухаясь на колени. — Добрый господин, пощадите!

— Встань, псина! — прикрикнул гвардеец и пнул мужика ногой. — Встань, сказал!.. Ах ты ж… трусливая тварь! Каждый раз одно и то же — никого работать не заставишь!..

Он бил его ногой еще и еще, но мужик только мотал головой и сотрясался от каждого удара, не в состоянии что-либо сообразить…

А в провалах стен и в окнах замковых башен мелькали еще гвардейцы, проворно вышвыривая во двор замка большие мешки, в которых что-то металлически звенело. Воины действовали слаженно и сноровисто — будто то, чем они занимались, давно уже стало для них привычным делом. С каждой минутой становилось все темнее — все, что могло гореть в замке, почти целиком сложенном из камня, уже догорало.

В проеме ворот, где косо торчала искореженная, но все-таки чудом уцелевшая створка, показалась группа людей. Их было пятеро. Остроконечные колпаки мерно покачивались в такт шагам. Они шли близко друг к другу, неторопливо и будто устало. Они не смотрели по сторонам.

Тор остановился (все это время он бездумно шагал по дороге, ведущей к воротам замка). Маги прошли мимо него. Только один, чуть приотстав, обратил внимание на юношу.

Темное сияние, исходящее от начертанного на лбу нечеловеческого глаза, легло на лицо Тора холодной тенью.

— Это ты? — бесцветным голосом проговорил маг. — А твой господин оказался редкостным упрямцем. Как и многие в этих краях… Почти все. Вот и пришлось ему заплатить больше, чем он должен был. Он отдал его величеству все, что имел. Я считаю это справедливым. А ты?

Не дожидаясь ответа, маг отвернулся и пошел вслед своим.

А юный мечник Тор круто развернулся и зашагал прочь от света — во тьму, которая казалась ему теперь много предпочтительней. Когда крики и стоны за его спиной стали почти неслышны, он побежал. Побежал, не разбирая дороги.

ГЛАВА 3

— Нет, я не понимаю! — вскричал Оттар и замотал головой так, что едва не грохнулся с седла. — Клянусь Громобоем, не понимаю! Объясни мне, брат Кай, как можно было пощадить этих мерзких созданий?! Ведь ты же мог их уничтожить?

— Да, — ответил болотник.

Рыцари ехали бок о бок. Ее высочество принцесса Лития впереди. Высокий разлапистый бурьян дикого поля, которое путники вот уже который час пытались пересечь и все никак не могли, цеплялся за бока их коней. Иссохшие буроватые стебли, густо покрытые колючками, словно стремились задержать путников. И казалось, не будет этому полю конца. На линии горизонта, правда, голубоватой тучкой висел далекий лес, но сколько уже проехали рыцари и принцесса по полю, продираясь через проклятый бурьян, а лес все не становился ближе.

Сэр Кай был облачен в доспехи. Пожалуй, никто в Гаэлоне никогда не видел подобной брони. Гладкие пластины, изготовленные явно не из металла, были подогнаны друг к другу каким-то очень хитроумным способом — как ни приглядывайся, не заметишь ни крючков, ни ремешков, соединяющих их. Но более всего поражал цвет доспехов. Пластины были не просто черными. Они напоминали магические зеркала, таившие в себе дух ночи. Черный шлем с глухим забралом, пристегнутый к широкому белому поясу, постукивал болотника по правому бедру. Вместо плюмажа шлем этот украшал пучок длинных, тонких и гибких игл. На боку рыцаря — слева — висел длинный меч с рукоятью в виде головы виверны, а треугольный щит, сделанный из того же удивительного материала, что и доспехи, был заброшен за спину рыцаря.

— Вот нацепил ты латы! — горячился северянин, с плохо скрываемой завистью поглядывая на доспехи сэра Кая. — И что с того? Чернолицые идут следом, рано или поздно они настигнут нас — будет бой. Сейчас-то тебе никакие их ножики отравленные не страшны, сейчас ты с легкостью отразишь нападение и… опять отпустишь врага восвояси! Они ведь не воины, они не будут биться до последнего. Сам говорил: укусят и спрячутся — ежели укус цели не достигнет… Отпустишь! Так?

— Совершенно верно, — улыбаясь волнению Оттара, ответил Кай.

— А они снова нападут! — убежденно проговорил северянин. — И снова ты, отбившись, не станешь их преследовать! Ну, может быть, случайно кого-то из этих гадов приткнешь…

— Нет, — возразил Кай. — Случайностей больше не будет. Теперь я знаю тактику чернолицых. Теперь я буду действовать наверняка. Ни один человек более не погибнет от моей руки.

— Наверняка он будет действовать… Да как наверняка-то, как? — закричал Оттар. — Наверняка — это башки им посрубать к свиньям собачьим! Вот это — наверняка! Если уж ты такой… этакий… ты бы хоть меня не усыплял в следующий раз! Я уж рассусоливать буду! Я буду драться!

— Ты погибнешь, если вступишь в бой с чернолицыми, — уверенно сказал Кай.

— А вот это еще проверить надо! Да сейчас не об этом. Ты, брат Кай, за мыслью моей следи. Вот раз ты их отпустил, два отпустил и три… А на четвертый раз — вдруг оплошаешь? Мой отец говорил: ежели долго маленьким молоточком в одно место стучать, в конце концов пророешь насквозь самую большую скалу! Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Кай. — Ни один человек не погибнет более от моей руки, — повторил он.

— Да почему? Почему?!

— Потому что болотники не сражаются с людьми.

— Тьфу на тебя!..

Принцесса, кажется, вслушивалась в разговор рыцарей, но сама ничего не говорила. Они с самого утра ехали по этому полю, около часа назад остановились на привал и немного отдохнули, пожевав ягод и кореньев, которые собрал накануне в лесу Кай. Там же Оттар с помощью силков поймал несколько куропаток, но зажарить их путники в этом поле не решились. Слишком уж сухим был бурьян, чтобы разводить посреди него костер. И то и дело задувал порывистый ветер, грозя подпалить все поле от единой неосторожной искры. А тратить время на вырубку от колючих кустов с прочными стеблями достаточной площади поляны не стоило. Поэтому голод терзал Литию, и от голода явственней чувствовалась усталость. Но сильнее усталости не давала покоя мысль о том, что ужасные убийцы идут по ее следу, а болотника, успевшего за два дня оправиться от последствий отравления, это, кажется, не сильно волнует. Да, теперь он знал, с каким противником ему придется иметь дело, и сейчас облачен в свои доспехи и вооружен… Но все же нисколько не намерен переходить к каким-либо решительным действиям, чтобы предотвратить неминуемую угрозу нападения чернолицых. Эти ублюдки для него нисколько не страшны…

«Да и вообще, — думала Лития, — способно ли хоть что-то напугать сэра Кая? Он всегда спокоен и уверен в себе. Потому что твердо знает свой путь и свой Долг. Я лишь раз видела его выведенным из равновесия и неспокойным…»

Принцессе невольно вспомнилось то жуткое время в зловеще притихшем после кровавого переворота Дарбионском королевском дворце. Сэр Эрл, одурманенный магическим зельем, был заточен в своих покоях. Сэр Оттар томился в подземной темнице. Другие верные рыцари короля Ганелона были или убиты, или ожидали казни от рук заговорщиков. Принцесса оказалась совершенно одна среди врагов. Она сидела в своих покоях в окружении перепуганных фрейлин и ждала решения участи.

Единственным человеком, который как-то мог помочь ей, был рыцарь Братства Порога сэр Кай. Но болотник оставался равнодушным к кипящему вокруг него водовороту событий. Ведь болотники не сражаются с людьми. Болотники не ввязываются в дела людей. Долг болотников — оберегать человечество от Тварей…

Тогда Литии удалось убедить сэра Кая в том, что, помимо Долга, которому он посвятил жизнь, у него еще есть долг перед своими друзьями — на тот момент страдающими в плену врага. Она сумела не озлиться и не впасть в отчаянье. Она сумела заглянуть в страшную бездну, в которой вырос и возмужал юноша. Она сумела — хотя бы мысленно — чуть приоткрыть завесу тайны тогоместа, родного для сэра Кая. У нее получилось увидеть в Кае не нравственного урода или предателя, а воина, закаленного в таких ужасных битвах с такими кошмарными Тварями, что все прочие опасности теперь навсегда будут казаться ему игрушечными и не стоящими внимания.

Быть может, пришел час снова говорить с болотником?

Слушая горячие и путаные доводы северного рыцаря, принцесса обдумывала свою речь. Ведь действительно: сэр Кай ни за что не будет сражаться с чернолицыми в полную силу; потому что они — люди, а болотники не убивают людей. И действительно: если долго маленьким молоточком стучать по одному месту, в конце концов пророешь насквозь самую большую скалу… Кто знает, какими коварными приемами владеют Дети Ибаса? Несмотря на то что они всего лишь люди, кто знает, может быть, им удастся рано или поздно перехитрить болотника. Поразить изворотливым отравленным ножом простодушного вояку сэра Оттара. И добраться до принцессы.

— Сэр Кай! — начала принцесса, когда у северянина в очередной раз иссяк запас доводов. — Я хочу задать вам вопрос.

— Да, ваше высочество, — немедленно и почтительно откликнулся юноша. — Если таково ваше желание, я отвечу на любой ваш вопрос, подробно и честно.

Лития придержала коня, чтобы поравняться с болотником.

— Когда в Дарбионский дворец явились эльфы, чтобы забрать меня в свои Чертоги, — заговорила она, — почему вы не дали им сделать это?

— Потому что они — Твари, пришедшие губить людей, — не колеблясь и не раздумывая, ответил Кай.

— Во как! — изумился Оттар. — Значит, этих мерзопакостных созданий, которых называют чернолицыми, ты Тварями не считаешь? А в эльфах Тварей увидел? Я, конечно, в мужской красоте мало что смыслю, но все-таки… никогда не встречал существ прекрасней, чем трое из Высокого Народа, что появились тогда во дворце. Нет, конечно, потом-то я допер, что добра они ее высочеству не хотели, но поначалу… Они ведь как… как… ну… вроде как свиной окорок увидеть, когда с голодухи помираешь, — сформулировал северянин. — Вроде как ничего хорошего тебе этот эльф не сделал, а посмотришь — и сразу он тебе отца родного дороже становится. У меня и сейчас, как вспомню, в голове малость того… мутится, — закончил он.

— Это действие любовной магии Высокого Народа, — ровно объяснил Кай. — Или, если хочешь, магии обаяния. Насколько я могу судить, эльфы источают эту магию непроизвольно. Словно цветок — аромат.

— Насчет аромата — не помню, — честно признался Оттар. — Я к ним не принюхивался.

— Но ведь эльфы ничем не выказывали намерений навредить мне, — сказала принцесса Лития. — Напротив, они пришли предложить мне высший дар: вечную жизнь, полную удовольствий и лишенную всяческих забот.

— Вы довольно умны, ваше высочество, — проговорил болотник. — Я уверен, что вы понимаете: жить, не зная забот и печалей, может лишь животное, лишенное разума. Такая жизнь неестественна для человека. Ее даже жизнью назвать трудно. Тот, кто способен думать и чувствовать, попросту не способен к такой… к такому существованию. К тому же никому доподлинно не известно, что на самом деле бывает с теми, кого эльфы уводят в свои Чертоги. Возможно, там они теряют разум. По крайней мере, к этому выводу пришел я, читая в Болотной Крепости Порога записки одного из древних Магистров нашего Ордена. Тогда меня вовсе не эльфы интересовали, но написанное о них запало в память. Высокий Народ совсем не таков, каким его привыкли считать люди. И, ваше высочество, спросите у брата Оттара, что он имел в виду, когда сказал: «Я понял, что эльфы не желали добра принцессе…»

Лития вопросительно посмотрела на северянина. Тот крякнул и наградил болотника взглядом, в котором легко можно было прочесть: «Ну удружил, брат Кай…»

— Значит, это… ну, так, — принялся натужно выстраивать свою речь Оттар. — Когда они… Когда брат Кай преградил им дорогу, они словно… на мгновение приподняли маски. А под масками я увидел… злобу и ненависть. Я ведь тогда тоже едва не кинулся на них. Но… не смог. И главное: наверное, никто, кроме меня, этого не заметил.

— Я не заметила, — вздохнула принцесса. — Только потом я поняла, чего лишилась бы, уйдя с эльфами. Всего, к чему привыкла, и всего, что любила. Друзей, дома… Папеньки… — дрогнувшим голосом закончила она.

— А и вправду, — почесал в затылке Оттар, — эльфы-то… Выходит, Твари они и есть. Только не такие, каких я у Северного Порога бил, а очень умные и очень хитрожо… в общем, очень умные. Вишь оно как!

Принцесса наконец справилась со своими чувствами.

— Как я поняла вас, сэр Кай, — сказала она, — Твари — это не люди?

— Не люди, стремящиеся навредить человеку, — уточнил Кай. — Нелюди.

— А вы не думали о том, что и человек может стать Тварью? — спросила Лития и затаила дыхание.

Болотник остро глянул на принцессу, и Лития поняла, что он раскусил ее. Кай уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг задумался.

— Д-да… — проговорил он. — Такое бывает. Когда рыцари Ордена Крепости Болотного Порога подобрали меня и забрали с собой, по пути в Крепость нам встретилось семейство оборотней. Я помню свежесрубленный дом в лесной глуши, окруженный высоким забором, в котором не были прорезаны ворота. Видно, оборотни понимали, что не могут совладать со своей звериной сущностью, и постарались оградить окружающих от самих себя. Болотники вырезали все семейство… Там был мальчик… моих лет. Его отец молил о пощаде, клялся в том, что они никому не делают зла. Тогда я не понял рыцарей. Я считал: то, что они сделали, — бессмысленная жестокость. Но уже через час езды мы наткнулись на обглоданные человеческие кости. И еще через несколько часов — на крохотную деревеньку, в которой почти не осталось жителей… Тогда я понял: Тварь есть Тварь. И уничтожать Тварь нужно без жалости.

— Они, эти оборотни, не всегда были Тварями, — сказала принцесса.

— Так и есть, — подтвердил Кай.

— Но стали ими. Пусть не по своей воле.

Кай снова согласился. На этот раз безмолвно — просто кивнул.

— Оборотни хотя бы могли помнить время, когда были людьми, — начала Лития. — А у чернолицых нет и этого. Когда в них просыпается разум, они уже не осознают себя людьми… Они предают свою душу злобному Ибасу. Все, что они познают в детстве и юности, это искусство убивать. Вы же видели их сами, сэр Кай, они даже внешне мало походят на людей! Когда-то они были людьми, как и оборотни, о которых вы мне только что рассказали. И, как и оборотни, они никогда не смогут вернуться к своему человеческому началу! Они не люди, чернолицые! Они — Твари!

Принцесса Лития прервалась, чтобы сделать вдох.

— Вы рассказали мне об этом клане только вчера, ваше высочество, — сказал Кай, — ваш рассказ еще свеж в моей памяти. Я догадался, ваше высочество, зачем вы начали весь этого разговор. И я прошу вас замолчать.

«Нет, — упала на дно души принцессы горькая мысль. — Не получилось… О боги, берегите нас!»

— Я прошу вас замолчать, ваше высочество, — продолжал болотник, — потому что мне необходимо подумать.

От неожиданности Лития закусила губу.

— А чего думать-то? — заговорил Оттар, но без прежней горячности, а как-то даже устало. — Я тебе о том же самом толковал, брат Кай, только… такими умными словами, как ее высочество, я толковать не умею. Ты уж сам суди, брат Кай, как будешь поступать, но знай: эти твари хитры и коварны. И обучены — лучше не надо. Ты за себя постоять всегда сможешь. Для меня умереть сейчас или немного погодя — все одно. Лишь бы в бою смерть принять. Но ее высочество… Ты, брат Кай, великий воин, но и великие воины иногда промахиваются. Ежели раз за разом нападения чернолицых отражать, а самим нападать не сметь… не ровен час изловчатся они до ее высочества дотянуться. Не люди они, чернолицые, — Твари. Я так полагаю, брат Кай, ежели возможность малейшая появится чернолицых жизни лишить — упускать ее не стоит.

— Не в этом дело, брат Оттар, — отозвался болотник. — Вовсе не в этом. А в том, что верно понимать свой Долг — это тоже часть Долга. Поэтому я прошу тебя, брат Оттар, дай мне сейчас подумать.

В молчании путники проехали немногим менее часа. Наконец Кай проговорил, обращаясь словно не к своим товарищам, а к самому себе:

— В Большом мире много Тварей, — и добавил громче, уже для всех: — Мы остановимся здесь.

— Остановимся? — удивился северный рыцарь. — И трех часов не прошло, как мы отдыхали!

— Помолчите, сэр Оттар! — повысила голос принцесса. — Или вам недостаточно того наказания, которое уже на вас наложено?

— Прошу прощения, ваше высочество, — тут же склонил голову северянин.

Болотник спрыгнул с коня и помог спешиться принцессе. Затем сказал Оттару:

— Возьми свой топор.

— Ага! — возликовал северный рыцарь и, отвязав от седла топор, взмахнул им, точно разминаясь перед боем. — Вот это да! Давно бы так!

— Отложи-ка его пока в сторону, брат Оттар, — посоветовал болотник. — И достань из-за пояса нож.

Северный рыцарь недоуменно наморщился, но спорить не стал. Он понял, что болотник принял решение. Начиналось время действий, когда не стоит задавать вопросов, когда нужно точно и быстро выполнять приказы того, кто знает и умеет больше тебя. С маху вонзив в землю топор, северянин вытащил нож.

— Начни копать яму, — велел Кай.

— Где? — коротко спросил рыцарь. — Какой глубины и какой ширины?

— Здесь, — ткнул пальцем себе под ноги болотник. — Глубиной ниже колена, шириной в свой рост. Вроде как могилу делаешь.

Если подобное сравнение Оттару и не понравилось, то виду он не подал. Северный рыцарь сгреб левой рукой сухие стебли бурьяна — сколько ухватил и, как жнец серпом, ударил по ним ножом. Повторив несколько раз эту несложную операцию, он расчистил указанное пространство. И принялся снимать слой дерна.

— А мне что делать, сэр Кай? — серьезно спросила принцесса.

— Помогите брату Оттару, ваше высочество, — проговорил болотник. — Он управится скорее, если вы будете отгребать землю.

Не колеблясь, золотоволосая королевская дочь скинула плащ и опустилась на колени.

Кай обнажил меч. Как и доспехи болотника, этот меч не был сделан из металла. Неправильной формы клинок, поблескивающий кроваво-красным, был словно выточен из панциря неведомого чудища.

Болотник подхватил поводья и отвел коней на несколько шагов в сторону. Через два удара сердца из зарослей бурьяна раздалось жалобное ржанье, тотчас сорвавшееся на хрип — и так повторилось еще дважды. Вернувшись к своим спутникам, болотник мечом принялся помогать копать яму. Кровь скоро стерлась с клинка его меча. Удивительные доспехи болотного рыцаря, казалось, вовсе не мешали ему.

Они работали около двух часов. Когда яма была готова, принцесса вытерла о плащ испачканные и сбитые в кровь руки. И только тогда почувствовала, что спина ее ноет, что пальцы на руках жжет, что голова кружится от страшной усталости. Поднявшийся снова ветер колыхал верхушки бурьяна и остужал разгоряченное ее лицо. Она бы постояла подольше, но ноги ее уже не держали. И принцесса уселась прямо на землю.

— Неужели, сэр Кай, — проговорила она, болезненно улыбаясь, — вы решили оказать Тварям последние почести? Эта могила неглубока, но два тела в нее как раз поместятся.

— Яма не для Тварей, — ответил болотник, напряженно во что-то вслушивающийся. — Яма для вас, ваше высочество, и брата Оттара.

— Как это? — разинул рот северянин.

— Она убережет вас от огня.

— А с какой стати ты собрался разводить… — начал было северный рыцарь, но осекся. Он понял, что затеял болотник. И Лития поняла.

— Чернолицые снова идут по следу, — полуутвердительно-полувопросительно проговорила она. — И они уже близко.

— Не близко и не далеко, — отозвался сэр Кай. — Но с этого поля им уже не уйти.

— Как давно вы услышали их? — спросила принцесса.

— Я по-прежнему не могу их слышать и видеть, — сказал болотник. — Они слишком быстры и ловки. Я только чувствую изменения окружающей действительности. Я начал чувствовать изменения за три часа до того, как мы устроили на поле первый привал.

— Вы знали, что чернолицые идут по следу, сэр Кай, и вы оставались совершенно спокойны!

— К чему же мне волноваться, если я знаю, где находится враг?

— И все это время… — принцесса почувствовала, как в ней распрямляется пружина гнева, — мы могли покончить с убийцами, не подвергая себя ни малейшей опасности? Сэр Кай, вы…

Она не нашлась, что говорить дальше. А болотник ответил ей:

— Не чернолицые представляют собой главную опасность. Отступить от своего Долга — вот самая страшная опасность.

— Ежели б я знал… — тоскливо прогудел и Оттар. — Эх!.. А сберечь ее высочество от Тварей — это не Долг, что ли?

— Это не Долг, — сказал Кай, выделив нужное ему слово интонацией. — Это — долг.

Налетевший ветер рванул сухо зашелестевшие макушки бурьяна.

— Они менее чем в часе ходьбы от нас, — сказал Кай. — Пора. И не поднимайтесь, пока я не подам вам знака.

Оттар и принцесса улеглись в яму. Болотник прикрыл их плащом, а сверху накидал земли. Лития и северный рыцарь не могли слышать, как лязгнуло огниво. Как затрещали сухие стебли бурьяна, как — почти мгновенно после этого — загудело раздуваемое ветром пламя.

Они лишь почувствовали тяжкий жар, словно их придавила раскаленная наковальня.

Рыцарь Братства Порога сэр Кай опустил забрало шлема. Огненные языки лизали его со всех сторон, и в черных зеркалах доспехов отразились пляшущие оранжевые лоскуты. Болотник вытащил из ножен меч с головой виверны на рукояти и шагнул в бушующую стену огня.

Сильные руки вырвали ее из-под земли. Ее высочество принцесса Лития закашлялась, пытаясь поймать ртом хоть глоток свежего воздуха, но в горло ей ворвался горячий ветер, наполненный черным пеплом. Она кашляла и терла запорошенные глаза довольно долго, прежде чем ей удалось открыть их.

Вокруг было черно от сажи и копоти. Ветер кружил и бросал из стороны в сторону вихри пепла. Оттар — это он помог ей выбраться из ямы — поднял ее на ноги. Сам северянин был черен с ног до головы, даже белокурые волосы оказались черны, даже лезвие топора, который он держал в руке, покрывал слой жирной копоти; только голубые глаза его сияли, и блестели белые зубы.

А поодаль стоял рыцарь-болотник — и лицо его было чисто. И доспехи его не запятнали ни сажа, ни копоть. Только пояса на нем не было — сгорел пояс. Треугольный щит, лишенный ремней, лежал у ног рыцаря. На щите помещался шлем. Сэр Кай сосредоточенно чистил золой свой меч от крови. Увидев, что принцесса полностью пришла в себя, он взглянул ей в глаза.

— На две Твари в этом мире стало меньше, — сказал болотник.

ГЛАВА 4

Солнце уже зашло за снежные вершины Серых Камней, когда сэр Эрл, рыцарь Горной Крепости Порога, отыскал место для ночлега. Два дня он ехал по горным тропам, а последний — третий день — пробирался пешком, ведя коня под уздцы. За этот день он измучился больше, чем за два предыдущих. Конь, привыкший к равнинным проезжим дорогам, жалобно ржал, оскальзываясь на камнях; рыцарю приходилось тащить животное за собой, точно нагрузившегося пивом приятеля. К тому же провизия, навязанная щедрым хозяином «Веселого Медведя», давно закончилась, и вот уже почти сутки у Эрла не было во рту ни маковой росинки.

Остановившись у невысокого треугольного входа в пещеру, рыцарь перевел дух и отпустил повод. Конь устало тряхнул гривой и уныло зацокал стертыми копытами по каменным плитам, тщетно пытаясь отыскать в извилистых трещинах хотя бы былинку.

Первым делом Эрл проверил пещеру. Она оказалась крохотной, всего пару шагов в длину, и низкой. Входя туда, Эрлу пришлось пригнуться. Скорее, ее можно было назвать не пещерой, а расщелиной в скальной стене. И эта расщелина была пуста. Иссохшие кости не трещали под ногами рыцаря, звериного духа не ощущалось. Выйдя на темный и похолодевший вечерний воздух, Эрл одобрительно кивнул сам себе. Здесь можно было спокойно переночевать, не боясь того, что горная рысь или семейство волков явится сюда под утро, чтобы оспорить у захватчика право на родной дом.

Теперь следовало позаботиться об ужине. Рыцарь расседлал коня, бросил уздечку и седло под ноги, отошел от животного на несколько шагов и вытащил из поясного кольца меч. Затем, прищурившись, посмотрел на коня и вздохнул.

Горная Крепость Порога располагалась в Скалистых горах, разделяющих королевства Гаэлон и Марборн. Тамошние склоны не были так круты, как склоны Серых Камней, и опасные тропы в том районе Скалистых гор, где высилась Крепость, волею королей Гаэлона давным-давно превратились в удобные дороги, связанные широкими мостами, перекинутыми через пропасти. Если рыцари Серых Камней со своими ратниками вынуждены были передвигаться пешком (а где-то и карабкаться по скалам, зачастую используя крюки и веревки), то по дорогам Скалистых гор рыцари ездили, как и полагается, верхом.

Эрл привык воспринимать боевого коня как преданного соратника. Тем труднее ему было совершить то, что он сейчас намеревался совершить. Пусть даже этот конь принадлежал ему чуть больше недели и рыцарь до сих пор не сподобился дать ему имя, все же, подходя с мечом в руках к замученному и голодному животному, Эрл чувствовал себя так, будто собирался заколоть верного оруженосца.

Словно предчувствуя опасность, конь беспокойно заржал, когда рыцарь, приблизившись к нему вплотную, положил руку на спутанную гриву. Избегая взгляда влажных и больших глаз животного, рыцарь трепал его по холке меж ушей, пока конь немного не успокоился. Тогда Эрл, чуть отстранившись, быстро и сильно ударил его мечом в шею, снизу вверх, разрубив яремную жилу. И отскочил.

Конь бился в судорогах, заливая камни горячей кровью, довольно долго. Или это Эрлу просто казалось? Наконец животное затихло, но тут же выяснилось, что основные трудности впереди. Эрл, как и прочие рыцари королевства, сызмальства обучался соколиной охоте, но за время службы в Горной Крепости навык этот успел подзабыть. Там, близ Порога, рыцари полностью отдавали себя ратному делу, а провизию для них частично доставляли из ближайших городов, частично добывали получающие за то жалованье охотники. Да и охота охотой, а не будешь же употреблять добычу в сыром виде? В родном Львином Доме и в Крепости Порога рыцарь, конечно, не опускался до стряпни — для этого существовали повара. И так уж сложилось, что один из самых доблестных воинов Гаэлона, лучший ратник Горной Крепости и самый известный в королевстве рыцарь Братства Порога ни разу в жизни не разделывал тушу и не готовил себе пищу.

Иззубренным мечом Эрл вырезал из задней ляжки коня порядочный кусок мяса, рассек кусок на несколько ломтей. А остальную тушу постарался отволочь как мог далеко.

Теперь перед ним встала проблема костра.

Поблизости не росло ни одного даже самого чахлого деревца, поэтому и думать не стоило о том, чтобы раздобыть хоть немного топлива. Эрл выбрал небольшой, достаточно плоский камень, отошел от него на несколько шагов, поднял к лицу левую руку, на которой звякнул крохотный огненно-красный амулет, и замысловато скрестил пальцы. Потом, прошептав несколько быстрых слов, всплеснул рукой, точно стряхивая с ладони вязкую паутину — и, сорвавшись с кончиков его пальцев, полетел в камень косматый шар оранжевого пламени.

Вечерняя полутьма брызнула во все стороны перепуганными кошками теней, а плоский камень, на котором огненный шар разбился снопом желтых искр, мгновенно раскалился докрасна. Не теряя времени, Эрл швырнул на камень ломоть конины. Несколько секунд он слушал аппетитное шипение поджариваемого мяса, затем перевернул ломоть. И присел рядом, вдыхая аромат предстоящего ужина.

— Никогда не думал, — вслух проговорил Эрл, бледно улыбаясь, — что буду использовать магические навыки исключительно ради того, чтобы приготовить себе жаркое…

Устав Горной Крепости предполагал обучение рыцарей Ордена магии. Правда, диктовалось это скорее традицией, нежели необходимостью. Чтобы сразить чудовищно громадных драконов, являющихся из-за Горного Порога, силой заклинаний, надобно изучать магическое искусство долгие годы. Куда как эффективнее было противопоставить горным Тварям ратное мастерство. Разновидностей драконов Горного Порога насчитывалось не более десятка, и за века существования Ордена Горных Рыцарей тактика уничтожения дракона того или иного вида была отработана до мелочей. Первое, чему учили в Крепости только что прибывших новобранцев, — это каким способом какую из Тварей удобней, быстрее и безопасней сразить. Возможно, кому-нибудь из неоперившихся юнцов, едва начавших обучение в Крепости, поначалу могло показаться, что служба горного рыцаря не так уж трудна и опасна, как о ней говорят во всех Шести Королевствах, но стоило такому смельчаку своими глазами со стен Крепости воочию увидать бой рыцарей с одной из Тварей — когда громада, величиной со скалу, испуская багровые облака ядовитого жаркого дыхания, сотрясает землю в кольце таких маленьких по сравнению с ней людей, когда удары могучего шипастого хвоста в мелкие осколки разбивают огромные валуны, когда зловонные струи воздуха от взмахов перепончатых крыл опрокидывают наземь коней… Мгновенно спесивая храбрость смывалась с души новобранца волной потливого страха, как смывается морской волной приставший к телу песок.

От рыцаря Горной Крепости требовались невероятная выдержка и отчаянная смелость. От рыцаря Горной Крепости требовались отточенная филигранность движений и глубокое знание всех видов используемого оружия. От рыцаря Горной Крепости требовались недюжинная физическая сила и почти сверхъестественная ловкость. От рыцаря Горной Крепости, в конце концов, требовалось ощущение неоспоримой важности выполняемого Долга. Пусть ноги твои перешиблены случайно отлетевшим из-под когтистой лапы камнем — доползи, зубами цепляясь за трещины в земле, до указанной тебе точки, пересиливая боль, поднимись под мерзким брюхом, окутанный смрадом, принесенным из чужого мира, и ударь мечом в единственно уязвимое место на этом брюхе. И если ты этого не сделаешь, твои товарищи, каждый из которых выполняет свой приказ, делая часть общего дела, погибнут один за другим!..

…А те несколько отработанных заклинаний, по большей части из арсенала боевых магов Сферы Огня, предназначались в основном для эффектной демонстрации на парадах и турнирах.

«Быть может, — подумал вдруг горный рыцарь сэр Эрл, нетерпеливо ожидая, пока приготовится мясо, — такое отношение к магии развилось в Горной Крепости из-за того, что век от века Магистрами Ордена Горных Рыцарей становились выходцы из Серых Камней, где магия и маги издавна стоят вне закона?.. Интересно, как повел бы себя кто-нибудь из здешних феодалов, случайно застигнув меня здесь за столь нечестивым занятием?»

Видимо, вследствие усталости разум юного рыцаря оставил эту мысль, переметнувшись к другой.

«Брат Оттар говорил, что в Северной Крепости Порога, — рассеянно думал Эрл, слыша все слабеющее ворчание мяса на остывающем камне, — магия тоже не в большой чести. Ну с этим-то понятно. Воины Утурку, Королевства Ледяных Островов, из которых состоит основная часть гарнизона Северной Крепости, с малолетства привыкли верить тому, что видят своими глазами и могут пощупать руками. Они дети и внуки морских разбойников, не имеющих никакого понятия о магическом искусстве, равно как и об искусстве каком-либо другом. Единственная область магии, доступная людям Утурку, — это грубая магия природы, верхом которой считается способность призвать ветер в паруса боевых шнек. Другое дело рыцари Болотной Крепости… Как все-таки несправедливо, что почти никто во всех Шести Королевствах ничего не знает об этой Крепости! — думал горный рыцарь. — Как слепы и беспечны могут быть люди, прославляющие тяжкий ратный труд лишь Горной Крепости и — гораздо реже и меньше — Северной!.. Я никогда не видел воина опытнее и искуснее брата Кая. Я даже не слышал о воине, могущем сравниться с ним. И магия, которой он владеет, так же сильно отличается от магии, традиционно разделяемой на четыре Сферы, как и мощнее каждой из этих Сфер. Даже страшно вообразить, с какими невероятно ужасными и сильными Тварями приходится сражаться рыцарям из этой безвестной, всеми забытой Крепости там… на далеких Туманных Болотах, если только такие рыцари, как брат Кай, способны этим Тварям противостоять!..»

Эти мысли впервые поднялись на поверхность сознания откуда-то из глубин разума Эрла вот только сейчас — в тревожной ночи Серых Камней Огров. Сам Эрл невольно выпустил их, рожденных значительно раньше, еще в Дарбионском королевском дворце.

И отчетливое понимание, и внутреннее полное признание того, что болотник сильнее его самого во многом… пожалуй, во всем, глухой болью отозвалось в сердце горного рыцаря. Вот поэтому принцесса Лития… его принцесса!.. его возлюбленная Лития сейчас не с ним, не с Эрлом… Не с ним, а с болотником Каем!

— Нет, — проговорил Эрл, ясным клинком собственного голоса разбив ночную тишину. — Не поэтому. А потому что путь к исполнению моегодолга лежит через Серые Камни.

Он повторил это еще трижды, прежде чем былая уверенность вернулась к нему. Потом Эрл снял с остывшего камня кусок мяса и впился в него зубами. И теплая кровь потекла по его подбородку.

Закончив ужин, рыцарь забрался в расселину и завернулся в плащ, положив меч рядом с собой. Несмотря на усталость, он еще долго лежал без сна, глядя во тьму.

Около полуночи где-то недалеко лающе завыли волки. Эрл, к которому сон все еще не шел, принялся считать хищников, пытаясь по частым коротким завываниям определить численность стаи. Это помогло. Вскоре рыцарь неглубоко погрузился в ломкую дремоту. Подобному методу ночного отдыха обязательно обучались все рыцари в Горной Крепости. Мозг Эрла отдыхал, но какая-то малая часть сознания бдительно следила за происходящим вокруг. Если бы волки приблизились на опасное расстояние, рыцарь немедленно проснулся бы, полностью отрезвев от дремы.

Но волки только растерзали конскую тушу, остывающую среди камней. Они будто чуяли, что не стоит даже и пытаться напасть на того, кто нашел себе этой ночью пристанище в скальной расселине. К кускам мяса, беспечно оставленным рыцарем у входа в расселину, они даже не подошли.

Эрл проснулся на рассвете. Выбравшись из своего убежища, он огляделся. Неподалеку уродливо торчали ребра обглоданной ночными хищниками конской туши. Ежась от утреннего холода, рыцарь все же скинул плащ и, сделав из него узел, собрал туда ломти конины — те, что не стал вчера поджаривать. Очень хотелось пить, но тратить время на поиски воды Эрл позволить себе не мог. Он взглянул на солнце, определяя направление, укрепил за спиной щит, на плечо закинул узел с мясом и сразу же двинулся в путь, на ходу разминая затекшие за ночь мышцы. Эрл почти не знал этой части Серых Камней, но, как и всякий рыцарь Горной Крепости, был знаком с картографией. Ориентируясь по местонахождению города Арпана, он мог прикинуть, что выйдет к Западному Загорью, если будет двигаться через Камни строго на запад. А уж узнать направление по солнцу для него не составляло никакого труда.

Очень скоро юный рыцарь вышел к ручью, расстояние между берегами которого позволяло — пусть и с натяжкой — считать этот ручей небольшой речкой. Напившись, Эрл по колено в воде перешел речку вброд.

Холодная вода придала сил. Несколько часов Эрл двигался без остановки, не отдыхая даже после того, как несколько раз вынужден был перебираться через высокие навалы острых скальных обломков — в том месте, где он шел сейчас, не было троп.

Уже во второй половине дня он вышел к склону, поросшему редкими деревцами, кривые ветви которых были почти полностью лишены листьев. Собрав достаточное количество топлива, рыцарь развел костер, уже не прибегая к помощи магии. И это было как раз кстати, потому что амулет Огненного Шара у него был только один, а энергии в нем осталось лишь на два заряда. Эрл поджарил куски конины на огне, плотно пообедал и неожиданно заметил, что густой дым от его костра привлек кое-чье внимание.

Два громадных человекоподобных силуэта Эрл углядел на горной круче за своей спиной. Углядел краем глаза, но не стал оборачиваться.

«Огры, — потягиваясь, проговорил про себя горный рыцарь, — скорее всего, охотники, выслеживающие диких коз или какое еще зверье и вдруг напавшие на след более лакомой добычи… Интересно, из какого они племени? Из дикого или из мирного?»

Впрочем, в этой глуши, вдали от людских поселений большой разницы в том, мирные огры встретились одинокому путнику или дикие, не было. Огры всегда оставались ограми. Серокожие чудища никогда не упускали возможности напасть на человека или на немногочисленный отряд, если не видели для себя в дальнейшем дурных последствий.

«Подойдут ближе, надо будет пугнуть их», — решил Эрл, поднимаясь, чтобы продолжить путь.

Юный рыцарь сэр Эрл, хоть и родился в Западном Загорье, воспринимал огров, пожалуй, иначе, чем люди, проведшие здесь всю жизнь. Для человека Серых Камней огры были… почти что люди. Плохие, злобные, неотесанные и опасные, но подобия людей. Человек Серых Камней от рождения и до смерти жил с ограми бок о бок и поэтому не мог не отождествлять их с самим собой. Так лесные охотники, лишь раз в год покидающие свои угодья, чтобы выйти к цивилизации, а все остальное время никого, кроме зверья, не видящие, привыкали определять в лесном зверье себе подобных, понимая повадки животных, как черты характера, присущие каждому человеку.

Но Эрл, чье раннее детство прошло здесь, в Серых Камнях Огров, редко покидал родовой замок — каждый его день был посвящен обучению рыцарским искусствам, ибо отец его, сэр Генри, справедливо полагал, что только таким образом можно воспитать настоящего воина. И уж участвовать в сражениях с ограми Эрл — по причине малолетства — точно не мог. Живя и учась в Львином Доме, он воспринимал окружающий мир Серых Камней посредством рассказов, историй и легенд, где огры всегда выступали существами гораздо более коварными, тупыми и кровожадными, чем являлись на самом деле. А близ Горной Крепости огров не было. В цивилизованной части Гаэлона можно было увидеть только огров-рабов, выполняющих какую-либо тяжелую и грязную работу. Наверное, поэтому для Эрла огры были зверьми. Видом животных, лишь немного разумнее своих четвероногих собратьев. Огров, как соперников, равных себе, горный рыцарь, сразивший чудовищных драконов столько, что и сам не помнил точного числа, не воспринимал…

Поэтому Эрл пошел дальше, ни о чем особо не беспокоясь, благо очень скоро он набрел на хорошую легкопроходимую тропу, ведущую прямо на запад. Примерно через час рыцарь заметил, что огры все так же движутся за ним следом. Еще через час — что их стало уже четверо.

Чудища преследовали юношу, все приближаясь, но почему-то не решались напасть. Видимо, то, что намеченная жертва ведет себя довольно странно, не пугаясь и не удирая, несколько озадачило их.

Когда стало темнеть, Эрл вдруг обнаружил, что остался один. Он уже откровенно оглянулся, но, как ни старался, не смог рассмотреть позади себя даже малейшего движения. Потому пожал плечами и, не снисходя до размышлений по поводу таинственного исчезновения преследователей, пошел дальше.

Теперь тропа сузилась. По обе ее стороны возвышались каменные стены, ступенчатые из-за напластования горных пород. И, услышав где-то наверху шорох и скрежет камней, почуяв тяжелое торопливое дыхание, рыцарь все понял. Огры, обогнав его, решили напасть, используя позиционное преимущество.

Эрл досадливо нахмурился, прикидывая, сколько времени уйдет на схватку. Он с самого начала положил для себя в день проходить как можно больше и — если будет возможность — прихватывать еще и часть ночи.

«А они не так уж и тупы, — отметил рыцарь, кладя на тропу плащ с последними оставшимися кусками конины и снимая с себя ремень, — наверное, стоило пугнуть их раньше. Выиграл бы время…»

Он снял со спины щит, положил его на тропу, подумав, что он ему вряд ли понадобится, — рыцарь не собирался затягивать битву. Затем Эрл подобрал камень размером немногим более кулака мужчины и заложил его в сложенный вдвое ремень. Ждать ему пришлось недолго.

Огры напали все разом. Появившись из-за валунов на верхушках стен, они запрыгали с одной скальной ступени на другую, быстро снижаясь — угрожающе рыча и размахивая огромными копьями. Из одежды на них были только шкуряные пояса, набедренные повязки да подобия сапог, грубо сделанных из шкур, перетянутых, вероятно, звериными жилами. За поясами, у огров Эрл заметил дурно выкованные ножи с рукоятями без перекрестий и еще у одного в руках — тут рыцарь несколько удивленно поднял брови — самый настоящий арбалет.

Возможно, виной тому был скверный от природы глазомер или что-то еще, но ограм всегда с трудом давалось эффективное использование стрелкового оружия. Этот огр с арбалетом мог бы выстрелить в Эрла с самой вершины, но вместо этого спустился почти к самой тропе. И только тогда поднял казавшийся ненастоящим, игрушечным в его огромных лапах арбалет и неумело прицелился.

И вследствие этого получил право отправиться к духам своих почивших предков первым.

Рыцарь взмахнул импровизированной пращой — камень свистнул в сереющих сумерках и с треском врезался в низкий лоб огра, точно посередине лохматых, далеко выступающих над глазницами надбровных дуг.

Выронив арбалет, незадачливый стрелок рухнул с проломленным черепом на тропу в нескольких шагах от Эрла. А рыцарь скользнул на другую сторону тропы и, без труда увернувшись от колющего удара копья, ударил мечом второго огра под щиколотку, разрубив сухожилие. Огр, потеряв равновесие, свалился вниз. Эрл прикончил его, вонзив меч в ухо, и обернулся к двум другим ограм, уже успевшим соскочить с последней ступени.

Две несуразные громадные фигуры возвышались над ним. Два копья, каждое размером с кол оборонительной изгороди, зазубренными остриями обернулись к рыцарю. Эрл не стал дожидаться атаки. Он рванулся вперед и, когда одно из копий оказалось на расстоянии вытянутой руки, изо всех сил рубанул по наконечнику сверху вниз. Наконечник лязгнул о камни тропы, а рыцарь вскочил на копье и по нему, точно по мостику, пробежал несколько шагов.

Огр не сообразил бросить копье, за что тут же поплатился. Легко балансируя на древке, Эрл без замаха воткнул чудищу клинок в глаз. И соскочил на землю.

Последний из выживших огров оглушительно заревел, глядя, как его сородич с залитой кровью мордой опрокинулся на камни. Вовсе не ярость битвы, а страх и недоумение слышались в том крике. Эрл взмахнул мечом, шагнув к огру, и тот попятился, беспорядочно размахивая своим копьем.

Не разумом, но инстинктом поняв, что напасть сейчас на этого необыкновенно проворного человечка означает верную гибель, огр швырнул в противника копье и пустился наутек, через несколько гигантских скачков ради удобства опустившись на все четыре конечности.

Горный рыцарь сухо усмехнулся. Он даже не шелохнулся, когда громадное копье, вращаясь, пролетело над его головой, — то, что огр промахнется, рыцарь понял, как только тот замахнулся.

Вытерев кровь с лезвия меча о набедренную повязку одного из мертвецов, Эрл оглядел клинок. Новая зазубрина, глубже и безобразней множества прочих, сказала ему о том, что еще одну битву древний клинок не переживет. Эрл покачал головой и сунул меч в поясное кольцо. Затем осмотрел трупы. Арбалет оказался не годен к использованию — его ложе в результате падения треснуло вдоль. Ножи огров вполне могли бы сойти за короткие мечи, но, только прикинув один из них в руке, Эрл поморщился и отбросил огрский клинок прочь. Нож был слишком тяжел для руки человека, к тому же скверно выкован и еще хуже заточен. А уж о балансировке огрские оружейники, видимо, не имели ни малейшего понятия.

Эрл кинул на трупы последний взгляд. Давненько ему не приходилось видеть огров.

Однако задерживаться дольше не имело смысла. Эрл направился по тропе дальше на запад. Схватка здорово разогнала кровь и вдохнула в мышцы веселую силу. Эрл не останавливаясь шел почти всю ночь и, лишь когда небо начало синеть, остановился на ночлег.

Первые лучи солнца застали юного рыцаря на вершине скалы. Встретив по дороге скалу с удобным подъемом, Эрл решил взобраться на нее и осмотреться. Здесь было холодно, гораздо холоднее, чем внизу. Ветер обжигал лицо и больно трепал длинные золотые волосы юноши, словно хотел выдрать их. Прикрывая рот ладонью, завернувшись в плащ, горный рыцарь медленно поворачивался, оглядывая открывшуюся перспективу.

На западе, впрочем, вдаль тянулись горные кручи, закрывающие обзор. Позади, на востоке, топорщились острые пики скал — туда Эрл посмотрел лишь мельком. На юге возвышались, подпирая ярко-синее небо, снежные купола высоких гор, где, по преданиям, доживали свой скорбный век глоглы,бывшие властелины Серых Камней, а быть может, и всего мира. Сколько ни шел горный рыцарь, эти невероятные заснеженные громады, казалось, не приближались и не удалялись. А на севере…

Эрл вздрогнул, увидев над остриями недалеких скал сказочного зверя с головою льва и телом орла. Кажущийся отсюда совсем маленьким грифон будто оседлал одну из вершин. Царственная его голова смотрела куда-то ввысь, но отчего-то думалось, что грифон видит все, что происходит вокруг, надежно охраняя свою территорию. Неподвижное тело его под лучами солнца отливало металлическим блеском.

— Железный Грифон, — опустив руку, прошептал Эрл, и ледяной ветер, немедленно заполнивший его рот, заставил рыцаря закашляться.

Эрл поспешно спустился под прикрытие большого валуна. Отдышался… и вдруг рассмеялся — легко и радостно.

— Железный Грифон! — повторил Эрл.

До родного Львиного Дома было еще далеко, но Эрл почувствовал себя так, будто уже почти пришел. Вокруг гудел холодный ветер, облизывая серый валун, но юноше показалось, что его лица коснулось теплое дуновение из краев, где он провел свое детство.

Имя герцога Дужана Хранителя, несмотря на то что герцог являлся вполне реальным человеком, в Серых Камнях всегда произносилось с придыханием, словно Дужан был персонажем героических мифов. Хотя почему «словно»? Эрл воспитывался на историях из жизни бесстрашного и могучего рыцаря; рассказы о подвигах герцога вошли в плоть и кровь Эрла. Еще до того, как его отправили в Горную Крепость, мальчик полагал для себя сэра Дужана эталоном рыцарства; тогда сравниться с легендарным герцогом в сознании Эрла мог только его родной отец, сэр Генри, хозяин Львиного Дома.

Род Дужана обосновался в Серых Камнях одним из первых — наверное, самым первым. И уж точно первыми, так говорили предания, предки Дужана Хранителя возвели в Камнях символ человеческого могущества, надежды и единства — неприступный замок, о стены которого разбились бесчисленные атаки кровожадных врагов, на верхушке самой высокой башни которого позже установили изваяние сказочного зверя с родового герба Дужан — грифона. Каменное изваяние, обшитое прочными металлическими пластинами, помнило много веков противостояния Человека и Огра. И если бы нашлась такая сила, которая заставила бы изваяние говорить, грифон рассказал бы полную историю Серых Камней — о том, как человеческий дух и разум выстояли против мрачной первобытной силы обитателей вечных подземелий, против силы самой Дикой Природы. И возобладали над ней.

Не было ничего священней и нерушимей во всех Серых Камнях, чем замок Железного Грифона. Никто в Серых Камнях (включая, наверное, и огров) не мог даже представить, что замок когда-нибудь падет. Если уж случится такое — значит, и все люди Серых Камней обречены на верную гибель, ибо, когда рубят древесный ствол, дерево непременно умирает…

Род Дужана Хранителя в этом замке долгие столетия нес службу во славу королей Гаэлона, во имя Человека. И последний хозяин Железного Грифона герцог Дужан Хранитель — человек, ставший при жизни легендой, — был самым доблестным рыцарем из рода своего. Он был сама суть рыцарства Серых Камней Огров. Одного его имени до слюнявой дрожи боялись самые свирепые и жестокие старейшины-жрецы диких племен. Огры же из мирных племен, обитавших неподалеку от замка, спешили убраться прочь с глаз человека, случайно встреченного ими на горной тропе, будь тот человек хоть юная девица, хоть дряхлый старец. Такой ужас вселяли в сердца огров деяния сэра Дужана Хранителя…

Эрл снова поднялся на валун и, прикрываясь от режущих порывов ветра, опять обратился на север. Он высматривал дорогу, ведущую к замку Железного Грифона.

«Видно, воля богов в том, что первым замком, который суждено мне было посетить на моем пути, стал замок герцога Дужана, — так думал горный рыцарь. — Где, как не здесь, искать мне сильного союзника?»

Черная пропасть тянулась от скалы, на которой стоял рыцарь, к скалам, что укрывали замок. По краю той пропасти и решил пройти сэр Эрл, чтобы достичь замка Железного Грифона.

Через час после того, как Эрл спустился со скалы и добрался до острой кромки, за которой гудела темная пустота, в голову его неожиданно пришла тревожная мысль. Ведь он сейчас не так далеко от владений сэра Дужана. Почему же тогда на него напали огры? Быть может, что-то изменилось в Серых Камнях с тех пор, как его, семилетнего мальчишку, увезли отсюда?

— Ну нет, — сказал сам себе Эрл, — скорее реки и моря низвергнутся в небо и скалы Серых Камней вывернутся наизнанку, чем Железный Грифон потеряет свою силу. Эти четверо охотников, наверное, пришли откуда-то издалека. Так оно и есть, и не может быть по-другому! И я преподал им хороший урок уважения к человеку…

Горный рыцарь сэр Эрл споро шагал по кромке тянущейся вдаль пропасти. Белесый прозрачный парок поднимался из ее бездонной черноты, и рыцарю казалось, будто дышит сама земля. Хотя от жуткого провала его отделяла всего пара шагов, Эрл не чувствовал никакого желания, преодолев страх, заглянуть в бездну (каковое желание испытывал бы на его месте любой человек). Он вообще не смотрел в ту сторону. Железный Грифон, сияющий в солнечных лучах над скальными пиками, словно звал рыцаря, притягивая взгляд. Странное чувство охватило юношу. Точно это не он случайно набрел на замок герцога Дужана, а замок шагнул к нему навстречу. Точно визит в замок Железного Грифона был изначально предопределен… Но тут снова пришла на ум недавняя схватка с ограми-охотниками, и рыцарь нахмурился.

«А жив ли еще сэр Дужан?» — подумал вдруг Эрл.

Чтобы занять себя, хоть немного погасить нетерпение и беспокойство, рыцарь принялся высчитывать возможный возраст герцога. На момент рождения Эрла сэр Дужан был уже взрослым воином и владел замком не одно десятилетие. А в права владения Железного Грифона Дужан вступил в неполные тринадцать лет. Наверное, не было ни одного человека в Серых Камнях Огров, который не знал бы, как это случилось…

Много лет назад Гарпан Бесстрашный с тремя охотниками, отрядом ратников в дюжину мечей и собственным сыном Дужаном отправился в горы. В погоне за горным барсом, голубым мехом которого испокон веков подбивали мантии королей Гаэлона, Гарпан со своими людьми ушел довольно далеко от замка и покинул пределы своих владений. И надо же было случиться такому, что орда огров из дикого племени напала на след отряда. Теперь уже вряд ли кто-то мог сказать, какие дела привели серокожих на тропу, по которой только что проследовали люди, да и разве это важно? Огры не имели намерения вторгаться на территорию, подвластную Гарпану, и атаковать замок Железного Грифона; более того, они даже не знали, по чьему следу пошли. Ведь знаки на горной тропе могли сказать им только о численности человеческого отряда и о том, куда этот отряд направлялся.

Несмотря на то что огров было более полусотни, напасть на людей они решились только с наступлением сумерек. Когда солнце погасло, а Серые Камни угрюмо почернели, в ратников, расположившихся на отдых, полетели камни и копья. Пусть огры никогда не отличались особым мастерством боя на расстоянии, но люди, сидящие вокруг ярко пылавших костров, являлись отличными мишенями, и не один ратник повалился в пламя с проломленной головой или с пронзенной огромным копьем грудью. Кто знает, скорее всего, в ту страшную ночь полег бы весь отряд, если бы Гарпан в этой кровавой неразберихе не вспомнил о пещере, раскрывшей узкую извилистую пасть всего в нескольких шагах от лагеря. Зычный голос старого герцога заглушил вой и рык огров и спас жизни многим ратникам Железного Грифона.

Шестеро воинов — и юный Дужан с ними — сумели отойти в пещеру, втащив за собой нескольких раненых. Пещера оказалась невелика, и проход в нее низок и неудобен. Двое людей могли бы одновременно пролезть через этот проход. Или один огр.

Ярость огров не имела пределов. Они то бросались в атаку, пытаясь поразить людей длинными копьями, — ратники отчаянно отбивались. То разводили у входа костер, стремясь удушить воинов черным дымом, но те, швыряя камни, разбрасывали горящие ветви и сбивали пламя.

Люди сражались в полной темноте, не видя ни друг друга, ни врагов. И юный Дужан сражался наравне со взрослыми воинами мечом, выкованным под его руку замковыми кузнецами. Люди понимали, что обречены. Рано или поздно огры доберутся до них, а помощи ждать неоткуда. И когда пошел второй час битвы и силы стали оставлять ратников Железного Грифона, над лязгом, скрежетом, криками и стонами птицей взвился звонкий голосок Дужана. «Держитесь, братья! — призывал наследник Гарпана. — Только наступит утро, и подоспеет подмога! Я видел своими глазами, как отец мой, указав нам путь к спасению, нырнул в ночную темень. Он уже взобрался на самую высокую скалу из всех высоких скал в этих местах и разжег сигнальный костер. И наверняка из замка спешит к нам большой отряд! Держитесь, братья, ибо мой отец и ваш господин волею своей передал мне право командовать отрядом!»

Так говорил юный Дужан, и каждое слово его обжигающей кровью вливалось в жилы ратников. Действительно, они только сейчас сообразили, что уже давно не слышат голоса Гарпана. И в горячке жестокой битвы никому из них не показалось странным, что сын старого герцога заговорил только сейчас… Да и кому бы пришло в голову искать ложь в словах наследника Железного Грифона? А если в кромешной тьме смерти и ужаса мелькнет луч надежды, кто станет сомневаться в истинности этого луча?

Только трое из всего отряда дожили до утра. Лишь трое и юный Дужан. Когда в залитом кровью проходе пещеры забрезжил розовый свет утреннего солнца, огры вдруг прекратили натиск… и спешно отступили.

А воины Железного Грифона склонились над ранеными, теми, кого, как они думали, спасли, взяв с собою в укрытие. Но было уже поздно. Раненые, втащенные в пещеру в первую минуту беспощадной огрской атаки, истекли кровью из ран, нанесенных огромными мечами и копьями серокожих чудищ, — никто из них не увидел утра.

В одном из мертвецов ратники узнали старого герцога. Бледные, покрытые кровью и копотью лица обернулись к юному Дужану, на груди которого мрачно поблескивала золотая герцогская цепь. Когда он успел снять ее с тела своего отца и надеть? Ведь он не подходил к телу ближе чем на три шага, когда пещеру осветило солнце. Он взял цепь еще ночью? Значит, он знал, что старый герцог умер!.. Как же тогда объяснить его слова о том, что Гарпан, оставив на него отряд, отправился за подмогой? И кто же в таком случае зажег сигнальный костер и призвал людей из замка? Трое ничего не спросили у мальчика. Они молчали и только смотрели.

Мальчик не успел ничего объяснить, даже если и собирался сделать это сейчас. Среди камней запрыгали отголоски боевого клича воинов замка Железного Грифона, пронзительный свист плетьми забил светлеющее небо, и очень скоро отряд в полторы сотни ратников вышел к лагерю, где, среди потухших головешек, валялись тела людей.

Подоспевшие ратники освободили вход, почти полностью заваленный тяжелыми телами чудовищных тварей, и вывели спасенных. Вынесли испустивших дух раненых и с ними — тело старого герцога.

И тихо стало вокруг.

— Мой отец и ваш господин отдал душу Светоносному Вайару, лишь только я опустил на камни пещеры его голову, — заговорил Дужан. — Я был рядом с ним и подхватил его за плечи, когда в грудь его ударило копье огра. Только одно слово он успел сказать мне: «Храни…»

Воины молчали. Никому из них не нужно было объяснять, что именно завещал хранить старый герцог Гарпан своему сыну.

— Тогда я и взял у него цепь.

Больше ничего не сказал герцог Дужан. Воины, пришедшие из замка, расступились, и к мальчику подошел ратник. Горьким дымом остро пахло от его куртки. Трое выживших узнали его. И им сразу все стало ясно.

Ратник, имени которого не сохранило сказание; ратник, заснувший в карауле и пропустивший огров в лагерь, разбуженный шумом битвы и бежавший от нее, чтобы разжечь сигнальный костер, безмолвно снял с головы шлем, преклонил колени и, опустив голову, отбросил с шеи длинные пряди волос.

Юный герцог поднял меч, багрово-черный от поганой огрской крови. И вонзил в беззащитную шею клинок. И отошел.

Той ночью сэр Дужан стал хозяином замка Железного Грифона. Верный завещанию отца, он всю жизнь хранил свободу и спокойствие своих людей, родовой замок и гордое право человека ходить по горным тропам, ни от кого не прячась и никого не боясь.

Наконец черный провал пропасти ушел влево. Двигаясь прямо на сияющего под солнцем Грифона, Эрл вскарабкался на невысокий подъем и оказался на изгибе широкой тропы: один конец ее вел прочь от замка, теряясь меж высоких скал, а другой, заостряясь, стрелой упирался в небольшой лесок, судя по стройности рядов деревьев, насаженный искусственно. Здесь скалы расступались, открывая путь в долину. За этим леском, должно быть, начинались поля, а за полями стоял легендарный замок.

Шагая к недалекой опушке по очищенной от крупных камней тропе, Эрл улыбнулся. Его опасения по поводу того, что Железный Грифон потерял свою силу, оказались явно безосновательными…

Не успела эта мысль окончательно утвердиться в сознании горного рыцаря, как он уловил едва слышимые звуки, доносящиеся из леса. Остановившись на мгновение, чтобы тщательней прислушаться, Эрл нахмурился и двинулся дальше, ускорив шаг. Кто-то бежал ему навстречу, и бежал не размеренно, а торопливо, спотыкаясь и бросаясь из стороны в сторону.

Эрл положил ладонь на рукоять меча.

Она вылетела на него, когда до лесной опушки оставалось всего два десятка шагов. Рыцарь еще раньше приметил мелькавший между деревьями белый силуэт и безошибочно определил его как женский.

Женщина-крестьянка была довольно молода, но определить точный возраст ее не представлялось возможным: лицо ее было густо выпачкано глиной и пылью, волосы растрепаны, в них застряли куски паутины. Пыль и глина безобразными пятнами покрывали длинное белое платье, подол которого, разорванный почти до пояса, обнажал босые ноги с разбитыми в кровь коленками. Расширенные от неведомого ужаса глаза, казалось, не видели Эрла — рыцарю пришлось посторониться, чтобы женщина не наткнулась на него. Впрочем, пробежав еще несколько шагов, она споткнулась и с размаху грянулась о землю. Юный рыцарь подался было к ней, но тотчас отпрянул и, выхватив меч, обернулся к лесу.

По лесной тропе бежал еще кто-то, и нетрудно было узнать в тяжелых бухающих шагах поступь нечеловека.

Пригнувшись и отведя руку для удара, Эрл кинулся вперед.

Огр появился на опушке спустя два удара сердца. Громадное чудище, чей рост превышал человеческий более чем вдвое, оказалось полностью голым, даже обычной набедренной повязки из шкур не наблюдалось на могучих чреслах. На широченную грудь тянулись вязкие нити слюны из полуоткрытой пасти, отвратительный фаллос размером в человеческую руку слепым червем болтался меж колонноподобных ног.

Увидев Эрла, огр резко остановился и подался назад — зарычал, оскалив крепкие желтые клыки. Метнувшись к врагу, рыцарь поразил его скользящим ударом в левый бок. Огр инстинктивно выбросил навстречу мечу лапу, чтобы отразить клинок, но не успел. Лезвие глубоко вспороло толстую серую кожу и погрузилось в брюхо.

Огр взвизгнул, отпрыгивая, пытаясь в прыжке развернуться, чтобы броситься бежать, но рыцарь и тут опередил его. Он еще дважды ударил чудовище мечом — в бок и в брюхо. Огр все-таки сделал еще пару шагов, шатаясь и пытаясь зажать лапищами глубокие раны, из которых темно-красными струями била кровь, но упал. Эрл подошел к нему, сотрясавшемуся в предсмертных конвульсиях, и, примерившись, перерезал врагу горло.

И сразу же повернулся к женщине.

Она полулежала-полусидела, упершись локтями в землю, широко раскинув согнутые в коленях ноги, так что разорванный подол перепачканного платья не мог прикрыть срамного места. Рот крестьянки был широко раскрыт и уродливо искривлен, точно судорогой, какое-то невнятное мычание рвалось из ее горла.

— Что здесь происходит? — шагнув к ней, быстро спросил Эрл. — Ты слышишь меня, женщина?! Эй, прикройся, говорю тебе!

Он подошел ближе, заслоняя глаза ладонью и стараясь смотреть в сторону. Женщина все так же глядела мимо него, едва слышно прерывисто мыча. Рыцарь сам одернул на ней платье, но женщина и тогда никак на него не отреагировала.

— Что случилось? — снова задал вопрос сэр Эрл и потряс женщину за плечо.

Она пронзительно вскрикнула и попыталась вскочить. Ноги не послушались ее — женщина снова упала, но на этот раз вниз лицом — и сжалась в комок, закрыв голову руками.

— Глупая баба… — пробормотал Эрл.

Допрашивать ее более не имело смысла. Какое-то страшное потрясение прочно и надолго вогнало женщину в полубезумное состояние. Горный рыцарь отвернулся и с мечом в руках побежал в лес.

Он полностью вошел в боевой режим. Разум его более не отвлекался на мысли о том, что же все-таки могло произойти близ замка Железного Грифона. Горный рыцарь полностью сосредоточился на окружающей его реальности.

«Ссадины на коленях этой несчастной свежие, — анализировал он, — глина, приставшая к ее платью, совсем сырая. Все это легко объяснить — она падала при бегстве… А вот пыль и паутина… Должно быть, женщина пряталась где-то… в погребе или чулане…»

В лесу не было ни единой души. За лесом на поверхности расстилавшейся долины и вправду лежали поля, поделенные на участки, ухоженные и неожиданно безлюдные. А за полями высился замок Железного Грифона. Он был много больше, чем любой из замков, возведенных в Серых Камнях, больше, чем родовой замок сэра Эрла — Львиный Дом. Высокие стены, сложенные из цельных скальных обломков, поражали своей монументальной мощью, сторожевые башни целились в небо остриями шпилей, а главная башня, в которой располагались покои нескольких поколений герцогов, высокая и широкостенная, точно гора, венчалась поражающим воображение изваянием Железного Грифона. Под стенами замка виднелись крестьянские хижины; их было много, очень много, но они смотрелись такими маленькими по сравнению с замком… Будто грибы, выросшие у подножия векового дуба.

Не убирая меч в поясное кольцо, рыцарь быстро зашагал по дорожке между двумя участками. По обе стороны от него заколыхалась, шелестя, высоченные стебли кукурузы. Видно, здешние крестьяне — люди работящие, да и недостатка в воде не испытывают. Дорожка сужалась вдаль, подчиняясь закону перспективы, и тотчас от Эрла скрылась деревня — только башни замка непоколебимо чернели на фоне неба. Скоро юноша свернул с дорожки и побежал прямо через кукурузное поле, чтобы сократить путь до деревни у стен замка.

Прошло время, достаточное, чтобы сердце стукнуло сотню раз, и рыцарь, раздвинув клинком меча стебли кукурузы, шагнул на открытое пространство.

Картина, представшая Эрлу, оказалась настолько неожиданна, насколько и ужасна.

Слепыми темными окнами глазели крестьянские хижины друг на друга, и дверные проемы их с сорванными с петель дверьми походили на разинутые в ужасе рты. А среди хижин тут и там валялись человеческие трупы, трупы домашних животных и огромные камни. Никогда еще Эрлу не приходилось видеть столько трупов зараз. Будто кто-то взял и вывернул наизнанку городское кладбище огромного города, вытряхнув мертвых из могил. Ратники в измятых доспехах лежали рядом с полуодетыми крестьянами, переломанное оружие валялось вперемешку с крестьянскими мотыгами, топорами и лопатами…

Несколько огров, одетых лишь в набедренные повязки и плащи из шкур, бродили меж хижин, собирая расшвырянную по земле нехитрую утварь. Двое огров — это были воины, судя по грубым подобиям доспехов, прикрывающих их груди и плечи, и мечам, подвешенным к поясным ремням, — занимались несколько другой работой. Они стаскивали в кучу трупы людей и овец. А две самки с обмотанными вокруг необъятных бедер шкурами и обвисшими до складчатых брюх грудями валили трупы друг на друга и связывали их веревками: видимо, для удобства дальнейшей транспортировки. В центре разоренной деревни, завывая, кружился в ритме варварского дикого танца огр-жрец. Его Эрл тут же узнал по множеству костяных амулетов на груди и длинному изогнутому посоху, которым жрец, танцуя, пристукивал по земле. На рукояти посоха — горный рыцарь от гнева закусил губу — была воткнута человеческая голова; нижняя челюсть ее отсутствовала, и мясо с головы было обглодано во многих местах до костей. Двенадцать огров насчитал Эрл — дюжина. С того места, откуда он смотрел, огры напоминали больших мерзких сытых мух, деловито кружащих вокруг трупа, на костях которого еще осталось немного мяса.

А над всем этим возвышался замок Железного Грифона.

Стены его, много веков считавшиеся неприступными, зияли множеством огромных дыр — точно какой-то обезумевший великан лупил по стенам могучей дубиной, а массивные, окованные железом ворота валялись более чем в десятке шагов от распахнутого щербатого прохода. И теперь — с такого близкого расстояния — стало видно, что замок мертв. Ни одного ратника не было на стенах, и ни звука не раздавалось из-за изувеченных стен. Башни замка скалились безобразными провалами в стенах, словно тот же сумасшедший великан рвал их зубами, откусывая огромные куски. Только Железный Грифон на главной башне все так же сверкал, отражая свет солнца. Но сейчас сияние древнего изваяния наводило на мысль о смерти и упадке. Так светится под толщей воды обнаженный утопленник, когда сквозь нее проникают солнечные лучи.

Горному рыцарю пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы утихомирить гнев и заставить себя мыслить трезво.

Как это могло случиться? Какая же сила нужна, чтобы так искалечить каменную твердыню?! Какая же чудовищная мощь заставила замок пасть?

Но когда мутная пелена бешеной крови спала с его глаз, он уже решил, что ему делать дальше. Не в его силах что-либо изменить. Но он может отомстить…

В этот момент Эрл не думал о судьбе Гаэлона, о судьбе всех Шести Королевств, которая зависела — как положил для себя — только от него одного. Холодная ненависть заполнила все его существо. Он попросту не мог сейчас уйти. Поступи он так, он сам себя не имел бы права считать рыцарем, наследником замка Львиный Дом.

Рыцарь снял со спины щит и вдел левую руку в его ремни. Затем, держа меч у груди, пригибаясь к земле и прячась за хижинами и камнями, побежал вокруг деревни, приближаясь к тому месту, где орудовали огры-воины. Первым делом следовало устранить наиболее сильного противника — это горный рыцарь знал наверняка.

Эрл бросился на огров-воинов из-за угла хижины. Первый из серокожих упал, вряд ли успев сообразить, что происходит. Честь рыцаря не позволила Эрлу напасть на огра со спины. Поэтому он призывно и устрашающе крикнул, прежде чем нанести удар.

Огр круто развернулся, одновременно выхватывая из-за пояса меч, и немедленно получил сильный удар клинком в солнечное сплетение, прямо под нижний край доспехов, защищающих грудь. Хватая пастью воздух, он не успел еще рухнуть на землю, как на рыцаря кинулись двое его соплеменников — боевой клич Эрла мгновенно привлек их внимание.

Огры обрушились на юного рыцаря безо всякой осторожности, полагаясь только на собственную силу и ярость. Но Эрл, привыкший сражаться с противниками, намного превышающими его в размерах, действовал осмотрительно — но и как мог быстро, потому что к месту схватки уже спешили огры со всех концов деревни.

Прыгая влево-вправо, горный рыцарь держал чудищ на одной линии — так, чтобы они не могли атаковать его с разных сторон. Не отбивая удары тяжеленных мечей, он лишь уворачивался, пока не представилась возможность самому нанести удар. Спустя три удара сердца с момента начала боя, он размозжил одному из огров коленную чашечку. А когда тот грохнулся на задницу, изо всех сил пнул сапогом в сморщенную от острой боли морду. Огр, загромыхав доспехами, опрокинулся под ноги второму нападавшему. Тот, не успев погасить рывка, налетел на раненого, но сумел сохранить равновесие, замешкавшись, впрочем, на пару мгновений. Этого Эрлу вполне хватило на то, чтобы вонзить меч ему в брюхо и, навалившись на рукоять, провернуть клинок в глубокой ране.

Огр, неожиданно пискляво заскулив, повалился на бок, а меч Эрла, который тот не успел вытащить, хрустнув, сломался. Остро скошенный обломок меча в ладонь длиной, не считая рукояти, остался в руках юного рыцаря, остальную часть клинка поглотило огрское брюхо.

Эрл с размаху воткнул острый обломок в горло пытающемуся подняться раненому, выхватил из-за его пояса нож (огрский меч даже на вид был чересчур велик, тяжел и неудобен для человека) и выпрямился, оглядываясь.

Серокожие, вопя и завывая, бежали к нему со всех сторон. Лишь самки остались у кучи трупов, да огр-жрец, прекратив дикую пляску, столбом стоял на одном месте и вглядывался в Эрла, перехватив посох обеими руками.

Нож сраженного огра-воина оказался гораздо лучше того охотничьего огрского ножа, который Эрл не стал забирать у вчерашнего убитого. Рыцарь несколько раз крутанул его в воздухе, давая руке привыкнуть к новому оружию. Потом зашептал слова заклинания, активирующие амулет Огненного Шара.

Он успел выпустить лишь один шар пламени — огонь ударил точно в голову ближайшего к Эрлу огра, разнеся безволосую ушастую башку в кровавые брызги. Остальные пятеро замедлили свой бег, испуганно заверещав.

Рыцарь не стал рисковать, отвлекаясь на то, чтобы выпустить последний огненный шар, — враг был уже слишком близко. Наметив себе противника, который растерялся более других, он кинулся врукопашную.

Огры были вооружены лишь ножами, только у одного, которого выбрал в качестве очередной жертвы Эрл, было копье. Приблизившись на расстояние удара копья, рыцарь на миг замер, позволяя врагу размахнуться. Огр-охотник отвел для выпада руку с копьем, открыв тем самым грудь, и рыцарь метнулся вперед, мгновенно и точно пронзив чудищу сердце.

Времени на дальнейшие маневры уже не хватило — враги, отойдя от неожиданного испуга, с яростью атаковали. Они набросились на рыцаря одновременно — как в голодный сезон стая огромных горных волков бросается на неосторожно показавшуюся из-под камня ящерицу, и следующие два десятка ударов сердца Эрл отчаянно кружился среди грохочущего смерча беспорядочных выпадов огрских ножей. Этот бой требовал максимальной концентрации. Уворачиваясь от тускло сверкающих лезвий, Эрл беспрестанно менял угол наклона щита, чтобы с каждым выпадом тяжелые ножи врага только скользили по его поверхности — иначе удар, нанесенный огром по щиту с невероятной силой, несоизмеримой с человеческой, наверняка сшиб бы юношу с ног. Но, защищаясь, рыцарь успевал и сам наносить удары, выбирая для этого наиболее уязвимые места…

Первая атака скоро захлебнулась, потому что Эрлу удалось выскользнуть из гибельного кольца. Тяжело дыша, он смахнул со лба пот, молниеносным взглядом уяснив ситуацию. Один из огров, скуля, дергался на земле, пытаясь запихать обратно в распоротое брюхо вылезшие наружу сизые кишки. Второй, обалдело встряхивая окровавленной башкой, все старался встать, не понимая, почему это ноги не слушаются его — Эрл нанес ему колющий удар в поясницу, безнадежно повредив позвоночный столб. Эти уже не бойцы, но и подходить близко к ним тоже не стоило. Страдая от нестерпимой боли и не имея возможности передвигаться, враги все же могли успеть отомстить, схватив рыцаря за ногу и повалив… Другие трое огров получили не такие серьезные повреждения.

Горный рыцарь сэр Эрл поднял щит на уровень глаз, выставил вперед руку, сжимающую окровавленный огрский нож… Он все еще не сумел восстановить дыхание, и это немного беспокоило его. Сердце неистово колотилось в груди. Неужели он так ослаб за время путешествия по Серым Камням? Не может этого быть!.. Эрл знал, на что способен, и грамотно расходовал силы.

Мгновение спустя, когда огры двинулись к нему, рыцарь почувствовал, что сбитое дыхание — это еще не все. Свинцовая усталость как-то необычно быстро наполнила его тело, руки и ноги загудели, а перед глазами замаячила туманная пелена. Эрл сморгнул несколько раз, но пелена никуда не исчезла. Не понимая еще, что с ним творится, он попятился назад, отступая.

Угловым зрением рыцарь заметил какое-то движение.

Огр-жрец! Он медленно, кругами, приближался к сражающимся и, держа посох обеими руками, плавно поводил им перед собой, выписывая замысловатые фигуры. Его сгорбленная фигура странно подергивалась, будто жреца била крупная дрожь.

«Магия! — понял Эрл. — Мерзкая и трусливая огрская магия!»

Губы его сами собой зашептали слова заклинания, а амулет Огненного Шара на запястье левой руки напряженно завибрировал. Огры, увидев, что противник ослабел, бросились в атаку, и рыцарь понял, что они настигнут его раньше, чем он сумеет швырнуть в медленно убивающего его жреца заряд магического пламени. На мгновение в мозгу Эрла вспыхнула мысль запустить шар себе под ноги, чтобы наверняка убить себя и напоследок захватить в могилу хотя бы еще одного из отвратительных чудищ, но рыцарь тут же устыдился этой мысли.

Дочитывая последние слова заклинания, он молниеносно превратил свое отступление в атаку: собрав силы, прыгнул вперед с занесенным клинком.

Первый же огр, оказавшийся на пути рыцаря, приготовился отразить угрожающий ему клинок, но за мгновение до того, как сделать выпад, получил острым краем щита сильнейший удар под колено.

Рев раненого чудовища, хруст его голенной кости и шипение огненного шара, сорвавшегося с ладони левой руки Эрла, к которой был прикреплен щит, прозвучали одновременно.

Не удержавшись, горный рыцарь упал на колени, успев только поднять щит над головой. Два мощных удара, тут же обрушившихся на него, раскололи щит и сбили рыцаря на землю.

Стараясь откатиться в сторону как можно дальше, Эрл стряхнул с гудящей и почти онемевшей руки обломки щита. И поднялся — удивительно, но это ему удалось.

Огры снова набросились на Эрла — с диким ревом, очевидно до крайности взбешенные тем, что этот маленький человечек, юркий, словно ядовитый шмель и так же больно и смертоносно жалящий, до сих пор жив.

И весь мир вскипел оглушающим рыком, звоном стали о сталь, хрипом тяжкого дыхания, хрустом разрубаемой плоти и яркими вспышками боли — и остановился бег времени, остались только ярость и отчаянье безнадежной битвы.

А потом мир засиял красным и ухнул в черное удушающее небытие.

Капли холодной воды падали на язык, словно ледяные горошины. Он открыл глаза и увидел только колышущуюся багровую муть, словно проснулся в реке крови. Но вода все лилась в его раскрытый рот, а вместе с водой вливались и силы.

Кровавая муть перед глазами рассеялась, и юноша увидел склоненное над ним бородатое лицо… морщинистый лоб… уродливую нашлепку носа, перебитого когда-то давным-давно ударом дубины или булавы. Как бы некрасиво это лицо ни было, но оно являлось лицом человека… А не огра.

Огра? Юноша поморщился, отчего в гудящей голове качнулась боль. Огры… Кажется, был бой… И случилось нечто очень плохое… Нет, это плохое случилось еще раньше. А потом был бой…

— Очухался, милок? — спросил обладатель перебитого носа ласково рокочущим басом. — Ну, не дергайся. Лежи покудова… Вона как тебя измолотили — чудо, что очнулся.

— Ты кто? — спросил юноша и удивился тому, что может говорить.

— Я-то? Меня зовут Гус, — пророкотал бородатый. — Гус Носач. А твое имя как, милок?

Имя?.. Этот вопрос вдруг привел его в замешательство. Великие боги, неужели он забыл, кто он такой?!

— Что случилось? — спросил юноша, медля с ответом. — Я помню… Я бился с ограми. И… кажется…

Он приподнял голову — бородатый Гус Носач с торопливой готовностью помог ему привстать. Юноша огляделся, пытаясь понять, где находится, но ничего не увидел вокруг. Плотное кольцо воинов окружало его. Некоторое время он разглядывал их, закованных в запорошенные дорожной пылью, неуклюже старомодные, но добротно сработанные доспехи, которые украшали лишь следы давних сражений. Он смотрел на их лица: молодые и старые, заросшие бородой и безбородые, покрытые шрамами и чистые — такие разные, но объединенные угрюмой печатью общей беды.

В голове юноши вдруг вспыхнуло то, что он видел перед тем, как мир для него перестал существовать: оскаленные морды огров, мелькающие серые клинки, высекающие друг из друга снопы ярко-желтых искр…

— Кажется… — прокашлявшись, проговорил он, — я должен отблагодарить вас. Они бы меня одолели, если бы вы не подоспели…

Кто-то из ратников недоуменно хмыкнул. А Гус потер себе лоб и, придав своему рокочущему голосу явно непривычную ласковость, сказал:

— Да ты что, милок! Когда мы пришли к Железному Грифону, тут уже все было кончено. Только ты один живой и оставался — лежал на куче трупов этих тварей. Десяток гадов прикончил, а последний — тот, что с перебитой лапой, едва тебя самого не уморил. Ты, милок, рукоять ихнего ножа сжимал, в грудь его воткнутого, а он клыки свои на твоем плече сцепил да так и подох. Мы-то поначалу думали, что и ты… того… С тех пор как человек пришел в Серые Камни, никто не совершал подобного подвига! — закончил Гус.

— Десяток, — повторил юноша, вспоминая еще больше. — А самки, значит, удрали… Что ж, боги милостивы… Если б они оказались посмелее, я бы сейчас находился не здесь, а в их желудках… по большей части. Какой бесславный конец для…

Тут окровавленный молодой человек в изорванной куртке, которого придерживал за плечи ратник по имени Гус Носач, замолчал, растерянно оглядывая суровые лица стоящих над ним воинов.

— Эрл… — выговорил он с некоторым сомнением. — Меня зовут Эрл, — повторил он уже более уверенно. — Сэр Эрл, рыцарь… Ордена Горной Крепости Порога. Наследник замка Львиный Дом. А вы?.. Кому вы служите?..

Словно неожиданный порыв ветра налетел на могучий лес, колыхнув зашептавшие кроны, — ратники залязгали доспехами, оборачиваясь друг к другу, повторяя тем среди них, кто не слышал, слова рыцаря. Гус удивленно крякнул, и руки его, поддерживающие сэра Эрла, дрогнули.

— Простите, милорд! — почтительно заговорил он. — Что я с вами эдак… как прямо с ровней себе… Горная Крепость Порога! Еще бы нам не слышать о ней! И замок Львиный Дом мы знаем. Значит, сэр Генри, тот, что сейчас Магистр Ордена Горной Крепости, вам, милорд, папенькой приходится?

— Да, — сказал Эрл, — сэр Генри, хозяин замка Львиный Дом — мой отец.

В теле рыцаря ныла каждая мышца. На груди и вверху живота ощущались неглубокие порезы — вероятно, лезвия огрских ножей лишь прорезали кожу, разрубив толстую куртку. И еще болела голова. Юный рыцарь, за свою недолгую жизнь получивший десятки ран, давно привык определять степень повреждений собственного тела по наитию. И сейчас он не чувствовал, что серьезно ранен в голову. Скорее всего, пара ссадин и шишек. А обморок вызван чрезвычайным перенапряжением — это поганый жрец постарался, высасывая из него силы, будь проклят он и все его племя до седьмого колена!.. Эрл попробовал пошевелить конечностями. Ноги слушались безотказно, но руки… Левая рука будто стала в пять раз толще, хотя — он посмотрел на нее — с виду в размерах она точно не увеличилась. И шевелить ею было больно, каждое движение втыкало раскаленный кинжал в шею и левую лопатку. Правая оказалась повреждена меньше: Эрл поднял ее к лицу и увидел в прорехе рукава на предплечье громадный синяк, в середине которого багровела сеченая рана.

— Чуток руку не отрубили, милорд, — сочувственно проговорил Гус, заметив взгляд Эрла. — Удар клинка не прямо пришелся, точно скользнул с чего-то… должно, с вашего клинка. Да и остальные раны тоже нестрашны…

«Ничего страшного, — согласился с его словами Эрл, не произнося мыслей вслух, ибо не пристало рыцарю много внимания уделять своим ранам. — Дня через два я буду в порядке…»

— Вы не ответили мне, — расслабив тело и позволив услужливому Гусу поддерживать его в сидячем положении, сказал горный рыцарь, — кто вы и кому служите?

В первые ряды ступил воин, выделявшийся среди остальных ростом, статью и облачением — поверх боевых доспехов на его плечи был накинут пурпурный плащ. Из-за правого его плеча выглядывала длинная рукоять двуручника. Красивое, очень правильное лицо воина было удлинено клинообразной черной бородкой.

— Позвольте мне, милорд, — густым, как смола, голосом заговорил воин. — Вы, милорд, говорите с Сатианом, сотником гарнизона. Мы — ратники замка Железный Грифон. Служим мы его сиятельству герцогу Дужану.

В голове Эрла всплыла картина мертвого легендарного замка. Он снова глянул на аккуратную бородку сотника и почувствовал, как в груди снова закипает ярость.

— Скажи мне, Сатиан, — начал говорить горный рыцарь, — где был ты и твоя сотня, когда орды вонючих огров громили замок твоего господина? Где ты был, когда огры убивали твоего господина?

Красивое лицо Сатиана дрогнуло, будто под его кожей прошла волна ряби.

— Я скажу вам, сэр Эрл, — быстро справившись с собой, ответил сотник. — Я и моя сотня сопровождали его сиятельство сэра Дужана в походе к замку Серебряный Полумесяц, потому что сэр Дужан пожелал навестить своего товарища сэра Таиса, хозяина Серебряного Полумесяца. Мы покинули Железного Грифона неделю назад и вернулись только сегодня… И застали то, что застали. Никто в Серых Камнях не мог и подумать о том, что огры решатся напасть на замок Железный Грифон. И сигнальных костров на сторожевых башнях никто не видел. Должно быть, не успели зажечь…

Сотник замолчал.

— Поистине, — проговорил кто-то из воинов, — в Серых Камнях происходит что-то небывалое…

Юный рыцарь, выслушав ответ, тотчас забыл свой гнев.

— Так герцог Дужан жив? — воскликнул он. — Кто же был в замке?

Лица воинов стянула паутина скорбной немоты. Никто не ответил Эрлу.

Горный рыцарь хотел было повторить свой вопрос, как вдруг воины расступились. Двое ратников без шлемов, с алебардами, на каждой из которых развевался флаг с вышитым на нем Железным Грифоном, подошли к рыцарю.

— Воин пришел в себя? — осведомился один из ратников у сотника Сатиана.

— Я и сам способен говорить, — заметил Эрл и с помощью Гуса поднялся на ноги.

— Это сэр Эрл, сын сэра Генри, наследник Львиного Дома и рыцарь Братства Порога, — скороговоркой сообщил ратникам с алебардами Носач.

Те переглянулись и на один удар сердца преклонили перед Эрлом колени.

— Его высочество герцог повелел провести вас во дворец, — сказал один из них, обращаясь уже не к сотнику, а к самому Эрлу. — Он также велел не трогать вас, милорд, и не поднимать с земли, пока вас не осмотрит гарнизонный лекарь.

— Это я, милорд, врачую воинов, если их ранят, — снова встрял Гус Носач, который, кажется, помимо своего выдающегося носа, отличался еще и крайней словоохотливостью. — И если просто занедужат, тоже врачую.

— Так ведите, — сказал Эрл и, оттолкнув Гуса, шагнул вперед.

Стараясь держаться прямо, он шел в сопровождении воинов, почти не шатаясь. Ратники гарнизона, вернувшиеся из похода в свой разгромленный дом, смотрели ему вслед.

Солнце уже садилось, и внутри замка, под его башнями, соединенными на нескольких уровнях полукругами переходов, было полутемно, но факелов почему-то не зажигали. Однако и без должного освещения, и с наполовину обвалившимися стенами, и обглоданными башнями, и с разбитыми ступенями лестниц, ведущими на укрепления стен, замок Железный Грифон производил колоссальное впечатление. Видно было, что его строили и достраивали много-много лет. Сэру Эрлу этот замок напомнил королевский Дарбионский дворец, который своей площадью мог соперничать с небольшим городком, только… Только в архитектуре дворца было много лишнего, декоративного, а Железный Грифон являлся воплощенным в камне символом надежности и прочности. Был…

Всюду работали ратники. Не снимая доспехов, они растаскивали завалы камней и собирали трупы, которых, как и за стенами замка, здесь было великое множество. Воины трудились молча. Они — как тотчас подумал Эрл — так давно и хорошо знали друг друга, что для общения им не требовалось даже жестов. А молчание являлось данью скорби по погибшим.

Ратники с алебардами провели горного рыцаря к главной башне, у входа в которую стоял караул из пяти воинов, вооруженных полуторными мечами и большими треугольными щитами. Затем сэр Эрл и его провожатые долго поднимались по винтовой лестнице в пыльной темноте, которую прорезали только лучи красного закатного солнца из узких окон, больше напоминающих бойницы. Несколько раз Эрлу становилось дурно, но он превозмогал слабость и, лишь добравшись до верхних ярусов башни, дважды позволил себе опереться о стену.

Наконец они остановились у тяжелой двери — полуоткрытой, потому что замок ее был взломан и верхние петли вывернуты. Здесь ратники с алебардами оставили Эрла. Стоявший у двери воин вошел в покои, коротко объявил о визите рыцаря, назвав его «тот, кого нашли в деревне», и вернулся на свой пост.

Эрл был занят мыслью о том, что вот сейчас он предстанет перед взором того самого легендарного сэра Дужана, героя его детства и детства всех рыцарей Серых Камней его поколения, и даже не обратил особого внимания на то, что воины с алебардами могли бы и сообщить его имя стражу, а тот, как и полагается по этикету, мог бы и произнести имя Эрла герцогу.

Горный рыцарь толкнул дверь, перешагнул порог и оказался в небольшом квадратном зале (ведь он располагался почти на самом верху сужающейся к крыше башни). Зал имел шагов десять в длину и столько же в ширину и больше напоминал комнату. Факелы здесь тоже не горели, но в зале было довольно светло из-за восьми узких и высоких окон, прорезанных по паре в каждой из стен. Ветер свистел в зале, и Эрлу на миг показалось, что он слышит вовсе не ветер, а тихий, печальный плач могучего и грозного Железного Грифона, который сейчас находился прямо над ним.

Напротив горного рыцаря возвышался трон из черного дерева, и было заметно, что еще, наверное, час назад этот трон валялся перевернутым (одна из покалеченных резных ручек белела свежим сколом). А на троне неподвижно, словно статуя, сидел крупный мужчина, закованный в полный рыцарский доспех, поверх которого на груди переливалась под красным солнечным светом золотая герцогская цепь. Забрало шлема рыцаря с пышным плюмажем было опушено. Длинный меч в ножнах прислонен к трону. А рядом с троном стоял низкий стол, накрытый белым покрывалом, под которым неясно угадывались очертания человеческого тела. Кое-где на белой ткани покрывала проступали бурые пятна.

Больше в зале не было ничего. Даже стены уныло темнели пустотой, не прикрытые ни гобеленами, ни щитами с охотничьими или боевыми трофеями, ни оружием. То ли огры успели разграбить замок подчистую, то ли хозяин замка, сидящий теперь на троне перед юным рыцарем, не любил нагромождения вещей и всяческих украшений в своих апартаментах.

Сэр Эрл, опустившись на одно колено, волнуясь, приветствовал хозяина Железного Грифона.

Рыцарь на троне молчал.

Эрл помедлил… Волнение уходило из его сердца, уступая место удивлению. Герцог на троне чуть приподнял правую ладонь, облаченную в латную перчатку… и снова уронил ладонь на ручку трона.

Эрл понял, что Дужан ждет от него рассказа о том, что ему пришлось увидеть и услышать близ стен замка. И Эрл заговорил.

Неожиданно для себя самого он начал свой рассказ с того дня, как ему с двумя рыцарями Братства Порога и принцессой Литией удалось бежать из Дарбиона, но не упомянул о причинах бегства. К чрезвычайному удивлению горного рыцаря, герцог этими причинами не поинтересовался. Он ни разу не прервал речь Эрла, даже не пошевелился во время его речи, хотя юноша говорил довольно долго.

И когда Эрл закончил говорить, герцог Дужан все так же хранил молчание — ни звука не просочилось из-за глухого решетчатого забрала. Горный рыцарь даже засомневался, слушал ли герцог его…

Эрл стоял напротив сидящего на троне герцога и не знал, что ему делать дальше. Больше рассказывать было не о чем, вопросов Дужан не задавал, но и не отпускал рыцаря. Молчание затягивалось. Юноша уже собирался было снова преклонить колено и попросить разрешения уйти, как вдруг из-за забрала раздался глухой и надорванный голос.

— Ты похож на своего отца, — первое, что услышал Эрл от герцога. — Я его видел в последний раз, когда он был в таком же возрасте, как и ты сейчас… Но никогда бы не подумал, что рыцарь, рожденный в Серых Камнях, будет изучать магию. А как следует из твоего повествования, ты владеешь ею неплохо… Что ж, Магистрам Горной Крепости Порога виднее, чему обучать своих воинов. Но, по-моему, честный клинок, отвага и честь стояли и будут стоять много выше этого мастерства… трусливых прохиндеев.

Не зная, что ответить, Эрл промолчал.

— Я не хотел тебя обидеть, рыцарь, — заговорил снова Дужан. — Прошу простить меня, если невольно задел твои чувства. Должно быть, во мне говорит боль… И разочарование. То, что случилось, никогда не должно было случиться. Замок Железного Грифона неприступен уже много сотен лет, и много сотен лет огры боятся даже на тысячу шагов приближаться к его стенам… Но тем не менее… Я думал услышать от тебя хоть что-то, что прояснит ситуацию, но и ты опоздал. Как и я… поспев только разогнать кучку ленивых мародеров…

Кучку ленивых мародеров?! Эрл знал наверняка: выйти победителем из такой битвы, какую выдержал он, не способен ни один из рыцарей королевства. Если тот рыцарь, конечно, не принадлежал к Братству Порога. Кучка ленивых мародеров!..

— Я… Вы вовсе не обидели меня, ваше сиятельство, — заговорил юноша внезапно охрипшим голосом. — Я покинул Серые Камни, когда был еще несмышленым малолеткой. Но и для меня увидеть Железного Грифона разоренным подлыми ограми несоизмеримо больно. Я понимаю ваши чувства, ваше сиятельство, и я… скорблю вместе с вами!..

— Не время скорбеть, — хрипло прозвучало из-за темного железа забрала. — Время действовать, рыцарь! Клянусь всеми богами и демонами, я разыщу каждую мерзкую тварь, хоть как-то виновную в том, что произошло! — теперь голос Дужана зазвучал резче и звонче, точно проходя через решетки забрала, он приобретал свойства металла. — Я не знаю, каким образом огры сумели уничтожить Железного Грифона, но я это выясню, обещаю. Подлая магия не спасет их! И весь остаток жизни я положу на то, чтобы отомстить!

— Но, ваше сиятельство, — проговорил Эрл, — замок Железного Грифона вовсе не уничтожен. Его стены пробиты, и многие башни пострадали, но достаточно пары лет, чтобы все восстановить…

— Ты не понимаешь, рыцарь, — юноше показалось, что герцог за своим забралом горько усмехнулся. — С самого начала замком правили представители моего рода. Их кровь… наша кровь!.. питала величие Железного Грифона. А теперь все кончено. Железный Грифон будет жить столько, сколько боги отпустили лет мне. А я уже стар, рыцарь. И я… последний из моего рода. Теперь… последний… — Голос Дужана сорвался.

Чуть скрежетнула нижняя кромка шлема по прикрывающим горло пластинам. Эрл посмотрел туда, куда повернул голову герцог, — на низкий стол, где под покрывалом покоилось чье-то давно остывшее тело. И тогда юноша понял, почему герцог Дужан, говоря с ним, не поднимает забрала.

— Нарралу было меньше лет, чем тебе. — Голос герцога снова обрел глуховатый металлический звон. — Его мать умерла при родах, и я заменил ее. Все семнадцать лет я не отпускал его от себя, учил его всему, что знаю. И он должен был стать величайшим воином Серых Камней за всю их историю! Я говорю это не как отец, а как опытный ратник. А неделю тому назад я впервые отправился в поход без него… Да, рыцарь! — внезапно вскричал Дужан. — Я буду убивать огров, покуда рука моя удержит меч. И когда в Серых Камнях не останется ни одного из этих чудовищ, будет считаться, что тризна по Нарралу завершена!

За дверью послышалась какая-то возня. Страж покоев герцога, распахнув дверь, шагнул в зал.

— Ваше сиятельство! — громко объявил он. — Вернулись воины из сотни Иларта.

— Говори! — велел герцог.

— Обыскивая окрестности, они нашли двух огрских самок, — заспешил доложить страж. — Одна из них сопротивлялась так яростно, что пришлось ее убить, но вторую, хоть и тяжелораненую, удалось доставить в замок. Она сейчас в подвале. И, ваше сиятельство, воины привели Ниллу, жену Ока-кузнеца. Она единственная, кто выжил в ночь резни. Она пряталась в подполе, где Ок хранил…

— Пусти ее ко мне! — велел Дужан.

Двое ратников под руки ввели женщину, растрепанную и грязную. Эрл сразу узнал ее. Судя по всему, то, что пережила несчастная, навсегда затуманило ее рассудок. Оказавшись перед своим господином, женщина не преклонила колен. Когда ратники отпустили ее, она так и осталась стоять, втянув голову в плечи, исподлобья посверкивая во все стороны безумными глазами.

Эрл отступил к стене.

— Говори, Нилла! — приказал герцог. — Ну?!

— Темно… — сглотнув, произнесла женщина и вдруг пугливо оглянулась. — Тихо… — сказала она. — Очень тихо… А потом… Змеи… Много змей! — выкрикнула она, и слезы брызнули из ее глаз. — Сильные-сильные змеи! Длинные-длинные змеи! Черные-черные змеи!..

— Что за чушь ты мелешь! — зарычал герцог. — Какие еще змеи?! Я хочу знать, как погиб мой сын! Сколько сюда пришло огров?

— Огры? — сбившись, удивленно переспросила Нилла.

— Огры, чтоб тебя демоны разорвали, огры! Кто же еще? Сколько их тут было? Я полагаю, не менее шести-семи племен объединились, чтобы…

— Огры! — перебив речь своего господина, воскликнула женщина. — Огры?

Эрлу показалось, что безумие на миг покинуло ее.

— А это были вовсе и не огры, — договорила Нилла. — Не они разрушили замок. Не они убили милорда Наррала. Огры пришли потом…

ГЛАВА 5

Небольшой отряд — числом в десяток воинов — растянулся на узкой горной троне, опоясывавшей отвесную серую стену, вершина которой терялась в уродливых лохмотьях серых облаков. Под ногами устало шагающих людей хрустели мелкие камешки; откатываясь к краю тропы, камешки срывались в глубокую пропасть и, крутясь, бесшумно исчезали в бурном, белом от пены потоке, рокочущем далеко внизу. Невысокое бледное солнце освещало хмурые лица воинов, покрытые сажей и копотью доспехи, тусклые клинки мечей, бьющие по бедрам при каждом шаге. Никакой поклажи воины не несли с собой, кроме носилок, сделанных из дорожного плаща, укрепленного на двух копьях. Каждый час воины, несущие носилки, менялись — очень трудна была дорога, не так много сил оставалось у путников, и довольно тяжел был тот, кто лежал на носилках.

Его имя было Боргард — это под весом его бесчувственного тела сгибались копья, лежащие на плечах воинов, и трещала туго натянутая плотная ткань плаща. Боргард происходил из древнего и славного графского рода, испокон веков владевшего замком Орлиное Гнездо и близлежащими землями. В четырнадцать лет Боргард в первый и последний раз покинул родовой замок, чтобы явиться в Дарбионский королевский дворец, где его величество Ганелон Милостивый, великий властитель Гаэлона, возложил на его плечо меч, произведя в рыцари, и принял клятву верности, каковую рыцарь короля дает единожды в жизни и не преступает никогда. После этого сэр Боргард вернулся в Серые Камни Огров, в свое Орлиное Гнездо. Через год умер его отец — старый граф на протяжении многих лет страдал от последствий тяжких ран, полученных в давних сражениях с племенами диких огров; и сэр Боргард стал единственным и полноправным хозяином Орлиного Гнезда. С тех пор прошло тридцать четыре года. Замок графа Боргарда пережил две огрских осады, большую войну с двумя дикими племенами, объединившимися против ближайшего соседа и боевого друга графа барона Траггана, бессчетное количество раз возглавлял граф дальние карательные экспедиции, мстя за коварные вылазки кровожадных врагов, — и давным-давно привык к мысли о том, что скорее погибнет он сам, чем падет его замок и земли, которые он защищает, перейдут под власть свирепых серокожих чудищ.

И сейчас воины из гарнизона Орлиного Гнезда — те десять человек, что выжили в кошмарную ночь, принесшую в замок посланников мага-узурпатора Константина, — страшились часа, когда их господин придет в себя.

Потому что на месте замка теперь уродливо громоздятся дымящиеся развалины. Трупы воинов Орлиного Гнезда разбросаны по округе, и жителей графской деревни никто и ничто уже не сможет защитить от огров из ближайшего подземного города, которые, привлеченные шумом ночного побоища, наверняка уже выслали своих лазутчиков разузнать, что же произошло. А рыцарь короля сэр Боргард, хозяин замка Орлиное Гнездо, пусть с пробитой головой и без чувств, но жив. Тогда как большая часть его гарнизона погибла, замок пал, и люди, защищать которых — его долг, остались совершенно без защиты.

Воины Серых Камней знали: огры, еще вчера входившие в деревню с миром, сейчас, скорее всего, шныряют посреди развалин, собирая трупы убитых, — мирным племенам не так часто выпадает возможность полакомиться человечиной. Воины Серых Камней знали: останься они с графом в замке, серокожие чудища не осмелились бы появиться поблизости. В Серых Камнях даже в самые мирные времена никогда не оставляли замки без защиты мечей. Но воины знали еще и то, что графу Боргарду не следует находиться сейчас в замке — что, если ночные гости вернутся? Выжившие ратники не могли не выполнить того, что должны. Уберечь своего господина — вот что составляло смысл жизни ратников. Поэтому они и вынесли истекающего кровью рыцаря из-под обломков замка и тем самым спасли ему жизнь, лишив при этом возможности исполнить до конца свой долг.

Ибо серокожие твари понимают только силу. Нельзя надолго оставлять графскую деревню без защиты воинских клинков. Пройдет совсем немного времени, и огры осмелеют. Они возьмут у деревенских, что пожелают, не дав ничего взамен. А после этого бесследно исчезнут и свидетели разбоя.

Долг графа состоял в том, чтобы защитить своих людей.

А долг графских ратников — сберечь своего господина.

Поэтому отряд направлялся в замок Полночная Звезда. Владения барона Траггана, хозяина Полночной Звезды, являлись ближайшим к Орлиному Гнезду безопасным местом. Но и до этого места было два дня пути. А воины не имели при себе ни воды, ни провизии. Вооружены они были только мечами и кинжалами, лишь кое-кто нес с собой копье, да у троих были шиты. В горячке отступления, вернее сказать, бегства ни один из воинов не догадался прихватить с собой лук или арбалет. Следовательно, на добрую охоту надеяться было нельзя… Да, впрочем, никто и не думая о доброй охоте.

Воина, шедшего сразу за парой, которая в этот час несла Боргарда, звали Бран. Ему было немногим более двадцати, но выглядел он зрелым мужчиной. Массивное телосложение да густая темная борода, скрывавшая половину лица, и — главным образом — тяжелый и острый взгляд из-под лохматых иссиня-черных бровей создавали такое впечатление. Бран родился и вырос в Орлином Гнезде. Бран был бастардом графа Боргарда.

Да, сэр Боргард, никогда не имевший законной жены и законных детей, тем не менее произвел на свет одиннадцать сыновей, матерями которых в разное время становились служанки замковой кухни и деревенские девки. Сколько-то у сэра Боргарда родилось и дочерей, но детей женского пола он не считал достойными внимания. Его владениям нужны были воины — мужчины, способные держать в руках оружие, защитники замка.

Не в правилах графа было делать различия между обычными ратниками и воинами, за рождение которых он нес прямую ответственность. Но Брана Боргард стал выделять, едва тому минуло двенадцать лет. Дело в том, что Бран более других бастардов был похож на своего отца, и с течением времени это сходство все увеличивалось. Позже выяснилось, что Бран напоминал графа не только внешне; под стать отцу, он оказался одним из самых сильных ратников гарнизона, едва достигнув возраста пятнадцати лет. В свое время четырнадцатилетний Боргард командовал отрядом из сотни отцовских воинов и в боях с дикими ограми разил врага наравне с опытными вояками, четверть века не выпускавшими из рук меча.

Бран же в пятнадцать лет стал десятником. Через два года — сотником. А когда ему исполнилось девятнадцать — капитаном гарнизона, правой рукой своего господина и своего отца.

Никто из ратников Орлиного Гнезда не возроптал такому выбору графа. И прочие сыновья Боргарда не возражали тоже. Не из-за чего было. Достигнув возраста, когда у мужчин начинает расти борода, Бран стал похож на отца как две капли воды. С того времени ратники относились к нему с невольным почтением, которое, кстати говоря, подкреплялось и тем, что воинским искусством бастард овладел почти на уровне самого графа, а о ратных подвигах Брана уже начали рассказывать истории…

Теперь капитан гарнизона замка Орлиное Гнездо бастард Бран, идя вслед носилкам по узкой горной тропе, не сводил взгляда с отцовского лица. Он понимал, что особое доверие господина накладывало на него и особую ответственность. Именно с него, с Брана, Боргард в первую очередь спросит за то, что он не позволил ему погибнуть вместе с замком.

Никто не знал, какое решение примет Боргард, когда очнется.

Вероятнее всего, он прикажет повернуть обратно, чтобы попытаться успеть к разграбленной деревне прежде, чем огры начнут наводить там свои порядки. Какой феодал Серых Камней стерпит, чтобы в его доме хозяйничали вонючие чудища? Сама мысль об этом ранит больнее меча!

Вдали послышался мерный глухой рокот. Воины Орлиного Гнезда оживились. Они знали: сейчас тропа станет шире и уже через пару сотен шагов приведет их к Серебряному водопаду, который низвергает воду в Круглое озеро. Там можно будет немного отдохнуть. А потом двинуться дальше, к Змеиной пещере, темной и длинной, петляющей так резко и часто, что идущие по ней отряды и впрямь напоминают извивающихся змей. Путь к замку Полночная Звезда через Змеиную пещеру считался длинным, но относительно безопасным путем, и люди обычно передвигались именно так.

Существовал еще один путь, короче — через Слепой перевал, но он слыл крайне опасным. Нечего было и думать появляться там с отрядом меньше чем в сотню мечей…

Это было особое место в Серых Камнях — Слепой перевал. Здесь никогда не рассеивался густой туман, и людям крайне сложно было ориентироваться в этом месте, лишь огры знали какой-то способ смотреть сквозь тот туман. Но не только по этой причине люди старались не соваться на Слепой перевал. Перевал часто навещали огры из враждебных людям диких племен. Огрские жрецы полагали, что серый туман перевала не туман вовсе, а дыхание духов предков. Вотчина Мертвых— так на своем языке называли это место огры. Поэтому на Слепом перевале было более всего в Серых Камнях каменных жертвенников, бурых от крови множества замученных. И не только жрецы диких племен — мирные огры нередко наведывались сюда, чтобы воздать дань духам давно умерших родных. Здесь, на Слепом перевале люди становились добычей. Здесь, на Слепом перевале не действовали законы мирного сосуществования людей и огров…

Когда до Круглого озера оставалось около ста шагов, идущий впереди воин передал соседу копье, оторвался от отряда и побежал, ступая легко и почти неслышно, пригибаясь к тропе, и очень скоро валуны в том месте, где тропа поворачивала, скрыли его от его товарищей. Весь отряд остановился, а Бран, оставив свое место позади носилок отца, вышел вперед. Несколько минут он ждал, напряженно вслушиваясь и не снимая ладони с рукояти меча.

Воин вернулся не один. С ним пришел еще ратник — Алдан, графский лазутчик. Он с самого начала шел впереди отряда, с привычным тщанием отыскивая на пути признаки возможной засады. Только подобный способ передвижения гарантировал безопасность отряда. Вдали от обжитых людьми территорий любая пещера могла таить врага, из-за любого камня могло вылететь тяжелое копье с зазубренным наконечником, с любого, на вид такого тихого склона мог обрушиться камнепад. Лазутчик должен был, углядев опасность, незаметно вернуться к своим, а в том случае, если бесшумный отход невозможен, подать сигнал. Стоит ли говорить, что, обнаружив себя, предупредивший товарищей лазутчик сам вряд ли сохранил бы свою жизнь.

Впрочем, на этот раз все обошлось благополучно. Алдан, не увидев и не услышав ничего подозрительного, дождался отряд у Круглого озера. И уже спустя несколько минут воины осторожно положили своего господина на берегу озера, под скальную стену, где плоские камни образовали подобие длинного козырька, укрывавшего от прямых солнечных лучей.

Боргард едва слышно застонал и пошевелился, когда его носилки коснулись гладких прибрежных камней. Бран тотчас же склонился над ним.

— Господин! — позвал он.

Боргард поднял правую руку — в знак того, что услышал голос капитана.

— Воды господину! — немедленно крикнул Бран.

Алдан, поспевший быстрее других, влил из пригоршни несколько капель холодной озерной воды в пересохший рот графа. Боргард с усилием глотнул, разлепил потрескавшиеся губы и, не открывая глаз, прохрипел:

— Еще…

На этот раз ему поднесли полный шлем воды. Граф жадно глотал, расплескивая воду изо рта. Потом снова поднял и опустил руку. Шлем тут же убрали.

Ратники молча стояли вокруг своего хозяина. Никто не смел заговорить с рыцарем прежде Брана.

— Господин, — опустившись на колени у изголовья носилок, начал бастард, — вы позволите мне говорить?

Гримаса боли исказила лицо Боргарда. Он медленно повернул голову сначала вправо, потом влево. Потом поднес руку к виску, на котором запеклась кровь. И уронил руку.

«Погоди, — вдруг отчетливо догадался Бран о том, что хотел сказать ему его господин, — дай мне время прийти в себя…»

— Расступитесь! — отрывисто и негромко приказал капитан гарнизона несуществующего уже замка, поднявшись с колен. — Господину нужно больше воздуха. Он сам даст знать, когда придет час говорить с ним.

Воины разошлись. Никто из них не отошел далеко. Круглое озеро окружено было неприступными высокими скалами, лишь по одной скале можно было спуститься к озеру — по той самой, с вершины которой грохотал Серебряный водопад. Но с этой скальной вершины не просматривалось подножие: длинный каменный козырек надежно прятал от глаз возможных наблюдателей. Опытные воины, ратники гарнизона замка Орлиное Гнездо, набрав в шлемы воды, немедля вернулись в укрытие, не позволив себе даже скинуть доспехи и смыть с истомленных тел пот и грязь.

Бран остался с Боргардом. Он уселся рядом, глядя на отца, словно в спокойную гладь воды. Он видел себя. Он прекрасно знал о своем происхождении и о своем сходстве с графом, но почему-то только сейчас подумал о том, что в жилах его течет графская кровь — кровь хозяина Орлиного Гнезда. Никогда раньше он не смотрел на Боргарда как на отца — лишь как на господина, которому он служил. Сам Боргард не позволял Брану считать себя сыном и наследником, давая понять, что выделяет его исключительно за заслуги в ратном деле. Но сейчас рыцарь короля сэр Боргард, могущественный воитель, феодал, чье слово в Орлином Гнезде и его окрестностях было непререкаемым законом, беззащитный и слабый лежал на пыльном дорожном плаще.

Бран смотрел на большую голову графа, черные волосы которой, заплетенные в тугую косу, с правой стороны вздыбились, образовав бурый от спекшейся крови панцирь. Заскорузла и покрылась кровавыми пятнами толстая и длинная коса бороды. Резкие и грубые черты крупного лица теперь складывались в маску сдерживаемого страдания. Могучие руки то и дело вздрагивали, пальцы сжимались в кулаки-булыжники. Тяжелый нагрудник доспеха вздымался так высоко, что скрипели скреплявшие его с наспинной пластиной кожаные ремешки, — это широкая грудь Боргарда ходила ходуном, с трудом накачивая воздух в легкие. Граф мучился от сильной боли, но, даже находясь в полубессознательном состоянии, старался не показывать этого. Впрочем, это Брану казалось, что он без чувств. Боргард давно уже пришел в себя, но, не тратя сил на лишние движения, не открывал глаз, собирался с мыслями.

Так вышло, что Бран оказался единственным бастардом, выжившим из гарнизона Орлиного Гнезда. Поэтому, наверное, никто, кроме него, не мог сейчас чувствовать того, что впервые в жизни почувствовал он по отношению к графу.

Жалость.

Вначале Бран испугался этого недостойного воина чувства. Испугался, что осмелился жалеть своего господина. Бастард велел себе думать о чем-нибудь другом, но ничего не получалось. То, что происходило в его душе, было сильнее. Графская кровь, упруго пульсируя по сосудам, раз за разом настойчиво била в его сердце. Кровь заставила Брана осторожно — следя, чтобы никто не заметил, — положить ладонь на руку Боргарда.

И как только их руки соприкоснулись, веки графа дрогнули. Он подогнул локти и чудовищным усилием поднялся. Бран схватил его за плечи, а воины, увидев, что их господин пришел в себя, тотчас сгрудились вокруг них.

Боргард открыл глаза. Правый глаз его, обращенный к бастарду, был выпучен и налит кровью.

— Водопад… — с трудом выговорил Боргард. — Серебряный водопад… Мы на Круглом озере?

— Да, господин, — ответил капитан гарнизона.

— Я слышу голос Брана… но не вижу его. Где ты?

Бран понял, что его хозяин и отец от полученной раны наполовину ослеп.

— Я здесь, господин, — сказал он, подвинувшись так, чтобы граф мог видеть его неповрежденным глазом. — Мы на Круглом озере.

— Значит, Орлиное Гнездо захвачено, — прохрипел Боргард, закашлялся и сплюнул кровью. — Так и есть…

— Не так, господин, — откликнулся Бран. — Они разрушили замок. И ушли. Отступая, мы видели, как те, кто называли себя королевскими гвардейцами, хозяйничали на руинах. Если бы они хотели захватить замок, они бы не стали рушить его… и грабить. Кое-кто из крестьян пытался помешать им, но они… убивали их. Мы не вступили с ними в битву. Потому что тогда важнее было уберечь вашу жизнь.

— Сколько крестьян выжило в ночь нападения?

— Немного, — глухо ответил Бран. — Должно быть, менее десятка…

— Королевский налог, — произнес Боргард и неожиданно для всех горько усмехнулся. — Что ж… Я помню лишь разговор с одним из магов, потом… Почти ничего не помню. Огонь… И чернота.

— Мы встретили их во дворе, — поспешил Бран. — Вы, господин, говорили с ними, и разговор оказался недолгим…

— Хватит! — оборвал его граф окрепшим голосом. — Сколько нас осталось?

— Вы, господин. И еще десятеро, — Бран перечислил имена выживших воинов.

Боргард довольно долго молчал.

— Рыцарь без замка, — произнес он. — Феодал без подданных. Что у меня осталось, кроме жизни, которую я не сумел отдать, чтобы… защитить своих людей и свой дом?

— Честь, господин! — твердо проговорил Бран, не успев удивиться тому, как в голове его возник точный и нужный ответ. — Вы не запятнали себя позорным бегством. Это я струсил, велев выжившим унести вас от опасности. Позор целиком на мне, господин. И я готов понести любое наказание.

Боргард снова замолчал.

— Ты все сделал правильно, капитан гарнизона Бран, — снова заговорил он.

Ратники стали недоуменно переглядываться. Никто не ожидал, что граф скажет такое. И сам Бран не ожидал. Но когда первое удивление прошло, стоявший рядом с Браном Удруг, громадный старик, служивший еще отцу Боргарда; Удруг, носивший на могучей шее в четыре ряда ожерелье из клыков убитых им огров, хлопнул широченной ладонью бастарда по плечу. Старый воин, всю жизнь живущий духом непрекращающейся войны и воинского братства, уловил настроение остальных ратников и выразил его без помощи слов, как умел.

— Сейчас мы двинемся в путь, — продолжал граф Боргард. — Как можно быстрее… мы должны добраться до Полночной Звезды. Как можно быстрее мы должны уведомить барона Траггана о том, что случилось. Не пройдет и нескольких часов, как мы встретимся с бароном, но все равно нужно спешить. С прошлой ночи время изменилось: теперь единый час должен вмещать целый день.

Эти слова повергли ратников в изумление. Очевидно, многие из них подумали, что ранение в голову дает о себе знать. Каким это образом они смогут встретиться с Трагганом через несколько часов, если до Полночной Звезды чуть меньше двух дней ходу? И эта странная фраза про изменение времени…

Боргард снова усмехнулся и медленно повернул голову, чтобы оглядеть единственным глазом воинов.

— Я помню огонь, — сказал граф. — Сильный огонь с неба.

— Да, господин, он поджег замок. Вспыхнуло все, что могло гореть, — подал голос Бран.

— Ты думаешь, капитан, что пламя… охватившее деревянные перекрытия сторожевых башен, издали видно хуже, чем сигнальные костры? — сказал Боргард.

Кое-кто из ратников даже рассмеялся. И у Брана потеплело в груди. Господин, несмотря на свою рану, мыслил трезвее их всех! Конечно, барон Трагган уже спешит на помощь своему товарищу-рыцарю. Вот оно что! Вот почему Боргард не разгневался на Брана, приказавшего вынести его из руин замка. Ведь барон уже в пути; очень скоро он будет здесь, и тогда они все вместе двинутся обратно. С такой силой им уже никто страшен не будет!

— Я понял вас, господин! — заговорил Бран. — Но… разрешите мне сказать: не лучше ли будет дождаться барона здесь? Дальнейший путь слишком опасен. Наш отряд достаточно велик для того, чтобы его заметили огры, но недостаточно велик, чтобы отбиться от них. Конечно, можно пойти через Змеиную пещеру — я так и рассчитывал: потратить лишние пять-шесть часов, но выйти к Полночной Звезде невредимыми. Наш долг, господин, — добавил Бран, будто кто-то здесь мог заподозрить его в трусости, — сберечь вашу жизнь. Коли уж мы приняли ее в свои руки, позвольте нам нести ее до конца.

— Мы не пойдем через Змеиную пещеру, — сказал граф. — Мы пойдем через Слепой перевал…

Он хотел продолжить речь, но тут его лицо исказилось, и он со стоном схватился за голову.

Бран ждал, пока Боргард снова будет говорить. Но приступ боли, вероятно, оказался так силен, что граф потерял нить разговора. Тяжело дыша, он смотрел прямо перед собой и морщился, собирая мысли.

— Позвольте мне сказать, господин? — негромко начал Бран.

Боргард сделал рукой разрешающий знак.

— Его сиятельство барон Трагган двинется через Слепой перевал, — проговорил бастард. — Это ясно как день, ведь он пойдет с большим отрядом и будет спешить. Я сказал, что мы собирались пробираться к Полночной Звезде через Змеиную пещеру, еще тогда, когда вы, господин, мудростью своей не просветили нас насчет пылавших сторожевых башен Орлиного Гнезда, которые барон, конечно, увидел. Теперь я понимаю, что идти в пещеру — плохая затея. Если мы пойдем через нее, мы наверняка разминемся с его сиятельством бароном. Но осмелюсь сказать, господин… Встреча с его сиятельством произойдет, скорее всего, ближе к середине перевала: в Змеином Горле или на плато, сразу после выхода из Горла. До того, как его сиятельство найдет нас, нас, скорее всего, найдут огры. Ежели встретится большая орда, нам не выстоять, и вы знаете это, господин. Коли будет на то ваше повеление, господин, мы направимся туда, куда вы укажете. И счастьем будет для всех нас сложить головы в вашу честь, господин. Верно я говорю, ребята?

Ратники вразнобой подтвердили слова капитана гарнизона.

— Но погибнем мы, погибнете и вы, господин, — договорил Бран. — Уж лучше подождать всего лишь несколько часов, и мы соединимся с войском его сиятельства барона. Если он двинулся в путь затемно, значит, будет здесь к ночи. Уж Круглого озера ему не миновать по пути к Орлиному Гнезду.

Боргард молчал. И это начало тревожить Брана. Ведь нет никакого смысла, спешить навстречу барону, нет никакой необходимости идти через опасный Слепой перевал. Они подождут Траггана здесь и вернутся с большой силой, разгонят огров, займут Орлиное Гнездо и, ежели огры успели напакостить в деревне или в замке, пойдут к их подземному городу. Серокожие твари должны помнить, кто истинный хозяин Серых Камней! Все это, торопясь, непривычной для себя сбивчивой скороговоркой, выпаливал капитан гарнизона Бран.

Пока полностью овладевший собой граф не прервал его повелительным жестом.

— Ты что, капитан, забыл, кто разрушил Орлиное Гнездо? — выговорил он. — Разве огры?

Воины Серых Камней с самого рождения привыкли видеть врагов в ограх, и ни в ком другом. В Серых Камнях люди никогда не убивали людей. Поэтому сейчас ратники пораженно молчали. Они не понимали своего господина. Явление в замок магов в сопровождении гвардейцев они — все как один — истолковали для себя чем-то вроде стихийного бедствия: урагана или землетрясения, несчастья, каковому невозможно воспрепятствовать. Огонь обрушился на них настолько неожиданно, что ни один из ратников не успел обнажить меч. То, что случилось прошлой ночью, никак нельзя было назвать битвой. Кто-то свыше — король или кто еще, не менее могущественный — ниспослал кару на Орлиное Гнездо. Разве можно замахиваться на того, кто свыше? Разве кто-то из этих ратников мог бы подумать обнажить меч против своего графа, если б тот вздумал наказать его — даже и несправедливо? Подобные дела не находят места в понимании простого ратника. Огры, которые наверняка пришли следом за магами и разодетыми в сверкающие кольчуги гвардейцами. — вот настоящая опасность. С ними воевали испокон веков, и эта война, вошедшая в кровь и плоть воинов Серых Камней, никогда не закончится. Ратники слишком хорошо знали, что нечего искать среди огров друзей, каждый из них слишком хорошо помнил, как быстро такие «друзья» превращаются во врагов.

Боргард повел плечами, скидывая руки Брана, и согнул ноги в коленях. Капитан гарнизона, угадав желание господина, помог ему подняться. Встав на ноги, граф тяжело вздохнул. Опираясь на плечо бастарда, он стоял крепко, даже не пошатываясь.

— Вам лучше еще немного отдохнуть, господин, — тем не менее негромко подсказал откуда-то сзади Алдан.

— Мне не впервые проламывают голову камнем, — не поворачиваясь, откликнулся Боргард. — Мое тело не повреждено, и мозги работают как надо. Я просто оглушен и оправлюсь от этого очень скоро. Послушайте меня, мои воины…

Тон, которым заговорил граф, показался ратникам необычно торжественным. Так хозяин замка Орлиное Гнездо не говорил со своими воинами никогда. Подобный тон попросту не был нужен в повседневной жизни, полной привычными битвами и хозяйственными заботами. Сейчас речь Боргарда звучала так, будто он обращался не к десятку вымотанных ратников, а ко всем людям Серых Камней Огров. Двое из ратников — Пустоголовый Куд и Эрат Булыжник, чьи умственные способности частенько становились темой для гарнизонных шуток, — даже обернулись, словно ожидая увидеть за своей спиной кого-то еще. Сухопарый и быстрый Алдан скрестил руки на груди, внимательно сузив и без того узкие глаза. Темное лицо старого Удруга, словно обглоданное временем лицо каменного идола, внешне оставалось абсолютно безучастным.

— Слушайте меня, воины, — говорил граф Боргард, глядя поверх голов ратников в бледно-голубую небесную высь. — Как бы я ни хотел верить в обратное, ужасная беда пришла в наше королевство. Его величество король Гаэлона Ганелон Милостивый, самый доблестный рыцарь королевства, государь, которому много лет назад я поклялся служить верой и правдой, убит. Убит не в славной сече, убит в своем дворце предательской рукой.

Ратники пооткрывали рты.

— И не славный рыцарь из знатного рода взошел на осиротевший престол, как было бы справедливо и по закону нашего королевства. Корону захватил могущественный и злобный маг, имя которого я впервые услышал совсем недавно. Маг! От него приходили чародеи, сровнявшие с землей наше Орлиное Гнездо. Имя мага — Константин. Имя того, кто называет себя королем Гаэлона, — Константин. Имя того, кто стремится объединить под незаконной своей властью все Шесть Королевств, — Константин!

Произнеся в третий раз имя мага-узурпатора, Боргард так сильно повысил голос, что с губ его сорвались брызги красной слюны, а из-под нижнего века набухшего кровью невидящего глаза скатилась багровая капля.

— Воин дает клятву один раз в жизни. Дав клятву, он ступает на выбранный однажды путь с тем, чтобы никогда не сворачивать с него. Я клялся в верности на всю жизнь перед лицом Вайара-Отца, перед лицом Милосердной Нэлы и перед лицом Андара Громобоя; я клялся в верности нашему государю Ганелону Милостивому, — сказал Боргард, понизив голос, но укрепив его рокочущей хрипотцой. — И я, рыцарь короля, ни при каких обстоятельствах не преступлю своей клятвы. Разве вы, воины Орлиного Гнезда, поклявшись служить мне, отыщете в своей душе сомнение, могущее заставить вас предать меня и перейти на службу другому господину?!

— Нет! — в один голос ответили ратники; все, кроме Удруга. Для старика вопрос графа прозвучал так нелепо, что он не увидел смысла отвечать на него.

— Так и я, посвятив свой меч его величеству, не буду искать иного господина. Я служил Ганелону Милостивому и служу трону Гаэлона… А тот, кто беззаконно захватил этот трон, — мой враг! Те, кто пришел в Орлиное Гнездо прошлой ночью, — пришли не с добром. Они явились в Серые Камни, чтобы напугать нас. Чтобы заставить нас склонить головы. Чтобы поселить в наших сердцах страх, который затмит дух верности воина к своему господину! Я говорю вам, ратники Орлиного Гнезда: называющий себя Константином — подлый захватчик трона нашего великого королевства. Он лишь называет себя государем, но он не государь! За ним — королевская армия; за ним — те мрази, кто уже успел, забыв совесть и честь, присягнуть ему. Помните, воины: мы будем сражаться не против Гаэлона, а против Константина! Мы не изменники королевству! Мы — защитники королевства. Приспешники мерзкого мага нарушили древний закон Серых Камней Огров. Они убивают людей. А мы будем убивать их. Константин — посмертный враг его величества! А значит, и мой враг!

Боргард вплел в окончание фразы вопросительную интонацию. И замолчал, ожидая. Ратники возбужденно загомонили. Бран, почувствовав, как у него сбивается дыхание от неожиданной силы, которой дышали слова Боргарда, сжал кулак. Он очень хотел найти в своей голове ответ… такой, чтоб отец его и господин сразу все понял. Слова, которые сжимались бы в мощную фразу, такую, как вот этот кулак. И тут нестройные выкрики воинов покрыл густой и гулкий, спокойный голос Удруга:

— Чего ж тут толковать? Ваш враг, господин, это и наш враг. А уж маги — так те враги всякого честного воина. Называй они себя хоть кем.

И все тут же стало просто.

Граф кивнул с усталой удовлетворенностью, благодарно взглянув на старого воина.

— Ваш враг, господин, — это и наш враг, — повторил Бран.

Боргард поднял руку, призывая воинов замолчать. Граф как-то очень быстро оправился от тяжелой раны, будто собственная речь напитала его уверенной мощью. Он снял руку с плеча своего бастарда. Снял и положил на рукоять меча. И моментально понял, что ощущение восстановления сил оказалось обманчивым, — тело графа покрылось липким потом, к горлу подкатила тошнота, и мутная пелена снова застлала разум. Но Боргард заставил себя держаться.

— Ублюдки этого Константина, скорее всего, пришли в Серые Камни недавно, — сказал Боргард, — иначе мы узнали бы о них. Хуже всего, если те, кого они посетили раньше, не нашли способа передать страшную весть другим. Если б я знал раньше, кого пускаю в свой замок… так просто они не взяли бы нас своей бесчестной магией. Добрая сталь опередила бы смертоносный огонь этих демонов — я нашел бы способ!.. Но теперь мы знаем Зло в лицо, поэтому самое главное, что мы должны сейчас сделать, — рассказать всем остальным в Серых Камнях Огров, как пал замок Орлиное Гнездо. Потому что он был первым… или одним из первых, но не последним. Понимаете теперь, почему я хочу идти навстречу барону Траггану через Слепой перевал? А не дожидаться его здесь, у Круглого озера?

Ратники, кажется, еще не вполне уяснили себе план графа — возбужденный гомон смолк.

— Потому что мы не станем возвращаться в Орлиное Гнездо, — чуть промедлив, словно и на самом деле ожидал ответа, проговорил рыцарь короля граф Боргард. — Потому что соединимся с бароном и пойдем в Полночную Звезду. А оттуда разошлем гонцов во все уголки Серых Камней. Иначе враг перебьет нас по одному. Чтобы противостоять Злу, нужна большая сила. Все рыцари Серых Камней восстанут против подлого захватчика королевского престола! Чужаки уберутся с наших земель!

Закончив на такой грозной ноте, на какую он был в теперешнем своем состоянии способен, Боргард вытащил меч и, заставляя свою руку не дрожать, поднял клинок к небу. Десять мечей с лязгом взметнулись вверх. Десять глоток проревели славу своему господину. Боргард помолчал немного, отдыхая и ожидая, пока данная им информация крепче уляжется в головах его ратников. Дело было сделано. Воины знают то, что должны знать. Они бы, конечно, и без того пошли за своим господином куда угодно, лишь бы на то была его воля, — хоть в Темный мир, вотчину Харана. Но граф знал: когда воин понимает, за что ему предстоит сразиться и умереть, воля его и сила его возрастают десятикратно. А воля и сила всем им еще понадобится. Этот Константин, видно, прочно забрал власть, если тянет свои лапы уже и к Серым Камням. А судя по ночным гостям, могущество узурпатора невероятно.

Оставался еще один вопрос. Сейчас он не мог возникнуть, но, безусловно, вылезет позже.

— Константин разрушил Орлиное Гнездо, чтобы сломать нас, — снова заговорил граф и отметил, что голос его ослаб и потрескался. — Он лишил людей из моей деревни защиты. И люди — пусть их осталось совсем немного — сейчас отданы во власть поганых огров. Что ж… Это моя деревня и мои люди, а я клялся отдать все, что имею, если того потребует дело служения моему государю. Я предупреждаю вас, воины Орлиного Гнезда, это далеко не первая жертва! Будут еще.

— Мы готовы идти за тобой, господин, — сказал Бран, капитан гарнизона, и ратники поддержали его громкими одобрительными выкриками.

— Готовы идти, так идемте, — проговорил граф и бросил меч в ножны.

Он знал, что самое лучшее для него сейчас — снова улечься на носилки. Но позволить себе этого он не мог. По крайней мере хотя бы час он должен идти во главе своего воинства.

Отряд двинулся в путь немедленно. Граф Боргард шел, опираясь на плечо Брана. И тот, новым своим зрением, открывшимся под влиянием внезапно проснувшейся сыновней любви, видел то, чего не видели другие ратники. Он видел не железного предводителя, способного не обращать внимания на тяжелую рану. Он видел измученного, страдающего человека, поддерживаемого лишь силой собственного духа. Его воодушевляющее соратников поведение только игра, за которую придется платить немалую цену.

И опять бастарду до дрожи в мышцах захотелось взять отца за руку.

— Послушай, капитан, — вдруг обратился к Брану граф шепотом — так, чтобы его не слышали остальные. — Если вдруг… мы нарвемся на диких огров на Слепом перевале… я приказываю тебе оставить отряд и, не вступая в бой, двигаться дальше, навстречу барону Траггану. Ты самый сильный и самый быстроногий из всех. Пусть мы погибнем, но Трагган, а следом за ним и все Серые Камни должны знать то, что знаем мы. Возможно, участь всех феодалов Серых Камней зависит от тебя одного. Ты понял меня, капитан?

— Я сделаю так, господин, — ответил Бран, капитан гарнизона замка Орлиное Гнездо.

— Его сиятельство Лота и Гирра, надо думать, к барону и посылал, — сказал Эрат Булыжник идущему с ним в паре Пустоголовому Куду. — А те, торопыги, через Слепой перевал и пошли. Это все Лот, должно быть, Гирра надоумил. Молодой больно и прыткий. Все бы ему поскорее управиться. Тут-то они, на перевале, смертушку свою и нашли. Ведь, ежли б не нашли, давно бы уже вернулись. А это что значит?

— Что? — бездумно ответил Пустоголовый, который и вовсе не вслушивался в речь своего товарища, потому занят был более важным делом — сосредоточенно ковырял в носу.

— А то, что его сиятельство заранее о нашествии магов знал! — важно заявил Эрат. — Вот и послал ребят барона известить. А почему приказал молчать Лоту и Гирру, с каким делом их посылает? А? Почему?

— Почему? — безо всякого интереса переспросил Куд, рассматривая вытащенный из обширной ноздри изрядного размера поганый кусок.

— Потому как на то соображения свои имел, — подвел итог Эрат, — которых нам нипочем не понять. А почему?

На этот раз Куд даже не переспросил. Он зачем-то решил попробовать добытую из носа субстанцию на вкус и, попробовав, погрузился в раздумья. Вероятно, решал про себя вопрос: зачем же он все-таки это сделал?..

Слепой перевал безмолвствовал, погруженный в слоистую пелену вечного серого тумана. Здесь ничего не было видно на расстоянии в три-четыре шага. Солнечные лучи пробивались сквозь неподвижные туманные слои, как сквозь неглубокую воду. Отряд шагал вперед почти бесшумно — здешний туман небывало глушил звуки. Прошло более часа с того момента, как ратники покинули Круглое озеро, а граф Боргард только сейчас позволил снова уложить себя на носилки. Бран шел рядом с носилками.

Не нравился ему этот перевал, очень не нравился. Действительно, вотчиной мертвыхявлялся Слепой перевал, не место тут было людям. Трижды капитану гарнизона Орлиного Гнезда приходилось бывать здесь, и каждый раз — все время, пока он тут находился, — раздражающее предчувствие опасности не отпускало его.

В самом деле, ничего не видно и ничего не слышно. Идешь, и вдруг впереди выплывает из серых волн скальный уступ, словно корма гигантского корабля. Или дорога обрывается разинутой пастью черного провала. Никто из людей не знал верного пути через Слепой перевал. Чтобы не заблудиться, люди ориентировались здесь только по солнечному свету — и то всякий раз велика была вероятность сослепу забрести в каменный тупик…

Граф Боргард мерно покачивался на носилках. Глаза его были закрыты. То ли он впал в болезненную дрему, то ли предавался раздумьям — не понять.

Но самому Брану некогда было размышлять. Пока граф отдыхает, бастард отвечает за безопасность ратников. Вот Бран и прислушивался напряженно: не донесется ли до него — не приведи боги — приглушенный серой пеленой пронзительный свист встретившегося с опасностью лазутчика Ардана. Но все было тихо. Неужто обойдется? Неужто боги смилостивятся, и они пройдут Слепой перевал, так и не встретив огров?

— А почему? — продолжал болтать Эрат, по сути, с самим собой. — А потому, дубина ты такая, что его сиятельство — благородных кровей. А те, у кого кровь благородная, всегда все лучше нас знают и наперед думают. А наше дело — мечом махать. Так оно-то и проще: делай, как велено, и горя знать не будешь. — Эрат снял шлем и вытер ладонью грязный пот со лба. — А теперь скажи-ка мне…

Какой именно вопрос хотел задать Эрат Булыжник своему собрату по интеллекту Пустоголовому Куду, так и осталось неизвестным. Потому что наполненный туманом воздух зашипел, разрываясь, и громадный камень, рухнув откуда-то сверху, размозжил в красные ошметья его голову.

Не успел труп Эрата упасть на землю — Куд неузнаваемо преобразился. Медлительный туповатый увалень исчез, как его и не было. Быть может, в обычной жизни Тупоголовый и не блистал умом, но в бою с ограми Серых Камней разум особо не требовался. В бою все решали скорость, сила, боевые навыки и инстинкты.

Молниеносно в руках ратника сверкнул меч. Куд отпрыгнул от еще одного вылетевшего из тумана камня и заорал истошно:

— Огры!

Стройная шеренга отряда смешалась и через миг стянулась плотным кольцом вокруг носилок. Двое ратников, имеющих щиты, выхватили их из-за спин и накрыли ими графа.

А камни все сыпались и сыпались на них, непонятно с какой стороны — казалось, что отовсюду. Будто серый туман под воздействием жуткого колдовства затвердевал в громадные тяжелые сгустки, обрушивающиеся на людей.

«Попались!» — мелькнуло в голове у Брана.

— Мечи к бою! — коротко рыкнул он. — Не терять друг друга из виду!

Круглый камень, размером с медвежью голову, упал прямо к его ногам, выбив фонтан мелких осколков; еще один, поменьше, ударил в плечо, погнув металл доспеха. Бран крутнулся вокруг своей оси, но устоял на ногах.

— Оборонять господина! — крикнул еще Бран, хотя в том приказе не было особой необходимости. Ратники скорее погибли бы, чем бросили графа в опасности.

Бран не мог видеть нападавших. Из-за густого тумана он не мог даже примерно определить, сколько их. И где они находятся, откуда швыряют камни?! Ратники ждали его приказаний, пытаясь увернуться от камней и защитить господина. Нужно было что-то решать. Решать как можно скорее, не просто быстро — молниеносно!

— Не рассыпаться! — выкрикнул Бран.

Бран закрутился на месте, пытаясь понять, откуда летят смертоносные булыжники. Трижды он кидался в стороны, чудом уходя от увесистых снарядов, — огры метали камни явно прицельно, между тем как люди никак не могли даже разглядеть врага!

Рядом с Браном свалился ратник — здоровенный булыжник угодил воину аккурат под нижнюю кромку наспинной пластины, в поясницу. И должно быть, перебил основание позвоночника.

— Капитан! — загремел рядом с Браном зычный голос Боргарда.

Разум бастарда воспринял сигнал. Память послушно всколыхнула приказ графа: в случае нападения огров отделиться от отряда и продолжить путь навстречу барону Траггану. Но сознание Брана продолжало искать пути возможного отступления для отряда — воинский опыт говорил бастарду: еще минута-другая, и отряд понесет ужасные потери.

«Камни летят не горизонтально, — неслись в голове бастарда молниеносные мысли, — они обрушиваются сверху…» Значит, по обе стороны от дороги, которой шли ратники, возвышения, где и находился враг. Туда ходу нет. Хуже, если проход закрыт и впереди — отряд зашел в каменный тупик, и ограм теперь осталось только захлопнуть ловушку и перебить людей, как крыс.

Но почему же Алдан, который должен был разведывать дорогу, не предупредил воинов? Почему не было слышно предупреждающего свиста? Неужели к опытному лазутчику огры сумели подобраться так, что он не заметил их вовремя? Такого просто не могло быть. Но все же…

— Назад! — скомандовал Бран, сам кидаясь в обход отряда в направлении, противоположном движению отряда. — Отходим назад! Держать строй!

Отступление, как решил Бран, — наиболее подходящий выход из положения. Что впереди — неизвестно, справа и слева — невидимый враг, а оставаться на месте и держать оборону невозможно.

Отряд подался назад, но град камней только усилился. Еще один из ратников упал, сваленный с ног булыжником, который угодил ему в голову, сбив шлем. Раненого тотчас подхватили под руки.

Бран скрипнул зубами. Продолжать отступление было равносильно самоубийству. Враг не давал отряду отступить. Капитан открыл рот, чтобы отдать приказ, отменяющий отход, но… не успел издать и звука.

— Отряд! — громыхнул позади бастарда железный голос графа Боргарда. — Стой! Повернуться и бегом вперед! Быстро!

Бран оглянулся.

Хозяин Орлиного Гнезда крепко стоял на ногах, сжимая в руке меч. Носилки валялись рядом, а по обе стороны от графа двое воинов прикрывали своего господина щитами. Встретившись взглядом с графом, бастард увидел, что единственный его глаз пылает лютой ненавистью. Брану не нужно было гадать, кто именно разгневал господина. Не смея больше медлить, он пригнулся и, обгоняя отряд, бросился вперед. Граф взял управление отрядом в свои руки.

Несколько камней просвистело рядом с Браном, но из зоны обстрела он выбрался почти сразу же после того, как обогнал отряд. Да, нужно было двигаться вперед, а не отступать! Это единственный возможный выход. Но как он мог понять это раньше?

Еще через несколько шагов перестали быть слышны грохот камней, крики ратников и лязг доспехов — серый туман поглотил звуки, и бастард остался один в мутной пустоте. Последнее, что донеслось до него, ревущий голос графа Боргарда:

— Готовность к бою! Смотреть в оба! И бежать, не останавливаясь!

Длинными скачками продвигаясь вперед, Бран слышал только стук собственных шагов и шум крови в ушах. Бесформенные каменные глыбы на его пути выныривали из тумана неожиданно — он едва успевал углядеть их, чтобы перепрыгнуть или увернуться. Один раз, скакнув в сторону, капитан ударился плечом о сплошную скальную стену и бежал теперь вдоль нее. До тех пор, пока не понял, что бежит по узкому коридору, который образует эта стена и противоположная.

Вот оно — Волчье Горло! В самой узкой его части, как раз, где находился сейчас Бран, от стены до стены могли встать плечом к плечу трое воинов. Волчье Горло тянулось на три сотни шагов, а дальше путь через перевал шел по небольшому плато, где туман, теряя свою силу, был не таким плотным. На этом плато, как предполагал Бран, они и должны встретиться с людьми Траггана.

«Но почему огры устроили засаду не здесь, а раньше? — подумал вдруг Бран, продолжая бег. — Заметив нас, они легко могли бы проводить подальше, в Волчье Горло. Стены скал в Горле нельзя назвать неприступными — на них вполне возможно взобраться. Если бы враг напал в этом узком коридоре, хватило бы нескольких увесистых булыжников, чтобы завалить ратников… Огры не блещут умом, но они и не настолько тупы, чтобы не разглядеть явное преимущество…»

Еще одна неожиданная мысль вдруг ударила Брана так крепко, что он, тяжело дыша, остановился.

Не вступая в рукопашный бой, огры целенаправленно гонят камнями людей… Куда? Туда, куда хотят, — в самую узкую часть Волчьего Горла. Но зачем? Если там, впереди, их ждет орда огров, почему эта орда не нападает в открытую, чего они медлят? Да и где они?.. Бран уже давно бы должен наткнуться на них. Что происходит?!

Ответ на этот вопрос пришел в голову бастарда очень быстро.

Спохватившись, что слишком долго стоит на одном месте, Бран шагнул вперед… Вернее, только поднял ногу, чтобы сделать шаг. Но тут же, заметив что-то впереди себя, остановился. И эта остановка спасла ему жизнь.

В шаге впереди чернела глубокая яма. Продолжи он бег, точно не успел бы вовремя среагировать и рухнул бы в яму, ширившуюся от одной скальной стены до другой. Бастард встал на колени, подполз к острой кромке и заглянул за нее. Туман стлался по поверхности, окутывая пространство высотой в два или три человеческих роста, но не наполнял яму, поэтому капитан гарнизона Орлиного Гнезда сразу увидел глубокое дно, утыканное острыми кольями, и безвольно обвисший на этих кольях человеческий труп в ратных доспехах. Серая от каменной пыли медвежья шкура, упавшая сверху, зацепилась за один из колов рядом с бездыханным телом.

Картина недавнего происшествия молниеносно вспыхнула в голове бастарда. Вот Алдан, чутко прислушиваясь, скользит по узкому проходу меж скал, расплескивая бесшумные брызги струящегося под ногами тумана. Вот он делает очередной шаг, и… твердь уходит из-под ног. Успев лишь вскрикнуть, Алдан падает в яму, укрытую натянутой медвежьей шкурой, густо осыпанной пылью и мельчайшими каменными осколками. Остро наточенное острие одного из колов входит ему под подбородок, едва не отделив голову от шеи.

Огры испокон веков оттачивали мастерство ловушек — люди очень редко могли вовремя распознать их.

Лазутчик умер мгновенно. Можно сказать, что ему повезло. Вряд ли кого-то из ратников гарнизона Орлиного Гнезда, которых огры камнями гонят в эту страшную яму, ждет такая же легкая смерть…

Бран кинул меч в ножны и, углядев на скальной стене над своей головой небольшой выступ, прыгнул, уцепившись за него, подтянулся… Он взбирался вверх быстро и легко, руки привычно нащупывали углубления и трещины, ноги, скользя по камням, безошибочно находили углубления. И по мере того как воин поднимался, туман становился менее плотным.

Очень скоро капитан выбрался на тропу, достаточно широкую, чтобы по ней можно было передвигаться с порядочной скоростью, не рискуя сорваться вниз — туда, где колыхалась вязкая серая пелена. На мгновение он замер, прислушиваясь. Здесь, из-за того, что туман был реже, звук должен распространяться на большие расстояния.

Отголоски мерзкого ворчания донеслись до ушей Брана. Характерные гортанные взрыкивания достигли бастарда сквозь жидкий туман, отвратительное влажное хрюканье, с помощью которого огры выражали эмоции, которые люди обычно выражают посредством смеха, услышал Бран.

«Двое или трое, — тут же определил капитан. — Значит, и по ту сторону Горла примерно столько же… Пятеро? Шестеро? И это даже не воины, ведь воины-огры никогда не появляются на горных тропах такими малочисленными ордами. Это охотники… Всего-навсего паршивые огры-охотники!.. О великий Андар Громобой, за что ты так прогневался на нас?!»

Может быть, это дикие огры, а может, огры из мирного племени — какая разница? Люди здесь — незваные гости, и серый туман сожрет все следы свершившегося.

Боль и злость захлестнули Брана. Ему нужно было бежать отсюда, выполняя приказ графа, но он не трогался с места, стиснув пальцы на рукояти меча.

Теперь он окончательно понял, что произошло: эта яма с кольями на дне предназначалась вовсе не для отряда ратников из Орлиного Гнезда. И вовсе не многочисленный отряд огров-воинов каким-то образом напал на след людей.

Видно, жрецы огрских племен последнее время особенно усердно воздавали духам своих предков кровавые жертвы. Чем еще можно объяснить такое несусветное везение, свалившееся на огров? Чем еще можно объяснить то, что королевский рыцарь, хозяин замка Орлиное Гнездо сэр Боргард вместе с десятью своими верными ратниками угодил в ловушку, приготовленную для зверья? Полдюжины загонщиков, ошалевших от кровавой удачи и наверняка вооруженных только копьями и ножами, истребят не имеющих даже возможности сопротивляться последних ратников гарнизона замка. В честном бою воины размазали бы этих тварей по камням! А теперь граф Боргард, хозяин Орлиного Гнезда, погибнет в охотничьей яме позорной смертью — ведь у него нет иного выхода, как вести свой отряд вперед. Он погибнет… И это произойдет очень скоро, вот сейчас, не успеет еще Бран выйти за пределы Волчьего Горла…

Голоса огров приближались, хотя самих чудищ еще не было видно за пеленой тумана. А Бран все стоял неподвижно, кусая губы.

С самого детства он твердо знал: нет преступления страшнее, чем ослушаться приказа в бою. И это преступление было в Серых Камнях единственным, караемым смертью.

Но удивительное и малопонятное чувство, которое сегодня испытал он, впервые увидев своего отца и господина беззащитным и страдающим, никуда не ушло из его груди. Жалость к тому, кого он немногим более двух часов назад ощутил родным отцом, отравила его кровь.

«Я ведь смогу это сделать, — прошептал он самому себе. — Я ведь справлюсь с ними… И продолжу путь. Уходить сейчас, оставлять отряд и… отца на верную смерть — это… глупо!..»

«Пусть мы погибнем, но Трагган, а следом за ним и все Серые Камни должны знать то, что знаем мы. Возможно, участь всех феодалов Серых Камней зависит от тебя одного…» Эти слова графа Боргарда, всплывшие в памяти, подействовали на Брана как отрезвляющая оплеуха.

Он решительно повернулся спиной к голосам, но… сделать первый шаг не смог. Страшно оскалившись, мысленно выругался и скрипнул зубами так, что почувствовал во рту соленый привкус.

«Делай хоть что-нибудь!» — мысленно заорал он на себя.

Выхватив меч, поспешно, словно боясь передумать, бастард Бран кинулся туда, откуда все слышнее раздавались рычание и хрюканье торжествующих огров.

В то же мгновение голоса смолкли. Повинуясь инстинкту, Бран пригнулся, подавшись к скальной стене, и огромное копье со свистом пролетело мимо его лица, лязгнув зазубренным наконечником о камни — где-то там, позади капитана, в тумане.

«Они увидели меня! — изумился Бран. — Но как?! Как они это делают?»

Впрочем, мучиться догадками не было времени. Бастард перепрыгнул через лежавший на тропе камень.

Несуразная темная фигура соткалась перед ним в туманном месиве. Этот огр был невысок, настоящий коротышка — всего-то на две головы выше Брана. Огр был гол, только плащ из волчьих шкур покрывал его плечи. Никакого оружия в руках огра бастард не увидел, только длинный изогнутый посох, навершие которого светилось красным пламенем. И лучи этого пламени далеко рассекали мутный туман, как солнечный свет рассекает тьму.

«Магия! — содрогнулся от омерзения Бран. — Поганая огрская магия! Вот как они находят нас в тумане!»

Жрец, ведущий огров, уже замахивался своим посохом. А за его спиной маячили пока едва видимые в туманных клубах две громады.

Воин с равнинных земель Гаэлона, столкнувшись лицом к лицу с тремя ограми, наверняка пустился бы наутек. Но в Серых Камнях умели убивать. А уж поразить не имеющего большого воинского опыта жреца для Брана не составило никакого труда.

Огр-жрец не успел даже завершить замах, как меч бастарда наискось рассек его брюхо. Огр заревел, падая на колени. Кровь из раны широкими струями ударила в камни. Серая кожа на морде мгновенно побелела — до кончиков широких, похожих на крылья нетопыря, ушей.

Бран добил врага, нанеся удар сбоку в шею — так, чтобы тот не свалился вниз, а остался на тропе естественной преградой для двух других. Огр-охотник, бросившийся к воину, был одет только в набедренную повязку. Охотник перегнулся через коленопреклоненный труп соплеменника и сделал в сторону капитана довольно неловкий выпад копьем. Бран отпрыгнул назад, одновременно рубанув мечом по копью. Добрая сталь не подвела. Древко копья толщиной в руку взрослого мужчины треснуло, как сухая ветка. Отлетевший в сторону наконечник высек о камни сноп желтых искр и, крутясь, исчез в волнах тумана, лижущих скалу под тропой.

Издав недоуменный рык, огр подался назад, налетев спиной на возбужденно визжащего собрата. Тот, не будучи в состоянии подобраться к противнику, бестолково размахивал своим копьем.

Момента замешательства Бран не упустил. Он вскочил на мягко подавшееся под его ногами плечо трупа и прыгнул оттуда на огра, целя мечом в горло.

Клинок капитана наполовину вошел серокожему точно под подбородок, а удар оказался так силен, что охотник потерял равновесие. Он опрокинулся на стоящего за ним, и оба чудища слетели с тропы в серую пустоту. Бастард едва успел дернуть меч на себя, чтобы не рухнуть вниз вместе с ограми.

Переведя дух, Бран поднял с камней посох жреца и направил луч красного пламени на скрытую туманом противоположную стену Волчьей Глотки.

Туман расступился перед бастардом. И он увидел — правда, не вполне ясно — двух огров, напряженно застывших на длинном уступе с громадными валунами в лапищах, будто ждущих какого-то сигнала. Должно быть, жрец своей магией подавал на ту сторону Горла знаки, указывая цели для метания.

«Они смотрят на меня, но не могут меня заметить, — догадался Бран. — Только держащий посох способен видеть сквозь туман…»

Он воткнул меч в труп жреца и освободившейся рукой вытащил из-за пояса нож. Отвел руку для броска…

Расстояние до врага было не слишком большим, но, наверное, магический луч огрского посоха искажал перспективу. Пущенный Браном нож вместо того, чтобы вонзиться в глаз одного из огров, разбился о низкий лоб чудища, глубоко, до самой кости, пропоров кожу.

Беззвучно закричав, раненый отшвырнул от себя камень и заметался по уступу. Но, прежде чем бастард успел приготовить второй нож, огры проворно вскарабкались вверх по скальной стене… и исчезли из открытого магией посоха поля зрения.

Бран презрительно сплюнул и направил красный луч вниз. Но там, под скалой, сила тумана оказалась слишком велика даже для мошной огрской магии. Все, что смог увидеть капитан, — это человеческие силуэты. Он насчитал три фигуры — движущиеся. И еще две — неподвижно лежащие. Разобрать, кто из ратников остался жив, бастард не сумел. И голоса людей туманные извивающиеся кольца не пропускали наверх…

— Во всяком случае, — вслух проговорил Бран, — я сделал все, что мог.

Он уронил посох вниз — все-таки впереди, в нескольких десятках шагов, выживших ратников ждала яма со смертоносными кольями. И быстро пошел вперед.

Теперь идти было легко. Когда Бран миновал Волчье Горло и вышел на плато, он вдруг вспомнил, что оставил в трупе огра-жреца свой меч. Такого никогда не случилось бы с ним раньше. В Серых Камнях высмеяли бы всякого, имевшего глупость предположить, что воин способен на подобную оплошность. А сейчас, вспомнив про меч, Бран даже не замедлил шага. К чему ему теперь меч? Ведь он все равно что мертвец, а мертвецам не нужно оружие. Он живет до тех пор, пока барон Трагган не узнает все, что должен узнать. После этого жизненный путь бастарда оборвется беспощадным и справедливым ударом меча — любой ратник вправе казнить ослушавшегося приказа. Он сам, Бран, бастард графа Боргарда, капитан гарнизона Орлиного Гнезда, объявит о своем преступлении барону Траггану. Конечно, предварительно передав ему весть от хозяина Орлиного Гнезда.

Когда Бран услышал стук множества сапог по камням и звонкое бряцанье оружия, он остановился, ожидая, пока люди барона Траггана не приблизятся к нему. Это произошло спустя пять ударов сердца.

Его окружили плотным кольцом. Встревоженный людской гул взметнулся и смолк — ратники расступились, выпуская вперед тучного и кряжистого мужчину, облаченного в тусклые тяжелые доспехи, поверх которых на груди сияла золотая герцогская цепь. Следом за ним вышел высокий юноша, с ног до шеи закованный в полный рыцарский доспех, но, несмотря на это, двигавшийся безо всякого видимого затруднения. Взгляд Брана невольно задержался на лице молодого рыцаря, удивительно красивом чистой юношеской красотой. Того, кто встал рядом с ним, Бран узнал сразу. Рыжебородый барон Трагган в тускло поблескивающей кольчуге с неизменным двусторонним топором за спиной смотрел прямо на бастарда. Трагган молчал. Это значило, что тучный имеет право говорить первым.

Герцог снял закрытый шлем, увенчанный черным плюмажем, рассыпав по могучим плечам сухие пряди выбеленных сединой волос. Он оказался стариком, разменявшим, должно быть, шестой десяток. Бритое лицо его прорезали угрюмые темные складки морщин, частые и глубокие, словно трещины в рассохшейся глине, и голос старика оказался под стать его мрачному виду — глухой и низкий.

— Кто ты, воин? — спросил старик. — Ты из замка Орлиное Гнездо?

— Да, милорд, — ответил Бран на второй вопрос, опустившись на одно колено. — Я должен говорить с бароном Трагганом, хозяином замка Полночная Звезда, милорд.

— Встань. Барон перед тобой, следовательно, ты можешь говорить… воин, не пожелавший назвать своего имени.

Морщины на лице старика обозначились резче. Он положил руки на пояс, на котором висел широкий и длинный меч в ножнах без украшений.

Бастард поднялся.

— У меня больше нет имени, милорд, — сказал он.

— Это Бран, сотник гарнизона замка Орлиное Гнездо, — проговорил Трагган, обращаясь к герцогу.

— А я рыцарь короля, хозяин замка Железный Грифон, герцог сэр Дужан, — произнес старик, глядя прямо и сурово на бастарда. — Тебе известно мое имя?

— Да, милорд, — безразличным голосом ответил Бран. — В Серых Камнях Огров каждому известно ваше имя, милорд.

— Это — сэр Эрл, рыцарь Братства Порога, — полуобернулся к юноше герцог, — сын королевского рыцаря, хозяина замка Львиный Дом, графа сэра Генри. Теперь скажи нам весть, которую ты принес от сэра Боргарда.

— Мы видели пламя сигнальных костров, Бран, — подал голос Трагган. — Мы спешили на помощь твоему господину. Мы… не успели?

— Я скажу, милорд, — помедлив, проговорил Бран. — Но эта весть будет горька…

— Какая б она ни была, — без смеха усмехнулся герцог Дужан, — то, что я спешил сообщить барону Траггану, еще горше…

ГЛАВА 6

В Тронном зале Дарбионского королевского дворца было полутемно. Масло в светильниках успело выгореть почти до конца, но никто из присутствующих не спешил звать слуг, чтобы они подлили новое, — уже второй час длился королевский совет, и вести, которые принес в Дарбион маг по имени Ругер, не предназначались ни для чьих ушей, кроме ушей членов Королевского Совета.

Однако, когда Ругер, закончив свой доклад, замолчал, ни один из советников не шелохнулся и не произнес ни слова.

Совсем темно стало в Тронном зале. Темно и очень тихо.

На фоне широкого окна, закрытого витражом из алых и желтых стекол, четко чернело изголовье трона, а тот, кто, сгорбившись и поджав ноги, сидел на троне, почти не был виден — только изредка пробегали по его неподвижной фигуре голубые искры, не дающие света, да ровно горели красным его глаза.

Напротив королевского трона помещался длинный и узкий стол, на котором тускло поблескивали золотые подсвечники с оплывшими и давно погасшими свечами, да мерцали драгоценные камни, которыми были инкрустированы кубки, два часа назад наполненные слугами и уже опустошенные.

За столом по правую руку его величества сидел Гархаллокс, первый королевский советник, за ним главнокомандующий королевской гвардией генерал Гаер. По левую руку его величества располагались четверо министров и первый королевский министр Гавэн. Он являлся единственным, кто представлял в Тронном зале тот Королевский Совет, что действовал еще при Ганелоне Милостивом. Гавэн также являлся единственным из присутствующих, кто в свое время не состоял в тайном обществе Круг Истины. Заговорщики, захватив власть и очистив дворец от тех, кто хотя бы чем-то мог бы им помешать, не стали избавляться от Гавэна. Ибо при старом короле не нашлось никого, кто был бы более сведущ в делах государства, чем первый министр Ганелона господин Гавэн. Гархаллокс посвятил Гавэна в истинные планы новой власти, полностью открыл ему сложившуюся в результате переворота ситуацию во всех Шести Королевствах и так не смог понять, как воспринял первый министр услышанное. Гавэн будто затаился сам в себе…

Маг по имени Ругер стоял перед троном. У изголовья пустующего кресла мага замер юноша… совсем мальчик, которому на вид было не более пятнадцати лет. Он был одет в такой же черный балахон, что и Ругер, этот мальчик, не смеющий поднять глаза на того, кто сидел на троне скорчившись, будто громадная нахохленная птица.

Королевский Совет молчал, словно придавленный сообщением. И король молчал, а все ждали от него слова.

Маг по имени Ругер прибыл из королевства Крафии, из его столицы Талана. Хотя слово «прибыл» было бы здесь не совсем уместно… Он бежал. Со своим учеником Ругер бежал из Талана, использовав портал Пронзающей Ледяной Иглы. И если бы он этого не сделал, воины герцога Оллара Крафийского, двоюродного брата Алиана Крафийского, убитого в первые дни после восшествия на небо Алой Звезды, уничтожили бы его, как уничтожили, захватив дворец, всех магов, до поры до времени удерживавших в Крафии власть. Оллар собрал великую силу, объединив под своими знаменами множество феодалов, возмущенных тем, что престол их королевства до сих пор пустует, а делами государства распоряжаются маги. В кровавой битве Таланский королевский дворец пал. Маги, принадлежащие Кругу Истины, нашли свою смерть в этой битве. А герцог Оллар объявил себя королем Крафии. И наиболее могущественные феодалы королевства присягнули ему, ибо в жилах герцога Оллара текла благородная кровь королей.

Гархаллокс ждал, когда заговорит Константин. Ждал и боялся, что великому магу придет в голову прочитать его мысли.

«Вот оно! — с какой-то сладострастной горечью думал первый королевский советник. — Началось… Случилось то, чего давно следовало ожидать. На престол может взойти только лишь особа королевской крови — кто-либо другой, как бы силен он ни был, никогда не получит доверия, а значит — поддержки владеющей землей знати. И рано или поздно он обречен на гибель. Пусть так. Пусть это произошло — может быть, теперь Тот О Ком Рассказывают Легенды прозреет?»

Константин пошевелился на троне. Он вскинул руку, на пальцах которой блеснули длинные искривленные когти, и в светильниках вспыхнуло яркое синее пламя, вырвав из полутьмы озадаченные бледные лица.

— Что скажет Совет? — проговорил Константин.

Министры зашептались между собой, очнувшись. Гархаллокс открыл было рот, но король-маг сверкнул в его сторону запрещающим взглядом, прежде чем тот произнес хотя бы слово. Король хотел услышать Совет.

— Позвольте мне сказать, ваше величество? — приподнялся со своего места генерал Гаер.

Константин кивнул.

— Нет сомнений, что Оллар удержит власть, — встав, заговорил генерал. — И чтобы вышибить из-под него трон, понадобится немало сил… В Крафии нужно начинать все сначала. Мы потеряли Крафию.

Константин перевел взгляд на одного из министров. Поднявшись, тот проговорил, задумчиво перебирая пальцами в бороде:

— Прошу ваше величество простить меня, но… мне кажется, что Крафия — это лишь начало. Пожар, зажженный Алой звездой, мало-помалу затухает от потоков крови, льющихся в королевствах… Мы сильны. Мы сильнее всех благодаря вашему могуществу, ваше величество. Но никакая сила не устоит долго против убеждений большинства. Знать Шести Королевств никогда не склонит голову перед тем, кто не одной с ними крови. И самая могучая скала, высящаяся посреди бурной реки, в конце концов рухнет под бесчисленными ударами волн…

Константин глянул на другого министра. Когда каждый из членов Королевского Совета, кроме Гархаллокса и Гавэна, высказался, король-маг жестом приказал первому министру подняться.

— Говори теперь ты, — вымолвил Константин, глядя Гавэну прямо в глаза.

Несколько ударов сердца Гавэн медлил. Королевский Совет его величества Константина Великого собирался первый раз. И то, что услышал здесь Гавэн, повергло его в смущение. Члены Совета говорили все, как есть. Они не пытались скрыть горькую правду за льстивой полуправдой — как это было бы при Ганелоне. Народ и знать Гаэлона боялись нового монарха, но ближайшее окружение Константина — люди, готовившие и совершившие переворот, казалось, никакого страха по отношению к королю-магу не чувствовали. Или важность того дела, что они делали все вместе, заглушала страх? Гавэн сглотнул, пытаясь заставить себя произнести первое слово. Насколько непривычно было ему говорить королю правду, никак не приукрашивая! Он всю жизнь чутко прислушивался к мнению большинства и, безошибочно угадывая того, кто сильнее, не сомневаясь, брал его сторону. При всем при этом ни на минуту не забывая о себе, никогда не растворяясь в чужом мнении и не позволяя играть собой. Этот метод являлся идеальным для того, чтобы уцелеть в мутном водовороте дворцовых интриг. «Значит, и сейчас следует действовать по новым правилам», — определил Гавэн.

— Ваше величество, — произнес первый министр. — Все, что говорили сейчас господа министры, совершенно справедливо, и я полностью присоединяюсь к их словам…

Гавэн прокашлялся, стараясь не обращать внимания на явно насмешливые взгляды, обращенные к нему. Он знал, что он чужак здесь.

— Но я скажу и еще кое-что, — продолжал первый министр. — Нужно прекратить всякую деятельность в пяти королевствах. Верные вам люди, которые пока удерживают власть в Марборне, Орабии, Кастарии и Линдерштерне, обречены на погибель.

Константин вытянул ноги и положил ладони на ручки трона. Он смотрел на Гавэна со снисходительным интересом.

— Переворот нарушил веками складывавшийся порядок, — говорил Гавэн. — Но лишь на время. Соблазн власти не удавалось преодолеть никому — каждый, считающий себя достойным престола, будет из кожи вон лезть, чтобы пробиться наверх. Поэтому в окрестных королевствах до сих пор бурлит смута. Империю невозможно создать за короткое время. Империя создается долгими годами. Мне больно об этом говорить, — с искренностью, которую вполне можно было принять за истинную, проговорил Гавэн, — но ваша… наша попытка захватить власть во всех Шести Королевствах единовременно провалилась. Но этот провал был неизбежен…

— Господин первый советник, — повернулся Константин к Гархаллоксу. — Ты разделяешь мнение первого министра?

Гархаллокс, который в душе восхищался хитрой отвагой умело подхватившего правила игры Гавэна, поднялся и произнес:

— Да, ваше величество. Господин Гавэн прав. Сейчас следует сосредоточить внимание на том, чтобы все великое королевство Гаэлон признало вашу власть. Только после этого можно начинать созидание Империи — этап за этапом, присоединяя к Гаэлону одно королевство за другим. Не нужно распылять силу. Напротив, нужно собрать всю нашу мощь здесь — в сердце Гаэлона, в Дарбионе.

— Я могу переправить в Талан боевой отряд из трех десятков магов, — проговорил Константин, глядя куда-то поверх лиц членов Совета. — Они выжгут королевский дворец, как моллюска, оставив только обгорелый остов.

— Это решит проблему лишь на время, — твердо проговорил Гархаллокс. — Очень скоро появится кто-то еще, кто соберет большое войско и вновь захватит дворец… на который придется потратить громадное количество сил и золота, чтобы восстановить его.

— Позвольте мне сказать, ваше величество? — снова попросил слова Гавэн.

— Говори, — разрешил король-маг.

— Велите меня казнить, ваше величество, но я все же скажу! — вдохновенно начал первый министр. — Вы, ваше величество, со всем своим могуществом никогда не сумеете подчинить себе Гаэлон. Вы сможете уничтожить его, стереть с лица земли, но не подчинить. Знать и простолюдины способны признать только законную власть. Брак с ее высочеством был бы лучшим выходом. Настал час, когда следует бросить все силы на то, чтобы вернуть принцессу во дворец…

Константин запрокинул голову и вдруг… расхохотался. Члены Совета с удивлением воззрились на него. А Гавэн непроизвольно сжался от неожиданно охватившего его страха.

— Не зря я сохранил тебе жизнь, господин Гавэн, — отсмеявшись, проговорил король-маг голосом низким и хриплым. — Человек с твоим талантом просто необходим при дворе… при любом королевском дворе. Что ж… Каково мнение Королевского Совета?

Члены Совета в один голос поддержат и первого министра. Теперь уже никто не смотрел на него насмешливо. Но, правда, и с уважением никто тоже не смотрел.

— Те, кого я послал по следам принцессы и ее… похитителей, не сумели справиться со своим заданием, — продолжил Константин. — Мне стало известно об этом совсем недавно. Они погибли.

Гархаллокс изумленно моргнул. Чернолицые не смогли выполнить поручение?! Идеальным убийцам не удалось убийство?! Невероятно!.. Такого еще не бывало!

— Даже самый лучший воин не смог бы выстоять против чернолицего, — сказал Константин. — И воины Братства Порога — не исключение.

— Это все болотник, — убежденно проговорил генерал Гаер. — Это он сокрушил чернолицых! Никто, кроме него, не смог бы этого сделать. Он убил их! Он поистине самый могучий воин из всех, кто рождался в этом мире.

Членам Совета была хорошо известна личность болотника. О том, что сэру Каю правила Кодекса чести болотников запрещают убивать людей, они знали. Но никто не удивился словам генерала Гаера. Потому что никто из Королевского Совета не считал чернолицых людьми.

— Да, признаться, я недооценил его, — проговорил король-маг. — Поэтому сейчас мы будем действовать наверняка. Ведь ее высочество принцесса Лития необходима нам… как воздух.

Сказав это, Константин скосил глаза в сторону Гархаллокса. И первый королевский советник почувствовал во взгляде старого друга издевку.

Гархаллокс сразу все понял. И это понимание обожгло советника, словно на него опрокинули ушат пылающей горючей смолы.

Короля-мага дела государства, человеческие дела интересовали несоизмеримо меньше, чем таинственные ритуалы в Башне Силы, чем создание нового поколения магов. И принцесса мало интересовала нового повелителя великого Гаэлона. Рано было радоваться тому, что ему, Гархаллоксу, и всему Совету все-таки удалось убедить Константина обратить свой взор на сложившуюся в Гаэлоне — да и во всех Шести Королевствах — ситуацию. Чернолицые потерпели поражение, тем самым нанеся Константину личное оскорбление. Именно поэтому король-маг принял то решение, какое принял.

Гархаллокс провел ладонью по лицу, ощутив на пальцах липкий пот разочарования.

Что ж… Хотя бы так… Хотя бы таким способом…

— Ваше величество! — раздался в Тронном зале хриплый от волнения голос. Это заговорил маг по имени Ругер. — Ваше величество! — произнес он. — Разрешите мне заняться этим делом!

— Тебе? — обернулся к нему Константин.

— Да, ваше величество.

Константин раздумывал два удара сердца.

— Хорошо, — сказал он. — У тебя есть немалый опыт сражений. И ты избавил меня от необходимости искать тебе наказание.

— Я приведу принцессу! — выдохнул маг. — И уничтожу тех, кто ее удерживает! Можете рассчитывать на меня, ваше величество!

— Я рассчитываю не на тебя. Я рассчитываю на силу, которую дам тебе. С этой силой ты будешь способен в одиночку сокрушить болотника и двух других рыцарей Братства Порога. Но ты не пойдешь один.

— Если на то будет ваша воля, ваше величество, — склонился Ругер, — я возьму с собой Гарота. Это мой ученик, ваше величество, и мой сын. Я учил его всему, что знаю, с того самого момента, как он стал говорить.

— Да будет так, — кивнул Константин Великий. — Ты возьмешь с собой своего ученика. И ты возьмешь с собой еще двух магов. И ты возьмешь с собой два десятка лучших воинов.

— Я могу справиться один, ваше величество! — воскликнул Ругер. — Вы ведь сами говорили…

— Возможно, ваше величество, следует послать с магами больше воинов? — предположил генерал Гаер. — Нам известно, что болотник не убивает людей. Воины могут отвлечь его, пока маги сделают свое дело.

— Во-первых, в этом нет необходимости, — ответил Константин. — Болотник не сумеет устоять перед мощью трех моихмагов. Никто не сумеет — это выше человеческих сил! А во-вторых, ни один из порталов не может переместить одновременно больше трех дюжин человек.

Король-маг поднялся с трона.

— Сейчас ты проследуешь за мной в Башню Силы, — сказал он, обращаясь к Ругеру. — И завтра же, как только взойдет солнце, ты и твой отряд покинут Дарбион. И завтра же к вечеру я хочу увидеть ее высочество принцессу Литию, мою будущую жену, в моем королевском дворце!

«Свершилось! — радостно подумал Гархаллокс. — То, что рыцари Братства Порога сумели отбиться от троих чернолицых — невероятно. Но совершенно невозможно представить, чтобы они смогли противостоять четверым магам, напитанным силой, которую даст им король-маг Константин Великий».

Часть третья

МАГИ СЕРЫХ КАМНЕЙ

ГЛАВА 1

Внутренний двор замка Полночная Звезда был довольно тесен и едва вместил собравшихся в нем: две с половиной сотни ратников барона Траггана, сотню ратников герцога Дужана и людей Боргарда. Все эти воины столпились во дворе так плотно, что свободной осталась только площадка в центре двора в десять-пятнадцать шагов в ширину и столько же в длину. Трагган, Дужан и Боргард сидели наверху деревянного помоста, установленного у одной из стен. Очевидно, в этом дворе проводились воинские тренировки и учебные бои, а помост предназначался для судей. Рыцарю Братства Порога сэру Эрлу не нашлось места на помосте, и он вынужден был усесться на верхнюю его ступень.

На площадке в центре двора, окруженный более чем тремя сотнями воинов, стоял, уперев неподвижный взгляд в усыпанную горным песком землю, молодой чернобородый воин без доспехов и без оружия… босой. Кожаная рубаха обтягивала могучую его грудь, короткие штаны открывали мускулистые икры, на одной из которых темнел давний шрам.

Боргард только что закончил говорить. Он опустился на помост, как только произнес последнее слово — видно было, что граф не успел еще толком оправиться от полученной раны. Его лицо, пересеченное черной повязкой, скрывавшей невидящий глаз, посерело и покрылось потом. Спустя три удара сердца после того, как замолчал Боргард, поднялся, громыхнув доспехами, герцог Дужан. Густой и мощный, словно гул боевого барабана, голос герцога наполнил двор.

— Вы слышали всё, воины, — говорил Дужан. — Ратник гарнизона замка Орлиное Гнездо, носивший имя Бран, достоин смерти по древнему закону Серых Камней. Так решил его господин. Найдется кто-то, кто имеет, что сказать еще?

Эрл прикусил губу и окинул взглядом воинов, ища хотя бы одного, кто бы возмутился жестокости приговора. Воины молчали. И в этом молчании читалось суровое понимание необходимости того, что вот-вот случится. Ни жалости не увидел юноша на лицах воинов Серых Камней, ни сочувствия обреченному. Воинам приговор был ясен. Никто из них не собирался его оспорить.

И Эрл не стал ничего говорить, подавив порыв вскочить на ноги.

Молодой воин был повинен в том, что ослушался в бою приказа своего командира. Во все времена во всех армиях такое преступление каралось беспощадно, но ведь этот случай — по мнению Эрла — заслуживал особого рассмотрения. Если бы воин не ослушался приказа, его отряд был бы наверняка уничтожен. Воин, вопреки воле своего командира, вступил в схватку и спас отряд. Но воин не имел права рисковать собственной жизнью, потому что от того, останется ли он в живых, зависело слишком многое. Жизнь воина не принадлежала ему, и, распорядившись ею по своему усмотрению, он поставил под удар жизни многих и многих…

Все это Эрл понимал. Понимал еще и то, что подобными казнями век от века поддерживалась жесткая воинская дисциплина — по одной лишь этой причине приговоренный не должен был иметь шанса избежать смерти. Но все же… Если разум юноши соглашался с приговором, то душа говорила твердое «нет». И еще смутная мысль терзала горного рыцаря. И как только герцог Дужан, не дождавшись от собравшихся во дворе ни слова, проговорил: «Да будет так», — эта мысль обрела для Эрла вполне определенные очертания.

«Брат Кай не стал бы колебаться и сидеть на заднице, если бы почувствовал в этой ситуации какую-то… неправильность, — так отобразилась мысль в сознании Эрла. — Он бы спокойно поднялся и сказал все, что думает. И сделал то, что считает верным. И никто не смог бы его остановить. А я…»

Вот что заставило Эрла встать на ноги. Он вдруг осознал, что должен — просто обязан спасти жизнь обреченному. Он сделает это — непонятно еще как, но сделает! Только потому, что брат Кай не побоялся бы поступить так.

Трагган, Боргард и Дужан посмотрели на него удивленно. А затем и воины во дворе обратили к нему лица.

— Говори, сэр Эрл, если имеешь, что сказать, — произнес Дужан. — Но хочу предупредить тебя… если ты запамятовал наши законы: казнь состоится в любом случае. Ничто не сможет ее предотвратить или отсрочить. Лишив сейчас жизни одного воина, мы спасем в будущем жизни сотен и сотен.

Дужан говорил с рыцарем холодно и сурово. Точно так, как говорил с ним два часа назад, на военном совете, куда Эрла пригласили, как понял сам юноша, исключительно из приличий. А не для того, чтобы выслушать его предложения и мнения.

Тот совет состоялся всего через несколько часов после того, как люди Дужана и Траггана доставили в замок Полночная Звезда Боргарда и четверых его ратников, выживших после нападения огров. Боргард был еще очень слаб и говорил сухо, не раскрашивая голос интонациями даже в самых тяжелых моментах повествования.

— …Только один маг говорил, другие молчали, — рассказывал граф. — Этот поганец обращался ко мне безо всякого уважения, будто к простолюдину. Остальные четверо стояли прямо за ним, близко друг к другу, словно собирались вот-вот взяться за руки. А два десятка ратников в кольчугах искусной работы выстроились поодаль. И, будто не замечая воинов моего гарнизона, оглядывались вокруг, как хозяева!..

Боргард сидел во главе большого стола, на котором громоздились закуски и кубки с вином. Трагган и Дужан разместились поближе к графу, по обе стороны стола, и Эрлу (его привел баронский ратник позже остальных) пришлось усесться немного дальше.

— Прямо из воздуха он вынул свиток и прочитал его мне, — вел дальше рассказ Боргард. — Если бы я слышал то, что он прочитал, впервые… я бы не сдержался и набросился на него немедленно — прежде, чем он успел оторвать глаза от свитка.

Щеки Эрла вспыхнули от гнева, когда он услышал, что Константин поспешил короновать себя и что коронация, судя по всему, прошла без запинки. Никто из знати центральной части Гаэлона не посмел воспротивиться установлению беззаконной власти мага-узурпатора. Трагган и Дужан смотрели на Боргарда, их лиц юноша не мог видеть.

— Когда он сказал мне, что я должен уплатить особый налог за то, что не побежал сломя голову присягать этой твари сразу, как пришло известие о коронации, я, признаться, оторопел от такой неслыханной наглости, — говорил граф. — А маг оставался спокоен. Он чувствовал за собой могучую силу… которую я испытал вскорости на своей шкуре… Он пришел, чтобы унизить, напугать и сломать. Он не ждал от меня согласия, он ждал от меня противодействия. Он потребовал ответа, и я потянулся за мечом. Тогда маг отступил к четверым своим собратьям; они взялись за руки и одновременно выкрикнули мерзкое заклинание. Черные знаки на их лбах вспыхнули темным пламенем… Не спрашивайте меня, как такое возможно, я все равно не смогу объяснить. И тут же с небес снизошел смертоносный огонь!..

Боргард замолчал, тяжело задышав, и сразу вступил герцог Дужан:

— Замок Железный Грифон они, видно, сокрушили другим заклинанием. Единственная уцелевшая крестьянка пыталась поведать мне о той страшной ночи, но… из ее безумных речей я мало что понял.

— Что же такое этот Константин?! — прохрипел граф. — Что же все-таки произошло в Дарбионе?

— Я скажу тебе, сэр Боргард, что произошло, — проговорил герцог Дужан.

Не дав слова сэру Эрлу, он сам выложил графу все, что юноша, ни мелочи не утаив, поведал ему по пути к замку барона Траггана. Рассказывая, герцог лишь дважды обернулся к горному рыцарю, словно требуя от него подтверждения. Эрлу оставалось только утвердительно кивать. Гнев и досада мало-помалу наполняли его. Рыцари Серых Камней совещались друг с другом, не удостаивая его правом слова. И это в то самое время, когда со слов Эрла было кристально ясно — кто же все-таки должен сейчас занимать трон, захваченный подлым узурпатором!

Обсудив события в Дарбионе, Трагган, Боргард и Дужан сразу перешли к совещанию по поводу своих собственных дальнейших действий.

— Чего тут думать? — с натугой дыша, произнес хозяин Орлиного Гнезда. — В первую очередь нужно разослать гонцов во все уголки Серых Камней. Каждый рыцарь на нашей земле должен быть предупрежден.

— Я уже сделал это, — сказал Дужан. — И немедленно после того, как покину эту комнату, пошлю еще гонцов — на случай, если что-нибудь случилось с предыдущими. А пока нам лучше всего оставаться в замке сэра Траггана. Подлые маги узурпатора еще не посетили его. Значит, придут скоро. Мы приготовим им достойную встречу!

— Верно, — кивнул Боргард.

— Да будет так, — сказал Трагган.

Эрл промолчал, чтобы еще раз проверить — потребуют ли и от него высказаться на этот счет? Но рыцари уже перешли к следующей теме.

— Мои люди допросили самку огра, — заговорил Дужан, — меня беспокоило, почему огры решились прийти грабить к Железному Грифону? К замку, одного имени которого они боялись как огня? И вот что мне удалось узнать…

Эрл отметил, что ему-то герцог не посчитал нужным сказать то, что говорил сейчас барону и графу, хотя самку допрашивали еще в то время, когда юноша находился в замке герцога.

— …Одним из первых — наверное, самым первым — маги узурпатора разрушили замок Белый Волк, — сказал герцог.

— Сэр Арниар мертв? — прервал Дужана Трагган.

— Сэр Арниар, хозяин Белого Волка, мертв, — подтвердил герцог. — Он не покорился новой беззаконной власти, как должен был поступить хранящий верность престолу рыцарь короля. Огры видели, как маги появились из ниоткуда: в воздухе вспух синий огненный круг, знаменуя их пришествие.

— Это портал Пронзающей Ледяной Иглы, — не удержавшись, вставил Эрл. — Того и следовало ожидать, что Константин не станет заставлять своих людей сбивать ноги о камни. Способы магического передвижения гораздо эффективнее.

Дужан кивнул, выслушав горного рыцаря, и продолжал:

— Огры сочли магов человеческими богами, которые карают людей за прегрешения. И весть о том, что боги разгневались на рабов своих, молнией пролетела по всем Серым Камням.

— Еще того не легче!.. — прохрипел Боргард.

— Это скверно, — согласился Трагган. — Хотя… когда мы сразим магов, что наведаются в мой замок, огры поскрипят своими неповоротливыми мозгами и поймут, что обманулись.

— Хотелось бы верить в это, — высказался Дужан. — А пока нам следует оставаться в Полночной Звезде и ждать.

— Я бы выставил вокруг замка отряды, укрыв их от глаз посторонних, — молвил еще Эрл. — Мне кажется, я знаю, как сокрушить магов, избежав большого кровопролития и разрушений.

Только тогда рыцари Серых Камней — все трое — обернулись к сэру Эрлу.

— Так посвяти нас, юный рыцарь, в свои планы, — сказал герцог Дужан. Сказал спокойно, безо всякой насмешки, недоверия и снисходительности, но как-то… холодно. Без жадного интереса, вполне понятного для такого заявления.

— Сэр Боргард говорил, что, прежде чем прочесть заклинание, маги взялись за руки, — начал сэр Эрл. — Это, безусловно, означает то, что они объединили магическую энергию, дабы многократно увеличить эффект заклинания. Пять — одно из магических Чисел Силы. Я предполагаю: убрав хотя бы одного мага, мы лишим их возможности атаковать с должной мощью. И вполне возможно, они вообще не смогут применять те заклинания, которыми наносили до этого такой страшный урон.

Трагган и Боргард переглянулись.

— Сэр Эрл сведущ в магии, — сообщил хозяин Железного Грифона таким тоном, каким обычно сообщают о наличии у человека постыдного заболевания.

— Да, — с некоторым вызовом ответил Эрл. — В Горной Крепости Порога рыцарей обязательно обучают магии.

— Я полагаю, — сказал Дужан, — возможным подумать над предложением сэра Эрла. Но мне кажется, что уместнее будет подобраться поближе. Магия бьет на большие расстояния, а в ближнем бою маги бессильны…

И только! Не такой реакции ждал Эрл на свои слова. Ведь он, по сути, предложил тактику, дающую защитникам замка немалое превосходство над противником… с его точки зрения. «А с точки зрения рыцарей Серых Камней, — внезапно пришло в голову Эрлу, — я, возможно, просто-напросто попытался запятнать манеру честного ведения боя мерзкими магическими трюками. Оказывается, несмотря на то, что я родом из этих мест, все равно остаюсь для здешней знати чужаком…»

Гнев с новой силой вспыхнул в сердце горного рыцаря. Он выпрямился на скамье и тряхнул гривой золотых волос.

— Послушайте меня, доблестные сэры, — веско выговорил он, — если рыцари Братства Порога, долгие века верно служившие монархам Шести Королевств, не гнушаются изучением искусства магии, могут ли рыцари Серых Камней относится к этому искусству с таким пренебрежением? Особенно в грозный час, когда, вполне вероятно, только магия и спасет ваши земли.

— Магия неестественна для человека, — произнес Трагган тоном, каким обычно озвучивают прописные истины. — Магия — это зло. А любое зло рано или поздно будет сокрушено доблестью и честной силой.

— Вы соединяете свои войска, чтобы противостоять пятерым магам — всего-навсего пятерым! Потому что знаете, на что они способны. А что вы будете делать, когда сюда придут сотни? Доблести и честной силы недостаточно, чтобы победить мощь Константина.

— Как ты предлагаешь нам поступить? — сощурился Боргард. — В Серых Камнях нет магов-людей. Нет и быть не может.

— А если бы и были? — спросил Эрл. — Разве вы стали бы сражаться с ними бок о бок?

— В давние-давние времена, юный рыцарь, — заговорил герцог Дужан, — когда люди еще только пришли в Серые Камни, когда столкнулись с яростным сопротивлением огров, многие из пришедших бежали прочь, обратно в равнины. Бежавших называли трусами, а они тех, кто остался, чтобы, сражаясь, выживать, именовали безумцами. Они считали кровожадность огров безграничной, и сила огрских жрецов устрашала их. Они говорили, что Серые Камни не стоят бесконечных кровавых битв; они не понимали, что есть рыцарская гордость, которая не позволит отступить, каким бы безнадежным ни казалось дело. И те, кто остались в Серых Камнях, победили — наши предки победили, покорив Серые Камни! Завещав нам никогда не отступать и не предаваться страху!

— Это было очень давно, — сказал Эрл. — И не забывайте о том, что Серые Камни покоряли много веков, но даже теперь еще жизнь здесь небезопасна.

— Но эта наша жизнь, — ответил Дужан. — И что бы здесь ни произошло, мы справимся. Мы не отступим. Мы выстоим!

— Я знаю, что не все маги подчинились Константину, — проговорил Эрл. — Если бы мы заручились их поддержкой…

— Я не буду сражаться на одной стороне с магами, — отрезал Дужан. — И никто в Серых Камнях не будет.

— Простите меня, милорд, — сказал Эрл, — но это… глупо.

На этот раз переглянулись все трое.

— Послушай и ты меня, юный рыцарь, — сурово произнес хозяин Железного Грифона герцог Дужан. — Ты бежал из захваченного врагом Дарбиона и прибыл к нам в поисках защиты и поддержки. Ты — храбрый и умелый воин, как я успел убедиться. Ты стоишь десятка моих ратников, и вряд ли в твои годы я был так силен, как ты сейчас. Ты — достойный уважения воин Горной Крепости, выполняющий святой Долг — хранить мир людей от Тварей из-за Порога. Ты — рыцарь короля, принадлежащий к древнему и славному роду. И ты получишь здесь все, что искал. Ибо все мы давали клятву служить своему королю, а значит, и тому, кто может являться его преемником. Мы верим твоим словам, рыцарь, мы не сомневаемся в том, что ты вправе занять престол Гаэлона, связав себя узами законного брака с твоей возлюбленной, ее высочеством принцессой Литией. Здесь, в наших землях, ты в безопасности: каждый из нас положит всех своих ратников за твою жизнь и умрет сам, если понадобится. Ты ищешь войска, чтобы идти на Дарбион? Я говорю тебе: мы сделаем все, что в наших силах, но сначала мы должны защитить свои замки и деревни, своих людей. А уж потом… Боги укажут нам дальнейший путь. Но, оказавшись среди нас, не пытайся сломать столетиями складывавшиеся традиции. Ибо на этих традициях — как на скальных подножьях — стоит замок славы и чести рыцарей Серых Камней.

Эрл не нашелся, что ответить. Жестокие слова Дужана потушили гнев в его груди, оставив пепел горечи… и почти разочарования. Юный рыцарь совсем не такого приема ждал от феодалов Серых Камней. Он рассчитывал появиться здесь в качестве того, кто мог бы повести за собой на праведный бой, а оказалось… что он просто безликая фигура справедливости, которую рыцари взялись двинуть на надлежащую клетку.

Рыжебородый Трагган посмотрел на Эрла, как тому почудилось, с неким сочувствием.

— Магия мерзка, юный рыцарь, — сказал барон. — Магия дает возможность слабому и трусливому победить сильного и храброго.

— Магия, — потерявшим силу голосом возразил горный рыцарь, — всего лишь оружие… Как хороший меч. Как умело выкованный доспех.

— Магия мерзка и отвратительна, — повторил и Боргард.

Эрл не стал спорить дальше. Он вдруг почувствовал, как заныли недавние раны. Он будто враз ослабел. Он сидел молча, пока рыцари, словно позабыв о нем, обсуждали, каким образом и где именно выставлять караулы вокруг замка, следует ли укреплять караулы сильными боевыми отрядами или ограничиться лазутчиками, решали проблемы с размещением своих ратников и распределением между ними провианта…

Так прошел тот военный совет в замке барона Траггана. И сейчас горного рыцаря сэра Эрла, стоящего во внутреннем дворе Полночной Звезды на деревянном помосте ступенью ниже возвышавшихся над толпой ратников рыцарей Серых Камней, вновь пронзила обида.

— Говори, сэр Эрл, если имеешь, что сказать, — обратился к нему Дужан.

Более чем три сотни воинов смотрели на юношу. Два удара сердца Эрл медлил. А потом вдруг спасительная идея полыхнула в его голове, и ему сразу стало легко.

— Воины Серых Камней, — начал юноша. — Я, сэр Эрл, рыцарь Братства Порога, сын рыцаря короля, хозяина замка Львиный Дом, графа сэра Генри, скажу вам свое слово. Этот воин ослушался приказа не из трусости или нерешительности. Не по глупости или по ошибке. Не из-за чрезмерной храбрости и неосмотрительности. Вступить в схватку с врагом было его осознанным решением… Да, он достоин смерти. Но пусть он умрет не со склоненной головой! Пусть он умрет как воин, сражаясь, с мечом в руках.

Герцог Дужан приподнял брови. И обернулся к графу Боргарду.

— Традиции предполагают казнь, а не поединок, — буркнул граф. — Хотя… как скажут достопочтенные сэры.

— Я против поединка, — погрузив пальцы в рыжую бороду, проговорил барон Трагган, взглянув на Боргарда, — твой бастард — умелый воин. Он вполне может, защищаясь, ранить или убить одного… а то и двух-трех ратников. А у нас на счету каждый меч.

Бастард? Эрл посмотрел на Боргарда, но не поймал его взгляда. Этот чернобородый молодой воин — сын графа?! Пусть незаконнорожденный, но — сын? Эрл невольно подумал о том, что бы сделал его отец, сэр Генри, окажись сам Эрл в такой ситуации, в какой оказался этот… Бран? И не смог однозначно ответить на вопрос. Юноша повернулся к приговоренному. Тот поднял голову и смотрел в сторону помоста.

— Поединок? — задумчиво произнес герцог Дужан. — К чему? Воин все равно должен умереть. Нет смысла делать из этого представление…

Эрл глубоко вдохнул.

— Скажите мне, сэр Дужан, — негромко проговорил он. — Вы не оказали бы такой… последней услуги своемусыну, если бы боги повернули его судьбу так, как повернули они судьбу этого воина?

Это было очень жестоко. Более того, это граничило с оскорблением.

Лицо хозяина замка Железный Грифон окаменело. А Эрл почувствовал тревожный зуд в ладони правой руки, которая сама собой дернулась к рукояти меча, висящего на поясе, — хорошего, добротно выкованного меча, который юноша получил в чудом неразграбленной подвальной оружейне замка Дужана.

В глазах герцога вспыхнули алые огни… Вспыхнули и погасли.

— Что ж, — обратился он к графу Боргарду голосом… словно плывущим издалека, — если ты, сэр Боргард, дашь на то свое позволение.

Граф тронул себя за толстую черную косу бороды. Он не смотрел на своего бастарда, он смотрел себе под ноги.

— Сэр Трагган? — вопросительно проговорил он.

— Пусть воины сами решат, кто будет биться с приговоренным, — сказал рыжебородый барон. — Если выйдет так, что желающих не найдется… казнь свершится обычным порядком.

— Да будет так, — глухо выговорил сэр Дужан.

— Да будет так, — подкрепил Трагган.

Хозяин Орлиного Гнезда поднялся на ноги. Чуть качнулся, но тотчас снова обрел равновесие.

— Воины Серых Камней! — с видимым усилием возвысил он голос. — Приговоренному даруется право умереть с мечом в руках!

Неясный гул прокатился по рядам ратников, гул, в котором одобрение мешалось с неудовольствием. Молодой воин в центре двора вдруг дернулся, словно попытался бежать. И упал на колени, воздев побледневшее лицо к помосту. Он ничего не сказал, но Эрл прочитал в его взгляде, обращенном к равнодушно-мрачному лицу Боргарда, исступленную благодарность. Будто ему объявили о помиловании.

— Воины Серых Камней! — снова выкрикнул граф Боргард. — Выступит ли кто-нибудь против приговоренного?

И толпа тут же притихла. В нескольких местах двора раздался возбужденный гомон. И тогда, не дожидаясь, пока кто-нибудь из ратников изъявит желание обнажить свой клинок с целью избавить обреченного от позорной участи, поднялся сэр Эрл.

— Я, — громко сказал он.

Кажется, собравшиеся во дворе воины не сразу поняли горного рыцаря. Рыжебородый Трагган аж крякнул за спиной Эрла. Боргард, не успевший еще сесть, нависавший своим громадным телом над стоявшим на последней ступени Эрлом, скрипнул зубами.

— Сэр Эрл, — негромко проговорил он. — Это крайне неразумно с твоей стороны, и мы не можем допустить того, чтобы ты рисковал своей жизнью, которая нужна всему Гаэлону.

— Биться с приговоренным — мое право. И я им воспользуюсь, — спокойно ответил горный рыцарь.

— Сэр Дужан? — позвал Боргард.

Герцог тяжело опустился на свое место и потер ладонями изрезанное морщинами лицо.

— Сэр Эрл — умелый и опытный воин, — произнес Дужан. — Я не думаю, что ему что-то угрожает. К тому же доспехи, которые он подобрал себе в оружейне моего замка, надежны и прочны.

— Но приговоренный будет сражаться без доспехов, — возразил Эрл, впрочем, не особенно настойчиво. Теперь это не играло никакой роли.

— Ты будешь биться в доспехах, юный рыцарь. Это решено. В случае если ты откажешься, хозяин замка Полночная Звезда вправе запретить поединок.

— Тогда вы не оставляете мне выбора, — улыбнулся горный рыцарь.

Он отцепил от пояса шлем и положил его на ступень помоста. Щита при нем не было, поэтому он вытащил из ножен длинный меч, стиснул его рукоять обеими руками и отсалютовал ратникам.

Его не приветствовали восторженными криками. Это было непривычно, но… и это не имело значения.

Пока Эрл спускался с помоста и шел сквозь расступающуюся перед ним толпу, приговоренный выбирал себе меч — сразу несколько ратников, толкаясь друг с другом, поспешили предложить ему свое оружие. Чернобородый воин выбрал тяжелый и относительно короткий меч с широким лезвием. Он принял боевую стойку, когда горный рыцарь ступил на площадку.

— Поединок ведется на мечах без щитов до смерти приговоренного, — загремел над толпой притихших ратников голос герцога Дужана. — Если приговоренный получит такую рану, что не сможет биться дальше, его противник должен будет нанести ему удар милосердия. Если же сэр Эрл получит такую рану, поединок следует прекратить и выставить против приговоренного другого бойца. Если такового не найдется… да свершится казнь по закону и традициям Серых Камней!

Бойцы остановились на противоположных сторонах открытой площадки. Оба еще не двинулись на сближение, но по воинской привычке напряженно и настойчиво ощупывали друг друга глазами.

— Бой! — объявил, взмахнув рукой, герцог Дужан.

Горный рыцарь перехватил меч одной рукой, выставив его лезвием вниз перед собой. Приговоренный двинулся на него, не поднимая тяжелого клинка. Бойцы сошлись. Чернобородый двигался чуть скованно, и глаза его были тусклы, но, когда Эрл сделал пробный выпад, тот отбил клинок молниеносно и четко — видимо, действуя не по разуму, а инстинктивно.

Эрл, не торопясь, проделал еще несколько выпадов: в голову, в туловище и в ноги. Воин раз за разом отражал удары. Мало-помалу он втягивался в ритм боя — и вдруг ожил, обрушив на рыцаря целую серию выпадов. Словно напряженное тело его утратило путы оторопи. Воин атаковал бешено, не заботясь о защите, о том, чтобы правильно расходовать силы. Эрл какое-то время оборонялся, пропустив несколько моментов, когда мог бы контратаковать. Ратники вокруг сражающихся зашумели. Раздались крики ободрения, но предназначались они вовсе не горному рыцарю, а их товарищу.

Чернобородый воин уже порядочно запыхался, но удары его становились все более мощными, утрачивая тем не менее точность. Приговоренный яростно рубил и колол, точно видя перед собой не юного рыцаря, никогда не делавшего ему никакого зла, а абстрактного виновника его черной беды. Эрл, не сбивая дыхания, плел вокруг себя искусную защиту.

Приговоренный ударил еще трижды — так сильно, что каждый удар, если бы достиг цели, вполне мог бы серьезно повредить доспех Эрла.

И вдруг все кончилось.

Чернобородый отступил на несколько шагов, опустив меч. Могучая грудь его поднималась и опускалась, словно мехи кузнеца, взявшегося выполнить срочный заказ. Пот катился градом по его лицу и шее, борода лоснилась от пота. Эрл поймал взгляд из-под насупленных черных бровей. Какое-то недоумение плескалось в темных глазах приговоренного, словно его только что вытащили из глубины мутного сна и безжалостно швырнули в битву; будто он только что проснулся.

Эрл атаковал, стараясь бить вполсилы. А приговоренный отчего-то кардинально изменил свою тактику боя. Он почти не защищался, время от времени делая какие-то невнятные выпады в сторону неуязвимого рыцаря. Видимо, он почувствовал, что ратное мастерство противника намного превосходит его собственное. Выплеснув скопившееся напряжение, он опустошил себя. Впереди его ждала только смерть, и теперь он жаждал ее как можно скорее.

«Пора кончать», — решил Эрл.

Обманным выпадом он заставил чернобородого отступить на нужное ему расстояние и молниеносным, сильным ударом вышиб меч из его руки.

Приговоренный шатнулся, проследив глазами полет сверкающего клинка. И остановился как вкопанный, не сделав даже попытки рвануться за мечом. Он высоко вскинул подбородок и опустил руки. Но, ожидая последнего удара, чернобородый не закрыл глаза. Он повернул голову в сторону помоста. Горный рыцарь сэр Эрл понял, чьего взгляда искал молодой воин в последние мгновения своей жизни.

Эрл шагнул вперед и нанес рукоятью меча крепкий удар в висок противника.

Ноги приговоренного подогнулись, и он без чувств рухнул на песок.

Тишина повисла над заполненным людьми внутренним двором замка Полночная Звезда. Эрл вонзил меч в засыпанную песком землю и заговорил, обращаясь к тем, кто находился на помосте.

— По Кодексу королевских рыцарей, — громко произнес он, — рыцарь, одержавший победу в поединке, волен распоряжаться жизнью побежденного по своему желанию.

Он выдержал небольшую паузу, на тот случай, если Боргард, Трагган или Дужан возразят ему. Но возражений не последовало. Рыцарский кодекс вот уже много веков являлся нерушимым сводом обязательных к выполнению правил для тех, кто однажды принес своему государю клятву верности и принял посвящение. Если бы с приговоренным сражался простой ратник, приговоренный рано или поздно нашел бы смерть от меча… Но на бой вышел королевский рыцарь.

Феодалы на помосте недолго хранили молчание. Должно быть, они давно уже догадались, что именно решил предпринять горный рыцарь. Барон Трагган заговорил первым.

— Сэр Эрл, — сказал он. — Прежде чем взять на себя ответственность за чужую жизнь, не подумал ли ты о том, каково придется спасенному тобой. Жить с пятном позора непросто.

Эрл улыбнулся Траггану.

— Разве кто-нибудь из собравшихся, — зычно крикнул он, — может обвинить воина в трусости? Разве кто-нибудь из вас без колебаний оставил бы товарищей в беде? Тот, кого звали Бран, — виноват, с этим нельзя спорить. Но позорной смерти он не достоин. На нем нет позора!

Дужан наклонился к Боргарду и что-то сказал ему на ухо. Хозяин Орлиного Гнезда встал.

— Теперь жизнь того, кого звали Браном, твоя, — громко проговорил Боргард.

Нарастающий гул одобрения, пронзаемый редкими одиночными выкриками, был ему ответом. Но спустя всего пять ударов сердца в общем шуме зазвучали какие-то непонятные, тревожные ноты. Ряды воинов заколыхались.

Не соображая, в чем дело, Эрл на всякий случай вытащил воткнутый в землю меч. Но скоро понял, что волнение никак не относилось к нему. К помосту пробивался ратник — посыльный одного из тех отрядов, которые барон Трагган все-таки распорядился разместить в укрытиях на подходах к замку.

— Маги! — заорал ратник, только достигнув помоста. — Маги идут к Полночной Звезде!

ГЛАВА 2

Едва заметная в траве охотничья тропка вывела путников на опушку леса. Болотник, шедший впереди, остановился, скинул с плеч к ногам тюк, в котором лязгнули его доспехи и оружие. Поджидая товарищей, он окинул взглядом открывшуюся перед ним ширь возделанных полей, окружавших небольшой городок, до которого ходу было — как сразу прикинул Кай — около трех часов. С опушки к полям вел пологий склон, поросший невысоким кустарником; у границы полей проходила широкая дорога, которая вела, конечно, в городок.

Позади болотника затрещали невидимые в траве сухие сучья.

— Ух ты, — проговорил Оттар, появляясь из-за деревьев. — Чего я вижу-то!

Северянин нес на руках, прижимая к груди, как ребенка, принцессу, закутанную в пропахший дымом плащ. Капюшон сполз с головы Литии, золотые волосы растрепались и потемнели и свисали почти до колен Оттара неопрятными прядями. Измученная принцесса спала. И спала уже довольно давно — все два часа, пока Оттар нес ее на руках. Путники переночевали в лесу, и наутро золотоволосая вдруг почувствовала, что просто не сможет продолжать путь — накопившаяся усталость и тревоги недавнего происшествия истощили ее силы. Она просила болотника о дне отдыха в лесном лагере, даже пыталась ему приказывать, но Кай оказался неумолим. Он и слышать не хотел ни о какой задержке в пути. Спор разрешил верзила-северянин, предложивший принцессе себя в качестве транспорта. Удивительно, но, прошагав два часа по лесу, Оттар даже не слишком запыхался, хотя, помимо Литии, тащил на себе еще и свой топор, укрепленный за спиной петлями из конских уздечек.

Услышав голос северянина, принцесса открыла глаза.

— Что случилось? — хрипловатым спросонья голосом спросила она. — Что вы видите, сэр Оттар?

— Я-то? — жмурясь на яркое полуденное солнце, переспросил Оттар. — Я вижу, ваше высочество, здоровенные куски свинины, подрумянивающиеся на решетке очага. Вижу печеные яблоки, вареную кукурузу, горячие — только из печи — лепешки и холодное пиво в запотевшем кувшине… Нет!.. Лучше — в запотевших кувшинах. Или того лучше — в погребной бочке в два обхвата шириной.

— У тебя отличное зрение, брат Оттар, — меланхолично заметил болотник. — Я вижу только захолустный городок, жителям которого не хватило денег, сил и желания на возведение городской стены. А вот чего не вижу, так это пары золотых гаэлонов, которые можно обменять на все то, о чем ты так сладко вздыхаешь.

Оттар только хмыкнул.

— Подумаешь! — сказал он. — Главное, чтобы в этой дыре обнаружился более-менее приличный трактир. А уж об остальном я позабочусь. Ну что? Двинулись дальше?

— Вы можете отпустить меня, сэр Оттар, — протирая глаза, предложила Лития. — Я, кажется, смогу дальше идти сама.

Уверенности в ее голосе, однако, было маловато. Поэтому северянин поспешил уверить принцессу, что нисколько не устал и сможет пронести ее высочество до самого городка.

Путники спустились к дороге и зашагали по ее мягкой пыли. Лития уже не спала. Удобно устроив голову на широченном плече северянина, она рассеянно поглядывала по сторонам. Изредка взгляд ее останавливался на тонкой фигуре болотника, идущего впереди с большим тюком на спине. С того момента, как Кай расправился с чернолицыми, прошло уже больше суток, и Лития заметила, что юноша все это время был неразговорчив… кажется, погружен в раздумья. Принцесса догадывалась, с чем связано такое настроение болотника. И сейчас, когда усталость почти отпустила ее, она решила заговорить с рыцарем.

— Сэр Кай! — позвала принцесса.

— Да, ваше высочество, — немедленно откликнулся Кай, остановившись на один удар сердца, чтобы северянин с Литией смогли догнать его.

— Сэр Кай… Я чувствую, вы чем-то встревожены.

— Я не встревожен, — не обдумывая свой ответ, сразу сказал Кай. — Я… размышляю. Я думаю над тем, не ступил ли я на неверный путь, предав смерти чернолицых; не нарушил ли я Кодекс болотных рыцарей?

— Нашел о чем страдать, — встрял Оттар. — Зарубил Тварей — туда им и дорога.

— Я согласна с сэром Оттаром, — сказала принцесса, вглядываясь в напряженное лицо болотника. — Вы ведь согласились с тем, что и люди могут становиться Тварями. Вы ведь, сэр Кай, сами рассказывали о том случае с семейством оборотней.

— Да, — ответил юноша. — Но в случае с оборотнями не может быть никаких сомнений. Природа таких явлений давно изучена и общеизвестна. Человек, зараженный отравленной слюной оборотня, утрачивает право считаться человеком. Он может думать, сострадать, любить, ненавидеть — испытывать все чувства, доступные людям, но, когда полная луна позовет его убивать, он будет убивать.

— Чернолицые — еще более Твари, чем оборотни, — задумавшись на минуту, заявила принцесса. — Им-то человеческие чувства неведомы. И убивают они не в какое-то определенное время, а всегда, всю свою жизнь. Они живут чужими смертями.

— В том-то и дело, — проговорил Кай, не успела Лития замолчать. Видимо, над тем, о чем она говорила, он уже размышлял. — В том-то и дело, что получается, в ком-то Твари больше, а в ком-то меньше. Это неправильно. Тварь — она и есть Тварь. У нас не существует мерила, по которому можно определить: дотягивает то или иное создание до Твари или нет…

На это принцесса не знала, что сказать. Она глубоко задумалась, закусив нижнюю губу.

— Вот развели канитель, — искренне удивился Оттар. — Ты чего, брат Кай? Больше, меньше… Надо как-то… это… попроще. А то и до беды недалеко… Вот был у меня дядя, отцов то есть брат. Ханасом Красноруким его звали. Славный был воин! Лет в двадцать уже имел свою шнеку. Правда, он ее не строил, а отбил в бою у Тиллета Толстобрюхого, но это уже другой разговор… Так вот, тот Ханас тоже постоянно обо всем задумывался и прикидывал: так или не так, эдак или не эдак. Эта привычка у дяди появилась, когда ему в одном прибрежном поселке, где он с дружиной высадился, чтобы немного провианту и баб подзапасти, голову шестопером проломили. Вот и думал-думал он, никогда ни в чем уверен не был, каждый раз, прежде чем что-то предпринять, обмозговывал дело с разных сторон. А однажды вошел на шнеке в незнакомый фьорд, и случилась навстречу скала из-под воды. Дядя Ханас принялся прикидывать, слева скалу обойти или справа, — думал, пока в эту скалу не врезался. Шнека дала течь. Гребцы и воины в воду попрыгали. До берега-то все благополучно доплыли, да только их там ждали уже… родичи Тиллета Толстобрюхого. Ну а дальше понятно… Воинов на прибрежных камнях порубали, гребцов из воды баграми выловили, как белуг, — и в цепи. А Ханас с Тиллетом сошелся в поединке. И Толстобрюхий ему разумную его головушку топором-то надвое раскроил. Вот так-то бывает, брат Кай…

— Я тут вот о чем подумала, сэр Кай, — медленно заговорила принцесса Лития. — Мы знаем, что такое Тварь. Правильно?

— Твари — нелюди, несущие вред людям, — сформулировал болотник. — Верно, ваше высочество. Я внимательно слушаю вас.

— Мы знаем, что такое Тварь, — закончила Лития, — но знаем ли мы, что такое человек?

— Ну вы даете! — расхохотался Оттар. — Договорились! Что такое человек?! Да это же и ребенку несмышленому понятно!

— Если для вас это так просто, сэр Оттар, — сказала принцесса, все еще сидящая на руках у северянина, — тогда потрудитесь дать ответ.

Северный рыцарь хмыкнул.

— Человек, — бодро начал он, — это… — Тут верзила осекся, нахмурился и зашлепал губами: — Это… Который… Ну…

Лития звонко рассмеялась. Через силу улыбнулся и Кай.

— Да что вы сбиваете-то! — осердился Оттар. — То есть, ваше высочество, я не про вас, я про брата Кая. Человек — это… А то вы не знаете, что такое человек? Башка, два уха, ноги-руки, пузо… и другое всякое — вот вам и человек.

— Ты не человека описываешь, — заметил болотник, — а разделанную тушу в лавке мясника.

— Как это?.. Какую тушу?! Ну то есть… Руки-ноги и все остальное… Живой, говорить может, — добросовестно принялся перечислять Оттар, — ходить, прыгать…

— Несколько лет назад, — сказала принцесса, — в королевском дворце я наблюдала, как маги Сферы Жизни забавлялись тем, что из глины создавали големов. Големы имели вид человека и разговаривали, как люди, а некоторые даже умели смеяться и плакать.

Северянин непонимающе наморщился.

— Думать! — выкрикнул он мысль, неожиданно пришедшую в голову. — Человек умеет думать! А голем — нет! И еще: человек может это… ну… простите, ваше высочество, но я все-таки скажу… Человек может родить другого человека. Не всякий, конечно, человек, а баба, но и мужчина тоже в этом деле не последнюю роль играет.

— Мастерски сработанный голем, в которого вложены необходимые заклинания, способен создать другого голема, — парировала Лития.

— А думать големы все же не могут! — восторжествовал Оттар.

— Огры и гномы вполне способны размышлять, — сказал Кай, — они разумны, но они — не люди.

— Тьфу ты!.. — окончательно запутался верзила-северянин. — Я, честно говоря, всегда считал, что история про Ханаса Краснорукого всего лишь байка и его шнека налетела на скалу по вине задремавшего рулевого. Но сейчас вижу, что это — чистая правда. На самом простом можно так заморочиться, что…

Позади путников послышался какой-то шум. Рыцари остановились. Оттар, подчинившись требованию принцессы, осторожно поставил ее на землю. Путников нагоняла большая громоздкая карета, похожая на гигантский сундук, поставленный на колеса. Карету влекли два здоровенных битюга. Возница, подпрыгивавший на козлах, — пузатый детина в рваной рубахе, только немного уступавший комплекцией своим битюгам, — отчаянно засвистел и взмахнул кнутом, требуя уступить дорогу.

— Ах ты… — немедленно разгневался Оттар, но все же вынужден был отскочить в сторону, чтобы не погибнуть под конскими копытами. Литию болотник увлек на обочину парой мгновений раньше.

Карета пролетела мимо путников, обдав пылью. Двое мужчин на подножках экипажа, вооруженные короткими мечами, болтающимися на поясах, довольно расхохотались.

— Эй, чумазые! — крикнул один. — Глотните-ка пылюки!

Оттар, зарычав, вытащил из-за спины топор и бросился вслед карете. Впрочем, пробежав несколько шагов, остановился и вернулся обратно — состязаться с каретой в скорости не имело смысла.

— Клянусь Громобоем! — свирепо проговорил северный рыцарь. — Я с этими невежами еще посчитаюсь! Они у меня собственными зубами плеваться будут! Уши из носа выковыривать! Печенкой своей гадить!.. — тут он замолчал, очевидно вспомнив, что рядом с ним находится королевская дочь.

Но Лития не обратила внимания на его брань.

— Великие боги! — простонала принцесса, разглядывая свою одежду. — Неужели я так грязна и отрепана, что меня можно принять за нищенку?!

— Это не так плохо, ваше высочество, — высказался болотник. — Нищие меньше привлекают внимания. Люди, как правило, стараются их не замечать.

Ничего не ответив на это, принцесса плотнее завернулась в плащ, спрятав спутанные волосы под капюшоном.

Около часа шли молча. Принцесса на ходу то и дело отряхивала свой плащ. Оттар, снова укрепивший топор за спиной, ворчал что-то злобное. А болотник размеренно шагал и глядел прямо перед собой, точно ничего вокруг не замечая. И губы его шевелились, будто он беззвучно все еще спорил с кем-то…

Когда на дороге показалась та самая карета, но уже неподвижно стоявшая на краю дороги, опасно наклонившись, северный рыцарь сэр Оттар возблагодарил Андара Громобоя за посланную ему удачу и потащил из-за спины топор.

— Остановись, — велел ему Кай.

— Они ж нас с пылюкой смешали! — захрипел, притоптывая ногами от нетерпения, Оттар. — Они ее высочество оскорбили! Да за такое им — смерть неминучая полагается, это тебе любой скажет.

— Сэр Оттар, я прошу вас успокоиться и убрать оружие, — проговорила из-под низко надвинутого капюшона принцесса. — Такова уж чернь: чтобы почувствовать себя лучше, им необходимо найти кого-то ниже себя.

— Да как же!..

— Остановись, брат Оттар, — веско проговорил Кай. — Нет нужды убивать людей, если они не угрожают тебе смертью.

— Да я могу и не до смерти! — все еще надеялся Оттар. — Только кости им переломаю и все! Ваше высочество, я же за честь вашу вступился, как мой рыцарский долг велит.

— Долг… — повторил болотник, и голос его изменился. — Долг следует выполнять.

— Так и я про то же! — возликовал северянин.

Очень несладко пришлось бы недавним обидчикам, растерянно бродившим сейчас у кареты, если бы не принцесса.

— Я запрещаю вам, сэр Оттар, вступать в бой с этими мужиками, — твердо проговорила Лития. — Я достаточно насмотрелась на драки и кровопролития… в Дарбионском королевском дворце.

Оттар прорычал что-то, как голодный пес, из-под носа которого более ловкий зверь уволок кусок мяса, и замолчал.

Здоровенный возница и двое мужчин с мечами на поясах сгрудились над лежащим в дорожной пыли колесом, обод которого был безнадежно разбит. Рядом с ними появился еще один человек — толстяк в фиолетовом камзоле дорогой ткани выкатился из кареты. Возбужденно потряхивая пятью подбородками, толстяк размахивал коротенькими ручками и орал на возницу и мечников — должно быть, его охранников — так громко и непристойно, что принцесса за сотню шагов начала брезгливо морщиться.

— Ну ладно, — примирительно заговорил Оттар. — Если уж этим гадам и бока пощупать нельзя, разрешите тогда, ваше высочество, помочь им карету починить.

— Что с вами, сэр Оттар? — удивилась Лития. — Вот уж не думала, что воины Утурку, Королевства Ледяных Островов склонны прощать тех, кто нанес им оскорбление…

— Да не… — отмахнулся, пряча ухмылку, северный рыцарь. — Я, ваше высочество, не поэтому. Я к тому, что неплохо было бы пару монет заработать. Чтобы было чем в трактире расплатиться. Раз уж выгляжу я как нищий, то чего уж работой на мужиков гнушаться…

Кай усмехнулся, на один удар сердца вынырнув из пучины своих мыслей. Улыбнулась и принцесса.

— Что ж, — сказала она. — Это и вправду было бы неплохо…

— Тогда вы идите вперед, а я догоню вас, — обрадованно проговорил сэр Оттар.

Скоро путники поравнялись с каретой. Толстяк глянул на них подозрительно и враждебно, а возница и охранники нешуточно напряглись, положив ладони на рукояти мечей. На принцессу, укрытую плащом, и невысокого худощавого болотника они не обратили особого внимания, а вот великан-северянин со своим топором в запачканной и закопченной куртке выглядел довольно внушительно — если не сказать устрашающе.

Лития и Кай прошли мимо кареты и ее пассажиров. Оттар развязно подошел к вознице, который за минуту до этого пытался починить оторвавшееся колесо тем, что со злобой пинал его сапогом.

— На камень наскочили, да? — добродушно осведомился северянин.

— Да Харан его знает, — осторожно ответил возница, угрюмо оглядывая Оттара. — Вот… хрусть — и пополам.

— А ты бы шел своей дорогой, прохожий, — визгливо посоветовал толстяк и пошевелил пальцами, унизанными перстнями, точно отгонял муху. — Мы и сами управимся. А ежели ты чего худого задумал… Смотри! Ребята враз из твоей здоровенной башки всю дурь выбьют! Орясина дубовая…

— Полегче! — едва не потеряв благодушную маску, рыкнул Оттар. — Тебя пока никто не трогает, ты и не пищи.

— Ты, видать, не местный, — зловеще сощурился толстяк. — И кто я такой, не знаешь. Я — Фир Золотой Мешок! Самый богатый торговец во всем Лиане — вишь, город прямо по дороге?.. Ты у меня смотри! Меня и моих ребят сам городской голова боится! А ну, ребята!..

— Да не шебурши, Мешок, — сбавил тон Оттар. — Чего нам ссориться? Я ж помочь могу… Ну, не за так, а монетку-другую ты мне подкинешь?..

Лиан оказался самым обычным маленьким поселением, в котором можно было найти приметы одновременно и города и деревни, — одним из тех городков, где тростниковые хижины стоят вперемежку с деревянными и каменными домами, где никогда ничего не происходит и ничего не меняется, куда вести из большого мира доходят с опозданием на целый год, где жители с детства знают друг друга в лицо, а на чужаков смотрят с неизменным тревожным любопытством.

У самого города Кая и Литию нагнал запыхавшийся Оттар. Северянин выглядел радостно-возбужденным, будто только что хватил большую кружку доброго пива. За пояс его, кроме кухонного ножа, позаимствованного у старосты Укама из оставшейся далеко позади безвестной деревеньки, были заткнуты два коротких меча, а на мизинце поблескивал золотой перстень.

— Пассажиры кареты оценили вашу помощь, сэр Оттар? — осведомилась у него принцесса.

— Нет, — неумело притворяясь разочарованным, ответил рыцарь. — Эти невежи доброго обращения ну никак не хотят понимать. Пришлось поучить их хорошим манерам, а такая наука нынче дорогого стоит.

— Никогда не думала, — вздохнула золотоволосая принцесса Лития, — что буду невольным участником дорожного грабежа…

— Какого грабежа? — усмехнулся северный рыцарь. — Я просто взял, что нам причитается по праву, — и все. Каждый житель королевства обязан хоть шкуру с себя спустить, если она окажется нужной его принцессе.

— Это-то и ужасно: грабить своих подданных, вместо того чтобы даровать им честь отдать нам все, что мы пожелаем, — сказала Лития. — Если бы нам не нужно было скрывать свои имена…

— А я вот не пойму, зачем их скрывать? — произнес Оттар. — Все равно Константину не составит труда понять, где мы находимся. Он вычислил нас один раз, вычислит и снова.

— Константин захватил власть в королевстве, — пояснил болотник, — и вынужден объяснять подданным, куда и каким образом пропала из дворца принцесса. Не думаю, что он сознается в том, что ее высочество совершила побег. Скорее всего, он обвинит нас с тобой, брат Оттар, в похищении ее высочества. Как ты полагаешь, сколько найдется высокородных болванов, которые, желая выслужиться перед новым государем, соберут сотню-другую воинов, чтобы пойти по нашим следам и отбить принцессу и вернуть ее страдающему в разлуке узурпатору?

— Наверное, много, — предположил северянин. — Так, а что нам сотня-другая ратников? Подумаешь!.. Я, признаться, соскучился по хорошей драке. Насовать по физиономиям парочке мужланов — это совсем не то.

— Битва с сотней воинов, даже с полусотней, — сказал болотник, — это большая битва, брат Оттар. И ты это знаешь. Не один человек погибнет в этой битве. В королевском дворце я тоже не собирался никого убивать, но из-за того, что противников было слишком много, они в кровавой неразберихе калечили и убивали друг друга. Так было. А ведь болотники не сражаются с людьми. Не убивают людей.

— Болотники не убивают, — уточнил северянин, — а правила моего Ордена этого не запрещают.

— Вот именно. Я не хочу, чтобы по нашей вине гибли люди. Хватит с меня кровавого сражения в Дарбионском дворце. И еще… По мне — можно было б переночевать и в лесу, — посетовал Кай. — Там найдется все необходимое. Там гораздо безопаснее, чем среди людей.

Путники вошли в город и оказались в лабиринте узких улочек, где пахло густой пылью и застоявшейся зеленой водой из канавы. А еще — из распахнутых окон низеньких домишек неслись ароматы нехитрых яств, приготовленных к ужину. В этот предвечерний час прохожих на улицах совсем не было. Наверное, почтенные ремесленники и трудолюбивые земледельцы, завершив дневные труды, восседали сейчас в уютных комнатах на скамьях, раскуривая трубочки и наслаждаясь шкворчанием из кухонь, где суетились их хозяйки.

Кай снова очнулся от своих раздумий, с удовольствием оглядываясь вокруг. Городок Лиан как две капли воды похож был на городок Мари — место, где Кай родился, где провел первую — счастливую — половину своего детства. Мог ли он тогда, внук простого гончара, мальчишка в заплатанных портках, с цыпками от уличной пыли на босых ногах, думать о том, что пройдет несколько лет, и от его решений будет зависеть судьба королевства?..

Свернув в одну из бесчисленных улочек, путники увидели открытую кузницу, где рядом с наковальней вытирал запачканные руки только что закончивший работу коренастый кузнец-гном. После Великой Войны гномы чуждались человека, редко покидали свои подземные города, и только где-нибудь в глухомани можно было встретить представителя Маленького Народа, почему-то решившего обосноваться среди людей. И принцесса Лития, и Оттар, воин из Утурку, Королевства Ледяных Островов, впервые повстречали гнома. Лития остановилась, с любопытством разглядывая бородатого коротышку-кузнеца, а северянин неприлично заржал — ростом гном едва доходил верзиле до колена.

Впрочем, гном счел лишним обращать внимание на северного рыцаря. Тем более что болотник, заслонив собою веселящегося верзилу, почтительно поинтересовался у кузнеца, как пройти к какому-нибудь, не самому плохому, трактиру.

Коротышка, шмыгнув носом, деловито объяснил, что «Разбитая Кружка» — единственный и, следовательно, самый лучший трактир в Лиане, а найти его проще простого. Нужно идти прямо и прямо, пока не покажется дом с красной трубой — там живет вдовушка Гелла, та самая, что в прошлом году откусила нос рыжеволосой Сильвии, потому что Гелла и Сильвия не поделили сапожника Асиса, мужика неплохого, работящего, но раз в месяц страдающего трехнедельными запоями. Пройдя дом вдовы, надо повернуть направо, обогнуть городской пруд, в котором в прошлом месяце потонул слабоумный Пухут, а уж за прудом будет трактир «Разбитая Кружка». Его легко узнать по вывеске, на которой сразу под надписью изображена вовсе не кружка, как того следовало бы ожидать, а поросенок с жареным карасем в улыбающейся пасти. Это Раж постарался, местный живописец, мастер хороший, но не умеющий ни читать, ни писать. Трактир стоит на краю городской площади, где по праздникам горожане устраивают гуляния. В такие дни трактирщик гребет столько деньжищ, что даже подумать страшно. Площадь потому так и называется — Веселая. Вот месяц назад какой-то староста из близлежащей деревни, подгуляв, начал биться об заклад, что перепьет любого горожанина, который в тот момент на Веселой площади находился, и так разошелся, что хозяин «Разбитой Кружки» под это дело сбагрил не только бочонок скисшего пива, но полбочонка винного уксуса и четыре кувшина прогорклого постного масла…

Руководствуясь указаниями словоохотливого коротышки, путники довольно быстро отыскали трактир. Хозяин «Разбитой Кружки» оказался долговязым малым с выступающими вперед верхними зубами и жесткими, как щетка, черными, торчащими в разные стороны волосами. Поначалу он с большим подозрением отнесся к постояльцам в запыленной и перепачканной одежде. И без того узкие глаза его еще больше сузились, а верхние зубы нацелились из-под губы, будто маленькие ножи. Но серебряная монета, которую Оттар небрежным щелчком швырнул на стойку, шагнув от порога лишь трижды, враз его успокоила. Трактирщик поймал монетку, как цапля прыгнувшую мимо нее лягушку, ловко спрятал зубы под губу и радушно пригласил отужинать.

В трапезной трактира не было ни одного посетителя. Как объяснил трактирщик, для вечерней выпивки время еще не наступило. Горожане по своим домам только готовятся ужинать, а поужинав, начнут собираться в «Разбитой Кружке», чтобы выпить спокойно и степенно, не слыша ворчания жен и хныканья ребятишек…

Оттар, прервав речь хозяина, потребовал «всего, что есть, самого лучшего и побольше». Трактирщик, поймав еще одну монетку, прокричал на кухню соответствующие распоряжения и по скрипучей лестнице повел гостей показывать комнаты для ночлега, располагающиеся, по обычаю, на втором этаже. Надо сказать, что выбор комнат оказался небогатым. Второй этаж был поделен тонкими деревянными перегородками на четыре равные части; комнат то бишь было четыре — две проходных, имеющих по одному окну каждая, и две дальних, смежных с проходными, окон не имеющих вовсе. В каждой комнате из мебели наличествовали только кровати, сколоченные грубо, но прочно, с набитыми соломой матрацами и покрывалами из козьих шкур. Путники выбрали две комнаты — одну дальнюю и смежную с ней проходную.

— Ужин будет подан через час, — сообщил трактирщик с почтительностью, подкрепленной еще одной серебряной монеткой.

— В таком случае велите подать сию минуту горячей воды в мою комнату, — велела принцесса.

— Воды? — удивился трактирщик. — У меня, госпожа, есть холодное пиво и крепкая водка. И, ежели желаете, могу порадовать вас сладким вином.

— Воды, — устало повторила принцесса. — И погорячее.

Она скрылась в комнате, а трактирщик скатился вниз по лестнице и очень быстро вернулся с большой кружкой, от которой поднимался пар. Свою ошибку он понял после того, как Оттар, пожалев монетку, решил применить иной метод воздействия — несильно треснул ему по уху… Пока на кухне грели воду и сливали ее в большое корыто, болотник выяснил у хозяина, где можно найти хорошего портного или торговца готовым платьем. Трактирщик, потирая вспухшее ухо, уверил, что немедленно пошлет за Гугом-портным, который к тому же продает готовую одежду и обувь — и ношеную, и только что сработанную.

— И еще лошади! — гаркнул вслед кинувшемуся выполнять поручение Кая трактирщику Оттар. — Приведи к нам торговца лошадьми! Да вели подать нам в трапезную пару кувшинов пива, покуда ужин готовится.

— Приятно вновь почувствовать себя человеком, — поделился северянин с болотником, когда они уже сидели в трапезной за столом, на котором красовались высокие запотевшие глиняные кувшины и блюдо с кровяными колбасками.

— Что ты имеешь в виду? — напрягся Кай.

— А то, что человек — это тот, у кого деньги есть! — расхохотался Оттар.

Прошло более часа, и трапезная мало-помалу стала наполняться народом. Степенные горожане рассаживались за столами по двое-трое, дымили трубками, негромко беседовали, попивая пиво и вино из высоких толстостенных кружек. Северный рыцарь, в ожидании ужина опорожнявший уже четвертый кувшин, скучающе постукивал пальцами по столу. Дважды к столику рыцарей подходил трактирщик и справлялся: не пора ли подавать ужин? Дважды Оттар приказывал ему погодить. Принцесса еще не спустилась, а начинать трапезу без нее рыцарям не позволяли приличия.

— Ну и болото здесь, — сказал северянин Каю, сидевшему напротив, — прямо с души воротит. Хоть бы кто-то песню загорланил, хоть бы кто-то подрался, что ли?..

Кай никак не отреагировал на эти слова.

— Жрать охота, — сообщил Оттар.

Кай и на это промолчал.

За соседним столом степенно беседовали трое горожан, удивительно похожие друг на друга — все пузатые, с чисто бритыми подбородками и ухоженными усами.

— А в следующем годе-то, — вещал один из пузатых, — наш Лиан под стеклянным колпаком будет. Так что ни снег, ни дождь — ничего… Это мне, слышь, Каррат говорил, у которого брат в ратниках у нашего барона служит. Он, слышь, на коронацию-то Константина Великого ездил вместе с его сиятельством бароном — то есть не Каррат, конечно, а брат его. Говорит, его величество Константин владения всех господ, которые ему раньше других присягнули, под особое покровительство возьмет!..

— А я другое слыхал, — отвечал ему его собеседник. — Вроде теперь все вокруг магией будет управляться. Ну все, что ни возьми, — магией. Это потому что его величество Константин Великий сам наимогущественный маг и громадной силой обладает. Говорят, телеги сами будут ездить, без лошадей; мельницы крутиться сами будут, безо всякого там ветра или воды… А еще говорят, что те злодеи-рыцари, которые возлюбленную его величества, ее высочество принцессу Литию умыкнули, вовсе не люди, а демоны!

— Дураки вы оба! — безапелляционно заявил третий пузан. — Чему верите? Телеги без лошадей, мельницы без ветра… Рази ж такое возможно? А вот мне кое-кто рассказывал, что… — пузан понизил голос и подозрительно оглянулся на двух незнакомцев, — что этот Константин — сам демон, а не человек! А принцессу никто не это… не украдывал. Она сама сбежала — потому за демона замуж выходить ни одна нормальная баба не согласится!

— Про то, что у ее высочества и его величества любовь случилась, сам его сиятельство говорил! — возмутился первый пузан. — И городской голова господин Иака то самое говорил. Да все про это говорят! Что, его сиятельство и господин Иака врать будут, что ли?..

— Вот обалдуи! — хмыкнул «незнакомец» Оттар. — Послушать, уши вянут! Сами не знают, чего несут. Однако… и на самом деле так и вышло, как ты предполагал: это мы ее высочество похитили, демоны этакие…

Кай кивнул. Он явно был занят своими мыслями.

— А сама ее высочество-то… — понизил голос Оттар. — Я, честно говоря, думал, что с ней хлопот не оберешься в пути. Во дворце-то жизнь у нее получше была. А она вона как. Быстро привыкла. Как тебя врачевала, отравленного! Все-таки королевская кровь много значит. Все-таки особы королевского рода — они не такие, как все. Они… получше и покрепче, чем другие. Вот представь, какую-нибудь фрейлину с собой — упаси боги! — захватили бы? Да она нас поедом бы ела, требуя каждую минуту всяких там вин и сластей и масел для умащивания ляжек. Да я б ее на второй день в луже утопил! А ее высочество… только что сейчас возится больно долго. Но тут и ты, брат Кай, виноват. Зачем ей портного послал на ночь глядя? Кто ж так делает?! Да ее высочество теперь до утра наряды примерять будет. А мы здесь сиди — слюнки глотай.

— Ее высочество спустится в трапезную очень скоро, — уверенно сказал болотник.

— Нет уж, — так же твердо возразил Оттар. — Раньше полуночи и не жди. Ты, брат Кай, конечно, великий воин. Ты можешь слышатьи видеть.Ты знаешь столько всего, сколько у меня в голове и не вместится. Но вот женщин ты точно не понимаешь. Да им только дай в тряпках покопаться… Какая б дева ни была разумная, наряды — платья всякие и подвязочки с юбками — все равно ей голову замутят!..

К столу рыцарей подбежал трактирщик. Заискивающе глядя на Оттара, скармливающего ему монетки, он спросил, не пришло ли еще время для ужина.

— Нет, — уныло ответил северянин, — подожди пока. Да подогревать не забывай. Да еще кувшин пива принеси.

— Неси ужин, — обратился к трактирщику Кай. — Наша спутница сейчас придет.

Трактирщик вопросительно посмотрел на Оттара. Тот пожал плечами.

— Ну… Валяй неси. И про пиво не забудь. С чего ты взял, что ее высочество вот-вот спустится? — спросил северянин у Кая, когда трактирщик убрался на кухню. — Увидишь: нам ее еще ждать и ждать. А ужин тем временем совсем остынет. Не знаешь ты женщин, брат Кай…

— Комната ее высочества прямо над нашими головами, — сказал болотник. — Я не просто так выбрал именно этот стол, а чтобы можно было следить за происходящим в комнате. Скажи мне, брат Оттар, какая обувь у принцессы?

Северянину пришлось напрячься, чтобы ответить на этот вопрос.

— Туфли из мягкой кожи… — неуверенно он. — Да — туфли! Она морщилась от боли, когда наступала на корень в лесу или на камень на степной дороге. Это я помню.

— Два десятка ударов сердца тому назад принцесса переодела обувь. Теперь на ней не туфли, а крепкие сапоги.

Оттар скривился от напряжения, пытаясь услышать над головой стук каблуков.

— Человек надевает обувь в последнюю очередь, — продолжал Кай. — Когда уже полностью одет. Значит, нам следует ждать ее высочество с минуты на минуту.

Оттар рассмеялся:

— А вот тут твоя наука слушатьне сработала! И все потому, что, как я уже говорил, женщин ты не знаешь! Да она может сотню пар обуви перемерить, прежде чем выбрать подходящие…

— У Гуга-портного я не заметил сотни пар обуви, когда он поднимался по лестнице. Его подмастерье нес довольно большой тюк с одеждой, это правда, но там вряд ли помещалось больше двух пар обуви.

— Пф-ф! — фыркнул северянин. — Да этот подмастерье десять раз бегал из трактира и в трактир с тряпками и баулами! Он мог…

Оттар не договорил, вдруг обернувшись к лестнице и разинув рот. Даже у болотника дрогнули губы, когда он обратил взор на принцессу Литию, спускавшуюся по ступеням в трапезную. Такой рыцари свою принцессу еще не видели. Такой принцессу, должно быть, не видел никто.

Лития была одета в короткую кожаную куртку, кожаные же штаны, туго обтягивающие бедра, и высокие сапоги. Тонкий стан охватывал широкий пояс, на котором висела довольно большая, но весьма удобная сумка с одной стороны и пустые ножны — с другой. Отмытые и расчесанные волосы сияли прежним золотом. Принцесса скрутила их шнурком на затылке.

— Великий Громобой… — прошептал Оттар. — Да она еще красивее, чем прежде!..

— Это верно, — так же шепотом согласился Кай.

Принцесса, не обращая внимания на восхищенные взгляды толстопузых горожан, присела за стол рыцарей, на скамью рядом с болотником.

— Ваше высочество, вы… вы… — начал Оттар, но так и не смог подобрать слов.

— Обворожительны, — подсказал болотник.

— Благодарю вас, сэр Кай, — улыбнулась Лития. — И вас благодарю, сэр Оттар, — спохватилась она.

— Отличный костюм для путешествия! — откликнулся тот. — Еще бы вот… пустые ножны заполнить — было бы просто великолепно! Какой путешественник без оружия? Кстати, один из моих мечей отлично подошел бы к этим ножнам.

— Чтобы носить при себе оружие, нужно уметь с ним обращаться, — заметил болотник.

— Так за чем же дело стало? — Оттару показалось, что, произнеся это, Лития подвинулась чуть ближе к Каю. — Научите меня, сэр Кай.

— Если таково ваше желание…

— О-о-о! — протянул северянин. — Одумайтесь, ваше высочество! Ведь брат Кай вас щадить не будет. Он вас колошматить будет с утра до вечера — и на привалах отдыха не давать!

— Ничего не дается без труда, — парировала принцесса.

Оттар вздохнул, вынул из-за пояса один из коротких мечей и положил его на стол перед Литией.

За дверью, в комнате без окон ровно дышала во сне золотоволосая принцесса. Рыцарь Болотной Крепости Порога сэр Кай сидел у ее двери. Сомнения, терзавшие рыцаря все время после расправы над чернолицыми, не оставляли его.

Кого он убил? Людей или Тварей? Преступил ли он клятву, обязующую его защищать людей, или выполнил свой Долг? Кто он теперь: все еще рыцарь Братства Порога или клятвопреступник?

Столько вопросов и ни одного ответа.

Как не хватало Каю сейчас его учителей из Болотной Крепости! Он часто вспоминал братьев-болотников, а чаще других — старика Герба и юного Трури. Трури погиб еще в то время, когда Кая не посвятили в рыцари, когда он еще обучался в Укрывищах при Крепости. Погиб, ринувшись в битву, исход которой он отлично представлял. Погиб, защищая людей, прикрывая их от одной из самых опасных Болотных Тварей — Хозяина Тумана, не предполагая победить и не думая выжить. Стремясь продержаться как можно дольше, прежде чем подоспеет подкрепление. Просто выполняя свой Долг. Сейчас Кай совершенно искренне завидовал Трури. А Герб… Жив ли теперь старый рыцарь? Или сложил свою голову где-нибудь вблизи Порога — в Лесу Тысячи Клинков, в Гнилой Топи, в Змеиных Порослях или у Черных Протоков? Герб, окажись он сейчас рядом, конечно, помог бы. У него-то точно нашелся бы ответ на мучающие Кая вопросы.

Но Герба рядом не было. Рядом с Каем, на единственной в комнате кровати, укрывшись покрывалом из козьей шкуры, сопел Оттар, рыцарь Северной Крепости Порога. Он спал, но Кай знал: достаточно малейшего шороха — и северянин проснется, схватит топор, лежащий у кровати…

Болотник неслышно усмехнулся в темноте. «Не проснется и не схватит», — подумал он. И, без звука поднявшись на ноги, сделал то, что решил сделать еще по дороге в Лиан. Кай скользнул к кровати, завел указательный палец Оттару под подбородок с левой стороны и, мгновенно нащупав нужную ему точку, сильно нажал.

Громадное тело северного рыцаря вздрогнуло от короткой судороги… и тут же расслабилось. Оттар задышал глубоко и шумно.

Кай вернулся на свое место и, снова глубоко задумавшись, стиснул подбородок в кулаке.

Тварь — нелюдь, несущий гибель людям. Это болотник крепко уяснил давно. Люди могут становиться Тварями — тоже факт, который нельзя оспорить. Но где та тонкая грань, позволяющая различить в человеке Тварь? Выходит, человек, убивающий другого человека, — тоже Тварь? Но люди постоянно убивают друг друга. По самым разным причинам. Из страсти к наживе, из страсти к власти… из любви или ненависти… из-за множества других страстей… Люди одержимы страстями — в этом их суть. Обуреваемые страстями, они ведут свои игры, вмешиваться в которые рыцарям-болотникам нельзя.

Внизу, в трапезной скрипнула входная дверь. Явно не загулявший горожанин, жаждущий подкрепиться перед сном стаканчиком чего-нибудь горячительного, вошел в трактир. И не кто-то из прислуживающих на кухне вернулся с прогулки к уборной во дворе. Этот ночной гость старался не создавать лишнего шума. Кай прислушался и услышал,что вошедший был среднего роста и среднего возраста, худощав, носил сапоги на подошве из толстой мягкой кожи, привычки к тяжкому физическому труду не имел и передвигался на лошади гораздо чаще, нежели пешком. Да и крался он довольно умело, а в голенищах его сапог прятались два длинных ножа…

Другой человек появился в трапезной, но он вошел не со двора. Он выскользнул из комнаты, которая располагалась за стеной трапезной, рядом с кухней. Кай без труда услышал,что этот второй — долговязый хозяин трактира. Какое-то время двое шептались — очень тихо и осторожно. Затем дверь скрипнула еще дважды.

«Среди людей есть те, кто убивает себе подобных по воле долга, — продолжал размышлять болотник, поднимаясь на ноги, — это воины, выполняющие приказы командиров. Случается, что воины нападают и на мирных жителей, режут и насилуют женщин, убивают малых детей… Но даже самые жестокие из них способны пощадить раненого врага или отдать последний кусок хлеба голодному ребенку из вражеской деревни. Разбойники и наемники, убивающие ради денег, — они избрали для себя такой путь из-за отвращения к честному труду, но и они живут, руководствуясь чувствами, среди которых нередко присутствуют жалость и любовь. Тварь же не знает пощады и убивает не по причине ненависти…»

За открытым окном комнаты послышались крадущиеся шаги и приглушенные голоса. Не подходя к окну, Кай услышалдвоих во дворе: один был очень толст и страдал одышкой — голос его, хоть и приглушенный, все равно выдавал в нем человека, привыкшего приказывать. Кай сразу узнал этого человека, незачем было слушатьдальше. Тот, кто явился с толстяком, был кряжистым и низкорослым, обладал недюжинной силой, но изрядной поворотливостью похвастаться не мог; к его поясу был пристегнут короткий меч, он нес с собой какой-то довольно тяжелый предмет и хромал на правую ногу, поврежденную, судя по всему, довольно давно.

Кай неслышно подошел к двери, приоткрыл ее и ступил в темень лестницы. Внизу, в трапезной мелькнул и погас свет — это троица ночных гостей потушила светильник. И двинулась вверх по лестнице, гуськом. Они крались в кромешной темноте очень старательно, они даже дышать пытались потише, но по характеру скрипа старых деревянных ступеней болотник абсолютно точно мог определить каждое их движение. Вот идущий первым — тот, кто шептался с трактирщиком, на мгновение остановился, чтобы вынуть из-за голенища сапога длинный нож. Дальше он шел, занеся руку с ножом над головой. До того места, где стоял болотник, ему осталось пройти пять ступеней. Четыре. Три…

«Охотник, вынужденный кормить себя и свою семью, без сожаления всадит стрелу в оленя, но пощадит олениху с детенышами, — размышлял Кай, ожидая крадущихся во тьме. — И не только из-за выгоды, имея мысль о том, что, повзрослев, детеныши принесут ему больше мяса. А еще и из-за того, что он уподобляет других существ себе. Охотник видит в оленихе с оленятами свою жену и своих детей или свою мать и себя самого… Захватчик, вторгшийся в чужой город, зарубит горожанина, вышедшего против него с плотницким топором, но не тронет его сынишку, потому что вспомнит о собственном сыне…»

Две ступени, одна…

Кай, прижавшись к стене, пропустил мимо себя первого из идущих. Когда второй поравнялся с болотником, Кай двумя резкими и точными ударами вышиб сознание из обоих. Бесчувственные тела ночных гостей осели на ступени лестницы. Третий, услышав впереди шум, замер и затаил дыхание. Но этот прием не спас его от сильного удара в шею, прилетевшего откуда-то из темноты. Еще одно тело обмякло, опустившись вдоль стены на ступени. Негромко звякнул выпавший из разжатой руки нож.

Болотник вернулся в комнату. По стене снаружи, прямо под окном, явственно скрежетнуло что-то. Кай шагнул к окну, в котором тотчас появилась зверская физиономия с ножом в зубах. Юноша ударил обладателя физиономии в левый висок и ловко подхватил полетевший на пол комнаты нож. В то же мгновение со двора послышался глухой удар тяжелого тела о землю и изумленное восклицание.

«И наоборот… Человек не может убить человека просто так, — неслись в голове Кая мысли, — таким его создали боги. Это все равно что убить самого себя. Чтобы решиться на убийство, человеку нужно уподобить свою жертву какому-нибудь образу из собственного сознания — образу ненавистного врага. Человек не убивает человека, он убивает вора, насильника, чужестранца, смутителя чужих жен, толстопузого торговца-лихоимца, мерзкого обманщика-попрошайку…»

Болотник, проигнорировав приставленную к окну лестницу, нырнул в окно, как в воду, и мягко приземлился на ноги. Тот, чей нож Кай держал в руке, лежал на земле, широко раскинув конечности. Он даже не заметил удара, потому что тот сверкнул сбоку, за пределами поля его зрения; он лишился чувств еще в полете — болотник нанес удар, рассчитав силу и место ее приложения таким образом, чтоб мозг противника сотрясся, ударившись изнутри о стенки черепа.

«Но человек, не раздумывая, способен уничтожить существо, хоть и безобидное, но настолько чуждое, что для него трудно или невозможно подобрать близкий к пониманию образ: раздавить попавшееся на дороге невиданное доселе насекомое, дочиста соскрести со стены своего дома невесть откуда появившийся мох… Это, чужое,человек убивает сразу, инстинктивно — потому что чужоевсегда несет в себе опасность. Так и Твари. Человек для них — иной, чуждый и непонятный, а значит — опасный. А значит — подлежит немедленному уничтожению…»

Толстяк по имени Фир Золотой Мешок, разинув рот, смотрел на болотника. Тот протянул ему нож рукоятью вперед.

— Возьми, — сказал Кай. — И верни тому, кому это принадлежит, когда он очнется. Но прежде позови своего человека, который на соседней улице стережет коней. Вместе вы быстрее заберете тела с лестницы.

В горле Фира что-то заклокотало. Он вдруг затрясся с головы до ног от запоздавшего приступа страха.

— Господин… — пролепетал Золотой Мешок, заколыхав всеми подбородками, — мы ж не хотели ничего такого… Мы ж только припугнуть хотели… А то ж… Деньги забрал… Оружие у ребят отнял… их самих поколотил… А я-то человек здесь известный и уважаемый…

— Деньги твои пошли на благое дело, — наставительно молвил болотник. — Я надеюсь, это успокоит тебя и убережет от новых попыток причинить мне и моим друзьям беспокойство.

Фир замотал головой. Он хотел поклясться всеми богами, имена которых знал, что больше никогда не подумает и близко подойти к «Разбитой Кружке» и впредь каждому встреченному на дороге чужестранцу будет добровольно отдавать всю наличность… Но вместо осмысленных слов у него получилось только хрюкнуть.

«Вот она — суть противостояния людей и Тварей, — наконец приблизился к завершению долгих размышлений болотник. — Существ из разных миров. Люди и Твари — создания такие чужие друг другу, что в абсолюте могут являться противоположностями. Как лед и пламя. В каждом из них изначально заложено стремление взаимного уничтожения. Более непохожий, более чужой — неизменно значит более опасный…»

— Пощадите, господин… — с натугой проскулил Фир.

— Пожалуй, я помогу вам, — решил Кай. — Я не хочу, чтобы вы разбудили мою спутницу. Завтра нам снова чуть свет предстоит отправиться в путь.

«Чернолицые не ведают страстей, — идя вслед за трясущимся торговцем, думал болотник. — Они — бездушные убийцы. Они идут по следу указанной им жертвы и без жалости убивают ее, будь жертва безоружной или вооруженной. Они убивают за золото. Но это золото они не тратят на удовлетворение своих потребностей. Потому что никаких потребностей у них нет. Кроме одной — служить и угождать своему Отцу, Великому Чернолицему… Они впустили в себя его волю — волю темного полубога, волю Твари. А тот, кто поддался Твари, уже не может считаться человеком. Он — Тварь. Если два создания, человек и Тварь, могут находиться в непосредственной близости и не испытывать друг к другу жажды убийства, значит, кто-то более слабый поддался более сильному. Тварь не может стать человеком. Следовательно — это человек стал Тварью…»

Вернувшись в свою комнату, Кай почувствовал, что неспокойные мысли оставили его. Мучивший вопрос истаял. Исчез.

ГЛАВА 3

Ратник из караульного отряда сообщил, что маги движутся прямиком к замку — они примерно в часе ходьбы от деревни, хижины которой лепились к стенам Полночной Звезды.

Действовать начали быстро, по заранее разработанному плану. Герцог Дужан отдал приказ воинам Железного Грифона покинуть замок и выстроиться за пределами деревни. Барон Трагган одну сотню из своего гарнизона присоединил к герцогским ратникам, а остальных оставил в замке, повелев занять оборону на стенах. Командовать обороной Полночной Звезды сэр Дужан, имеющий право последнего слова, назначил графа Боргарда.

Сэр Эрл догнал герцога на мосту через ров.

— Погодите, милорд! — крикнул он.

Дужан оглянулся и остановился. Обернулся и Трагган, шедший рядом с герцогом, и двое сотников: Сатиан из гарнизона замка Железный Грифон и высокий худой ратник с костлявым лицом, на котором чужеродным элементом смотрелись густые усы, совершенно скрывавшие рот, — Гагун из замка Полночная Звезда.

— Я прошу вас, милорд, дать под мое командование воинов, — выпалил горный рыцарь. — Я тоже должен участвовать в битве.

Барон и герцог переглянулись.

— Сэр Эрл, — проговорил Дужан, — вы и сами прекрасно понимаете, насколько ценна для королевства ваша жизнь. Вы останетесь в замке.

— Я не останусь! — твердо произнес Эрл и тут же поспешил смягчить свои слова: — Эта битва — и моя битва, милорд. Я обязан сражаться.

— Вы вовсе не обязаны принимать участие в каждом сражении, — обратился к нему барон Трагган.

— Здесь никто ничего не смыслит в магии! — повысил голос Эрл, чтобы его услышало как можно больше ратников. — Никто, кроме меня! Я должен сражаться — и я буду сражаться. Мое присутствие на поле боя наверняка спасет от смерти не одного воина.

— Чтобы проломить башку магу, необязательно изучать магию, — возразил Трагган. — Оставайтесь в замке, сэр Эрл.

— Я буду сражаться, — повторил горный рыцарь.

Хозяин Железного Грифона внимательно посмотрел на юношу и усмехнулся. Он понял, что вернуть Эрла в замок теперь можно только силой.

— Пусть будет так, юный рыцарь, — сказал герцог. — Ты пойдешь с сотником Сатианом.

Эрл прекрасно помнил, что Сатиан назначен командиром резервного отряда численностью в полсотни мечей. Если в ходе битвы не возникнет никаких сложностей, этот отряд, скорее всего, вовсе не будет сражаться.

— Недостойно рыцаря подчиняться приказам простого сотника, — проговорил на это Эрл.

— Сатиан будет подчиняться тебе, — спокойно сказал сэр Дужан. — А ратники будут подчиняться Сатиану. И помни: отряд вступает в бой только в случае, если ты увидишь в этом крайнюю необходимость!

Дужан кивнул Эрлу и вместе со своими спутниками скорым шагом двинулся дальше. Юноша скрипнул зубами. Возобновлять разговор в ситуации, когда каждая минута на счету, было нарушением рыцарского Кодекса. Тем более что герцог внял просьбе юноши и включил его в состав войска. Эрл понимал: Дужан хотел оставить его в замке не только потому, что жизнь юного рыцаря нужна Гаэлону. Но и потому, что не мог доверить ему своих людей, ответственность за которых обязан нести сам.

«Все изменится. Я заставлю их смотреть на меня по-другому», — сказал себе горный рыцарь.

И пошел следом за военачальниками.

Никто не ждал, что маги Константина атакуют так скоро. И никто не знал, с какой стороны ждать нападения. Но проходов через горные преграды в долину было не так уж и много, поэтому Дужан с помощью барона и графа составил примерный план обороны и успел кратко обсудить возможные варианты, основанные на особенностях местности в той или иной точке прохода (это совещание проходило в отсутствие Эрла). Собственно, подготовка к обороне замка началась, как только воины вернулись со Слепого перевала. Планировалось поставить дополнительные укрепления вокруг деревни и полей, вырыть множество ям и ловушек, но весть, которую принес ратник караульного отряда, сорвала все эти мероприятия. Дужану, Траггану и Боргарду осталось только действовать согласно одному из вариантов плана.

В долину замка Полночная Звезда с восточной стороны (откуда и двигались маги) можно было попасть по довольно широкой и безопасной горной тропе, которая ближе к долине расширялась еще больше. Две высокие скалы, прикрывавшие долину, образовывали естественные ворота. И эти ворота было решено запереть накрепко, а магов уничтожить на самом пороге долины.

Большой отряд под командованием сэра Дужана разделился на две равные части, каждая из которых встала под одной из скал. По ту сторону скал вскарабкался на горные уступы немногочисленный отряд лучников, ведомых Гагуном. Со стороны тропы, что шла через «ворота» в долину, добраться до лучников было невозможно — разве что маги с помощью заклинаний отрастят крылья и взлетят, — скальная стена была неприступна; тогда как лучники со своей позиции отлично могли видеть подступы к «воротам». Резервный отряд под командованием Сатиана располагался по другую сторону тропы, не так высоко, как лучники Гагуна. Ратники Сатиана прятались за огромными валунами и в любое время готовы были обрушиться на тропу под ними — спуск в этом месте был удобен (конечно, для воинов, привыкших лазать по скалам).

Барон Трагган с отрядом отборных воинов поспешил в обход тропы, ведущей в долину через «ворота».

План заключался в следующем: лучники Гагуна начинают прицельную стрельбу сверху, как только отряд магов окажется в пределах досягаемости, тем самым отвлекая на себя внимание врага. Гагуну строго-настрого было приказано сделать лишь два-три залпа и отходить дальше в горы, если противник предпримет посредством своей магии контратаку. Сразу после этого, не давая магам опомниться, один из отрядов Дужана (ширина тропы не позволяла свободно действовать сразу большому количеству воинов) покидает укрытие, наносит врагу молниеносный удар и отступает.

Рыцари Серых Камней предполагали, что после этой атаки маги навряд ли остановятся. Они пойдут дальше. И тогда герцогу предстоит сдерживать врага в «воротах» до тех пор, пока в тыл противнику не подоспеет барон Трагган. Если будет необходимо, в бой вступит и отряд Сатиана. Ловушка закроется, но что это будет означать для защитников замка, никто не мог знать заранее. Магов гораздо меньше, чем ратников, но они обладают невероятной силой. Во всяком случае, у каждого из отрядов Серых Камней есть пути к отступлению. Дужан со своими людьми укроется в замке, а Гагун, Сатиан и барон Трагган уйдут в горы, где даже самые могущественные маги не сумеют их отыскать.

Никто из военачальников не собирался вести с магами узурпатора никаких переговоров. Маги должны быть уничтожены, все до одного, если не представится возможность захватить кого-то из них в плен…

Горный рыцарь стискивал в руке меч, через прорезь в забрале впившись взглядом в изгиб тропы, из-за которого вот-вот должен появиться вражеский отряд. Вокруг себя он слышал напряженное дыхание застывших в укрытиях ратников. Сатиан (сотник еще в замке снял свой алый плащ в целях маскировки) присел за валуном в нескольких шагах от Эрла. Юноша видел, как тревожное ожидание исказило красивое лицо Сатиана, будто невидимая ледяная рука. Удары сердца юноши отсчитывали мгновения так медленно, что было просто невыносимо ждать. Казалось, с того момента, как они заняли позицию, прошло несколько часов — даже странно было, что солнце раскаленным упрямым гвоздем торчит в белом небе, когда давно уже должно закатиться.

Эрл несколько раз вдохнул и выдохнул, ритмично напрягая и расслабляя мышцы живота — заставляя себя успокоиться. Несмотря на юный возраст, Эрл был опытным воином, но отчего-то необычно волновался сейчас. Может, сказывались последствия недавних ран? Нет, в Горной Крепости Порога юноше приходилось получать и не такие повреждения. Правда, в Крепости раненых рыцарей врачевали искушенные маги-целители, принадлежащие к Сфере Жизни.

Дыхательные упражнения помогли. Эрл несколько успокоился. И только тогда понял причину своего волнения. Оно никак не было связано с предстоящей битвой, хотя он предполагал то же, что и Дужан, Трагган и Боргард, испытавший мощь магических атак на своей шкуре, — битва будет страшной! Пятеро магов, прежде чем погибнуть под лавиной сотен воинов, убьют многих и многих. Но рыцари Серых Камней не отступят, они утопят магов в крови, пусть это будет стоить им слишком дорого. Да и не было у них сейчас другого выбора.

Рыцари Серых Камней не восприняли его, Эрла, как старшего над собой. Статус спасителя королевства, представлявшийся горному рыцарю огненным венцом, обратился в соломенную корону. В этом и заключалась причина беспокойства Эрла. Поэтому он чувствовал себя униженным и разочарованным. Совсем не так представлял он встречу с ними. Впрочем… почему местные феодалы должны были сразу признать в нем будущего государя? Они не обладали амбициями равнинной знати, они не собирались, затевая игру за власть, делать на него ставку в надежде получить какую-либо выгоду после свержения незаконного правителя Гаэлона. Они не испытывали потребности льстить и возвеличивать Эрла. Они относились к нему так, как требовал того рыцарский этикет, но не более. Они руководствовались лишь догматами рыцарской чести и своими понятиями о справедливости. Ну и к тому же… Константин дотянулся и до них, до их земель, и противостояния с ним стало их личным делом.

На тропе под скалами, на которых укрылся отряд Сатиана, показались люди. Эрл чуть подался вперед. Вот он — враг!

Наконец-то… Сейчас начнется…

Искоса юноша глянул на Сатиана. Красивое лицо сотника исказила гримаса ненависти — он увидел тех, кто погубил его товарищей, его молодого господина, надругался над его домом, уязвил его гордость…

Еще несколько ударов сердца — и во врага полетят стрелы; лучники Гагуна дадут первый залп.

Внезапно Эрла охватило странное чувство. «Что-то здесь не так!..» — понял он.

Боргард говорил, что в Орлиное Гнездо пришел боевой отряд, состоящий из пятерых магов и двух десятков гвардейцев. Но тех, кто двигался по тропе по направлению к замку Полночная Звезда, оказалось куда больше. И они вовсе не были похожи на боевой отряд. Они, скорее, напоминали сбившихся с дороги путешественников.

Во главе процессии двигался маг. Согбенный грузом прожитых лет и тяготами долгой дороги, он ступал неровно, при каждом шаге опираясь на испещренный таинственными знаками посох. Ветер трепал полы его дорожного плаща, грязного и пропыленного, и можно было заметить, что под плащом — сутана огненно-красного цвета, цвета Сферы Огня.

Следом за магом тащились слуги, оборванные и измотанные, едва не падающие под тяжестью больших мешков. Слуг Эрл насчитал около дюжины. И хотя на поясах их висели короткие мечи, смешно было бы предположить, что они смогут оказать какое-нибудь сопротивление воинам Серых Камней. За слугами, на расстоянии в два-три шага, двигались еще маги — четырнадцать человек. И под их дорожными плащами виднелись красные сутаны Сферы Огня, голубые — Сферы Бури, белые — Сферы Жизни и черные — Сферы Смерти.

Боргард же говорил, что маги, разрушившие Орлиное Гнездо, были одеты в балахоны серого цвета…

Процессия тянулась, и казалось, не будет ей конца. За магами из-за изгиба тропы вывернула еще четверка слуг… Пожалуй, вовсе не слуги это были, а воины-наемники, судя по вооружению, кожаным доспехам и той уверенности, с которой они шагали, неся на плечах крытый паланкин с опущенным пологом. Видать, им неплохо заплатили, если они согласились на такую работу. За паланкином шли еще маги — шестеро и четверо слуг, нагруженные тюками.

Эрл оглянулся на Сатиана. Он думал увидеть удивление на лице сотника, но увидел ту же маску ненависти.

Эрл потихоньку позвал его. Сатиан обернулся.

— Это не они, — шепнул горный рыцарь.

— Что? — непонимающе откликнулся сотник.

— Это не те маги, что разрушили Железного Грифона, Орлиное Гнездо и Белого Волка, — сказал Эрл. — Константин не посылал их.

— О чем вы, сэр Эрл?! — прохрипел Сатиан. — Видите… их плечи трещат под тяжестью награбленного!

— Те, кого посылал узурпатор, не путешествовали пешком. Они использовали портал Пронзающей Ледяной Иглы.

— Что с того? — спросил Сатиан, наблюдая, как процессия тянется по тропе.

— Через портал Пронзающей Ледяной Иглы не могут пройти больше трех дюжин человек зараз, — сказал Эрл.

— Они могли пройти через два этих… портала. Или через три.

— Это королевские маги, сотник, — покачал головой горный рыцарь. — Это маги Королевского Ордена магов. Это маги его величества Ганелона Милостивого, а вовсе не узурпатора Константина! Я не знаю, что они делают здесь… так далеко от мест, где жизнь проста и безопасна…

— Вы уверены в том, что они не служат Константину? — нехорошо оскалился Сатиан.

— Я… — начал было сэр Эрл, но не договорил.

Он не был, конечно, уверен в этом, не мог быть. Но… Может быть, боги сжалились над ним и послали ему то, на что он и не надеялся. Тонкая жилка робкой радости забилась в груди юноши.

— Они — маги, — проговорил между тем Сатиан и нетерпеливо ударил ладонью о рукоять меча. — А значит — они будут уничтожены!

Уничтожены?! Эрл только теперь полностью осознал, что сотник говорит чистую правду. Да, это так. К какой бы Сфере ни принадлежали маги, какому господину бы они ни служили, маги будут уничтожены. Возможно, в иное время они могли бы ожидать пощады, но сейчас ситуация, сложившаяся в Серых Камнях, не оставляла им ни единого шанса.

Сатиан хищно рассмеялся, углядев что-то на скалах по ту сторону тропу. И спустя мгновение туча смертоносных стрел обрушилась на отряд. И почти каждая из них достигла своей цели. «Сколько лучников вел с собой Гагун? — огненным шаром вспух в голове Эрла вопрос. И тут же ответ, услужливо подсказанный памятью, потушил этот шар. — Два десятка ратников…» Два десятка умелых и опытных боевых лучников Серых Камней, чье мастерство наверняка выше мастерства равнинных и лесных воинов, обучавшихся разить врага на расстоянии. Обычной стрелой невозможно пробить толстую шкуру огра, поэтому от здешних лучников требовалось попасть в глаз или открытую пасть.

Около десяти магов и их слуг рухнули на камни тропы, корчась в предсмертных судорогах. Примерно столько же с громкими жалобными криками закружились на месте, силясь вытащить застрявшие в телах стрелы, или бросились бежать, оторвавшись от общей группы, в страхе не разбирая дороги. Ратники Гагуна одиночными выстрелами добивали таких. Наемники, тащившие паланкин, поспешно опустив свою ношу, почти бросив ее, обнажили мечи и теперь озирались, задрав головы и пытаясь обнаружить врага. Похоже, они еще не решили, что им предпринять: защищать хозяина или, плюнув на обещанные деньги, спасаться бегством.

Эрл поднялся на ноги, не обращая внимания на предостерегающее шипение Сатиана.

— Они мало похожи на боевой отряд, — сказал горный рыцарь, ни к кому специально не обращаясь.

— Тем хуже для них! — ответил сотник. — Сядьте, сэр Эрл, вы выдаете нас!

Полог паланкина отдернулся, и на мгновение на свет показалось старческое сморщенное лицо, заросшее густой седой бородой. Эрл узнал его…

Это был Гариндат, архимаг Дарбионской Сферы Бури, самый старый из девяти членов Совета Ордена королевских магов. Эрлу не раз приходилось встречать его в Дарбионском королевском дворце. Архимаг имел привычку бродить по бесконечным дворцовым коридорам, в глубокой задумчивости теребя длинную бороду и бормоча что-то под нос — не видя и не слыша того, что происходит вокруг, натыкаясь на людей и на стены. Однажды горный рыцарь был свидетелем тому, как Гариндат явился на прием к его величеству Ганелону босиком, цокая по мраморным плитам Тронного зала, очевидно, никогда не стриженными ногтями. При дворе поговаривали, что старик архимаг, лет пятьдесят или шестьдесят назад считавшийся самым могущественным магом Шести Королевств, выжил из ума. Но юному рыцарю казалось: Гариндат к своему более чем почтенному возрасту достиг того уровня осознания мира, что вполне мог существовать без оглядки на реальность, предпочитая находиться в привычной для себя ментальной плоскости. Кроме того, Эрлу было известно, что Гариндат за всю свою долгую жизнь создал шесть новых заклинаний (самые искусные из легендарных магов древности создавали не более восьми-девяти), последнее из которых внес в арсенал Сферы Бури около двух лет назад.

Что он здесь делает, старик-архимаг? Он служит Константину? Это маловероятно, ибо никаких мотивов для подобного поступка у Гариндата быть не могло. Но если даже и предположить такое, все равно: как мог маг-узурпатор доверить выполнение сложного практического задания магу, который последние полсотни лет занимался только теоретической магией?

Эрл выругался сквозь зубы. Но затем происходящее на тропе отвлекло его от мыслей.

…Не все из магов оказались ошеломлены внезапной стрелковой атакой. Один из последователей Сферы Бури широко раскинул руки, читая какое-то неизвестное Эрлу заклинание. Тотчас над паланкином возникла голубая точка, с громким треском начавшая быстро расти, обретая очертания полусферы. Маг из Сферы Смерти несколькими пассами заставил вырваться из-под камней тропы фонтаны черного густого дыма, который быстро окутал большую часть отряда путников. Черный дым безобразно искажал реальную действительность. В его колышущихся клубах человеческие силуэты беспрестанно менялись, то распухая, будто невиданные косматые шары, то вытягиваясь в тонкие линии, похожие на тревожимые ветром стебли тростника. Это заклинание Эрл знал, оно называлось Могильный Морок. Действие его было мгновенным, но, к сожалению, очень недолгим. В Горной Крепости его использовали, чтобы выиграть время для тактических маневров. Голубая полусфера растянулась до размеров гигантской ледяной тарелки, которая, покачиваясь, плавала над головами перепуганных путников, принимая на себя стрелы ратников Гагуна. Один из магов Сферы Огня бросился бежать вокруг сбившихся в кучу под ледяным диском путников. Концом своего посоха он чертил по камням линию, сразу вспыхивающую желтыми искрами, и одновременно выкрикивал резкие гортанные слова. Эрл узнал и это заклинание. Там, где проскрежетал по камням, высекая искры, посох мага, выросло и окрепло гудящее пламя. Но маг не успел замкнуть круг Огненной Преграды. Одна из стрел ударила его в плечо, и он, выронив посох, свалился на руки своего товарища по Сфере.

Эта стрела оказалась последней, вонзившейся в тот час в человеческую плоть. Ледяной диск надежно защищал большую часть путников. А раненых — тех, кто не мог заползти под тарелку, скрывал Могильный Морок. Лучники посылали стрелу за стрелой в меняющиеся в клубах начавшего уже сереть дыма очертания людей, но, не имея возможности как следует прицелиться, неизменно промахивались. Стрелы цокали о камни, плюща наконечники, но ни одна не впилась даже в неподвижные трупы.

И тогда с того места, где располагалась позиция отряда Гагуна, рванулся в небо рев трубы, означавший, что стрелковая атака прекращена и отряд отходит в горы, уступая главную действующую роль ратникам Дужана.

Эрл заметил, как четверо наемников, очевидно сговорившись, кинулись бежать в направлении, противоположном замку Полночная Звезда.

Полог паланкина снова отдернулся. Старик, чье лицо теперь за пеленой Могильного Морока было подобно посекундно разбухающей и съеживающейся рыбьей морде, высунулся наружу. Но наемники даже не обернулись на жалобный призывный крик Гариндата.

Горный рыцарь сэр Эрл уже знал, что ему следует предпринять. Но на это надо было решиться. Решиться обнажить меч и встать грудью в грудь с теми, кого с детства привык считать старшими братьями, за кого готов был умереть.

Понимание того, что именно сейчас, в этот момент, судьба Гаэлона и всех Шести Королевств зависит от успеха задуманного им, зависит от него одного, — целиком вошло в сознание Эрла. Красивые и громкие слова о собственной избранности вдруг перестали быть таковыми, превратившись в убийственно-точный факт.

Множество мыслей пронеслось в голове горного рыцаря за единственный удар сердца.

Эрл неожиданно вспомнил, как он не раз за все время долгого одинокого пути от Дарбиона до Серых Камней ломал голову, пытаясь представить, что чувствовал Кай, когда встал с обнаженным мечом в руке — один против всех. Один против целого королевства. Один против эльфов, перед которыми все остальные безвольно склоняли голову, истекая слезами умиления и восторга. Один против целой армии, подкрепленной отрядами боевых магов. Что тогда чувствовал сэр Кай? Как сумел он подавить в себе оторопь идущего против большинства? Как смог смело и гордо отвечать на взгляды окружавших его в те страшные минуты — ненавидящие взгляды, недоуменные, проклинающие и даже насмешливые? Как сумел перебороть страх… нет, не смерти, а очевидного позорного поражения?

«Да не было в болотнике ни страха, ни оторопи!» — понял Эрл. В нем была железная уверенность в своей правоте. Разве тот, на чьей стороне правда, может испытывать страх и сомневаться сделать шаг?

И Эрл решился. Он глянул на тропу: заклинание Могильного Морока уже рассеялось. И ледяной диск истаял почти наполовину. Отряду Дужана, который вот-вот будет здесь, ничто не помешает зарубить практически беззащитных магов. А если кто-то из путешественников вздумает сопротивляться, он только сделает свою кончину более мучительной.

Пора!..

— Сотник гарнизона замка Железный Грифон Сатиан, — громко произнес Эрл, глядя прямо в глаза обернувшемуся на звук его голоса воину. — Сейчас я, ты и твои воины — все мы пойдем вниз. И пленим этих магов. Пленим, но не причиним им более никакого вреда!

Крайнее изумление вспыхнуло в глазах Сатиана дрожащими каплями.

— Ты слышал, что я сказал, сотник, — голосом таким спокойным, что это даже удивило его самого, проговорил Эрл.

— Я… не понимаю вас, милорд… — промямлил Сатиан.

— Ты прекрасно меня понял. Отдай нужный приказ, иначе это сделаю я.

— Вряд ли ратники Железного Грифона послушают вас, милорд, — ответил сотник быстро, потому что это единственное из всего разговора было пока понятно и просто.

— Так отдай приказ!

— Но… — Сатиан в отчаянии схватил себя за аккуратную бородку. — Я не могу этого сделать, милорд! — голос его окреп, он тоже чувствовал за собой правду. — Мы должны следовать плану. Мы не можем… Это же… предательство!

— В этом, — веско выговорил юный рыцарь, — спасение Серых Камней и всего Гаэлона.

— Но ведь…

— И если ты немедленно не отдашь приказ, я отберу у тебя оружие, на глазах у твоих воинов разобью тебе морду и швырну вниз. — Сатиан оторопел пуще прежнего, когда взгляд сэра Эрла заполыхал бешенством. — Клянусь небесным отцом Вайаром, я это сделаю, сотник! Может быть, тогда твои ратники ринутся вслед за тобой?

— Его сиятельство… — захрипел Сатиан.

— Я сам буду говорить с его сиятельством герцогом, — сказал Эрл, чувствуя, как под напором его решимости подается изумленная воля сотника. — Поверь, в конце разговора он будет благодарить меня, а тебя… пес… обезглавит — не боевым мечом, а топором дровосека за то, что ты трусливо мешкал!

— Я не… — вскинулся было сотник, но Эрл шагнул в его сторону с такой устрашающей решимостью, что Сатиан поспешно вскочил на ноги, словно готовясь отбиваться.

— Почему я должен тратить время на разговоры с тобой, ублюдок?! Ты отказываешься повиноваться слову рыцаря короля? Сейчас я твой командир, и ты подчиняешься мне! Так сказал герцог Дужан! Или ты забыл, какое наказание следует за невыполнение воли командира? Отдай приказ, пес!

И Сатиан сломался.

— Отря-а-а-д… — совершенно больным, хриплым голосом растянул он, обернувшись к воинам, сидящим за камнями. — Спешно — вниз!

— Обнажить оружие, — ровно подсказал Эрл.

— Обнажить оружие!.. Магов окружить… взять… взять в плен!

— Но упаси вас боги, чтобы волосок упал с их головы!

Сатиан повторил и это.

— Быстро! — заорал Эрл.

Ратники по одному стали выскакивать из-за валунов. Тут и там слышался короткий резкий лязг вылетающих из ножен мечей.

— Вниз, на тропу! — сипло велел Сатиану Эрл и сам прыгнул на уступ ниже, держа сотника в поле зрения.

Они поспели вовремя. Ратники выполнили данное им приказание беспрекословно. Они с мечами в руках оцепили опешивших магов и их слуг. Те и не думали сопротивляться, после того как Эрл рявкнул им:

— Если хотите сохранить свои жизни, опуститесь на колени и закройте головы руками! Это говорю вам я, рыцарь Братства Порога сэр Эрл!

Глухой гомон прокатился в толпе путников. Имя Эрла в Дарбионском королевском дворце, в самом Дарбионе и его окрестностях было известно каждому. Первыми пали на камни слуги, предварительно побросав оружие. Затем опустились маги, положив рядом с собой посохи.

Со стороны скальных «ворот» послышался приближающийся грохот. Эрл подумал, что его сердце, должно быть, ударит еще трижды — и из-за поворота покажутся готовые к свирепой рукопашной ратники отряда Дужана. Горный рыцарь не сомневался в том, что сам герцог окажется в первых рядах атакующих.

— Что вы делаете, сэр Эрл?! — задыхаясь, прошептал рядом с Эрлом Сатиан. — Одумайтесь, пока не поздно…

— Закрой пасть! — велел горный рыцарь. Лихорадочное, совсем неуместное веселье охватило его. Он осадил себя: сделана лишь половина дела.

Они появились из-за поворота в тот момент, как и рассчитывал Эрл. Ратники двигались пешком, а не на лошадях, но от этого картина атаки не стала менее внушительной. Первые ряды состояли из двигавшихся небыстрым, размеренным бегом копьеносцев с опущенными копьями, за ними поспевали, громыхая доспехами, мечники. Ратники двигались плотной колонной, извивавшейся там, где поворачивала тропа, и колонна эта напоминала чудовищную железную змею, уже выпустившую иглоподобные жала-копья, готовую нападать.

Эрл шагнул к атакующим, подняв над головой меч. Но железная змея и без того замедлила ход. А потом и вовсе остановилась, когда горный рыцарь прокричал:

— Воины! Противник повержен, и ваши клинки не понадобятся!

Ратники, сбитые с толку, заговорили друг с другом. Кто-то кричал, требуя объяснений у воинов отряда Сатиана:

— Хигга, браток! Чего это такое у вас, а? Вы ж вроде как наверху должны были сидеть, укрымшись до поры, пока чего эдакого не случится?..

— Приказ был вниз бежать…

— Чего ж вы их не порубали, колдунов этих?..

— Как сотник нам сказал, так мы и сделали…

Внезапно воины, пришедшие из-за «ворот», замолчали, расступившись. Вперед вышел Дужан. Рукой, сжимающей меч, герцог с лязгом поднял забрало шлема. Он глянул сначала на Сатиана, потом на Эрла. Во взгляде хозяина Железного Грифона клокотала еще не остывшая ярость атаки.

— Что здесь происходит, сотник? — прорычал он.

Лицо Сатиана застыло.

— Я выполнял приказ сэра Эрла, милорд, — ответил он, как-то заторможенно двигая языком.

— Сэр Эрл? — обратился Дужан к юному рыцарю.

— Мы ошиблись, — стараясь говорить спокойно, произнес Эрл. — Эти люди вовсе не посланники мага-узурпатора Константина, милорд.

— Эти люди — маги! — рыкнул Дужан. — Они пришли в Серые Камни, и они должны умереть.

— Боги послали их в Серые Камни, — отозвался юноша. — Боги даровали нам их силу, чтобы мы могли противостоять врагу.

— Они — враги!

— Это не так, милорд.

— Что ты творишь, юный рыцарь?! — вскричал Дужан.

— Я лишь пытаюсь спасти Серые Камни и Гаэлон.

Герцог опустил голову, став похожим на быка, готовящегося ринуться в атаку.

— Уйди с дороги, рыцарь!

— Не делайте того, милорд, о чем впоследствии горько пожалеете, — сказал Эрл.

— Ты смеешь угрожать мне, юноша?

— Я хочу спасти всех вас! Эти маги не служат Константину, я знаю об этом точно. Взгляните, разве они похожи на грозных убийц?

— Магия — искусство трусливых лгунов, искусство обмана! Они могут быть похожи на кого угодно, но они есть зло. А зло должно быть уничтожено!

— Мы не будем их убивать, милорд. Они помогут нам. В них — наше спасение.

— Уйди с дороги, — повторил Дужан таким тоном, что вокруг повисла тягостная тишина.

— Нет, — сказал Эрл.

— Ты хочешь бросить мне вызов? — осведомился герцог зловеще-спокойно.

Нет, вовсе не этого хотел Эрл. Но, если дело дойдет до поединка, он готов был драться. Теперь он уже не сомневался, что осмелится на это. Как не сомневался и в том, что одержит победу над стариком. Но вот что будет потом?..

За спиной горного рыцаря залязгали мечи, заторопились встревоженные голоса воинов. Эрл рывком обернулся.

Маг Сферы Огня, тот самый, что шел впереди процессии, тот самый, что пытался замкнуть вокруг своих товарищей круг Огненной Преграды, — пятидесятилетний кряжистый мужчина с всклокоченной пегой бородой и густыми черными бровями, из-под которых неожиданно молодо поблескивали пронзительно-голубые глаза, поднялся на ноги. Из левого плеча его торчал окровавленный обломок стрелы. Лицо мага теперь, при ближайшем рассмотрении, показалось Эрлу знакомым — наверняка он видел его во дворце.

— Позвольте и мне говорить, рыцари, решающие наши судьбы, — сказал он спокойно и даже несколько насмешливо, вроде бы не обращая внимания на то, что сразу несколько мечей нацелились в его сторону. — Меня зовут Аррат, я старший маг Дарбионской Сферы Огня, член Ордена королевских магов, всю свою жизнь верой и правдой служивший его величеству Ганелону Милостивому. Я приветствую вас, герцог! Я приветствую вас, сэр Эрл, и я рад видеть вас во здравии. Я надеюсь, ее высочество принцесса Лития также в безопасности подле вас…

— Ее высочество в безопасности, — подтвердил Эрл. — Но ее нет со мной.

Герцог Дужан напряженно вслушивался в этот диалог.

— Если ты тот, за кого себя выдаешь, — вдруг встрял он, — скажи, что ты здесь делаешь, маг?

— В Дарбионе нет теперь места для нас, королевских магов, милорд, — не торопясь, ответил Аррат. — Кое-кого из нашего Ордена, кто помоложе, Константин принял к себе. Та магия, которую они практикуют, не имеет ничего общего с магией Сфер. Она будто бы объединяет в себе все четыре Сферы и поэтому намного мощнее… Но источник, откуда Константин черпает силы для себя и своих адептов, неестественен. Он берет энергию не у мировых стихий. Он берет энергию у той сущности… имя которой смертные опасаются произносить вслух. Имя этой сущности — Ибас, Блуждающий Бог, Великий Чернолицый. Константин создал свой Орден, которому не дал названия, ибо давать название чему-либо — человеческая привычка, а Константин уже почти не человек. Мы называем его магов Серыми, по цвету их одежд.

— Итак, королевским магам нет теперь места в Дарбионе, и вы выбрали новой землей своего обитания именно Серые Камни Огров? — прищурился Дужан.

— Почти все маги, не ставшие Серыми, ушли из Дарбиона. Кто-то обосновался поблизости, кто-то ищет места поглуше. Ибо новый король упразднил деление магии на Сферы. Упразднил сами Сферы, а следовательно, и Орден королевских магов. Пока перемены ограничились только лишь Дарбионом, но каждый из нас понимает: пройдет совсем немного времени, и башни Сферы опустеют во всех городах Гаэлона. Мы пришли сюда, милорд, потому что думали: Константин не дотянется до этих земель. Серые Камни Огров, конечно, расположены не так далеко от Дарбиона, но мы знали, что здесь почти нет людей…

— Вы ошибались, — процедил сквозь зубы герцог. — И насчет того, что здесь почтинет людей, и насчет того, что Константин не добрался до нас.

— Да, — ровно проговорил Аррат. — Я уже понял это из вашего разговора.

Эрл вдруг сообразил, что спокойствие мага Сферы Огня напускное. Внутри он напряжен, словно натянутая тетива.

Но… кажется, хозяин Железного Грифона понемногу начинает верить ему.

— Почему вы не сражались, когда на вас напали? — задал очередной вопрос герцог.

— Мы не воины, милорд, — ответил Аррат. — И мы… думали, что на нас напали огры. Мы ведь не видели тех, кто пускал в нас стрелы. Сколько уже раз за весь наш путь через Серые Камни мы подвергались нападению этих чудищ, но достаточно было применить пару защитных заклинаний, как они или пугались и бросались наутек, или терялись настолько, что нам хватало времени уйти… А когда мы увидели сэра Эрла с воинами, спешащих со скальных уступов… то поначалу подумали, что он идет к нам на подмогу. И приказ его бросить оружие и пасть ниц ошарашил нас… Не менее сильно, чем ваши слова, милорд. Мы не думали, что, кроме огров, найдем здесь врагов…

Дужан мрачно усмехнулся:

— Может быть, для тебя, Аррат, это станет открытием, но в Серых Камнях не верят магам.

— В исключительных случаях, — проговорил Эрл, — необходимо принимать исключительные меры.

Решимость покинула горного рыцаря. Ее явно не хватило на то, чтобы полностью разрушить стену вековой ненависти воинов Серых Камней к магам.

— Трубите барону отбой, — приказал герцог Дужан. — Пусть не спешит сюда… А этих — в цепи и в подвалы замка Полночная Звезда. Я еще не решил, как с ними поступить.

«Пусть так, — с некоторым облегчением подумал Эрл. — Хотя бы так… Магам даровали жизнь. Или отсрочку перед казнью…»

— И я еще не решил, как поступить с тобой, юный рыцарь сэр Эрл, наследник Львиного Дома, — договорил Дужан.

Часть четвертая

ЧАС ТВАРИ

ГЛАВА 1

Ругер шагнул из портала Пронзающей Ледяной Иглы, и рассветное солнце, яркое, но еще не несущее в своих лучах тепла, ласково заглянуло ему в глаза. Он улыбнулся и потрепал по плечу Гарота, вышедшего из портала одним ударом сердца раньше.

Ругер глубоко вдохнул. После Талана, черного от копоти и дыма; Талана, пропитанный кровью и трупным ядом воздух которого был липок и смраден; Талана, в котором на протяжении уже многих дней не смолкали звон стали, вопли и стоны сражающихся, этот городишко… как его?.. Лиан показался магу сказочным местечком, словно специально созданным для отдыха и мирных удовольствий.

На небольшой площади, грязной и дурно мощенной каменными осколками, меж которыми торчал разлапистый кустарник, негромко переговаривались, оглядываясь по сторонам, гвардейцы. Чуть поодаль трое магов, навязанных Ругеру Константином, совещались о чем-то своем. Было воскресное утро — время, когда людишки нежатся в своих постелях дольше обычного. Ни одно окно в окружающих площадь домах еще не было открыто, а значит, вряд ли кто-то мог видеть появление на площади чужаков.

Ругер неприязненно глянул в сторону магов. Имен их он не удосужился узнать, хотя времени для этого было достаточно… Вообще, зачем они ему? Да, они сильны, потому что на лбах их чернел знак Огненного Ока Блуждающего Бога, знак невероятного могущества. Но и лоб самого Ругера, как и лоб его сына и ученика Гарота, теперь украшал такой же знак. Ругер постоянно чувствовал успокаивающее покалывание Ока, не дающее забыть о том, что он так же силен, как и эти трое. Чувствовал, как кровь в жилах пульсирует упруго и мощно. Ругеру казалось, что он может изменять реальность, даже не прибегая к помощи заклинаний — просто оформив сложившуюся в его сознании мысль словесно.

Но, в отличие от этих троих, он еще и закален в боях, он знает, как наилучшим образом распорядиться этой невиданной силой… Пока они сиднем сидели в Дарбионе, он сражался во имя Того О Ком Рассказывают Легенды, он убивал и сам едва избежал смерти. А то, что ему предстоит сделать сейчас… Маг, обладающий могуществом, дарованным Блуждающим Богом, Великим Чернолицым, вполне может и в одиночку справиться с тем заданием, ради которого они все прибыли сюда. Кто им будет противостоять? Рыцари Порога? Они всего лишь люди… Среди рыцарей, правда, есть тот, кого называют болотником. Про боевые качества его Ругер успел уже наслушаться всяческих небылиц, но и он только человек, этот самый болотник! Ругер легко уничтожит его. Зачем же здесь еще гвардейцы и трое магов в серых балахонах? Лучше было бы упросить Константина отправить только его, Ругера, да еще малыш Гарот не помешает. Пожалуй, и одного Гарота хватило бы — ведь он уже знает те заклинания, что собирается использовать Ругер.

«Поймал удачу за хвост, — досадливо подумал Ругер, щурясь на поднимающееся над крышами жалких домишек Лиана солнце. — Ради возможности отхватить такое задание некоторые полжизни бы отдали, а тут так все счастливо сложилось. Дело несложное, но важное, а потому делиться славой и наградой ох как не хочется!.. Сделаю все один, — решил Ругер, — и сделаю так, что о сегодняшнем дне еще долгие годы будут рассказывать истории! Это наверняка понравится его величеству… В конце концов, Константин доверил командование мне…»

Маг щелкнул пальцами, подзывая к себе командира гвардейцев.

— Вот что, — сказал ему Ругер. — Двух своих молодцов пошли во-он в тот кабак, как его бишь?.. «Разбитая Кружка».

— Так ведь в этой «Кружке»-то… — удивленно начал гвардеец, — нам еще во дворце сказывали, что там…

— Сам знаю, какие там постояльцы, — оборвал его маг. — Так вот, пока они не проснулись, нам нужно подготовиться.

Увидев, что Ругер подозвал зачем-то командира гвардейцев, трое магов поспешили подойти к ним.

— Не пора ли начинать, досточтимый Ругер? — скрипучим голосом осведомился один из магов. — Город уже просыпается, и нам нужно…

Ругер, не оборачиваясь, повелительным жестом потребовал молчания и продолжил давать указания гвардейцу. Маги переглянулись. Судя по их взглядам, нельзя было сказать, что поведение Ругера пришлось им по вкусу. Закончив с гвардейцем, Ругер повернулся к магам.

— Теперь что касается вас, — проговорил он. — Все, что вам нужно делать, это не мешать мне!

Маги посмотрели друг на друга. Недоумение было в их взглядах.

— Его величество отдал право повелевать вами мне, — продолжал Ругер. — Я надеюсь, вы понимаете, что, нарушая мой приказ, вы прекословите воле его величества?

Маги снова переглянулись. Пока Ругер говорил с ними, двое гвардейцев двинулись в обход площади, стуча копьями по закрытым ставням.

— Что вы делаете, досточтимый Ругер? — спросил маг, что осведомлялся, не пора ли начинать действовать. — Вы собрались перебудить весь город?

— Будить весь город мне ни к чему, — ответил Ругер, — достаточно будет поднять с кроватей жителей близлежащих домов. А уж они разнесут весть о том, что видели, всему городу… и дальше.

— Мне кажется, — молвил один из магов, — вы, досточтимый Ругер, вознамерились превратить выполнение задания чрезвычайной государственной важности в… представление?

— Ты поразительно догадлив, — надменно проговорил Ругер. — Да, я хочу, чтобы как можно больше подданных убедились в могуществе своего короля!

— И нам в этом представлении роли не отведено? — закончил второй маг.

— Если бы я нуждался в вашей помощи, я бы уведомил вас об этом, — сказал Ругер.

— Его величество послал нас с вами… досточтимый Ругер, — проговорил третий маг, выделив обращение «досточтимый» явно издевательским тоном, — вовсе не для того, чтобы мы просто наблюдали.

Ругер сверкнул глазами.

— Его величество присудил мне право командования… — медленно выговорил он, стараясь не дать прорваться раздражению. Но все-таки не сумел удержаться: — Кто вы такие, чтобы отдавать вам свою победу?! — вдруг зашипел он. — Только я и мой мальчик знаем, через что нам пришлось пройти там, в Крафии! Мы — единственные, кто выжил в той резне! Мы вынуждены были бежать в Гаэлон, чтобы… здесь носить клеймо неудачников?! Клеймо проигравших?

— Вы обуяны гордыней, — проговорил третий маг. — Вы обуяны жаждой золота и власти. Вы желаете занять достойное место при дворе… И вы считаете, что, устроив шумное представление, о котором будет говорить весь Гаэлон, завоюете доверие его величества? В вас еще слишком много человеческого, досточтимый Ругер. А его величество учит нас не быть людьми. Ибо люди слабы, потому что подвержены страстям. Слабы… даже те, кого обладание чужой силой заставляет мнить себя несокрушимыми.

— Я не намерен спорить дальше! — овладев собой, сказал Ругер. — Вы будете делать то, что я вам говорю. Встаньте за моей спиной и смотрите… Чтобы было о чем потом рассказать в Дарбионском королевском дворце! Когда вы понадобитесь мне, я скажу…

Маги в серых балахонах некоторое время молчали.

— Да будет так, — сказал один из них.

— Эх, Гарот! — все еще с нервической усмешкой произнес Ругер, положив руку на плечо своему сыну и ученику. — Я всюду беру тебя с собой, чтобы ты мог многому научиться. Запомни один из сегодняшних уроков: не следует мешать делать дело тому, кто больше в нем понимает.

Мальчишка безмолвно и почтительно склонил голову в знак того, что принял к сведению слова отца.

— И это будет не единственное, что ты сегодня запомнишь до конца своих дней, — продолжил Ругер, когда маги, о чем-то негромко переговариваясь, отошли подальше. — Смотри во все глаза и слушай во все уши, мой мальчик. И не вздумай пугаться: тебе ничего не угрожает. Во-первых, я с тобой. Во-вторых, этот болотник не убивает людей… и уж тем более сопливых мальчишек.

— Я не сопливый мальчишка, отец! — тут же дернулся Гарот. — Я… Мне еще не приходилось убивать, но я могу! — Голос его от волнения сорвался на постыдный ребяческий писк. — Его величество и мне дал частицу великой силы…

— Твои слова доказывают, что ты именно сопливый мальчишка! — усмехнулся Ругер. — Угомонись. Я все сделаю сам. Этих троих я услал, чтобы не путались под ногами. Насколько я понимаю, этот болотник не из тех, кто старается улизнуть, не приняв боя. Он не сражается с людьми, однако способен пройти сквозь ряды целой армии, словно раскаленное шило сквозь кусок масла, раскидывая ратников, как снопы с сеном. Что ж, я все-таки предоставлю ему возможность попотеть, прежде чем сложить голову. Что для этого нужно сделать? — задал он вопрос Гароту.

Мальчишка насупился.

— Наверное, — проговорил он, — нужно призвать могучего демона из Темного мира?

— Молодец, мой мальчик! — похвалил Ругер. — Я думаю, достаточно будет одного из низших демонов. К примеру, Шепчущую Крысу… — он рассмеялся. — Подумать только, раньше для того, чтобы призвать низшего демона, мне потребовалось бы несколько дней подготовки. А сейчас, с той силой, что даровал мне Тот О Ком Рассказывают Легенды, я могу сделать это без малейших усилий. Да что там Крыса! Я чувствую, что сумею призвать Темного Стрелка. Самого Темного Стрелка!

— Темного Стрелка призывали лишь несколько раз с того времени, как люди научились общаться с миром демонов, — прошептал Гарот. — Последний раз много-много сотен лет назад в Марборне, когда на один из тамошних городов обрушилась орда троллей. Стрелок сокрушил орду и спас город, но… те, кто призывал его, лишились по нескольку лет жизни каждый!

— Уверен, если бы теперь у меня возникла необходимость призвать Темного Стрелка, я бы даже не вспотел, — заявил Ругер. — Давай-ка, мой мальчик, черти защитный круг…

В окнах окрестных домов уже появились заспанные физиономии жителей городка Лиан.

Трактирщику «Разбитой Кружки» только под утро удалось сомкнуть глаза. Он не то чтобы уснул, — забылся тревожной дремотой, устав от ночных переживаний. Как же это все так могло получиться-то, а?..

Под прикрытием темноты к нему явились головорезы Фира. Кого они искали, трактирщик понял сразу и отпираться — мол, никого не знаю — конечно, не стал. И выяснилось, что эта троица: худощавый парень с задумчивыми глазами и неожиданной сединой в волосах, верзила с топором за спиной и золотоволосая девушка взяли да и грабанули Фира Золотого Мешка на подходе к Лиану. Теперь Фир, само собой, жаждал мести и возврата своего добра. Ну, это дело вполне понятное. А непонятное началось потом…

Трактирщик до света провалялся на своей кровати, вспоминая, как в его комнату ввалился сам Фир, белый, словно молоко, с выпученными глазами. И начал задушенно, едва слышно хрипеть нечто несусветное — вроде куда-то звал, просил в чем-то помочь. Трактирщик выполз в трапезную и окончательно обалдел: тот самый юноша с седыми прядями в волосах деловито вытаскивал с лестницы бесчувственное тело одного из ребят Фира. Увидев трактирщика, юноша тихо и строго проговорил: «Там, повыше, еще двое. Тащите их на улицу и не вздумайте шуметь. Моим друзьям нужно хорошо выспаться…»

И хозяин «Разбитой Кружки» добросовестно выполнил все, что от него требовалось, прекрасно понимая: когда работа будет закончена, юноша непременно разделается с Фиром и с ним самим. Ведь Золотой Мешок пытался убить странных пришельцев, а он, трактирщик, не колеблясь, донес на них!.. Но, когда они управились, юноша просто отпустил всхлипывающего торговца, а трактирщика даже поблагодарил! И еще извинился за беспокойство!

Все это никак не укладывалось в голове у хозяина «Разбитой Кружки». Кто же они такие — эти путешественники?!

На рассвете трактирщик неожиданно получил ответ на этот вопрос. Едва начало всходить солнце, в трактир явились двое воинов. Кольчуги блестели на них, сверкали начищенные сапоги, пошитые из кожи, из какой, наверное, самому его сиятельству барону сапоги шьют. На поясах в изукрашенных ножнах висели мечи с посеребренными рукоятями — в общем, амуниция каждого из воинов стоила, наверное, столько же, сколько и вся «Разбитая Кружка» целиком. Воины подошли к трактирщику, выскочившему на громкий стук каблуков и звяканье оружия, и потребовали скамью, два кубка и кувшин самого лучшего вина, какое только найдется. А один вдруг осклабился и спросил:

— Эй, ты, хлыщ долговязый! А что, в твоем свинарнике нынче ночует кто-нибудь?

Не имея сил врать, трактирщик ответил честно.

— А знаешь, кто это такие? — поинтересовался воин. — Ты, дурачина деревенская, коварных похитителей ее высочества принцессы Литии принимал, понял?

Проснувшись, Оттар мгновение пытался понять, где он находится и что было накануне. Подняв голову, он увидел стоящего у окна, выходящего на Веселую площадь, болотника.

— Эй, брат Кай! — позвал он. — Чего это я… нарезался, что ли, вчера? Голова какая-то… мутная.

— Нет, ты вчера не много выпил, брат Оттар, — не оборачиваясь, ответил болотник.

— Да? А почему тогда?..

Тут северянин, очевидно, вспомнил что-то важное. И вскочил на ноги.

— Я всю ночь провалялся здесь, как бревно?! — воскликнул он. — Но я же… А принцесса?..

— Ее высочество еще спит, — спокойно проговорил Кай. — А те, кто приходили к нам ночью, я думаю, уже очень далеко от «Разбитой Кружки».

— Приходили все-таки… — сокрушенно помотал головой северный рыцарь. — А я проспал! Так и знал, что они… А ты?.. Эх! — Оттар довершил свое бормотание энергичным взмахом руки. — Что же это такое?! Чего ж моему топору кровушки-то все никак не доводится испить?.. Твоя работа, брат Кай, да? Уморил меня снова?

Кай ответил утвердительно и шагнул от окна к своему тюку. И принялся развязывать его. В движениях болотника не было спешки, но была непривычная сосредоточенность. Северный рыцарь с удивлением наблюдал за ним. Затем, точно сообразив что-то, кинулся к окну.

— Великий Громобой… — прошептал Оттар. — Это что же такое?

Северянин увидел площадь, оцепленную гвардейцами. Он даже сумел заметить смятение и ужас на лицах ратников. Потом его взгляд уперся в стоящего на противоположной стороне площади мага в сером балахоне и островерхом колпаке, медленно вырисовывавшего в неподвижном воздухе замысловатые фигуры. Оттар наблюдал, как в белом круге напротив мага с громким треском мечутся черные искры, оставляя за собою след, который мало-помалу складывается в пугающие очертания неведомого чудовища. А позади мага замер какой-то мальчишка — на нем был такой же серый балахон, и, как у мага, во лбу мальчишки тоже чернел нечеловеческий глаз. В руках парнишка держал кубок, низкая деревянная скамья стояла рядом с юным магом, а на ней помещался глиняный кувшин. За спиной мальчишки стояли еще трое магов в серых балахонах и колпаках.

Кай облачался в свои доспехи.

Выругавшись, Оттар скакнул к окну, выходящему во внутренний двор трактира.

— Вроде никого нет, — сказал он.

— Отступать бессмысленно, — проговорил болотник. — Они все равно настигнут нас.

— Я и не думал бежать! — оскорбленно возопил северный рыцарь, хватая топор. — Я… просто оценил обстановку! Эти поганцы… Посланцы Константина, да?

— Несомненно, — ответил Кай.

— Будет работка моему топору! — свирепо оскалился Оттар. — Ты погляди, брат Кай, этот ублюдочный король совсем нас за слабаков держит. Послал каких-то два десятка гвардейцев и пару магов! Тьфу — две дюжины человек!

— Я не вижу здесь людей, — ответил Кай, поправляя на себе нагрудную пластину.

— Что?! Ты ослеп, что ли, брат Кай? — Оттар снова выглянул на площадь. Силуэт Твари в защитном круге обозначился четче — переход ее из одного мира в другой подходил к завершению. — Одна Тварь, да… И какая мерзкая!.. Но остальные-то — люди! С которыми ты не сражаешься, а потому, — он прикинул в руках топор, — ими займусь я.

— Наши враги — не люди, — договорил болотный рыцарь. — Ибо человек и Тварь не могут стоять рядом, не могут биться на одной стороне. Следовательно, те, кто призвал Тварь, те, кто видят в ней союзника, сами суть Твари.

Оттар непонимающе заморгал.

Дверь в комнату принцессы отворилась. Лития, не вполне еще проснувшаяся, но уже полностью одетая (видимо, спала в одежде), показалась на пороге.

— Что за шум?.. — начала она и, увидев, что болотник облачается в доспехи, осеклась. — Что?.. Что случилось? — выговорила Лития, побледнев.

— Константин, чтоб его… послал за нами еще одну стаю своих псов, ваше высочество, — объяснил Оттар.

— Сэр Кай, вы надеваете доспехи… Это значит?.. — Лития не договорила, испуганно прикрыв рот ладонью.

— А посмотрите в окно, ваше высочество, — посоветовал северянин. — И сами все поймете!

Выглянув в окно, Лития вскрикнула и поспешно отступила назад.

— Не бойтесь, ваше высочество! — отреагировал на это Оттар. — Я… Мы с братом Каем об этих упырях позаботимся!

— Вы последуете за мной, брат Оттар, и вы, ваше высочество, — сказал Кай. — Оставайтесь за моей спиной. Ваше высочество, возьмите вот это. — Он снял с запястья один из своих амулетов: диковинный костяной шарик, внутри которого мерцало что-то лиловое.

Принцесса приняла амулет — он оказался очень легким, почти совсем невесомым.

— Когда я скажу, раздавите его в руке, — сказал болотник. — Только когда я скажу! Не раньше и не позже.

— Опять магия! — прорычал Оттар. — Мне-то она ни к чему. Я буду драться! Наконец-то мне представилась эта возможность! И не при помощи магии, а честным клинком!

— Амулет Нерушимого Кокона даст защиту ее высочеству. Это мощная магия, но действие ее весьма ограничено по времени. Обещайте мне, ваше высочество, что сделаете так, как я сказал.

— Обещаю… — произнесла принцесса.

Она старалась справиться со своим страхом, но все же голос заметно подрагивал.

— Ты пойдешь со мной, брат Оттар, — продолжал Кай. — Ибо никто не может воспрепятствовать тому, чтобы ты с честью выполнял свой Долг. Но обещай мне слушаться во всем. И не отходить от ее высочества ни на шаг.

— Обещаю, — проворчал северянин. — Само собой — ни на шаг. Но обещаю также и то, что сегодня мой топор запоет песню смерти!

Кай кивнул, принимая оба обещания.

— Я… — глубоко дыша, проговорила Лития. — Я тоже… Я…

Рыцари посмотрели на нее.

— Я совсем не боюсь, — сказала принцесса. — И я хотела бы драться. У меня есть меч!

— Ваши слова делают вам честь, ваше высочество, — проговорил Кай. — Но, судя по голосу, вы не достигли еще окончательной решимости. Вы и сами знаете, ваше высочество, что совсем не умеете владеть оружием. Вы не можете драться, это совершенно исключено.

Лития ничего не ответила и склонила голову. Что она могла ответить?

Болотник надел шлем и опустил забрало. Затем поднял свой меч с набалдашником на рукояти в виде головы виверны. Неправильной формы клинок меча тускло блеснул тяжелым багровым отсветом.

Шепчущая Крыса явилась в этот мир полная ненависти и жажды убийства — как и полагается демону. Но жажда должна была ограничиться смертью лишь одного человека — это являлось условием ее появления. Шепчущая Крыса и впрямь отдаленно напоминала крысу. Величиной она, правда, была с буйвола и имела вместо четырех конечностей восемь. Восемь мохнатых лап, удлиненных двумя дополнительными суставами, держали вытянутое тело, которое покрывала не шерсть, а длинные и зазубренные иглы. Раздвоенный хвост, загнутый к морде, покачивался над Тварью, будто жало скорпиона; меж игл на туловище твари сочилась черная слизь, тягучая и маслянистая, как смола. Капли этой слизи, падая на камни площади, тут же испарялись черными струйками дыма с отвратительным коротким шипением, будто камни испускали испуганный шепот… Длинная пасть Твари, вооруженная сотнями мельчайших и гибельно-острых зубов, исторгала странный звук, похожий на нескончаемое хриплое покашливание.

Ругер договорил последние слова заклинания и хлопнул в ладоши.

Крыса, испуская непрерывное лопочущее шипение, пошла вперед — к трактиру. Демон перебирал лапами неровно и спотыкливо, и тело его на ходу неравномерно раскачивалось и прогибалось до самой земли. Пластины, что покрывали брюхо Твари, скрежетали о камни. Когда до двери в трактир осталось около десяти человеческих шагов, Крыса присела на две пары задних лап и прыгнула.

Она проломила стену — деревянные обломки разлетелись далеко вокруг, и тем, кто был на Веселой площади в тот час, открылось внутреннее убранство трапезной. Крыса снова подалась назад, повернула ужасную морду в сторону ведущей на второй этаж лестницы и хрипло зашипела… Магам, практикующим жуткое искусство призвания демонов, было известно, что об иглы, заменяющие Шепчущей Крысе шерсть, ломается самый крепкий меч, а брюшные пластины Твари невозможно проломить никаким человеческим оружием, даже заговоренным. Осталось только считать удары сердца, за которые демон покончит со своим противником…

Ругер принял из рук Гарота кубок с вином и присел на скамью. Он старался держаться так, как и задумал: словно происходящее было всего лишь представлением, актеры которого могут повредить лишь друг другу, но не зрителям. Но и Ругеру стало очень не по себе, когда Шепчущая Крыса сделала первый прыжок. На самом деле он участвовал в призвании демона из Темного мира только однажды, и рядом с ним тогда находились маги, гораздо сильнее его самого. А сейчас, несмотря на ясно ощущаемую мощь в собственном теле, Ругер волновался. Кубок в его руках немного дрожал, когда маг сделал первый глоток.

Момента, когда перед Крысой появился закованный в черные латы рыцарь, он не заметил. Он услышал лишь, как яростно завизжал демон. Ругер почувствовал, как от нечеловеческого звука под ним мелко затряслась скамья. Рыцарь взмахнул мечом навстречу оскаленной пасти, раздалось оглушительное лязганье, и в одну из устоявших стен полетели веером сразу несколько десятков выбитых зубов Твари. Зубы эти, вонзившись, мгновенно истаяли, оставив после себя в дереве множество черных отверстий, а Тварь, не переставая визжать, попятилась.

Меч рыцаря — не металлический, а вырезанный из какого-то странного материала небывалой прочности — глубоко разрубил пасть Шепчущей Крысы.

Ругер вскочил, выронив кубок. Он вдруг заметил на лестнице, ведущей на второй этаж трактира, еще двух человек: здоровенного верзилу с топором в руках и тоненькую девушку, затянутую в кожаную одежду. Верзила скалился, сжимая топор, — он следил за каждым движением черного рыцаря и демона, видно едва сдерживаясь, чтобы не броситься в схватку. А девушка за спиной верзилы вцепилась в перила и, судя по ее белому, дрожащему лицу, находилась на грани обморока.

«Рыцарь Северной Крепости Порога, — понял маг. — И ее высочество принцесса! Гвардейцы, навещавшие трактирщика, говорили, что горного рыцаря в этой компании не было — так им сообщил трактирщик. Наверняка его величеству будет интересно об этом услышать…»

Шепчущая Крыса, окутанная темным облаком испарения своей слизи, отступала. Как быстро она из грозного хищника превратилась в жертву! Теперь следовало было считать удары сердца не до момента смерти болотника, а до момента гибели самого демона.

В голове мага заметались слова заклинания, призывающего Темного Стрелка. Произнося хвастливые речи перед Гаротом, он вовсе не имел в виду, что и вправду собирается призвать этого демона из глубин Темного мира. Более того, он никогда раньше не думал, что осмелится на такое…

«Только бы произнести верно…» — подумал Ругер и сам не заметил, как сказал это вслух.

Рыцарь теснил Шепчущую Крысу прочь из разрушенного трактира. Болотник ступал уверенно, каждый взмах его меча был рассчитан, каждый удар точен — и было заметно, что рыцарь не наносит решающего удара только потому, что намерен вывести Тварь на открытое место, чтобы там покончить с ней. Крыса с искалеченной пастью не могла атаковать. Иглы с ее туловища под ударами диковинного багрового клинка, кувыркаясь, разлетались в разные стороны и еще в полете таяли, оставляя после себя быстро развеивающиеся серые облачка… Верзила-северянин и принцесса покинули лестницу и заняли позицию в глубине развороченной трапезной. Северный рыцарь помахивал своим топором и свирепо, то и дело, видимо, непроизвольно порывался броситься вперед, в атаку на Тварь из Темного мира или на держащих оцепление гвардейцев, точно разозленный пес на невидимом поводке, конец которого держала укрывавшаяся за его спиной принцесса.

Ругер оглянулся на магов. Подолы их серых балахонов развевало будто сильным ветром, хотя воздух вокруг был относительно спокоен. Острия колпаков искрили голубым, а знаки Ока на лбах испускали темное сияние — маги, оценив ситуацию, явно готовы были вступить в бой, применив что-либо из боевых заклинаний.

— Не сметь без приказа! — задыхаясь, выкрикнул Ругер.

Он начал творить призывающее заклинание, сопровождая свою речь пассами, — и сразу же почувствовал, что каждое слово вытягивает из него силы. Каждый произнесенный им звук поражал его тело, словно удар кинжала, и из незримых этих ран хлестали струи незримой крови. Магу осталось совсем немного: уже внутри защитного круга затрепетали очертания демона, как вдруг ноги отказались ему повиноваться. Ругер пошатнулся и упал бы, если бы кто-то, подбежавший сзади, не поддержал его, обхватив за пояс.

Новый поток магической энергии, хлынувший в тело мага, помог ему продолжить читать заклинание. Но и этой энергии оказалось недостаточно. Перед глазами беглеца из Крафии потемнело.

Ругер так и не понял, закричал он, моля о помощи, или же маги в серых балахонах сами догадались прийти ему на подмогу. Он ощутил их руки на своих плечах, и новая энергетическая волна наполнила его тело, как мощный порыв ветра наполняет корабельный парус. Ругер не договорил — докричал заклинание призыва. И хлопнул в ладоши.

Закончив, он со всхлипом втянул себя воздух и, мокрый с головы до ног, упал на скамью. Маги тут же отступили от него. И только тогда Ругер увидел, что Гарот — его сын и его ученик, отдавший ему большую часть своей силы, бледный и задыхающийся, опустился на колени.

Но демон, прозванный людьми Темным Стрелком, уже стоял в защитном круге, окутанный гаснущим сиянием белых искр.

Очертания Стрелка были несуразны и уродливы. Более всего он походил на громадное и высоченное вековое дерево, покрытое вместо коры лоснящейся, как у морского животного, шкурой, с выпущенными щупальцами подвижных корней. Тринадцать конечностей-ветвей извивались в верхней части туловища Твари, и каждая оканчивалась мокрым, светящимся желтым светом, глазом размером с человеческую голову.

Болотный рыцарь, оттеснив Шепчущую Крысу на десяток шагов от трактира, в длинном броске скользнул вдоль ее бока и сильным ударом меча снизу вверх едва не перерубил Тварь напополам. Вновь взлетели в воздух осколки игл, а брюшные пластины Крысы треснули под клинком рыцаря, словно яичная скорлупа.

Демон Темного мира кособоко рухнул на камни Веселой площади и… мгновенно застыл. По неподвижному его телу пробежала невидимая волна, превращая тело в серый прах, который тотчас развеяло по ветру.

Шепчущая Крыса перестала существовать.

Болотник знал: в схватке с Тварью первое, что нужно сделать, — понять способы ее атаки и уж потом определить уязвимые места. Проще, когда схватываешься с особью, которую встречаешь не впервые. Уничтожить неизвестную тебе Тварь куда как сложнее.

С Шепчущей Крысой все было понятно: магия демона заключалась в небывалой крепости его оболочки. Но для клинка, сделанного из кости самой могущественной Твари Болотного Порога — Черного Косаря, — попросту не существовало преград. Крыса не отличалась особой силой и скоростью движений, она не шла ни в какое сравнение с Тварями Туманных Болот, и рыцарь расправился с ней безо всякого труда.

Но Темный Стрелок ощущался Тварью гораздо более опасной. Впрочем, уровень этой опасности Кай определил не для себя, а для Оттара и принцессы Литии.

— Ваше величество, амулет! — не оборачиваясь, выкрикнул он. — Брат Оттар, оставайся на месте, не двигайся!

…Темный Стрелок атаковал мгновенно, не сходя с места. Ему и не нужно было передвигаться. Тринадцать его конечностей, кажется, вовсе не имели суставов и состояли из одних мышц, словно туловища змей. И змеи эти вытянулись в тринадцать упругих струн по направлению к болотнику. Они ритмично сжимались и расслаблялись, а громадные «глаза» на них, вспыхивая, один за другим стали выпускать острые и длинные пылающие стрелы чистой энергии. От первых нескольких стрел болотнику удалось увернуться: попадая в камни, которыми была покрыта площадь, стрелы молниеносно раскаляли их, взрывая изнутри. Темный Стрелок оказался быстр, очень быстр. Следующие три заряда угодили Каю в грудь и живот…

Раздавив в руке костяной шарик амулета, принцесса вскрикнула — так ярко между сжатыми пальцами брызнули тонкие и острые лучи света. Открыв глаза, Лития увидела, что от окружающей действительности ее отделяет полупрозрачная пелена, чуть искажающая обзор. Принцессе показалось, что звуки происходящего стали глуше, да и действующие лица на сцене Веселой площади теперь двигались медленнее. Оглянувшись по сторонам, принцесса поняла, что оказалась заключена в некоем подобии пузыря, образованном некой магической субстанцией.

Оттар замер в том положении, в каком его застиг крик болотника. Битвы с Тварями Северного Порога давным-давно приучили его беспрекословно подчиняться приказам старшего по команде.

Доспехи, выточенные из панциря Черного Косаря, выдержали удар стрел Темного Стрелка. Но энергетические стрелы, помимо взрывающего эффекта, обладали еще и мощной ударной силой.

Болотника, перекрутив дважды вокруг оси, швырнуло на землю. Он поднялся, не обращая внимания на боль от ушибов, и тут же снова кинулся оземь, откатившись в сторону. Чудесные доспехи позволяли такую свободу движений. Пять или шесть стрел взорвали камни на том месте, где он только что находился, образовав в земле дымящиеся выбоины.

Дальше Кай двигался прыжками. Лавируя меж огненных всплесков, он неуклонно приближался к неподвижно высящемуся в защитном круге Стрелку. Он не пытался защищаться от сверкающих стрел щитом — эффект в случае попадания стрелы в щит был бы точно таким же, как и в доспехи. Сейчас и меч не помог бы сразить Тварь.

На Туманных Болотах особенности внутреннего строения тел Тварей изучались в Укрывищах — учебных лагерях для юных кандидатов в рыцари — тщательно и подробно. Система определения жизненно важных органов чудовищ имела весьма разветвленную структуру, но все же являлась системой. Кай знал, что выводы в любом случае следует делать на основании характера движений Твари, внешнего ее строения, того, как и каким образом Тварь может наносить повреждения, и даже того, какую окраску имеют покровы чудовища.

Болотнику понадобилось несколько мгновений, чтобы определить, как именно сразить Темного Стрелка.

Жизненно важные органы демона, скорее всего, располагались в верхней части туловища. Болотник предположил, что ими являются испускающие энергетические стрелы «глаза». По крайней мере, кромсать тулово Твари на том уровне, куда рыцарь мог дотянуться, не имело особого смысла — тулово это было в три-четыре обхвата шириной. Здесь следовало воздействовать магией.

— Он сокрушит Темного Стрелка, — услышал Ругер голос позади себя.

Маг и сам понимал это. Но ответил одному из серых хрипло и зло:

— С чего ты это взял? Темный Стрелок практически непобедим. До сих пор никто точно не знает, чем его можно повредить! Любые раны на его шкуре затягиваются мгновенно, а сферы, извергающие стрелы, нельзя пробить даже мощным арбалетным болтом… если предположить, что кто-либо способен попасть в постоянно и быстро движущуюся цель.

— Болотник сокрушит Темного Стрелка, — убежденно повторил второй маг, приблизившись к Ругеру. — Разве вы не видите, досточтимыйРугер? Его броня с равной легкостью сопротивляется магическим и физическим воздействиям.

Ругер скрипнул зубами. Он не мог призвать демона сильнее Темного Стрелка.

«Что же делать?!» — хотелось воскликнуть ему, но он не позволил себе этого. Да и без того было ясно — что нужно делать. Следовало изменить тактику. Эффектной победы над болотником уже не получится. Остается кинуть все силы на то, чтобы задержать его и, воспользовавшись его замешательством, попытаться отбить принцессу у северного рыцаря. Но это означало, что победа будет принадлежать не одному Ругеру… Однако времени на поиски лучшего выхода не оставалось.

— Удерживать болотника магией! — прохрипел Ругер. — Гвардейцы… Пусть атакуют рыцаря Северной Крепости Порога. Выполнять! — заорал он, глядя прямо перед собой, не оборачиваясь на стоявших за его спиной магов. Он боялся увидеть презрение или того хуже — усмешку на их лицах. — А я, — договорил Ругер, — займусь ее высочеством принцессой!..

Подобравшись на расстояние в два десятка шагов, Кай сорвал с запястья левой руки амулет Гранитной Коры и швырнул его в Тварь, стремясь попасть в нее как можно выше — как можно ближе к смертоносным конечностям, плюющимся стрелами.

Сразу два энергетических заряда врезались, рассыпав снопы искр, в нижнюю часть живота Кая. Болотника отбросило на несколько шагов — с тяжким стуком он ударился о камни Веселой площади наколенниками и защищенными латными перчатками ладонями, едва успев сгруппироваться в воздухе. Но одновременно с этим стуком раздался звучный щелчок, а затем над площадью потянулся к голубому небу долгий громкий хруст, словно яростный ветер раздирал на две половины парус огромного корабля. Это сработал амулет Гранитной Коры, попавший таки в цель. Магическое окостенение впилось в несуразную тушу демона. На его лоснящейся шкуре появилось быстро разрастающееся во все стороны коричневое пятно, засиявшее мириадами сверкающих крапинок.

Стремительные конечности, словно клубок ошпаренных змей, с режущим слух шелестом бешено заизвивались в воздухе. Ослепительные молнии стрел беспорядочно полетели в разные стороны. Сразу несколько домишек вокруг площади мгновенно превратились в огромные полыхающие костры. Две стрелы угодили под крышу трактира «Разбитая Кружка», и второй этаж занялся трескучим пламенем, а Веселую площадь осыпало дождем из пылающих дранок и обломков дерева. Но конвульсии Темного Стрелка продолжались недолго. Всего за три удара сердца верхняя половина Твари окаменела полностью, пульсирующие конечности замерли, напряженно подрагивая. А «глаза» налились мутью и потухли.

Кай поднялся на ноги.

Темный Стрелок, будто громадное древнее дерево, качнулся взад-вперед. Корни-щупальца грозно вздыбились, раскачивая туловище. Очевидно, демон отчаянно пытался стряхнуть с себя каменное оцепенение. Болотник сделал несколько шагов, но не к Твари, а от нее. И снял с левой руки щит.

Потемневшая шкура верхней части Темного Стрелка стала светлеть — заклинание стремительно истаивало. Но Кай не торопился. Он знал: успех любого действия напрямую зависит от точного расчета.

Примерившись, он метнул щит в демона. Посланный сильной рукой, щит, свистнув по воздуху, острым своим краем ударил Темного Стрелка примерно посередине туловища, на ладонь выше того места, где проходила граница между телом, способным к движению, и той частью, пока еще скованной заклинанием. Черная трещина опоясала Тварь.

Темный Стрелок сломался пополам, словно пораженное молнией дерево. Окаменевшая верхняя часть рухнула оземь, рассыпавшись тысячами коричневых осколков, шары «глаз», с мерзким чавканьем подпрыгивая на камнях, раскатились по площади. Нижняя часть беспорядочно задергалась, хлеща вокруг себя щупальцами… И рассыпалась серым пеплом. Превратились в мельчайшие серые хлопья и отвалившаяся половина Твари, и осколки окаменевших конечностей, и мутные, ослепшие шары «глаз».

Демон с именем Темный Стрелок навсегда покинул мир людей.

Кай метнулся туда, где упал его щит. Как только он вдел левую руку в крепежные ремни, небо над Веселой площадью, еще мгновение назад по-утреннему голубое, сильно потемнело. И угрюмо загудел в неестественных сумерках ветер — какой-то очень странный ветер. Потоки холодного воздуха низвергались с темных небес вниз, давя землю…

Три могучих всплеска магической силы, слившихся в один, колыхнули городок Лиан. Трое заклинателей одновременно произнесли потаенные слова — каждый свои. И слова эти, как острые иглы, рассекли воздух и пронзили небо и землю…

Никогда еще в городе Лиан и его окрестностях не произносилось столько заклинаний, сколько было произнесено в то злосчастное утро. И говорили потом, что в тот час пало на город проклятие: магия, осевшая в земле, осквернила почву вокруг Лиана, и три года его поля, сады и огороды не родили ничего, кроме поганого бурьяна и жгучей крапивы. Магия, незримым туманом поднявшаяся к небу, прогнала из города всех птиц, и на три года небо над Лианом оставалось безмолвным и пустым…

Как только погиб, рассыпавшись прахом, Темный Стрелок, один из магов в серых балахонах ударил болотника Кипящей Воронкой, сила которой оказалась удвоенной, оттого что второй маг положил руки на плечи товарища, передавая свою энергию.

Ветер, низвергавшийся с неба, принес с собой свистящий водоворот, струи темной воды в котором обладали плотностью камня и были способны мгновенно превратить свою жертву в перекрученный кусок кровавого мяса. Доспехи Кая наверняка бы выдержали давление магических струй, но вот человеческому телу в этих доспехах пришлось бы худо, и болотник успел увернуться от нависшего над ним узкого конца Воронки, в тот же самый момент разрубив багровым клинком несколько со свистом извивающихся друг вокруг друга темных струй. Потеряв целостность, Кипящая Воронка потеряла и способность убивать. Струи, молниеносно разлохматившись, хлестнули в разные стороны — раз, другой, третий — и рассыпались тучей водяных брызг.

За два удара сердца до этого третий маг, дочитав Пламень Живительной Крови, выбросил вперед руки ладонями вверх, и с них взметнулись два десятка лучей, сияющих, точно закаленные в человеческой крови клинки. Врезавшись в затянутое небывалой хмурой темнотой небо, лучи преобразились в подобия исходящих треском шаровых молний. И вот уже два десятка косматых огненных шаров вразнобой полетели вниз и втянулись в затылки королевских гвардейцев, которые, подчиняясь приказу своего капитана, выстроились у горящего трактира. Выстроились клином, острием своим двигавшегося прямо на рыцаря Северной Крепости Порога сэра Оттара.

Магические огненные шары чудесно преобразили лица ратников. Еще мгновение назад бледные от пережитого ужаса физиономии налились кровью, разгладив морщины и стерев начисто гримасы страха и неуверенности. Глаза гвардейцев заблестели, точно у пьяных, но движения воинов стали гораздо быстрее и точнее.

Когда маг в сером балахоне читал Пламень Живительной Крови, Ругер, согнувшись в три погибели, ринулся было в обход по периметру Веселой площади, но вдруг заколебался. Он оглянулся на Гарота, все так же скорчившегося без чувств под залитой вином скамьей… и вернулся к сыну. Дальнейший план действий вдруг ярко вспыхнул в голове мага.

«Кажется, не все еще потеряно, — подумал он. — Кажется, все еще может получиться. И победа будет моей!»

Корчась от напряжения, он поднял бессильно повисшее на руках тело. Огибая площадь, Ругер поспешно заковылял к трактиру «Разбитая Кружка». Он еще раз оглянулся, оказавшись на середине пути, и увидел, как один из серых чертит перед собой в воздухе пассы, предваряющие произнесение Вращающейся Кости, а второй и третий, сцепившись друг с другом локтями, начинают петь первые строфы Вопящего Урагана.

А болотник, черные зеркала доспехов которого отражали пляшущие языки пылающих городских домишек, шел прямо на серых, все ускоряя шаг…

Первая тройка гвардейцев вбежала через гигантский пролом в стене в разгромленную трапезную, где меж обломков мебели метались лохмотья черного дыма, и Оттар, подняв над головой свой топор, захохотал с таким свирепым счастьем, что принцесса Лития, надежно укрытая внутри прозрачного шара Нерушимого Кокона, вздрогнула и прикрыла глаза ладонью.

Северянин прекрасно видел, что ратники подверглись воздействию какого-то заклинания, заметил, как изменились облик и поведение воинов… но внутренне даже обрадовался этому. Битва предстояла гораздо более жестокая и кровавая, чем могла бы быть, и наконец-то жажда боя, мучившая Оттара все время долгой дороги, будет удовлетворена!

Рыцарь встретил первого добежавшего гвардейца сильнейшим ударом. Оттар метил в корпус, поэтому у ратника не было ни малейшего шанса избежать встречи с гибельно-острым лезвием топора, но каким-то непостижимым способом гвардеец сумел вывернуться. И топор северянина, вместо того чтобы разрубить врагу грудную клетку, глубоко пропорол ему бок.

Лязгнули разбитые кольца кольчуги, хлынула фонтаном кровь, и ратник без стона отвалился в сторону, а рыцарь, превратив излет удара в новый замах, погрузил окровавленный топор в лицо второму подоспевшему гвардейцу.

Третий оказался более проворен. Оттар, на миг отвлекшись на то, чтобы пинком швырнуть массивный стол без ножек, валявшийся рядом, в надвигавшихся противников, едва не пропустил выпад копьем. Копейное острие чиркнуло по кожаному доспеху северянина, уйдя тому под мышку. Оттар, прижав наконечник к боку, резко крутанул корпусом, сломав прочное древко. Ратник шатнулся назад и тут же упал. Топор северного рыцаря разрубил ему ключицу, почти отделив шею от туловища.

Смерть троих за время, необходимое человеку, чтобы его сердце ударило трижды, не остановило и даже не замедлило атаку врага. Оттар заметался, прыгая влево-вправо перед прозрачным шаром Нерушимого Кокона, от одной стены к другой, стремясь не дать ратникам окружить себя. Отражая бесчисленные выпады, северянин успевал предпринимать контратаки, в результате которых погибли еще двое гвардейцев, а трое оказались тяжело ранены. Но и эти трое, неся на телах страшные увечья, вовсе не пытались отползти в сторону, чтобы хоть ненадолго отдалить неминуемую смерть от потери крови. Они, будто больные животные, ковыляющие к спасительному водоему, упрямо лезли вперед, отталкиваясь от пола локтями и коленями, зубами и скрюченными пальцами пытались ухватить рыцаря за ноги и тем самым нанести ему еще хоть какой-то вред.

Улучая момент, Оттар одному за другим раскроил им головы страшными ударами своих подбитых шипами сапог.

Движение со стороны, откуда он никак не ждал нападения, принудило Оттара мельком оглянуться. Тот самый ратник, первым изведавший на себе силу топора северянина, все же встал на ноги. Из раны на его боку, оскаленной обломками обрубленных ребер, все еще вялыми толчками выплескивалась кровь, но гвардеец, едва волоча ноги, тащился к северянину, последними отчаянными усилиями стараясь поднять свой меч. Оттар перебил ему горло скользящим выпадом топора. Но тотчас копье, пробив прочную кожу куртки, глубоко вонзилось северянину в бок. Заревев от ярости, Оттар ударом локтя сломал древко копья и отрубил ранившему его ратнику голову. Где-то неподалеку разорвал воздух истошный нечеловеческий вопль — будто сотня демонов Темного мира зараз угодила под карающий взгляд Светоносного Отца Вайара…

Кай по характеру пассов вовремя понял, что одно из заклинаний, готовящихся против него, ментальное. Он не был уверен, что доспехи отразят атаку ментальной магии, и активировал амулет Защиты Разума на правом запястье. Заклинание Вращающейся Кости, которое должно было заставить скелет болотника повернуться вокруг своей оси внутри тела, провалилось. То ли доспехи защитили рыцаря, то ли амулет… но Кай почувствовал лишь несильный упругий энергетический удар — и только!

А через два удара сердца на него в полную мощь обрушился Вопящий Ураган. Невероятно сгустившийся воздух смертоносными плетьми хлестнул Кая сразу со всех сторон, вырвав вокруг него из земли громадные куски смешанного с камнями грунта, — как кнут палача вырывает из спины казнимого ремни мяса. Ужасный воющий крик стегнул по барабанным перепонкам болотника.

Но рыцарь Болотного Порога не только не замедлил шага, он перешел на бег — магия стекла с его доспехов, как мутная вода. И тогда маги в серых балахонах и островерхих колпаках, маги короля Константина закричали от ужаса…

Ругер остановился возле полуразрушенного трактира, клокотавшего звоном стали и воплями сражающихся. Он опустил Гарота на землю и ненадолго склонился над ним. Мальчик еще был без сознания, но щеки его понемногу утрачивали мраморную бледность. Пройдет немного времени, и Гарот очнется.

«Вот и отлично», — подумал Ругер.

Он бросил взгляд в сторону трактира. Через пролом в стене Ругеру было отлично видно, что заклинание Нерушимого Кокона ослабевает, — прозрачные стенки, закрывающие принцессу от опасности, мутнеют. Очень скоро ее высочество останется без защиты, и тогда…

Подумав о том, что будет тогда, Ругер хрипло засмеялся. Он победит! Он все-таки победит! Несмотря ни на что — победит! Он накинет на Литию Паучье Покрывало и увлечет с собой в портал Трех Сердец, который провесит заранее. Портал Трех Сердец, хоть и способен пропустить через себя не более трех человек, отличается от портала Пронзающей Ледяной Иглы еще и тем, что закрывается сразу, как эти трое войдут в него. Правда, ступить в портал нужно всем троим одновременно, иначе перед замешкавшимся — или замешкавшимися — портал закроется, но… это мелочи. Ругер внесет принцессу, а вместе с ним пройдет и Гарот. И портал Трех Сердец закроется, отрезав путь к отступлению во дворец кому-либо еще! Пусть потом провешивают свои порталы, но именно он, Ругер, первым предстанет перед взором его величества Константина Великого. И именно он, Ругер, передаст в объятия короля его будущую королеву! Жаль только, что снять заклинание Нерушимого Кокона раньше времени невозможно — ведь Кокон оберегает того, кто заключен в нем, от любого рода воздействия, в том числе и магического.

О северянине маг не беспокоился. Да, этот верзила что-то долго держится против воинов, чьи силы удесятерены Пламенем Живительной Крови. Но разве это важно? Достаточно метнуть в него Копье Льда или ударить Разящим Молотом… Но это потом, потом. Сейчас нужно провесить портал Трех Сердец. Сила Нерушимого Кокона вот-вот иссякнет…

Прежде чем начать творить заклинание, Ругер оглянулся на болотника. Сколько еще эти трое идиотов-выскочек смогут сдерживать его? Маг оглянулся… и не поверил своим глазам.

«Выходит, это неправда?.. — пронеслось в его голове. — Ведь болотник не убивает людей! Как может быть такое, что…»

На противоположной стороне Веселой площади один из серых лежал ничком, конвульсивно подергивая ногами. Из его обрубленной шеи струями била кровь, а голова, откатившаяся на несколько шагов в сторону, была обращена лицом к Ругеру — и тот видел, как она беззвучно открывала и закрывала рот. Второй маг, видимо, пытался убежать, но убежал недалеко: его тело, разрубленное страшным мечом болотника на две части, валялось на расстоянии в пару десятков шагов от обезглавленного трупа. Третий был еще жив. Он бежал со всех ног в сторону горящих домов, на бегу творя какое-то заклинание, заведомо бессильное против рыцаря Болотной Крепости Порога.

Болотник быстро подобрал с земли увесистый камень и, почти не целясь, метнул его в беглеца. Ругер ясно увидел, как камень ударил в голову пытающегося спастись бегством мага, сорвав островерхий колпак и размозжив затылок.

— Великие боги!.. — выдохнул Ругер и поспешно начал читать заклинание, отворяющее портал Трех Сердец.

Когда с наиболее сильными Тварями, которых следовало уничтожать в первую очередь, было покончено, Кай повернул в сторону трактира. Надо было спешить — иначе брат Оттар может серьезно пострадать. А ведь долг Кая — беречь жизни своих друзей.

Против Тварей, с которыми сражался северянин, можно было использовать магию амулетов, ведь этих Тварей защищали лишь кольчуги, а не серые балахоны, расписанные оберегающими знаками, долженствующими препятствовать воздействию магии. На ходу болотник сорвал с запястья один из немногих оставшихся амулетов — Белую Косу, тонкую изогнутую полоску отточенной стали на витом шнурке. И, прошептав тайные слова, швырнул крохотное стальное лезвие перед собой. Вопреки законам перспективы, лезвие, удаляясь, не уменьшалось, а увеличивалось. И увеличивалось необыкновенно быстро. Очень скоро оно выросло до размеров, вдвое превышающих размеры крестьянской косы, притом окончательно приняв форму этого орудия.

Белая Коса врезалась в ряды Тварей, атакующих Оттара, разрубая тела и отсекая конечности, она прошла сквозь них и, глубоко вонзившись в трактирную стойку, затрепетала. Белая Коса уничтожила не менее шести-семи Тварей, и теперь их оставалось только четверо. И они, оставив в покое северянина, уже едва державшегося на ногах, ринулись к болотнику. А Кай побежал к ним навстречу.

Когда противников отделяли друг от друга всего несколько шагов, Кай вдруг на миг остановился и, резко сменив направление, бросился влево — туда, где полыхнул ярко-желтый круг портала Трех Сердец.

Одна из Тварей хочет бежать! А это никак нельзя допустить, потому что Тварь есть Тварь. А Тварей необходимо уничтожать, им нет места среди людей.

Ругера прошиб озноб, когда он увидел, что жуткий черный рыцарь направляется прямо к нему. Почти ничего не соображая, он метнулся было к принцессе, Нерушимый Кокон вокруг которой почти полностью истаял, но вовремя сообразил, что ему не успеть. Тогда Ругер подхватил на руки сына и кинулся к порталу. Он не понял, зачем ему понадобилось оглянуться на болотника в последний раз. Видно, страх управлял Ругером, а не разум. Он оглянулся и ступил назад, к порталу. Какой-то случайный камень подвернулся под каблук его сапога. Маг потерял равновесие и повалился навзничь. Безвольное тело Гарота выскользнуло из его рук. Ругер упал через круг портала Трех Сердец, тут же сомкнувшийся за ним, на мраморные плиты Тронного зала Дарбионского королевского дворца. А Гарот шлепнулся о камни Веселой площади города Лиана.

Кай остановился. Четыре Твари настигли его. Уничтожить их не составило большого труда. Болотник справился с этим делом за три удара сердца. Теперь на Веселой площади осталась только одна Тварь.

От удара о землю Гарот пришел в себя. Он приподнял голову, оглядываясь, силясь хоть что-то понять. Вокруг трещало пламя, терпко пахло дымом и кровью. Рыцарь в черных доспехах, отражающих пляску огненных языков, появился перед ним. Он был страшен, этот рыцарь.

— Отец! — позвал мальчишка.

Рыцарь поднял багровый клинок и, с силой опустив, насквозь пронзил грудь Гарота.

— Я в порядке, — прохрипел Оттар. В боку его торчало острие копья, лицо заливала кровь, а левая рука, располосованная тремя глубокими сечеными ранами, висела плетью. — Я в порядке, — повторил северянин. — Славная была битва!

Опираясь правой рукой о свой топор, он ожидал, пока Кай приблизится. Крыша трактира «Разбитая Кружка» полыхала вовсю. Но болотник по треску пламени слышал, что до того, как крыша начнет рушиться, еще достаточно времени. Войдя в заваленную трупами трапезную, он огляделся. Две Твари еще дышали, и Кай перерезал им горло. После этого снял шлем и поклонился принцессе, сидящей прямо на залитом кровью полу.

— Ваше высочество, — проговорил болотник, кланяясь. — Опасность миновала. Твари, напавшие на нас, уничтожены.

Лития посмотрела на Кая.

— Столько трупов, — бесцветным голосом произнесла она, — я видела только во время переворота в отцовском дворце. Тогда приспешники Константина устроили такую же кровавую резню… Сэр Кай, разве была причина убивать этого несчастного мальчика?

— Это да, — хрипло подтвердил Оттар и сплюнул кровью, — пацана не надо уж было… Это ты, брат Кай, малость того… переусердствовал.

— Несчастного мальчика? — удивленно поднял брови болотник. — Я не убивал мальчика. Я уничтожил недоразвившуюся Тварь.

ГЛАВА 2

Маг по имени Наги тяжело дышал от злости и от спешной ходьбы. Серый балахон его был испачкан кровью, кровь пятнала и лицо мага. Наги привычно поднял руку, чтобы поправить на голове островерхий колпак, но его ладонь мокро шлепнулась на обширную плешь, тускло поблескивающую в темноте каплями пота. Не было на голове островерхого колпака. Пробитый стрелой, он остался лежать где-то позади, на горной тропе, в том самом месте, где отряд Наги менее получаса назад подвергся неожиданному нападению.

Наги выругался. Будь прокляты эти Серые Камни! Здешние неотесанные мужланы, тупоумные деревенщины, почему-то причисляющие себя к рыцарскому сословию, ничему не учатся. Не один замок Серых Камней уже пал от мощи Огненного Ока Блуждающего Бога, а они все никак не угомонятся. Никак не поймут, что сопротивляться власти его величества Константина Великого бессмысленно и глупо.

Такие очаги сопротивления нужно гасить безжалостно и быстро. Тем более не только в Серых Камнях находятся умники, осмеливающиеся высказываться в том смысле, что, мол, королевский престол занят его величеством не по праву. Что, мол, не королевская кровь течет в жилах могущественного мага…

Какая чушь!

Наги всегда считал, что маги куда как выше всех прочих людей. Он давно уже воспринимал деление на сословия лишь орудием управления меньшинства большинством — возможно, потому, что среди могущественных чародеев очень редко можно было встретить выходца из знатной семьи. Поэтому он всем сердцем принял восшествие на престол Константина. Даже странно, почему никто раньше не додумался до этого — маги должны править! Маги и никто другой. Подумать только, и сейчас эта мысль вызывает у большинства магов какую-то… боязнь? Словно они до сих пор не могут поверить в то, что — достойны. Как все-таки сильны в человеке, даже и постигшем премудрости магического искусства, устарелые условности!

А ситуация, сложившаяся в Серых Камнях, никак не укладывалась в голове Наги. Казалось бы, чего проще? Склонить голову и принести клятву верности новому королю — так нет. Отстаивая замшелые традиции рыцарской верности давно уже почившему старику Ганелону, эти болваны готовы сложить и свои головы, и головы преданных им воинов и крестьян… Если б только эти дуболомы были способны понять, какое великое дело затеял Константин! Избавить Шесть Королевств от незримого ига Высокого Народа, освободить человечество, даровать людям право решать свою судьбу самостоятельно!.. Но давно уже известно, что знать не видит дальше собственного носа и действия свои определяет лишь личной выгодой или — что еще хуже — дурацкими понятиями о рыцарской чести. Что ж, вольному воля. Серые Камни — земли вовсе не богатые, поэтому государственная казна не потерпит большого убытка, когда вскоре здесь останутся одни голые скалы, обезлюдевшие долины, в которых уныло громоздятся развалины замков, да еще дикое зверье и племена огров.

Нынешней ночью отряд Наги через портал Пронзающей Ледяной Иглы появился на тропе, ведущей к долине Полночной Звезды. Пятеро магов и два десятка гвардейцев двинулись в недолгий путь. Наги предполагал, что и этот поход пройдет как обычно. Их пропустят в замок, он выслушает очередные надменные речи очередного высокородного дегенерата, а потом… потом преподаст дегенерату урок уважения к королевскому могуществу.

Но случилось другое. Случилось нечто неожиданное и неслыханное. Когда отряд двигался по тропе, с верхних уступов на него посыпались стрелы. Наги поспешил воздвигнуть Небесный Щит, но невидимые нападавшие все равно успели убить одного мага и пятерых гвардейцев. Еще шестеро воинов получили ранения разной степени тяжести. А вот сколько погибло врагов, когда Наги ударил по уступам Огненной Плетью, неизвестно. Следовало задержаться, чтобы уничтожить участников засады всех до единого, но Наги принял другое решение. Руат, его друг и соратник еще по Кругу Истины, опытный и сильный маг, скончался на руках Наги, сраженный стрелой — обыкновенной палкой с заостренным металлическим наконечником!.. Будто вепрь в королевском лесу…

Нет уж! Не стоит размениваться на мелочи. Феодал, чьи люди осмелились напасть на королевских посланников, хозяин замка Полночная Звезда, заплатит такую цену, что у тех, кто узнает о событиях нынешней ночи, враз поубавится прыти предпринимать и дальше подобные действия.

Отряд Наги вошел в долину через узкий проход между двумя высокими скалами — этакими воротами. Наги поднял руку, останавливая своих людей. Некоторое время он молча смотрел на возвышавшийся всего в сотне шагов от него замок, освещенный укрепленными на стенах факелами. Ярко освещенный. Так ярко, что можно было подумать — его обитатели боятся темноты и всеми силами стремятся отпугнуть силы ночи. Наги не боялся больше коварного нападения — Небесный Щит все еще надежно защищал его отряд. Да и тихо было вокруг. В окнах замка Полночная Звезда не мелькали огни, на стенах в свете факельного пламени не метались тени, и никакого шума из замка не доносилось.

— Притаились… — проскрипел зубами маг. — Или готовят еще какую-нибудь пакость, стремясь убедить нас, что не заметили пока еще нашего появления. У вас не будет больше возможности причинить нам хоть какой-то вред! Мы сотрем этот замок с лица земли, — сказал Наги, обернувшись. — А потом пройдем по всей долине и убьем каждого, кто встретится нам на пути: и стариков, и малых детей! Нет… Все же одного-двух придется оставить в живых. Пусть расскажут остальным о том, что здесь произошло.

Наги охватила сладостная дрожь предвкушения. Он приказал отряду подойти поближе. Через полсотни шагов снова поднял руку, веля остановиться. Прежде чем начать, Наги обернулся к своим людям. Лица магов горели решимостью мести. А вот гвардейцы выглядели явно подавленными.

«Люди!.. — презрительно подумал Наги. — Чего от них ждать? Люди слабы…»

Он убрал Небесный Щит — для того, чтобы его поддерживать, приходилось тратить силы, а ему сейчас понадобится много магической энергии. Очень много… Трое магов образовали круг, взявшись за руки; те двое, что оказались рядом с Наги, положили ладони ему на плечи. И в тело Наги потекла великая сила.

Этот момент всегда волновал мага. Что может быть лучше ощущения собственного могущества? Он начал читать заклинание Тысячи Дланей, чувствуя, как каждое слово, срываясь с его губ, замирает в холодном ночном воздухе частицей невидимой угрожающей тучи.

Наги вытянул руки к молчащему замку.

Рукава его балахона сами собой откинулись до плеч, и на ладонях проступили масляно поблескивающие черные точки. Точки эти, быстро разрастаясь, превратились в кляксы и продолжали расти. Очень быстро кисти рук окутались масляной чернотой, будто на руках мага появились перчатки с невероятно удлинившимися и все продолжающими удлиняться пальцами. Десять черных змей, извиваясь вокруг друг друга, полетели в сторону замка. Наги закончил читать заклинание, и растущие из его пальцев черные змеи, стремительно приближаясь к замку, стали раздваиваться. А каждая из новых змей раздваивалась тоже… Очень скоро в воздухе над освещенными факелами замковыми стенами заколыхался чудовищный черный клубок.

Наги начал со стен. Сотни упруго переплетенных между собой змей, подчиняясь малейшему движению его пальцев, ринулись вниз, проламывая в стенах громадные дыры, прошивая каменную кладку, как костяная игла с прочной нитью прошивает кусок легкой ткани. Стены рушились неожиданно легко: видно, злость Наги придала сил его заклинанию. Невообразимый грохот и скрежет наполнили ночь, тучи пыли взметнулись до темных небес. Наги сладострастно заскрипел зубами. Он не торопился. Он обнажал замок, словно чистил от скорлупы гигантский орех.

Послушные магу черные змеи обвили одну из сторожевых башен, и стены ее треснули, а крыша, наклонившись, поползла набок…

— Очевидно, этим же заклинанием они разрушили замок Железный Грифон, — проговорил Эрл, стоящий на скальном уступе рядом с магом Арратом и глядящий в долину, сотрясаемую грохотом рушащихся камней.

— Я знаю это заклинание, — ответил с интересом наблюдавший за происходящим Аррат, — но Тысяча Дланей способно лишь повергнуть в прах небольшое строение, а то, что я вижу сейчас… Маги Константина сведущи в магии не более прочих магов. Но как они сильны! Полдюжины этих серых вполне могут противостоять целой армии. Невероятно! Кажется, я только сейчас понимаю, на что способен Константин. Но источник его могущества… это страшно, сэр Эрл!

— Да, — проговорил горный рыцарь. — Ты говорил, откуда узурпатор черпает свои силы. Ибас дает ему их. Последняя Упавшая Звезда, Великий Чернолицый, Убийца Из Бездны, Блуждающий Бог… Разве Ибас на самом деле бог? Равный Вайару, Андару, Нэле и прочим богам?

— Ибас рожден богом, но изгнан из Великого Пантеона, — не сразу ответил Аррат. — Долгие годы многие умы задумывались над тем, кто он и каково его предназначение. Ему нет места среди богов, но и в мире людей ему тоже нет места. Принято думать, что Блуждающий Бог, как его изредка называют, ходит среди людей. И всякий раз, когда говорят об этом, неизменно вспоминают, что никто из смертных не может увидеть и услышать его, если Ибас сам того не пожелает. Так вот, кое-кто полагает, что Блуждающий Бог бродит вовсе не в мире людей, а по тонкой полосе междумирья, откуда способен заглядывать в мир людей, прилагая для этого некоторые усилия. Мы — маги Сфер — много говорили об этом… не во дворце… В пути, пока шли через Серые Камни. Ибо во дворце Константин может услышать даже самые тихие речи, а если их услышит Константин, их услышит и Великий Чернолицый… Мы пришли к выводу, что Ибас стремится найти свое место в каком-нибудь из миров — всегда стремился. Это ведь самое чудовищное проклятие: быть обреченным вечно скитаться там, где нет никого и ничего! В абсолютном одиночестве…

— «И не найдет Ибас нигде и никогда покоя до тех пор, пока живое не станет мертвым, а неумирающее не погрузится опять в Хаос…» — прошептал Эрл слова, наверное, самой древней легенды в землях Шести Королевств.

— Да. Но на самом деле ничто не может быть вечным, — проговорил Аррат. — Все меняется. И если Ибас найдет путь, чтобы воплотиться в мире людей… Я думаю, тогда наступят скверные времена.

— Почему-то и мне так кажется, — согласился горный рыцарь, в голову которому пришло, что он, кажется, впервые задумался о жутком хозяине мага-узурпатора. — И вы считаете, что… Ибас уже нашел путь к воплощению?

Аррат кивнул:

— Это очевидно. Но, судя по всему, для воплощения нужны определенные условия. Должно пройти какое-то время, прежде чем произойдет воплощение.

— Удивительно… — тихо произнес Эрл. — Ты так спокойно говоришь об этом… И много есть магов, кроме тебя, которые понимают опасность? Ведь, если Убийца Из Бездны войдет в мир людей…

— …мир не рухнет, — продолжил Аррат. — Мир изменится, но выстоит. Маги понимают больше обычных людей. Существует Великое Равновесие. На невероятное могущество Ибаса обязательно найдется свое противодействие. Я уверен в этом, ибо так оно и есть и не может быть иначе.

— Поэтому маги, не принятые Константином, не ставшие Серыми, предпочитают добровольное изгнание борьбе?

— Понимающие ведут несведущих. Только те, кто прожил долгую жизнь, изучая законы сущего, хранят в сердце понятие Равновесия. Для остальных магов, коих большинство, это всего лишь слова. Они не дошли до полного их осознания. Константин могуществен, но если бы маги, оставшиеся за пределами его влияния, объединились… они стали бы угрозой для нового короля Гаэлона. Все дело в том, что некому их объединить.

— А почему сражаешься ты?

Аррат улыбнулся.

— Я лишь песчинка, влекомая ураганом судьбы, — сказал он. — Я не готов умирать. Что было бы, если б я и несколько моих товарищей из тех, что пришли сюда с Гариндатом, отказались встать на сторону рыцарей Серых Камней?

«Как странно, — подумал вдруг Эрл. — Мы ведем беседу, когда в двух полетах стрелы от нас страшный враг сотрясает небо и землю! И я почти не испытываю волнения. То ли оттого, что мы находимся в относительной безопасности. То ли… оттого, что это Аррат так действует на меня?..»

От замка почти ничего не осталось. В густых тучах пыли, клубящихся над уродливыми развалинами, маслянисто мелькали упругие кольца бесчисленных магических змей.

— Пора? — обратился рыцарь к магу.

— Нет еще. Пусть они используют всю свою силу. Погоди… уже скоро…

Эрл вспомнил, как развивались события после того, как ратники, ведомые хозяевами Полночной Звезды и Железного Грифона, вместе с плененными магами Гариндата вернулись в замок. Как повелел Дужан, магов спустили в подвалы. Эрла двое воинов хозяина Железного Грифона проводили в отведенные ему покои. Сопровождение очень походило на конвоирование… Пожалуй, оно и являлось таковым, но горный рыцарь не чувствовал себя оскорбленным. Герцог Дужан, живая легенда Серых Камней, стоял гораздо выше его, сэра Эрла, на иерархической лестнице здешнего рыцарства, поэтому имел полное право выказать таким образом свое недовольство тем, что рыцарь Порога пошел против его воли. Но в глубине души Эрл торжествовал победу. Конечно, не полную, но все-таки… В своих покоях (ратники герцога расположились у дверей снаружи) Эрл провел около двух часов. А потом вдруг за ним пришли и провели в зал, где еще сегодняшним утром Дужан, Боргард и Трагган держали совет.

Эрл вошел в зал… и едва удержался от того, чтобы изумленно выругаться. За столом с рыцарями сидел тот самый Аррат — уже совершенно спокойный, объяснявший что-то внимательно слушавшим его феодалам. Рядом с Арратом помещался и престарелый Гариндат. Бывший архимаг Сферы Бури откровенно дремал, совсем по-стариковски бормоча под нос какую-то бессмыслицу.

«Магия! — ударило тогда в голову Эрлу. — Он их околдовал!..»

Додумать эту мысль не получилось. Все присутствующие в зале (кроме, конечно, Гариндата) повернулись к нему. В глазах рыцарей Эрл прочел интерес и… даже одобрение. Легендарный герцог уже не гневался на него; напротив, он смотрел на Эрла… с благодарностью.

— Садись за стол, юный рыцарь, — густо прокашлявшись, пригласил барон Трагган. — Нам нужно обсудить стратегию предстоящей битвы. Почтенные Аррат и Гариндат будут сражаться с нами против посланников Константина.

Эрл молча уселся рядом с Гариндатом — дальше от всех, ближе к Аррату. «Несомненно, он использовал магию, чтобы убедить рыцарей в том, что пришедшие сегодня в долину не враги, — подумал горный рыцарь. — И… это должна быть очень тонкая и сильная магия!»

Эрл попытался поймать взгляд Аррата. Эрл был обескуражен. Вот и произошло то, чего он так желал. Но произошло… как-то нечестно. Неправильно. Слишком быстро и слишком просто. Эрл был близок к тому, чтобы вскочить и громогласно потребовать объяснений у мага, тем самым встряхнув участников совета и, может быть, отрезвив их разум. Но тут он встретился глазами с Арратом. «Да, — словно говорили глаза мага в ответ на безмолвный вопрос рыцаря, — ты прав, это магия. Но по-другому было нельзя…»

И Эрл остался сидеть. Он-то не чувствовал на себе никакой магии… А потом его захватил водоворот событий. Аррат предлагал очень интересный план защиты замка Полночная Звезда, но в этом плане еще столько нужно было обсудить!.. Позже Эрл улучил момент, чтобы поговорить с Арратом, и тот охотно признал, что ему пришлось воздействовать на сознание герцога — единственно из опасения за свою жизнь.

— Ведь если бы мы оказались бесполезными здесь, за наши жизни никто не дал бы и куска дрянной шкуры, — добавил маг.

Эрла удовлетворило это объяснение. В конце концов, какие еще цели мог преследовать Аррат, истинный предводитель отряда бежавших из Дарбиона магов?

А сейчас, стоя в темноте, на скальном уступе над долиной, где враг уже спешил торжествовать победу, Эрл вздрогнул от внезапной мысли.

— Скажи мне откровенно, — обратился он к магу. — Ты не случайно оказался близ Полночной Звезды?

— Я лишь песчинка, влекомая ураганом судьбы, — повторил, улыбаясь, Аррат.

— Это не ответ на вопрос.

— Но песчинка, упавшая на чашу весов в определенный час, может восстановить Равновесие, — договорил маг. — Роль моя мала… как и твоя. Но из множества таких ролей и складывается общая картина.

— Не хочешь ли ты сказать, что ты — посланник той силы, которая может противостоять Константину? Постой… Ты сказал — моя роль?!..

— Посмотри, сэр Эрл, — вытянул вперед руку маг. — Замок уже полностью разрушен. Подумать только, надо было использовать все великие знания Гариндата, мощь его магии Бури, способной могучими вихрями поднимать громадные валуны и несколько дней упорного труда людей и магов, чтобы воздвигнуть на пустом месте строение, походящее на замок. А сила Серых — всего четверых! — разрушила это строение менее чем за половину часа. И, сдается мне, они не торопились. Они наслаждались возмездием за коварное нападение… А теперь пора! Давай сигнал.

Время разговоров закончилось. Эрл отцепил от пояса рог и протрубил трижды. В ворчащей тишине, такой удивительной после долгого и громкого грохота, звук рога прозвучал пронзительно и яростно. Тотчас боевой клич, летящий из доброй сотни глоток, ответил ему. Маг и рыцарь смотрели на то, как — будто из-под земли — по обе стороны от крохотного отряда врага появились ратники Серых Камней. Длинные ямы, прикрытые плетеными циновками, положенными на жерди и присыпанными сверху землей, извергли из себя воинов.

Серые предприняли несколько отчаянных попыток защититься от бешеной атаки — сверкнуло несколько Огненных Молний. Сверкнули и тут же погасли. Заклинание Тысячи Дланей вытянуло из Серых почти все силы. Маг и рыцарь смотрели на то, как гвардейцы бросали оружие, понимая бессмысленность сопротивления. Смотрели, как Серые метались из стороны в сторону, тщетно пытаясь найти лазейку к спасению. Как в замке Полночная Звезда зажигали огни, расцвечивая ночь.

В истинном замке Полночная Звезда, который не мог видеть враг из-за пламени многочисленных факелов на стенах фальшивого замка.

Битва закончилась очень быстро. Со стороны защитников долины оказалось только трое убитых. Да еще пятеро погибли в той засаде на тропе, задача которой была — разъярить пришельцев, чтобы они поняли тщетность переговоров, с которыми были посланы сюда.

Ратники Серых Камней без жалости перебили гвардейцев, но одному из магов — как и было приказано — сохранили жизнь.

Наги по-волчьи выл, извиваясь на земле. Пена шла из его рта, и мелькал в темноте блеск белых его зубов, которыми он пытался перегрызть стягивавшие его путы.

«Это немыслимо! — пойманной рыбиной билось в голове Серого. — Это просто невероятно!.. Этого не может быть!..»

— Знак Ока, — приказал подошедший Аррат, — выжечь каленым железом — и немедленно! Не убивать его! Он нам о многом еще должен рассказать…

— Свершилось, — сказал Эрл и улыбнулся. — Это только начало. С этого момента больше ни один Серый не ступит безнаказанно на земли Серых Камней!

Лития осторожно и неслышно двигалась по едва заметной болотной тропинке. Вокруг нее клубились клочья синеватого зловонного тумана, и почти ничего не было видно, кроме этого тумана. Даже косматые седые кочки, торчащие из черной гнилой воды, разглядеть можно было, только опустившись на корточки. В руке Литии покачивался, точно змеиное смертоносное жало, короткий, тщательно и умело наточенный меч.

Внезапно принцесса остановилась. Чуть присев, выставила перед собой клинок. Вероятно, она что-то услышала в монотонном болотном клекоте и жужжании. Спустя два удара сердца мерное тяжкое хлюпанье зазвучало отчетливей. Лития вздрогнула, подалась назад и непроизвольно оглянулась.

Никого она не увидела. Принцесса была одна. И того, кто вот-вот должен был появиться на тропе, она должна была встретить одна. Ну что ж… Вышло так, как сама хотела.

Хлюпанье стало еще громче. Казалось, кто-то, приближаясь, с размаху хлестал по черной воде тяжелым мешком.

Прошло время, достаточное для того, чтобы человеческое сердце ударило трижды, и на тропе с очередным громким всплеском воздвиглась громадная зеленая туша. Прыжок этого существа оказался настолько стремителен и силен, что можно было подумать: туша соткалась из мутного тумана сама собой.

Существо с первого взгляда могло бы сойти за гигантскую лягушку, но сложение его скорее напоминало человеческое — с толку сбивала лягушачья поза. Существо сидело на задних лапах, прижимая к земле громадный зад; гениталии, испачканные болотной слизью, темнели в низкой траве тропы буро-зеленой жирной змеей. Передние лапы твари (как и задние — с перепонками между длинными, лишенными когтей пальцами) хотя тоже касались земли, но вес тела на них явно не приходился. Шея у существа отсутствовала, угловатая голая башка росла прямо из мощных плеч. Ушные раковины были крохотными и напоминали ядовитые грибы.

Существо, глядя прямо на девушку крохотными белесыми глазками, захлюпало приплюснутым носом, жадно втягивая человеческий запах, и разинуло пасть, оказавшуюся неожиданно большой. Тонкие губы растянулись, обнажив мелкие и острые кривые зубы, по сильно выдающейся вперед нижней челюсти потянулись вязкие ручейки коричневой слюны.

Принцесса Лития впервые видела перед собой болотного тролля. «Сколько сказок, историй и побасенок сложено об этих мерзких тварях, — пронеслась в голове быстрая мысль, — но в реальности они гораздо более отвратительны, чем в них!..»

Тролль облизнулся — язык у него оказался длинным и тонким. Было ясно: он медлит лишь потому, что подобного рода добычу тоже видит впервые. Здешние болотистые леса раскинулись на много-много дней пути; можно было блуждать тут неделями и не встретить даже следа человеческих поселений.

Принцесса точно знала, как ей следует поступить, когда тролль атакует. Она помнила каждое движение, разученное за время долгих тренировок. Но… тренировки тренировками, а когда в двух шагах от тебя возвышается уродливая громадина, истекающая слюной, потому что жаждет твоей плоти…

Тролль прыгнул на принцессу. Лития, за мгновение до этого по едва уловимому изменению положения тела твари предугадав прыжок, зажмурилась и бросила свое тело вперед, взметнув над головой сжатый обеими руками меч. Зловонная туша пронеслась над ней, и рукоять меча в руках принцессы дрогнула — клинок наткнулся на преграду. Несколько капель горячей крови упали Литии на лицо и волосы.

Она вскочила на ноги, разворачиваясь.

Неужели получилось?

Тролль, приземлившись на тропу, выжал из напитанной влагой земли фонтаны черной воды. Он несколько раз скакнул влево-вправо, пронзительно вереща то ли от боли, то ли от изумления — наискось по беловато-зеленому брюху протянулась кровавая царапина. Но лишь царапина! Если бы Лития нанесла удар посильнее или под другим углом…

Тварь снова ринулась в атаку. На этот раз она не стремилась раздавить добычу, подмяв под себя. Теперь тролль пустил в ход лапы, каждая из которых была не тоньше бревна, идущего на строительство дома. От первых нескольких ударов Лития уворачивалась, отступая. А потом вспомнила, что в руках ее острый, несущий смерть клинок. И очередной выпад чудовищной лапищи девушка встретила ударом меча. Тролль взвизгнул, поджал раненую лапу и скакнул назад. И тут отвага хлынула в душу принцессы — отвратительное создание бежало прочь. От нее! В сказках доблестные рыцари истребляли троллей ордами, а в действительности против этих тварей собирали целые отряды. И сейчас Лития почувствовала себя сказочным героем, короткий клинок в руке представлялся ей грозным оружием, наделенным магическими свойствами… Бросилась вперед, нанося удары, почти не целясь.

Почему тролль не предпринимал попыток длинным прыжком скрыться в тумане, принцесса поняла слишком поздно. Размахивая своим мечом, она в нескольких местах поранила чудовищу обе передние лапы, но, если бы опыт позволял ей распознать характер ранений, она бы поостереглась наступать дальше так неосмотрительно. Направляемый не вполне умелой рукой клинок наносил громадной твари лишь неглубокие порезы. Размахнувшись в очередной раз, принцесса вдруг очень близко увидела горящие злобным огнем глазки твари, а в следующее мгновение страшной силы удар откинул ее далеко назад.

Лития рухнула на спину, подняв тучу черных брызг. Грудь горела огнем, перед глазами рассыпались и гасли мириады разноцветных искр. Воздух не входил в ушибленные легкие, а в руке не ощущалась рукоять меча. Не в силах даже застонать, Лития тем не менее умудрилась перевернуться и подняться на колени. Расплывающимся зрением она искала врага, недоумевая, почему он до сих пор не нападает… пока не остановилась взглядом на зеленой бесформенной груде, лежащей на тропе в полудюжине шагов от нее.

— Скверно, — услышала она суровый голос Кая за своей спиной.

Болотник был облачен в доспехи, теперь он уже не снимал их в пути. Кай помог девушке подняться. Лития довольно долго кашляла, прежде чем обрела возможность говорить.

— Я почти… почти победила его, сэр Кай! — сказала она, когда дыхание восстановилось.

— Вы потерпели поражение, ваше высочество, — ответил болотник. — Как это ни странно звучит, но безмозглая Тварь перехитрила вас.

Принцесса недоуменно уставилась на рыцаря. Кай, кивнув ей, подошел к троллю, вытащил из кровоточащей глазницы метательный нож, когда-то принадлежавший чернолицему, тщательно вытер клинок о траву и вернулся к Литии. Девушка, все еще покашливая, потирала лоб. Кажется, она поняла справедливость слов болотника.

— Иногда я думаю, что никогда не научусь обращаться с мечом, — вздохнула она. — Прошло уже больше месяца с тех пор, как я сказала вам, сэр Кай, о своем желании обучиться клинковому бою, но — увы!..

— Сегодня состоялся ваш первый настоящий бой, — проговорил болотник. — Что ж… видимо, вам придется выдержать еще много сражений, прежде чем вы получите ответ на свой вопрос.

— Да, — снова вздохнула Лития, — сколько упражнений и тренировок, и все впустую!.. Я разрубала подброшенную сосновую шишку на двенадцать частей, я удерживала на вытянутой руке вес, вдвое и втрое превосходящий вес моего меча, до тех пор, пока в руке не останавливался ток крови, я ловила клинком дождевые капли… Но что толку от всего этого, если в настоящем бою забывается все, что я знаю?

— Помнит не только разум, помнит и тело, — сказал Кай. — Значит, тренировок оказалось недостаточно. Я говорил вам об этом, ваше высочество, но вы сами просили меня предоставить вам возможность настоящей битвы.

Лития закусила губу.

— Простите меня, сэр Кай, — сказала она. — Я была не права.

— Я говорил вам об этом, — только и ответил болотник.

Темнело, и становилось ощутимо прохладнее. Сырой холод очень быстро проникал под одежду. Лития поежилась.

На тропе появился Оттар. Северянин еще заметно кособочился при ходьбе, и левая рука его до сих пор висела на перевязи. Углядев труп тролля, рыцарь первым делом вопросительно посмотрел на Кая. Тот покачал головой.

— А я что говорил? — хмуро произнес Оттар. — Не след юной деве оружие в руки брать. Сражения — право мужчин. А ну-ка… — заинтересовался он, ближе подходя к неподвижной туше. — Здоро-овый!.. Между прочим, у меня на родине тоже тролли водятся. Только они не такие большие, хоть и покрытые шерстью. Такой… белой, с голубоватым отливом. Мы их зовем ледяными. Они, хоть и невелики, но под кожей у них целые залежи жира. А ежели намазаться жиром ледяного тролля, никакой холод не возьмет, это все в Утурку знают. Я полагаю, что жир местных болотных троллей обладает таким же свойством.

— Я за то, чтобы развести костер, — поспешно проговорила Лития.

Северянин, уже доставший из-за пояса нож, снова глянул на болотника.

— Поступайте, как знаете, — негромко буркнул Кай. — И то и другое одинаково действенно.

Он повернулся и направился в сторону разбитого неподалеку лагеря.

Теперь переглянулись Оттар и Лития. После памятного сражения в городке Лиан болотник изменился. Стал молчалив, его часто одолевали приступы беспричинной угрюмости. Кай мог посреди разговора вдруг отрешиться и на вопросы собеседника отвечать односложными фразами — словно внезапно проснувшаяся в голове дума целиком захватывала его, делая все происходящее в действительности неважным.

— Нечего было лезть с разговорами, ваше высочество, — проворчал Оттар, глядя вслед Каю. — Тогда… когда мы из Лиана уходили. Надо ж понимать брата Кая, он такой… Он… ну… Ну, в общем, этакий…

Принцесса промолчала. Она хорошо помнила разговор. В полдень того страшного дня, когда они покидали Лиан, Лития, пораженная хладнокровной жестокостью, с которой болотник дорезал умирающих врагов и пригвоздил мечом к земле мальчишку-мага, попыталась пристыдить Кая, что совсем не по-рыцарски добивать беспомощных и несопротивляющихся. Кай ответил ей удивленно, словно не понимая, как это она не может сообразить таких простых вещей: «Твари должны быть уничтожены». Восприняв новый для себя догмат о том, кого допустимо считать Тварями, болотник целиком и полностью принял его. Принцесса, увидев это, замолчала, ошеломленная. Кай после битвы так и не снял своих доспехов, и меч его остался пристегнут к левому бедру, и щит покачивался за спиной. Когда Оттар, привалившийся к конской шее, полуживой от ран, спросил болотника, почему он не разоблачается, Кай объяснил, что Большой мир так же кишит Тварями, как и Туманные Болота, поэтому нужно постоянно быть готовым к битве. Лития смотрела на болотника в черных доспехах и пыталась сопротивляться странному чувству.

Что-то безвозвратно сломилось в ее душе после сражения в Лиане. Она не знала, как ей относиться теперь к сэру Каю. Сначала она посмеивалась над ним. Потом ненавидела. Потом восхищалась, полагая болотника идеалом рыцаря и человека. Потом… в ней понемногу стало просыпаться нечто большее обычной дружеской симпатии. А сейчас?.. Рыцарь Болотной Крепости Порога сэр Кай пугал ее. «Будто бы внутри его живет демон, — представляла себе принцесса, — которого я сама какими-то случайными заклинаниями пробудила… Дважды». Впервые в Дарбионском королевском дворце — в тот раз проснувшийся демон спас жизнь ей и ее друзьям. Второй раз — на пути в Крепость Болотного Порога…

Несколько дней они проехали в молчании. Оттар мучился жаром, часто впадая в забытье, но героически держался в седле. Лития по собственной инициативе не вступала в разговор, напряженно размышляя: что же такое на самом деле этот болотник, сэр Кай? А болотник вел себя вроде бы как обычно. Он пользовал северянина отварами, нашептывал что-то над его ранами. Принцессу, как и было обещано, обучал искусству клинкового боя. Лития подчинялась всем требованиям рыцаря как-то механически. А в свободное от занятий время думала, думала…

И спустя примерно неделю принцесса, блуждая в лабиринте собственных размышлений, вдруг набрела на совершенно неожиданную мысль.

Неукоснительно следующий Долгу человек бесстрашен и непобедим. Прямая дорога лежит перед ним, и мир вокруг выстраивается простой и понятный, и на любой вопрос есть ответ. Но эта дорога и этот мир — такие, как они есть — существуют лишь в его сознании. В реальности же он может пойти и по неверному пути, потому что не действительность ведет его, а он сам изменяет ее так, как велят ему его правила. Пойти по неверному пути и не понять этого, видя перед собой всю ту же прямую дорогу.

И тогда человек Долга становится страшным оружием, несущим в себе смерть и разрушение.

Если ей, принцессе Литии, удалось — дважды! — убедить болотника, не изменяя себе, изменить принципы своего существования в реальности, диктующие те или иные поступки, то это вполне мог бы сделать и кто-то другой. И последствия этого могли бы оказаться чудовищными!.. Кай живет для того, чтобы выполнять свой Долг. Но сколько добрых и честных людей творили ужасные вещи, уверенные, что этого требует их долг? Непоколебимые в своих решениях, уверенные в верности своего пути — такие люди, по сути, являлись оружием в руках хитрых и коварных…

Принцесса заговорила об этом с Каем. Тот поначалу возражал спокойно. Как он мог принять утверждение о том, что строгое следование Долгу — неверно? Но через какое-то время болотник замолчал, уйдя в себя. Слова Литии заронили в нем, никогда не сомневающемся, зерна сомнений.

Так было.

…Они уселись у костра. Оттар нанизывал на прутья куски тролльего мяса. Кай, по обыкновению, молчал, глядя поверх голов спутников на то, что, наверное, мог видеть только он один… Он даже не снимал шлема — только поднял забрало.

— Должно быть, — проговорил болотник так неожиданно, что принцесса вздрогнула, — тогда, в Дарбионском дворце я сделал первый шаг не туда… Вмешавшись в дела людей.

Вслед за испугом принцесса почувствовала облегчение: заговорил!

— Но, — помедлив, возразила Лития, — если бы вы, сэр Кай, не сделали этого, сэр Оттар был бы уже мертв. Сэр Эрл был бы мертв. А я… Наверное, меня тоже не было бы в живых. Я бы покончила с собой, но не пошла под венец с Константином!

— Все это так, ваше высочество, — ответил Кай. — Но все это и не так в то же самое время… Я не знаю, где правда.

Оттар помотал головой.

— Начинается… — проворчал он. И неодобрительно покосился в сторону принцессы.

В том, как изменился за последнее время Кай, северянин всецело обвинял Литию. Принцесса умудрилась своими разговорами что-то непоправимо нарушить в болотнике. Все эти бесконечные рассуждения напоминали Оттару мутный утренний туман, застилающий морскую гладь прямо по курсу боевой шнеки. К чему делать ясное неясным, а неясное — еще более неясным?

Оттар теперь чувствовал что-то вроде ревности, какую-то кислую смесь… ревности и горечи. Он даже и не представлял, что в болотнике может что-то… сломаться. А теперь Кай вел себя и выглядел именно так, словно прочнейший стержень его души пошел кривой и опасной трещиной. И рыцарь сэр Кай перестал быть тем рыцарем, которого Оттар почитал за единственный на свете идеал воина.

Видно, болотник был прав, говоря о том, что чувства, которые женщина заставляет испытывать мужчину, сродни магии. Ее высочество, она… ей удалось то, чего не смог бы никто другой. Ни отряды королевских гвардейцев, ни демоны Темного мира, ни серые маги Константина, ни эльфы, ни Твари Болотного Порога — никто во всем мире людей…

Она нашла в нем, несокрушимом, некую слабину. Она заставила его измениться. И он изменился — этого нельзя было не заметить.

А тут еще эти бесконечные занятия! Сначала Лития постигала искусство распознавания и использования различных трав, теперь овладевает мастерством клинкового боя! И учится видетьи слышать…Неужели она думает стать такой, как болотник? Даже и предполагать смешно! Если уж у него самого, рыцаря Северной Крепости Порога, умелого и опытного воина, нет ни единого шанса сравняться хоть в чем-то с Каем, то что говорить о юной деве, всю жизнь не имевшей ни малейшего понятия о воинской жизни? Хотя… раньше северянин был абсолютно убежден в том, что у болотника нет и быть не может никакого слабого места — а вышло вон что!..

Принцесса (конечно, невольно, без всякого злого умысла) сместила в глазах Оттара болотника Кая с недосягаемого пьедестала. И теперь сама упрямо карабкается на его высоту. Это что же получается? Всякий, кто хочет, может вот просто так захотеть и стать таким же великим воином, как рыцарь Болотной Крепости Порога сэр Кай?!..

И как всегда, когда в голову пришла эта мысль, Оттар усмехнулся и фыркнул.

— Большой мир победил меня, — проговорил между тем Кай, расколов долгое молчание. — Видно, место болотника у Порога и нигде больше.

— Да чего ты такое говоришь, брат Кай?! — разозлился вдруг Оттар. — Это ты всех победил! Меня и брата Эрла спас! Ее высочество освободил! Всех, кто гнался за нами, сокрушил! Не пройдет и недели, как мы окажемся на Туманных Болотах…

— И первое, что я сделаю, потребую у Магистра Суда Ордена над собой, — сказал сэр Кай.

И больше в тот день не проронил ни слова.

ГЛАВА 3

В Тронном зале Дарбионского королевского дворца не было никого, кроме его величества Константина Великого и первого советника Гархаллокса. Король-маг скорчился на троне в своей обычной позе. Гархаллокс сидел на нижней ступени трона у его ног. Темно было в Тронном зале. Темно и очень тихо. Жуткая весть, точно невидимое дохлое чудовище, смердела в темноте.

Случилось то, что и должно было рано или поздно случиться. Пять королевств, соседствующих с Гаэлоном, извергли из себя власть Константина. Те, кто пытался удержать ее, бежали или погибли под неослабевающим напором местной знати, жаждущей захватить престол.

Попытка создания Империи — великой Империи людей, свободной от влияния Высокого Народа, — провалилась. Теперь в этом не было и не могло быть никакого сомнения.

И в самом Гаэлоне дела обстояли хуже некуда. Только центральные земли подчинялись Константину. На окраинах королевства стремительно закипала кровавая неразбериха. Чуть ли не каждый день во дворец поступали сообщения о том, что герцог такой-то объявил себя наследником королевского престола и собирает силы для похода на Дарбион, а граф такой-то, тоже полагающий себя новым королем, поначалу примкнув к войску герцога, заручился поддержкой близких герцогу людей и вероломно отравил его… А где-то несколько богатых феодалов объединились и вот-вот собирались выступить огромным войском на Дарбион, но перессорились друг с другом, передрались и так и погрязли в мелких междоусобных стычках…

Но главное, что беспокоило и Константина, и Гархаллокса, — обстановка в Серых Камнях Огров. Недавно пришедшие слухи о том, что невесть каким образом объявившийся там сэр Эрл собрал вокруг себя тамошних вояк-феодалов и громит отряды боевых магов, подтвердились. Константин, заглянув сквозь пространство,своими глазами увидел горного рыцаря в окружении рыцарей Серых Камней и… магов, бежавших из Дарбиона!

Это был сильный удар. Константин полагал, что маги, даже отринутые им, никогда не станут ему врагами. Они-то способны понять, ради чего он бьется! Оппозиция, зародившаяся в Серых Камнях, ощущалась наиболее грозной из всех прочих еще и потому, что ни Константин, ни Гархаллокс не сомневались: народ и большинство богатых феодалов поддержат доблестного юного рыцаря.

Константин прекратил посылать боевые отряды в Серые Камни. В данной ситуации это было бессмысленно.

И ее высочество принцесса Лития, должно быть, уже достигла Болотной Крепости Порога. Судя по докладу Ругера, путаному и прерывающемуся истериками по поводу потери сына, болотник сумел без особого труда сокрушить посланных за ним — в одиночку! Какие же силы понадобятся, чтобы вытащить Литию из Болотной Крепости, которую защищает пара сотен таких рыцарей?!

— Моего могущества хватит, чтобы выжечь весь Гаэлон, — проговорил Константин.

Зловещие слова, прозвучавшие в темноте, заставили Гархаллокса вздрогнуть.

— Я не сомневаюсь в этом, мой старый друг, — глухо произнес Гархаллокс. — Но… это не поможет делу. Нам нужна принцесса. Она станет твоей женой, и тогда аристократы поутихнут — у них не будет законного повода волновать народ насчет того, что престол Гаэлона занимает особа, не принадлежащая к королевскому роду.

— Горного рыцаря это не остановит, — возразил Константин.

— Да, — вынужден был согласиться Гархаллокс. — Не остановит.

Константин пошевелился на троне.

— Следовательно, у нас есть две проблемы, которые нужно решать в первую очередь, — сказал он. — Первая — вернуть принцессу в Дарбион, вторая — разобраться с горным рыцарем. И я знаю, как решить обе проблемы единовременно. Снова пришла пора решительных действий.

— Прежде чем ты начнешь говорить, — заторопился Гархаллокс, — позволь мне сказать…

— Помолчи! И слушай. Я соберу войско, самое великое, самое могучее, которое когда-либо собирали в землях Шести Королевств… — Константин выпрямился на троне, насколько позволяла ему искривленная его спина. — И никто из людей не сумеет противостоять этому войску, потому что люди слабы против… магов и демонов!

— Ты поведешь за собой демонов?! — поразился Гархаллокс.

— Именно, — кивнул Константин. — Я бы мог, как ты знаешь, призывать существ из Темного мира по мере необходимости, но я не стану этого делать. Потому что страх разит вернее меча, копья или острозубой пасти. Я пойду через весь Гаэлон. Я пойду на Болотную Крепость Порога! Я пойду через Серые Камни Огров. И там, где пройдет мое войско, останется только выжженная земля, в пепле которой будут белеть кости. Я снова буду убивать — до тех пор, пока последний из непокорных не склонится передо мной!

— Ты атакуешь Болотную Крепость Порога?! — пролепетал Гархаллокс. — Но это… это же… Ты знаешь, что последует за этим? Высокий Народ не замедлит нанести ответный удар! Они просто не позволят тебе сделать это!

— Эльфы не давали о себе знать на протяжении всего времени, пока я занимаю престол Гаэлона. После того как болотник изгнал их из Дарбиона, я не слышал о том, чтобы они где-либо выходили к людям.

— Это безумие! — покачал головой Гархаллокс.

— Это единственный выход, — ответил Константин. — Если мы спасуем сейчас, все рухнет. И… к тому же я не собираюсь разрушать Крепость, открывая Тварям из-за Порога путь в наш мир. Не забывай, я — король Гаэлона, и Магистр Ордена Болотной Крепости Порога обязан выполнять все, что я велю. А в том случае, если он по какой-либо причине откажется подчиняться… я буду вынужден применить силу. Но это будет потом. Сначала я преподам урок сэру Эрлу и этим горным феодалам. Убивая моих магов, они должны были понимать, что подписывают себе смертный приговор.

— Позволь мне говорить, старый друг, — взмолился Гархаллокс.

— Теперь — говори, — разрешил король-маг.

— Послушай меня! Что ты скажешь, если я смогу сделать так, чтобы Серые Камни сдались без боя? Это намного облегчит нашу задачу.

— Сдались без боя? Как это возможно?! К чему ты намереваешься прибегнуть?

— К дипломатии.

Константин рассмеялся каркающим злым смехом.

— Не спеши, старый друг, — заторопился Гархаллокс. — Я знаю человека, который преуспел в искусстве интриг настолько, что за всю свою жизнь научился с помощью этого искусства только выигрывать, никогда не терпя поражения и даже при смене власти оставшись на плаву.

— Ты говоришь о…

— Я говорю о дядюшке горного рыцаря сэра Эрла, о первом королевском министре Гавэне.

— Что он сможет сделать? — снова засмеялся Константин. — Уговорить своего племянника сдаться?

— Я не знаю, что именно он предпримет. Но он способен на многое, если от успеха его действий зависит его собственная жизнь. В любом случае, если я не прав, мы просто потеряем первого министра. Для королевского дворца это, конечно, ощутимая утрата, но… В случае если Гавэн преуспеет, мы выиграем очень много. Ты понимаешь.

— Ты хочешь, чтобы я сделал ставку на человека, — проговорил Константин. — На одного-единственного слабого человека? Он не маг! Он даже не воин!

— Он умен и хитер. И он владеет кое-чем посильнее магии или меча. Он досконально изучил человека— его слабости и его устремления. Я верю, что Гавэн справится.

— Хорошо, — неожиданно согласился Константин. — Но позволь, я кое-что дам с собой нашему Гавэну. Кое-что, что утроит его усердие. Ты говоришь, он способен на многое, если от успеха его действий зависит его собственная жизнь? Что ж…

Константин вытянул вперед руку, и на его узкой темной ладони синим, призрачным светом засияло крохотное существо, похожее одновременно на скорпиона и на жабу. Гархаллокс сглотнул, подавляя приступ тошноты.

— Этот демон, — сказал король-маг, — затаится у сердца нашего посланника. И стоит мне только пожелать, он вонзит в его сердце свое жало. Пусть Гавэн помнит об этом каждую минуту… Скажи слугам, чтобы они кликнули сюда первого министра.

— Слушаюсь, — быстро поднялся Гархаллокс.

Когда на землю лег снег, из Дарбиона двинулось на запад королевское воинство. И люди, жившие на землях, через которые шло воинство, в страхе покидали свои дома, ища спасения в лесах и полях. Ибо ужасен был вид тех, кого вел за собой король Гаэлона его величество Константин Великий.

Авангард составляли Серые маги верхом на черных конях. Доспехи покрывали крупы их коней, и доспехи те щетинились острыми шипами, а над жуткой конницей потрескиваю темное облако магической силы. Следом за конницей шли заклинатели, погромыхивая накидками из человеческих костей. На цепях заклинатели вели демонов, призванных из Темного мира ужасных чудовищ, от дыхания которых снег таял, обнажая черную землю. В арьергарде тянулись длинные ряды гвардейцев, несших на плечах копья и алебарды. Алые псы размером с жеребят бежали по обе стороны от гвардейских колонн, а над остриями копий и широкими лезвиями алебард кружились с пронзительными криками громадные существа — крылатые ящеры со страшными изогнутыми клювами; и зловоние, разносимое взмахами перепончатых крыл, держалось в воздухе еще многие дни после того, как воинство проходило…

Сам король-маг верхом на одном из летающих ящеров появлялся то в конце процессии, то в начале…

На третий день пути к королевским войскам стали примыкать отряды феодалов, через чьи владения шел Константин. Страшась демонов, ратники, возглавляемые своими господами, шли вслед за войском, отставая на добрую сотню шагов.

Разрастаясь как снежный ком, королевская армия двигалась в сторону Серых Камней…

— Я сам видел это, — закончил свой рассказ Гавэн, кутаясь в белый меховой плащ, ибо в трапезной замка Полночная Звезда было довольно холодно. — И поверьте, ничего ужаснее на свете быть не может! Я видел это… менее часа назад! Мне до сих пор не верится, что я здесь… Не думал, что мне удастся, но я бежал, используя свиток портала Пронзающей Ледяной Иглы. — Договорив, Гавэн тронул тонкими пальцами левую сторону своей груди и чуть поморщился.

Они сидели за столом на скамьях одинаковой высоты, ибо все были равны перед лицом общей угрозы, весть о которой принес бывший первый королевский министр сэр Гавэн: герцог Дужан, хозяин Железного Грифона, барон Трагган, хозяин Полночной Звезды, граф Боргард, хозяин Орлиного Гнезда, сэр Эрл, наследник Львиного Дома, Аррат, бывший член несуществующего уже Ордена Королевских Магов — и еще шестеро феодалов, чьи замки возвышались в разных концах Серых Камней Огров.

Вот уже месяц прошел с тех пор, как рыцари железной рукой навели порядок в Серых Камнях. Отряды Серых магов больше не беспокоили людей. Огры — после нескольких карательных рейдов, возглавляемых Боргардом, Эрлом и Арратом, — не смели покидать своих городов. Огры почувствовали мощь магии чародеев Сфер. Огры увидели, как те, кого они считали человеческими богами, карающими своих сынов, умирали от мечей и стрел, точно простые смертные…

Спокойствие воцарилось в Серых Камнях. Но никто из рыцарей не обманывал себя. Это еще не победа. Это только передышка. Константин не отступится. Пока он правит в Дарбионе, над Серыми Камнями, как и над всеми Шестью Королевствами, все еще висит угроза. А значит, нужно собирать войско, которое двинется в Дарбион, сердце Гаэлона, чтобы на престол взошел тот, кто достоин этого по закону крови, — сэр Эрл, наследник Львиного Дома. Дабы обсудить именно эти вопросы, по зову сэра Дужана несколько дней назад в Полночную Звезду прибыли наиболее влиятельные из рыцарей Серых Камней.

И сегодня утром, точно молния, рассекающая небо, пугающе сверкнуло известие: Константин сам идет на Серые Камни! Идет большой армией, не оставляя шансов подготовиться к его появлению. Не оставляя шансов найти связи с возможными союзниками из числа не признавших власть короля-мага.

Наконец, внесли большой кубок с вином и миску вареной козлятины. Гавэн жадно набросился на еду. Остальные смотрели, как он, торопясь, срезал большим ножом куски мяса с костей.

Дужан хмурился, постукивая по столешнице грубыми пальцами с серыми и толстыми, точно каменными, ногтями. Остальные рыцари негромко переговаривались. Эрл, сидевший напротив Гавэна, снова увидел, как тот вроде бы неосмысленным движением тронул себя за левую сторону груди. Раньше горный рыцарь такой привычки у своего дядюшки не замечал. Видно, нелегко далось первому министру время, проведенное во дворце, занятом Константином.

Эрл знал своего дядю. Он и не думал никогда, что Гавэн способен на отчаянные поступки вроде бегства от своего господина. Эрл привык к тому, что каждое действие первого министра выверено и обдумано.

Горный рыцарь взглянул на Аррата. Тот задумчиво покусывал нижнюю губу. Старший маг Сферы Огня тоже давно был знаком с Гавэном. И очевидно, Аррата волновал тот же вопрос, что и Эрла.

И кажется, Аррат и Эрл были не единственными, кого насторожило неожиданное появление близ замка Полночная Звезда высокопоставленного вельможи из Дарбиона. Дужан кивком подозвал Аррата. Тот поднялся, подошел к герцогу, склонился над ним.

Последнее время они довольно плотно общались — Дужан и Аррат. Маг так органично влился в жизнь рыцарей Серых Камней, столько сделал нужного и важного в войне против посланников Константина, что это уже никому не казалось странным. А Эрл часто думал: как сложилась бы судьба Аррата, если бы тот при первом разговоре с рыцарями не использовал магию, чтобы расположить к себе сурового герцога? И как сложилась бы в таком случае судьба Серых Камней? Повлиять на сознание рыцарей магией было, по мнению Эрла, нечестно и неправильно. Но необходимо.

Дужан сказал несколько слов на ухо Аррату. Тот направился к своему месту в обход стола и на мгновение остановился рядом с Эрлом. Что-то шепнул ему, и юноша немедленно покраснел. Но согласно кивнул, с небольшим, правда, усилием. Аррат кликнул слугу и отдал ему какое-то приказание, которое не услышал никто.

Когда Гавэн закончил трапезу, слуга мага внес в зал округлый белый камень, похожий на большое яйцо. Аррат, сопровождаемый внимательными взглядами Дужана и Эрла и непонимающими взглядами всех остальных, со стуком поставил камень перед Гавэном.

— Положите сюда правую руку, господин первый министр, — мягко попросил маг.

Гавэн тронул себя за грудь.

— Вы не доверяете моим словам? — тут же догадался он, что ему предстоит сделать. — Аррат, ты же знаешь меня, и знаешь давно.

— Именно поэтому я и прошу вас об этом, — спокойно сказал тот.

Гавэн усмехнулся. И положил ладонь на поверхность белого камня. Маг закрыл глаза и медленно, длинно выдохнул, шевеля губами, точно беззвучно что-то говоря. Или о чем-то спрашивая.

— Да, — непонятно к чему произнес Гавэн.

Аррат открыл глаза.

— Поднимите руку, господин Гавэн, — сказал он.

Первый министр поднял ладонь. На поверхности камня не оказалось никакого следа.

— Этот человек говорил правду, — громко объявил маг. — Константин идет на Серые Камни. И войско его так же сильно, как мы услышали.

Слуга унес камень. Присутствующие заговорили между собой громче. Должно быть, каждый из них надеялся, что слова пришельца окажутся ложью.

— Я задал господину Гавэну вопрос, верно ли он известил нас о намерениях и мощи узурпатора, — объяснил маг. — Если бы он лгал, камень бы показал это.

— Зачем Константин взял тебя с собой? — задал вдруг Эрл вопрос, который давно вертелся у него на языке. — Ведь ты не воин и твое место во дворце?

— Я и сам удивлялся — зачем? — вздохнул Гавэн. — А понял это… понял это, только оказавшись здесь. Это ведь один из Серых помог мне бежать. Сам бы я вряд ли справился с чтением заклинания. В обмен на услугу я передал ему свою печать. А вместе с печатью — право на обладание всем моим имуществом. Я считал, что магом двигала страсть к наживе, а теперь… знаю точно: он действовал по приказу своего господина.

Раздалось несколько недоуменных и грозных возгласов.

— Объяснись, сэр Гавэн! — повысил голос Дужан.

— Константин часто говорит, что страх ранит сильнее меча, копья и зубастой пасти, — сказал первый министр. — И… я вижу, что он прав. Глядя на ваши лица…

Если бы не зычный окрик герцога, возможно, кто-то из находящихся в зале сгоряча зарубил бы Гавэна. Не в привычках рыцарей Серых Камней выслушивать такое. Гавэн сжался на скамье и снова стиснул свой меховой плащ с левой стороны груди.

— Тише, доблестные сэры! — крикнул снова Дужан. — Не след обнажать оружие против того, кто не умеет им владеть. А тебе, сэр Гавэн, я скажу. Вовсе не за свои жизни опасаются рыцари Серых Камней. А за жизни своих людей.

Гавэн забормотал что-то невнятное. Дужан позвал ратников, стоявших за дверью зала.

— Сопроводите господина министра в его покои, — приказал одному, а второго задержал. — Не спускайте с него глаз, — сказал он, когда Гавэн и один из ратников покинули зал. — А когда уснет, обыщите его одежду. Прости меня, юный рыцарь, — обратился герцог к Эрлу, — но мне не очень понравился твой дядюшка. Если он неожиданно прибыл, не может ли он так же неожиданно и вернуться?..

Эрл почувствовал, как его щеки снова вспыхнули. Но… что тут было возразить?

— А теперь послушайте меня, — сказал хозяин Железного Грифона, и сразу наступила тишина. — Константин идет на нас — это истинная правда. И правда в том, что мы не сможем противостоять ему. Мы погибнем все до одного, но… не сможем…

Герцог замолчал. И заговорил барон Трагган:

— Есть один выход, — барон говорил как бы через силу. — Мы соберем войско, большое войско… В которое войдут и крестьяне с топорами и вилами… И уйдем из Серых Камней.

У нас есть время, чтобы надежно укрыться. А потом, когда угроза минует…

Его голос заглушили возмущенные выкрики рыцарей.

— Тише, — проговорил Дужан. — Это… неглупый ход. Таким образом мы сохраним силы для предстоящей войны. Но мы потеряем наши дома и наших людей, потому что всех взять с собой не сможем. Дети и женщины — что с ними будет? Нам попросту не хватит провианта.

— Я никуда не собираюсь бежать! — ворчливо заявил один из пришлых феодалов. — Это наша земля. Я здесь родился, меня здесь и похоронят!

— А что в том пользы для Гаэлона, сэр Атун, хозяин замка Поющая Форель? — поинтересовался Дужан.

Сэр Атун замолчал.

— Если мы останемся и будем сражаться, — подал голос Боргард, — неужели не осилим этого ублюдка?

— Несколько десятков магов Константина перевернули Серые Камни вверх дном, — сказал Трагган. — Что будет, когда сюда придет несколько сотен магов? И демоны… Мы обречены.

Рыцари говорили еще и еще. Но никто не мог предложить что-то новое, кроме того, что было уже предложено.

Эрл не участвовал в споре. Ему почему-то вспомнилась вдруг Лития — такая, какой она была, когда над Гаэлоном не разразилась еще кровавая гроза. И странная мысль пришла в голову юному рыцарю: «А что, если принцесса сейчас не со мной, а с братом Каем не из-за того, что так сложились события? А потому что брат Кай… сильнее? Как я ни стараюсь доказать себе самому, что ни в чем не уступаю ему, все равно у меня это не получается…»

Он погасил эту мысль усилием воли. И попытался снова вызвать то сладостное воспоминание: легкие качели в зеленом, залитом солнцем, точно сиропом, королевском парке… Взлетающие золотые волосы принцессы и ее смех… Но ничего не получалось.

«Наверное, потому что этого больше никогда не повторится», — решил Эрл.

Он провел рукой по лицу и поднялся. Мало-помалу разговоры смолкли. Все смотрели на юного рыцаря.

— Есть лучший выход из положения, — сказал Эрл, — я знаю, как спасти Серые Камни. Константину нужен я. Заполучив мою жизнь, он не будет тратить силы на то, чтобы воевать в этих горах. Я выеду ему навстречу и… постараюсь подороже продать свою жизнь.

— Твоя жизнь нужна королевству, юный рыцарь, — откликнулся Дужан.

— Каждый из вас достоин стать королем Гаэлона, а вы, сэр герцог, более других, — ответил Эрл. — Значит, время для решающей битвы еще не пришло.

— Это… неплохая мысль, — проговорил в повисшей тишине сэр Атун, хозяин Поющей Форели.

Эрл посмотрел на Аррата. Тот улыбался. Отчего-то это не удивило горного рыцаря.

— На сегодня закончим, — поднял руку Дужан. — А что насчет сэра Эрла… Что ж. Каждый вправе распоряжаться своей жизнью. И то, что он предложил, довольно разумно.

Рыцарь Горной Крепости Порога сэр Эрл поднялся на крепостную стену. Громадная сине-белая луна, точно стальной глаз, смотрела на него. С севера дул ветер, неся снежную крупу. Слушая мерные шаги караульных ратников, Эрл смотрел на луну.

Он был удивительно спокоен. Он был спокойней, чем когда бы то ни было. Все сложилось так ясно и легко…

«Дурак, — думал про себя Эрл. — Считал, что именно ты — избранный богами для того, чтобы спасти Шесть Королевств от мага-короля! А сколько более достойных на эту роль людей? Рыцари Серых Камней…»

Позади послышались шаги. Почему-то Эрл подумал, что это Гавэн. Но, обернувшись, увидел Бранада.

Тот, чье имя раньше было Бран, теперь служил горному рыцарю кем-то вроде оруженосца. Чернобородый воин почти не отходил от Эрла, все свое время посвящая ему. Попадаться на глаза Боргарду Бранад избегал. А если такое случалось, на Боргарда он старался не смотреть. Но всякий раз, когда взгляд графа падал на него самого, лицо воина поражала мучительная гримаса. Хотя он служил сэру Эрлу, все-таки в глубине души считал, что жизнь его принадлежит Боргарду, как и раньше. Бранад чувствовал, что украл эту жизнь у своего отца и бывшего господина. И наверное, если бы Боргард дал ему понять, что крайне недоволен этим обстоятельством, Бранад, не колеблясь, перерезал бы себе горло. Но хозяин Орлиного Гнезда, утратив интерес к тому, кто совсем недавно служил ему, не обращал на Бранада внимания. Ведь не в правилах графа было делать различия между простыми воинами и воинами, рожденными огнем чресел его. Над Бранадом даже посмеивались, говоря, что из ратника он превратился в слугу. Но Эрл понимал, в чем тут дело. Жизнь чернобородого молодого воина не нужна была Боргарду. И сам Бранад, вероятно не зная, что ему с ней делать, растворял ее в жизни Эрла…

— Я уже слышал о вашем предложении, милорд, — негромко сказал Бранад. — Я пойду с вами, милорд.

— Хорошо, — сказал Эрл и добавил мягко: — Я, впрочем, так и думал. А сейчас ступай. Мне нужно…

Он не договорил, не придумав, что сказать. Бранад ушел. Но вскоре снова послышались чьи-то шаги.

— Я же сказал тебе… — оборачиваясь, начал Эрл.

— Ты ничего мне не говорил, — ответил Аррат.

Маг встал рядом с рыцарем и тоже взглянул на луну. Они стояли молча довольно долго. Потом Эрл спросил:

— Ты считаешь, я поступаю правильно?

— И да и нет, — отозвался Аррат.

— Что ты имеешь в виду?

Аррат помолчал еще немного. И, видно дождавшись чего-то, проговорил, указав рукой на север, откуда дул ветер:

— Взгляни туда, рыцарь.

На круглом белом теле луны обозначились какие-то точки. Точки эти росли, но росли медленно. Прошло много времени, прежде чем Эрл сумел разглядеть, что это какие-то странные птицы… громадные… И на них восседают фигуры, очень напоминающие человеческие.

— Что это?! — выдохнул горный рыцарь. — Константин движется с юга, как он мог…

— Это не его крылатые твари, — произнес Аррат.

Птицы приближались. Теперь уже можно было понять, что они просто фантастических размеров. И те, кто оседлал их, — тоже много больше обычного человека.

И вдруг Эрл понял.

— Эльфы!.. — изумленно проговорил он. — Высокий Народ! Что им нужно?

— Мало кто знает истину, — сказал Аррат, улыбаясь той непонятной улыбкой, которую Эрл видел в зале совета. — И мало кто знает, что потаенная истина тоже может быть ложью. Ты ведь помнишь легенду о Великой Войне?

— Да, — кивнул Эрл, зачарованно глядя на полет диковинных существ. Сколько же их? Несколько сотен? — Брат Кай говорил мне, что эта легенда выдумана самим Высоким Народом. Что она лжива. Брат Кай говорил, что эльфы управляют миром людей, но делают это так тонко, что люди в тщеславии своем думают, что решают за себя сами… Он говорил, что эльфы привели людей в этот мир единственно для того, чтобы мы обеспечивали им защиту от Тварей Порогов, против которых магия Высокого Народа бессильна.

— Управляют… — повторил, улыбаясь, Аррат. — Да, так оно и есть. Они управляют нами. И они обеспечивают Равновесие. Если бы не Высокий Народ, человечество никогда не стало бы таким, каким стало. Слушай меня, рыцарь. Есть те, кто знает истину, но в их крови говорит ненависть предков, познавших много-много веков назад кару Высокого Народа, кару за человеческую самонадеянность. И есть те, в ком говорит не ненависть, а разум. Всюду необходимо равновесие. Оно — залог жизни. Высокий Народ — залог жизни людей в этом мире.

— Я… не все понимаю.

— Они пришли, чтобы сразиться с Константином. Они пришли, чтобы сокрушить его.

— Что?!

— Они сами расскажут тебе. Не я. Я должен уйти.

— Уйти?..

Эрл только сейчас заметил, что позади мага поблескивает розовое марево какого-то пульсирующего облачка.

— Я сделал все, что от меня требовалось, и теперь ухожу. Меня ждет награда, сэр Эрл! О, если бы ты знал, что это такое — вечная жизнь в непрестанном познании. Меня ждут поющие книгив тайных Эльфийских Чертогах. Меня ждет многовековая мудрость, накопленная эльфами. Чтобы вместить эту мудрость в свой разум, человеку понадобилась бы тысяча жизней! А у меня впереди — вечность!

— Аррат! — крикнул Эрл.

Но было поздно. Маг шагнул назад, и розовое марево поглотило его. И развеялось по ветру.

ЭПИЛОГ

Человек вошел в зал, длинный, словно коридор. Хотя зал был ярко освещен, противоположная стена терялась в нежном полумраке. А вот боковые стены закрывались стеллажами, тянущимися вверх так высоко, что не было видно, где они заканчиваются. Далеко-далеко наверху потолок скрадывал серебряный туманец. Ровными рядами в стеллажах стояли громадные фолианты в обложках из какого-то невиданного металла, сияющего так ясно и ровно, как не сияет самое чистое золото.

Человек очень долго стоял неподвижно, затем подошел к одному из стеллажей и благоговейно коснулся сияющего корешка одной из книг нижнего яруса. И счастливо рассмеялся. Сколько таинственного и нового знания сокрыто под этим корешком! И сколько знания во всем этом зале! Чтобы принять его в себя, надобно тысячи и тысячи жизней! «Но можно не торопиться» — так подумал человек, и эта мысль наполнила его сознание щекочущей радостью. Человек знал, что у него впереди целая вечность…

— Зачем ты привел мне этого гилугла? — спросил Хранитель Поющих Книг Лилатирий Глядящий Сквозь Время у Рубинового Мечника Аллиария, Призывающего Серебряных Волков.

— Ты же сам говорил, что тебе нужен кто-то, кто мог бы сметать пыль с твоих книг, — напомнил Аллиарий.

— Этот гилуглмне не нравится, — молвил Лилатирий. — В его несуразных движениях я вижу жадность. Подумать только, гилуглыжадны ко всему! К золоту, к любви, к сладким кушаньям, к веселящему вину! Даже к познанию. Это мерзко, Аллиарий!

— Ты не прав, — сказал Рубиновый Мечник, глядя на человека, опустившегося на колени перед одним из стеллажей. — Это забавно. Это чрезвычайно забавно.

— Не вижу ничего забавного. Своими мерзкими лапищами он испортит мои книги! Пусть сметает с них пыль, если это его радует, но пусть не открывает моих книг!

— Ты несносен, Хранитель, — заметил Рубиновый Мечник. — Тебе нужен был слуга, я привел тебе слугу. Теперь выясняется, что ты снова недоволен…

— Мне не нравится этот гилугл,— повторил Глядящий Сквозь Время. — Я хочу другого…

— Если тебе не хочется, чтобы он открывал твои книги, дай ему какую-нибудь одну, не особенно ценную. И всякий раз, когда он будет ее прочитывать, стирай ему память. Пусть читает снова…

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков рассмеялся, и его смех прозвучал, как звон жемчуга, высыпанного на хрустальное блюдо.

— К тому же он не сможет выполнить и тысячной доли работы, — проворчал Лилатирий.

— Пусть так, — сказал Рубиновый Мечник. — Но он будет стараться. Впереди у него много-много лет жизни. Ведь он получил, что хотел. А когда этот гилуглиздохнет, я приведу тебе нового.

— Пожалуйста, Призывающий Серебряных Волков, позволь мне в следующий раз выбирать самому.

— Как пожелаешь, — ответил Рубиновый Мечник и пожал плечами.

Время твари. Том 2

ПРОЛОГ

Луна здесь, в Серых Камнях Огров, была большая и белая, словно глыба льда, примерзшая к черному небу, безликая и неживая.

Сухой старик с морщинистой лысиной, кряхтя, приподнялся на жесткой постели и столкнул с себя на пол волчью шкуру. Через маленькое узкое оконце в его комнатку под самой крышей угловой башни замка Полночная Звезда лился холодный бледный свет. Старик запустил тонкие длинные пальцы в щель между кроватью и стеной и нашарил рукоять ножа. Вытащил нож и, пугливо оглянувшись на закрытую дверь, спрятал его в рукав. Этот нож ему три дня назад посчастливилось украсть у Бранада — бывшего ратника замка Орлиное Гнездо, ставшего теперь оруженосцем рыцаря Братства Порога сэра Эрла, наследника замка Львиный Дом.

Мысль о том, как причудливо переплетаются нити судьбы, заставила старика горько усмехнуться. Чтобы воин, имевший под своим началом сотню ратников, превратился в обычного оруженосца — это еще можно было понять. Но как он — первый королевский министр, всеведущий и всесильный господин Гавэн, способный влиять на жизни тысяч и тысяч людей, — мог очутиться в этом проклятом месте: без золота, без каких-либо бумаг, подтверждавших его положение, без слуг и без оружия, имея из личных предметов только меховую шубу, лежавшую сейчас у него в ногах?.. Поистине, суставы мира вывихнулись с треском, и когда все вернется на свои места — совершенно непонятно… Вчера ты стоял на вершине, и сияние золота на твоей одежде не давало никому рассмотреть возрастные пигментные пятна на твоей дряблой коже, а сегодня ты — обычный старик с морщинистой лысиной, похожий на сотни других таких же стариков.

Впрочем, кое-что все же отличало господина первого королевского министра Гавэна от других. Крохотное демоническое существо, присосавшееся к сердцу, то и дело царапавшее его острыми коготками, — кто еще мог похвастать подобной диковиной? Коготки с каждым днем стискивают сердце все сильнее и сильнее, так что становится трудно дышать, темнеет в глазах и временами отнимаются руки и ноги. Сколько дней и ночей осталось до того момента, когда маленькая тварь устанет мучить его и вопьется ядовитой пастью в упруго пульсирующий мускульный комок, заставив этот комок остановиться навсегда?..

Гавэн осторожно спустил босые ноги на волчью шкуру. Плечи под тонкой тканью камзола тут же пробрала дрожь. Но министр решил не накидывать на плечи шубу — будет стеснять движения, не надевать низкие мягкой кожи сапоги — подошвы станут гулко клацать по каменным плитам коридора. Он выпрямился, и его тотчас шатнуло в сторону.

Старику пришлось снова присесть на постель. Он уже три дня не вставал с нее, с того самого дня, как украл у Бранада нож. В замке знали, что господин Гавэн занедужил (а министру почти и не пришлось притворяться), и то, что у него отнялись ноги, ни у кого не вызвало ни малейших подозрений.

Когда комнатка перестала выплясывать, бешено моргая бельмом окна, Гавэн предпринял еще одну попытку встать на ноги. На этот раз голова не закружилась. Ступая по обжигающе ледяным плитам, бывший министр вышел в коридор.

Тут острые когти опять впились в его сердце, и судороги мучительной боли пробежали по всему телу. Гавэн скривился, мысленно послав привычное проклятие бывшему архимагу Сферы Жизни Гархаллоксу…

Впрочем, если разобраться — разве виноват Гархаллокс, что министр оказался в таком отчаянном положении? Конечно, именно он, бывший архимаг, и предложил отправить Гавэна в Серые Камни, чтобы тот, используя свои дипломатические навыки, попытался предупредить очередное большое кровопролитие. И это поручение сыграло бы Гавэну на руку (в Дарбионском королевском дворце стало слишком опасно), если бы Константин, могущественнейший маг Константин, Его Величество Константин Великий, не запустил бы мелкую зловредную тварь в узкую старческую грудь министра, вполне разумно полагая, что человек способен на большее, если от успешности его действий зависит его собственная жизнь… Да! Поселил в груди министра тварь, ни на мгновение не дававшую Гавэну забыть, зачем он здесь; тварь, из-за которой первый королевский министр не мог просто переждать опасное время в спокойном бездействии.

Его мастерство плетения интриг оказалось здесь бессильным. В этих краях у министра не было верных людей, не было денег, да если бы и были — над сердцами здешних рыцарей и ратников они не имели власти. В Серых Камнях Огров никто не доверял первому королевскому министру господину Гавэну. Более того, на него смотрели с явным пренебрежением, как тут смотрят на всякого, кто не обладает ни одним из умений, могущих быть полезными в здешней суровой жизни. Гавэн не был воином, ничего не смыслил в магии и лекарском мастерстве, у него даже не было ни сил, ни привычки обслуживать себя.

Только сэр Эрл, родной племянник Гавэна, к своему дядюшке относился уважительно и мог его выслушать. В этом и заключался единственный шанс министра выполнить то, зачем он здесь оказался, и избавиться наконец от сосущего его сердце демона.

Но разговоры с Эрлом в те редкие минуты, когда они оставались наедине, ни к чему не приводили. Этот мальчишка вбил себе в голову, что является спасителем всех Шести Королевств, и собирался действовать решительно и жестко, как и полагается всякому спасителю. Переубедить его Гавэну так и не удалось.

Первый королевский министр совершенно искренне желал блага своему племяннику.

Он говорил, что наиболее разумным шагом в борьбе с пришедшим к власти Константином было бы сейчас затаиться и переждать. Константин — невероятно могущественен, но Гавэн, многоопытный Гавэн, все же видел повисшую над королем черную тень смерти. Могущество Константина чересчур велико для любого из смертных. Рано или поздно оно раздавит его.

А Эрл только яростно отмахивался, всякий раз не давая своему дядюшке договорить. Затаиться? Переждать? Разве Честь и Долг рыцаря позволяют ему такое?! «Честь» и «Долг» — слова громкие и глупые, как начищенный до блеска пустой доспех… Гавэн раньше и сам часто использовал их. Он знал силу этих слов. С их помощью легко можно было заставить людей идти на верную смерть — без дрожи и сомнений, с одной только гибельной радостью в душе.

Но ведь, как ни крути, слова — это одно, они всего лишь звук, тающий в воздухе, а действительность — совсем другое; ее нельзя изменить в соответствии со своими убеждениями.

Константин идет сюда с громадным войском. Константин ведет с собой отряды оставшихся верными ему феодалов и сонмы демонов Темного мира. Сокрушить Константина сейчас не в силах никто.

Всего лишь и хотел Гавэн от Эрла: чтобы тот убедил рыцарей Серых Камней покинуть родовые замки, убраться с обжитых земель. Что с того, что крестьяне из деревень, лепящихся к замкам, останутся без защиты? Можно успокоить себя тем, что Константин и не будет уничтожать их, мстя за своих магов, погибших на этих землях. А если даже кого-то и казнит, сожжет несколько деревень и разрушит пару замков… Разве это большая цена за спасительный выигрыш во времени? Ведь настанет момент, когда можно будет вернуться и взять власть в свои руки — кровью гораздо меньшей!

Эрл этого не мог понять. Тем более этого не поняли бы его соратники — рыцари Серых Камней Огров. Сильнее никуда не уходящей болезненной тяжести в груди, сильнее предощущения собственной смерти господина первого министра мучило сознание собственной беспомощности и ненужности. Привыкнув держать в своих руках все ниточки, прочно связывающие окружающий его мир, он теперь задыхался в этом вязком пузыре бездеятельной немощи.

Гавэн двинулся по коридору к покоям Эрла, которые располагались рядом с комнаткой, выделенной министру хозяином замка, бароном Трагганом. Идти было совсем недалеко — всего-то с десяток шагов по темному коридору. Но уже у самой двери Эрла Гавэна вновь скрутило. На миг ему показалось, что сердце лопнуло кровавыми лоскутами… Но мутная темень постепенно уходила из глаз, и, тяжело дыша, Гавэн прислонился к стене, приходя в себя.

Сколько ему еще осталось — день, два? Загнанный в ловушку, он теперь видел перед собой единственный выход. Как ни страшно то, что ему предстоит сейчас совершить, умирать все же страшнее.

Что может быть ценнее своей собственной жизни? Все золото мира ни к чему, если тело твое даже не в силах удерживать душу. Первый королевский министр господин Гавэн очень хотел жить.

Он остановился перед дверью покоев своего племянника. Прислонился к ней, стараясь увеличивать нажим как можно медленнее, но все же, когда образовалась щель, через которую Гавэн мог протиснуться, дверь едва слышно скрипнула.

Министр облился потом.

Он прекрасно понимал, что у него, немощного старика, справиться с рыцарем Горного Порога — пусть спящим и не ожидающим нападения — шансов совсем немного… но они все-таки есть. Если Эрл проснется, можно будет притвориться, что ищет помощи, упасть в объятия племянника и уж тогда изловчиться и выпустить нож из рукава.

За дверью было тихо.

Гавэн, крадучись, направился к постели сэра Эрла. Сердце министра пульсировало болью.

«Утихни хоть ненадолго! — взмолился он мучившей его твари. — Дай мне возможность сделать то, что я должен сделать!»

Вероятно, демон услышал его мысли — боль в груди ослабла.

Гавэн замер, глядя на раскинувшееся в постели молодое сильное тело, на свежее лицо, совсем мальчишеское в ослабе сна, на длинные разметавшиеся волосы, которые даже в темноте заметно отливали золотом.

Он вспомнил то время, когда ему впервые пришла в голову мысль о высоком предназначении племянника. Вспомнил, как в сопровождении многочисленной свиты прибыл в Горную Крепость Порога и говорил с родным братом, Магистром Ордена Крепости Горного Порога сэром Генри. Именно Гавэн навел старого Ганелона Милостивого на мысль преподнести своей дочери, принцессе Литии, на день совершеннолетия поистине королевский подарок: трех лучших рыцарей из трех Крепостей Порога — чтобы те оберегали жизнь и честь своей принцессы. Все шло как нельзя лучше. Доблестный юноша сэр Эрл полюбился ее высочеству, и Гавэн уже предвкушал те дни, когда он, после смерти Ганелона, возведет на трон Гаэлона своего племянника, преисполненного благодарностью к дядюшке…

Но причудливо плетутся нити судьбы…

Гавэн облизнул сухие бесцветные губы, глядя на лицо Эрла, остро напомнившее ему сейчас лицо сэра Генри. На миг в голове его мелькнула странная мысль: а что, если чужая жизнь может оказаться ценнее собственной?.. Но первый министр тут же погасил абсурдную эту вспышку.

Нож послушно скользнул из рукава в ладонь. Гавэн накрепко стиснул пальцы на рукояти. Ему еще ни разу не приходилось убивать человека, но он знал, куда нужно ударить. Глубокий разрез под подбородком выпустит достаточно крови, чтобы наутро иссушенное тело не смогли вернуть к жизни никакой, даже самой сильной магией.

— Рассчитано превосходно, — серебряно прозвенел позади министра спокойный и уверенный голос.

Резко обернувшись, Гавэн едва не упал.

Он увидел неподвижную, очень высокую фигуру, едва вмещавшуюся в пространство между полом и потолком, похожую на выточенную из драконьей кости изящную статую бога. На первый взгляд существо имело сложение, сходное с человеческим, но уже в следующее мгновение становилось ясно — человек не мог быть сложен настолько идеально. Длинные ровные пряди волос цвета прозрачной морской волны, обрамлявшие прикрытое серебряной маской лицо, ниспадали до самого пояса. Маска испускала дрожащее сияние, светилась и плотно облегавшая тело существа одежда, вероятно изготовленная из того удивительного материала, которому нет названия ни в одном из человеческих языков.

— Все в замке Полночная Звезда знают, что старик по имени Гавэн очень болен, — донеслось из-под маски, — и уже третью ночь не встает с постели. Старику Гавэну становится все хуже и хуже, и, надо полагать, очень скоро он перестанет существовать. Следовательно, заподозрить его в убийстве — да не кого-нибудь, а собственного племянника — вряд ли кому придет в голову. Нож, который найдут в теле убитого, прямо укажет на своего хозяина.

Гавэн окаменел от ужаса, узнав в пришельце одного из Высокого Народа. Этой ночью он опасался людей, но никак не мог подумать, что помешает ему эльф. Как и всякому в Серых Камнях — и уже далеко за их пределами, — министру было известно о союзе, заключенном между Эрлом и Высоким Народом. Эльфы пришли в Полночную Звезду несколько дней назад. Они говорили с рыцарями Серых Камней, а после заключения союза до времени отбыли в свои Тайные Чертоги. Не станет же Высокий Народ жить с людьми. Смешно даже подумать о таком! Все равно что владеющий громадным замком дворянин вдруг замыслит поселиться в свинарнике и жрать со свиньями из одного корыта вонючее хлебово.

Эрл и рыцари Серых Камней видели в этом неожиданном союзе неслыханную удачу — знак свыше, предвещавший победу. Но Гавэн не верил Высокому Народу. Понимая его мощь, он понимал и другое: вмешиваясь в дела людей, Высокий Народ делает это не из желания облагодетельствовать, а преследуя свои, недоступные разуму человеческому интересы. И за оказанную сейчас помощь впоследствии придется заплатить несоизмеримо дорого. Ему многое было известно, этому старику, первому королевскому министру господину Гавэну. Всю свою жизнь он привык рассчитывать дальнейшие шаги — свои и других людей — при помощи разума. Но предугадать действия эльфов, хотя бы немного приоткрыть завесу, скрывающую их истинные планы, Гавэн, как и любой другой человек, был не в состоянии — древний Высокий Народ намного превосходил человеческую расу в развитии.

А то, чего он не мог постичь, неизменно вызывало у Гавэна ужас. Когда в замке Полночная Звезда впервые появились эльфы, Гавэн, сказавшись больным, спрятался подальше от их глаз. Хотя и понимал, что Высокий Народ все равно знает о том, что он здесь. Знает, но… если лишний раз не высовываться, может быть, эльфы уйдут, не удостоив его своим вниманием?

— Но ты не сделаешь этого, — звенело из-под серебряной маски. — Потому что человек по имени Эрл важен для этого мира. Нужен всем вам. Нужен и нам тоже.

Тут Гавэн сообразил, что голос эльфа давным-давно должен был разбудить Эрла. Но не успел он оглянуться на постель племянника, как эльф снова заговорил:

— Не бойся. Он не слышит нас. Я говорю тебе, старик, не бойся.

И вдруг господин первый министр почувствовал, как ужас оставляет его. Умиротворяющее спокойствие наполнило его тело, как легкие ныряльщика, покинувшего водную глубь, наполняет живительный воздух. Гавэну стало легко как никогда в жизни, кроме, пожалуй, полузабытых дней беззаботного детства. Безграничное доверие к стоявшему перед ним странному существу ощутил Гавэн — и таким сильным было это переживание, что показалось ему: вот-вот из глаз хлынут слезы умиления. Министр знал о природной способности Высокого Народа к любовным чарам. Люди отличаются друг от друга. Кто-то не может не восхищаться хрупкой красотой бабочки, а кто-то в той же бабочке видит лишь омерзительно назойливое насекомое. Понятие прекрасного у каждого разное. Но перед естественным очарованием эльфов не способен устоять ни один человек. Министр знал об этом, но теперь чужеродное вторжение в ту часть сознания, которая управляла его чувствами, его не пугало. Потому что страха в нем уже не было.

И Гавэн вовсе не удивился, когда ставший еще более благозвучным голос эльфа нежно прозвенел:

— Ты так дорожишь своею жизнью? Я помогу тебе.

Эльф протянул к старику руку. Ладонь его была так широка, что легко могла бы накрыть грудь Гавэна, но при этом вовсе не казалась несуразно-громадной. Она была восхитительно изящна — как и само это существо. Бывший министр почувствовал боль в сердце, но эта боль была теперь иной… будто бы не он ее испытывал, а отвратительный маленький демон, притаившийся в укромном тепле его плоти.

— Сожалею, но я не могу просто извлечь это из тебя, — проговорил эльф. — Оно слишком долго было внутри. Место, которое останется после него, нужно чем-то заполнить.

Гавэн не вымолвил ни слова, но на его глазах блеснули слезы. Эльф поможет ему?! Раз он так сказал, так и будет! Пусть делает все, что заблагорассудится, — только бы избавил от этой дряни, измучившей дряхлое тело… Если бы эльф потребовал сейчас от Гавэна, чтобы тот приготовленным для Эрла ножом вскрыл себе грудную клетку, министр и на это согласился бы с великой радостью. Все, что исходит от Высокого Народа — так ощущал сейчас Гавэн, — истинно, и подвергать это сомнению просто нелепо.

Эльф коснулся груди старика. Кончики пальцев, пройдя сквозь одежду, вдруг легко вошли под кожу и, не выдавив ни капли крови, скользнули дальше, раздвигая слои плоти. Как такое получалось, Гавэн не понимал, но с восторгом ждал продолжения. Спустя мгновение в груди старика стало холодно и мертво. Сквозь туманную пелену, появившуюся невесть откуда, он увидел, как эльф достал из его груди яростно извивающееся создание, крохотное, черное, похожее одновременно на скорпиона и жабу, и вложил на его место что-то искристое, переливающееся всеми цветами радуги… И отнял руку.

Гавэн открыл рот и сделал вдох. Сердце стукнуло и зачастило, и туманная пелена вмиг исчезла. На одежде министра не осталось ни малейшего следа. Он поспешно задрал рубаху, но и на коже не обнаружил ничего: ни крови, ни шрама.

Снова подняв глаза, Гавэн не увидел эльфа. В комнате было темно и холодно. И стало слышно, как посапывает в своей постели сэр Эрл.

Ноги сами вынесли Гавэна в коридор. А окончательно он пришел в себя уже в своей комнатке. Первое, что сделал, оказавшись там, — швырнул за окно нож Бранада, который до сих пор сжимал в своей руке. И прилег на жесткую кровать.

Сердце стучало ровно. Некоторое время первый королевский министр ни о чем не думал, а потом счастливо рассмеялся в темноте.

Как невероятно хорошо и удачно все сложилось! Он погладил левую сторону груди. Эльфийские чары отпускали его, словно улетучивалось легкое опьянение, но страх, который Гавэн неизменно испытывал при мысли о Высоком Народе, все не возвращался.

Господин первый королевский министр, как и раньше, не питал иллюзий относительно бескорыстия Высокого Народа. Он четко знал: никто ничего не делает просто так — конечно, если этот «кто-то» не полный болван. А сомневаться в умственных способностях эльфов не приходилось. Гавэн понимал, что всего-навсего перепрыгнул с одного крючка на другой.

Но этот новый крючок его и радовал. Жизнь была сохранена, и ей ничего пока не угрожало.

А главное: он снова почувствовал себя нужным. Эльфы ни за что не стали бы возиться с ним, будь он им безразличен. Они решили даровать ему еще несколько лет жизни, правда, он даже и представить не мог — зачем?..

Часть первая

ДОРОГИ ДОЛГА

ГЛАВА 1

Над городом Агаром в ночном небе тускло замерцал Небесный Странник — словно вынырнула из черной воды осенняя сонная рыбина. Появление этой звезды означало, что пошел уже четвертый час пополуночи. Но город не спал. В окнах многих домов плясали желтые огоньки светильников, валил душный пар из этих окон, и разлапистые тени скользили по мостовой, и был слышен глухой стук глиняных кружек, топот обутых в тяжелые сапоги ног, скрип и скрежет передвигаемой мебели. И еще нестройное пение неслось из открытых освещенных окон, и грубый грохочущий хохот, и низкое бульканье пьяного разговора. Те жители Агара, подданные великого королевства Гаэлон, кого миновала участь принимать в своих домах ратников королевского войска, притихли за плотно закрытыми ставнями… Опасливо поеживаясь, слушали, как шумят расквартированные у соседей королевские гвардейцы — мечники и арбалетчики; дарбионские вольнонаемные пехотинцы — копейщики и лучники; воины-наемники верных вассалов его величества. Как трещат на улицах наскоро приколоченные к заборам и стенам большие факелы… Как на крышах грузно переступают во сне когтистыми лапищами ужасные Смрадокрылы, осыпая куски черепицы… Как стучат по обледенелым булыжникам узких улочек мерные шаги караульных гвардейцев.

— Ну и дыра… — хрипло проворчал Зой, левой рукой неловко кутаясь в плащ — правой он придерживал на плече тяжелое копье, — просто дырища… Хуже всякой деревни, клянусь Светоносным. Глянь, куча дерьма прямо посреди улицы! Тьфу! Я ж говорю — дырища…

Второй караульный, Ли — тучный мужчина с жесткой, словно звериная шерсть, бородой, — шел молча. Только изредка постукивал кулаком по своей кирасе, надетой поверх теплой меховой куртки, — пытался отогреть пальцы, скрюченные в прохудившейся рукавице.

— И еще холодина эта, — продолжал ворчать Зой. — Сдохнуть можно! Эх…

Порыв промозглого ветра, хлестнувший из очередного переулка, швырнул в лица караульным пригоршню снежной крупы. Зой витиевато выругался. Ли молча отер бороду.

Они заступили в караул два часа назад и смениться должны были только утром. Зой перед выходом славно угостился яблочным самогоном из бочки, которую приволокли из ближайшего кабачка его товарищи по оружию. А так как охотников до дармового угощения оказалось предостаточно, задержавшемуся у оружейного обоза Ли досталась только пара стаканчиков. Приятного опьянения хватило ему лишь на проход до первого переулка. Потом тепло в груди угасло, в голове заколыхалась хмурая муть, а руки и ноги от холода утратили привычную подвижность; казалось, еще немного — и суставы начнут скрипеть, словно промерзшие насквозь древесные ветви.

Свернув в переулок, Зой потянул носом стылый воздух и задрал голову. На крыше низкого одноэтажного дома, мимо которого проходили караульные, точно громадное каменное изваяние неподвижно возвышался черный силуэт Смрадокрыла. Ратники, не сговариваясь, тут же сбавили ход, стараясь ступать потише, но крылатый демон услышал человеческие шаги. Чудовищный, металлически поблескивающий клюв приоткрылся с рокочущим клекотом, в верхней части косматой башки вспыхнул огненный глаз. Демон пошевелился, скрипнув когтями по черепице, и — словно потягиваясь — взмахнул перепончатыми крыльями, на мгновение заслонив от идущих половину неба. Невероятная, не сравнимая ни с чем вонь накрыла ратников. Но еще раньше того караульные со всех ног прыснули вдоль по переулку.

— Как в выгребную яму окунулся… — прохрипел Зой, вытирая обильно заслезившиеся глаза, когда вновь перешли на шаг. — Ну ты припустил, друг! — добавил он, как будто сам только что не мчался по улице, как кошка от собаки. — Чего так испужался-то? Первый раз, что ли, Смрадокрыла увидел? Нам же наш капитан еще в Дарбионе разъяснил, что эти демоны нас, королевских ратников, не тронут… Мы ж его величеству честно служим, мы ничего такого никогда… не это… Говорят же: Смрадокрылы глаза и уши его величества. Все, что они видят и слышат, — его величество видит и слышит. И без его воли ничего не сделают. Потому и летают свободно, а не в цепях, как другие демоны… Ну? Чего пужаться-то? Давно бы уж привыкнуть пора к этой ужасти. Я вот привык… почти.

Ли и на этот раз ничего не ответил. После пробежки он кряхтел и встряхивал головой, словно выбравшаяся из лохани с водой толстая крыса.

— Ужасть-то ужасть, — продолжал развивать свою мысль Зой, — но силища у этих демонов!.. Две этаких твари свободно могут сотню ратников разогнать! А его величество изволил полсотни Смрадокрылов из Темного мира призвать, а то и того больше. Ни стрелы, ни болты арбалетные их не берут. Ты скажешь, можно в глаз стрелу засадить? — повернулся он к Ли, хотя тот никак не обозначил намерения заговорить. — Можно, никто не спорит. Так ведь еще и попасть надо — в глаз-то…

Из окна на другой стороне улочки высунулся голый по пояс парень с кружками в обеих руках — и с совершенно звериным рыком изверг из раззявленной пасти тугую струю буро-зеленой субстанции.

— Ишь ты! — восхищенно проговорил Зой.

Ли, тоже обернувшись на парня в окне, завистливо вздохнул.

— Отдыхают ведь люди, — произнес Зой, — как и полагается после долгого перехода. Почитай неделю шли, с самого Дарбиона. А тут — изволь мерзнуть… ноги стаптывать, и без того стоптанные. А зачем? К чему эти караулы? Кто, скажи мне, осмелится воинство его величества побеспокоить? Да только от одного вида Смрадокрылов… и Клыкастых Космачей… и Шестиногов… и Красных Псов… и других — самый храбрый храбрец кинется наутек и неделю бежать будет без остановки. Вон, жители этого самого городишки — хоть бы один нос высунул на улицу! Все по домам трясутся… кто вовремя не сбег из города. Эх и холодина! Я б сейчас еще стаканчик-другой опрокинул. Да храпануть завалился б…

— Служба есть служба, — прогудел необычайно густым басом Ли. — Раз надо — значит, надо. Ежели сказано, следует выполнять.

— И я об этом говорю! — обрадовавшись, что его спутник наконец открыл рот, сказал Зой. — Я ж об этом и говорю — кто его величество не любит, того пускай Смрадокрылы на куски рвут, Космачи жрут и Шестиноги терзают. Но я-то — не такой, ты знаешь! Я за его величество завсегда… это самое… Потому демонов бояться мне не след. Да только долгонько нам еще мучиться, — чуть помедлив, вздохнул Зой. — До самой Болотной Крепости Порога идти, ее высочество принцессу Литию вызволять, которую там спрятали… А сколько идти — того никто не знает. И где она вообще, эта самая Крепость, находится, тоже никому не известно.

— Его величество знает, — пробасил Ли. — Его величество все на свете знает. На то он и его величество. А наше дело маленькое. Служба есть служба.

— Это да, — подтвердил Зой. — Его величество, он… того… А служба — она, конечно, служба.

Отличительной особенностью королевского гвардейского копейщика Ли было то, что он никогда не позволял себе о чем-либо рассуждать и в чем бы то ни было сомневаться. Он неизменно изрекал только непреложные и общеизвестные истины, поэтому разговаривать с ними было все равно что удить рыбу без наживки: вроде бы дело и делается, но ни к какому результату не ведет. Но Зой сейчас был рад и такому собеседнику.

— Долгонько еще, да… Из Агара прямиком к Серым Камням Огров пойдем, — говорил он, задумчиво шевеля бровями. — Туда, где сэр Эрл Сантальский, нечестивый предатель королевства, засел. До Серых Камней четыре-пять дней пути… Слухи ходят, что мятежный рыцарь силу великую собирает, чтобы его величество, государя нашего, Константина Великого, с престола спихнуть. Да только разве его величество кто-нибудь может одолеть? Неделя-другая — и от сэра Эрла и его приспешников лишь мокрое место останется. А вот дальше… Кто говорит, до Туманных Болот два месяца идти, а кто говорит — и все полгода. Ну дойдем, быстренько эту Крепость в порошок сотрем — с мощью его величества-то! И обратно. Получается… где-то год нам дороги сапогами пинать. Эту зиму, потом весну, потом лето, потом осень. Долгонько…

— За зимой приходит весна, — глубокомысленно согласился Ли, — а за весной лето. После лета настает осень.

— Тебе-то хорошо, ты бессемейный, — вздохнул Зой, — вернешься из похода через… через год — кучу серебра получишь; можно и со службы уходить и жить в свое удовольствие. А я… пятеро спиногрызов у меня — мыслимое ли дело?! Домой приду, там шестой горлопан дожидается. Вот и прокорми их…

— Каждая тварь живая жрать хочет, — сказал на это Ли. — А ежели не пожрет, то от голода умирает.

Некоторое время они молчали, шагая посередине улочки.

— А вот его величество, я слыхал, вовсе человечьей еды не ест, — заговорил вполголоса Зой. — Из трав варит зелья и этим питается. А травы те собирает в Темном мире. Оттого его магия и могущественнее, чем магия всех чародеев Шести Королевств вместе взятых. Говорят, никто к нему ближе чем на полдесятка шагов не подходит — даже Серые. Потому как от дыхания его величества даже сильный маг захворать может. А обычный человек и того пуще — помрет…

Впереди послышалось нестройное звонкое клацанье — будто целый отряд ратников вразнобой бил остриями мечей в булыжники мостовой.

— Шестиноги… — остановившись, произнес Зой. — Прямо на нас ведут. Да ты не бойся, говорю! — сказал он, сам едва сдерживая дрожь. — Нас-то демоны нипочем не тронут. Но все равно… Лучше затаиться где-нибудь, а то затопчут, не ровен час… Лишний раз-то лучше на пути не попадаться им.

— Ежели стоять на пути демона, можно пострадать, — присовокупил Ли.

Зой огляделся по сторонам и вдруг присвистнул:

— А вона! — воскликнул он, указывая свободной рукой на висевшую на одной петле дверь. Над дверью помещалась тускло освещенная догорающими факелами вывеска с грубым изображением лошади, у которой почему-то непомерно был раздут живот. Если бы ратники разумели грамоте, они могли бы разобрать и надпись на вывеске: «Брюхатая Кобыла».

— Никак трактир, — сообразил Зой. — Глянь-ка на дверь… Наверняка парни уже это место навещали, а трактирщик, сволочь, видно, решил как раз в это время заведение свое закрыть. Вот теперь пусть на новую дверь раскошеливается.

— Подданные Гаэлона обязаны кормить и поить своих защитников, — наставительно заметил Ли.

Караульные поспешно вбежали в «Брюхатую Кобылу», постаравшись плотнее прикрыть за собой дверь — с таким усердием, что вырвали из косяка и вторую петлю. Дверь с грохотом рухнула на улицу, а оба ратника застыли в проходе, наблюдая за шествием тех, с чьей дороги они поторопились убраться.

Впереди процессии следовал заклинатель — маг в длинном сером балахоне и высоком остроконечном колпаке, расписанном диковинными знаками. Поверх балахона маг был облачен в броню из человеческих костей, скрепленных между собой таким образом, что сохранялся верный рисунок скелета — при взгляде на одетого в такую броню создавалось тошнотворное впечатление, будто человека вывернули наизнанку. Ратники знали, что сухо побрякивавшая костяная броня хоть и не могла, конечно, уберечь от меча или стрелы, зато не позволяла демонам нанести заклинателям какой-либо вред.

На длинной цепи, звенья которой светились в раскрашенной факельным пламенем полутьме белым призрачным сиянием, маг вел странное и страшное создание.

Шестиног напоминал одно из тех поганых насекомых, что, прячась в шерсти или волосах, сосут из живых существ кровь, но размерами превышал раскормленного буйвола. Наползающие друг на друга багрово-черные пластины надежно защищали его округлое продолговатое тулово, которое, покачивая, несли по земле три пары длинных конечностей, оканчивавшихся острыми изогнутыми клинками, похожими на лезвия крестьянской косы. Клинки эти были на вид тонки, но так крепки и остры, что Шестиног при ходьбе раскалывал ими камни мостовой. Монументальное тулово венчала неожиданно крохотная голова, состоявшая из одной только узкой, словно щучьей, пасти. Свисавшие меж кривых зубов длинные нитеобразные щупальца волочились по земле, оставляя на камнях полосы жирной бесцветной слизи.

Зой и Ли, завидев тварь на расстоянии всего двух-трех шагов, непроизвольно попятились внутрь помещения.

— Они нас не тронут, — произнес, словно заклинание, Зой. — Капитан нам сколько раз говорил: демоны верным слугам его величества никакого вреда не причинят…

Караульные прекрасно помнили, как в самом еще начале похода — в первый же день — громила-мечник Вак по прозвищу Бык, проигнорировав строжайший приказ не нарушать строя, улучил момент, когда капитан его отряда смотрел в другую сторону, и шмыгнул в придорожные кустики… Вака Быка понять было можно — сожрав в дарбионском трактире что-то не то, он полдня мучился несварением желудка и, упершись в дилемму: навалить в штаны или нарушить приказ — выбрал второе. Вак полагал, что за подобное преступление ему грозит максимум десяток плетей на следующем привале — но вышло не так. Отряд мечников, в котором состоял Вак, замыкал длиннющую колонну человеческого воинства его величества Константина Великого. Один из заклинателей, ведших следом за отрядом Шестиногов, лениво колыхнул заговоренной цепью, прикрепленной к конечности одного демона… Шестиног, не останавливаясь, повернул пасть в сторону кустиков, за которыми тужился несчастный мечник. Из пасти выстрелили щупальца, и тотчас истошный вопль всколыхнул все растянувшееся по дороге на сотни шагов воинство. Тонкие щупальца, опутав здоровяка Вака, подняли его высоко в воздух — и стиснули… А спустя мгновение с громким хлюпаньем втянули в узкую пасть, брызжущую во все сторону кровью, разваливающуюся на куски красную тестообразную массу, в которой ослепительно блестели белые обломки костей…

Если кто-то из королевских гвардейцев и помышлял ранее о том, чтобы по дороге самовольно оставить войско, то после этого случая запрятал свое желание куда подальше. Что уж говорить об ополченцах, мужиках из Дарбиона и окрестных городков и деревень. Они не то что бежать — дохнуть лишний раз боялись. Дисциплинированность их объяснялась, конечно, вовсе не тем, что им задаром раздали оружие и по золотой монете… Но через два дня Константин Великий, проходя по землям Каражского графства, присовокупил к своему воинству графа Адрасса Каражского с тремя сотнями пехотинцев и шестью тяжеловооруженными рыцарями. В первую же ночь около сотни пеших ратников и все шестеро рыцарей отчего-то решили, что им не по пути с королевским войском, часть которого составляли жуткие демоны Темного мира, и предприняли попытку тихонько раствориться с темноте.

Вряд ли кто из них успел отдалиться от лагеря дальше чем на двести шагов. Такая большая группа просто не имела шансов уйти незамеченной. Его величество король Гаэлона Константин Великий, которому доложили о происшествии немедленно, пустил вслед дезертирам Красных Псов.

Наутро в авангарде королевского войска появилась телега, доверху груженная обглоданными человеческими головами. А в центре чудовищной кучи — отдельно, на копье — была укреплена седовласая, с распяленным в безмолвном вопле ртом башка Адрасса Каражского: именно его примеру, как выяснилось, последовали неудачливые беглецы.

Жуткая эта телега погромыхивала во главе войска по дорогам Гаэлона около двух недель, служа предостережением тем вассалам его величества Константина Великого, чья верность своему государю нуждалась в таких предостережениях… Больше подобных происшествий не было. Правда, после случая с графом Каражским большая часть вассалов короля со своими воинами, присоединившиеся по пути следования войска, предпочитали двигаться хоть и в одном направлении с королевским войском, но по другим дорогам…

Мимо трактира «Брюхатая Кобыла» один за другим прошли пятеро заклинателей — каждый из них вел на цепях по пять демонов. Когда звон костяных клинков о камни утих, караульные переглянулись и одновременно выдохнули.

— Велика сила его величества, если он таких чудовищ в свое воинство привлек. Да славится имя его во веки веков! — осипшим голосом проговорил Зой и сдвинул на затылок свой остроконечный шлем, чтобы вытереть со лба холодный пот.

Ли молча кивнул. Он снова тяжело дышал, будто ему пришлось пробежать сотню шагов с тяжелым копьем на плече.

Караульные не спешили покидать трактир. Промозглый холод и хлесткие пощечины смешанного со снежной крупой ветра ждали их на улице. Черневшие на фоне звездного неба неподвижные и пугающие громадные силуэты Смрадокрылов на крышах домов ждали их…

Ли огляделся по сторонам и сообщил:

— Добрая выпивка в холодную пору согревает получше медвежьей шубы.

— Золотые слова! — согласился Зой, который, видимо, на время забыл, где они, собственно, находятся.

Они только теперь обратили внимание на то, что зал трактира выглядел так, словно здесь произошло побоище. Из шести укрепленных на стенах светильников горели только четыре, перевернутые столы беспомощно воздевали свои ножки к прокопченному потолку, одна из длинных лавок была сломана пополам, а весь пол усеян глиняными черепками, среди которых тут и там темнели лужи пролитого вина — словно пятна крови, а располагавшиеся над стойкой полки были пусты. Пуст был и опрокинутый набок бочонок в углу зала. Подойдя к нему, Зой шумно принюхался.

— Водка грушевая, — трагически молвил он. — Что за люди, а? Нет бы — зачерпнуть сколько потребно и уйти восвояси, так надо еще и бочонок свалить! Только о себе и думают, нет чтобы о своем же брате-воине побеспокоиться.

Ли, соглашаясь, укоризненно поцокал языком.

— И трактирщик — тоже хорош, — добавил Зой. — Наверное, как дверь в его тошниловку выломали, обиделся и наговорил ребятам чего-нибудь этакого… А должен был наливать и кланяться. Тогда его сарай целехонек остался б… Кстати, куда он подевался, трактирщик-то?

Ли развел руками. Оживившийся вдруг Зой сбегал по скрипучей лестнице на второй этаж трактира и очень скоро вернулся.

— Ни хрена! — объявил он, спускаясь. — Две комнатушки — и обе пустые. Одна, видно, для постояльцев… Хотя какому кретину придет в голову посещать этот дурацкий город? А во второй явно жил сам трактирщик. Только кто-то его пожитки догола выскреб. Слышь, друг! А ты чем столбом стоять — пошарил бы за стойкой. Может, там чего-то и есть… Может, там, — размечтался Зой, — стоит пара бочонков водки. И десяток связок кровяной колбаски лежит…

Ли, прислонив свое копье к стенке, заглянул за стойку — и обрадованно гукнул.

— Водка?! — закричал Зой. — Или колбаса?

Тучный караульный за шиворот выволок из-за стойки худенького паренька в легкой — уж точно не по сезону — одежке: коротких портках и тесной куртке с продранными на локтях рукавами. Парнишка, пинком вышвырнутый на середину зала, споткнулся об обломок скамьи и замер на месте, затравленно глядя по сторонам. Зой, громогласно выругав оплошность товарища, рванул к зиявшему проему двери, но остановился на полпути: найденыш и не думал бежать из трактира, его заметно трясло, и глаза метались за космами давно не стриженных волос, словно перепутанные птички в зарослях кустарника.

— Попался! — хищно выговорил Зой, вразвалку подходя к пареньку. — Значит, сын здешнего кровопийцы, да? Вместе с папашей в этом коровнике заправляешь, да? Это оттого, что ты вместе с родителем своим честных людей обманываешь, у тебя жир к костям не пристает! — грозно повысил он голос, пристально глядя на паренька. — Это жадность твоя несусветная по телу поганую желчь разливает, гложет тебя изнутри! Как зовут?! — гаркнул ратник прямо ему в лицо.

Тот обхватил себя за плечи — видимо, чтобы хоть немного унять дрожь. И выкрикнул звонким, как у ребенка, полным слез голосом:

— Ризик я, славные господа! Только я не хозяйский сын, славные господа! Прислуживаю я здесь. Ризик — мое имя, славные господа! Ежели не верите, спросите в городе у кого угодно!

— У кого ж нам спрашивать? — усмехнулся довольный произведенным эффектом Зой. — Половина города в леса окрестные сбежала, другая половина по норам своим затаилась — рыла на улицу не кажут. Не хотят, гады, воевать за его величество! И кто там теперь разберет: правду ты говоришь или врешь? Может, никакой ты не Ризик, трактирный слуга, а, скажем… Гаарген Людоед из Лесных Братьев? Или, того хуже, бунтовщик какой-нибудь. Сейчас время такое: бунтовщики и предатели прямо изо всех щелей лезут! Вон граф Каражский — когда нутро свое гнилое показал! А ведь тоже на верность его величеству присягал!.. Где твой хозяин?! — рявкнул снова Зой.

Трактирный слуга Ризик, втянув голову в плечи, залепетал что-то малоразборчивое. Из невнятной этой скороговорки караульные поняли (с некоторым, правда, трудом), что хозяин «Брюхатой Кобылы», Четырехпалый Им, добрейший, умнейший и вообще достойнейший человек, за день до прибытия в Агар королевского войска отправился к своему племяннику в ближнюю деревеньку, нагрузив телегу всем, что могло туда поместиться, а оставшееся имущество оставил на Ризика, строго-настрого наказав ему это имущество оберегать. И пообещал за службу аж шесть медяков, сообщив напоследок, что слухи об ужасных демонах, которых якобы ведет за собой его величество, — недостойная ушей умных людей трескотня. Шесть медяков, конечно, хорошие деньги, уверял ратников Ризик, но ежели бы он знал, с чем ему придется столкнуться, то побег бы в ту деревню впереди телеги трактирщика…

— Значит, — с вполне искренним сожалением вздохнул Зой, — не любит хозяин твой государя нашего, короля Гаэлона его величество Константина Великого. Значит, предатель он! Да и ты, как там тебя?.. Ризик! Служишь не его величеству, а этому мерзкому четырехпалому предателю. Ежели б совесть чиста была, разве ты королевских ратников испугался бы?.. Ежели б всем сердцем его величество любил, разве не поднес бы сейчас бутылку-другую чего-нибудь крепкого тем, кто кровь за тебя на полях сражения проливает? Гад ты такой! Знаешь, что мы с такими делаем? Ну, друг Ли, скажи, что мы с такими делаем?

Ли так вот, с ходу, и не придумал — что.

— Предатели его величества идут на корм демонам, — страшно оскалившись, зловещим шепотом выговорил Зой. Красноречиво указав в сторону выбитой двери, ратник добавил: — Стоит мне только свистнуть, как сюда сразу десяток тварей сбежится. Легче легкого. Хочешь?

То, что случилось с Ризиком после этих слов, заставило караульных вздрогнуть. Паренек буквально захлебнулся ужасом. Он рухнул на колени и протянул дрожащие руки к Зою. Не в силах говорить, зачмокал посиневшими губами, из глаз брызнули слезы — да такие обильные, что мгновенно залили все лицо.

— Эге, — сказал Зой.

— Демонов его величества все боятся, — сообщил Ли. — Но кто верно его величеству служит, тому бояться демонов не стоит. Так наш капитан говорит.

— Ну ладно, ладно… — потрепал Зой Ризика по плечу. — Ты не очень-то… Мы ж еще не того… Мы только предателей демонам бросаем, а с тобой ничего пока не решили. Может быть, ты и не предатель вовсе, а честный подданный великого Гаэлона. Скажи, друг!

— Ежели нет, тогда — нет, — глубокомысленно проговорил Ли. — А уж когда да, тогда — да.

— Во! — кивнул Зой. — Сейчас мы и посмотрим, каков ты. Верный ты слуга его величества или нет… — Ратник наклонился к коленопреклоненному Ризику и доверительно спросил: — Водка где?

— Нету… — шепнул паренек. — Ваши приходили, все, что было, изволили выпить. И мне еще по шее настучали за то, что мало… А сами бочонок опрокинули…

— Та-ак! — снова посуровел караульный. — Вот теперь я вижу, каков ты на самом деле! Должно быть, твой хозяин ни в какую не в деревню драпанул, а к самому сэру Эрлу! И ты тоже хотел — сам же говорил, — да не успел только!

— К племяннику он поехал!.. — в отчаянии зарыдал Ризик. — Клянусь Светоносным Вайаром и Нэлой Милостивой — к племяннику! А я тута остался! Я про этого сэра Эрла и знать не знаю!

— А вот это врешь, — мотнул головой Зой. — Кто ж про сэра Эрла не знает? Про предателя этого поганого все знают.

На улице, где-то недалеко от трактира, пронзительно заорал Смрадокрыл. И, отзываясь, еще несколько тварей вонзили в черное небо копья отвратительного скрежещущего клекота.

Ризик едва слышно ойкнул. Зой и Ли побледнели. Впрочем, Зой довольно быстро справился с волнением.

— Слыхал? — нахмурился он в сторону Ризика. — То-то! А ты думал, мы с тобой здесь шутки шутим? Последний раз спрашиваю: где водка?

— Нету больше, добрые господа… — простонал паренек. — Хотите, землю есть буду, чтобы поверили?.. — И он прижался лбом к грязному полу и раскрыл рот, будто на самом деле хотел впиться зубами в одну из досок, которыми выложен был пол.

— Да не может быть, чтобы они все выпили! — с тоской проговорил Зой. — То есть… Не может быть, чтобы такой юный, такой славный юноша оказался таким закоренелым бунтовщиком!

— Которые бунтовщиков покрывают, сами бунтовщики и есть, — заявил Ли. — А которые есть бунтовщики — повинны смерти.

— Я тебя не виню, парень, — вздохнул Зой, похлопав Ризика по плечу, — видно, решил зайти с другой стороны. — Ты еще малец и многого не понимаешь. А тут, в трактире, люди разные попадаются. Небось наслушался всякого этакого… вот и мысли в твоей башке несмышленой неправильные появились. Сэр Эрл: он-то до-о-олго доблестным рыцарем, верным королевскому трону, прикидывался, а сам со своими дружками принцессу выкрал из Дарбионского дворца и смуту затеял, желая престол захватить… И теперь гонцов рассылает из своих Серых Камней во все стороны: народишко смущает, всякие вредные небылицы велит гонцам рассказывать… А народишко и рад стараться, дрянь всякую повторять. Ну мы-то ничему такому не верим, мы своего капитана слушаем, а он нам разъясняет, как все на самом-то деле… Может, ты какого смутьяна слушал? А? О чем тут в трактире вашем говорили?

— Го… говорили, — всхлипнул Ризик. — Разное говорили… Правда ваша, добрый господин! Что сэр Эрл великую силу в Серых Камнях собрал, говорили… Что принцессу вовсе никто не украдывал, а она сама сбежала от его величества, потому что его величество, он… Он… срамно повторять… старого короля уморил! И он… страшно вымолвить… даже совсем не человек. То есть когда-то был человеком, а теперь — нет…

Зой всплеснул руками и сокрушенно покачал головой, словно хотел сказать: «Ну вот, я так и думал…»

— Еще говорили, — беспрестанно всхлипывая и сглатывая, глядя на караульных преданными глазами, продолжал лепетать паренек, — что многие из знатных сторону сэра Эрла принимают… А все из-за того, что, мол, Высокий Народ за сэра Эрла стоит… И в битве с Его Величеством Высокий Народ сражаться будет вместе с бунтовщиками…

Зой усмехнулся. Ли, глядя на товарища, тоже колыхнул тугим животом и гулко хохотнул. Но близкий клекот Смрадокрыла оборвал их веселье.

— Брехня! — нервно оглянувшись на дверь, выпалил Зой. — Чтоб Высокий Народ мятежников и предателей поддерживал? Брехня это, так нам капитан говорил. А тебе, малец, такие вредные разговоры не надо было слушать. А надо было сразу за городской стражей бежать.

— А я и не слушал! — высвечивая в глазах отчаянную искренность, воскликнул Ризик. — Клянусь Сияющей Дланью Светоносного, не слушал! Я ж ведь… За его величество я жизнь готов отдать!

— Вот! — Зой положил руку пареньку на плечо. — Это слова умного и честного человека. Жизнь отдать — это хорошо. А выпивку отдать — всю-всю, которая есть, — это еще лучше…

Ризик прижал руки к груди и открыл рот. Но что он собирался сказать, караульные так и не узнали: на улице оглушительно и страшно заклекотали Смрадокрылы — словно все сразу. Их резкие вопли, острые, будто зазубренные костяные иглы, пронзали стены трактира.

Потом что-то громко и сухо треснуло над головой троицы — будто на крышу упал громадный валун. Сор и труха посыпались из потолочных перекрытий. Гвардейцы непроизвольно присели, а Ризик так и вовсе распластался на полу, закрыв голову руками. Клекот Смрадокрылов, все не прекращающийся, разрывающий слух, вдруг начал полосоваться тонкими ударами непонятного свиста, от которого в головах у караульных задрожали и зазвенели набухшие кровью сосуды. И свист этот наполнил гвардейцев безотчетным упругим страхом, мгновенно выкинувшим их из трактира.

Зой опомнился в нескольких десятках шагов от «Брюхатой Кобылы». Он остановился, тяжело дыша, оглушенный и полуобезумевший, и задрал голову. В черном небе метались громадные бесформенные тени; а меж этих теней скользили, появляясь и исчезая, яркие отблески, похожие на вспышки невероятно толстых молний. Где-то вдалеке над крышами домов Агара сверкнули от земли к небу огненные струи.

В лицо Зою вдруг ударила стрела свиста. Он моргнул — а когда открыл глаза, то увидел, что сверху по стремительной дуге на него несется странное невиданное существо, размером чуть меньше отвратительного Смрадокрыла. Зой смотрел на существо лишь мгновение, но каким-то непостижимым образом за это короткое время успел хорошо его разглядеть. Существо имело острую волчью морду — из зубастой пасти и рвался пугающий свист, — длинное, подобно змее извивавшееся туловище, покрытое крупной чешуей, и мощные крылья, точно выкованные из какого-то невиданного металла: перья сверкали голубовато-серебряными отточенными клинками. К широкой чешуйчатой груди тварь прижимала передние конечности, очень напоминавшие мускулистые человеческие руки.

«Горгулья… — качнулось в голове караульного. — Настоящая живая горгулья! Но как?..»

Зой был изумлен, увидев воочию существо из древних легенд, одно из тех созданий, которые в Шести Королевствах считались если не плодом воображения сказочников и менестрелей, то, по крайней мере, давным-давно исчезнувшими с земель, населенных людьми. Но более всего Зоя поразило то, что горгулья несла на себе всадника.

Всадник этот выглядел как человек, но караульный почему-то сразу понял, что человеком всадник быть не может. Лицо его закрывала светящаяся маска, и очень длинные зеленые волосы летели вслед тяжело колыхавшимся шлейфом. Необычно крупное тело всадника, выглядевшее тем не менее изящным и пропорциональным, облегала броня, светившаяся таким же холодным ровным светом, как и маска. В руках всадник держал короткий жезл, один конец которого изумрудно искрился.

Зой вскрикнул, попятился. Наткнувшись на кого-то, стоящего позади него, гвардеец упал навзничь и зажмурился.

Крылатое существо пронеслось над ним, обдав ледяным потоком воздуха. В этот самый момент что-то сочно клацнуло, и на лицо Зоя плеснуло горячим и соленым.

Он вскочил на ноги, тут же краем сознания отметив, что копья при нем нет — должно быть, забыл оружие в трактире. Оглянувшись назад, Зой увидел, на кого он мгновение назад наткнулся.

Толстяк Ли стоял, покачиваясь, растопырив безоружные руки в разные стороны. Широко открытые его глаза были пусты, рот пульсировал, словно караульный пытался выговорить какое-то слово, но у него не хватало на это дыхания. Шлема на Ли не было. Собственно, отсутствовал не только шлем — зубастые челюсти горгульи отхватили гвардейцу макушку. Из развороченного черепа на брови Ли ползло исходящее паром безжизненно-белое месиво мозгов. И из этого месива, быстро окрашивая его, били далеко вверх струи черной крови.

— На то и война… чтобы ратники погибали… — выговорил Ли последнюю в своей жизни прописную истину и, не сгибая коленей, подобно подгнившему дереву, повалился набок.

Позади Зоя послышались крики и топот. Он обернулся: истошно вопя, неслась по улице, быстро к нему приближаясь, большая группа людей. Стараясь ни о чем не думать, гвардеец побежал вперед. Несколько раз он спотыкался и падал — ноги его отчего-то сделались мягкими и непослушными, словно из них вынули кости, — и очень скоро толпа нагнала его.

Небо над Агаром исходило пронзительным клекотом и оглушительным свистом, но Зой, который, задыхаясь, ударяясь локтями о чужие локти, бежал в толпе, не смотрел в небо. И кажется, никто из бегущих рядом не смотрел. Привыкшему за долгие годы службы исполнять приказы и делать то же, что делали другие, Зою сейчас, в людской толпе, стало легче. Ему показалось даже, что паническое их бегство имеет какой-то смысл; вроде стоило только достичь того места, куда они бегут, и все будет в порядке.

Острый свист хлестнул по толпе, и она заколыхалась сама в себе, погасив скорость движения. Зой остановился. Его толкнули раз-другой, но он устоял на ногах.

И поднял глаза вверх.

Над крышами окрестных домов бешено кружились друг вокруг друга Смрадокрыл и горгулья, несущая всадника. Вот они разлетелись в разные стороны — и тут же снова сшиблись в схватке… которая оказалась совсем недолгой.

Зой увидел, как Смрадокрыл, скользнув под противником, ударил ему клювом в основание крыла, выбив сноп сверкнувших сталью перьев. Горгулья метнулась вбок и вверх, остроконечным змеиным хвостом разнеся в мелкие осколки печную трубу, и тогда ее всадник взмахнул искрящимся жезлом. Изумрудные искры вмиг потемнели и отяжелели, превратившись во множество необычайно крупных черных пчел. Горгулья взмыла вверх, почти сразу же пропав из поля зрения караульного, а пчелиный рой с громким гудением окутал замешкавшегося демона — точно спрятал его в мешок.

Смрадокрыл, отчаянно клекоча, забился в этом мешке, ринулся куда-то — явно наугад — и с чудовищной силой врезался в каменную стену ближайшего дома. Громадное тулово демона пробило в стене порядочную дыру, откуда выплеснулся испуганный женский визг. А Смрадокрыл рухнул на мостовую, перегородив улицу всего в нескольких шагах от застывшего на месте Зоя.

Караульного окатило волной ужасной вони.

Смрадокрыл еще дергался, но это были предсмертные конвульсии. Мешок, пленивший его в воздухе, растаял: каждая из черных пчел, нанеся последний удар — они пронзали тело демона, вылетая с другой стороны, будто иглы, прошивающие кусок полотна, — взвилась вверх, туда, где снова появилась горгулья со своим всадником. Всадник свесился к земле, опустив жезл. Черные пчелы, мгновенно уменьшившись, втянулись в жезл, который вновь вспыхнул изумрудными искрами.

Истекая белесо-зеленой слизью, Смрадокрыл медленно оплывал на ночной мостовой, словно гигантский кусок масла на солнцепеке; спустя всего два удара сердца от него осталась только воняющая гнилью лужица. Крылатый демон покинул мир людей.

Зой встряхнул головой, тут же обнаружив, что на ней нет шлема. И, повернувшись, пошел, пошатываясь, подальше от останков Смрадокрыла. Пошел, а потом побежал.

В небе клокотало сражение. Горгульи, управляемые своими всадниками, атаковали крылатых демонов Темного мира, а демоны, ужасные и несокрушимые Смрадокрылы, гибли один за другим, обрушивались сверху на городские строения, проламывая крыши, давя прятавшихся в домах людей… Странно, но Зой больше не чувствовал страха. Отчего-то ему казалось, что бой страшилищ ничем ему не угрожает. Потому что это был бой не людей, а — тварей. Гибель товарища как-то вылетела из его сознания. Единственное, чего желал сейчас Зой, — найти своих. Уж капитан-то все разъяснит, тут же одним коротким рыком прикажет ему идти куда нужно. И тогда все станет ясно и понятно.

Повернув за угол, Зой внезапно наткнулся на десяток лучников, вокруг которых, размахивая мечом, топал подкованными сапожищами рыжебородый ратник. Лучники и их командир не принадлежали гвардии его величества короля. По сине-желтым накидкам Зой распознал в них наемников из отрядов барона Иструба, присоединившегося к королевскому войску неделю назад. Тем не менее этой встрече обрадовался Зой безмерно.

— Братцы! — заорал Зой. — Эгей, братцы!

Лучники даже не посмотрели в его сторону. Понукаемые рыжебородым, они бестолково топтались на месте, то и дело натягивая тетиву своих луков в тщетной надежде поразить стрелами молниеносно пролетавших над ними горгулий. В тот момент, когда Зой подбежал к ним вплотную, одному из лучников это удалось. Выпущенная им стрела нырнула куда-то под крыло показавшейся над улицей горгулье. Вряд ли страшилище почувствовало эту стрелу, но, на беду стрелявших, на них обратил внимание зеленоволосый всадник.

Заложив над лучниками крутой вираж, он расслабленно всплеснул рукой — словно стряхивая с ладони что-то к ней приставшее — и помчался дальше.

Хрустальный звон наполнил воздух. Над людьми закружился вихрь удивительных полупрозрачных пластинок, формой напоминавших стрекозиные крылья. Опускаясь к земле, эти «крылья» увеличивались в размерах и вращались все быстрее и быстрее. Изумленный Зой увидел, как одно «крыло» отсекло голову рыжебородому, пройдя сквозь плоть так легко, словно не встретило на своем пути никакого сопротивления.

Рыжебородый погиб первым. Когда все «крылья» улеглись на мостовой, отряд лучников перестал существовать, превратившись в ровно нарубленные куски кровавого мяса, разбросанные по улице.

Зой осознал, что сидит на холодных камнях.

«Живой? — ошеломленно подумал он. — Живой!»

Он попытался встать, но тут только заметил, что ног у него нет. Отсеченные выше колен, они валялись в двух шагах от того места, он где «сидел». Хрустального звона копейщик королевской гвардии больше не слышал. И грохота небесного боя тоже — только громкое журчание крови, хлещущей из зиявших сосудов. Невероятная слабость наполнила тело Зоя. Он опрокинулся навзничь. Уже не черное, а начинающее синеть небо качнулось в его глазах. И было то небо чистым, только беззвучно и редко полыхали над городом оранжево-красные молнии.

«Сражение закончено?.. — без удивления удивился Зой. — Сколько же оно длилось… меньше четверти часа? А молнии… Что за молнии?..»

А потом гвардеец подумал о том, что почему-то не пришло ему в голову в тот миг, когда он впервые увидел горгулью и ее всадника.

«Высокий Народ… Высокий Народ сражается вместе с людьми… На стороне сэра Эрла бьются эльфы…»

Зой закрыл глаза и больше уже ни о чем не думал, ничего не слышал и ничего не видел.

ГЛАВА 2

Ветра не было совсем, но туман над болотом перекатывался неслышными волнами, то заволакивая пространство непроглядной молочной пеленой, то вдруг обнажая торчащие над бурой ряской косматые кочки.

Над одной такой кочкой поднялась узкая морда черной гадюки. Змея стрельнула из пасти острым раздвоенным язычком — раз, другой, третий; втягивая в ноздри сырой воздух и почуяв что-то, тревожно замерла.

И тут же на нее сверху обрушилось тяжелое тело, но за долю мгновения до шумного всплеска гадюка успела пружинно разогнуться и юркнуть под ряску.

Потерпевший неудачу ловец медленно поднялся на ноги и зло сплюнул. Жидкая грязь ручьями сбегала с его добротных кожаных доспехов, чисто выбритое лицо было сплошь в черных потеках, а к голой голове, по которой, видно, тоже совсем недавно погуляла отточенная бритва, к самой макушке, пристал торчащий задорным хохолком травяной пучок.

— Гад-дина, — проскрежетал зубами ловец, отирая лицо от грязи.

Был он очень молод, но не по возрасту высок и широк в плечах — настоящий великан. На поясном его ремне висел массивный нож, напоминавший больше короткий меч, а в наспинной перевязи был укреплен топор — обыкновенный топор лесоруба, но с неожиданно длинной рукоятью, каковые чаще изготовляют для топоров, предназначенных не для валки деревьев, а для боя.

Из непрестанно колышущейся пелены туманных волн вышел к ловцу худощавый подросток, вряд ли видевший за всю свою жизнь более пятнадцати зим. Соломенные волосы его торчали во все стороны, а на белом лице выделялись большие темные глаза, как-то необыкновенно ясно лучившиеся, словно паренек видел в этом тусклом мире не то, что есть на самом деле, а что-то другое — прекрасное и удивительное. Сильно изношенная одежда паренька пестрела многочисленными заплатами, а ноги его были босы. Оружия парнишка не имел никакого, зато был нагружен двумя мешками, висевшими на его плечах на тонких ремнях. Левый мешок был набит под завязку, и в нем со скользким шуршанием что-то шевелилось. Мешок на правом плече был почти пуст. Подойдя к здоровяку ближе, подросток сдвинул брови и сочувственно покачал головой.

— Что?! — не оборачиваясь, рявкнул ловец.

— Ты злишься, брат Оттар, — ровно констатировал паренек. — И злость мешает тебе видеть и слышать. Чтобы контролировать мир вокруг себя, нужен спокойный разум — так говорят все Мастера.

— Слушай ты… брат Атка, — Оттар резко развернулся к собеседнику и глянул ему прямо в лицо сузившимися глазами, — а твои Мастера не говорили тебе, что босоногий недоросток должен с почтением разговаривать с рыцарем Братства Порога? И уж никак не должен поучать его?!

Этот малец здорово раздражал здоровяка — своим неподходящим возрасту уверенным спокойствием, а главное, манерой говорить. Парнишка вел с ним беседу словно бы на равных, да еще изъяснялся так ровно и гладко, так верно и точно подбирал слова, как не всякий взрослый сможет. И бритоголовый верзила невольно чувствовал себя рядом с ним неотесанным деревенским увальнем.

— Тебе нужна помощь, — спокойно ответил тот, кого здоровяк назвал Аткой. — Здесь, на Туманных Болотах, брат всегда помогает брату.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи!

— Велика опасность, что змее удастся укусить тебя. Кто тогда натрет рану целебным отваром?

— Отдай мне отвар и можешь проваливать. Сам справлюсь.

— Мастер Кулла велел мне сопровождать тебя, брат Оттар, а я не могу ослушаться Мастера.

Оттар, стирая грязь, провел ладонями по макушке, зацепил приставший к ней травяной пучок, покрутил его в руках и швырнул в сторону… и с раздражением еще раз плюнул туда, куда тот упал.

— Я ведь говорил тебе, брат Оттар, как правильно ловить гадюк, — продолжал тем временем Атка. — Надобно сначала отвлечь змею. Если гадюка увидит нечто, что ее насторожит, ей уже будет трудно отвести взгляд от этого. Вот тогда-то и следует бросаться на нее. Но так ловят змей только новички. Когда-то и я так ловил… до того, как попал в Укрывище близ Болотной Крепости Порога… По-настоящему ты усвоишь урок тогда, когда честно победишь черную гадюку в ловкости. Рыцарь-болотник должен двигаться быстрее змеи.

— Там, откуда я родом, — процедил Оттар сквозь зубы, — далеко-далеко отсюда, на севере, в Утурку — Королевстве Ледяных Островов, парни твоего возраста не унижаются до того, чтобы скакать по кочкам за скользкими гадами… Они — наравне с опытными воинами — рыщут по Вьюжному морю в поисках добычи. И сражаются, поверь мне, не на деревянных мечах, а на самых настоящих. Я был еще младше тебя, когда вошел в Северную Крепость Порога. Мне было столько же лет, сколько тебе, когда я сразил свою первую Тварь. А ты, брат Атка… видел ли Тварь Порога своими глазами?..

Если Атка и прочел иронию в словах северянина, то никак на нее не отреагировал. Он просто ответил на вопрос:

— Нет, брат Оттар, я не видел Тварей Порога. Я еще слишком слаб и неопытен, чтобы войти в Болотную Крепость. Как и ты, брат Оттар, я еще должен многому научиться.

— Научиться?! — прорычал Оттар. — То, чем мы занимаемся в Укрывище, ты называешь учебой? Сначала ловили в кулак мух, теперь вот — ловим змей… Дальше что? Прыгать за птахами?! Я — рыцарь Братства Порога! — загремел северянин. — Я сражался с Тварями, приходящими из-за Северного Порога, из этой жуткой трещины нашего мира, открывающей проход в мир другой, чужой и страшный! Я сражался с Тварями и побивал их! Я сокрушил Серого Подледника, Темного Рогача и Мечника Из Глубин! Я был избран Магистром Ордена Северной Крепости для службы в Дарбионском королевском дворце! Я стал одним из трех Рыцарей Порога, призванных защищать жизнь ее высочества принцессы Литии!.. Я бился с предателями трона, убийцами его величества короля Ганелона! Я и двое моих братьев-рыцарей вывели принцессу из захваченного врагом Дарбионского дворца! Я и брат Кай, мы вдвоем — сопровождали ее высочество в долгом путешествии через весь Гаэлон, сражаясь с псами короля-мага Константина, будь проклято это имя во веки веков! И мы доставили принцессу на Туманные Болота, откуда поганому колдуну ее вовеки не вырвать! — Оттар замолчал на мгновение, чтобы набрать в грудь воздуха для очередной тирады.

Атка ждал продолжения речи. По лицу паренька совсем не было заметно, что перечисление подвигов северянина его хоть немного впечатлило.

— И ежели ты, щенок, еще раз позволишь себе поучать меня, — выпалил Оттар, — клянусь Андаром Громобоем, я закачу тебе такую оплеуху, что ты будешь кувыркаться через все Болото!

— Я слышал о твоих подвигах в Северной Крепости и в Большом Мире, брат Оттар, — примирительно заговорил Атка. — Но если Магистр Скар решил, что тебе еще рано войти в Болотную Крепость, значит, так оно и есть.

Последняя фраза, произнесенная Аткой, подействовала на Оттара как лохань ледяной воды — он мотнул головой и забормотал что-то под нос, остывая.

— Скоро стемнеет, брат Оттар, — сказал еще Атка. — А у тебя в мешке только три змеи. Нужно спешить, иначе ты не принесешь в Укрывище десяток. Придется завтра снова выходить на Гадючью Лужу… А если и завтра не принесешь — так и на следующий день идти. А Гадючья Лужа через неделю-другую начнет замерзать, и змеи спрячутся в своих норах до самой весны…

Северянин без слов развернулся и пошел сквозь туман. Первые два его шага прозвучали громкими всплесками в стрекочущей болотной тишине, потом Оттар, видимо окончательно взяв себя в руки, стал ступать тихо. Атка двигался вслед за ним совершенно бесшумно.

Слова паренька о Магистре Скаре подняли со дна сознания Оттара воспоминания о том часе, когда они — сам северянин, болотный рыцарь сэр Кай и принцесса Лития, — прибыв на Туманные Болота, вышли к Укрывищу.

Тогда, только увидев выступившие из тумана теснившиеся друг к другу низенькие крытые тростником хижины, ее высочество обернулась к Каю и удивленно спросила:

— Это и есть ваша Крепость, сэр Кай?

— Это Укрывище, — отрывисто ответил болотник. — Здесь живут охотники и земледельцы. Здесь Мастера обучают юных воинов.

С момента, как они оказались на Болоте, лицо Кая стянуло ледяной непроницаемой маской. Он почти не разговаривал, лишь отвечал на вопросы товарищей. И сейчас он шагал мерно и твердо, коротко кивая приветствовавшим его людям. Чудесные доспехи болотника при каждом его шаге матово переливались беззвучной тяжкой чернотой. Меч с рукоятью в виде головы виверны тонко лязгал о набедренную пластину. Принцесса и северный рыцарь с головы до ног забрызганы были вонючей болотной жижей, а к доспехам Кая грязь не приставала.

Обитатели Туманных Болот почти не пользовались изделиями из металла. Ядовитые испарения быстро превращали металл в ржавую труху. Доспехи, оружие, кухонную утварь, даже дверные петли болотники изготавливали из костей, шкур и панцирей уничтоженных ими Тварей. И по традиции Болотной Крепости всякий рыцарь-болотник ладил себе доспехи из частей чудовища, сраженного им самим. Доспех Кая был изготовлен из панциря Черного Косаря — ужасной Твари, которую невозможно было убить, которую можно было только попытаться убить. Человеческое оружие не могло повредить Черному Косарю. Любое заклинание стекало с панциря Твари, как вода. Самый грозный мороз не в силах был заморозить броню Косаря, самое жаркое пламя не могло нагреть ее. Эти Твари были легендой Туманных Болот. Они приходили и уходили, когда им вздумается, оставляя за собой мертвых болотников. За всю историю Болотной Крепости лишь четырем рыцарям удалось убить такую Тварь. Но никто из них так и не смог понять — как. Рыцарь Болотной Крепости Порога сэр Кай стал пятым болотником, сразившим Черного Косаря…

Среди хижин показались люди: дурно одетые и невооруженные, они приветствовали путников.

Появление рыцарей и принцессы близ Болотной Крепости не было для болотников неожиданностью. Спускаясь вниз по течению Горши, которой дают начало грохочущие водопады, низвергающиеся с Синих гор, путники нагнали двух рыцарей-болотников, возвращавшихся домой (защитники Болотной Крепости очень редко, но навещали Большой Мир, чтобы добыть муки, полотна, драгоценных камней, необходимых для изготовления амулетов и прочего — того, чего невозможно отыскать или произвести на Болоте). Они разбили общий лагерь на берегу Горши и ночь провели за разговорами. Тяжелы были тюки, которые везли с собой рыцари Болотной Крепости, но еще тяжелее оказались вести, что принесли трое путников из Дарбиона, столицы великого Гаэлона… Вести о том, что его величество Ганелон Милостивый погиб от рук гнусных заговорщиков, во главе которых стоял невесть откуда взявшийся маг по имени Константин и предатель короля — архимаг Сферы Жизни, член Ордена Королевских Магов — Гархаллокс. О том, что могущество этого Константина неизмеримо, так как черпает он его от Блуждающего Бога, Великого Чернолицего, Убийцы Из Бездны, Последней Упавшей Звезды, горбатого Ибаса, сына Светоносного Вайара и Нэлы Плодоносящей. О том, что Константин короновал себя на престол Гаэлона, а его соратники действуют в столицах всех Шести Королевств, стремясь низвергнуть законную власть и там. О том, что маг-узурпатор Константин намеревается, захватив соседствующие королевства, создать единую великую Империю, равной которой еще не было в истории мира… Услышали рыцари-болотники еще о том, что не все сыны Гаэлона в трепете склонили головы перед узурпатором: на дальних рубежах королевства феодалы не признают власти Константина, да и в центральных землях Гаэлона начинает бурлить кровавый котел смуты, а в Серых Камнях Огров тамошние рыцари во главе с сэром Эрлом Сантальским, рыцарем Ордена Горной Крепости Порога, собирают силу, чтобы дать бой беззаконному захватчику королевского престола. Рассказали путники еще о том, что Константин, именующий себя Великим, с многочисленным войском идет на Болотную Крепость: чтобы вернуть себе королевскую дочь, ее высочество принцессу Литию, брак с которой упрочил бы его положение на троне…

С рассветом болотники продолжили свой путь, а Оттар, Кай и Лития вынуждены были задержаться еще на день — все же трудно далось принцессе путешествие по бурной Горше. Расставаясь с болотниками, Оттар не заметил на их лицах тревоги и скорби; рыцари был спокойны. Ибо нет нужды рыцарям Болотной Крепости Порога тратить силы на ненависть и печаль. Силы слишком нужны для действий.

В Укрывище к принцессе обращались особо и должным образом — приближаясь к ней, преклоняли колени и почтительно проговаривали слова приветствия. Оттар с любопытством разглядывал обитателей Укрывища. Некоторое разочарование, которое он испытал при виде людей, шлепающих по жидкой грязи — более похожих на обыкновенных крестьян, чем на суровых защитников человечества от Тварей, приходящих из-за Порога, — понемногу таяло. С жителями Туманных Болот было что-то не так — почувствовал Оттар. Он смотрел на них, кивал им, механически здоровался, когда его приветствовали, а сам пытался догадаться, в чем же дело… Понимание пришло неожиданно. Северянин вдруг осознал, что не видит на лицах и в глазах людей Укрывища ни следа страха, подозрительности или враждебности. Они встречали его — совершенно незнакомого им человека — открыто дружелюбно: как родня встречает после долгой разлуки своего, родного, от которого нечего ждать чего-нибудь нехорошего. Осознав это, Оттар хмыкнул и, ища поддержки затеплившемуся в груди чувству благодарности, оглянулся на Кая.

Болотник, ни на кого не глядя, медленно шел меж хижинами Укрывища, туда, где сквозь туман маслянисто поблескивало черное зеркало неподвижной воды.

Они вышли к берегу небольшого круглого озера — и тогда им открылась Крепость, располагавшаяся на острове посреди мертвой воды.

И вновь Оттар удивился: Болотная Крепость Порога оказалась не такой уж большой, как он мог себе представить, — Северная Крепость Порога превышала ее размерами почти что вдвое. Но невысокие стены, сложенные из громадных серых камней, производили впечатление чрезвычайно прочных; и на мощных сторожевых башнях ровно и ярко пылали костры, разгонявшие мутный темный туман. Северянину вдруг почудилось, что вовсе не крепость перед ним, а громадный каменный пес, который, почуяв что-то, настороженно припал к земле. Наваждение было таким сильным, что Оттару пришлось дернуть себя за косу и помотать головой, чтобы мираж рассеялся. И тогда северянин увидел на пологом озерном берегу троих рыцарей. Подойдя ближе, он и Кай поклонились им, прижав правую руку к груди.

Странен был вид этих рыцарей.

Стоявший слева был высок и худ. Доспехи его отливали ядовито-лиловым: нагрудный панцирь щетинился тонкими, но явно очень острыми шипами; на подвижных сочленениях локтей и коленей шипы были длиннее и толще, а на плечах — угрожающе изгибались, точно звериные когти. Огромный, неправильной пятиугольной формы щит громоздился за спиной рыцаря, меч с рукоятью в виде головы виверны висел у левого бедра. Лиловый шлем с забралом в виде разверстой зубастой пасти украшали зазубренные иглы, торчавшие на месте плюмажа. За частоколом клыков забрала Оттар разглядел сухое и темное старческое лицо, до крыльев носа утопленное в аккуратно расчесанной белой бороде.

Стоявший справа был тяжел и кряжист. Серые его доспехи напоминали изборожденную глубокими морщинами окаменелую кору древнего дерева. В причудливом переплетении морщин нельзя было разобрать, в каких местах и каким образом соединялись латные пластины. Шлем этого рыцаря наглухо закрывал лицо, оставляя только две узкие прорези для глаз и для рта. Двуручный меч, укрепленный за спиной, высоко поднимался над плечами рыцаря: на рукояти двуручника свирепо скалилась виверна, а клинок был темен и сер — будто вырезан из тяжелого камня.

Рыцарь, стоявший в центре, был могуч и статен. Шлема на нем не было, и Оттар мог видеть выбритую дочиста мощно вылепленную голову мужчины, разменявшего седьмой десяток, но нисколько не согбенного старостью. Доспехи из белых — на вид костяных — пластин ладно укрывали большое и сильное тело рыцаря, два коротких меча с широкими клинками и головами виверн на рукоятях по обе руки крепились к поясу, на котором поблескивало еще несколько кривых метательных ножей.

Северянин тогда неожиданно поймал себя на мысли, что в любом другом месте эти трое выглядели бы… дико и, пожалуй, смешно. Но здесь, на этих Туманных Болотах, где из-под вязкой земли поднимается душный смрад; где деревья редки и уродливы, точно клубки окостеневших змей; где ночами в черном далёке косматые кочки вспыхивают пугающим голубым пламенем; где царствует мутный туман, никогда не пропускающий самого тонкого солнечного луча; где в сыром воздухе навечно растворена гнетущая опасность того, что Твари из-за Порога прорвутся через дозоры рыцарей-болотников, прорвутся через Крепость, — здесь эти трое смотрелись… как надо. Как крутобокие шнеки, такие нелепо-неуклюжие на суше, смотрятся в бушующем перехлесте волн Вьюжного моря.

И Оттар, разглядывая рыцарей-болотников, вдруг понял: Туманные Болота — это особый, ни на что не похожий мир. Те законы бытия, к которым он привык за свою жизнь, здесь попросту не действуют. Эта мысль, вспыхнувшая ярко, очень быстро стала гаснуть. И совсем другие, никак не перекликающиеся с ней мысли побежали в голове северянина.

«Интересно, когда начнется пир по поводу нашего прибытия? — подумал юный великан. — И чем угощать будут? Сомневаюсь, что пиво, которое здесь варят, так же вкусно, как в Дарбионе… А может, тут вообще пива не пьют? Может, тут отваром из лягушек сердце веселят…»

Тем временем могучий старик преклонил колени перед принцессой. Двое других болотников, сняв шлемы, последовали его примеру. Рыцарь в лиловых доспехах оказался одноглаз — его лицо пересекала темная повязка.

— Меня зовут сэр Скар, ваше высочество, — неожиданно мягким голосом проговорил старик. — Волею его величества короля Гаэлона Ганелона Милостивого — я Магистр Ордена Болотной Крепости Порога. Это старшие и лучшие рыцари моего Ордена. Сэр Герб…

Седобородый склонился еще ниже. А Оттар отметил, что лицо Кая дрогнуло, когда Магистр произнес это имя. «Герб! — вспомнил северянин. — Это же тот самый старик, о котором рассказывал Кай! Старый рыцарь-болотник, нашедший Кая в Большом Мире еще несмышленым мальчишкой и приведший его на Туманные Болота… Первый учитель и наставник Кая!» Оттар с любопытством уставился на рыцаря в лиловых доспехах. По рассказам юного болотника он представлял себе Герба этаким древним исполином, более похожим на сурового воителя-полубога из детских сказок, чем на обыкновенного человека. Сейчас же, столкнувшись с этим Гербом лицом к лицу, северянин увидел сухопарого мужчину преклонных уже лет, в облике которого не было ничего особенного.

— И сэр Равар, — закончил Магистр Скар.

Принцесса со страхом взглянула на сэра Равара. Лицо рыцаря, носящего это имя, было жутко изуродовано: левая щека отсутствовала; на ее месте темнела начавшая уже по краям затягиваться нежной голубоватой кожицей дыра, в которой были видны покрытые черными язвами десна и коренные зубы. Кроме того, вместо левого уха у рыцаря топорщилась какая-то сморщенная красная лепешка. А на горле, под подбородком, виднелись едва поджившие следы чудовищных чьих-то когтей. Судя по бледности лица и скорбно-синеватым подглазьям, доспехи сэра Равара скрывали и другие, более серьезные раны.

— Видать, нынче нескучно у вас, — грубовато отметил Оттар. — Тем лучше — давно уже у меня не было хорошей драки.

— Сэр Оттар, — представил Кай северянина каким-то не своим, ломаным голосом. — Рыцарь Северной Крепости Порога.

— Я счастлив видеть тебя, сэр Оттар, — проговорил Магистр Скар, поднимаясь на ноги. — Но твои опасения напрасны. Сезон, когда Твари наиболее свирепы, еще далеко. Сейчас близ Порога относительно спокойно.

Что ответить на это, Оттар не нашелся. Северный рыцарь поскреб свою прозрачную юношескую бороденку и глупо хмыкнул.

— Весть о том, что нашему Ордену выпала честь принимать у себя дочь короля Гаэлона, наполнила мое сердце радостью, — продолжал Магистр, обращаясь уже к принцессе. — Уверяю вас, ваше высочество, каждый человек, живущий на Болоте, почтет величайшей милостью, если вы позволите ему оказать вам хоть малейшую услугу.

— Вы очень любезны, сэр Скар, Магистр, — улыбнулась Лития, и улыбнулась еще по отдельности сэру Гербу и сэру Равару, — но желания мои сейчас скромны: мягкая постель, хорошая еда и кубок теплого вина.

— Все, что принадлежит мне и моим людям, — по праву принадлежит вам, ваше высочество, — произнес Скар, и Оттар не услышал в его словах пустую любезность. Магистр говорил серьезно: тоном, каким сообщают само собой разумеющееся.

— Я рад, что ты вернулся, брат Кай, — проговорил рыцарь в лиловых доспехах, вглядываясь в лицо Кая, — но мне кажется, что какая-то тревога гнетет твое сердце.

— Ты прав, брат Герб, — тускло ответил юноша. — Я вернулся, и я принес дурные вести.

— Я знаю об этом, — сказал Магистр. — И сделаю все, что от меня требуется… Во имя и в память моего короля. Враг идет за вами, но, пока стоит Болотная Крепость, принцесса Гаэлона будет вне опасности.

— Я вернулся, — сказал еще Кай. — И сердце мое неспокойно…

Рыцари Болотной Крепости переглянулись. Магистр внимательно взглянул на Кая, и тот не отвел глаз — хотя, как могло показаться, это далось ему с некоторым трудом. Кай сглотнул и заговорил ровно и не прерываясь: видно, эту речь он подготовил заранее.

— Братья! — сказал юноша. — Я шел по светлой и прямой дороге, но оказался в темноте. Я убивал Тварей, выполняя свой Долг. Но я убивал и людей, видя в них Тварей. Я оберегал жизнь ее высочества принцессы, выполняя свой Долг. Но тем самым я вмешался в дела людей, не имея на то права… Я прошу вас судить: достоин ли я оставаться рыцарем Болотной Крепости Порога или заслужил позора клятвопреступника… Я требую Суда, братья! На Суде вы услышите все до последнего слова.

Оттар тяжело вздохнул, с неудовольствием поморщился и посмотрел на Магистра, как бы ища в его лице поддержку. Словно ожидая: сэр Скар сейчас скажет что-нибудь такое, что враз положит конец мукам и сомнениям, терзавшим Кая последние несколько недель.

— Магистр! — волнуясь, заговорила Лития. — Доблестные сэры! Словом королевской крови я ручаюсь за чистоту помыслов сэра Кая, я говорю вам, что все время своей службы он не сделал ничего дурного и его… не за что судить.

— Во, и я о том же! — ляпнул Оттар. — Брат Кай — самый великий воин из тех, что когда-либо появлялись среди людей, настоящий рыцарь! Но уж слишком уж он это самое… — Не умея верно сформулировать свою мысль, он наморщился и покрутил расслабленной пятерней у лба.

— Я… теперь не знаю, кто я, братья, — обращаясь к болотникам, сказал Кай. — Я требую Суда. Мне… нужен Суд.

— Да будет так, — помолчав, ответил Магистр Скар.

— Да будет так, — повторил сэр Герб.

— Доблестные сэры, — произнесла золотоволосая, — я с готовностью явлюсь на ваш Суд и расскажу все, что потребуется.

— И я! — присовокупил северянин.

— Этого не нужно, — мягко возразил сэр Скар. — Благодарю вас, ваше высочество, и тебя, сэр Оттар. Суд Ордена не нуждается в свидетелях. По Кодексу рыцарей Болотной Крепости болотник, потребовавший для себя Суда, сам должен открыть суть своих сомнений, а Судии — обязаны помочь ему разобраться.

— Это другое дело! — повеселел юный великан. — А я-то думал — прямо уж Суд… А то он и нас замучил своими этими самым сомнениями… и сам замучился. Вы уж там вправьте ему мозги, доблестные сэры! Вы уж там ему… — Возможно, северянин наговорил бы чего-нибудь еще, но, заметив, что старшие рыцари и сам Кай его веселье нисколько не разделяют, осекся.

— Возвращайся в Крепость, сэр Кай, — сказал Магистр Скар, — и жди всех нас там.

Не говоря более ни слова, Кай прошел туда, где на берег были вытащены две лодки, встал в одну из них и оттолкнулся от берега шестом. С тихим шорохом острый нос лодки рассек неподвижную черную гладь воды.

— И все же я требую милости для сэра Кая, — сказала Лития, глядя, как туман понемногу скрадывает прямую тонкую фигуру рыцаря.

— Ваше высочество, — с поклоном ответил Магистр Скар, — милость нужна тем, кто сам в ней нуждается.

Лития помолчала немного, явно не зная, как реагировать на эти слова. Зато вступил Оттар.

— Сэр Скар! — обратился он к Магистру. — Вот тот, кого судят, все начистоту выкладывает, так? А потом Судии ему все разъясняют — это я тоже понимаю. Я не понимаю, кто ж тогда приговор выносит?

— Подсудимый сам должен вынести себе приговор, — ответил Магистр. — Но только после того, как все его сомнения будут развеяны.

— О как! — удивился северянин. — Это что же получается… Подсудимый сам себе и Судия? Да везде бы так было! Кто ж самому себе худа-то пожелает!

Болотники снова переглянулись.

— Приговор, который человек самому себе выносит, — он и есть самый справедливый, — проговорил Герб, внимательно глядя на Оттара. — Разве это не очевидно?

— Нет и не может быть приговора справедливее, — повторил Магистр, — чем тот, который человек вынес самому себе. Не может быть справедливее и не может быть суровее и страшнее.

Северный рыцарь открыл рот, вероятно, чтобы возразить, но… ничего говорить не стал, а задумчиво поскреб свой затылок.

— Я так думаю, — заговорила принцесса, — что в Болотной Крепости не часто случаются Суда Ордена.

— Вы правы, ваше высочество, — с поклоном ответил сэр Скар, — последний Суд состоялся около двухсот лет назад…

Оттар присвистнул.

— Я очень устала, — помолчав, проговорила Лития. — Велите проводить меня в мои покои. Позже, после того как я отдохну, мы продолжим наш разговор.

— Конечно, ваше высочество, если таково ваше желание, — сказал Магистр. — Нам еще о многом нужно поговорить, ваше высочество. Но сначала вам нужно отдохнуть. Вы очень устали — я вижу это.

Он коротко кивнул сэру Равару. Тот с поклоном подал руку принцессе.

Увлекаемая рыцарем, Лития сделала всего только несколько шагов и остановилась. Болотник вел ее в направлении, противоположном берегу озера, — к Укрывищу. Она что-то спросила у Равара, и тот ей ответил.

— Сэр Скар! — недоуменно воскликнула принцесса, оборачиваясь к Магистру. — Здесь, должно быть, какая-то ошибка! Разве вы отвели мне покои не в вашей Крепости?

— Конечно, нет, ваше высочество, — с некоторым даже удивлением отозвался сэр Скар. — В Болотную Крепость Порога могут входить только рыцари-болотники. Таковы правила нашего Ордена.

— Я льщу себя надеждой, сэр Скар, что я ослышалась! — гневно сверкнув глазами на Магистра, выпалила принцесса.

А Оттар аж крякнул.

— Это что же получается? — медленно выговорил он. — Ее высочеству, принцессе всего Гаэлона, придется жить в соломенной лачуге?

— Таковы правила, — спокойно повторил Магистр. — Но поверьте мне, ваше высочество, поверьте мне, сэр Оттар, я и мои люди сделаем все, что возможно, чтобы принцесса не испытала никаких неудобств.

— Ну вот что, сэры, — нахмурился северянин. — Ее высочество столько натерпелась всяких бедствий за время нашего путешествия… только истинная особа королевской крови могла снести то, что пришлось снести ее высочеству, столько всего пережила — а вы ее на земляной пол определяете? Это… это… это я даже и не знаю, как сказать… Магистр, сэр Скар! Ежели уж никому, кроме Рыцарей Порога, в Крепость не войти, тогда я свое законное право жить в ее стенах уступаю принцессе! Вот так!

Произнеся это, Оттар воинственно упер кулаки в бока. Магистр покачал головой.

— Сожалею, сэр Оттар, но и ты не имеешь права входить в Болотную Крепость, — сказал он.

Скулы северянина окаменели, а щеки начали багроветь. Принцесса Лития остро взглянула ему в лицо.

— Я — рыцарь Братства Порога! — загрохотал Оттар, справившись с приступом немоты. — Я разил Тварей на побережье Вьюжного моря! И я недостоин того, чтобы просто войти в вашу Крепость?!

— Ты принадлежишь Ордену Северной Крепости Порога, — сказал болотник Герб. — Правила Кодекса болотных рыцарей гласят, что в Крепость может войти только рыцарь-болотник.

— А северные Рыцари Порога, значит, недостаточно хороши для вас?! — рявкнул Оттар.

— Поверь, сэр Оттар, — снова вступил в разговор Магистр Скар, — рыцари Братства равны между собой. И каждый Рыцарь Порога обязан уважать и любить своего брата. Я… и любой из рыцарей моего Ордена с готовностью умрет за тебя и за нашу принцессу. Но в Болотную Крепость входят только болотники. Таково правило.

— Правило! — зарычал северянин. — Опять эти ваши правила!.. Да что же такое со всеми вами!.. — Оттар с ожесточением постучал себе кулаком по лбу.

— Сэр Оттар! — подходя к северному рыцарю, предостерегающе проговорила принцесса. Но Оттара было уже не остановить. Глаза его налились кровью. Рыцарь Ордена Северной Крепости Порога вышел из себя.

— Клянусь Андаром Громобоем, никто и никогда не наносил мне такого оскорбления, — рычал северянин. — Никто и никогда! А я не намерен сносить оскорбления ни от кого, будь он даже… — Оттар бросил гневный взгляд на сэра Скара, но договорить не посмел. — Я все равно войду в Болотную Крепость! — заявил он. — А ежели вы считаете, что я… слишком слаб и неопытен для этого, тогда я…

— Сэр Оттар! — воскликнула Лития. — Остановитесь!

— …вызываю любого из рыцарей-болотников на поединок чести! — все-таки закончил северянин.

Он еще раз глянул на Скара, потом на Герба, а потом перевел взгляд на изуродованное лицо Равара — точно искал среди этих троих достойных себя соперников.

— Выставьте против меня любого из ваших рыцарей! — рыкнул Оттар. — И тогда увидите, как бьются рыцари Северной Крепости Порога!

— Никто не станет сражаться с тобой, сэр Оттар, — спокойно ответил Герб. — И не только потому, что ты недостаточно подготовлен, чтобы сойтись в поединке с рыцарем-болотником. Просто Рыцари Порога не сражаются друг с другом. Таково правило.

— Что?! — захрипел Оттар, поднимая руку к рукояти топора, выглядывавшей из-за его правого плеча. — Ты говоришь мне, сэр Герб, что я… наихудший воин из всех, кто живет на Болоте?!

— Я велю вам замолчать, сэр Оттар! — сильно повысила голос принцесса.

Рука Оттара точно наткнулась на незримую преграду… и, обессилев, опала. Несколько ударов сердца юный великан молчал, тяжело, с хрипом дыша. Он смотрел в землю, сжимая и разжимая кулаки.

— Я прошу вас, сэр Скар, простить сэра Оттара за его несдержанность, — проговорила Лития. — Он горяч, но… он честен и смел. Сэр Оттар! Как не стыдно вам требовать условий лучших, чем те, на которые соглашаюсь я?

Оттар искоса взглянул на стоящую рядом Литию. Не вполне остывшая еще ярость, удивление и обида за свою принцессу мешались в этом его взгляде.

— Простите меня, моя принцесса, — пробурчал он.

А Магистр, в свою очередь давно и внимательно наблюдавший за девушкой в забрызганной болотной грязью кожаной дорожной одежде, со стянутыми в пучок золотыми волосами, сияющими даже здесь, в этом тусклом бессолнечном тумане, вдруг улыбнулся — вроде бы не ей, а своим мыслям.

— Я счастлив видеть перед собой королевскую дочь… — непонятно к чему повторил он. — И я не держу обиды на сэра Оттара. Но если его желание — войти в Крепость, я готов ему помочь.

Северный рыцарь поднял голову. Он смотрел на сэра Скара, часто хлопая белесыми ресницами — силился понять, что же Магистр имеет в виду.

— Да, — хрипло проговорил Оттар. — Таково мое желание.

— Ты войдешь в Крепость, сэр Оттар, рыцарь Братства Порога, когда Мастера из Укрывища позволят тебе это, — сказал Скар. — Когда будешь готов.

Оттар запустил руку в свою жидкую юношескую бородку.

— Я буду учиться наравне с сопливыми мальчишками? — уточнил он.

— Ты будешь учиться наравне с теми, кто стремится стать рыцарем Ордена Болотной Крепости Порога.

Северянин расправил могучие плечи и криво усмехнулся.

— Клянусь Громобоем, — произнес он, — уже утром следующего дня я заставлю ваших Мастеров заявить, что я достоин войти в Крепость! И ежели этого не случится… я сам подвергну себя унижению — каковому на моей родине подвергается каждый мужчина, уличенный во лжи!

Туман над Гадючьей Лужей стал понемногу пропитываться вечерними сумерками. Оттар крался меж кочками, низко пригнувшись, стараясь в жидкой грязи уловить напряженным взглядом бесшумное скольжение змеиных извивов. Северянин весь отдался поиску болотных гадов — лишь бы хоть немного отвлечься от ярости, обжигавшей изнутри его грудь. К тем трем змеям в мешке, который нес на себе Атка, присоединилась еще пара. Сам северный рыцарь понимал, что до того времени, когда окончательно стемнеет, ему вряд ли удастся успеть наловить полный десяток. Но это его мало беспокоило. Первая встреча с рыцарями Болотной Крепости — вот что уже второй день не давало покоя здоровяку-северянину.

Совсем не такого приема ждал Оттар от Магистра Ордена Болотной Крепости Порога. Как мог Магистр так поступить с ним?! Что они вообще думают о себе, эти болотники?

Воспоминание о брошенном сгоряча вызове на поединок чести язвило сейчас Оттара пуще всего. Ему отказали: спокойно и — как теперь казалось юноше — даже пренебрежительно. Мол, слабак он еще тягаться с нашими рыцарями…

Юного великана аж скрутило от очередного приступа обиды и злости. Но тут чуть поодаль от него сверкнула черная молния убегающей гадюки. Прикинув траекторию движения змеи, Оттар прыгнул наперерез ей.

Он приземлился удачно — гадюка свернулась клубком на кочке на расстоянии вытянутой руки от северного рыцаря. Змея угрожающе шипела, мгновенными выпадами острой морды пронзая перед собой пространство. Оттар не отступил, даже не вздрогнул. Он медленно и плавно шагнул вперед — и снова остановился. А затем, уловив момент очередного выпада, бросился вперед, отчаянным хватом успев стиснуть пальцы чуть ниже змеиной головы.

— Еще одна есть! — буркнул он, оборачиваясь к неслышно приблизившемуся Атке. — Давай мешок.

Паренек ловко подставил растянутую горловину мешка — Оттар, неглубоко опустив туда руку с обвившейся вокруг нее гадюкой, разжал пальцы и тут же отпрыгнул. Атка быстро стянул ремешки горловины.

— Так-то… — проворчал северянин, непроизвольно вытирая о штаны ладонь, еще чувствовавшую скользкое извивающееся тело гадины. — А ты говорил…

— У тебя неплохо стало получаться, брат Оттар, — откликнулся Атка. — Я помню, как два года назад я впервые вышел на Гадючью Лужу. В тот день я поймал только одну змею. На следующий день — трех, но последняя успела меня цапнуть и уйти… Мне понадобилось почти две недели тренировок, чтобы наловчиться и изловить десяток змей в течение дня.

Оттар хмыкнул.

— Говоришь, два года уже здесь? — спросил он, двинувшись дальше. — И сколько ж еще тебе в Укрывище сидеть, покуда Мастера разрешат в Крепость войти?

— Мастера не разрешают ученикам входить в Крепость, — серьезно отвечал Атка, следуя за северянином с двумя мешками на плечах. — Когда ученик постигает все науки и его больше нечему учить, Мастера говорят ученику об этом. А дальше… Дальше нужно решать самому. Кто-то чувствует себя готовым вступить на путь воина и идет в Крепость. Кто-то считает, что нужнее Ордену здесь, в Укрывище, и остается помогать Мастерам и работать на полях. Кто-то отправляется на Охотничьи Хутора, чтобы поставлять Крепости провизию. Каждый сам выбирает себе путь.

— Ну да, — сплюнул Оттар. — Выбирает путь… Я так понимаю: храбрый и сильный становится рыцарем. Кто потрусливей — охотником. А уж совсем никчемушники на полях в грязюке пластаются или пробавляются на побегушках. Путь! Сказал тоже… Путь нельзя выбирать! Кому что на роду написано, у того такая жизнь и выходит. Ежели ж ты хилый и, когда кровь видишь, в портки кладешь — какой из тебя воин? Тут уж как ни старайся, воином не станешь. А ежели и заставит нужда меч в руки взять, так в первой же драке ухлопают! Этак-то любой хотел бы рыцарем быть, потому как рыцарю всегда и везде почет и уважение, но… у девяти из десятка кишка тонка. Вот и остается этим девяти только прислуживать тому единственному рыцарю. Зверя для него бить или ячмень выращивать.

— Брат Оттар! — ахнул Атка так удивленно, что Оттар рывком обернулся, подумав: не увидел ли паренек рядом какой опасности. Но Атка смотрел на него. — Брат Оттар! — повторил он. — Я и не думал, что ты… что ты…

— Ну? — поторопил паренька северянин. — Чего — я?

— Что ты так мало понимаешь, — договорил Атка.

— Хочешь сказать, я — тупой? — грозно сдвинул брови Оттар.

— Совсем не то я хочу сказать, брат Оттар! — заторопился ученик Укрывища. — Послушай, брат Оттар! Здесь никто никому не прислуживает. У нас у всех — у всех, кто живет на Туманных Болотах, — единый Долг. Долг оборонять человека от Тварей, лезущих из-за Порога. Как же определить, у кого на плечах ноша тяжелее, если мы все несем один Долг? Просто Долг у нас один, но у каждого своя работа. Труд земледельца и труд рыцаря — одинаково почетен.

— Да ты просто умник, как я погляжу. — Оттар снова двинулся по болотной топи. — И говоришь так гладко, прямо любо-дорого послушать.

— Я говорю так, как нам объясняют Мастера, брат Оттар…

— Только, брат Атка, — усмехнулся северянин, — чушь ты несешь полную. Дер-рьмищем от слов твоих разит, вот как! Это где ж слыхано, чтобы земледельца с рыцарем равнять! Ты-то сам — не в земледельцы и охотники метишь. Ты ж, балабол, рыцарем мечтаешь стать!

— Возможно, что и рыцарем, — не сразу ответил Атка. — Но мне больше по душе магия. Мастер Кулла говорит, что из меня получится хороший целитель и творец заклинаний. Он говорит: мой разум достаточно крепок, чтобы вместить знаний поболее, чем у кого бы то ни было. Я использую большую часть моего времени для занятий магией, брат Оттар, и стараюсь расширять пределы моего разума. Но я еще не вполне разобрался, в каком деле могу принести больше пользы.

— Ишь ты! — только и сказал Оттар, искоса глянув на идущего чуть позади паренька. — Одно слово — умник. Все вы здесь… умники. — Его голос неожиданно сполз на хрип — это обида, замершая на время, заклокотала снова. — Небось и ты считаешь, что лучше воинов, чем рыцари Болотной Крепости Порога, во всем свете нет? А рыцари Северной Крепости или Горной — так… мелкота и размазня!

— Мастера говорят, что все до одного рыцари Братства Порога, в какой бы из трех Крепостей они службу ни проходили, одинаково достойны уважения, брат Оттар, — ответил Атка.

— Но все же рыцари-болотники — они воины поискуснее будут, э? — подхватил северянин.

— Конечно, — просто проговорил Атка.

— Вот же ж ты!.. — изумился Оттар. — Вот же ж тебе, парень, мозги-то задурили твои Мастера! Да ты бывал ли где, кроме этого Болота?

— Я родился на Охотничьих Хуторах, — сказал Атка. — И никогда за всю свою жизнь не покидал Туманных Болот.

— А еще вякаешь! — рявкнул северянин, раздражаясь все больше. — Тебя бы на денек к нам, на Ледники Андара, где Северная Крепость стоит… где солнышко только пару месяцев и светит, а все остальное время — мгла ледяная… где из-за Северного Порога, что на дне Вьюжного моря, ползут такие Твари, от одного вида которых такой щенок, как ты, сразу бы окочурился, — вот бы я посмотрел, как ты запел бы!

— Мастера говорят, что Твари Северного и Горного Порогов свирепы и сильны, — произнес паренек, — но Твари, появляющиеся из-за Болотного Порога, превосходят их в могуществе, как матерый секач — водяную крысу. Помимо невероятной ловкости и страшной силы Твари Болотного Порога обладают ужасной магией, и воин может быть оглушен, ослеплен, лишен разума или убит сотней разных способов еще до того, как Тварь приблизится к нему. Поэтому первое, чему учат в Укрывище, — это умение слышать и видеть. Болотник должен каждое мгновение знать, что происходит вокруг него. Ибо даже самое крохотное изменение мира может оказаться гибельным.

— Мастера неплохо учат вас… — высказался Оттар, — мастерски трепать языком. Я даже на минуту поверил, что, окажись я близ Болотного Порога, мне придется туговато.

— Ты не продержишься и минуты, брат Оттар, — покачал головой Атка. — И вряд ли успеешь заметить, что именно тебя убило. Правило гласит: никто, кроме рыцарей-болотников, не может войти в Крепость, ибо каждый вошедший в Крепость обязан нести воинскую службу так же, как и прочие находящиеся там. А это значит: обязан ходить в ближние и дальние дозоры к Порогу и держать оборону Крепости — в том случае, если Твари прорвутся к ней. Я не понимаю, почему ты так злишься на Магистра. Он следовал правилам Кодекса болотников. То есть берег твою жизнь. Потому что, как я уже говорил, ты не продержишься и минуту у Болотного Порога, брат Оттар.

— Я — рыцарь Братства Порога, сопляк! — сильно повысил голос северянин. — И я уже предупреждал тебя: получишь подзатыльник, ежели не попридержишь свой чересчур поворотливый язык!

— Ты могучий воин, брат Оттар, ты знаешь это и привык к этому. Но почему тебя унижает, что кто-то может оказаться сильнее тебя? — задал неожиданный вопрос ученик Укрывища. — Это тем более странно, что ты столько времени провел бок о бок с братом Каем. Ведь в его воинском мастерстве ты уже мог убедиться.

— Так то брат Кай! — снисходительно глянул на мальца северянин. — Брат Кай, он… Он такой вообще один-единственный. Он — лучший воин не только Болотной Крепости, но и всех других Крепостей Порога. А значит, лучший воин во всем мире людей. Да что ты можешь знать о брате Кае?!

— Я много знаю о брате Кае, — сказал на это Атка. — Мастера в Укрывище рассказывали нам о нем — о его великой битве с Черным Косарем, когда ради победы брату Каю пришлось умереть и восстать из мертвых. Но, поверь мне, брат Оттар, среди рыцарей Болотной Крепости найдутся такие, кто ничем не уступит брату Каю.

Юный великан посмотрел на парнишку так, будто тот только что сморозил небывалую глупость.

— Чего-о? — протянул Оттар. — Ну и долдон же ты. Слишком ты мал, чтобы о таких вещах рассуждать! Нет и не будет рыцаря сильнее брата Кая! Ты видел его в бою? А я сражался вместе с ним плечом к плечу! Ни одному человеку не под силу сделать то, что делал брат Кай!

— Он долго учился. Всего, что он умеет, он достиг трудом и прилежанием. Он такой же, как и все мы здесь.

— Послушай меня, малец! — Северянин остановился, развернулся и всем своим громадным телом навис над щуплым подростком. — У меня на родине говорят так: боги еще до рождения человека избирают ему путь. И раз в столетие отмечают того, кому предстоит стать великим. Андар Громобой коснулся сердца Кая, когда тот плавал еще в утробе матери. Воля богов такова, чтобы брат Кай стал величайшим воином!

— Твой разум, брат Оттар, подобен ореху в скорлупе, — несколько даже печально констатировал Атка. — Ты долго шел рядом с братом Каем, но ничему не научился. Потому что не желал этого. Мне жаль тебя, брат Оттар. Я очень хочу, чтобы ты позволил мне помочь тебе.

Верзила остановился и несколько раз обалдело моргнул, точно сомневался — не ослышался ли он. На этот раз наглый мальчишка перешагнул все рамки.

— Значит, орех в скорлупе, да? — зловеще высвистел он стиснутым от злости горлом. — Негоже рыцарю бить мальцов, но… поучить иной раз следует. Ну-ка, иди сюда, умник!..

Оттар протянул руку, чтобы схватить паренька за ухо, но пальцы его сомкнулись в пустоте. Атка — словно сухой лист, отброшенный тугой волной воздуха, поднятой могучей ручищей верзилы, — отлетел на шаг в сторону. Оттар прыгнул на него, одновременно замахиваясь. Но и на этот раз паренек ускользнул от уготовленной ему оплеухи, нырнув под руку северному рыцарю и появившись у того за спиной — почти по колено в луже. Оттар развернулся, стремясь зацепить растопыренной пятерней неуловимую фигурку, — и это ему почти удалось. Уходя от захвата, Атка, все так же державший мешки со змеями на своих плечах, запнулся обо что-то невидимое под слоем черной воды и едва не упал.

С торжествующим воплем верзила обрушился на паренька, уже готовый скрутить его, положить на колено и надавать полновесных лещей по великомудрой худой заднице. Но тот вдруг куда-то исчез. И вместе с ним исчезли и хлюпающая мутная грязь под ногами, и колышущаяся пелена тумана, и надоедливый стрекот болотных насекомых — исчезло вообще все, весь окружавший северянина мир.

Осталась только масляно-черная пустота, бесшумно расцвечиваемая красными, желтыми и оранжевыми вспышками, похожими на необыкновенно быстро распускающиеся и тут же увядающие цветы…

Сознание возвращалось к нему медленными толчками. Сначала в ушах тонко запели комары и стрекозы, раскатисто заклекотали жабы, потом в ноздри ткнулась затхлая болотная вонь, а потом в глазах растаяли разноцветные пятна — и недалеко наверху заволновались темные волны предночного тумана.

Оттар ощутил, что лежит в холодной луже (в спину больно давила рукоять топора, укрепленного за плечами), и, рывком поднявшись, принял сидячее положение.

Атка стоял перед ним, теребя ремни висевших на плечах мешков со змеями. Лицо паренька не выражало ни страха, ни смущения, ни победоносной насмешки — оно было совершенно спокойным.

— Магией шибанул, гаденыш? — выговорил северянин. — Ну вот я сейчас встану…

Начав подниматься, Оттар оперся на правую руку и рухнул лицом в черную вонючую воду — оказалось, что рука его полностью онемела. Он совсем ее не чувствовал, правда, кончики пальцев уже начали оживать щекочущим зудом. Помогая себе левой рукой, Оттар опять сел и выплюнул фонтанчик гнилой жижи.

— Я бы ни за что не стал использовать магию против такого же ученика Укрывища, как я, — сказал Атка, глядя в лицо Оттару своими громадными глазами. — А ты, брат Оттар, неплох в рукопашном бое. Двигаешься быстро, и, если бы мне под ноги не попалась эта дурацкая коряга, мне бы не пришлось бить тебя.

— Бить меня?.. — недоуменно переспросил верзила. Кисть его правой руки уже обрела подвижность, и он встал на ноги.

И тогда он наконец сообразил, что тут на самом деле произошло. Этот мелкий умник, этот худосочный недоросток победил — и, кажется, без особого труда — его, Оттара, одного из лучших рыцарей Северной Крепости Порога, победил в честной драке.

Северянин затряс головой, словно желая вытряхнуть оттуда эту вздорную мысль.

Не получилось.

— Время возвращаться в Укрывище, брат Оттар, — сказал Атка. — Змеи ведут дневной образ жизни. Ночью у тебя гораздо меньше шансов поймать гадюку.

Дождавшись, пока Оттар тронется с места, паренек повернулся и шагнул вперед. Потяжелевший от темноты туман почти мгновенно скрыл его фигуру.

Северянин шел следом за Аткой бездумно. То есть Оттар совершенно сознательно пытался оградить свой разум от каких бы то ни было мыслей, ибо те, что приходили сейчас в его голову, были так отчаянно горьки, что лучше бы их и вовсе не было.

Но тем не менее в той части сознания, которую невозможно притушить усилием воли, кипело и клокотало. И очень скоро к северному рыцарю пришло понимание того, что из черной пропасти бездонного унижения, куда погрузил его ловкий удар юного Атки, можно отыскать только один выход.

Еще несколько ударов сердца Оттар собирался с духом. Затем, решившись, ускорил шаг, на ходу снимая из-за спины топор. И крикнул в смутно маячившую впереди худую спину:

— Эй, молокосос! Далеко собрался? Мы с тобой еще не закончили…

ГЛАВА 3

До Леса Тысячи Клинков оставалось совсем немного, когда туман наверху стал чернеть и, приветствуя скорое наступление ночи, громче запели жабы. Облаченный в черные доспехи рыцарь, несущий на левой руке щит, а правой придерживающий лямку большого дорожного мешка, громоздящегося за спиной, ровно и размеренно, будто по утоптанной удобной тропе, шагал по топкой земле, покрытой, словно отвратительными волосатыми бородавками, кочками, поросшими серой травой. С полсотни амулетов побрякивало на запястьях рыцаря, на его груди и на поясе. У левого бедра покачивался меч с рукоятью в виде головы виверны. Если бы жабы обладали разумом, они несомненно подивились бы тому, что здесь делает этот одинокий путник: на территориях, лежащих между Крепостью и Порогом (эти земли принято было называть «за Крепостной Стеной» или просто: «за Стеной»), рыцари-болотники никогда не появлялись в одиночку, поскольку это было слишком опасно — только группами по пять-шесть человек.

Впереди, в плотной завесе тумана, появилось несколько размытых силуэтов, похожих на многоруких чудищ, вооруженных длинными ножами.

Рыцарь не замедлил шага.

Очень скоро стало видно, что эти чудища — не что иное, как деревья, впрочем, не совсем обычные: стволы их были искривлены и тонки, а на ветвях вместо листьев тускло поблескивали изогнутые, похожие на остро заточенные клинки шипы. Деревья эти называли на Туманных Болотах ноженосцами.

Рыцарь остановился и снял с головы шлем. Спутанные длинные волосы упали ему на лицо — иссиня-черные, в которых белели две совершенно седые пряди. Движением головы рыцарь откинул закрывающие глаза волосы. Лицо его было юным и свежим, оттого довольно странно смотрелась эта седина, оттого странным казалось и то, что темные глаза юноши уже, видимо, давно оледенила тревожная тоска, а в углах рта застыли резкие косые морщинки.

Имя этого рыцаря было Кай. Сэр Кай, рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога.

Кай снял шлем вовсе не для того, чтобы вечерняя сырая прохлада остудила разгоряченное и мокрое от пота лицо. Несколько ударов сердца он напряженно к чему-то прислушивался… потом быстро надел шлем и опустил забрало.

Должно быть, что-то настораживающее удалось ему уловить в унылом стрекотании болотных насекомых и ворчливом пении жаб. Он двинулся дальше, уже не так быстро и совсем не бесшумно, словно нарочно загребая ногами жидкую грязь, и через несколько шагов остановился. Из-под его ног выпрыгнула жирная жаба и в несколько прыжков скрылась в тумане.

Кай покачал головой, утяжеленной глухим шлемом, словно окончательно утвердился в своем предположении.

Вряд ли кто-то, кроме рыцарей-болотников, сумел бы углядеть, что жаба прыгала не так высоко и далеко, как могла бы при своем весе, размере и возрасте. Вряд ли кто-то, кроме рыцарей-болотников, сумел бы одним взглядом определить, что животное совершенно здорово — и, следовательно, что-то другое стесняло ее движения, обессиливало ее…

Рыцарь сменил направление. Теперь он двигался не прямо к Лесу Тысячи Клинков, а круто забирал в сторону, точно намереваясь обогнуть Лес. Через несколько шагов он снова остановился. Вытащил из поясной сумки крохотную емкость, сделанную из высушенного рыбьего пузыря, поднял забрало и, прокусив зубами пузырь, одним глотком выпил тягучую буро-зеленую жидкость.

Становилось все темнее. Подойдя почти вплотную к опушке Леса, Кай наткнулся на жабу, которая уже неспособна была убежать от него. Она отчаянно и бессильно сучила лапками, пытаясь хотя бы приподнять на них свое тело. То, что гудение насекомых стало много тише против того, как бывает обычно в это время суток в этой части Туманных Болот, рыцарь отметил уже давно.

— Безглазый Стрелок, — проговорил он самому себе — и невольно улыбнулся. Привычный и приятный азарт предстоящего сражения охватил его.

Он уже давно шел по Болоту, но Стрелок оказался первой Тварью, попавшейся ему на пути. Даже для этого сезона, который не характеризовался повышенной активностью Тварей, такое спокойствие было необычным.

И почти сразу же после того, как рыцарь произнес имя Твари, между ощетиненных клинками ветвей ноженосцев замерцала, медленно приближаясь, молочно-белая фигура: громадная, возвышавшаяся над верхушками деревьев, неясная и бесформенная, точно привидение, точно клуб морозного дыхания из пасти великана. Поняв, что Тварь уже видит его, Кай сбросил с плеча дорожный мешок, выхватил из ножен меч и опустился на одно колено, напрягшись в ожидании.

Тварь подходила все ближе и ближе, светясь в полутьме призрачным белесым светом. Абсолютная тишина накрыла округу — магия Стрелка состояла в том, что он высасывал жизненную энергию всех существ из плоти и крови, находящихся вблизи него, превращая живое и сильное в безвольное и неподвижное. Когда Тварь вышла из-за деревьев, стало возможным рассмотреть ее.

Безглазый Стрелок передвигался на двух конечностях с вывернутыми, как у гигантского кузнечика, коленями. Тварь низко приседала при каждом шаге, покачивая громадным, вытянутым кверху туловом, покрытым бесчисленными уродливыми наростами-шишками, четко выделявшимися на безволосой белой шкуре. Кроме двух нижних, никаких конечностей больше Тварь не имела, не имела она и того, что могло сойти за голову.

Кай пригнулся ниже, медленно выведя вперед руку со щитом, центр тяжести перенеся на ногу, коленом которой он упирался в землю. Заранее выпитое снадобье надежно предохраняло рыцаря от магического воздействия Твари. Но он избегал резких движений, намереваясь убедить Стрелка, что неспособен сопротивляться, что полностью беспомощен.

Шишкообразные наросты на тулове Твари задрожали — и внезапно раскрылись алыми зубастыми пастями. Скрежещущее шипение полетело из этих пастей, и Тварь задвигалась быстрее. Между ним и рыцарем оставалось не более десяти шагов, когда Стрелок атаковал.

Пасти одна за другой начали извергать тонкие, неимоверно растягивающиеся языки, на конце каждого из которых имелся костяной клинок, похожий на коготь. Упругий свист, как от пронзающих воздух стрел, заглушил шипение. Костяные клинки раз за разом били в щит рыцаря, в защищенную шлемом голову, скользили, высекая красные искры, по черным доспехам, молниеносно втягивались опять в пасти и снова со страшной скоростью и мощью неслись к человеку.

Чтобы не быть опрокинутым, Каю пришлось отвести назад руку с мечом и вонзить лезвие в землю, создавая дополнительный упор, — меч сразу же вошел по рукоять. Костяные клинки, способные пробить любую, самую мощную броню, изготовленную руками людей или даже гномов, были бессильны перед доспехами из защитных панцирей Черного Косаря. Но сила сыплющихся ударов оказалась такова, что Кая буквально вколачивало в топкую землю.

Рыцарь ждал, когда Тварь подойдет ближе к нему на удобное для контратаки расстояние, но Стрелок отчего-то не спешил приближаться — чудище утвердилось на одном месте, осыпая воина градом ударов.

И это тоже было странно.

До того как отправиться в Большой Мир, рыцарь-болотник Кай не раз сталкивался в дальних дозорах с Тварями, которых называли Безглазыми Стрелками. Он отлично знал, как распознать появление Стрелка, какими снадобьями и заклинаниями пользоваться в этой битве, для которой (как и для битв с другими разновидностями Тварей) поколениями болотников разработана была своя точная стратегия. Стрелок считался одной из самых слабых Тварей — достаточно было только вовремя обезопасить себя от его магии и подпустить поближе… Безглазый воспринимал всякую неподвижную цель не как противника, а как жертву — и без опаски подходил к ней вплотную.

Теперь же поведение Безглазого Стрелка явно изменилось.

Такое иногда случалось. Очень редко, но случалось — чтобы Тварь из-за Порога, повадки которой были давно изучены, вдруг начинала действовать непредсказуемо, просто так, сама по себе, а не вследствие ранения или влияния боевой магии.

Стрелок вдруг двинулся с места. Но пошел — грузно покачиваясь, не переставая стрелять языками из пастей — не к рыцарю, а вокруг него. Точно убедился, что атаки его не наносят врагу ощутимого вреда, и выискивал теперь слабую сторону.

Осыпаемый тяжкими ударами, Кай все глубже увязал в топи. Он уже не смог бы вскочить одним резким движением. И время действия снадобья подходило к концу. Кай ощутил дрожь в груди, во рту его вмиг пересохло, а зрение понемногу стало меркнуть.

Нужно было спешить.

Выдирая ноги из вязкой жижи, Кай поднялся, выставил щит перед собой так, чтобы костяные клинки Твари, бившие по нему, соскальзывали, теряя силу удара. И пошел на Стрелка, мгновенными выпадами обрубая летящие в него смертоносные языки.

Тварь, пружиня вывороченными лапами, попятилась. Мертвенно-бледная шкура окрасилась черными потеками слизи, которая хлестала из обрубков, повисших сразу из нескольких пастей.

Кай пробежал несколько шагов и прыгнул, размахнувшись мечом уже в прыжке. Он четко знал, куда ему вонзить меч, чтобы мгновенно умертвить Тварь: в один из верхних наростов-шишек, единственный не распахнувшийся зубастой пастью, потемневший теперь и крупно пульсирующий.

Два костяных клинка ударили рыцаря почти одновременно — в плечо и в грудь. Удары не дали ему достигнуть цели, сшибли его на землю. Багровое лезвие меча, выточенное из клешни Черного Косаря, лишь косо взрезало белесую шкуру Твари. Из длинной, но неглубокой раны плеснуло черной слизью.

Кай едва успел сгруппироваться в полете — и приземлился на ноги. Тотчас сорвав с руки щит, он метнул его в Стрелка.

Несколько извергнутых Тварью языков звонко клацнули костяными клинками о летящий щит, отбросив его, закувыркавшийся, далеко в сторону. Но в тот же момент багровый клинок врезался в лапу Безглазого, почти перерубив ее.

Скрежещущее шипение сменилось низким ревом, исторгаемым более чем десятком пастей, — точно истошно замычала от боли дюжина буйволов. Тварь покачнулась, беспорядочно полосуя темный воздух клинками, и медленно стала заваливаться набок.

Кай успел отрубить еще три языка, несущих смерть на костяных своих кончиках, в отчаянном прыжке взметнулся в воздух и вонзил меч в темный пульсирующий нарост. Еще до того как он приземлился, его окатило тугой струей черной слизи, которой взорвалась проткнутая шишка. Безглазый Стрелок рухнул в грязь. Вываленные из перекошенных пастей языки несколько раз дернулись… и обмякли.

Пошатываясь, рыцарь вернулся за своим мешком и потом, не теряя времени, двинулся в сторону Леса, подобрав по дороге щит. Следовало задержаться, чтобы отсечь и прихватить несколько клинков Стрелка (из них болотники изготавливали метательные ножи), но и издохшая Тварь еще некоторое время испускала потоки высасывающей жизненную энергию магии, а действие оберегающего снадобья почти закончилось. Только оказавшись на опушке Леса Тысячи Клинков, Кай позволил себе остановиться.

Два удара сердца ушли на то, чтобы прислушаться и приглядеться к возможным изменениям мира вокруг. Не обнаружив ничего подозрительного, Кай снял шлем.

Ноги его гудели. Немели губы, и к горлу подступал липкий комок тошноты, свидетельствующий о том, что энергия магического поля вокруг Твари успела изрядно ослабить организм. Кай запустил руку в поясную сумку и вытащил аккуратно завернутый в тряпицу корень могутника — похожего на обыкновенный паслен неприметного кустарника с серыми, точно запыленными листьями и ядовитыми фиолетово-бурыми ягодами. Могутник произрастал только на Туманных Болотах и нигде больше (по крайней мере, в Большом Мире Кай ни разу не встретил даже упоминания об этом растении). Отыскать могутник можно было лишь неподалеку от Порога, в самых опасных местах Болота. Поэтому считалось, что этот кустарник, высушенный корень которого почти мгновенно восстанавливал силы, бесследно прогонял легкие недомогания и придавал бодрости, есть тот же самый паслен, только измененный магией Порога.

Вблизи Порога вообще творилось много странного, и местность эта была малоизучена. Рыцарям-болотникам крайне редко удавалось проникнуть туда, где привычный мир трескался, пуская в себя чужое, — болотники подходили к Порогу и даже ступали за Порог лишь тогда, когда наступал сезон наименьшей активности Тварей.

Кай снял латную перчатку, отщепил ногтем крохотное волоконце корня, положил в рот и, чувствуя, как оно точно закипело на языке мириадами мельчайших пузырьков, опустил завернутый корень обратно в сумку и сразу же надел перчатку.

Время, когда он намеревался устроить привал, еще не наступило. Рыцарь двинулся через Лес Тысячи Клинков, не вполне еще придя в себя: на Туманных Болотах, за Стеной, не следовало подолгу оставаться на одном месте. Отряды дозорных, как правило, несколько раз за ночь снимали лагерь и меняли расположение стоянки.

Впрочем, уже через несколько шагов Кай почувствовал прилив сил. Он пошел быстрее, лавируя меж ветвями, ощетиненными шипами-ножами, не потому, конечно, что боялся пораниться или повредить доспех, — просто шипы ноженосцев, задевая латы болотника, визгливо лязгали, а рыцарь в дозоре должен передвигаться, не создавая лишнего шума. Серый мох под ногами глушил звуки шагов и пружинил, точно подгоняя.

Возбуждение боя быстро схлынуло с души Кая, и на его место снова поднялась не дающая покоя муть…

Ремень из кожи Дохлого Шатуна натужно скрипел, когда Кая поднимали в корзине на крепостную стену. И этот пронзительный скрип, почему-то накрепко впившийся в уши, продолжал слышать юный рыцарь, когда спускался со стены во двор Крепости по длинной лестнице с высокими ступенями, высеченными из серого камня. Когда-то ровно ограненные, эти ступени были теперь стерты так, что на каждой из них виднелись округлые выемки. Представить трудно: за долгие века, пока стоит здесь Крепость, сколько взбегало по этим ступеням на стены рыцарей, разбуженных тревожным боем сигнального колокола, сколько спускалось их, вернувшихся из дозоров, окровавленных, в помятых и переломанных доспехах, ступая шатко, оскальзываясь в собственной крови… Никогда раньше Кай не задумывался над этим.

Оказавшись во дворе, он остановился, не зная, что делать дальше. К нему подходили братья-болотники, шумно приветствовали, хлопали по плечу, припоминали, что же произошло на Туманных Болотах за время его отсутствия, называли имена рыцарей, сложивших у Болотного Порога свои головы, но говорили о покойных без скорби и сожаления, просто констатируя. Разве кому-нибудь из болотников придет в голову унижать жалостью память тех, кто честно выполнил свой Долг до конца?

Впрочем, разговоры не затягивались. Гарнизон Болотной Крепости Порога насчитывал чуть более сотни рыцарей, из которых около трех десятков сейчас были в дозорах, четверо Дежурили в сторожевых башнях, а остальные либо отдыхали в казармах, восстанавливая силы, либо ладили оружие и доспехи в арсенале или крепостной кузнице, готовили амулеты и целебные снадобья, собираясь выйти в дозор. Времени на праздные разговоры у болотников не было. Много веков идущая здесь война, непрерывная и жестокая, не позволяла расслабиться ни на минуту.

Так получилось, что Кай почти сразу сообщил присутствующим о предстоящем Суде…

Первым к Каю подошел сэр Гар, старший рыцарь, хранитель арсенала Крепости. Рыжеволосый и коренастый, с незамысловатым лицом, похожим на неряшливо облупленное яйцо, беспрестанно шмыгающий носом, он производил впечатление деревенского мужичка-простачка. Но каждый в Крепости знал, что этот рыцарь — один из лучших. Знал это и Кай, которому выпало несколько раз ходить с Гаром в дальние дозоры. Он помнил, как за несколько мгновений до боя рыжий Гар молниеносно и страшно преображался, как его движения, с виду разухабистые и неловкие, оказывались убийственно точными и мощными…

— Возвернулся, значит, — шмыгнув конопатым носом, утвердительно выговорил Гар, увесисто хлопая Кая по спине. — Ну-тка, и как там Дарбион-то?.. Передали нам, брат Кай, вести, которые принес ты и твои друзья, — добавил Гар, и по его лицу пронеслась короткая волна ярости, живо напомнившая юноше те дни, когда они сражались с рыжим болотником спина к спине.

— Это еще не все, что я имею сказать вам, братья, — произнес Кай.

Гар шмыгнул носом, ожидая продолжения. Еще несколько рыцарей — Кай помнил их учениками Укрывища, когда покидал Крепость, — подойдя и поздоровавшись, умолкли, понимая по лицам собеседников, что кто-то из них что-то недоговорил.

— Я потребовал Суда у Магистра Скара, — сказал Кай.

Гар снова шмыгнул носом и привычным движением утер его ладонью.

— Я… — Кай увидел, как посерьезнели молодые рыцари, потому на мгновение сбился. — Я выполнял свой Долг, неся службу в королевском дворце. И, брат Гар, я…

— Ни к чему дважды повторять один и тот же рассказ, — прервал его Гар, — болотнику не след попусту языком трепать. Вот вернется Магистр в Крепость, тогда мы тебя и выслушаем. Верно ведь?

Кай глянул прямо в глаза рыжему болотнику… и ничего в них не увидел, кроме простодушного дружелюбия.

— Я прямо до смерти рад, что ты вернулся невредимым, — объявил Гар, двинув еще раз Кая по спине. — Сам знаешь, Крепости рыцари ой как нужны. А ты, как я помню, за Стеной был неплох.

— Брат Гар, — охрипшим голосом проговорил Кай, — за Стеной сражаются с Тварями Рыцари Порога. А я… Я… не знаю — сделав то, что сделал, кто я: Рыцарь Порога или клятвопреступник.

— Так на то Суд и нужен, — неожиданно серьезно выговорил Гар, — чтобы разъяснить, что непонятно. Я вижу, ты шибко переживал последнее время. Но сейчас время сомнений прошло. Магистр тебе поможет. И брат Герб. И другие старшие. Ну и я — чем смогу. Ну а боле разговаривать некогда. Мне в арсенал надобно, там уж небось братья заждались…

И Гар, подмигнув напоследок, заспешил в дальний угол двора. Кай смотрел ему вслед, чувствуя, как понемногу тает в груди измучившая его ледяная глыба.

А через три четверти часа начался Суд Ордена.

Во дворе Крепости собрались рыцари-болотники: всего-то около полутора десятков, все те, кто имел возможность пожертвовать короткой передышкой меж дозорами, чтобы помочь брату своему.

Молодые болотники расселись полукругом, подложив под себя щиты, как на походном привале. Старшие — Магистр Скар, Герб, Равар и Гар — расположились там, где размыкались концы этого полукруга. Сэр Скар указал место Каю рядом с собой. Таким образом, рыцари могли видеть лица друг друга. Как только замерло всякое движение, Магистр кивнул Каю, подавая знак, что можно говорить.

Кай помедлил несколько ударов сердца, оглядывая собравшихся. Молодые рыцари смотрели на него с тревожным сочувствием, словно бы примеряя на себя его положение. Старшие болотники спокойно ожидали речи потребовавшего над собой Суда Ордена. Кай вдруг почувствовал, что воодушевление, тряхнувшее его после разговора с Гаром, куда-то улетучилось. Сейчас он ощущал себя измученным странником, долгие годы в одиночестве блуждавшим по безлюдной пустыне и вот только — вышедшим к людям, которых он давно знал. Та жажда покончить с терзающими его сомнениями на мгновение спряталась, уступив место умиротворяющему покою. Как бы и Суда, которого он так ждал, ему уже не хотелось. Достаточно было того, что он наконец вернулся — в то единственное во всем мире место, где все такие, как он; где каждого он может понимать с той же легкостью, как самого себя. Он вспомнил, что именно такое чувство испытал, когда, пройдя обучение в Укрывище, впервые шагнул во внутренний двор Крепости…

— Поспеши, брат Кай, — проговорил Магистр. — Твари за Стеной не будут ждать.

Кай вздрогнул от вернувшего его к действительности голоса сэра Скара. И начал говорить. Столько времени он готовил речь, которую будет произносить на Суде, но теперь почему-то все по многу раз произнесенные мысленно слова, нагромождение измышлений и рассуждений — в его памяти съежились и потемнели, как сухие древесные листья в огне. И как-то сами собой сформировались другие фразы: короткие, отчетливые и ясные.

— Правило Кодекса болотников гласит, — говорил Кай, — что рыцарь Ордена должен выполнять волю своего короля. Я нарушил это правило, когда вопреки велению его Величества Ганелона Милостивого, вопреки желанию моей госпожи ее высочества принцессы Литии — заступил дорогу Тварям, вознамерившимся забрать ее, принцессу, с собой. Я сделал это, потому что мой Долг — уничтожать Тварей, какое бы обличье они ни принимали. Я сделал это и потерял право сражаться и умереть за своего короля. Его величество сам отнял у меня это право.

— О каких Тварях ты говоришь? — задал вопрос Скар, когда Кай замолчал.

— Их называют те-кто-смотрят. Или — Высокий Народ. Или — эльфы.

— Но в Кодексе болотников нет ничего по поводу эльфов. Почему ты решил, что Высокий Народ — Твари?

— Они не люди. И их действия угрожали ее высочеству! Если бы я не встал на пути эльфов, ее высочество, чья безопасность и жизнь была вверена мне, отправилась бы в Тайные Чертоги — не по своей воле.

— Когда нужно было делать выбор, брат Кай сделал выбор, — проговорил Герб.

— И нарушил правило Кодекса, — сказал Скар.

— Но исполнил Долг, — сказал Герб.

— Исполнение Долга невозможно без соблюдения правил Кодекса, — сказал Скар.

— Подчинившись воле короля, брат Кай отступил бы перед эльфами, — возразил Герб. — Только нарушив правило, он сумел дать им бой.

Скар нахмурился.

— Над этим стоит подумать, — сказал он.

— Погодите… — выдохнул Кай. — Вы не узнали и третьей части того, что я совершил.

— Говори, сэр Кай, — кивнул Магистр Скар.

— Правило Кодекса болотников гласит, — заговорил снова Кай, — что болотники не должны вмешиваться в дела людей, вникать в их конфликты, принимать ту или иную сторону. Я нарушил это правило, когда обратил свой меч против тех, кто устроил в Дарбионском королевском дворце переворот, кто тайно умертвил короля, кто казнил множество верных ему людей. Я сделал это, чтобы защитить свою госпожу, ее высочество принцессу Литию, и моих друзей, рыцарей Братства Порога: сэра Оттара и сэра Эрла. Я сделал это, потому что стоять за друзей — это также мой долг.

— В тот момент ее высочеству и рыцарям грозила неминуемая смерть? — задал вопрос Магистр Скар.

— Нет, Магистр, — ответил Кай, — их жизнь была вне опасности. Но они находились в застенках. Ее высочество, моя госпожа, сама молила меня о спасении — чтобы избегнуть участи стать женой короля-мага Константина.

— Сэр Кай нарушил правило Кодекса, — задумчиво проговорил Скар.

— Отстоять честь своей госпожи или подвергнуться опасности потерять свою… — сказал Герб. — Брат Кай сделал свой выбор. Он нарушил правило. И исполнил долг верности по отношению к своим друзьям и своей госпоже.

— Говори еще, сэр Кай, — велел Магистр, покачав головой.

Лица молодых болотников, собравшихся на Суд, были сосредоточенны. Некое даже недоумение читалось в глазах у большинства юных рыцарей, слушавших Кая. Далеко не все из них знали и помнили, что такое — Большой Мир. Пополнение болотники получали в основном из числа детей, родившихся в Укрывище и на нескольких хуторах, притулившихся на расчищенных делянках Болота, неподалеку от Укрывища, на которых доживали свой век совсем уж древние старики, а также большая часть женщин и детей. Но в ряды Ордена становились и те, кто попал на Болото тем же способом, что и Кай. Отправлявшиеся в Большой Мир болотники подбирали загнанных судьбой в темный угол жизни людей — как правило, детей — и приводили в Крепость, где большинство мальчиков приживались и становились болотниками. А меньшинство и девочки отправлялись жить на хутора, обеспечивая Крепость продуктами, материей, дровами и невестами для молодых болотников. В самой Крепости женщин-рыцарей было крайне мало, но они тоже имелись. Схватка болотника с Тварью всегда требовала от него предельного напряжения всех сил. А женщины чаще всего физически слабее мужчин и больше подвержены магии. Поэтому очень немногие из них могли пройти учение в Укрывище и выбрать для себя путь воина. Ограничения были только в этом, каким бы изумляющим нонсенсом не являлось понятие «дева-рыцарь» в Большом Мире.

Если же кто хотел вернуться назад, в Большой Мир, — таких не держали. Сами они, конечно, не добрались бы, болотники, изредка отправлявшиеся в Большой Мир, брали их с собой. Так что тех, кому непосильной показалась жизнь и служба на Туманных Болотах, провожали и отпускали.

Но как бы тяжело ни было выживать на Болоте, как бы жутки и свирепы ни были Твари Болотного Порога, подавляющее большинство оставалось здесь. Да и из ушедших многие потом возвращались. Потому что больше нигде в мире не было такой атмосферы братства и полного доверия друг к другу, как в этой затерянной, позабытой богами Крепости. Болотники никогда не лгали, всегда замечали, что происходит с товарищем, были максимально щепетильны в вопросах чести и никогда не сражались ни друг с другом, ни с людьми. И уж тем более никогда не убивали людей. Даже если человек и сто раз заслуживал этого. Они полагали, и вполне резонно, что люди глупы, ленивы, вспыльчивы и слепы, но не им, болотным рыцарям, их судить. Их Долг — охранять и защищать людей от Тварей. И именно следование Долгу делает человека болотником, а не сила и умения. Наоборот, рыцари становились столь сильными и умелыми именно потому, что следовали — и продолжали следовать до последнего предсмертного вдоха — велению Долга.

— Когда я обратил свой меч против заговорщиков, мне пришлось сражаться, — говорил Кай. — Против меня и двух моих братьев — сэра Эрла и сэра Оттара — обрушились сотни гвардейцев и отряды боевых магов. Я не собирался убивать людей, я пытался их вразумить и отвернуть от нас всеми доступными средствами, но… у меня не было выбора. Противников оказалось так много, что были и убитые… Было много убитых. Люди погибали под обломками рухнувших стен, от направленных в меня и отраженных мною заклинаний, затаптывали в толпе друг друга… Так я нарушил еще одно правило Кодекса. Но мне удалось вывести ее высочество принцессу и братьев-рыцарей из Дарбиона. Я исполнил долг перед ее высочеством и своими друзьями.

— Убивая людей — даже против своего желания, — сэр Кай безусловно нарушил Кодекс, — негромко проговорил Магистр Скар, точно для самого себя выделяя нужную мысль.

— Ты сказал, брат Кай, — обернулся к юноше Герб, — что у тебя не было выбора. Знай: у болотника всегда есть выбор, даже тогда, когда кажется, что его нет. У тебя был выбор. Между Долгом, который ты поклялся нести всю жизнь, Долгом защищать всех людей — и долгом перед теми, кто дорог твоему сердцу. «На двух скачущих рысаках не усидеть…» — говорили у меня на родине. Но дело в том, что брат Кай, как и каждый из присутствующих здесь, с легкостью сможет проделать и не такое. И все же… На двух скачущих рысаках не усидишь.

— Сердце — плохой советчик, — медленно выговорил Магистр. — И перед болотником никогда не должен стоять выбор: соблюсти то или иное правило Кодекса или нет. Исполнение Долга невозможно без неукоснительного соблюдения правил Кодекса, — повторил он сказанное ранее.

Кай понимал: то, что говорит Герб, — правда. Но и то, что говорит Скар, — тоже правда. Но как в этих двух правдах отыскать истину? Только болотники могли полностью осознавать, что близ Порога допущение даже крошечного шажка в сторону от любого из правил Кодекса — неотвратимая смерть. Собственная смерть и смерть братьев, которых ты подведешь. И даже если знаешь, что, соблюдая правило, ты обрекаешь братьев на гибель, следует соблюдать правило. И у тех, кто сражается рядом с тобой, не возникнет и малейшей мысли о том, что ты поступил неправильно. Но… это за Стеной, близ Порога, в битве с безжалостными болотными Тварями… А в Большом Мире?

Он припомнил ту ночь во дворце, испуганно притихшую темь, липнувшую к безмолвным холодным камням, ту ночь, когда он решился облачиться в доспехи и обнажить меч, чтобы скрестить его с мечами людей. Тогда он был уверен, что поступает единственно верно. Но сейчас…

— Продолжай, сэр Кай, — велел Магистр.

Кай посмотрел на него.

— Когда ты отправлял меня в Большой Мир, сэр Скар, — сказал он, — ты сказал мне, что Твари встречаются не только близ Порога. Ты сказал мне, что мой Долг — защищать людей и сражаться с Тварями, даже если люди не в состоянии понять и оценить мой подвиг… Маг-узурпатор Константин послал в погоню за нами тех, кого называют чернолицыми. Знает ли кто-нибудь из братьев, кто это — чернолицые?

— Я знаю, — сказал Герб. — Я слышал о них, но никогда мне не приходилось встречать их.

— Я тоже слышал о чернолицых, — сказал Гар. — Второе имя их — Дети Ибаса.

— Я не мог вразумить их, как по правилу Кодекса положено поступать по отношению к людям, которые стремятся уничтожить тебя, — произнес Кай. — Я не мог вразумить их, потому что они не подлежат вразумлению. Они перестают быть людьми раньше, чем осознают себя кем-либо. Чернолицые — это клан, служащий Ибасу, Последней Упавшей Звезде, Убийце Из Бездны. Они убивают за золото и все свои жертвы посвящают Блуждающему Богу, Великому Чернолицему, а полученным за кровь золотом отделывают свои тайные храмы. Адепты Ибаса крадут человеческих детей, отсекают им язык и гениталии, чтобы лишить возможности женщин познать мужчину, а мужчин — познать женщину. Их кожу сплошь покрывают черной татуировкой, глаза чернят порошком перемолотых драконьих костей, а зубы — ядовитым отваром из желчи василиска. Над ними проводят особый обряд, чтобы отнять у них человеческое, а образовавшуюся пустоту заполнить Тьмой и Силой Блуждающего Бога. Затем их обучают искусству убивать. Они не подлежат вразумлению, а ведь всякого из людей возможно вразумить. Они когда-то были людьми, но Твари сделали из них Тварей. Когда я понял это, я сражался с ними как с Тварями и уничтожил их как Тварей…

— Люди могут становиться Тварями, — проговорил Магистр Скар, обменявшись взглядом с Гербом и Гаром. — Но крайне редко. История Ордена знает лишь один такой случай. Когда человек навсегда перерождается в оборотня и уже не может совладать с жаждой бессмысленного убийства. Оборотень — несомненно Тварь. И подлежит безоговорочному уничтожению. Но рыцари-болотники никогда не сражались с теми, кого ты зовешь чернолицыми. Ты стал первым. Эти создания никогда не изучались рыцарями-болотниками, поэтому нельзя сейчас сказать определенно, Твари они или нет. Как и вопрос о том, Твари эльфы или нет. Спор о том, Твари ли оборотни, шел много лет. А тебе, сэр Кай, хватило совсем немного времени, чтобы вынести приговор. И в случае с эльфами. И в случае с чернолицыми.

— Возможно ли было сохранять жизнь ее высочества и сэра Оттара, не убивая чернолицых? — задал вопрос Гар, и голос его прозвучал сурово, ни нотки обычной простоватости в этом голосе не читалось.

— Да, — помедлив, глухо ответил Кай.

На лице Магистра резче обозначились морщины. Герб нахмурил брови.

— У тебя есть что сказать еще, брат Кай? — спросил Герб.

— Да, — повторил Кай.

— Говори.

— Люди убивают Тварей, зверей и себе подобных, — начал снова говорить Кай. — Голод заставляет людей убивать. Ненависть, любовь, злоба, жажда власти и золота заставляют людей убивать. Но всякий человек, даже самый дурной, все же способен пощадить свою жертву… Тварь же не знает пощады и убивает не по причине ненависти и прочих страстей. Боги создали человека так, что он не может убить другого человека просто так, безо всякой причины. Это было бы — все равно как убить самого себя. Чтобы решиться на убийство, человек должен уподобить свою жертву какому-либо образу, рожденному своим сознанием. Человек не убивает человека. Человек убивает насильника, вора, чужестранца, лгуна, развратника, нечестного богатея или отвратительного урода -нищего… Но когда человек сталкивается с чем-то неведомым и чужим для себя — он уничтожает это чужое не раздумывая, по первому велению души. Так давят вползших на стол пауков, неприятных на вид, но безобидных. Или… Иногда у домашней козы рождается козленок-урод, имеющий пять ног вместо полагающихся четырех… или лишний хвост. Таких козлят режут немедленно при рождении, но никогда не употребят в пищу, пусть даже будут умирать с голоду. Режут и сжигают трупы, развеивают пепел по ветру, чтобы ничего не осталось, даже праха. Неведомое и чужое — всегда пугает и отталкивает человека, потому что несет в себе опасность. Тварь чужда человеку, и он всегда будет стремиться ее уничтожить. Человек чужд Твари, поэтому Твари безжалостно убивают людей. Люди и Твари — создания совершенно разных миров. В каждом из них изначально заложено стремление взаимного уничтожения: Человек и Тварь уничтожают друг друга — безмысленно, инстинктивно. Вот суть этого древнего противостояния…

Болотники, молодые и старшие, внимательно слушали Кая. Все же этот юноша стал пятым рыцарем за всю многовековую историю Болотной Крепости, кто сумел понять, как уничтожить Черного Косаря, Тварь, которую невозможно уничтожить. Используя рассказы старых рыцарей, изучая хронику Крепости, он силой собственного разума извлек из пыльного вороха легенд и осторожных домыслов верный вывод.

— С того дня, как нам пришлось спешно покинуть Дарбион, меня не оставлял вопрос: что же такое Тварь… — произнес Кай.

Несколько человек из молодых болотников недоуменно заулыбались. Вот уж вопрос! Разве можно сомневаться в ответе на него?

— Здесь, в Болотной Крепости Порога, — сказал Кай, поймав эти улыбки, — ответ очевиден. Но Твари встречаются не только у Порога… — Кай повернулся к Магистру, упершему выбритый подбородок в кулак, и сэр Скар тут же утвердительно кивнул. — Поэтому я стал отталкиваться от такого определения: Тварь — нелюдь, враждебная людям. Может ли человек стать Тварью? Да. Каждый оборотень когда-то был человеком. И чернолицые… — Тут Кай запнулся. И не стал договаривать.

Один из молодых болотников, сидевший прямо напротив Кая — белокурый и отчаянно синеглазый, в доспехе, изготовленном из наспинных пластин Крылатых Гадюк, сидевший, опираясь обеими руками на короткий меч, выточенный из иглы Гадкого Дикобраза, — воспользовался паузой и несмело подал голос:

— Брат Кай! Могу ли я задать вопрос тебе?

Кай знал имя этого юноши — Ранк, но с ним самим, кажется, никогда не разговаривал. Ранка привезли на Болото в то самое время, когда Кай, окончив обучение, избрал для себя путь воина и вошел в Крепость. Обычно рыцари-болотники, восстанавливающие силы после серьезных ранений, навещали Укрывище, где помогали Мастерам тренировать учеников. Но тогда, когда и Каю выпало на время вернуться в Укрывище, Ранка там уже не было. Он перешел жить на Охотничьи Хутора, так как посчитал, что стать охотником и снабжать рыцарей в Крепости дичью — и есть его призвание. Не так давно, видимо, сердце позвало его в Крепость. То, что Ранк стал рыцарем совсем недавно, Кай понял по состоянию доспеха юноши. Латы из пурпурных, покрытых лиловыми разводами пластин Крылатой Гадюки покрывала густая сеть засечин, кое-где виднелись темные пятна огненных и магических ожогов. Ранк явно получил доспехи в арсенале, ему еще не довелось уничтожить свою первую Тварь, чтобы использовать ее для изготовления собственного доспеха.

— Ты говорил, брат Кай, что эти… чернолицые любят золото, — сказал Ранк. — Разве Тварям свойственна жажда золота?

— Дети Ибаса не используют золото на свои нужды, — ответил Кай. — Они вообще не имеют никаких потребностей, кроме одной: служить своему хозяину. Они впустили бсебя его силу, а тот человек, кто — вольно или невольно — поддался Твари, уже не может быть человеком. Две чуждые сущности не могут находиться подле друг друга — как не могут соединиться огонь и вода. Более слабый поддается более сильному. Тварь не может стать человеком; по крайней мере, никто нигде и никогда этого не видел. Это вообще невозможно вообразить. А человек способен становиться Тварью… Существование Тварей-оборотней это доказывает. Ведь про оборотня нельзя сказать, что он немного человек, немного Тварь. Да, частица человеческой природы сохранилась в нем, но все равно он — нелюдь, опасный для других людей. Он — Тварь. Из этого всего я сделал вывод…

Кай оглядел рыцарей, задержав взгляд сначала на Скаре, потом на Гербе. И договорил:

— Человека и Тварь могут связывать только одни отношения: жажда взаимного убийства. А если человек и Тварь объединяются… для чего бы то ни было… такой человек — пусть даже внешний вид его не вызывает никаких подозрений — суть поддавшийся воле Твари, а значит, Тварь, и никто иной.

Кое-кто из молодых рыцарей охнул, услышав такое.

— Сэр Кай, — проговорил Магистр Скар, — сама мысль о том, чтобы человек примирился с Тварью рядом с собой, вызывает у меня омерзение… и недоумение. Такого просто не может быть.

— Однако я видел это в Большом Мире, — сказал Кай.

Герб ухватил в кулак свою аккуратно подстриженную белую бороду. Он смотрел в землю, напряженно двигая седыми бровями: очевидно, размышлял о чем-то.

— Расскажи нам о том, что ты видел, — потребовал Скар.

— В городе, называемом Лиан, я сражался с Серыми — магами Константина, коим он даровал часть своей великой силы, — продолжал юный болотник. — Серые, не вступая поначалу в прямую схватку, призвали Тварей Темного мира. Я сразил Тварей. И затем я уничтожил всех, кто напал на нас вместе с Тварями. Серых магов. И гвардейцев Константина, которые пришли с магами.

— Ты уничтожил людей? — спросил Скар.

— Я уничтожил Тварей…

Несколько ударов сердца никто ничего не говорил. Затем тишину нарушил приглушенный и охрипший голос Кая.

— Братья! — произнес он. — Я говорил вам, что нарушил правила Кодекса, но я… сейчас не знаю, прав я в этом или же нет. Я прошу у вас помощи, братья: разобраться и сказать мне — кто же я теперь? Клятвопреступник или рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога…

И снова довольно долго рыцари Ордена Болотной Крепости Порога молчали. Молодые болотники уставились на Магистра, ожидая его реакции на слова Кая. Долго молчали рыцари. Потом Скар пошевелился и заговорил:

— Рыцарь нашего Ордена сэр Кай отправился в Большой Мир по воле и велению его величества короля Гаэлона Ганелона Милостивого. Сэр Кай должен был нести службу в Дарбионском королевском дворце, охраняя жизнь дочери короля ее высочества принцессы Литии. Являясь рыцарем-болотником, сэр Кай был обязан неукоснительно соблюдать все правила Кодекса болотников. Каждый из вас знает эти правила. И каждый из вас знает, что только следуя Кодексу, возможно выжить за Стеной — выжить для того, чтобы выполнить свой Долг. Но в Кодексе есть и правила, созданные для болотников, которые по какой-либо причине оказываются в Большом Мире. Рыцарь Ордена должен выполнять волю своего короля; рыцарь Ордена не может вмешиваться в дела людей; рыцарь Ордена не сражается с людьми и не убивает людей — вот эти правила. Все слышали речь сэра Кая… Никто из вас не будет спорить с тем, что — формально — сэр Кай нарушил все эти правила. Но… я не могу сказать, что сэр Кай не исполнил своего Долга. Он пошел вопреки воле короля, но отстоял принцессу перед Тварями. Он вмешался в дела людей, но избавил от позора принцессу и спас из застенка друзей-рыцарей. Он сражался с людьми, но, убивая их, уничтожал Тварей…

— Брат Кай выполнил свой Долг, — негромко проговорил Герб. — Большой Мир, братья, — это не Туманные Болота. Помните это. И говорите, если кто-то имеет что сказать.

Подал голос Ранк. Возможно, потому, что взгляд старого Герба случайно остановился на нем.

— Брат Кай нарушил правила, но он… получается, что он не нарушал их, — высказался Ранк. — Я… не знаю, братья. Одно и то же, оказывается, можно видеть по-разному.

— Крестьянин, глядя на кусок дерева, видит в нем ковш или миску, воин в той же деревяшке разглядит рукоять для ножа или топора; а бродяга и лентяй увидит никчемный мусор, — сказал Гар. — Но деревяшка-то, она деревяшкой и остается…

— Самое страшное, что может случиться с болотником, — отступление от Долга, — твердо произнес Магистр. — Что такое по сравнению с этим увечье или смерть? Совершенное ничто. Мы, болотники, осознаем себя для того, чтобы исполнять свой Долг. Не будь нас, человечество погибло бы под когтями Тварей. Рыцарь, отступивший от исполнения Долга, не имеет права называться рыцарем. А Долг невозможно исполнить, не соблюдая правила Кодекса, которые складывались веками.

Эта страшная речь кинжалом вонзилась в грудь Кая — ему даже трудно стало дышать. Он бы отдал сейчас все, что угодно, лишь бы не слышать этого — лишь бы вместо слов Магистра в грудь болотника вонзился настоящий клинок.

— А как складываются правила? — вдруг спросил у собравшихся Герб. — Год от года попадая в одни и те же ситуации, люди вырабатывают порядок действий, ведущих к тому, чтобы наилучшим образом с этими ситуациями справляться… Те ситуации, в которые попадал брат Кай, не ведомы никому из болотников.

Рыжий Гар шумно выдохнул и ударил себя ладонями по коленям.

— Ты прав, брат Герб, — сказал он. — Ежели так-то глянуть… Большой Мир — он потому и называется Большим, что в нем столько всякого понапихано: и хорошего, и дурного. А уж перемешано! Так что и не разберешь, где дурное, где хорошее, а где ни то ни се…

— Я никогда не был в Большом Мире, — проговорил, хмурясь, Магистр, — я родился на Туманных Болотах и, видимо, встречу свою смерть здесь… где судьбой уготовано мне место для несения Долга… Дело, в котором ты просишь нас помочь разобраться, чрезвычайно сложно, сэр Кай. Сегодня я не могу помочь тебе. Может, у кого-то из вас, сэры, есть что сказать сэру Каю?

Молчание было ответом Магистру. Только Герб тихо проговорил, обращаясь вроде бы к самому себе:

— Нужно поразмыслить… Твари Большого Мира хитры. Они прячутся за людьми и в людях… Мне необходимо время, — громче сказал он.

— Я бы тоже пару-тройку деньков покумекал, — добавил и Гар.

— Итак, решено, — сказал Скар, поднимаясь. — Суд переносится на то время, когда мы будем готовы помочь тебе, сэр Кай.

Кай ошарашенно глянул на Магистра.

— Что же мне делать сейчас?! — спросил он.

— Исполнять свой Долг, — ответил Скар.

— Я ж говорил тебе, брат Кай, — сказал Гар. — В гарнизоне каждый рыцарь на счету. А близ Порога рыщут Твари. Пусть сейчас сезон, когда их немного и они не так свирепы, но… еще один опытный рыцарь нам не помешает.

— К заходу солнца брат Равар ведет в дальний дозор отряд из пяти человек, — сказал Герб. — Если на то будет разрешение Магистра и твое желание, ты заменишь брата Равара, поскольку он еще не вполне оправился от ранений и не сможет сражаться в полную силу.

— Я позволяю сэру Каю отправляться в дальний дозор, — сказал Скар.

— Я иду в том отряде, — подал голос Ранк, — и буду счастлив, брат Кай, сражаться с Тварями рядом с тобой.

— Я не пойду за Стену с заходом солнца, — медленно и тихо проговорил Кай. — Я не буду заменять брата Равара.

На Кая смотрели все. Кто-то с удивлением, а кто-то спокойно, ожидая его объяснений, которые тут же и последовали.

— Поскольку вина моя неясна, братья, — произнес Кай, — неясно и то, имею ли я право являться рыцарем Ордена или заслуживаю лишь позора изгнания из Крепости. А значит, вы не можете доверять мне, как доверяете друг другу. А если среди рыцарей в дозоре есть кто-то, кому нельзя доверять, такой дозор находится в большой опасности, и всякая битва для него может стать последней.

— Эка! — крякнул Гар. — Чего-то ты не то говоришь, брат Кай. С чего ты взял, что мы не доверяем тебе?

— Я отправлюсь в дальний дозор завтрашним утром, — закончил Кай. — Я пойду один, чтобы не подвергать никого из вас, братья, опасности. А когда я вернусь… надеюсь, что Суд скажет свое слово.

Теперь взоры всех собравшихся обратились к Магистру.

— Да будет так, — молвил сэр Скар, Магистр Ордена Болотной Крепости Порога.

До самой ночи Кай готовился к своему походу. Маршруты дозоров были составлены так, чтобы охватывать всю территорию за стенами Крепости. Эти маршруты были выверены с ювелирной точностью, чтобы ни одна Тварь не могла проскользнуть к Крепости незамеченной. Кай же, перед тем как начать приготовления, разработал свой маршрут. Он решил добраться к самому Порогу и шагнуть за Порог — туда, где можно было отыскать гнезда Тварей.

Болотники время от времени предпринимали подобные походы, стремясь уничтожить как можно больше кладок чудовищ и тем самым обеспечить себе несколько месяцев относительно спокойной жизни. Но такие вылазки были довольно редки — они требовали тщательной подготовки, и в них, как правило, задействовались от десяти рыцарей до полутора десятков: Твари, чьи гнезда подвергались разорению, сражались отчаянно. К тому же у самого Порога магия Тварей усиливалась многократно, а заклинания, произнесенные человеком, напротив — либо ослабевали, либо срабатывали не так, как должны были.

Кай уже заканчивал сборы, отбирая последние амулеты, когда в арсенал спустился Герб.

Старик-болотник окинул взглядом объемистый дорожный мешок, набитый до отказа, и присел на скамейку у стены, под неярко коптящим факелом.

— Сколько времени ты намерен провести в дозоре? — осведомился Герб.

Кай осторожно поднял с полки потрескивающий от наполнявшей его магии амулет Искристого Льда, проверил на прочность шнурки и повязал амулет на шею.

— Шесть или семь дней, — ответил он.

— Однако припасов ты взял дней на десять, — заметил Герб.

— Они не будут сковывать меня в пути, — сказал Кай. — Последнее время я приноровился проходить большие расстояния с грузом и потяжелее этого.

— Ты собираешься пройти за Порог? — прямо спросил Герб.

Кай не удивился проницательности старика. Он давно знал Герба, а Герб давно знал его. Ведь это именно Герб — когда-то очень давно — привел его сюда, на Туманные Болота, вырвав из когтей беды, в которую загнал Кая, тогда еще сопливого мальчугана, Большой Мир. Это Герб начал учить Кая быть болотником.

— Да, — ответил юный рыцарь.

— В такие походы не ходят в одиночку.

— Я знаю, брат Герб. — Кай поднял на старика глаза, посеревшие, будто присыпанные пеплом.

Старик некоторое время молчал, поглаживая белую бороду.

— Большой Мир основательно потрепал тебя, — начал он говорить, — тебе выпала нелегкая участь — первым из рыцарей-болотников нести службу там, а не на Туманных Болотах.

— И я не справился, — докончил за него Кай. — Я не выдержал. Наделал ошибок и сбился с пути. Только боги знают, как страшен Большой Мир. Находясь там, я с тоской вспоминал Туманные Болота. Здесь все ясно и честно. Здесь можно положиться на любого, кто окажется рядом с тобой, а от людей только и приходилось ждать лжи и предательства. Слово болотника — крепче скалы, а слово человека Большого Мира — будто изворотливая речная рыбешка: то юлит в мутной глубине, то искренне сверкает на солнце, а то вдруг помутнеет и застынет, умерев. Здесь четко знаешь своего врага, здесь дорога твоего Долга пряма и светла, а в Большом Мире нет прямых дорог: только кривые тропинки, и Твари Большого Мира хитры и коварны… Мне нужен был кто-то, кто учил бы меня, как выжить в Большом Мире, — помолчав, добавил он.

Герб усмехнулся.

— Мы поможем тебе, — сказал он, — не сомневайся в этом. Тебе незачем отправляться в поход, откуда ты вряд ли сумеешь вернуться.

— Я и не сомневаюсь, брат Герб, что Орден сможет рассудить то, что я натворил в Большом Мире. Я готов отвечать перед своими братьями. Но уж лучше…

— Лучше погибнуть рыцарем в битве с Тварями, чем навсегда лишиться права входить в Крепость, так? Ты этого боишься, брат Кай?

— Я не боюсь! — вскинулся Кай. Но тут же поник головой. — Боюсь, — признался он. — Я слышал речь Магистра Скара. Хоть он и взял время на раздумья, но я почти уверен, что мнения своего он не изменит. И… ты знаешь, брат Герб, он прав. Болотник не имеет права отступать от Кодекса ни на волосок.

— Магистру будет сложно осмыслить все, что ты рассказал на Суде. Скар никогда не покидал Туманные Болота, — сказал Герб, — он не знает Большого Мира…

— А кто из рыцарей-болотников знает его так крепко, как пришлось познать мне?! — воскликнул Кай.

— Я, — просто ответил старик. И, снова усмехнувшись на удивленный взгляд юноши, закончил: — Я ведь пришел в Крепость не зеленым юнцом, как ты. Мне было более двадцати лет, когда я впервые ступил на Болота. Я родился, вырос, возмужал и состарился в Большом Мире, брат Кай.

— Состарился? — пробормотал Кай. — Но ты же сказал, что тебе не было и тридцати…

— Время как кобыла, брат Кай, — щурясь на мерцающий свет потухавшего факела, сказал Герб, — чем сильнее ее нахлестываешь, тем быстрее она бежит. Тем быстрее приустанет и падет.

Кай не знал, что ответить на это.

— Я с отрядом рыцарей выхожу в дозор к полудню завтрашнего дня. Если желаешь, пойдем со мной, брат Кай.

Юноша не колебался нисколько:

— Нет, брат Герб. Я выйду за Стену один.

Факел на стене, шумно вспыхнув напоследок, выпустил длинную и тонкую струю черного дыма — и тотчас помещение запасника погрузилось во тьму. Только тлели в душном ее брюхе угольки факельной головни да мерцали и поблескивали разноцветными магическими огоньками амулеты на полках.

— Что ж, — раздался в темноте голос старого Герба. — Иди и возвращайся, брат Кай.

…С рассветом Кай покинул Болотную Крепость и направился к Порогу.

Первую Тварь он встретил лишь к вечеру следующего дня, неподалеку от Леса Тысячи Клинков…

ГЛАВА 4

Круглую площадку шириной в десяток шагов ограничивала невысокая изгородь из заостренных кольев. По утоптанной до гранитной твердости земле скользили друг вокруг друга два человека с короткими деревянными мечами в руках: крепко сбитый чернявый мужчина, обнаженный по пояс, и тонкая девушка в одежде из отлично выделанной кожи. Несмотря на сгущавшиеся уже сумерки, факелы, укрепленные на кольях, зажжены не были. Впрочем, для одного из бойцов отсутствие света не играло никакой роли: верхняя часть головы девушки — до самого носа — была затянута плотной черной повязкой. Двигалась девушка слегка заторможенно: ступала осторожно и деревянный свой меч держала перед собой, словно ощупывая им темноту. А движения мужчины, чьи глаза по-кошачьи посверкивали в полутьме, были легки, точны и совершенно бесшумны.

К слову, определить эту пару как бойцов можно было лишь по подобию оружия в руках. То, чем они занимались, трудно было назвать боем, даже учебным.

Девушка не нападала, только защищалась. А мужчина, прежде чем атаковать, зычно гаркал: «Верх!» — и сильно бил своим мечом девушке в голову. Или с криком: «Корпус!» — направлял удар в грудь. Или, предупредив: «Низ!» — атаковал ноги.

Девушка старательно парировала удары, руководствуясь, должно быть, только этими предупреждениями, так как видеть своего противника, безусловно, не могла.

Время от времени мужчина зачем-то вводил девушку в заблуждение: крикнув «Верх!», бил по ногам. Или, сообщив, что намеревается ударить по ногам, метил в голову.

Но девушка каким-то образом угадывала намерение чернявого и ставила блок там, куда летел его меч.

Этот странный танец продолжался до тех пор, пока мужчина, гаркнув «Верх!», не саданул девушку, вскинувшую меч к голове, деревянным клинком по бедру.

Сильный удар пришелся не плашмя, а ребром. Рот девушки болезненно скривился, но боль, видно, оказалась такой сильной, что она даже не смогла закричать. Выронив меч, она упала на бок, обеими ладонями накрыв ушибленное место.

Мужчина коротко усмехнулся и, передернув мускулистыми, лоснившимися от пота плечами, крутанул в руке учебный меч — будто это был самый настоящий клинок, который полагалось отряхнуть от крови, прежде чем вложить в ножны, — и бросил его в веревочное кольцо на поясе.

— О, боги!.. — простонала девушка, срывая с лица повязку.

Золотые волосы рассыпались по ее плечам, словно осветив белое лицо. Мужчина неглубоко поклонился, подавая девушке руку.

— Неплохо, ваше высочество, — сказал он. — Очень неплохо. Думаю, дня через два можно будет добавить в упражнение третий элемент — я буду обманывать вас, нанося удар и в корпус…

Ее высочество принцесса Лития с помощью недавнего своего противника поднялась на ноги.

— Сомневаюсь, Мастер Кулла, — все еще подрагивающими от боли губами проговорила она, — что я сумею угадать верное направление удара — единственное из трех…

— Не сомневайтесь, ваше высочество, — ответил Мастер. — Задав мне вопрос: как можно услышать в голосе собеседника ложь, вы взяли на себя обязательство узнать ответ. А я, если принялся вас учить, ответственен за то, что вы его все-таки узнаете. Рано или поздно. Таково правило Кодекса болотников.

— Не раньше того, как вы переломаете мне все кости, — заметила девушка.

— Я не намерен ломать вам кости, ваше высочество, — простодушно проговорил Кулла. — Я бью аккуратно. Но достаточно сильно для того, чтобы подстегнуть ваше сознание быстро и безошибочно определять ложь. На сегодня занятия окончены. Но если на то будет ваше желание, мы можем продолжить.

— Не стоит, — торопливо ответила Лития.

— Вы устали, ваше высочество? Чтобы быстрее получить ответ на вопрос, не следует жалеть себя. Время так быстро летит, а вам столькому нужно научиться.

— Для своих лет и своего положения я умею и знаю не так уж и мало, — проговорила Лития.

Прислонившись к изгороди, она умело и сноровисто принялась растирать себе травмированное бедро.

— Я ведаю мастерством травника; в лесу или в поле могу найти растения, годные в пищу; сумею приготовить целебный отвар или ядовитое зелье, — начала перечислять Лития, — я обучилась бою на мечах и продолжаю совершенствовать это умение. Наконец, я познаю искусство видеть и слышать, и, мне кажется, успехи мои в этом искусстве уже довольно внушительны…

— Не спорю, ваше высочество, вы овладели начальными навыками контролировать мир вокруг себя, — несколько снисходительно произнес Мастер, и принцесса тотчас уловила эту нотку в его голосе.

— Вам, Мастер Кулла, пришлось снять рубашку и куртку, иначе по шороху одежды я догадалась бы, куда вы направите следующий удар! — воскликнула она.

— Это так, ваше высочество. Но чтобы полностью овладеть искусством видеть и слышать, вам нужно потратить еще много времени, — спокойно заметил Мастер. — Хотя, следует заметить, брат Кай хорошо учил вас этому.

Принцесса выпрямилась. Бедро еще ныло, но умелые манипуляции уже подействовали — Лития могла свободно ступать на ушибленную ногу. Мастер снял с кольев свою одежду. Стало совсем темно. В хижинах Укрывища тут и там зажигали огни.

— Позвольте спросить, Мастер Кулла, — вдруг задала принцесса вопрос, который мгновение назад пришел ей в голову. — Вы — опытный маг и сильный воин. Почему вы не оставите Укрывище и не войдете в Крепость? Разве вы не достойны того, чтобы стать Рыцарем Порога?

— Я сражался за Стеной три года, — спокойно ответил на это Кулла, ловко завязывая шнурки куртки. — А затем осознал, что мое место здесь, в Укрывище. Мой Долг — учить молодых. И я вернулся.

— Вы… — принцесса замялась, желая сформулировать свою мысль тактично, — вы… не совсем подошли Ордену, раз Магистр отпустил вас в Мастера?

— Магистр не имеет права направлять кого-либо на Путь. Каждый сам должен понять свое предназначение, ваше высочество. Это случается само собой. В один прекрасный момент просто понимаешь: вот оно, то, к чему шел всю жизнь. Главное — не пропустить этот момент. К счастью, на Туманных Болотах это невозможно… Долг болотника — уничтожать Тварей, защищая человечество, — продолжал Кулла. — Я обучаю юных воинов разить чудовищ, не значит ли это, что и я сражаюсь с Тварями?

— Пожалуй, что значит, — подумав, призналась Лития.

— У нас у всех один Долг. Но к его исполнению мы идем различными путями. А как вы понимаете свой Долг, ваше высочество?

Этот вопрос застал Литию врасплох. Впрочем, она довольно быстро справилась с замешательством.

— Я рождена в королевской семье, — сказала она. — Странно, что вы спросили… Мой Долг — править королевством, Мастер Кулла.

Мастер усмехнулся.

— Ваше высочество, — сказал он, — далеко не всегда указанный при рождении Путь — тот самый, единственно верный, который вы выберете, когда придет время…

— Вы ошибаетесь, Мастер Кулла! — воскликнула принцесса, это высказывание Куллы больно укололо ее самолюбие. — Вы хотите сказать, что особа, в благородной крови которой пылает божественный огонь, унизится до какого бы то ни было другого занятия? Я еще понимаю, когда низкорожденный, прилагая массу усилий, добивается более высокого положения, но чтобы член королевской семьи добровольно сошел с Пути, на который направили его боги… Я о таком не слышала. Не могу даже вообразить, что такое может случиться. Человеку свойственно стремиться вверх, а не опускаться вниз!

Тут Мастер Кулла рассмеялся.

— Ваше высочество! — сказал он. — Вам ли не знать, как подчас трудно определить, где верх, а где низ…

Лития ничего не ответила на это.

Над изгородью вдруг возникла бритая голова Оттара, покрытая разводами подсохшей болотной грязи. Свирепо сопя, северянин швырнул на площадку грязный кожаный мешок. Ударившись о землю, мешок вскипел злобным шипением.

— Одиннадцать змей, — не оборачиваясь, мгновенно среагировал Кулла. — Очень хорошо, сэр Оттар.

Лицо северного рыцаря было страшно бледным. Угрюмая темень залегла в резко обозначившихся морщинах на лбу. Рот был плотно сжат, бровь над правым глазом набухла багровой гулей, а на левой щеке змеилась длинная кровавая ссадина.

— Урок выполнен! — с явным вызовом в голосе прохрипел северянин.

— Сэр Оттар, — позвала принцесса, — насколько я помню, на Гадючью Лужу вы уходили не один. Где же мальчишка, что был с вами?

Вместо ответа Оттар икнул, закатив глаза. Он запрокинулся, и спустя мгновение по ту сторону изгороди послышался тяжкий глухой удар могучего тела о землю.

Еще до того, как отправиться в свой первый морской поход, Оттар слыл в родном селении главным силачом. Было ему восемь лет, а уж он побивал на кулачках парней, на чьих лицах начинали пробиваться усы. А через два года с верзилой-переростком опасались схватываться в шуточных поединках и взрослые мужчины. Быть может, кто-то из них и сумел бы свалить Оттара, но велика была опасность, что малолетний здоровяк все-таки одолеет. Куда деваться в этом случае от позора?..

Не только природной силой брал Оттар. Даже в дружеском бою — лишь только чувствовал он серьезное сопротивление, тотчас кровавое бешенство ударяло ему в голову. И уж тогда пусть трещат кости — соперника и собственные, пусть хлещет красная юшка из обеих ноздрей, пусть летят изо рта выбитые зубы — лишь бы одержать верх. Только бы, когда схлынет одуряющий боевой азарт, увидеть, что противник валяется на земле, что победа досталась не ему, а тебе и что он, а не ты познал позор поражения. Как-то раз в ходе очередной драки соперник Оттара, парень лет на пять старше его, подхватил с земли увесистую ледяную глыбу… Только когда великовозрастный противник заскулил в сугробе, щедро окрашивая голубой снег красным, Оттар понял, что дрался — и победил! — со сломанной в двух местах рукой.

Воины Утурку, Королевства Ледяных Островов, славились своей граничащей с безумием свирепостью. Юных ратников обучали вводить себя в неистовство сначала с помощью особых зелий, а затем — одним лишь усилием разума. Впадая в ярость, воины Утурку не чувствовали боли и страха и, даже получая серьезные увечья, еще какое-то время сражались наравне с невредимыми собратьями — пока не истекали кровью. Оттара не пришлось обучать этому умению, и уж тем более никакие зелья ему не были надобны. Боевая ярость просыпалась в нем сама собой. «Вот воитель, сердце которого закалил в своей небесной кузнице Андар Громобой!» — говорили про Оттара ратники дружины его отца.

Лучших из лучших воинов Утурку отсылали в Северную Крепость Порога. Удостоился чести и род Оттара отправить туда достойнейшего из своих сынов. В то время только-только пробивалась нежная поросль усов и бороды на юном лице Оттара, а уж за широченными его плечами было с дюжину морских походов и с полсотни загубленных жизней.

Северная Крепость Порога не имела традиции обучать молодых воинов премудростям боя с Тварями вне поля брани. Юношей брали в дозоры сразу по прибытии, но первые пять-шесть вылазок новобранцам дозволялось только наблюдать либо выполнять неопасные поручения старших рыцарей. Оттар проявил себя в первой же схватке с Тварью, выползшей на скалистый берег из спрятанного на черном дне Вьюжного моря Северного Порога, в схватке с Тварью, получившей от рыцарей Крепости имя Серого Подледника.

Существо, похожее на громадную морскую змею, состоящее из жира и мышц, обтянутых непробиваемо толстой кожей, было почти мертво и истекало бесцветной вязкой слизью — тяжелое копье одного из старших рыцарей угодило ей в пасть, пронзив язык и глубоко вонзившись в гортань. Но агонизирующим движением мощного хвоста она расколола нависшую над крутым берегом скалу. Рухнув в воду, обломок скалы вышиб высоченную волну, которой смыло со скользкого отрога двух защитников Северной Крепости, приготовившихся добить Подледника. Лицом к лицу с Тварью остались трое: старший рыцарь, метавший в чудище копья с верхнего отрога, и двое юнцов, замерших на другом отроге, под которым — на расстоянии вытянутой руки — извивалась раненая Тварь.

Рыцарь наверху закричал, указывая жестом, что нужно отступать. Парень рядом с Оттаром не медля полез наверх по обледенелым скалам, цепляясь за веревку, которая заранее была укреплена на крюке, вонзенном в щель между камнями. Оттар дернулся было за ним, но… остановился. Тщеславие и желание показать себя взыграло в нем. Примерившись, он поднял меч над головой и прыгнул с отрога — и угодил-таки на метавшуюся внизу огромную и голую, как валун, башку Подледника. Удержаться на этой башке не представлялось возможным, да Оттар и не собирался делать этого. Едва приземлившись, он вонзил меч в мутный серый глаз чудища, попав точно между двумя вращающимися друг вокруг друга черными зрачками.

Со страшным ревом Подледник низвергся в морскую пучину, мотнув перед этим башкой с такой силой, что Оттара отшвырнуло в море на добрых три сотни шагов.

Северная Крепость Порога располагалась на скалах, называемых Ледниками Андара, и рыцари Крепости традиционно не использовали броню, изготовленную из металла. Им, кому приходилось чаще карабкаться по камням и склонам ледников, чем ходить по земле, более подходила броня, сделанная из звериных шкур. Пропитанная особым составом, многослойная эта броня по прочности мало чем уступала металлической — к тому же почти не сковывала движения. В ней можно было даже держаться на воде какое-то время, не рискуя утонуть. Закованные в металл рыцари, очутившись в ледяной воде Вьюжного моря, тут же пошли бы на дно, не имея ни малейшего шанса спастись. А рыцарям Северного Порога — с некоторым, правда, трудом — удалось-таки выплыть на берег. Спасать безрассудного юношу, рискнувшего жизнью, чтобы добить Тварь, не имело смысла. Рыцари уже карабкались наверх, когда один из них закричал, вытянув руку туда, где в открытом море среди осколков льдин то появлялась, то исчезала белокурая голова. Оттар вовсе не барахтался, из последних сил удерживая себя в этой жизни, — он размеренно плыл к берегу, по-тюленьи громко отфыркиваясь, изредка отдыхая, если попадался достаточно большой осколок льдины. Нечеловеческая сила юного великана поразила даже видавших виды защитников Северной Крепости.

Через несколько дней Оттар был посвящен в королевские рыцари Братства Порога. Правда, все эти дни до посвящения ему пришлось вне очереди заниматься грязной работой на кухне — за то, что ослушался приказа старшего.

Безусловно, среди рыцарей Северной Крепости нашлось бы немало таких, кто мог бы превзойти Оттара в воинском мастерстве, но уяснить этот момент юноше так и не пришлось. На Вьюжном море взрослели рано, и все, кто приходил в Крепость, являлись уже опытными воинами. Поэтому рыцари Северного Порога довольно редко проводили между собой тренировочные поединки. Крепость руки, меткий глаз, умение быстро передвигаться по отвесным скальным стенам, прыгать через мгновенно разверзающиеся под ногами снежные пропасти, да еще особенности ведения боя против северных Тварей — совершенствованию этих навыков посвящали ратники все свое свободное время.

Только полгода провел Оттар в Северной Крепости Порога. Этого времени оказалось для него недостаточно, чтобы понять: что же это на самом деле такое — Братство Порога. Незамысловатым своим разумом осознавая одно: главное в этом мире — сила и ловкость, Оттар хоть и являлся одним из лучших рыцарей Северной Крепости, но все же оставался тем, кем и был до вступления в Братство, — рубакой и убийцей.

А затем воля короля призвала его в далекий Дарбион. Оказавшись в королевском дворце, молодой исполин на прочих столичных мужчин с оружием смотрел свысока. Уж городские-то изнеженные жители, даже и те, кто считал себя умелыми воинами, никакой конкуренции ему составить не могли. Только к рыцарю Горной Крепости Порога, сэру Эрлу, также призванному на дворцовую службу, Оттар относился как к равному. Но внутренне все же был уверен: сойдись они в поединке, у рослого красавца в сверкающих доспехах шансов выстоять против него будет немного. Пусть сэр Эрл изучил все боевые искусства, известные рыцарям Шести Королевств, пусть в своей Горной Крепости Порога сэр Эрл доблестно уничтожает жутких драконов, приходящих из-за Горного Порога, но против могучей силы воина Утурку все эти умения и навыки окажутся бесполезны.

Все больше и больше времени, свободного от службы во дворце, Оттар проводил в кабаках, куда являлся инкогнито, заматывая тряпками рукоять своего меча, на которой, как у всех рыцарей Братства Порога, скалила клыки голова виверны. Оттар быстро изучил все злачные места Дарбиона и посещал только те кабаки, в которых легче было напороться на неприятности. Северянин скучал без сражений и драк, а какой, даже самый отчаянный, головорез рискнет сойтись в схватке с Рыцарем Порога? Вот и приходилось молодому великану маскировать знак своей принадлежности к Братству.

Когда во дворец явился рыцарь Болотной Крепости сэр Кай, Оттар не сразу угадал в этом невысоком худощавом юноше человека, способного хотя бы минуту продержаться в более-менее серьезной схватке. Но вихрь последующих событий предоставил ему достаточно доказательств того, что этот болотник Кай — величайший из воителей, рождавшихся когда-либо на землях людей. Казалось, ничто не может сокрушить его. В своем сознании северянин находил только один образ, могущий встать на одну планку с таким воином, как Кай, — Андар Громобой, бог войны и разрушения. Поэтому состязаться в силе и воинских навыках с Каем Оттару даже не могло прийти в голову. Как не могло прийти в голову и то, что обычный человек может попросту научиться тому, что знает и умеет Кай. Это — не человеческое. Это — богом данное. Думать иначе Оттар не мог. Это сломало бы в нем всю сложившуюся систему ценностей. Это унизило бы его самого. Ибо, всю свою жизнь не знавший поражений и не видевший себе равных, Оттар согласен был восхищаться только сверхъестественной силой. Потому к попыткам принцессы Литии научиться чему-то у болотника Оттар относился снисходительно. Разве ж дева может смыслить что-то в воинском ремесле…

Слова мальца Атки о том, что среди рыцарей Болотной Крепости Порога есть такие, кто не уступит Каю в могуществе, ничего, кроме внутреннего смеха и откровенного возмущения, у Оттара не вызвали.

Однако короткая схватка с этим парнишкой разрушила всю эту ладную картину умозаключений, сложившуюся в простодушном мозгу северянина. Подобного потрясения Оттар не испытывал никогда за всю свою жизнь. Выходит, все, что говорил Атка, все, что так легко поняла Лития, — и есть истина?!

Первые минуты после того, как пришел в чувство, Оттар ощущал себя увечным карликом, вдруг попавшим в царство могучих великанов. Чтобы не потерять себя в этом царстве, у него оставался только один выход…

И тогда он снял с наспинной перевязи свой топор и крикнул вслед удалявшемуся по направлению к Укрывищу Атке:

— Эй, молокосос! Далеко собрался? Мы с тобой еще не закончили… — и отшвырнул топор как ненужную теперь игрушку далеко в сторону.

— Ты звал меня, брат Оттар? — спросил появившийся из-за туманной завесы паренек.

— Давай сюда мой мешок! — рявкнул Оттар. — Времени, чтобы его наполнить, у меня еще хватит!

Атка глянул в перекошенное лицо верзилы своими громадными глазами — и будто что-то понял. Он без слов отдал Оттару мешок.

Северянин выслеживал змей в полутьме с яростью и упорством умирающего от голода аиста. Несколько раз, промахиваясь в броске, он падал — и разбил себе лицо, ударившись о торчавший из грязи виток корня болотного деревца. Боль не отрезвила его. Изловив нужное количество змей, Оттар не остановился. Наверное, он рыскал бы по Гадючьей Луже до самого утра, выковыривая змей из их нор, но одиннадцатая гадина изловчилась цапнуть его за руку. Даже укушенный, рыцарь не разжал пальцев. Только положив змею в мешок, он позволил Атке напоить себя целебным отваром.

— Необходимо два часа лежать без движения, — сказал паренек, закончив врачевать ранку. — А не то снадобье не подействует должным образом.

— Ни хрена подобного! — прохрипел Оттар, чувствуя, как все плывет у него перед глазами. — И так провозились до самой ночи. Позже всех придем… позориться… А все из-за того, что ты языком своим трепал, вместо того чтобы… чтобы…

Придумать продолжение фразы Оттар так и не смог. Он двинулся вперед, покачиваясь, прижимая к груди исходящий шипением кожаный мешок. Через несколько шагов он упал, но сумел подняться. Впрочем, совсем скоро ноги снова отказались нести его.

— Брат Оттар! — Атка, колеблющийся, словно язычок умирающего пламени, возник перед меркнущим взглядом северянина. — Тебе нельзя двигаться. Оставайся лежать. Я буду рядом.

— Пошел вон!

— Я не могу оставить тебя.

— Тогда… помоги встать. Ежели силенок хватит…

Силенок Атке хватило. До самого Укрывища он поддерживал с громадным трудом ковылявшего Оттара, так и не согласившегося выпустить из рук мешок с пойманными гадюками. Но как только они ступили на территорию Укрывища, верзила вдруг почувствовал прилив сил.

— Убирайся! — оттолкнул он Атку. — Сам дойду…

Паренек отступил на шаг и критически оглядел Оттара. Тот уже почти и не шатался, хотя только он сам знал, чего ему это стоило.

— Ты очень силен, брат Оттар, — проговорил Атка и, махнув на прощание рукой, направился в сторону хижины, где проживал вместе с пятью такими же, как он, учениками. — Но все же я посоветовал бы тебе весь завтрашний день провести на лежанке, — сказал он, на мгновение обернувшись.

— Я буду у Мастера чуть свет! — рявкнул Оттар. — А ты, сопляк, не вздумай проспать!..

Оттар знал, где в это время найти Мастера Кулла. Каждый шаг до тренировочной площадки давался ему со все возрастающим усилием. А добравшись-таки до места и ухватившись за изгородь, северный рыцарь отчетливо понял, что сейчас снова лишится чувств.

ГЛАВА 5

Король великого Гаэлона его величество Константин Великий стоял на балконе городской ратуши города Агара.

Король видел черепичные крыши, на многих из которых чернели уродливые проломы, видел узкие ущелья улиц, по которым сновали подгоняемые командирами ратники, но, несмотря на усилия воинов, трупов на этих улицах оставалось еще порядочно. Прямо под балконом, на городской площади, среди каменных осколков валялась разбитая повозка, а чуть поодаль от нее на покрытых почернелой запекшейся кровью булыжниках безобразно громоздилась груда красного мяса и белых костей — все, что осталось от запряженной в телегу лошади. В холодном воздухе висел настойчивый смрад гари, а с западной окраины тянулись к центру иззубренные полосы черного дыма — словно небо отразило кривые ветви какого-то гигантского мертвого дерева.

Далеко за городом на вершине холма виднелся храм Вассы Повелительницы Бурь. Храм представлял собою пятиугольную башню, довольно широкую в основания и сильно сужающуюся кверху. Ни одного окна башня не имела, свет в помещение падал через большое отверстие в крыше, на которой высились гигантские, словно для великанов изготовленные, копья с широкими медными наконечниками. Храмы хозяйки небесных стихий никогда не строили в пределах города: Повелительницу Бурь оскорбляли тесные городские стены… Так утверждали жрецы, с которыми Васса говорила грозовыми ночами, подавая знаки ударами молний в копья на крыше. Отчего-то взгляд Константина зацепился за этот храм…

На розовом рассветном небе над ратушей нечетко посверкивало холодным голубоватым светом очертание гигантской паутины. Константин чувствовал присутствие этой небесной сети, не видя ее. Многое было доступно великому магу, он мог почти все, но вскинуть голову к небу Константин был не в состоянии. Меж лопатками короля топорщил одежду корявый горб, и тело короля было согбенным, будто горб тот наливала неимоверная тяжесть. Длинный кривой нос, похожий на мощный клюв хищной птицы, сильно выделялся на сером лице, обтянутом сухой кожей так туго, что ни самой малой морщинки на нем нельзя было отыскать. Углы широкого и тонкогубого черного, точно очерченного углем, рта были скорбно опущены. Черная хламида, укрывавшая искривленное королевское тело, змеилась потрескивающими крохотными голубыми искорками.

Генерал королевской гвардии сэр Гаер пересек широкий пустой зал, расстилавшийся за спиной Константина, и, почтительно склонив голову, остановился, не дойдя десяток шагов до своего короля. Генерал знал, что стоит ему сделать еще один шаг, и магическая защита, окружавшая повелителя, парализует его.

Константин ощутил мягкое прикосновение к своему затылку, необычное прикосновение — будто чья-то длань свободно проникла под кости его черепа, несильно сжала запульсировавшее вещество мозга… Король снова взглянул на храм Вассы, словно незримая эта длань повернула его голову в нужную сторону.

Константин прикрыл глаза, все еще ощущая присутствие Отца рядом с собой и в себе.

«Что ты хочешь сказать мне?» — мысленно спросил он. Но ответа не последовало.

Король подождал немного и, открыв глаза, мотнул головой. Если Отец молчит, значит, не пришло еще время ему говорить…

Легким движением век Константин открыл для Гаера проход и мысленно послал ему разрешение приблизиться.

Генерал вышел на балкон и встал рядом с королем. Тот молчал, и генерал не смел заговорить первым.

— Жаль, что тебя не было со мной этой ночью, — скрипуче произнес наконец Константин.

— Я уже слышал, ваше величество, о том, что случилось, — негромким густым голосом проговорил Гаер.

— Высокий Народ показал себя, — сказал Константин. — Им известно: я знаю о том, что они встали на сторону сэра Эрла, но они решили лишний раз продемонстрировать свою мощь. И узнать мою.

— Они стремились запугать нас, ваше величество.

— Нет, генерал! — резко ответил король. — Они прекрасно знают, что я не отступлю. Они не меня решили устрашить. Они решили устрашить тех, кто присягал мне в верности. Устрашить или… дать надежду. Ты ведь знаешь, как люди относятся к Высокому Народу. Эти существа для них — полубоги. Образец чистой силы, красоты и мудрости. А правду… правду знают очень немногие.

— Но вы дали им достойный отпор, ваше величество. Атака захлебнулась, и нападавшие бежали.

— Добрая треть Агара лежит в руинах, — сказал Константин, вытянув руку и обведя над городом полукруг. — Сколько погибло моих солдат! И сколько горожан, из которых бы получились славные солдаты… И ты думаешь, генерал, эти смерти зажгут в сердцах людей злобу к Высокому Народу? Нет. Уже сегодня эти людишки будут говорить, что власть его величества Константина незаконна и богомерзка, раз сам Высокий Народ восстал против нее. Высокий Народ явил свой гнев, разрушив город, где остановилось войско нечестивца. Эти смерти поставят в вину мне, генерал.

Сэр Гаер, статный чернобородый мужчина, благородную красоту лица которого портили лишь чересчур глубоко посаженные глаза, слушал своего короля, склонив голову.

— Немалая часть Смрадокрылов уничтожена, — другим голосом, лишенным сожаления, но полным ненависти, проговорил Константин. — Высокий Народ поднял из Тайных Чертогов своих горгулий. Я не думал, что эти создания еще существуют… Нападавшие не стремились атаковать ратушу, хотя не могли не знать, что я избрал это здание своей резиденцией. Их задачей было — навести панику. И это им вполне удалось. Как только в бой вступили мои маги, как только они, первым делом поставив над ратушей Необоримую Сеть, ударили Пламенными Кнутами, Серым Вихрем и Тенями Бессмертных, эльфы поспешили удрать… — Константин замолчал и договорил после паузы: — Ни одну тварь поразить нам не удалось.

— Мы достанем их, ваше величество, — произнес Гаер. — Придет время решающей битвы, и им уже некуда будет бежать.

Король не ответил на это высказывание ничего. Он искривил шею, косо глянув в лицо генералу, и спросил:

— Твоя поездка окончилась не так хорошо, как мы предполагали, верно?

Генерал понимал, что подыскивать смягчающие формулировки не имеет смысла. Константин без труда мог заглянуть в его мысли… если уже этого не сделал. Поэтому сэр Гаер ответил:

— Верно, ваше величество. Не все мои люди, посланные во владения окрестных вассалов вашего величества, вернулись с подкреплением. Эти провинциальные дворяне ненамного умнее тупой деревенщины, которой управляют. Из шести только четверо явились в Агар.

— А что с теми двумя?

— Барон Урих со своими рыцарями и ратниками подался к Серым Камням Огров. Он опередил нас на три дня пути. Так что преследовать предателей было бы напрасной тратой времени. А старый граф Ольрид… — Гаер жестко усмехнулся. — Я сам навестил графа. Замок его почти пуст, и в деревнях только старухи, старики, дети и женщины, прячущиеся по хижинам. От них я и узнал, что во владениях Ольрида побывали гонцы сэра Эрла. Даже представить тошно, какой преступной дряни они наговорили, если все здоровые мужчины, способные сражаться во имя своего короля, подались в леса. Ну а что касаемо графа… Впрочем, ваше величество, вы можете сами поговорить со старым Ольридом…

— Ты привез его в Агар?

— Да, ваше величество. И еще полсотни мужиков покрепче — из крестьян и замковой челяди. Кое-кому можно дать в руки оружие, а остальных отправить служить в обоз.

— Давай его сюда! — велел Константин таким тоном, будто, изнывая от голода, подал знак внести изысканное блюдо.

Генерал обернулся и махнул рукой гвардейцам, застывшим у дверей пустого зала. Спустя четыре удара сердца ратники втащили на балкон трясущегося тучного старика в изорванной и запыленной одежде, босого, с растрепанными седыми волосами и всклокоченной, серой от пыли бородой.

Константин рывком обернулся к пленнику — так резко, что гвардейцы отпрянули назад, едва не выронив свою ношу. Тело короля оставалось сильным и ловким. Вовсе не хворь согнула могущественного мага пополам. Когда-то он был строен и даже, пожалуй, привлекателен. Но частые посещения Темного мира изменили его внешность. И, как не без оснований предполагали многие из его сторонников, не только внешность…

— Граф Ольрид, вассал мой, — хищно улыбнулся король пленнику, показав длинные желтые клыки, на мгновение оттопырившие нижнюю губу. — Вы теперь не так веселы, как на пиру по поводу моей коронации.

— Ваше величество… — провыл старик, — ваше величество…

Было ясно, что на связную речь пленник неспособен. Поэтому заговорил генерал Гаер.

— Когда я прибыл в замок графа, мне велели передать, что его сиятельство очень болен и не может встать с постели, чтобы выйти ко мне. Тем не менее я прошел в графские покои, где застал милорда Ольрида стонущим под пуховым одеялом. Я спросил его, куда подевалась большая часть его людей, и милорд пролепетал, что так-де занемог, что уж и уследить за собственными владениями не в силах. Плел он что-то про голод в своих краях, спасаясь от которого люди и ударились в бега…

— Болен? — вопросительно проговорил Константин, кривя шею, чтобы заглянуть в лицо графу.

От королевского взгляда лицо Ольрида обмякло, будто на нем разом ослабли все мышцы.

— Вы лжец и трус, граф, — сказал король. — И что страшнее того — изменник и клятвопреступник.

— Светоносный Вайар мне свидетель… — захрипел старик.

— Не богохульствуйте, граф, — поморщился король. — Хотя… светлым богам давно нет дела до живущих в этом мире…

— Милорд Ольрид, будучи вытащенным из постели, довольно резво пробежал часть дороги, — заметил сэр Гаер. — Этому, конечно, поспособствовало то, что я приказал привязать его к своей лошади…

— Редко приходится слышать о том, как немощные старики состязаются в скорости в гвардейскими скакунами, — усмехнулся Константин. — Что ж… Королевский военный совет собран? — обратился он к Гаеру.

— Ждут только вас, ваше величество.

— Видите ли, граф, мне сейчас некогда, — сказал Константин Ольриду. — К тому же мне неприятно подолгу беседовать с теми, кто, улыбаясь мне в лицо, готов вонзить в спину нож при удобном случае.

Король-маг взглядом указал генералу за балконные перила. Сэр Гаер кивнул гвардейцам.

Старика, который, кажется, не понял, что делает последние в своей жизни глотки воздуха, подняли на вытянутых руках и швырнули с балкона. Кивком же генерал отпустил ратников.

— Не убирать эту падаль трое суток, — велел Константин, глядя на распростертое тело с неестественно вывернутыми конечностями. — И поставь рядом ратника, который бы отвечал всем интересующимся, кто это и за что удостоился такой чести.

Судя по всему, зал совещаний Агарской ратуши выполнял роль и зала для пиршеств.

«Причем пировали здесь, должно быть, гораздо чаще, чем проводили совещания по поводу благоустройства города», — подумал Константин, брезгливо оглядывая длинный тяжелый стол, испещренный следами от ножевых лезвий и пятнами от пролитых яств.

Король-маг испытал неприятное чувство, незначительным усилием воли вызвав в сознании образы того, что происходило в этом зале прежде, чем в Агар пришли королевские войска. Видения беззвучно гогочущих толстяков в вычурно-богатых одеждах и полуголых полногрудых подавальщиц закружились в его голове, тошнотворный запах десятков блюд уязвил его ноздри, дурман похоти на мгновение замутил зрение. Константин с отвращением отогнал от себя видения.

И окинул взглядом собравшихся за столом членов его военного совета.

Их было одиннадцать.

Генерал королевской гвардии Гаер, трое его военачальников и семеро высокородных вассалов, присоединившихся со своими отрядами к армии короля.

Напротив Константина восседал юный герцог Асхат Дарбионский, отпрыск одной из самых богатейших семей Гаэлона. Отец Асхата предоставил в королевское войско двенадцать тяжеловооруженных рыцарей, четыре сотни наемных пехотинцев, полсотни лошадей и столько золота, сколько хватило бы для найма еще пары сотен опытных вояк, но все это не освободило его семью от обязанности лично принять участие в королевском походе. Сам старый герцог по причине преклонного возраста воевать не пошел, отправив к королю сына. Сэр Асхат, рыцарское звание получивший по наследству, военным искусствам особого внимания никогда не уделял и ни разу ни в одном турнире принять участие не удосужился, предпочитая сражаться с окороками и колбасами. Был сэр Асхат, несмотря на свои двадцать три года, очень жирен; даже ношение доспехов было для него мукой, и, глядя сейчас на необъятную его кирасу, на которой горел падавший из окна луч утреннего солнца, Константин думал, что смысл бытия для этого человека сосредоточен в его же утробе. Асхат сидел неподвижно, шумно дышал открытым ртом, вперившись в короля ничего не выражающим взглядом.

Рядом с Асхатом помещался барон Иструб, громадный, налитый здоровой силой мужчина лет сорока. Мохнатая медвежья шуба, накинутая поверх сияющих лат, зрительно увеличивала его и без того внушительную фигуру. Заметив, что королевский взгляд пал на него, Иструб преданно встрепенулся. Константину не было нужды смотреть его мысли. Всем своим видом Иструб показывал, что верен своему королю до последней капли крови. Но великий маг понимал, что, будь на его месте старый Ганелон, барон служил бы ему с тем же тщанием, с каким служит сейчас Константину. Иструб почитал корону, а не короля. Константин же нуждался в единомышленниках, а не псах. Но, по крайней мере, предательства от барона ожидать не приходилось.

Не стал заглядывать Константин в мысли и генерала Гаера. Когда-то он уже проделал такое — и этот человек понравился ему. Генерал служил еще старому королю Ганелону Милостивому, но, не будучи в числе заговорщиков, без сомнений перешел на их сторону во время переворота. Вовсе не для того, чтобы сохранить себе жизнь (хотя и по этой причине тоже, конечно). Вот уже двести лет, как на землях Шести Королевств не было ни одной войны. Королевская гвардия Гаэлона, насчитывающая тысячу двести ратников, ни разу не изведала настоящей битвы, проводя время в унылых учениях, больше похожих на парадные показы. Самые серьезные схватки случались только тогда, когда на дорогах королевства появлялась какая-нибудь особо свирепая разбойная шайка, с которой не могли справиться своими силами власти близлежащих городов. Каждый второй королевский гвардеец ни разу не обагрил свой меч кровью врага. А сэр Гаер был прирожденным воином, одним из тех людей, кто зенит своей жизни встречает или в высокой воинской должности, или во главе банды отчаянных душегубов… Мирная жизнь душила его. Придворных, ожиревших настолько, что на дальние расстояния передвигаться они могли только в карете, а не верхом, он ненавидел. Королевских рыцарей, выплескивающих удаль на ристалищах турниров, — презирал. Добродушного короля Ганелона генерал в глубине души презирал тоже: за толстопузую вялость, мешавшую ему расширять границы королевства за счет территории соседей, за праздную скуку пустых дней двора, за то, что король к концу жизни из храброго рыцаря, блиставшего на турнирах, превратился в чревоугодника и бражника… Всю свою жизнь генерал королевской гвардии сэр Гаер мечтал о настоящей большой войне, о кровопролитных сражениях, ради которых, как он считал, и появился на свет… Он изучал древние хроники, повествующие о сражениях былых лет. Знал наизусть всех великих полководцев Шести Королевств. Мог по минутам воспроизвести ход любой истинно великой битвы, когда-либо прогремевшей на землях, населенных людьми. Он был влюблен в те времена, когда мужчины еще помнили о том, что они мужчины. И мало кто знал, что генерал постоянно держит при себе обшитый алым бархатом ящик с золотыми уголками и стальным хитрым замком, который открывается без ключа. И уж точно никому не было известно, что хранит сэр Гаер в этом ящике. Похожее на сладострастную боль чувство испытывал генерал, когда открывал ночами алый ящик и по одному доставал из укромного его нутра искусно вырезанные из драконьих костей фигурки воинов. Сколько бессонных ночей пролетели в один миг, сколько битв разыгрывалось в генеральских покоях в эти ночи…

Когда грянул переворот, сэр Гаер тотчас инстинктивно определил могучую силу заговорщиков… и не стал препятствовать развязавшейся во дворце бойне. Он безошибочно угадал, что эта бойня — только начало длительной череды яростных битв, только начало большой настоящей войны…

А вот в мысли графа Датона Агарского, прибывшего с людьми генерала Гаера сегодня утром, Константин заглянул. Граф, немолодой уже человек с мягким, безволосым и белым, как у женщины, лицом, облаченный в доспехи, искусно покрытые золоченой декоративной вязью, выглядел словно богатый вельможа на торжественном приеме. Тем не менее всем было известно, что граф Датон много беднее каждого из присутствующих здесь. Эти великолепные доспехи да еще полуразвалившийся замок — все, что оставил ему его отец, в свое время от собственных же подданных получивший прозвище Водочный Бочонок. Граф Датон привел с собою лишь три десятка дурно вооруженных пехотинцев и двоих конных рыцарей, по внешнему виду которых можно было предположить, что в ряды королевского войска их позвал не долг, а желание заработать.

Константин увидел в мыслях Датона то, что и ожидал увидеть. Жажда золота снедала графа, жажда золота и власти. Граф был единственным, кто искренне радовался создавшейся ситуации. Сделав ставку на королевскую мощь, он получил верный шанс изловить в мутной воде войны свою рыбку удачи. «И этот не предаст», — подумал Константин.

Мысли прочих вассалов короля гудели черными шершнями страха. Король-маг внушал высокородным рыцарям такой ужас, что предполагать предательство с их стороны было бы глупо.

«А Гархаллокс еще говорил, что я не умею понимать людей, — подумал Константин. — Что же такого непонятного можно отыскать в их головах? Все они — до смешного просты и предсказуемы. Достаточно уяснить, что правят ими их собственные слабости, и тогда не нужно даже трудиться читать их мысли…»

Подчиняясь разрешающему жесту Константина, поднялся генерал Гаер. До Серых Камней Огров, где засел мятежный рыцарь сэр Эрл Сантальский со своими приспешниками, оставалось несколько дней пути. Близился час решающей битвы, и следовало уже сейчас обсудить некоторые ее моменты.

Константин не слушал генерала.

Его вдруг охватила злоба. За что они все сражаются? Алчность, ожидание награды, тупая верность традициям долга и страх — вот что заставляет их быть рядом с ним, а не попрятаться по своим норам. И самое главное: никогда ему не удастся втолковать этим дурням — что же позвало его самого стать тем, кем он стал. Отворить реки крови, перевернувшие этот мир.

Ведь он сражается за них и ради них! Ради этих недоумков, неспособных даже понять его. Ради этих скотов, не видящих дальше своего носа и не стремящихся пошире открыть глаза.

Когда-то, тысячелетия назад, на землях, где сейчас раскинулись Шесть Королевств, родился тот, кому предначертано было предпринять попытку объединить человечество в единую мощную Империю. Грянула череда кровопролитных войн, ослабившая оборону Порогов… Какую страшную цену заплатили люди за это! Высокий Народ, живший тогда не в своих Тайных Чертогах, а среди людей, в одночасье развязал жестокую бойню, в которой выжили только те, кому позволено было выжить. Такое нельзя было стереть из людской памяти. И в истории человечества та бойня осталась под названием Великой Войны. По сей день во всех Шести Королевствах рассказывают древнюю легенду о Великой Войне. О необъяснимом мятеже Высокого Народа, о кровавых битвах, в результате которых люди… сокрушили войска Высокого Народа и загнали их в Тайные Чертоги. У Константина не было ни малейших сомнений по поводу того, кто именно придумал и заставил людей поверить в лживую легенду о Великой Войне… Выйдя победителями, представить себя побежденными, чтобы люди и дальше считали себя сильными и свободными.

Константин зло ощерился. О, эльфы, имя вам — коварство! За столетия жизни рядом с людьми вы успели изучить их так, как сами люди этого никогда не смогут! Слишком короток человеческий век. Устроив резню, после вы год за годом трудились над тем, чтобы всякие воспоминания о ней исчезли из памяти людей. Человеческий век короток, а память людей — еще короче. Бежали годы, человечество росло, заполняя когда-то опустошенные и выжженные территории, и ненависть испарялась из сердец, как гнилая вода из расселин камней. Высокий Народ, сначала действовавший тайно, слухами, стал покидать свои Тайные Чертоги и входить в города человеческие. Но в этом и было наибольшее коварство — входить не с враждебными намерениями, а со щедрыми дарами. Скромно потупя глаза и никак не опровергая слухов о том, что именно они, эльфы, проиграли Великую Войну. Что люди, где-то там, в легендарных неведомых краях, все-таки выиграли. Победили. И что смирение их это и дары — суть извинения победителям от побежденных, кои теперь, после поражения, стремятся лишь только к миру и согласию и потому готовы разделить с людьми все, что имеют. А имеют они много… Так, незаметно, наступили времена, когда Высокий Народ снова стал для людей тем, кем был до Великой Войны, — высшей расой прекрасных и великодушных существ, живущих почти вечно, бережно хранящих тайны седых веков. Расой полубогов, способных избранным счастливчикам дарить знания, богатство, неземные наслаждения и — долгую-долгую жизнь.

Люди трусливо признавались сами себе в своей мерзости, слепо веря, что где-то там, в Тайных Чертогах, есть совсем другая жизнь, в которую они — если очень повезет — смогут окунуться. И вправду: нет-нет да и забирал Высокий Народ к себе кого-то из людей. Мало кто мог уловить странную закономерность — счастье войти в Тайные Чертоги выпадало тем, кто каким-либо образом сумел бы изменить вновь возродившийся спокойный мир… И близкие таких людей совсем недолго завистливо вздыхали при мысли о покинувших их. Память об ушедших стиралась удивительно быстро.

Но не у каждого из рода человеческого погасла в сердце ненависть к Высокому Народу, зажженная во времена Великой Войны. Не всех удалось обмануть. Не все поголовно забыли. Однако тех, кто знал правду, были единицы — песчинки в бескрайнем людском океане. Они бы так и покорились своей участи: молча ненавидеть, не открывая себя, если бы судьба не вплела в ковер мироздания нить жизни его — Константина. Того, кто первым сумел изучить все Сферы магии одновременно и проникнуть в тайны бытия. Того, кто сумел собрать одиноких молчальников и дать начало могучей тайной организации, впоследствии получившей название Круг Истины. И когда засияла на небе невиданная Алая Звезда, мир Шести Королевств дрогнул. И взошел Константин на престол самого могущественного из всех Шести Королевств — Гаэлона. В первые же дни его правления кто-то из придворных льстецов приставил к его имени прозвище Великий. Константин воспринял это как должное. Ибо как иначе можно назвать человека, вознамерившегося сделать то, что никто до него не делал — объединить под своей властью все Шесть Королевств и создать на их землях единую могущественную Империю, над которой не властен будет ненавистный Высокий Народ. Воздвигнуть Царство Человека.

В том, что это ему удастся, Константин не сомневался. Велика была его сила, и еще более силен был тот, кто эту силу ему давал.

Ибас. Убийца Из Бездны. Великий Чернолицый. Последняя Упавшая Звезда. Блуждающий Бог.

Отец…

Константин отвлекся от своих мыслей. Генерал Гаер уже закончил речь, и теперь говорили все члены совета разом — обсуждали произошедшее сегодняшней ночью.

Король поморщился. Он ясно чувствовал зловонный страх, пропитывающий каждое слово членов совета. Теперь, когда стало окончательно ясно, кто противостоит королевскому войску, рыцари перепугались.

Для них, для этих безмозглых скотов, обратить свое оружие против Высокого Народа было как выступить против богов…

Константина вдруг захлестнула ненависть. И этим ничтожествам он посвятил свою жизнь? Даже если бы ему удалось впихнуть в их деревянные головы истину, они отвернулись бы от нее. Что им свобода, если альтернативой ей выступает сытое спокойствие пасущихся на пастбище коров?!

У короля на мгновение помутилось в глазах. И тотчас грохот потряс ратушу, заглушив взволнованный клекот королевских рыцарей. По стенам и потолку поползли черные трещины, из которых брызнули раскаленные капли тяжелого красного пламени. Асхат, покинув укромный пузырь своего животного безразличия, пронзительно заверещал, произвел попытку спрятаться под стол, но добился лишь того, что рухнул, загремев доспехами, со скамьи.

Скрипнув зубами, Константин взял себя в руки. Грохот унялся, и черные трещины в стенах и потолке поглотили красное пламя. Голубые энергетические искры, с треском вздыбившиеся на спине мага, точно шерсть у разъяренного зверя, медленно гасли.

Константин поднялся со своего кресла. Белые лица членов совета были обращены к нему. Даже в глазах генерала Гаера плавал испуг.

— Вы считаете, что у меня не хватит сил для открытого противостояния Высокому Народу? — спросил он.

Никто не посмел сказать ни слова. Хотя ответ на этот вопрос был написан на лицах рыцарей. И только когда молчание стало затягиваться, поднялся генерал Гаер.

— Ваше величество, — стараясь, чтобы его голос звучал ровно, заговорил генерал. — Дело даже не в том, хватит ли у нас сил, чтобы сражаться с Высоким Народом. Дело в том, что ратники, да и прочий народ… вряд ли пойдут против Высокого Народа.

Губы Константина искривились в усмешке, снова открыв длинные желтые клыки.

— Народ… — повторил он брезгливо. — Я спросил, сомневаетесь ли вы в том, что у меня хватит сил противостоять Высокому Народу?

И тут король-маг опять почувствовал, как незримые пальцы, пронзив череп, глубоко погрузились в его мозг. В сознании Константина возник ответ: «У тебя недостанет сил». — «Почему, Отец?» — мысленно спросил король.

Рыцари начали недоуменно переглядываться, видя, как темное лицо короля окаменело, а глаза налились молочной слепой дурнотой. «Потому что мощь тех, кого вы называете Высоким Народом, велика». — «Что же мне делать, Отец?»

Перед остановившимся взглядом короля-мага расступились стены ратуши. И вновь он увидел стремящуюся к небесам башню храма Вассы. И понимание того, что ему нужно сделать, наполнило его мрачным торжеством.

Константин провел ладонью по лицу, как бы стирая следы недолгой оторопи. Оглядел Совет и усмехнулся.

— Высокий Народ не выстоит против меня, — сказал он. — Потому что сила моя и моих магов — утроится. Вы все… — он оттолкнул рукой воздух перед собой, — уходите… Сэр Гаер, я прошу тебя остаться.

Когда в зале не осталось никого, кроме короля и его генерала, Константин принялся давать распоряжения. Ровно текла речь Константина, и лицо Гаера, внимательно слушавшего его, оставалось бесстрастным.

— Я сделаю все, как вы мне сказали, ваше величество, — поклонился сэр Гаер, выслушав волю короля. — Но позвольте спросить… Отчего все это нельзя проделать где-нибудь… подальше от людских глаз? Вы видите, ваше величество, как страх, который вы внушаете людям, становится все сильнее.

— Они не полюбят меня, — ответил Константин. — Никогда. Да мне и не нужно этого. Может быть, когда пройдет много веков, люди оценят то, что я для них сделал. Впрочем, и это для меня неважно. А страх… Если их не привязывает ко мне любовь, пусть это сделает страх. Так крепче и надежнее.

ГЛАВА 6

Ризик и сам не помнил, как оказался за городом. В памяти остались только дикий шум, хлещущий с темных небес на землю, вспышки, каждые несколько мгновений озаряющие стены домов, толпы перепуганных людей, мечущихся по улицам. Да еще на всю оставшуюся жизнь (забегая вперед, скажем — крайне недолгую) врезалась в сознание Ризика оторванная конечность Смрадокрыла, которая, крутясь, слетела откуда-то сверху и рухнула на камни мостовой парню под ноги, едва не размозжив ему голову. Ризик взвизгнул от неожиданного испуга, перепрыгнул когтистую лапу и помчался дальше.

Потом вспышек не стало видно, на Ризика навалилась темнота, и эта темнота вдруг сжала парня сильной пятерней, скомкала — и швырнула куда-то.

Придя в себя, кабацкий слуга не сразу понял, где находится — какая-то длинная яма, из которой ничего, кроме светлеющего неба, не видно. Грохот небесного боя стих, выл ветер, и сквозь заунывный этот вой изредка прорывались резкие командные голоса. Ризик поднялся на ноги и огляделся. Оказывается, он в потемках взлетел на земляной вал, окружавший город, а с вала свалился в ров, который, по счастью, заполняли водой только летом (Агар был не таким большим и богатым городом, чтобы позволить себе каменную стену по всему периметру). Ризик тут же сообразил, что ему очень повезло — выбрался из города в неразберихе. С тех пор как королевское войско вошло в Агар, днем и ночью по валу ходили патрули, следившие за тем, чтобы без должного на то разрешения никто город не покидал и в город не входил.

Обламывая ногти, паренек вылез на поверхность и что было сил припустил по направлению к темневшему вдали лесу, улегшемуся на горизонт, точно громадная грозовая туча. Ризик бежал, подпрыгивая, по мерзлой земле, кое-где прикрытой уже снегом, моля всех богов сразу дать ему успеть добраться до леса, прежде чем окончательно рассветет.

То ли боги вняли его молитве, то ли страх так подстегивал парнишку, но уже через четверть часа он поравнялся с холмом, на котором стоял храм Вассы Повелительницы Бурь, а лесной опушки достиг, когда желтый шар холодного солнца только-только показался над верхушками деревьев.

Ризик брел меж голых деревьев, шатаясь, загребая ногами комья смерзшейся листвы, закрывая руками лицо от хлестких ударов ветвей и оттого поминутно падая. И, упав вот так в очередной раз, он не нашел в себе сил подняться. Утро выдалось еще более холодным, чем ночь, но слуга из «Брюхатой Кобылы» был так измотан, что умудрился заснуть, свернувшись клубком, кое-как забросав себя листьями…

А проснувшись и открыв глаза, увидел, что окружен людьми. Четыре бледные физиономии, испачканные золой и обросшие щетиной, нависали над ним. Ризик заорал от страха, но уже мгновение спустя, проморгавшись, понял, что эти физиономии ему знакомы.

— Закрой рот! — зашипел на него Им, хозяин «Брюхатой Кобылы».

— А то как дам! — добавил Казор, рыбник с городского рынка.

— Нельзя тута шуметь, — пробасил пивовар Бакар.

— Кто его знает, может, у демонов такой тонкий слух, что они и здесь нас услыхать могут, — пояснил Буба, один из лучших в Агаре гончаров.

Этих четверых Ризик привык видеть чисто отмытыми, нарядно одетыми и развеселыми — каждую пятницу Казор, Бакар и Буба пропивали в «Кобыле» столько монет, сколько самому Ризику хватило бы на полгода безбедной жизни. Да и сам Им нередко присоединялся к этой троице — а чего бы не присоединиться, если зажиточные ремесленники в знак уважения оплачивали пиво и закуски, которыми сам же Им угощал их.

Теперь же от кабака осталось только разгромленное помещение с выбитой дверью и пробитой крышей, а некогда пировавшие там люди, до уровня которых Ризик и не мечтал дотянуть, грязные и оборванные, стояли перед ним в лесу, дрожа от холода. Какой легкой и безоблачной показалась теперь Ризику его прошлая жизнь! И, осознав, что жизнь эта кончена навсегда, а впереди только ужас, голод, холод и еще невесть что, паренек зарыдал.

— Дяденьки! — причитал он, протягивая руки к стоявшим. — Добрые господа! Да что ж это такое!.. Да как же ж это могло…

— Не ори, говорят тебе, — хрипло сказал Им. — Ты чего, паскуда такая, здесь делаешь? Я на кого кабак оставил, а?

— Все!.. — плакал Ризик. — Подчистую!.. Ничего не осталось!.. И сам по шее получил! И еле жив остался! Там такое было, добрый господин Им, словами не рассказать!..

Им заскрипел зубами. Ризик только теперь сообразил, что его хозяина быть здесь не должно. Он же по делам к племяннику своему уехал в деревню. Сказав об этом Иму, Ризик получил короткий ответ:

— Нет у меня никакого племянника, идиотина!

Несмотря на холод, паренька прошиб пот. Выходит, правду говорили те ратники, и его хозяин, добрый Им, самый настоящий предатель и сбежал из города только для того, чтобы его величеству навредить, воинов его не кормить, не поить. Да и он сам, Ризик, получается, тоже изменник! Рванул из города и теперь с другими врагами его величества в лесу прячется…

— Чего было-то ночью? — спросил у паренька пивовар Бакар. — Мы тут тоже от страха в штаны наклали… каждый по куче.

Ризик, от пронзившего его ужаса даже переставший плакать, тупо смотрел на Бакара и молчал, не желая разговором с изменником усугублять свою и без того непроглядно горькую участь.

— К тебе обращаются, щенок! — рыкнул добрый Им и наградил своего слугу увесистым пинком. — Ну говори давай. То орет на весь лес, то вдруг заткнулся…

Пинок подействовал. Всхлипывая и запинаясь, скрючившийся на земле Ризик рассказал все, что видел и слышал.

— Высокий Народ! — с придыханием проговорил Буба, радостно оглядывая товарищей по несчастью. — Это Высокий Народ явил себя, чтобы избавить нас от власти…

— Не называй его имени, — хмуро предупредил Казор. — Сказывают, когда кто-то его имя вслух называет, Константин всегда слышит… Ой!

— Высокий Народ! — повторил Буба. — Я ж вам говорил, а вы не верили! Ну теперь недолго ждать осталось… Ежели уж эльфы вышли из своих Тайных Чертогов, чтобы скинуть с трона нечестивого колдуна, то уж тогда… — Не договорив, он помотал головой.

— Прогневали мы богов, — вздохнул хозяин «Брюхатой Кобылы». — И послали они нам кару… Вот поглядите, настрадаемся мы еще пуще.

— Куда уж пуще-то? — проговорил Казор. — И так — дома разграблены, убытков сколько… Сами едва живы, ютимся в землянках и норах, как звери дикие — кто один, а кто и с семьей.

— Нет, братцы! — заявил сияющий Буба. — Высокий Народ нас не оставит! Я знал! Я знал! Все, плохое уже позади! Высокий Народ, он же ж… мудростью и добротою своей не попустит этакого ужаса! Слыханное ли дело: из Темного мира призывать демонов, чтобы они добрых людей на куски рвали и жрали! Но теперь — все. Скоро небо потемнеет от горгулий,несущих на себе доблестных эльфов-воинов!

Расширенными от ужаса глазами смотрел Ризик на мужчин, переводя взгляд с одного на другого. Радость по поводу неожиданной встречи сменилась диким страхом. Как такое могло получиться, что люди, которых он давно знал как добрых горожан, — изменники и враги? Ризик же своими ушами слышал, как еще неделю назад Им у разговаривающих в подобном тоне о его величестве выпивох строго требовал, чтобы те прикусили поганые свои языки. А теперь, в лесу, вдруг заговорил еще более ужасные вещи… И, пользуясь тем, что на него перестали обращать внимание, паренек стал отползать в сторону.

На него не смотрели. Ризик был готов уже встать на ноги и броситься наутек, когда услыхал какой-то шум… несшийся, казалось, со всех сторон сразу. Вроде как трещали ветви, кричали люди, будто бы преследуемые другими людьми. Добрый хозяин Им и его друзья мигом замолчали, озираясь. А шум все нарастал — и между деревьями замелькали человеческие силуэты.

А потом началось нечто совсем уж невообразимое. Угрюмо молчавший до этого лес вдруг наполнился множеством людей. Взрослые мужики, женщины, замотанные с ног до головы в тряпки дети метались из стороны в сторону — и неизменно натыкались на вооруженных короткими мечами ратников, одетых вместо кольчуг и панцирей лишь в кожаные куртки. Несколько раз по лесу прокатывался глухой вой, происхождение которого Ризик определить не мог. Ратники мужиков сразу сшибали с ног и, навалившись, затягивали им горло веревками. Тех, кто пытался сопротивляться, не убивали — разоружали и скручивали. Женщин и детей ловили, сволакивали в одно место, где расторопно связывали им руки и ставили на колени. Мужиков кидали на землю ничком.

Паренек почти моментально потерял из виду Има и его товарищей. Увидев бегущего прямо на него ратника со зверски перекошенным лицом, он рванул от него, перепрыгнул через какой-то колючий кустарник, увернулся от кого-то — сам так и не понял от кого: то ли от королевского ратника, то ли от обезумевшего горожанина — и с маху врезался в кучу бурелома. Оставаться бы ему там, зарывшись поглубже, но страх гнал его дальше. Стараясь не кричать от боли в исцарапанных руках, Ризик перебрался через кучу, упал, вскочил… И застыл на месте.

Прямо перед ним стоял, расставив костистые длинные лапы, чудовищный пес размером с хорошую лошадь. Был этот жуткий пес багрово-красным, точно с него живьем содрали кожу — обнаженные мышцы подрагивали в густом оплете синих вен, по которым заметными крупными толчками бежала тугая кровь. Но страшнее всего была башка твари. Собачьи и человеческие черты смешались в ней. Словно какой-то сумасшедший скульптор, лепя голову собаки, в середине процесса передумал, принялся перекраивать зверя в человека, да так и бросил. Громадные челюсти, усеянные множеством мелких треугольных зубов, соседствовали с совершенно человеческим носом, из вывороченных ноздрей которого поднимались тонкие нити черного дыма; крохотные глазки, мутно-белые, точно слепые, торчали прямо из глазниц, а белые хрящи ушей поднимались над ужасной башкой, словно рога.

Поодаль от демона стоял, лениво покачивая искрившуюся голубым заговоренную цепь, заклинатель в костяной броне. Ризика поразило то, что Серый маг улыбался.

Демон разинул пасть и протяжно завыл. А потом, мягко переступив лапами, двинулся к пареньку, и тот провалился в спасительную пропасть обморока.

Очнулся Ризик оттого, что его волокли за шиворот. Мало чего соображая, дернулся, но выяснилось, что тащил его не ратник, а какая-то баба с красным, будто обмороженным лицом.

— Ногами, ногами… — тонким голосом говорила баба, — давай, сынок, ступай. А падать нельзя… Ежели на земле окажешься, тут же тебе и конец… Нельзя падать…

Ризик споткнулся, но выровнялся. Его толкнули в спину, он оглянулся и увидел, что идет в длинной-длинной веренице людей, связанных друг с другом веревкой, петли которой охватывали их шеи. Тотчас Ризик ощутил, что его горло перетянуто такой же петлей. «Сколько же пряталось в этом лесу? — пронеслась в голове мысль. — Кажется, что половина города…»

Ратники с обнаженными мечами шли по бокам от вереницы. Красного демона нигде видно не было.

Их вели к храму Вассы, который окружали маги в серых балахонах. Серые стояли безмолвным кольцом, только место у широко распахнутых ворот было свободно. Серые не переговаривались между собой, их лица были сосредоточенны и серьезны, точно маги готовились к чему-то большому и важному.

Людей набили в храм так плотно, что если бы кто-то лишился чувств, то не нашлось бы ему места упасть. Ворота закрыли и, судя по звукам снаружи, подперли большими камнями. Детский плач и женские причитания гулко отдавались меж сужающихся кверху стен и высоким потолком. Мужчины растерянно и подавленно молчали. Желтый луч полуденного солнца золотил головы стоявших в центре. Шло время, но ничего не происходило. Ризик погрузился в какую-то странную оторопь. Ему словно стало безразлично, что сейчас произойдет — столько ужаса впитал его разум за последние сутки, что теперь у паренька осталось сил только бесчувственно фиксировать происходящее. Васса Повелительница Бурь взирала со стен на стиснутых людей равнодушно и пусто.

— Не начинают, — сказал кто-то рядом с Ризиком, явно имея в виду Серых, — потому как ждут, пока ратники в город вернутся…

Паренек с трудом повернул голову и увидел говорившего — незнакомого мужика с растрепанной бородой, такой черной, что на смертельно бледном лице она смотрелась неестественно — будто приклеенная. Со лба мужика катились крупные капли пота, выпученные глаза бегали из стороны в сторону.

— Все погибнем, — с трудом дыша, говорил словно с самим собой чернобородый, — все! Его величество прогневали — вот и погибнем…

— Заткнись! — со злобой крикнули ему. — Светоносный Вайар не допустит, чтобы этакую прорву народа ни за что ни про что уморили!

Бешеные глаза чернобородого вспыхнули смехом.

— А боги давным-давно про людей забыли! — задыхаясь, выговорил он. — Давным-давно взоры богов на землю не падали!

Мужик забормотал что-то совсем неразборчивое, и Ризик отвернулся.

А за стенами храма, расписанными изнутри изображениями хозяйки небесных стихий, раздалось неясное гудящее пение. Плач смолк — люди пытались услышать хоть что-то, что помогло бы им понять, какая участь их ожидает. Пение становилось громче, уже можно было разобрать отдельные слова, вроде бы знакомые, но перепутанные так, что никакого смысла в них не было… Или был — но недоступный человеческому разуму, предназначенный не для людей…

А потом стало слышно странное цоканье по стенам храма, поднимающееся вверх цоканье — точно кто-то взбирался на увенчанную копьями крышу храма, втыкая острые ножи в трещины плит.

И вот тут в храме натянулась абсолютная тишина. Слышно было только пение снаружи да голос бородача.

— Все погибнем! — хрипло выдыхал чернобородый. — Всем нам конец! Ибо прогневали его величество… Ибо следовало склониться перед его величеством… Давайте, братья и сестры, взмолимся о прощении! Быть может, его величество простит нас! Ваше величество!!! — завыл он, поднял голову к солнцу, заглянувшему в дыру на крыше.

«Сумасшедший, — вяло подумал Ризик о чернобородом. — Свихнулся от страха».

— Ваше величество! — выл мужик. — Ваше… величество!..

И вдруг в вое этом, полном отчаяния и мольбы, появилось что-то еще, какое-то удивление, заставившее многих задрать головы. Посмотрел вверх и Ризик.

Высоко над головами людей, под самой крышей, прямо в воздухе колыхалась, точно в воде, темная скрюченная фигура. Ризик разглядел кривой, похожий на клюв нос, раскинутые руки с длинными, еще более удлиненными за счет когтей пальцами.

Почти все закричали, и в этом шуме уже ничего нельзя было разобрать.

И тотчас на мгновение стало темно. Кто-то или что-то закрыло круглое отверстие в крыше храма Вассы. А когда снова полился в башню, будто в колодец, солнечный свет, люди увидели покрытое густой серой шерстью несуразное существо, напоминавшее медведя, но намного превосходившее его размерами. Очень крупная косматая голова была почти лишена лба, глаз из-за косм видно не было, а из полураскрытой пасти торчали вразнобой зубы, длинные и мелкие вперемешку. Конечности, чересчур долгие для туловища, оканчивались мощными крюкообразными когтями. Существо медленно ползло вниз по стене, по-паучьи перебирая лапами.

— Это Космач! — услышал Ризик чей-то голос. — Это Клыкастый Космач, демон королевского воинства!

Слуга из трактира «Брюхатая Кобыла» людской массой был притерт к той стене, по которой полз вниз демон. Пять или шесть тел отделяли его от стены.

«Я буду одним из первых», — безо всякого страха подумал Ризик, оглушенный пронзительными воплями.

Клыкастый Космач, спустившись почти к головам людей, глубоко и прочно вонзил когти трех лап в стену, а четвертую — нижнюю — запустил в толпу, как человек запускает руку в кадушку с огурцами. Ризик на лице почувствовал движение воздуха, ощутил едкую вонь — и закрыл глаза. А когда открыл их, увидел над собой дергающиеся ноги того самого чернобородого, нанизанного на когти-крюки демона. Космач медленно поднял еще живого человека к пасти и с хрустом выкусил у него грудную клетку. Кровь брызнула густым веером, но не окатила Ризика, как он ожидал. Тяжелые капли, вращаясь, поплыли вверх, словно пузыри воздуха со дна озера. Темная фигура там, наверху, впитала кровь.

Космач поворачивал висевшее на когтях изуродованное тело, будто с любопытством рассматривая. Затем оторвал зубами еще один изрядный кусок плоти. Поведение этой твари не походило на поведение зверя, стремящегося насытить утробу. Не походило и на поведение человека с извращенным сознанием, наслаждающегося страданиями других. И оттого тварь внушала не просто ужас, а нечто большее, какое-то невыносимое чувство, слепленное из страха, брезгливого отвращения и завораживающей неотвратимой мощи.

Кровь поднималась вверх отдельными каплями и целыми струями. И еще одна косматая тварь показалась в дыре наверху, клацая когтями по камням, принялась спускаться к людям. И еще одна… И еще…

Темная фигура в воздухе установилась неподвижно. Все больше кровавых струй неслось к ней снизу. И Ризик увидел, как этот… темный… поглощая человеческую жизнь, наливался тяжелым багровым свечением…

И показалось ему, что нечто странное стало происходить с окружающей действительностью. Показалось ему, что вопящие вокруг него люди, ужасные чудовища на расписанных стенах храма — это просто картина, написанная на огромном холсте, которым, растянув, его обвернули. Картина эта стала трескаться узкими зигзагообразными молниями, и в трещинах можно было увидеть захватывающую дух черную пустоту, усеянную звездами.

«Мир порвался», — как сумел, сформулировал увиденное Ризик.

А потом острые когти вонзились ему в шею и вздернули его наверх…

Часть вторая

ФЛАГИ НА СКАЛАХ

ГЛАВА 1

Рыцарь Горной Крепости Порога сэр Эрл Сантальский остановился на скальном обрыве и перевел дыхание. В тяжелых доспехах и при полном вооружении нелегко было вскарабкаться сюда — зато с этого места хорошо просматривалось Предгорье Серых Камней Огров.

Под кручей, на которой стоял сэр Эрл, по извилистой горной тропе почти неслышно тек ощетиненный копьями, поблескивающий металлом щитов людской поток. Уже темнело, но считаные минуты оставались до того момента, как сотники скомандуют воинам разбивать лагерь.

Здесь, наверху, мощными порывами бил ветер, сдирая с плеч рыцаря плащ. Угрюмые тучи громоздкими валунами перекатывались по быстро темнеющему небу, сталкивались друг с другом; и каждое мгновение казалось, что вот-вот по небесам разбежится удесятеренный открытым простором скрежет.

Эрл, прищурившись, внимательно разглядывал лежащее под ним Предгорье.

Отвесные скалы, острыми пиками угрожавшие небесам, остались позади. Узкие тропы, то скользившие по краям пропастей, то петлявшие в сырой темени глубоких ущелий, в Предгорье становились шире, а потом и вовсе исчезали. Сплошные скальные стены здесь сменялись одинокими валунами: громадными, словно замковая башня, или небольшими, напоминающими прилегших отдохнуть серых быков. Это было хорошее место, Предгорье, чтобы встретить тут врага — королевское войско, многократно превосходящее численностью войско ратников Серых Камней Огров. Тем более хорошее, что в случае особо яростной атаки противника оставалась возможность по узкой тропке подняться и укрыться за скальными стенами, взять приступом которые представлялось делом очень и очень непростым.

Эрл огляделся, прикидывая, где поставить укрепления. Пожалуй, завтрашним утром нужно будет разбить войско на две части. Одну, большую, разместить здесь, наверху. Меньшую расположить ниже…

Рыцарь обернулся прежде, чем обычный человек смог бы услышать шорох позади себя. Верный Бранад, размеренно дыша, ловко карабкался на валун. Увидев, что Эрл заметил его, Бранад остановился на полпути.

— Милорд, вернулись лазутчики из степных пустошей, — проговорил Бранад громко, чтобы заглушить свист ветра. — Они принесли хорошие новости, милорд. Две сотни пехотинцев движутся к нам во главе с пятеркой рыцарей. Непохоже, чтобы это был враг. Воинов слишком мало, чтобы сражаться. Должно быть, еще кто-то решил присоединиться к нам.

— Когда они достигнут Предгорья? — спросил Эрл.

— К утру, — ответил Бранад. — Быть может, немного позже.

— Хорошо, — сказал Эрл и жестом отпустил ратника.

Константин уже в Агаре. А значит, он подойдет к Серым Камням Огров через несколько дней. И этот отряд союзников, видимо, окажется последним влившимся в воинство Серых Камней. Две сотни воинов и пятеро рыцарей… Даже учитывая это подкрепление, войско Эрла чересчур мало, чтобы дать отпор узурпатору. Если бы горный рыцарь не принял предложение Высокого Народа, выйти победителем из предстоящей битвы у него не было бы ни единого шанса.

В который уже раз привычное тревожное сомнение уязвило Эрла. Верно ли поступил он, заключив союз с эльфами?

«Брат Кай нисколько не колебался бы, будь у него выбор, — подумал Эрл. — Высокий Народ для него — безоговорочно враг. Он не говорил бы с эльфами иначе чем стальным языком клинков… Но в таком случае в битве с Константином наши войска несомненно потерпели бы поражение…»

У самого сэра Эрла также были причины не доверять Высокому Народу. Он хорошо помнил тот день, когда эльфы явились в Дарбионский королевский дворец, чтобы увести в свои Тайные Чертоги ее высочество принцессу Литию. Таково было наказание для отца принцессы, его величества Ганелона Милостивого — за то, что он ослабил оборону Порогов, призвав на дворцовую службу трех лучших рыцарей из трех Крепостей. Никто во всем дворце — включая и самого Эрла — не сумел устоять перед чарами Высокого Народа. Никто не мог и подумать встать на пути эльфов. Кроме брата Кая. Только благодаря ему Лития осталась во дворце.

Да, Высокий Народ ведет свою игру, ходы которой порой непонятны смертным. Но, встав перед выбором: заключить союз с эльфами и уничтожить узурпатора, захватившего престол великого Гаэлона, или пасть в безнадежной битве смертью славной, но бесполезной для родного королевства, — Эрл выбрал первое.

И еще кое-что толкнуло Эрла к окончательному решению.

Ее высочество принцесса, золотоволосая Лития.

Еще год назад весь королевский двор Дарбиона говорил о скорой свадьбе блистательного героя Горного Порога сэра Эрла и дочери его величества Ганелона Милостивого Литии. Сэр Эрл очень быстро стал, пожалуй, самым значимым человеком при дворе — как к зятю относился к нему добродушный Ганелон. И конечно, ни у кого не оставалось ни малейших сомнений в том, кто именно займет трон великого Гаэлона после смерти короля.

И все это рухнуло в одночасье, в то страшное утро, когда взошла на небо Шести Королевств Алая Звезда. Вихри судьбы разметали по дальним уголкам Гаэлона рыцаря и принцессу.

Но недаром родился Эрл покрытым светло-желтым пушком с ног до головы. Лекарка, принимавшая его, бухнулась в обморок, а вот отец Эрла, сэр Генри Сантальский, на чьем родовом гербе скалил клыки свирепый лев, сразу понял: если мальчик родился львенком — ему уготовано блестящее будущее. Впоследствии и жрецы Нэлы Плодоносящей и Милостивой, и служители Вайара Светоносного, и маги-прорицатели Сферы Жизни — все подтвердили мнение сэра Генри. Эрл с раннего детства знал — именно знал, а не верил: богами предначертан ему путь к самой вершине. И он пройдет этот путь, должен пройти. Принцесса станет его женой, а он сам будет повелителем Гаэлона.

…Эрл не почувствовал ничего, когда рядом с ним прямо в сумеречном воздухе соткалась тонкая высокая фигура. Он обернулся, только услышав нежный звон голоса:

— Приветствую тебя, рыцарь.

Прозрачно-зеленые волосы эльфа ниспадали до пояса. Ветер не мог колыхнуть ни пряди, словно они были невообразимо тяжелыми. И алый плащ, такой невесомый на вид, оставался неподвижным, ветер лишь переливал в его складках все оттенки красного цвета. У пояса эльфа висел длинный меч с рубиновой рукоятью и клинком таким тонким, что его едва можно было углядеть. Серебряная маска сверкнула в лучах умирающего солнца, когда эльф чуть наклонил голову в ответ на слова Эрла:

— Я рад видеть тебя, Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков.

— Как ты узнал меня, рыцарь? — в тонко-обволакивающем голосе одного из Высокого Народа засветились нотки удивления. — Мы всегда считали, что люди неспособны различать нас… если мы сами не захотим этого.

— Ночь, когда я впервые увидел тебя, я никогда не забуду, Рубиновый Мечник, — ответил Эрл. — Я говорю не о той ночи, когда ты вместе с другими из твоего народа явился мне в замке барона Траггана, — добавил он, словно сам сомневался, что Призывающий Серебряных Волков помнит о первой их встрече.

Эльф почти неслышно рассмеялся — это прозвучало так, словно бабочка, угодившая в хрустальный бокал, забила крыльями по прозрачным стенкам.

— Люди заблуждаются, если думают, что они для нас — все на одно лицо, — сказал он. — Это тем более верно, что мы узнаем людей вовсе не по лицам.

— А как же? — заинтересованно спросил Эрл.

— Трудно объяснить… так, чтобы ты понял. Не сочти за оскорбление, рыцарь, но это действительно так — мы очень разные. Мы умеем видеть ваши мысли, чувства, страхи, мечты, сомнения, привычки, воспоминания, отголоски сновидений, шрамы разума, оставшиеся от пережитого… и много еще чего, что вы сами в себе не ощущаете. Представь себе… мириады разноцветных рыбок, случайно попавших в один тесный прозрачный сосуд. Не умея находиться в неподвижности, рыбки беспрестанно меняют свое положение относительно друг друга и пространства, в котором находятся. Каждую крохотную долю мгновения образуется новый рисунок, совершенно отличный от того, который был долю мгновения назад. А теперь предположи, что чешуйка одной из рыбок — это… воспоминание о том, как прошлой весной ты проснулся рано утром, услышав крики птиц, встревоженных качнувшейся древесной ветвью; а прилегающая к ней чешуйка — еще не успевший растаять туманный клочок сна, в котором ты в облике белого единорога бродишь по лесной поляне, вслушиваясь в пение трав… Так вот, мы можем определять человека по закономерности, с которой один рисунок из разноцветных рыбок сменяет другой. Прости за грубость образа… А ваши лица действительно различить очень трудно, — договорил Аллиарий.

— Ты прав, Рубиновый Мечник, — помедлив, кивнул Эрл. — Мы очень разные.

Горный рыцарь почувствовал привычное сладкое спокойствие, разливающееся в груди, — так было всегда, когда он говорил с кем-то из Высокого Народа. Чтобы не дать эльфийским чарам пленить свой рассудок, Эрл поспешил сконцентрироваться на мысли, пришедшей ему в голову минуту назад.

— Лазутчики доложили, что к нам движется еще один отряд возможных союзников, — сказал он. — Судя по всему, они успели проскочить под самым носом у Константина, и больше подкрепления нам ждать не стоит. Я сам рассылал гонцов в поисках соратников, потому что наше войско очень мало, и другого выхода у меня не было. Но… Я часто думаю: что в большей степени движет теми, кто присоединяется к нашему войску, — рыцарский Долг, велящий сражаться против беззаконного узурпатора, или страх перед великим магом?

— Разве это важно? — удивился Рубиновый Мечник. — В одно и то же место можно прийти разными дорогами. Разве имеет значение, какая причина заставляет тебя делать что-то? Вы, люди, часто совершаете один и тот же поступок, руководствуясь совершенно разными мотивами. Сын может убить тяжело больного отца — и для того, чтобы скорее получить наследство, и из жалости, чтобы избавить его от страданий. Я скажу тебе, рыцарь, кое-что еще: любого человека можно заставить сделать что угодно… Если знаешь, какую струну в его душе нужно задеть.

Эрл покачал головой. Он избегал смотреть в глазные прорези серебряной маски — туда, где мерцали, то вспыхивая ярко, то угасая, алые искорки.

— Сражающийся во имя Долга и Чести непременно одолеет того, кто бьется из страха или ради наживы, как бы ни был слаб первый и как бы ни был силен второй, — сказал горный рыцарь. Ему снова вспомнился болотник Кай. Поразительно, как часто он возвращался в своих мыслях к юному рыцарю Ордена Болотной Крепости Порога, анализировал его поступки, такие дикие и нелепые на первый взгляд, но единственно правильные по здравом рассуждении. Эрл не лукавил перед самим собой, для чего это ему нужно. Он искал источник невероятной силы болотника. И давно понял, что вовсе не долгие тренировки, не упорные занятия магией и даже не полная опасностей жизнь в состоянии бесконечной войны с жуткими болотными Тварями сделали брата Кая непобедимым воином, не имеющим себе равных. — Ведомые страстями, — продолжал Эрл, — бессильны перед ликом смерти, ибо за пределами жизни нет страстей. А смерть бессильна перед теми, кого ведут Долг и Честь, ибо Долг и Честь всегда сильнее жизни. Поэтому человек, имеющий Долг и имеющий Честь, уже выиграл главную схватку — схватку со смертью. Он поднялся над жизнью и уже не принадлежит ей. В нем жизни больше, чем в ком бы то ни было, но вместе с этим он как бы… мертв. А разве можно убить мертвого?

— Значит, в этом случае необходимо делать ставку на тех, кто сражается во имя Долга, — равнодушно ответил Призывающий Серебряных Волков.

— Зачем? — спросил вдруг Эрл.

— Я не понимаю тебе, рыцарь, — сказал Аллиарий. — Что ты имеешь в виду, задавая этот вопрос?

— Зачем? — повторил Эрл. — Зачем вы пришли ко мне и предложили помощь? Зачем вы все это делаете? Что вами движет? К чему вы стремитесь?

Эльф снова рассмеялся.

— Мы ответственны за людей, — сказал таким тоном, будто сообщал нечто само собою разумеющееся. — Мы должны заботиться о вас, потому что больше это делать некому.

— Некому? Но… — оторопело заговорил Эрл. — Что ты говоришь такое, Рубиновый Мечник?.. Боги управляют нашими жизнями. В руках их — наши судьбы и судьбы всего мира.

Аллиарий покачал головой. Эрл вдруг заметил, что под валуном стоят рыцари Серых Камней: сэр Дужан, сэр Боргард, сэр Трагган, еще трое местных феодалов и двое из тех, кто привел свои отряды к Эрлу. На то время, когда они станут лагерем в Предгорье, был назначен военный совет, но рыцари видели, что Эрл говорит с одним из Высокого Народа, и не смели беспокоить собеседников. А снизу, из-под обрыва, доносился разноголосый гомон, похожий на глухой гул бурной подземной реки, — это ратники заканчивали разбивать лагерь, разжигали костры для того, чтобы приготовить ужин.

— Ты представляешь себе мир так, — произнес Призывающий Серебряных Волков, — сильный стоит над слабыми, сильнейший стоит над сильными. Кто-то создан, чтобы повелевать, кто-то — чтобы лишь исполнять приказы.

— Так оно и есть, — ответил Эрл, бросив взгляд вниз. — И иначе быть не может.

Горный рыцарь вспомнил, как он появился в Серых Камнях и сколько ему пришлось приложить усилий, чтобы хозяева здешних замков стали воспринимать его как равного. И сколько еще — чтобы они увидели в нем того, у кого единственного есть право встать во главе войска. Этот путь мог быть длиннее, если б не появление Высокого Народа. Эльфы пришли именно к Эрлу, говорили только с ним, и это обстоятельство моментально, четко и безоговорочно определило статус юного рыцаря.

— Верно, — сказал эльф, — иначе и быть не может. Но лишь среди подобных друг другу. В волчьей стае так же — слабый и глупый подчиняется сильному и хитрому, и это условие выживания стаи. А попади человек в стаю волков, что произойдет? Сможет ли человек подчинить себе стаю?

— Никогда об этом не думал, — пожал плечами Эрл. — Должно быть, нет, не сможет. Он или погибнет, или истребит волков.

— Не сможет, — подтвердил Аллиарий. — Хотя человек неизмеримо сильнее и умнее любого волка. Звери живут по своим законам, им недоступны законы существования людей.

— Но к чему эти твои слова? Мы говорили о богах.

— Вы, люди, почему-то уподобляете богов себе, — сказал эльф. — Наделяете присущими себе чертами характера, образом мышления и поведением… В вашем представлении боги даже выглядят, как люди. А между тем они вовсе не имеют тел… Пойми и запомни, рыцарь: те смешные существа, живущие только в пределах вашего сознания, не имеют ничего общего с могущественными силами, вырвавшими из небытия — бытие, которое есть — все.

— Твои слова диковинны и дерзки, — медленно сказал Эрл, — я никогда раньше не слышал ничего подобного…

— Неужели тебе не приходилось слышать, что человек — жалкая песчинка перед лицом богов?

— Конечно, — уверенно ответил рыцарь. — Так говорят жрецы всех богов.

— И что получится, если эта жалкая песчинка вздумает вообразить себе самое-самое великое, что сможет вообразить?

Эрл не ответил.

— Единственное, на что способна песчинка, — это создать в своем сознании другую песчинку, огромную, как скала. Тебе никогда не приходило в голову, рыцарь, что весь наш мир — который, поверь мне, в тысячи и тысячи раз громаднее, чем ты себе представляешь, — всего лишь оброненный случайно огрызок небесного яблока, смоченного божественной слюной?

Эрл уставился на эльфа во все глаза. Такого он нипочем не мог осмыслить.

— Что случается с оброненным под стол огрызком яблока? В нем начинается жизнь…

Лицо горного рыцаря исказилось.

— Черви! — проговорил он. — То, что ты говоришь, — мерзко, Аллиарий.

— Не ваши ли жрецы толкуют вам, что люди — лишь черви, роющиеся во прахе?

— Д-да… так они говорят.

— Вздумается ли тебе, увидев кишащий червями огрызок яблока, приняться устраивать жизни праведных червей и прерывать жизни греховных? Боги давно забыли созданный ими мир. Именно поэтому он и существует. Самое страшное начинается тогда, когда кто-либо из низших богов, из тех, кому не нашлось занятия лучше, вдруг обращает внимание на червивый огрызок. Что бы ты сделал, случайно наткнувшись взглядом на копошащийся тварями огрызок под твоими ногами?

— Швырнул бы в камин… — прошептал Эрл.

Эльф помолчал немного.

— Пройдут века, прежде чем единицы среди вас приблизятся к вратам понимания того, о чем я сказал тебе сейчас, — заговорил он снова. — Мы — Высокий Народ — ближе к вам, людям, чем к кому бы то ни было в этом мире: к гномам, ограм, троллям и зверью. И задача Высокого Народа — оберегать этот червивый огрызок со всем возможным тщанием, потому что это и наш мир тоже. Если бы не мы, вы бы уже истребили друг друга. Не так давно нам казалось, что равновесие навсегда воцарилось в этом мире. Прекратились войны и распри, и угасла в людях неуемная тяга знать то, что не положено знать, тяга, неизбежно влекущая за собой разрушение сложившегося порядка, хаос и гибель. Но, видно, природа человека такова, что он вечно будет стремиться к самоуничтожению. Мы не допустим этого, ибо вы — наши дети. И мы испытываем к вам то, что вы, люди, называете любовью. Какими бы методами мы ни действовали, все, что мы делаем, направлено во благо. Во благо человечества. И в этом — великая истина.

Некоторое время Эрл молчал, отведя взгляд в сторону, чтобы не смотреть в мерцающие очарованием глаза эльфа.

— Я знаю другую истину, — наконец глухо проговорил Эрл. — Я знаю… о Великой Войне. О настоящей Великой Войне, которая была на самом деле, а не о том мифическом мятеже эльфов, о котором говорится в древней легенде. Я знаю, что люди необходимы Великому Народу исключительно для того, чтобы охранять Пороги.

— Истина доступна всем, — сказал Аллиарий. — Но почти никто не в силах распознать ее в бесконечном водовороте толкований. Бывает, что детей нужно жестоко наказать, чтобы уберечь их в будущем от гибели. Пороги угрожают не только нам, рыцарь, но и — вам. Тебе ли не знать, как опасны Твари Порогов?

Эрл снова ничего не сказал. Последние слова эльфа легко и ладно легли в его душу, но рыцарь подавил ответный отклик благодарности. Он понимал: сейчас на него действуют чары Высокого Народа. И как только он окажется один, уверенность в правоте эльфа, которая сейчас наполняет его, снова сменится сомнениями. Но надолго ли?..

— Немногие знают правду о Великой Войне, — сказал еще Рубиновый Мечник. — И почти все, кто знает, снедаемы ненавистью к нам, и над этой ненавистью, пронесенной через поколения, давно растворенной в крови, они не властны. Злость и тщеславие приведет только к гибели, рыцарь, с этим трудно спорить. А понимание и смирение — возвысят. Константин возжелал построить Империю Свободного Человека, не понимая того, что, даже если ему это и удастся, грандиозное это сооружение рухнет, погребя под обломками тысячи невинных. Ибо он пошел против существующего веками порядка.

— Константин обладает огромной силой. Ибас, Блуждающий Бог, которому нет места ни в мире людей, ни в мире богов, дает ему эту силу. Не можешь же ты утверждать, Призывающий Серебряных Волков, что Высокий Народ сумеет сокрушить бога?

— Помнишь, что я говорил тебе, рыцарь, о том, что бывает, когда боги вспоминают о созданной ими жизни? — только и спросил эльф. — Константин мнит себя избранником Ибаса, являясь лишь скакуном, чья участь — довезти своего всадника до определенного места. И поэтому, рыцарь, Константин — много опаснее, чем ты можешь себе представить.

— Твой народ испытал его силу, — проговорил Эрл. — Эльфы, атаковавшие Агар, вернулись в свои Чертоги, не понеся никаких потерь…

— Полноценной битвы не было, — серебряная маска качнулась, — потому что не пришло еще время для нее. Знай, когда это время наступит, многие из нашего народа погибнут. Сила Константина велика — раньше мы никогда не сталкивались ни с чем подобным. И его сила растет. Мы чувствуем, рыцарь, изменения в этом мире. Совсем недавно случилось нечто, что нас по-настоящему беспокоит: оболочка бытия прорвана, и снаружи, из тьмы междумирья, хлынули невероятно могучие потоки энергии.

Под серебряной маской не было видно лица эльфа, но Эрл понял, что Рубиновый Мечник серьезно обеспокоен. Мысль о том, что даже могущественный Высокий Народ не сможет противостоять зловеще пухнущей, точно несущая в брюхе гром и молнии туча, угрозе, заставила Эрла стиснуть зубы. С тех пор как эльфы явились ему, предложив помощь, горный рыцарь привык думать, что Константин обречен. В самом деле: пусть он и великий маг, но он всего лишь человек. Что он такое против Высокого Народа? А теперь выясняется, что все не так просто… Через несколько мгновений он понял, что своим сознанием впитал переданную чарами эльфа тревогу. Горный рыцарь положил ладонь на рукоять меча, выполненную в виде головы виверны, и усмехнулся.

— Что с того? — сказал Эрл. — Как бы ни был силен враг, рыцарь, ведомый Долгом и Честью, все равно сильнее. Победим мы или погибнем — не имеет значения. Главное — не сойти с пути Долга.

— Умереть за свое королевство и победить во имя его блага — для тебя одно и то же?

— Да, — ответил Эрл. — Так велят Долг и Честь рыцаря.

— Скажи мне, рыцарь, какая будет польза для твоего королевства, если ты погибнешь? — спросил эльф.

— Прежде чем погибнуть, я сделаю все, на что способен. И другие рыцари сделают то же. И в конце концов мы одержим верх.

— Говоря «мы», ты уже не имеешь в виду себя лично?

— Конечно, Рубиновый Мечник.

— Долг и Честь уравнивают всех, кто следует им, — вздохнул Аллиарий. — Что ж… Высокий Народ живет долгие тысячелетия, в вашем понимании мы практически бессмертны. И поэтому нас, эльфов, слишком мало, чтобы мы могли жертвовать собой. Вот почему мы никогда не поймем вас, чья жизнь так коротка, что вы не можете ощутить истинную ее цену. Константин очень силен, а жизнь каждого из Высокого Народа слишком ценна. Но, рыцарь, слишком много разговоров, а я пришел сегодня к тебе не для этого… Я пришел, чтобы требовать от тебя принятия решения.

Эрл поднял взгляд на мерцающие в прорезях маски глаза Призывающего Серебряных Волков.

— Века тому назад, после Великой Войны, правители королевств людей наложили запрет на Маленький Народ, — начал эльф.

Рыцарь понял, о чем сейчас заговорит Аллиарий. Щекочущий холод растекся в животе Эрла.

— Тогда Маленький Народ сражался на нашей стороне, — сказал эльф.

— Против людей, — негромко добавил горный рыцарь.

— Да. И когда Великая Война была окончена, люди под страхом смерти запретили гномам изготовлять оружие для себя, носить при себе ранее сделанное оружие и, конечно, пользоваться им.

— Это было милостью древних королей, — хмуро проговорил Эрл. — Люди могли уничтожить Маленький Народ. По крайней мере, те племена, что восстали против них.

— Такого не случилось бы никогда, — спокойно ответил Аллиарий. — Мы бы не допустили этого. Но мы допустили, чтобы Маленький Народ принял этот запрет. В конце концов, никогда до Великой Войны и никогда после гномы не враждовали с людьми. Мы сами потребовали от них, чтобы они сражались на нашей стороне в той войне. И у гномов не было выбора… На Маленьком Народе нет вины, рыцарь.

— Что же хочешь сейчас от меня, Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков? — спросил Эрл, хотя уже знал, к чему ведет эльф.

— Сейчас я говорю с тобой от всего Высокого Народа. Маленький Народ должен снова взять в руки оружие. Если гномы не станут на нашу сторону… я не поручусь, что мы одержим победу. Маленький Народ должен взять в руки оружие. Это необходимо.

— Разве я имею право отменить запрет, наложенный многие века тому назад древними королями?

— А кто, если не ты?

Эрл хотел было снова возразить, но вдруг осекся. Действительно, кто, кроме него?..

— Прежде чем ответить, — вкрадчиво прозвенел голос эльфа, — знай, что от твоих слов зависит судьба всех Шести Королевств.

— Я должен, по крайней мере, посоветоваться со своими соратниками, — сказал Эрл внезапно охрипшим голосом.

— Они сделают так, как велишь им ты.

— Но… — начал Эрл и снова замолчал.

Рубиновый Мечник посмотрел прямо на него. Эрл понял, что сейчас откроет рот и даст утвердительный ответ. Отчаянным усилием воли он заставил себя проглотить слова. И потом, перемогая все свое существо, жадно кричавшее ему соглашаться, горный рыцарь выговорил:

— Мне нужно время…

— Ответ ты должен дать здесь и сейчас, — негромко сказал Аллиарий. — У нас осталось слишком мало времени на раздумья.

— И все же мне нужно подумать… хотя бы ночь.

— Думай сейчас, — разрешил Рубиновый Мечник.

И вдруг исчез. Там, где он только что стоял, долю мгновения еще можно было прочитать неясный его силуэт. Очередной порыв ветра развеял эти очертания.

Эрлу крикнули что-то снизу. Он увидел, что среди тех, кто ожидал его, появился еще один человек — господин первый королевский министр Гавэн. Заметив, что Эрл смотрит на него, Гавэн церемонно поклонился.

Юноша отвел глаза. Эльфийские чары облетали с его разума, как цветочная пыльца. И если еще три удара сердца тому назад он уже готов был подтвердить снятие древнего запрета с Маленького Народа, то сейчас сознание его запротестовало.

А что, если эльф лукавит? Возможно, у Высокого Народа достаточно силы, чтобы сокрушить Константина с его армией, и эльфам просто необходимо официальное разрешение от людей на то, чтобы гномы снова обрели право брать в руки оружие? Но зачем?

«Не затем ли, чтобы развязать новую Великую Войну?» — эту мысль Эрл откинул сразу как откровенно нелепую. Чтобы навредить человечеству, эльфам достаточно было бы просто не вмешиваться сейчас в его распри. И еще… какая выгода эльфам будет в том, чтобы кровавая смута длилась еще больше? Доводы Рубинового Мечника ясны и понятны — Высокий Народ действительно заинтересован в том, чтобы Шесть Королевств жили в мире. Да Аллиарий и в другом прав — гномы никогда не враждовали с людьми, исключая только время Великой Войны. Человечество и Маленький Народ издавна связывала торговля. Уже долгие века гномы выходили к людям, обменивая изделия из металла на то, что невозможно произвести под землей. Но с другой стороны… никто из людей ни разу еще не посетил гномьих городов, укрытых в толще скал. Жизнь Маленького Народа в подземных его городах всегда оставалась тайной для людей.

Пожалуй, Аллиарий прав, и только подмога из подземных городов гномов поможет уничтожить Константина.

Но если запрет будет отменен, не получат ли люди новую угрозу со стороны многочисленного и могущественного Маленького Народа? Правда, у гномов нет причин для вражды с людьми, так как они никогда не селятся под открытым солнцем вдали от своих шахт и рудников, а людям чужда сырая темень подземелий, но все же… недаром древние короли разоружили Маленький Народ.

Во всяком случае, эльф дал ему право выбора. Ему, а не кому-нибудь еще. Да еще и предусмотрительно удалился, предоставляя возможность мыслить очищенным от чар разумом. Только от него, сэра Эрла Сантальского, наследника замка Львиный Дом, рыцаря Ордена Горной Крепости Порога, прямо сейчас зависит, по какому руслу загремит бурный поток человеческой Истории.

Эта мысль потащила за собой другую: значит, не просто так на перепутье судеб оказался он, горный рыцарь Эрл. Значит, именно он достоин взвалить на себя тяжкое бремя ответственности за возможные последствия выбора. Разве он отступит от своего Долга, сняв запрет с Маленького Народа? И может ли он перекладывать бремя ответственности на плечи других?

Так думал Эрл, и под гремящими этими рассуждениями все ярче разгоралась искорка, пока невидимая ему самому, но уже замеченная Рубиновым Мечником Аллиарием, Призывающим Серебряных Волков.

— Каков будет твой ответ, рыцарь? — родился и сверкнул по струям ветра звон эльфийского голоса.

— Пусть Маленький Народ вновь обретет право брать в руки оружие, — сказал Эрл так громко, что стоявшие под валуном могли слышать его.

— Ты говоришь от имени всех людей, рыцарь? — спросил Аллиарий, вновь появившись на том же месте, где стоял раньше.

Только на мгновение дрогнула в душе горного рыцаря крепнущая уверенность.

— Я говорю от имени всех людей, — подтвердил Эрл.

— Да будет так, — сказал Аллиарий.

ГЛАВА 2

Кай вскочил на ноги, мгновенно из сонной оторопи перейдя в боевой режим. Ноженосцы плотной стеной окружали его, свесив над его ложем голые шипастые ветви, но ни одна ветвь не шелохнулась и ни один шип не чиркнул по броне рыцаря, когда тот оказался на ногах.

Тьма липла со всех сторон, и Кай повел перед собой обнаженным мечом. Твердь под его ногами чуть дрогнула, и откуда-то с северного направления донеслось легкое клацанье. Болотник вложил меч в ножны. Он понял, что там, на расстоянии шагов в сто, невидимые в ночной туманной темноте ноженосцы качнулись, соприкоснувшись друг с другом ветвями, что означало: в том месте под землей прошел Секущий Ползень. Преследовать эту Тварь сейчас было бессмысленно. Ползень передвигался, роя в сырой болотной топи волнообразные туннели, то поднимаясь почти к поверхности, то уходя глубоко в недра топи. Где он поднимется из болотной бездны в следующий раз, понять было невозможно — Секущий Ползень часто и бессистемно менял направление своего движения.

Рыцарь снова улегся, привалившись спиной к стволу ноженосца, понизу свободному от ветвей. Судя по звездам, время менять место стоянки еще не пришло. Кай собирался было уже погрузить себя в сон, но вдруг опять открыл глаза.

Что-то было не так.

Не вполне понятные звуки текли с северо-западного направления. Кай наморщился, прислушиваясь… звуки раздавались с расстояния в две сотни шагов и медленно приближались.

Он поднялся, быстро и бесшумно скрутил плащ, просунул его в лямки дорожного мешка, а мешок взвалил на спину. И потянул из ножен меч. Через отрезок времени, которого хватило бы человеку, чтобы его сердце ударило трижды, он уже шел крадучись туда, откуда услышал шум.

Через два шага он понял, что не может определить вид Твари, идущей ему навстречу.

«Неужели какой-то новый вид?» — подумал Кай и непроизвольно оскалился, предчувствуя по-настоящему серьезную схватку.

Из-за Горного Порога, называемого нередко Драконьим, приходили драконы: громадные, как крепостная башня, и размером всего лишь со среднюю лошадь; выжигающие огнем из пасти все живое на много шагов впереди себя и вооруженные лишь массивными когтями, острыми зубами и могучими рогами… За долгие века существования Горной Крепости люди узнали семь разновидностей горных Тварей.

Из-за Северного Порога, с темных глубин Вьюжного моря поднимались ужасные морские Твари, способные передвигаться как в воде, так и по отвесным склонам ледников и серых прибрежных скал. Рыцари Ордена Северной Крепости Порога насчитывали четырнадцать видов северных Тварей.

Сколько различных видов чудовищ приходит из-за Болотного Порога, не знал никто в Большом Мире. В хрониках Крепости, которые по традиции вели Магистры Ордена, число изученных Тварей росло век от века. Магистр Скар остановился на числе: шестьдесят четыре…

Кай шел осторожно, ловя каждое изменение вокруг себя, но пока ничего необычного не замечая. Он не знал, какой магией обладает эта новая Тварь, как она двигается и чего вообще можно от нее ждать.

Впрочем, еще через десяток шагов он остановился. Прислушался. И лицо его, закрытое забралом шлема, окаменело. Он угадал природу звуков.

Никакая это была не Тварь. Кай услышал человека, через силу бредущего между ощетиненных шипастыми ветвями деревьев. Кай услышал, что человек вооружен только мечом, что ни арбалета, ни щита при нем нет, как нет и дорожной сумки с припасами. Он услышал, как на поясе позвякивает единственный метательный нож и как скрипят пробитые в четырех местах доспехи. Он услышал, что человек очень юн, а дышит так тяжело, потому что серьезно ранен в правую ногу и волочит с собой другого человека, неподвижного и вроде как уже неживого.

Это было очень скверно. К рассвету — по расчетам Кая — его маршрут должен был пересечься с маршрутом дозора, который повел за Стену сэр Равар. Вместе с Раваром из Крепости вышло пять человек.

А теперь возвращались только двое, по кратчайшему пути; и один из этих двоих мог и не дотянуть до Крепости.

Сезон наибольшей активности Тварей уже миновал. На Болоте было достаточно спокойно (по наблюдениям Кая, за сутки встретившего только две Твари, — слишком спокойно). Кто же мог перебить почти весь дозор, да еще ведомый таким опытным рыцарем, как сэр Равар?

Кай ускорил шаг и почти сразу же понял, что рыцарь впереди тоже услышал его. Услышал и остановился. Юный болотник не стал окликать его. Скользнув под низко нависшими шипастыми ветвями, Кай выпрямился и увидел в темноте недалеко от себя нечеткий силуэт. Спустя пару мгновений Кай узнал рыцаря, стоявшего вполоборота к нему, поддерживая за плечи бессильно обвисшее тело, утяжеленное доспехами, серыми и изборожденными продолговатыми неровными прожилками, будто древесная кора.

— Брат Ранк, — подняв забрало, проговорил Кай — негромко, потому что в зловеще потрескивающей тиши Туманных Болот за Стеной полагалось разговаривать только так.

— Брат Кай… — хрипло откликнулся Ранк.

Ранк был без шлема и латных рукавиц. Белокурые его волосы спеклись багровыми сосульками. Пурпурные доспехи, покрытые лиловыми разводами, потемнели от запекшейся крови. Две довольно большие трещины, косые, с ровными краями, виднелись на нагрудном панцире юноши, еще одна зияла на правом плече, и еще одна, самая длинная, — над правым коленом. Кай сразу узнал следы от ударов клинков Зубастого Богомола.

Ранк опустил Равара на землю и тотчас устало присел сам.

Первым делом Кай склонился над телом старшего болотника. Доспехи брата Равара, испачканные болотной жижей, казались неповрежденными — если не считать нескольких проломов, которые говорили о не очень тяжелых ранах. Но, подняв забрало его шлема, Кай увидел, что лицо болотника черно, точно выжжено — на месте глаз темнели пустые впадины, от носа остались два продольных отверстия ноздрей, разделенные основанием носовой перегородки, — лишь зубы ровно белели в сплошной черноте перекошенного рта. Тем не менее из горла рыцаря толчками выплескивало едва слышное хриплое дыхание.

Кай стянул с руки Равара латную рукавицу. Так и есть: кисть рыцаря была сожжена до костей. На этом осмотр можно было прекратить, Кай и без того уже все понял.

— Большеротые… — утвердительно проговорил он.

— Да, — кивнул Ранк. — Я вливал брату Равару в рот отвар живительного корня. Я успел дать ему первую порцию прежде, чем его сердце остановилось.

— Когда ты первый раз влил отвар?

— Как только стемнело… У меня есть еще отвар, брат Кай. Я ведь успею доставить брата Равара в Крепость, пока он…

Кай косо глянул на Ранка и покачал головой.

— Нет, — твердо ответил Кай. — Не успеешь. Отвар живительного корня заставляет сердце биться не более двух часов. Но долго поддерживать отваром человека нельзя. Никакое сердце этого не выдержит. Удивительно, что он еще дышит…

Ранк вскинул на Кая отчаянный взгляд.

— Но ведь дышит! — почти выкрикнул он. — Нужно еще немного… — Он зашарил грязной, окровавленной рукой в поясной сумке.

Кай жестом остановил его:

— До Крепости идти около суток. С твоей раной на ноге, да еще неся Равара, ты потратишь на этот путь вдвое больше времени. Даже если подойти на расстояние, с которого можно дать знак караульным в сторожевой башне, ты все равно не успеешь.

Ранк напряженно заскрипел зубами, словно рассчитывая что-то в уме.

— Мы можем нести его по очереди… Сколько ему осталось? — спросил он.

— Нисколько. А если ты дашь ему еще отвара, он умрет мгновенно — живительный корень разорвет ему сердце.

Большеротыми болотники называли Тварей, передвигавшихся на шести коротких мощных лапах, имевших несоизмеримо с толщиной лап узкое и длинное, как у ящера, тело и громадную круглую голову с невероятно широкой зубастой пастью. Но вовсе не зубы и даже не длинный, очень сильный хвост, покрытый крюкообразными роговыми образованиями, представляли главную опасность этих созданий неведомого мира, расстилавшегося за Болотным Порогом. Большеротые обладали чрезвычайно сильной магией — особые железы в их глотках вместе с дыханием распространяли ядовитое зловоние, поджигавшее воздух. Никакие доспехи не спасали от этого пламени (ведь воздух вспыхивал и под доспехами), ни водой, ни грязью нельзя было это пламя потушить. Только заклинание, именуемое Большим Защитным Словом Оома, могло на короткое время нейтрализовать магию Большеротых. Но в том случае, если сила заклинания иссякала, а хотя бы одна Тварь из стаи оставалась жива, любой человек, находящийся на расстоянии в несколько шагов от Большеротой, мгновенно вспыхивал. Большеротые считались довольно сильными Тварями, но неужели такой опытный воин, как Равар, мог погибнуть в схватке с ними? Его дозоры уничтожали стаи Большеротых много раз…

Кай наклонился над Раваром. Дыхания слышно уже не было. Видимо, Ранк по лицу Кая догадался, что Равар мертв: издав странный гортанный вздох, парень изо всех сил ударил кулаком в топкую землю, подняв фонтан грязных брызг.

— Все это время… — просипел он, часто моргая белыми ресницами, — всю ночь он жил… А значит, страдал от невыносимых мук, не имея возможности даже застонать!

— Замолчи и постарайся дышать ровнее, — сказал ему Кай. — Тебе не в чем себя винить. Ты исполнял свой Долг, борясь за его жизнь до самого конца. А что до его мук… Болотнику не привыкать к боли. Не всему можно научиться в Укрывище, брат Ранк. Многое узнаешь и понимаешь, только оказавшись за Стеной.

Ранк уже взял себя в руки.

— А теперь рассказывай. Начни с самого начала.

Ранк глубоко вдохнул. И начал говорить.

…Дозор из пяти человек двигался к Порогу строго по означенному маршруту. Первую ночь пути рыцари не встретили ни единой Твари. Лишь к рассвету на краю Гнилой Топи они заметили стаю Крылатых Гадюк. Но Твари почему-то не атаковали рыцарей, хотя не могли их не видеть, — Твари метнулись обратно к Порогу. Брат Арац, опытный рыцарь и один из лучших арбалетчиков в Крепости, сшиб одну из Гадюк, угодив ей тяжелым болтом в то появляющийся, то исчезающий — подчиняясь движению мускулов широченных крыльев — зазор меж грудными пластинами.

После короткого привала дозор двинулся через Гнилую Топь и прошел ее всю безо всяких происшествий. Гнилая Топь была свободна от Тварей. Ни одной Твари не оказалось и в Змеиных Порослях (так назывался обширный участок Туманных Болот, где неподвижная черная вода покрывала даже верхушки кочек; идти здесь было трудно — гибкие и прочные стебли змей-травы обвивали ноги; то и дело приходилось на ходу обрубать их, орудуя клинками под водой). К тому же в Змеиных Порослях, как и на всякой местности Туманных Болот, где земли не было видно под водой, приходилось очень внимательно следить за водной поверхностью: если с неглубокого дна поднимались мелкие пузырьки — это могло означать, что Дохлый Шатун, проходя здесь, оставил комки слизи, которые эта Тварь время от время отхаркивала из отвратительной своей зубастой пасти. Комки этой слизи, попадая в воду, изменяли структуру — твердея, они превращались в колючие шарики, похожие на мертвых морских ежей. Если рыцарь наступал на такого «ежа», шипы его могли пробить доспешный сапог и впрыснуть в кровь парализующий яд…

Лишь на подступах к Черным Протокам рыцари вновь увидели стаю Крылатых Гадюк. Но, не подлетая на расстояние арбалетного выстрела, Твари резко изменили направление полета и скоро исчезли в вечном непроглядном тумане Болот, который — чем ближе рыцари подходили к Порогу — становился все гуще и темнее. Давно привыкли думать защитники Крепости, что этот проклятый туман — явление не их мира, а порождение враждебной человеку среды тех неведомых земель, что лежат за Порогом.

Рыцари продолжили путь. Там, где Змеиные Поросли смыкались с Красными Столбами, они увидели искажающее перспективу зыбкое марево. Это марево означало, что среди Красных Столбов бродит Дохлый Шатун. Дозор двинулся туда.

На Туманных Болотах считалось, что на том месте, которое теперь называлось Красными Столбами, когда-то очень давно, в те времена, когда в этот мир еще не пришли люди, возвышалась скальная гряда. Болото поглотило скалы, оставив только острые их верхушки, большинство из которых действительно походили на столбы, торчать на поверхности. Время и ядовитые болотные испарения источили остроугольные эти столбы странного красновато-коричневого цвета, сделав их похожими на жутких идолов с пустыми нечеловеческими лицами. В Красных Столбах явственнее, чем где-либо еще на Туманных Болотах, можно было услышать, как ворчит и клокочет брюхо древней топи. Земля Красных Столбов была неспокойна: то и дело вдруг вспухал в грязевой луже громадный пузырь и с шумом лопался, выпуская фонтан горячих брызг и густого серого пара. Туман здесь был настолько густой, что на четыре-пять шагов уже ничего не было видно.

Ступив в Красные Столбы, рыцари услышали угрюмый стон Дохлого Шатуна: «у-ум-м… у-у-м-м…», почувствовали характерный для этой Твари удушающий трупный смрад, а вскоре и увидели самого Шатуна. Тварь медленно шла вперед на четырех толстых лапах, волоча по грязи лоснящиеся складки жирного голого брюха. Клыки верхней челюсти Шатуна были столь длинны, что двумя громадными серпами спускались до самой земли и, когда он двигался, словно крестьянские плуги, глубоко взрезали липкую грязь. Заметив людей, Шатун сверкнул из-под напластования жировых складок на лбу крохотными желтыми глазками, развернулся и пустился в бегство.

Равар поднял руку, запрещая рыцарям преследовать Тварь.

Его, как и прочих воинов дозора, насторожило и встревожило поведение Тварей. Что же это такое? Словно чудовища по какой-то причине опасаются вступать в бой… Такого раньше никогда не бывало. Такого и не могло быть: Тварь есть Тварь. Она приходит в этот мир, чтобы убивать людей. Как и люди выходят к Порогу, чтобы уничтожать Тварей. Тварь кидается на человека, едва заметив его; а если и пытается убежать, то только получив тяжелое увечье. Правило этой веками длящейся войны было одно: безусловное взаимное уничтожение. А теперь… на Туманных Болотах происходило что-то необычное.

Подчиняясь какому-то подспудному чувству, Равар выставил рыцарей четырехугольником, в центре которого оказался наименее опытный — Ранк. Такой строй был удобнее прочих для того, чтобы держать круговую оборону.

Дохлый Шатун, скрытый пеленою тумана, несколько раз протяжно застонал — по характеру этого звука люди поняли, что Тварь остановилась, точно поджидая людей.

Дозор медленно двинулся вперед, на врага…

— Я не слышал поблизости никаких Тварей, кроме Шатуна, — рассказывал Ранк. — И никто не слышал. Брат Равар шел очень медленно, замирая после каждого шага. Словно напрягал все свои чувства, чтобы уловить хоть какое-то изменение в окружающем мире, которое помогло бы разъяснить, что происходит. Шатун тоже отступал, с той же скоростью, с какой мы пытались его настичь, и это было невыносимо. По приказу Равара брат Наллай сломал печать Бездонной Утробы, а брат Гор держал наготове Кость Белого Пламени. А потом… нас атаковали Крадущиеся. Большая стая. Состоявшая из более чем двух десятков особей. Они напали сразу со всех сторон…

Кай закусил губу. Магия Тварей, называемых Крадущимися, состояла в том, что их приближение никак нельзя было распознать. Приземистые коротконогие создания с острыми рыбьими мордами неожиданно появлялись в поле зрения болотников — будто не приходили откуда-то, а рождались из клубов серого тумана. Обычно Крадущиеся нападали стаями по семь-восемь особей. Самая большая стая, с которой когда-либо вели бой защитники Болотной Крепости, насчитывала дюжину Тварей.

Наллай и Гор одновременно активировали приготовленные амулеты. Тотчас разверзшаяся топь ревущей воронкой поглотила сразу четырех Крадущихся. Молниеносные зигзаги белого огня разорвали в клочья еще трех Тварей. Но почти сразу же после этого Арац — на которого кинулись пять или шесть чудищ, — выдержав несколько мгновений яростной схватки, разрубил одну из Тварей пополам и получил страшную рану. Рыбья узкая пасть, усеянная мелкими прозрачными, точно алмазными, зубами, впилась ему в ногу. Хрустнул наголенник, сделанный из лобной кости Серого Горбуна, и нога рыцаря оказалась откушенной по щиколотку. Опираясь на щит, Арац продолжал сражаться.

— Брат Равар ударил Тварей Небесным Мечом. Огненные клинки, прилетевшие сверху, пригвоздили к земле трех Крадущихся и ранили еще двух, — глухо покашливая, рассказывал Ранк. — Я разил Тварей из-за спин братьев, и, когда одна из Крадущихся прыгнула на меня, брат Наллай, у которого к тому времени был прокушен бок, изловчился распороть ей брюхо. Только поэтому Тварь сбила с меня шлем, а не отхватила голову…

Битва длилась всего десять ударов сердца, когда рыцари поняли, что Дохлый Шатун снова приближается к ним. Шатун не вступал в схватку — он оставался поблизости, и трупная вонь его туши, наполняя легкие людей, не давала дышать. Смрад этот был магического происхождения, его тяжелое темное облако, повисшее над рыцарями, не мог рассеять никакой ветер. Ранк успел прочитать Красное Слово Охама, прежде чем ядовитые пары Шатуна проникли бы в кровь рыцарей и парализовали их тела.

Договорив заклинание, Ранк увидел, как вокруг горстки защитников Крепости одна за другой начали выскакивать из клубов тумана Крадущиеся. Еще одна стая, насчитывающая около десятка особей, атаковала рыцарей. Гор длинным выпадом вонзил свой меч в распахнутую пасть кинувшейся на него Твари, но Крадущаяся, которую сила броска нанизала на клинок так, что рука Гора по локоть вошла в ее пасть, успела сомкнуть челюсти. С громким треском разбилось суставное сочленение доспеха, и Гор отпрянул, взмахнув обрубком руки, из которого хлестала кровь. Ранк бросился на помощь рыцарю, но опоздал. Твари сбили Гора с ног и разорвали на части.

Равар приказал отступать к кромке воды. Другого шанса выжить, кроме как войти в воду, где Крадущиеся с их короткими лапами уже не будут так проворны, не было.

Рыцари начали отступление к Змеиным Порослям, когда с серого неба полетел свист и клекот — это стаи Крылатых Гадюк неслись на шум битвы. Невидимый в густом тумане Дохлый Шатун, словно угадав намерение людей, тоже поволок свое жирное тело к черной воде. Его стонущее «у-ум-м» все время слышалось где-то рядом.

Во время отступления уже все рыцари слышали Тварей, сползавшихся к границе Змеиных Порослей и Красных Столбов. Очень близко гулко била в вязкую топь тяжелая поступь Дробящего Увальня. С востока доносилось клекочущее шипение Гадких Дикобразов, с запада — тонкое, переходящее в визг рычание Зубастых Богомолов и режущий уши острый свист Рогатых Змей.

— Словно все Твари, роящиеся за Стеной, собрались в одном месте и на время затаились, ожидая, когда Дохлый Шатун приведет нас в Красные Столбы и Крадущиеся задержат там, пока остальные не сомкнут вокруг нас смертельное кольцо, — длинно выдохнул Ранк. — Это я после догадался. А во время боя мне было не до того. Две Крадущиеся Твари вцепились в мой щит, я не успел и глазом моргнуть, как их челюсти искрошили его в мелкие осколки. Мне приходилось двигаться вдвое быстрее, чтобы защищаться одним только мечом. Но брат Равар… Он сразу все понял. Он взглянул на брата Араца, и тот без слов бросил ему свой арбалет. Равар, поймав арбалет, обратил на брата Араца Трубку Временных Стен. Этот амулет сработал вовремя. Брат Арац был сильно изранен — помню, на его плече висела, и после смерти не разжимая челюстей, отрубленная голова Крадущейся, он едва держался, чтобы не упасть. Вокруг Араца поднялись сияющие прозрачные Временные Стены. Крадущиеся с воем кидались на Стены, но отлетали в сторону. Арац стоял не двигаясь, опершись на щит, поджав искалеченную ногу, и бормотал что-то под нос. А брат Равар уводил нас все дальше и дальше — мы на ходу добивали увязавшихся за нами Крадущихся. Я крикнул Равару, что нужно дождаться Араца, потому что Временные Стены очень скоро истают и Арац останется один против целой своры Тварей. Но брат Наллай пихнул меня локтем в бок и велел быстрее переставлять ноги.

Ранк перевел дыхание. Глаза его были сухи, и голос звучал хоть и хрипло, но ровно.

— Твари, видя, что брат Арац стоит неподвижно и даже не защищается, тогда как достать его нельзя, словно обезумели, — говорил он. — Они бросались на Стены снова и снова. Сияние Стен стало меркнуть, и из тумана начали появляться Твари, которых мы слышали. Они устремлялись к нам, но большая их часть поворачивала к Арацу — свет Временных Стен, такой неестественный в тусклом мире Болот, притягивал их. Мы отошли довольно далеко, но гаснущее сияние Временных Стен развеивало пелену тумана. Я увидел, как Арац, отбросив щит, вдруг стал поворачиваться вокруг своей оси — сначала шатко, потому что, наступая на ногу, откушенную по щиколотку, он чувствовал страшную боль. А потом словно какая-то сила подхватила его, он вращался все быстрее и быстрее, казалось не касаясь вовсе земли. Когда сияние Стен померкло окончательно, происходящее скрылось от наших глаз. Но только на мгновение — тут же одна за другой на том месте, где стоял окруженный Тварями брат Арац, заблистали вспышки. И я увидел, как Арац крутился волчком, раскинув руки, а с его рук слетали красные брызги — вмиг вытягиваясь и истончаясь, они превращались в короткие ярко-красные клинки. Клинки эти кромсали Тварей, врезались в топкую землю и взрывались снопами искр. От предсмертного воя Тварей — мне почудилось — едва не треснуло небо. А потом… Сверху на нас обрушились Крылатые Гадюки, справа — атаковали Серый Горбун и Дробящий Увалень, слева — бросились два Зубастых Богомола. Гадкие Дикобразы, держась поодаль, осыпали нас своими иглами. У меня не было щита, и я был вынужден отбивать летящие в меня иглы ударами меча. Я больше не мог смотреть в ту сторону, где мы оставили брата Араца. Я понял только, что он уничтожил всех Тварей, которых привлекло сияние Временных Стен, — всех до одной. Я не знаю, что за заклинание он использовал. И брата Араца я больше не видел.

— Это Алая Смерть, — проговорил Кай. — Это заклинание почти никогда не применяют. И уже довольно давно Мастера не открывают его ученикам Укрывища. Оно одно из самых мощных, используемых человеком, но, применив его, заклинатель отдает всю свою жизненную силу, до последней капли. Истребив Тварей, брат Арац упал мертвым. Что было дальше?

— Я плохо помню, — вздохнул Ранк. — Этот бой по колено в черной воде Змеиных Порослей слился в моей голове в какой-то… бесконечный ночной кошмар — когда из тьмы на тебя налетают страшные оскаленные рожи, и ты отбиваешься, а им нет конца… Когда все закончилось, я едва не терял сознание от усталости. Вода вокруг нас была красной от крови, и повсюду громоздились туши уничтоженных Тварей, и отсеченные их части плавали меж этих туш. Мои доспехи оказались пробиты в нескольких местах — Зубастый Богомол до кости распорол мне ногу своей клешней, а Крылатая Гадюка едва не проломила голову клювом. Мне досталось меньше, чем остальным. Брат Наллай попал под удар Дробящего Увальня. Ему размозжило левое плечо, и рука его бессильно свисала, как сломанная древесная ветвь; еще до этого он получил от Серого Горбуна плевок пламени, которое сожгло ему половину лица; а игла Гадкого Дикобраза, угодив под нижний край нагрудника, сломала несколько ребер и глубоко уязвила бок. Брат Равар сильно пострадал от яда Гадюк — на его шее гноилась длинная рассечина, тело плохо слушалось его, и разум мутился. Если бы не вовремя принятое снадобье, он был бы уже мертв. Мы двинулись в обратный путь. И в сумерках, когда мы уже почти успели вновь пересечь Змеиные Поросли, нас догнала стая Большеротых. Твари не наткнулись на нас случайно — они шли за нами по следу. От самой границы Красных Столбов. У меня и у брата Наллая не осталось ни одного амулета, ни одного заклинания, к тому же у Наллая клинок меча сломался у самой рукояти, и он взял с собой часть зазубренной клешни Зубастого Богомола, чтобы сражаться… Когда стало ясно, что нам не уйти и придется принимать бой, брат Равар приказал мне возвращаться в Крепость — нестись что есть сил, пока они с братом Наллаем задержат Большеротых, потому что Магистр должен обязательно узнать о том, что произошло с нашим дозором. Тогда я сказал ему, что все вместе мы сможем одолеть стаю Тварей, я попросил у него арбалет брата Араца. Времени на споры не оставалось. Брат Равар отдал мне арбалет и изменил свой приказ. Теперь он звучал так: я должен отойти на расстояние выстрела и разить оттуда Большеротых; но как только Равар и Наллай погибнут и больше некому будет сдерживать Тварей — бежать в Крепость… Тел Большеротых не было видно под черной водой — на поверхности скользили только их огромные головы. Я насчитал семерых. За то время, как Равар и Наллай уничтожили пять Тварей, мне удалось подстрелить одну. У меня закончились болты, остался только один. Последний заряд я всадил в выпученный глаз Большеротой в тот момент, когда сила заклинания, прочитанного братом Раваром, иссякла. Видно, Тварь с болтом в башке еще жила несколько мгновений, которых оказалось достаточно, чтобы сработала ее магия. Над водой прокатился огненный смерч. Мне только обдало жаром лицо, но вот рыцари… Наллай погиб мгновенно — в нем уже почти не было жизни, когда он принял бой с Большеротыми. А брат Равар… Ты думаешь, брат Кай, мне следовало оставить брата Равара, хотя он еще дышал?

— Идя по пути Долга, — помолчав, ответил Кай, — мы должны сражаться, пока есть хоть какая-то надежда на победу, и продолжать сражаться, когда этой надежды уже нет.

Ранк закончил свой рассказ. Некоторое время рыцари молчали. Затем Кай произнес:

— То, что я услышал, — невероятно, брат Ранк. Невозможно, чтобы Твари сражались, будто единое войско. Чтобы они использовали военные приемы и маневры. Чтобы они действовали, словно существа, обладающие развитым разумом. Это тем более невероятно, что раньше никогда такого не было.

— В Укрывище нам говорили, что Твари не обладают разумом в человеческом понимании этого слова, — тихо сказал Ранк. — То, что движет ими, — невозможно осмыслить человеку.

Кай провел ладонями по лицу.

— Много лет поколения болотников пытаются понять, чего же ищут Твари на землях нашего мира, — проговорил он. — Для чего они приходят сюда из-за Порогов. Защитники Крепостей: Горной, Северной и Болотной — изучали поведение Тварей, чтобы ответить на этот вопрос… Тварей гонит в наш мир не голод: они убивают только людей, не нападая на зверье. Они не жрут человеческие трупы и не жрут туши своих убитых собратьев… Я долго думал над этим еще до того, как ушел отсюда в Большой Мир, — пытался постичь суть Твари. Однажды я заговорил на эту тему с братом Гербом. Вот что он сказал мне… Пороги — это проходы между мирами; мирами, чуждыми друг другу. Представь себе, что в лютую стужу ты оставил приоткрытой дверь в свою хижину. Что происходит в этом случае?

Ранк вяло пожал плечами.

— Поверхность двери… — сказал он. — И поверхность дверного косяка покрывается инеем…

Парень замолчал, и тогда продолжил Кай:

— И чем дольше дверь будет открытой, тем толще будет становиться слой инея, тем дальше он распространится. Хроники Болотного Порога говорят о том, что когда-то давно туман густился только над землями близ Порога, а защитники Крепости и жители Укрывища и охотничьих хуторов каждый день видели солнце. Постепенно туман окутал все Болото… Кто знает, может быть, он будет ползти и дальше…

Ранк потер лоб. Глаза его потеплели интересом.

— А если поднимается ветер, — медленно произнес он, — в щель между дверью и косяком метет холодом и снегом.

— Когда никто не выметает снег обратно за порог, дом очень быстро выстужается и перестает быть домом, — кивнул Кай. — Гаснет огонь в светильниках, мрак и холод входят в жилище… Наш Долг, брат Ранк, неустанно выметать комья снега и острые осколки льда, что врываются к нам из-за порога… Из-за Порога. Брат Герб говорил мне, что в Тварях растворена воля мира, которому они принадлежат, — они и есть тот мир, плоть от плоти его. То, что лежит за Порогом, понемногу проникает в наш мир, ломая его действительность в соответствии со своими правилами. Вспомни, как изменяются растения близ Порога, приобретая новые свойства… Но главное препятствие на пути к вторжению — это мы, люди. Поэтому мир из Порога уничтожает людей, используя для этого свои создания, своих Тварей… Я не знаю, правда это или нет, но это очень похоже на правду.

— Все равно, — подумав, проговорил Ранк. — Это не объясняет то, что поведение Тварей вдруг так резко изменилось.

— Не объясняет, — согласился Кай.

Туман вокруг них начал светлеть. На Болоте наступало утро нового дня. А значит, пришло время действовать. Ранк поднялся, но, попробовав ступить раненой ногой, сморщился от боли. Кай молча вынул из дорожного мешка толстую масленую лепешку, из поясной сумки — крупицу корня могутника, склянку с густой бурой мазью и чистую тряпицу. Передал все это Ранку. А пока тот был занят, отволок тело Равара на топкое место и оставил его там. Постоял немного, глядя, как болотная пучина затягивает в себя мертвого болотника… «Сколько костей павших в боях рыцарей покоится на дне этих топей! — подумал Кай. — Если, конечно, у этой топи есть дно…» Даже если была такая возможность, болотники довольно редко выносили к Крепости погибших. Брали чаще всего только доспехи и оружие, которые могли еще послужить живым. Близ Крепости и Укрывища не было кладбищ, ни одного. Тела своих братьев рыцари отдавали Болоту, никак не помечая места, где топь пожирала мертвых. К чему это? Рыцари хранили в памяти погибших как живых. Обычай прятать тела в могилы или сжигать их на погребальных кострах — как в Большом Мире — не прижился на Туманных Болотах. Пригодной для кладбищ земли на безопасных территориях было слишком мало. Да и топливо приходилось беречь, с каждой зимой болотные леса ощутимо редели. Важным считалось лишь отнести убитого на топкое место, а не оставлять его лежать на сухой земле. Оставленные мертвецы становились бродунами. А такой участи не мог пожелать ни себе, ни товарищу ни один болотник…

Когда Кай вернулся, Ранк уже закончил обрабатывать свою рану. Парень сидел, теребя пальцами лепешку — точно какая-то дума беспокоила его настолько, что отвлекала от голода.

— Ты хочешь что-то еще сказать мне, брат Ранк? — спросил Кай.

— Я рассказал тебе все, что важно, брат Кай, — ответил Ранк, но полной уверенности в его голосе Кай не услышал.

— Что ж, — проговорил он. — Болотнику не след попусту трепать языком. Возвращайся в Крепость, брат Ранк. Путь свободен от Тварей, но все равно — подай знак воинам на сторожевых башнях, как только у тебя будет такая возможность.

— Разве ты не пойдешь со мной? — удивился Ранк.

— Я пойду к Красным Столбам, — сказал Кай. И ему опять показалось, что Ранк хочет сообщить ему что-то еще.

Они попрощались — и сделали уже каждый по нескольку шагов в противоположных направлениях, когда Ранк вдруг обернулся. Услышав это, обернулся и Кай.

— Брат Кай… — позвал Ранк. — Я… Ты… наверное, ты должен знать и это. Во время того боя в Змеиных Порослях мне почудилось, что у кромки воды, на суше Красных Столбов… стоит человек. По крайней мере, — заторопился объяснить парень, — я видел фигуру, похожую на человеческую, в клубах тумана.

— Этого не может быть, — спокойно ответил Кай. — Возможно, в Большом Мире, но здесь…

Он замолчал, не закончив фразы. Последнее время столько уже раз то, чего не может быть, оказывалось самой что ни на есть реальностью.

— Магия Тварей мутит рассудок, — сказал Кай, — и мы начинаем видеть то, чего нет. Я думаю, брат Ранк, этот человек появился не в Красных Столбах, а в твоем сознании.

— Скорее всего, так оно и было, — с облегчением ответил Ранк.

Ее высочество принцесса Лития стояла спиной к озерному берегу. Это озеро, располагавшееся всего в получасе ходьбы от Укрывища, жители Туманных Болот называли Мертвой Водой. Кроме поганых сороконожек, не годящихся в пищу, да полосатых тритонов, никакой другой живности в озере не водилось. Не было здесь даже змей, чей яд можно использовать для варки целебных снадобий. Не так давно на месте озера стоял небольшой лесок, в котором охотники стреляли птицу, но поднявшаяся из-под земли вода затопила его. Что-то не так было с этой водой, маслянисто-тяжелой, воняющей тухлятиной, — и лесные деревья погибли необычно скоро. Не прошло и полугода, как они превратились в гнилые пни и черные коряги, воздевающие из покрытой зеленоватой дымкой воды кривые лапы-сучья. Мертвая тишина воцарилась над Мертвой Водой — мошкара, болотные комары и стрекозы отчего-то тоже невзлюбили это место. А поскольку исчезли насекомые, пропали и птицы. Редко кто из жителей Укрывища ходил на это озеро.

И сейчас Лития, стоя на берегу с черной повязкой на глазах, не видела и не слышала ничего. Только изредка позади нее с тихим всплеском всхлипывала донная грязь да доносился негромкий деревянный стук.

Кожаная одежда Литии, в которой еще несколько дней назад не стыдно было показаться на городских улицах, сейчас выглядела довольно плачевно. На локтях и коленях зияли большие дыры, требующие заплат; кроме того, на куртке и штанах виднелось множество прорех поменьше. Золотые волосы принцессы, скрученные сзади в пучок, уже давно нуждались в том, чтобы их хорошенько промыли от навязшей в прядях грязи. Ее высочество старалась стоять ровно, но ноги ее, нывшие из-за множества синяков и ссадин, подгибались сами собой; спина, точно налитая свинцом, кривилась от напряжения. В первые дни Мастер сказал ей, что очень скоро она получит ответ на свой вопрос. Воодушевленная этой похвалой, Лития спросила тогда у Куллы: а можно ли понять, что скрывает от тебя лгущий собеседник?.. «Если таково будет ваше желание, я научу вас», — ответил ей Мастер.

С тех пор тренировки стали разнообразнее — и стало их вдвое больше. Кроме Мастера Кулла принцессу взялись обучать еще двое Мастеров. Вчерашним утром Лития почувствовала, что силы ее иссякли и у нее не получится даже встать с лежанки и выбраться из хижины. Но силы каким-то чудом нашлись. Упав вечером того же дня на колючую солому лежанки, Лития бессильно заплакала — слезы потекли сами собой. Тело ее болело все, целиком. Казалось, мышцы, набрякшие кровью, слиплись между собой и обездвижились; кости гудели, точно дрожа в плену воспаленной плоти; болела даже кожа, а волосы, словно принявшись расти в обратном направлении, кололи череп. И принцесса поняла: больше она не выдержит. Но утром настал новый день — боль отступила, и Лития покинула свою хижину для новой порции мучений. Только вот былой уверенности в том, что эти мучения наполнены смыслом и необходимы для нее, уже не было.

Позади принцессы плеснуло громче. Мастер Кулла выбрался на берег. Обычная его груботканая рубаха и короткие портки сплошь были вымазаны черной густой грязью. Грязь покрывала и босые ноги, до самых колен — казалось, что Мастер обут в черные сапоги из мягкой лоснящейся кожи.

— Можно начинать, Мастер? — не оборачиваясь, спросила Лития. Ей очень хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

Кулла оглянулся назад и сощурился, придирчиво оглядывая творение рук своих.

От берега к большому трухлявому бревну, дохлым крокодилом выглядывающему из воды, тянулась зигзагообразная дорожка, означенная узкими жердями, положенными на пни. В нескольких местах дорожка зачем-то разветвлялась, приводя на пни, с которых не было иного хода, как только вернуться обратно или шагнуть в воду. В некоторых местах от пня к пню не было перекинуто жерди, и, чтобы перебраться, нужно было прыгать. Для умелого акробата пройти по такой дорожке не составило бы ни малейшего труда. Да и обычный человек, скорее всего, прошел бы десяток шагов до бревна по кратчайшему пути и столько же обратно, ни разу не оступившись и не соскользнув с жердей в молчавшую внизу темную воду.

Мастер улыбнулся сам себе и встал напротив принцессы.

— Да, ваше высочество, можно начинать, — сказал он. — Снимите повязку, но не оборачивайтесь.

— Я помню, — сказала Лития и, стянув повязку, несколько раз моргнула и протерла глаза.

— Слушайте меня, ваше высочество, — проговорил Кулла, — и не забывайте следить за движениями мышц моего лица.

— Я помню, — повторила Лития.

— Ваша задача — добраться до бревна и вернуться обратно, — медленно продолжал Мастер. — Для этого вам нужно пройти два пня, не меняя направления, затем свернуть направо. Затем прыгнуть на расстояние двух шагов и пройти еще два пня влево. Затем снова прыгнуть…

То, что говорил Кулла, странным образом не вязалось с действительностью. Если бы принцесса вздумала следовать данным ей указаниям, она бы точно оказалась в воде, не пройдя и половины пути. Договорив, Мастер Кулла спросил Литию:

— Вы все уяснили, ваше высочество? Или мне повторить?

— Не нужно повторять, — помолчав немного, точно для того, чтобы обдумать слова Мастера, сказала Лития. — Я все уяснила.

— Тогда наденьте повязку.

Принцесса вернула на лицо повязку, Кулла проверил, достаточно ли плотно она прилегает; потом взял золотоволосую за руку и помог ей спуститься с берега. Он поставил Литию прямо перед жердью, один конец которой утопал в иле, а другой опирался на ближайший пень.

— Прошу вас, ваше высочество, — мягко произнес Мастер и отступил назад.

Лития быстро нащупала ногой жердь и пробежала по ней к пню. Следующего пня она достигла так же легко. Там, где Мастер велел свернуть ей направо, она избрала другое направление, которое привело ее на пень, соединенный со следующим еще одной жердью. Но вместо того чтобы пойти по шесту, принцесса, задержав дыхание, прыгнула вперед — и со всего маху шлепнулась в воду…

Лития выпрямилась — вода достигала ей до пояса. Повязка сползла с лица, волосы налипли на глаза. Первым делом Лития окинула взглядом несложный лабиринт пути до бревна — и, должно быть, совместила то, что она видела, с планом, который сложился в ее сознании после объяснений Куллы.

— Плохо, — безразлично сказала она.

И, расставив локти, побрела к берегу. Мастер Кулла помог ей выбраться из воды. Он не спешил ничего говорить.

— Плохо… — полувопросительно сказала Лития, глядя в лицо Мастеру, словно ожидая, что он возразит ей. Но Кулла не стал этого делать.

— Плохо, — согласился он.

— Да, но… Я же не видела, куда ступать! — тут же с готовностью запротестовала золотоволосая. — Шансов добраться до бревна и вернуться у меня почти не было. Если бы вы верно описали мне путь, возможно, тогда я и смогла бы… Это задание слишком трудное, Мастер Кулла! Мне очень трудно! Я… устала, Мастер…

— Вы уже неплохо слышите в голосе собеседника ложь, — сказал Мастер. — Вы быстро учитесь, ваше высочество. Но совсем недавно вы спросили меня: как за ложью услышать правду? И я взялся учить вас, потому что таково было ваше желание. Сначала вы обучитесь читать мысли собеседника по его лицу — это не так сложно, как кажется. И когда вы будете уметь, лишь слыша голос лгуна и не глядя ему в лицо, определять, что он скрывает от вас, — будет считаться, что вы получили ответ на свой вопрос.

Лития оглянулась на бревно, до которого так и не смогла дойти.

— Наверное, у меня уйдет несколько лет, пока я овладею этой способностью, — вздохнула она. — Ведь даже не всякий маг способен на такое…

Она вдруг почувствовала ужасную усталость. Мокрая одежда стала тяжелой, грязь, облепившая ее с ног до головы, воняла так, что к горлу то и дело подкатывала тошнота. То, чем она занималась все эти дни, показалось ей несусветной глупостью. Как она, королевская дочь, согласилась на то, чтобы ее с утра до ночи били деревянными мечами, валяли по земле, окунали в грязь?.. Зачем ей это все? Ведь она не навсегда здесь, в Укрывище. Скоро сэр Эрл в доблестном сражении сокрушит могучую силу Константина, и ей можно будет вернуться домой. Лития представила себя во дворце, в чистом и богато украшенном платье, окруженной фрейлинами, которые даже умыться ей самостоятельно не позволят.

— Боюсь, я не справлюсь, Мастер Кулла, — сказала Лития, опускаясь на землю. — Мне не выдержать всего этого… Я постоянно занята изнурительными упражнениями. Моя одежда превратилась в лохмотья, а тело покрыто синяками и ссадинами. У меня недостает времени даже думать о чем-то, кроме моих занятий…

— Вы быстро учитесь, ваше высочество, — повторил Мастер, садясь на землю рядом с Литией. — Потому что вы умны и готовы принимать новое. И не только поэтому.

— Вы говорите так, чтобы подбодрить меня? — усмехнулась принцесса.

— Вовсе нет, — качнул головой Кулла. — Когда хотят подбодрить, льстят. А лесть — всегда ложь. А болотник не может лгать. Болотник всегда говорит правду. Я сказал, что вы быстро учитесь не только потому, что вы умны и настойчивы.

Принцесса хотела спросить: почему же еще? Но не спросила. Накопившаяся многодневная усталость сковала ее.

— Вопросы, которые вы задаете мне, не случайны, ваше высочество, — сказал Кулла. — Вы знаете правило болотников: любой может задать болотнику вопрос, и болотник непременно даст честный и подробный ответ. Но, задавая вопрос, должно помнить: болотник берет на себя обязательство ответить. А это значит — полностью передать свои знания в той или иной области тому, кто спрашивает. Это нелегкое дело — получить ответ. И вы, ваше высочество, идете на это. Значит, эти вопросы важны для вас. Я могу спросить почему?

— Потому что это пригодится мне в будущем, — пожала плечами Лития, — когда я вернусь назад, в Дарбион. Я — принцесса, Мастер Кулла! — Голос ее словно сам по себе окреп и стал звонче. — Я рождена, чтобы править королевством! Я рождена, чтобы стать королевой, Мастер Кулла! А королева, которая всегда распознает среди своего окружения лжеца, королева, которая прочитает, какие мысли скрывает его ложь, защищена от того, что погубило моего отца, — от любых козней подлых заговорщиков! Но я… больше не могу… Я не рыцарь, я — принцесса. Когда я стану королевой, рядом со мной будет тот… кто сумеет постоять за меня. Я очень устала, Мастер Кулла. И уже не хочу знать ответы на свои вопросы. Мне достаточно того, что я знаю. Я уверенно владею мечом, могу услышать притаившегося врага и увидеть то, на что никто и не подумает обратить внимание. Я могу почувствовать ложь… С меня хватит, Мастер Кулла!

— Как будет угодно вашему высочеству, — просто сказал тот.

Лития, приготовившаяся к тому, что Мастер начнет уговаривать ее, удивилась. Кулла поднялся.

— Прошу прошения, ваше высочество, но мне нужно идти, — сказал он.

Этого принцесса не ожидала.

— Вы оставите меня здесь? — выговорила она, широко распахнув глаза.

— Пойдемте со мной, ваше высочество, я с радостью сопровожу вас до Укрывища.

— Я очень устала, Мастер. Погодите немного, дайте мне передохнуть, тогда и пойдем…

— Сожалею, ваше высочество, но я не могу тратить время попусту.

— Попусту?! — изумилась Лития. — Служить своей принцессе — это вы называете тратить время попусту?!

— Я служу своей принцессе и своему королевству, выполняя Долг, — ответил Мастер, — который состоит в том, чтобы я каждое мгновение жизни отдавал своему делу. А дело мое, ваше высочество, — обучать юношей и дев Укрывища всему, что знаю.

Взгляд Куллы был так ясен и искренне-серьезен, что принцесса не стала дальше спорить. Это было бы унизительно. Уговоры и приказы — она отчетливо поняла это — Мастера сейчас не проймут.

— Убирайтесь, — только выговорила она.

Мастер Кулла поклонился.

— Как будет угодно вашему высочеству, — сказал он. — Лишь одно слово… Я говорил, ваше высочество, вы быстро учитесь не только потому, что умны и настойчивы, а главным образом потому, что Долг ведет вас… Пусть вы этого пока и не осознаете.

— Убирайтесь, — повторила Лития.

Мастер еще раз поклонился и быстро зашагал по направлению к Укрывищу. И скоро пропал меж деревьев.

Лития со вздохом вытянула ноги. Странное чувство она испытывала сейчас. Радость от того, что ее наконец-то оставили в покое, мешалась с обидой: так легко Мастер воспринял ее решение прекратить тренировки. Точно так, когда-то в детстве, придворные фрейлины сразу же прекращали игру, когда она надоедала их принцессе… Но фрейлины тут же начинали искать для нее новую забаву, а Кулла попросту удалился — у него моментально нашлись более важные дела. Это-то более всего и грызло сердце. Получается, для здешних Мастеров все ученики равны? То есть обучать ее, королевскую дочь, столь же ответственное занятие, как и обучать какого-нибудь деревенского парня?..

За долгое время путешествия в сопровождении сэра Кая принцесса научилась разбираться в образе мышления болотников, рисующего им линии поведения в той или иной ситуации. Вернее, она считала, что уже научилась разбираться… Да, если следовать логике болотников, Мастер Кулла прав. Для него преступно было бы тратить время на уговоры капризной принцессы.

В этом ничего не было сложного. Это было просто и понятно. Но это было и обидно…

— Долг… — проговорила она негромко, словно впервые, словно желая услышать, как это слово будет звучать из ее уст.

На примере сэра Кая Лития привыкла относиться к болотникам как к созданиям, совершенно отличным от всех прочих людей. Они сами говорили об этих «всех прочих», словно о неразумных детях, тем самым ставя себя много выше их, но не из-за пустой надменности, а как-то очень естественно и справедливо. Правила их Кодекса, казавшиеся на первый взгляд этакой причудливой традицией, имеющей мало общего с действительностью существования, на самом деле являлись выжимкой их жизненных правил. Правил выживания в условиях бесконечной и жестокой войны с Тварями. Только оказавшись на Туманных Болотах, принцесса окончательно поняла это. Если близ Болотного Порога болотники станут не просто жить, отклонясь от своего Кодекса, а хотя бы даже мыслить по-другому — они начнут гибнуть десятками… И никто тогда не сдержит натиск жутких чудовищ, упрямо лезущих из неведомого страшного мира. И человечество окажется один на один с Тварями. А значит, один на один с неизбежной гибелью. Получается, что соблюдение правил Кодекса болотниками — это единственная возможность выжить не только для самих болотников на их Болотах, но и для «всех прочих» в Большом Мире. Для «всех прочих», которые не имеют ни малейшего понятия о том, на чем держится их мир и спокойствие.

Да, болотники, именно болотники и есть настоящие, до самых кончиков пальцев, рыцари.

Но рыцари, настолько непохожие на рыцарей Большого Мира, что, казалось, следовало бы придумать для болотников какое-нибудь другое звание…

Когда-то принцесса испытывала к сэру Каю нечто большее, чем обычные дружеские чувства. Но довольно скоро поняла, что Кай, как и все болотники, на нормальные — в общечеловеческом понимании — отношения просто не способен. Для этих отношений, благодаря которым род человеческий не угас, а разрастается все шире и шире; для этих отношений, доступных всякой нищей крестьянке, как и всякому владеющему тысячами таких крестьянок графу, в душах болотников просто нет места. Это все равно как… каменотеса, тяжелой работой в затхлой темени шахты добывающего средства для пропитания своей семье, соблазнить на чтение стихов посреди трудового дня.

Да, болотники — идеальные рыцари, они достойны восхищения, у них можно и нужно многому научиться, но они идеальны для Болотной Крепости Порога.

А для Большого Мира они… не приспособлены.

И даже опасны.

Долг рыцарей Болотной Крепости Порога — беспощадно уничтожать Тварей. На Туманных Болотах никаких сомнений быть не может: где враг, а где друг, — и даже думать смешно о том, что человек станет на сторону Твари, а Тварь будет выполнять волю человека. Но людям Большого Мира неизвестны правила Кодекса болотников. Не Долг, но страсти руководят людьми Большого Мира. А ради утоления страстей кто удержится заключить союз с Тварью, если выпадет такая возможность? А то и — самому стать Тварью…

Лития поднялась на ноги. С низкого неба текли сумерки. Ветер, бесшумно двинувший на Мертвую Воду клочья тумана, живо напомнил принцессе о том, что ее одежда насквозь мокра и следовало бы ее просушить у костра.

Принцесса двинулась прочь от озера, к Укрывищу. В полной тишине шаги ее звучали отчетливо и одиноко. Скоро невысокие деревья с черной и какой-то осклизлой корой, корявыми, почти безлиственными ветвями окружили ее. Шагая между этими деревьями, принцесса почему-то вспомнила последнюю сказанную Мастером Куллой фразу: «Долг ведет вас… Пусть вы этого пока и не осознаете».

Долг?..

В этом месте каждый осознает свой Долг. Рано или поздно. Лития привыкла определять для себя это понятие как нечто, обременяющее жизнь. А жизнь венценосной особы не должно обременять ничто. Жизнь венценосной особы и состоит в том, чтобы всякое бремя перекладывать на плечи других. Повелевать людьми — это для нее было не то чтобы Долгом… А священным правом. Разве можно назвать тяжелым Долгом то, чего жаждет и к чему стремится добрая половина человечества?

Она услышала перед собой шорох, явно не рожденный естественными процессами болотного леса. Продолжая двигаться с большей осмотрительностью, она вышла на край поляны, посреди которой стоял невысокий парень, одетый — как и почти все ученики Укрывища — в едва прикрывающие тело лохмотья. Принцесса даже припомнила имя этого парня: Шон. Она часто сталкивалась с ним на тренировочных площадках.

Шон стоял в центре поляны, легко помахивая деревянным мечом. Казалось, он был полностью расслаблен, но Лития уже могла понять, что это не так. Все его чувства были напряжены в ожидании чего-то.

Не успела принцесса выйти из-за деревьев, как Шон обернулся к ней и поклонился:

— Приветствую вас, ваше высочество…

Лития открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Сразу четыре стрелы свистнули в Шона с разных сторон поляны (в том числе и из кустов, рядом с которыми стояла принцесса). Шон молниеносно выпрямился, с каким-то диковинным вывертом взмахнув деревянным мечом. Стрелы легли к его ногам, все четыре — он отразил их, не пропустив мимо себя ни одной.

Принцесса вгляделась в переплетения веток кустарника, лишь кое-где покрытых разноцветными листьями, такими сухими, что достаточно было прикосновения легкого ветерка, чтобы они слетели на землю. Но тем не менее во время выстрела ни одна ветка не шелохнулась, а с крайней ветви упал только один лист. Того, кто прятался в кустах, она разглядела лишь после того, как он поздоровался первым:

— Приветствую вас, ваше высочество…

— И я приветствую тебя… — Лития не смогла увидеть лицо болотника.

— Ты обнаружил себя, Рацак! — воскликнул Шон, повернувшись к кустам, рядом с которыми стояла принцесса. — Еще пара выстрелов, и на ветвях не останется ни одного листка.

— А ты нарушил уговор! — огрызнулся невидимый Рацак. — Договаривались же — отражать стрелы так, чтобы они не ломались. Сколько времени уходит, чтобы выточить новые!

Лития обратила внимание на то, что все стрелы, лежавшие у ног Шона, были целехоньки. Шон нахмурился.

— Моя стрела треснула вдоль, и вложить в лук ее уже не получится, — подтвердил претензию Рацака девичий голос с другой стороны поляны. — Треснула, я ясно слышала это.

Принцесса намеревалась завести с учениками разговор о чем-нибудь… все равно о чем — как давно она не говорила ни с кем на тему, не касающуюся обучения! Но тут в Шона снова полетели стрелы, и она сочла, что отвлекать болотника было бы невежливо. Лития постояла еще немного — с ней никто не заговаривал. И принцесса, обогнув поляну, продолжила путь. Неожиданно пришедшее понимание того, что вряд ли кто-нибудь здесь будет развлекать ее хотя бы даже праздным общением, укололо наследницу гаэлонского престола. Каждый человек в Укрывище занят делом. Все время ученика уходит на обучение и тренировки. А если и остается несколько свободных часов, то тратятся они не на отдых, а на помощь: либо охотникам, либо земледельцам, либо травникам, либо кому-то еще. Причем в Укрывище не было принято распределять между учениками подобные занятия. Всякий делал то, до чего дотягивались его руки. Такого понятия, как «грязная» или «недостойная» работа, на Туманных Болотах не было. Лития не раз видела, как старые заслуженные Мастера наравне с сопливыми мальчишками и девчонками рубили дрова и таскали воду…

Новая мысль родилась в ее сознании, пока она брела через негустой лес к Укрывищу.

«Повелевающий людьми должен осознавать, что он сильнее, умнее и достойнее тех, кем повелевает, — думала золотоволосая принцесса. — А если он будет осознавать это, то и его подданным не взбредет в голову сомневаться: почему это именно они подданные, а он — их повелитель… А вернейший способ осознать, что ты сильнее, умнее и достойнее прочих, — действительно стать самым сильным, умным и достойным…»

Она уже почти достигла Укрывища, выйдя на опушку леса. Там, между колючих кустарников и глубоких луж, поблескивающих меж невысокими кочками, она увидела рыцаря Ордена Северной Крепости Порога сэра Оттара и ученика Укрывища Атку, худощавого, всегда серьезного парнишку с большущими темными глазами. Оттар стоял набычившись и разведя руки в стороны, явно готовясь напасть на парнишку, тогда как в позе Атки никакого напряжения не читалось.

Сэр Оттар одет был только в одни драные штаны. Голый его торс поражал мощью мускулатуры и обилием шрамов. Находящийся рядом с северянином парнишка был втрое меньше. Казалось, Оттар может одним щелчком переломать Атке все кости.

Лития приблизилась. Оттар и Атка лишь на мгновение обернулись к ней, чтобы поклониться и произнести приветствие. Затем северянин обрушил на паренька свое могучее тело.

Схватка оказалась такой короткой, движения бойцов были настолько молниеносны, что золотоволосая едва разобрала, что же именно произошло. Несколько ударов чудовищных кулаков северного рыцаря не достигли своей цели, Атка вьюном оплел тело Оттара — и тот вдруг повалился навзничь, но уже в падении успел зацепить противника ногой.

Атка отлетел в сторону, приземлился на руки, но сила удара северного рыцаря заставила его еще прокувыркаться несколько шагов. Бойцы упали и вскочили на ноги почти одновременно.

— Видал! — оглушительно загрохотал, подпрыгивая на одном месте, доблестный сэр Оттар. — Ага-га-га! Отхватил, крысеныш?! Отхватил, говорю?!

— Очень неплохо, брат Оттар, — улыбнулся Атка. — Очень и очень неплохо.

— Неплохо?! — продолжал восторгаться, размахивая кулаками, северянин. — Да ежели б удар не вскользь пришелся, тебя бы пришлось два дня водой отливать. Да и то после этого ты полгода смог бы только на четвереньках передвигаться и мычать!..

— Возможно, брат Оттар, — снова улыбнулся Атка. — Продолжим?

— Ну еще бы! Держись, крысеныш, сейчас я из тебя рулет делать буду!

И они продолжили. На принцессу ни один из них внимания уже не обращал, будто ее здесь и не было.

Какая-то мысль, обидная и горькая, стучалась в сознание золотоволосой принцессы, но Лития подспудно никак не хотела ее пропускать.

«Вот ведь забавно, — попыталась переключиться она на другую тему размышлений. — Поначалу сэр Оттар этого парнишку гонял от себя, иной раз можно было подумать, что, если бы не рыцарский Кодекс, запрещающий обижать слабых, он бы не удержался и наподдал ему… Другой вопрос — получилось бы у него это или нет… А теперь их водой не разольешь. Интересно, что же такое случилось на Гадючьей Луже, что заставило сэра Оттара переменить свое отношение к Атке? И к Атке, и ко всем болотникам заодно?..»

И действительно, первые дни северянин старался держаться поближе к своей принцессе, ревниво оберегая ее от грязной и тяжкой жизни в Укрывище. Смотрел на ее занятия с Мастером Куллой крайне неодобрительно. Судя по его выражению лица тогда, он и на Мастера Куллу напал бы, чтобы поучить, как следует обращаться с особой королевских кровей. И конечно, напал бы — если б только принцесса хоть намекнула, что не желает терпеть общества Мастера. Сам же Оттар все, что говорил ему делать Кулла, выполнял с презрительной миной на лице: мол, ни к чему опытному рыцарю и могучему воину возиться с мальчишками, занимаясь малопонятной ерундой вроде ловли мух и змей… Если у него что-то не получалось (а такое происходило, надо сказать, частенько), северянин только пренебрежительно фыркал и не спешил переделывать. Словно ждал, что Магистр Скар наконец одумается и сам явится в Укрывище, чтобы пригласить северянина в Крепость.

Но потом — после Гадючьей Лужи — Оттар резко переменился. Он целиком ушел в занятия и ходил за малолетним Аткой, который сделался ему вроде напарника, как пришитый. О своей принцессе северный рыцарь словно забыл. И даже принести Литии дров и еды, разжечь костер на ночь, согреть воду для умывания он успевал не всегда. Ей приходилось искать для этого кого-то другого, а когда найти никого не удавалось, она была вынуждена обслужить себя сама.

Лития вошла в Укрывище. Между хижинами было пусто; время для отдыха не наступило, и все жители Укрывища были заняты делом. Лития остановилась у хижины, которую предоставил ей Магистр Скар. Хижина эта была больше остальных, и внутреннее ее убранство (если этим словом можно обозначить ворох листьев в углу, накрытый одеялом из шкур болотных выдр, и выложенное камнем место для костра) было рассчитано лишь на одного проживающего. Во всех прочих хижинах ученики жили по четверо-пятеро.

Войдя в хижину, где было так же холодно, как и снаружи, да еще противно пахло дымом, девушка первым делом принялась стягивать с себя мокрую одежду. Пока Лития шла от озера к Укрывищу, она согревалась движением, а теперь озноб пробрал ее до костей. Раздевшись, принцесса завернулась в свое одеяло — и тут только вспомнила, что дрова, заготовленные вчера и сложенные у кострища, вчера же и закончились.

Она едва не заплакала. Позвать было некого. Показаться снаружи облаченной в одно только одеяло из шкур выдр она не могла — вдруг кто-то все же попадется по дороге? А надевать снова отвратительную мокрую одежду было выше ее сил. Свернувшись калачиком на ложе из сухих листьев, укутав плечи одеялом, Лития довольно долго ждала, пока озноб истает.

Но этого так и не произошло.

Она почувствовала себя жутко одинокой. Брошенной в этом неуютном логове бессердечным сэром Каем, который только и думает о своих правилах и своем Кодексе; забытой сэром Оттаром, увлеченным соперничеством с мальчишкой… оставленной блистательным сэром Эрлом, любовь которого она когда-то заглушила неожиданным всплеском симпатии к такому загадочному болотнику Каю…

Как она быстро и легко выпала из ровного течения здешней жизни! Словно бы общая ладья уплыла далеко вперед, а она осталась на берегу. Одна.

Конечно, болотники Укрывища и Крепости никогда не откажут ей в помощи. Более того, по святому праву королевской особы она могла хоть сейчас попросить себе слугу, и слугу обязательно дадут. Этот человек будет неотступно находиться при ней, выполняя все ее желания, но делать он это будет не из искренней привязанности и не от боязливого стремления во что бы то ни стало угодить и — не приведи боги — не растревожить, а потому что — так нужно. Потому что это станет его Долгом.

Принцесса с детства привыкла к тому, что весь мир относится к ней или с любовью, или с подобострастием, мотивированным страхом. И это воспринималось ею как вещь абсолютно нормальная, потому что по-другому быть не могло. Как же иначе — ведь она королевская дочь! Такое отношение и делало ее принцессой в собственных глазах.

А теперь все это закончилось. И больше уже не вернется. Перенесенные несчастья и потрясения открыли ей глаза. Лития поняла: тому, кто любит, и тому, кто боится, нельзя доверять. Никогда не отступит, не сломается и не предаст лишь тот, кто идет по дороге Долга.

И этот-то предполагаемый болотник, на которого возложат обязанность служить принцессе, никогда не даст ей забыть, что служит именно по велению Долга.

Когда боятся или любят — признают себя много ниже предмета обожания или страха. Пусть ее предполагаемый слуга-болотник будет искренен, предупредителен, услужлив; пусть он будет готов умереть за нее. Но он никогда не посчитает себя в чем-то ниже принцессы. Как не посчитает и выше. Категории, понятные всем остальным людям, выпадают из мыслительного поля болотников. Потому что они не нужны им в деле непрекращающейся войны с Тварями. В душах болотников, рассуждала Лития, нет ни страха, ни любви к тем, кого они обозначают общим определением «люди». И сама принцесса всегда будет для болотников безликим объектом их Долга.

Подобное отношение унизило бы Литию как принцессу.

Золотоволосая вытерла слезы, которые, оказывается, давно уже текли из ее глаз.

Она только сейчас осознала, чего лишилась, отказавшись продолжать занятия. Болотники обращались к ней почтительно, как и полагалось обращаться к королевской дочери, но, общаясь с Мастерами и учениками, принцесса чувствовала тепло какого-то особого равенства, которое как раз не казалось ей унизительным. Это равенство являлось результатом признания юной девы частью братства могущественных воинов, во всем мире не имеющих равных себе по силе. У каждого в этом братстве был Долг, наполнявший великим смыслом их жизни.

И тогда неожиданно острым когтем проклюнулась та самая мысль, которую Лития все старалась не впустить в свое сознание. Почему, обучаясь у Мастера Кулла, Лития ощущала, что у нее тоже есть свой Долг? Почему, когда тело ее сдалось, дух сник и потемнел, словно потеряв нечто очень важное, нечто основополагающее?

Принцесса снова вспомнила слова Куллы: «Долг ведет вас, ваше высочество… Пусть вы этого пока и не осознаете».

Неужели она на самом деле ступила на дорогу Долга и оказалась так слепа, что не поняла этого?

Довольно долго золотоволосая принцесса Лития сидела, обняв колени под шкуряным одеялом. В хижине стало совсем темно.

Потом она скинула одеяло и, ежась от холода и отвращения, принялась облачаться в мокрую одежду. Она торопилась, словно боялась опоздать. Через два десятка ударов сердца она уже шла на тренировочную площадку, где в это время можно было найти Мастера Куллу.

Она точно знала, как встретит ее Мастер.

И заранее виновато улыбалась.

ГЛАВА 3

Снилось Нарану, что голова его превратилась в глиняный толстостенный кувшин, и кто-то невидимый и жестокий бултыхает в том кувшине деревянную ложку, и ложка, ударяясь о глиняные стенки, наполняет кувшин невыносимым звоном.

Наран со стоном проснулся и, поджав к груди оледеневшие от утреннего холода колени, зашарил рядом с собой скрюченной чумазой пятерней, предполагая, что его законная супруга Вилла опять накрутила на себя плешивую волчью шкуру, вот уже который год выполнявшую роль одеяла. Подозрения Нарана подтвердились. Он нащупал нечто мягкое, теплое и лохматое; не открывая глаз, стиснул пальцами космы волчьей шерсти и потянул на себя. Как и следовало ожидать, Вилла отреагировала на это злобным хриплым рычанием и больно лягнула мужа в бедро пяткой, показавшейся Нарану этим безрадостным утром какой-то особенно жесткой.

— Ногу… выдерну… — пообещал Наран супруге голосом таким сиплым и дрожащим, что сам его едва услышал.

Он снова потянул одеяло на себя, вслед за чем почувствовал, что его сильно укусили за запястье. «Это уже слишком», — решил Наран и двинул Вилле кулаком в бок.

Вредная баба взвизгнула дурным голосом и вскочила с лежанки. Наран зажмурился еще сильнее и прикрыл макушку руками, памятуя о том, как третьего дня Вилла в ходе обычной ежедневной перебранки чего-то вдруг взъярилась и разбила о голову мужа здоровенную миску из необожженной глины, служившую одновременно посудиной для еды и — время от времени — для стирки.

Но Вилла ограничилась только руганью, удивительно похожей на заливистый собачий лай. Одеяло она возвращать на лежанку явно не собиралась, поэтому Нарану пришлось-таки оставить надежду подремать еще немного.

Он попытался разлепить веки, но глазные яблоки вдруг выстрелили в голову ослепительной болью. Наран заскулил и решил, что сползти с низкой лежанки можно и вслепую. Кряхтя, он перекатился на бок, ожидая свалиться на земляной пол, но… не свалился. Потом крутанулся еще раз и еще… Лежанка все не кончалась. Тут ничего не понимающий Наран все же открыл глаза.

И дико заорал от страха.

Крик этот раскачал в голове Нарана болезненный оглушающий звон. И тем не менее Наран орал и не мог остановиться, выпученными, налитыми кровью глазами озирая голую черную степь с торчавшими кое-где чахлыми голыми кустиками, облепленными ошметьями снега. Перебирая босыми, пунцовыми от холода ногами по промерзшей земле, Наран развернулся и увидел широкую дорогу, обочь которой развалилась, выгрызая какую-то дрянь между когтями, кудлатая дворняга, а позади дороги и дворняги темнели голые деревья редкого леска, а чуть поодаль от леска лепились друг к другу хижины родной Нарану деревеньки, а еще дальше виднелись такие же маленькие и нищие деревеньки, разбросанные по степи, как комья грязи по темной соломенной циновке, а еще дальше — возвышались могучие стены, сияющие купола и острые шпили оседлавшего горизонт великого Дарбиона.

Наран подавился криком и закашлялся. Псина — кстати говоря, и вправду неуловимо чем-то похожая на Виллу — поднялась на тощие лапы, посмотрела на Нарана безо всякого интереса и благодарности (будто это не он грел ее всю ночь своим телом) — и побежала прочь по своим собачьим делам.

Наран поднялся и вдруг обнаружил, что спал почти в самом центре гномьего колодца — так на землях Шести Королевств называли круг из вросших в землю невысоких камней. Гномьи колодцы можно было встретить где угодно: на лесной опушке, в чистом поле, на озерном или речном дне — даже, говорят, в городах под булыжниками мостовой когда-то располагались такие каменные круги. Что это были за круги, кто и когда их сделал, почему они так называются и какое имеют отношение к гномам — никто не знал. Но повсеместно ходило поверье, что долго в таком круге находиться нельзя. Мол, у того, кто проведет в колодце времени больше, чем надобно солнцу, чтобы проплыть от одного края земли к другому, выпадут зубы и волосы, потускнеет зрение и отнимется язык. Будь тот человек мужчина — никогда он более не возжелает женщину. Будь тот человек женщиной — никогда ей не родить ребенка…

Наран почесал в затылке, легонько пнул один из торчащих из земли камней и беззаботно сплюнул. Затем зябко переступил с ноги на ногу и, запахнув плотнее лохмотья куртки, затрусил в сторону родного дома.

Испуг уже отпустил его. Вонючий кукурузный самогон, которым потчевали в местном трактире, славился своей крепостью на все окрестные деревеньки; и не один раз случалось Нарану, нахлебавшись одуряющего зелья, очухиваться где попало. Подумаешь, гномий колодец… Сказки все это. Да и если не сказки — что с того? Зубов у Нарана давно не было, волос осталось, что называется, на одну драку; а зрение и безо всяких колодцев периодически тускнело с перепою. Что же касается женщин… Да чтоб они все провалились — желать их еще! От этих женщин все зло на земле: никогда спокойно выпить не позволят… Гномий колодец — это еще ерунда. Вот, например, год назад Наран пришел в себя в соседском свинарнике, прямо в куче дерьма, стиснутый тугими боками хрюкающих кандидаток на роли колбас и окороков. Хозяин свинарника, Пузатый Бруд, среди жителей деревни Нарана выделялся тремя качествами: необъятным брюхом, крайней скупостью и отвратительным зрением. Надо же было такому случиться, что в то утро, когда его двор почтил своим визитом Наран, Бруд как раз решил пустить одну из своих тучных питомиц под нож. Жадность не позволила Бруду нанять для этого дела кого-нибудь другого, и он, напряженно моргая подслеповатыми бельмами, явился в свинарник лично. Узрев нависшую над ним громадную тушу с длинным ножом, Наран подумал, что по его пропитую душу явились наконец демоны из Темного мира, и отчаянно завизжал и засучил конечностями по скользкому земляному полу. Перепугавшиеся свиньи завизжали и забились тоже. Пузатый Бруд, привыкший ориентироваться в пространстве в основном по слуху и нюху, чужака среди родных свинок не опознал. Ибо от Нарана, который и в лучшие-то времена не отличался чистоплотностью, пахло тогда точно так же, как от свиней, а может быть, даже и еще хуже. Визжал обезумевший от страха Наран ну прямо как боров, которого собирались холостить, а передвигаться мог исключительно на четвереньках, но не столь ловко, как свиньи Бруда, потому что свиньи, в отличие от Нарана, не хлестали накануне самогон целыми кружками. Так и вышло, что Пузатый Бруд настиг и повалил на пол свинарника именно Нарана. И уже сверкнул над несчастным забулдыгой острый нож, и неминуема была смерть — но перед ее лицом ожил от похмельной мути Наран, изловчился и пнул Бруда коленом в живот. После чего кинулся наутек как был, на четвереньках, позабыв от ужаса подняться на ноги. Бруд, рыча и размахивая ножом, бросился вдогонку. Если б не был Бруд так тучен, дело бы кончилось совсем плохо для Нарана. А так запыхавшийся уже через несколько шагов Пузатый Бруд отстал, и Наран, с ног до головы перепачканный дерьмом, не забывая пронзительно верещать, промчался через всю деревню, бодро взбивая пыль всеми данными ему от рождения конечностями, после чего пал где-то в буераке и уснул. С тех пор и стали рассказывать в округе жуткие истории о ведьме, которая, прикидываясь свиньей, пробирается в дома к честным людям и сосет через глазницы из их голов мозг…

Это было год назад, а сейчас, труся по дороге, Наран, дрожащий от холода и похмелья, привычно стал восстанавливать в памяти события вчерашнего вечера. Где это его угораздило так нахлестаться? И главное, на что? Последнее волновало пьяницу особо. «Ежели вчера удалось так славно попраздновать, может быть, и сегодня удастся воспользоваться этим же способом?» — так думал Наран.

Кажется, первую половину дня он провел как обычно: шляясь по деревенским дворам и ища какой-нибудь работенки. И ничего, конечно, не нашел, потому что все соседи знали Нарана как облупленного и понимали — ни хрена он не поможет, а скорее всего еще и навредит. Но, блуждая по деревне, Наран обнаружил, что соседи его чем-то взволнованы, какие-то слухи мусолили деревенские мужики и бабы, а вот какие именно — он сейчас припомнить не мог. А потом…

И тут яркой вспышкой мелькнуло в бедовой голове Нарана: отряд дворцовой стражи вошел в деревню около полудня! Вот о чем судачили деревенские — стражники второй или третий день чего-то искали в окрестностях, что-то вынюхивали, а что — непонятно. А Наран и не слышал о том, провалявшись трое суток в жесточайшем приступе белой горячки.

Дальше воспоминания покатились булыжниками с холма. Стражники искали какие-то схроны, вроде как те потайные места, где разбойники хранят награбленное — как смутно догадался Наран из их разговоров. Никаких разбойных шаек в округе не наблюдалось и наблюдаться не могло — надо быть очень тупым головорезом, чтобы промышлять в нищих деревеньках близ Дарбиона: здесь и взять нечего, и попасться легче легкого. Тем не менее Наран увязался за отрядом, уверяя первого попавшегося ратника, что может показать все здешние укромные уголки — понятно, за очень скромную плату. Плату он потребовал вперед и, что удивительно, получил. Стражники рассредоточились по трое-четверо, и Наран повел свою четверку к глубокому оврагу, куда деревенские издавна сваливали падаль и прочую дрянь. В полутьме зловонного оврага Наран, ясное дело, улизнул. Ему стоило бы хоть до вечера отсидеться где-нибудь, но жажда выпивки погнала Нарана в трактир немедленно. Он помнил, как хлопнул о прилавок медную монетку и потребовал кружку побольше. А дальше… как отрезало. Только какие-то туманные картины остались в памяти забулдыги. Как он, торопясь и захлебываясь, пил из кружки… Как плясал, размахивая руками… Как пытался облапать Виллу, которая почему-то оказалась угрюмым бородатым трактирщиком Ваном… Как вдруг трактир наполнился грубыми служивыми голосами и стуком тяжелых кованых сапог… Как его, Нарана, куда-то тащили, что-то от него требовали, а потом долго и с удовольствием били…

Наран захихикал. За долгие годы своей супружеской жизни к побоям он привык. Ну подумаешь, пересчитали ребра, зато влитого в брюхо самогона не выбили!

До родной деревеньки осталось совсем немного. А ежели двинуться не по дороге, а прямо через лесок — еще того ближе. Наран припустил между деревьями. Он прошел лесок насквозь почти полностью, когда внезапно боковым зрением углядел какой-то блеск. Обернулся — и ничего не увидел. Вознамерился было продолжить путь, но сбоку снова что-то блеснуло. Наран опять рывком развернулся — и опять ничего. «Начинается…» — хмуро подумал пьяница, вспомнив о тех страшных днях и ночах, когда он метался по своей хижине, спасаясь от бесчисленных демонов, лезущих из каждой щели.

Он решительно пошел дальше, дав себе слово больше не оборачиваться. Но что-то снова засверкало на границе поля зрения так явственно, что Наран не удержался. На этот раз он оборачивался медленно, стараясь не терять из виду странные отблески. А когда обернулся, разинул рот и упал на задницу.

Посреди жидкого леска, хоженого-перехоженого вдоль и поперек… посреди леска, знакомого до последней кривой осинки, переливался золотым чистым светом, от которого было больно глазам, пологий купол, крепко врытый в землю. Откуда он вдруг появился?

Наран поднялся и на подгибающихся ногах подошел к этому куполу. Медленно поднял вверх руку, измеряя высоту купола, — получилось примерно два человеческих роста… Наран двинулся вокруг удивительного сооружения и убедился, что размером этот купол будет побольше иной хижины. Наран обошел кругом несколько раз и только тогда обнаружил проход — низкий и широкий, словно распахнутая беззубая пасть.

Пьяница помедлил у порога. Он положил шершавую грязную ладонь на сверкающую поверхность купола — и торопливо отдернул руку, словно обжегся. Наран сроду не видел ни крупицы золота, но сейчас почему-то полностью уверился: эта штука обшита пластинами из самого настоящего золота.

Из прохода тянуло подземным холодом.

Молниеносная вереница мыслей проворной змеей пролетела в голове Нарана:

«Боги наконец-то смилостивились, даровали за все мои страдания награду… Новую хижину выстрою… Нет, большой каменный дом, как в городе, с камином, печной трубой, палисадником и высоченным забором, чтобы пьянчуги всякие не беспокоили… Нет, целый замок отгрохаю… И за такие деньжищи баронский титул куплю! Каждый день самогон буду пить из золотой кружки, и не простой самогон, а такой, какой графья и герцоги пьют! Виллу в заморские меха одену, а еще лучше — новую Виллу себе заведу или даже двух…»

Но темный проход, как воронка, поглотил лихорадочные эти мысли. Нарана словно тянуло туда, в затхлый подземный холод…

Он снял с пояса мешочек со старым, сточенным огнивом — единственную свою ценность, не пропитую по той только причине, что ценность огниво представляло лишь для него одного. Потом сломал ветку, сорвал с себя куртку (чего ее жалеть, он тысячу таких теперь купить может!) — и намотал ее на ветку. Шваркнул огнивом — несколько лет подряд пропитываемые самогоном лохмотья вспыхнули моментально. Неся перед собой импровизированный факел, Наран ступил в проход.

Оказалось, что пространство внутри купола — это только площадка для винтом закручивающейся лестницы, ведущей куда-то вниз. Наран начал спускаться по ступенькам и очень скоро обнаружил, что и ступеньки вылиты из чистого золота!

«Два замка куплю! — гукнуло в его голове. — Или три!.. Карету с десятком скакунов… Золотую цепь с камушками до пуза… А еще говорят, что гномьи колодцы приносят беду… Враки все! Враки!»

Лестница уводила все ниже и ниже. Факельное пламя плясало, освещая стены, выложенные золотыми пластинами, которые были сплошь покрыты причудливыми резными рисунками. Вот выхватил огненный свет изображение голого человека, распиливаемого страшной зубастой пилой надвое… Вот углядел Наран рисунок, на котором с человека кривыми ножами срезали кожу, будто с картофелины кожуру… Наткнувшись на картинку, показывающую какого-то бедолагу, удавленного собственными кишками, выпущенными из распоротого брюха, Наран решил на стены больше не смотреть, а смотреть под ноги.

И очень правильно сделал, потому что сразу же едва не споткнулся о скрюченное тело, обернутое белой тканью.

С испуганным вскриком Наран отпрянул.

Некоторое время он стоял, слушая гулкие и частые удары своего сердца, потом облизнул мгновенно высохшие, как осенний лист, губы и склонился над трупом, подсвечивая себе факелом. Дрожащей рукой откинул плотную белую ткань…

Кожа мертвого была черного цвета.

Совсем черного, не какого-нибудь темно-смуглого оттенка, а непроглядного черного — словно мертвеца покрасили особенной какой-то краской, навсегда въевшейся в плоть. Не дыша, Наран стянул ткань с головы мертвеца и повернул голову лицом вверх. Глаза мертвого были открыты, и глаза эти были тоже черны. Оскаленный застывший рот обнажал черные крепкие зубы.

Наран снова вскрикнул и укусил себя за палец, чтобы заглушить взметнувшийся в груди тошнотворный ужас.

Как же он раньше не догадался!

Золото… золотой храм… Чернолицые! Дети Ибаса!..

Кто же не знает о чернолицых, об этом клане беспощадных убийц, убивающих за деньги, но все золото, полученное за пролитую кровь, тративших не на свои потребности (потому как никаких потребностей у Детей Ибаса быть не может), а на создание храмов, посвященных своему Отцу! И Наран знал. Он даже слышал, что в последнее время чернолицые много чаще стали появляться среди людей, и даже самолично видел — неделю примерно назад, как через голую степь, не разбирая дороги, прошли, будто привидения, трое Детей Ибаса, с ног до головы завернутые в традиционные свои белые накидки. В этом облачении, и ни в каком другом, чернолицые испокон веков являли себя людям.

Несколько мгновений Наран колебался. Ему очень хотелось рвануть вверх по лестнице и бежать домой без оглядки. Но мысль о том, что именно ему вдруг открылся храм Ибаса, ни в один из которых никогда не ступала нога обыкновенного человека, заставила его остаться на месте.

О храмах, посвященных Великому Чернолицему, ходило много легенд. И много было бесстрашных охотников, пытавшихся добраться до несметных сокровищ Детей Ибаса, но никто так ничего и не находил. Рассказывали, что строят чернолицые свои храмы в заговоренных местах, куда нет хода смертным, что сам Блуждающий Бог охраняет входы в эти храмы… Никогда не приходило в голову Нарану, что именно ему удастся стать первым человеком, ступившим в храм Ибаса. А раз так — дурак он последний будет, если отступит!

Немного опомнившись, Наран вознес молитву Нэле Милостивой, потом Вайару Светоносному, потом Лукавому Гарнаку, а потом спохватился… Что же он делает! А ежели Ибас услышит, как он в его сокровенных чертогах молится богам, в незапамятные времена прогнавшим его, Великого Чернолицего, с небес и не пустившим в Темный мир, обиталище демонов?!

Несколько ударов сердца Наран трепетал, ожидая, что из подземной темноты выползет первородная Тьма и пожрет его душу… Но ничего не произошло, и Наран мало-помалу успокоился. Какое дело, в конце концов, Ибасу до него, жалкого смертного?

— Мне ведь немного надо… — просяще проскулил Наран в темноту. — Мне ведь… и одного замка хватит; Харан с ними, с двумя…

Он решил двигаться дальше, вниз, но перед этим осторожно перевернул тело чернолицего и распахнул белую накидку. Странно, но никаких ран на трупе не было видно. И белая ткань была чиста от пятен крови. Черная кожа не имела морщин, значит, не старость явилась причиной смерти этого существа. Отчего же он умер?

Впрочем, этот вопрос недолго занимал Нарана. Умер и умер. Мертвый — не живой. Мертвый не обидит.

Наран спускался вниз долго, очень долго. Пожалуй, если бы он взялся объяснить себе, почему полез в самое сердце Тьмы, а не занялся отдиранием золотой пластины с купола, — то ничего бы у него не получилось. Что-то влекло его туда. Что-то он подспудно предполагал там найти…

И нашел.

Ступени закончились глубоко под землей. Наран остановился посреди комнаты, небольшой, но с очень высоким потолком. Из золотых стен на пьянчугу слепо пялились чудовищные нечеловеческие морды, застывшие в золоте когтистые лапы и изогнутые щупальца тянулись к Нарану — словно когда-то полезли из этих стен невиданные существа, да так и завязли, вылезши только наполовину. Пламя потухающего уже факела отразилось в причудливых изгибах странных золотых изваяний — и вспыхнуло на них так ярко, что блеск его едва не ослепил Нарана.

Забулдыга шатнулся с порога на ступень лестницы, прикрывая глаза ладонью, и случайно вскинул взгляд к потолку. Выпуклое изображение громадного глаза с небывалым вертикальным зрачком увидел Наран. И в этом зрачке покоилась тьма. Необычная какая-то тьма; потому необычная, что сразу стало ясно Нарану: долгие века горел этот зрачок никогда не гаснущим неземным огнем, злым и жестоким, и вот только недавно потух. И потух навсегда. Тогда отчетливо понял Наран, что храм этот умер. И стал лишь подземной норой, набитой мертвым холодным золотом.

Наран шагнул вперед и запнулся обо что-то. Он посмотрел вниз… потом дальше перед собой. Так ярко сияло отраженное в золоте пламя, что он теперь только увидел: пол этой комнаты был усеян мертвыми телами чернолицых, закутанных в белые накидки. Собственно, никакого пола видноне было. Бездыханные тела, лежащие один на другом, полностью покрывали его.

Наран уселся на порог. Понимание того, что все это, весь этот храм теперь не принадлежит никому, даже дыхание чудовищного Ибаса уже не оживляет его, наполнило Нарана. Ошарашенный, он бродил взглядом туда-сюда, и помутневший его разум уже не пестрил радостными думами о грядущей беззаботной жизни. Множество сладостных образов слепились в один бесформенный ком, вытеснивший все мысли. И блаженная улыбка поплыла по раскрасневшемуся лицу Нарана.

Уже не слышал Наран, как застучали наверху торопливые шаги по ступенькам… И даже когда его крепко двинули древком копья по спине, швырнув на холодную кучу мертвецов, он не вполне очнулся от полуобморочной мути.

Откуда-то знакомое бородатое лицо замаячило перед ним.

— Гляди, парни! — загрохотало лицо. — Этот-то… вчерашний выродок, и впрямь не врал, что укромные места здешние знает!

— Двиньте ему по башке и поднимите наверх! — строго рыкнул другой голос. — Ишь, растопырился, как на свое! Все это золото его величеству принадлежит, и не след всяким грязносраким ублюдкам его лапать!

Нарана поволокли по ступенькам. На половине пути он осознал наконец, что происходит.

Никогда ни с кем не дрался безобидный деревенский пьяница Наран (кроме, конечно, своей законной супруги Виллы). А тут, заревев от ярости, вырвался из рук стражников, боднул одного головой в живот, а другому впился зубами в шею. Укушенный заорал и покатился вниз по лестнице. А получивший удар в живот не успел даже разогнуться, как Наран прыгнул ему на шею, шипя, точно бешеная кошка. Стражник с лязгом вытащил из ножен меч, но только бестолково закидывал его за спину, будто пытался почесать себе спину, пока Наран полосовал длинными обломанными ногтями ему лицо.

Привлеченные воплями, бежали и сверху, и снизу стражники. Наран уже повалил своего противника — выпавший из руки ратника меч загремел по ступенькам — и, свирепо рыча, стискивал ему обеими руками горло.

Первыми подоспели бежавшие сверху. Наран повернул к ним перекошенное свое лицо и зашипел. И лицо обезумевшего забулдыги показалось стражникам таким страшным, что Нарана не осмелились оторвать от его почти задохшейся жертвы. Его просто проткнули тремя копьями сразу. А когда он свалился с хрипящего стражника, истоптали сапогами.

Бывший архимаг Сферы Жизни, а ныне — когда все магические Сферы оказались упразднены — первый королевский советник Гархаллокс дремал в Тронном зале Дарбионского королевского дворца. Вернее, это со стороны могло показаться, что он дремлет.

Укрепленные на стенах громадного зала факелы давали достаточно света, чтобы рассмотреть причудливый узор на напольных плитах из красного мрамора. В центре зала помещался стол: довольно широкий, но из-за своей непомерной длины выглядевший очень узким. Тяжелые кресла с резными спинками были расставлены по обе стороны стола в той его части, которая была ближе в высокому престолу. Дальше от престола вместо кресел у стола стояли скамьи. Пять ступеней престола вели к трону, целиком выточенному из драконьих костей, и спинка трона была так высока, что даже странно было — как это трон не опрокинется назад. Слева от престола располагалось кресло первого королевского министра. Справа — кресло первого королевского советника.

Кресло первого королевского министра занимал Гархаллокс. Трон пустовал. Как пустовали, впрочем, и все прочие кресла и скамьи в Тронном зале. Первый королевский советник Гархаллокс находился в зале в полном одиночестве. Не считая, конечно, двух стражников, вытянувшихся у дверей. Но так велик был Тронный зал,что заговори советник в полный голос — стражники на другом конце зала не услышали бы его. Здоровенные, в два человеческих роста, алебарды стражников утонувшему в своем кресле Гархаллоксу казались игрушками.

Глаза королевского советника были закрыты. Длинные пряди седых и редких его волос лежали на покатых пухлых плечах, борода покоилась на мягком толстом животе. Складки белоснежной мантии уютно свернулись у ног, как котята.

За окнами безмолвствовал Дарбион, истерзанный недавней резней Дарбион, испуганный казнями Дарбион… Выхолощенный армейскими генералами Дарбион — немалая часть взрослых горожан мужеского пола была рекрутирована в королевское войско.

Безмолвствовал и Гархаллокс. И пусть вид его был вполне безмятежен, но мысли его далеки были от спокойствия.

Не так много времени прошло с того дня, как Константин покинул Дарбион, оставив власть над городом своему старинному товарищу и соратнику, первому своему советнику — а Гархаллокс уже успел почувствовать, насколько свободнее ему стало находиться во дворце, да даже и просто — дышать.

Они начинали вместе — строить свой новый мир во имя Человека и для Человека. Тогда Круг Истины знал Гархаллокса как Указавшего Путь. А Константина — как Того О Ком Рассказывают Легенды. Константин и Гархаллокс, такие разные, удачно дополняли друг друга — до того момента, пока трещина их разности не разверзлась до размеров пропасти. Последние месяцы они совсем не понимали друг друга, и Гархаллокс ясно видел, что ему нужно уйти; потому что иначе эта пропасть неизбежно поглотит его. Но как покинуть дело, которому ты отдал всю свою жизнь? Которое и есть твоя жизнь? Каждый раз, когда Гархаллокс об этом думал, ответ всплывал сам собой. Выход из жизни — есть смерть. Вот какой это был ответ.

Но избрать эту участь первый королевский советник не решался. Вовсе не из страха, нет. А из-за тлеющей еще надежды: может быть, что-нибудь изменится. И Константин вспомнит о том, что был рожден человеком. Назвать человеком того, в кого теперь превратился великий маг, Гархаллокс никак не мог. Можно лгать другим людям, но куда как труднее солгать самому себе. А не-Человек неспособен построить мир во имя Человека…

Первый королевский советник тяжело пошевелился в кресле — до него долетел лязг алебард стражников. Двери Тронного зала распахнулись, и к престолу, едва не запнувшись на пороге, ринулся нескладный молодой человек в расшитом черным и белым серебром камзоле — господин Куан, подручный одного из министров. Обладатель удивительно длинных ног и пронзительного голоса, господин Куан привык использовать эти свои достоинства одновременно. Вот и сейчас, громадными скачками приближаясь к Гархаллоксу, он начал вопить еще издалека:

— Господин первый королевский советник! Ваше сиятельство!..

Гархаллокс поморщился. И поднял руку тогда, когда расстояние между ним и подручным министра уменьшилось до десятка шагов.

Куан остановился так резко, что едва не ткнулся носом в мраморные плиты пола.

— Говори, — разрешил советник.

— Нашли! — выдохнул Куан. — Седьмой, ваше сиятельство! Нашли!..

Гархаллокс почувствовал, как тревожно застучало в груди. Жуткая мысль, которую он гнал от себя вот уже четвертый день, гнал и никак не мог отогнать, снова зазубренной иглой впилась в его мозг.

Седьмой… Уже семь храмов Ибаса нашли неподалеку от Дарбиона всего за четыре дня.

Тогда как на протяжении многих веков еще ни один храм Великого Чернолицего не являлся взору человека.

Семь храмов за четыре дня. А сколько их откроется еще? Сколько их вообще в землях великого Гаэлона? И в землях всех Шести Королевств?

Храмы находили не в каких-то непроходимых безлюдных местах, не в глубоких пещерах, наполненных мраком, никогда не знавшим света, и не в лесных чащах, где человек появляется так редко, что зверье не боится его. Подземные святилища Ибаса все время были рядом с жилищем людей — Гархаллоксу было жутко представить это. Сам Блуждающий Бог не позволял человеку увидеть посвященные ему храмы.

И вот печать невидимости спала. И храмы оказались беззащитно открыты… Почему?

Гархаллокс знал — почему. Однако все еще не спешил признаться себе. Он все еще искал доказательства того, что ошибается.

— Доставили, что я просил? — задал вопрос советник.

Куан закивал с такой силой, что, казалось, тонкая его шея не выдержит и голова сейчас сорвется с нее и разобьется о пол, как большое яйцо.

— Пусть принесут сюда, — распорядился Гархаллокс.

Господин Куан припустил к выходу, размахивая руками и вопя на бегу:

— Шевелитесь! Шевелитесь! Его сиятельство требует!

Гархаллокс поморщился. Придворных, которые, подобно Куану, при всяком удобном случае демонстрировали готовность выпрыгнуть из собственной кожи, когда этого вовсе не требовалось, во дворце теперь стало большинство. При старом Ганелоне такого не было.

«А ведь все они боятся не меня, — вдруг подумал он. — Не меня, а Константина. Даже не его, а одной его тени, которая в их сознании не погасла еще на стенах дворца… Почти все. Даже те, кто в свое время входил в Круг Истины… Неужели Тот О Ком Рассказывают Легенды прав? И страх — самое сильное средство управления людьми?»

Первый королевский советник отогнал эту мысль.

В Тронный зал, печатая шаг, вошел капитан дворцовой стражи. Блеснули и запрыгали в разные стороны оранжевые огненные лохмотья отраженного от его начищенной кирасы факельного света. Следом за капитаном шли двое стражников: они несли на плечах продолговатый узел из темной ткани. Когда узел опустили на стол перед Гархаллоксом, под тканью явственно прочитались очертания человеческого тела. Советник повернул ладонь так, словно желал прогнать севшую на плечо муху, и капитан распахнул темную ткань. Под ней оказался еще один слой ткани — белой. Капитан сорвал и этот покров.

— Вона как, — счел нужным прокомментировать капитан. — Ни маленькой дырочки на нем нет, ни царапинки, а — дохлый. И все они так, все до одного. Видать, сами собой подохли они.

Гархаллокс увидел скованное холодом смерти тело — абсолютно черное голое тело. Мертвец был похож на невиданное громадное насекомое. Он поджимал к груди руки, оплетенные сухими мускулами, колени и ступни черных ног его были неестественно вывернуты. Отсутствие гениталий подчеркивало сходство с насекомым. Гархаллокс вздохнул. То, что ему сейчас предстояло, было не особо приятным для обычного человека, а для мага являлось даже и опасным. Конечно, не для такого сильного мага, как Гархаллокс, но все же…

Он поднял глаза на стражников.

Лицо капитана не выражало абсолютно ничего — как медная пуговица. На рожах его подчиненных был оттиснут благоговейный страх. Гархаллокс вдруг заметил, что щеки и лоб одного из рядовых стражников были расцарапаны, словно кто-то совсем недавно пытался выдрать ему глаза.

Во взгляде советника вспыхнул интерес и даже… что-то вроде надежды.

— Ты был в том, седьмом, храме? — спросил он.

— Так точно, ваше сиятельство, — моментально, будто бы бездумно отчеканил стражник.

— Тебе в храме повредили лицо?

— Так точно, ваше сиятельство!

Огонек надежды в глазах Гархаллокса засиял ярче.

— Что, кто-то из чернолицых был жив?

— Никак нет, ваше сиятельство!

Взгляд советника потускнел. Капитан сделал крохотный шажок к стражнику с исцарапанной физиономией и толкнул того локтем в бок.

— Ага! — гаркнул стражник еще громче, будто удар командира волшебным образом заставил его легкие раздуться шире, а голосовые связки — сократиться сильнее. — Но, ваше сиятельство, тамотко один мужичок шарился! Мы ему харю, то есть сморкальник… то есть морду… немного того… почистили и выпроводить собирались, а он — в драку кинулся. И почти везде так, парни наши сказывали. Едва только где золотые эти… круглые крыши появляются, сразу народишко набегает. Уж и драться сколько раз приходилось. Как золото видят, так шалеют.

Гархаллокс уже не слушал стражника. Поняв это, капитан двинул локтем стражника снова, и тот немедленно заткнулся.

Несколько ударов сердца советник молчал. Потом покачал седой головой. Медлить дальше было бы глупо…

Первый королевский советник подал знак ратникам отойти и поднялся с кресла.

Он встал над телом, закрыл глаза и вытянул руку ладонью вниз. Затем с некоторым усилием заставил себя положить ладонь на ледяную грудь мертвеца.

Гархаллокс решил отказаться от практикования магии, когда сложил с себя звание архимага Сферы Жизни. Но сейчас применить магию ему было просто необходимо. От того, что он сейчас узнает, зависит многое…

Черное тело неожиданно вздрогнуло. Волна дрожи передалась и советнику. Мягкий живот Гархаллокса сильно колыхнулся, пряди седых волос и борода на мгновение вздыбились, словно от порыва ветра. Первый королевский советник рывком отнял руку и отшатнулся. А затем открыл глаза, тяжело дыша…

Используя мертвое тело, узнать причину смерти при помощи магии было нетрудно. Но никто из магов не любил проделывать такое, потому что для этого следовало войти в контакт с теми частичками жизненной энергии, что еще оставались в трупе, и как бы пропустить момент смерти через себя. В каком-то смысле пережить эту смерть. Такой способ считался наиболее верным.

Гархаллокс опустился в кресло. Что ж… То, что он предполагал, и то, чего боялся, подтвердилось. Чернолицых убила не какая-то неведомая болезнь. И не яд. И они не «подохли сами собой», как выразился капитан дворцовой стражи. Что-то попросту вынуло из них жизнь, мгновенно превратив живое в мертвое.

«Великий Чернолицый больше не нуждается в своих детях, — мысленно проговорил Гархаллокс. — Его детям больше не нужно кормить Отца своим служением. Он вернул себе язычки темного пламени силы, которые вкладывал в них при посвящении. Ему больше не нужны его святилища, и он оставил их. Потому что Ибас покинул тьму междумирья. И вошел в наш мир, обретя для этого должную оболочку. Теперь он будет питаться сам…»

Указавший-Путь знал, что так все и будет. Знал давно. Он знал, что нашел во время своих странствий по сумрачным просторам Темного мира Константин, в поисках еще большей силы. Или, скорее всего, не Константин нашел, а Константина нашли. Тот О Ком Рассказывают Легенды получил великую силу, как того и хотел. Но заплатил за это чересчур большую цену. И теперь все пришло к логическому своему завершению. Ибас, Блуждающий Бог, Великий Чернолицый, Последняя Упавшая Звезда, Убийца Из Бездны — все это время обманывал Константина. А тот не мог понять обмана, ибо ему, впустившему в себя Тьму, не было этого позволено.

Гархаллокс почувствовал, как его одежда мгновенно взмокла от выступившего по всему телу пота.

«Ты ничего не мог сделать, — сказал он себе. — Хоть ты был единственным, кто осмеливался предостерегать Константина, ты все равно ничего не мог сделать. Что тебе еще оставалось? Попытаться убить старого друга? Этого не удалось бы тебе и не удалось бы никому… Оставалось только наблюдать. И время от времени продолжать взывать к тому человеческому, что еще осталось в нем…»

Капитан дворцовой стражи опять решил обратить на себя внимание первого королевского советника.

— Сколько золота-то в королевскую казну привалит! — подобострастно прогнусил капитан. — Ить, я так понимаю, что не последний храм мы отыскали, да, ваше сиятельство?! Вот радости-то!

Гархаллокс очнулся и посмотрел на капитана. На лбу советника налилась и засверкала в свете пламени факелов крупная капля пота.

— Пошли вон отсюда, — сипло пробормотал Гархаллокс. — Безмозглые чурбаны. Пошли вон! — заорал он.

ГЛАВА 4

Королевские войска ползли на равнину, расстилавшуюся под Предгорьем, отряд за отрядом, тяжело и неотвратимо — как тучи заволакивают небо. Немалая часть долины занята была уже войсками, а тускло отсвечивающие железом потоки текли и текли, и казалось, не будет им конца.

Девять знатных рыцарей, владетелей земель и замков, пришедших сюда, в Предгорье Серых Камней Огров, и приведших верных им воинов, чтобы сразиться с тем, кто, устроив заговор, беззаконно занял престол великого Гаэлона, стояли сейчас тесно друг к другу на открытой площадке вершины одной из скал, возвышавшейся над Предгорьем, как сторожевая башня. Девять — и бывший первый королевский министр господин Гавэн.

Эрл чувствовал левым плечом плечо сэра Боргарда, хозяина замка Орлиное Гнездо, а правым — плечо барона сэра Уриха, владетеля большого замка и прилегающих к нему нескольких деревень в окрестностях Агара. Горный рыцарь чуть приподнял уголки губ, подумав, что пространство площадки позволяет расположиться и посвободнее, но рыцари тем не менее безотчетно подчинились какому-то инстинктивному импульсу — встать так, чтобы ощущать стоящего рядом. И тут же Эрл осадил себя — не след смеяться над этим. Вовсе не страх руководил рыцарями. Здесь было нечто иное…

Вид широкой долины, мерно заполняемой бесчисленными отрядами вражеского войска, внушал какое-то смутное чувство предрешенности — какое, наверное, посещает мореплавателей, когда они, бессильные что-то предпринять, молча смотрят на несущуюся на их суденышко гигантскую волну. Ту самую, последнюю, которая одна только и сможет сокрушить мощные корабельные борта, смести с палубы тяжелые мачты, как коса сметает редкие колоски…

Сэр Дужан, хозяин замка Железный Грифон, первым нарушил молчание.

— Сейчас их, должно быть, тысячи две, — сказал он. — Почти вдвое больше, чем в нашем войске. И отряды все прибывают…

— У Константина не менее четырех тысяч воинов, — подал голос барон Урих. Он бежал из-под Агара, как только маг-узурпатор подошел туда. — По крайней мере, так было, когда я уходил… И не забывайте демонов и Серых магов. Эти твари стоят еще четырех тысяч. А у нас даже и полутора тысяч не наберется…

Сэр Эрл молчал.

— Сам Константин идет в первых рядах, — добавил сэр Урих. — А значит, он уже здесь…

— То, что этот колдун здесь, понятно и без слов, — заговорил барон Трагган. — Сегодня утром с верхних отрогов обрушился камнепад — и прямо на укрепления… Хотя такого случиться ну никак не могло, мои ратники облазили здесь каждый камешек, и в опасном месте возводить укрепления никто бы не стал.

— Теперь все Серые Камни — опасное место, — медленно пробасил сэр Атун, хозяин замка Поющая Форель. Он хотел сказать что-то еще, но не стал продолжать. Плотно сжал губы, так плотно, что их не стало видно среди косм черной бороды.

— Укрепления будут восстанавливать до сумерек, — договорил Трагган. — Кроме того, погибли одиннадцать моих ратников. И более двух десятков ранены.

— Два моих рыцаря сорвались со скал, — проговорил барон Урих, — мне доложили об этом совсем недавно.

— Равнинным жителям следует смотреть под ноги, — сказал кто-то из феодалов Серых Камней, — тем, кто не привык жить здесь, нужно быть осторожнее.

Барон Урих сверкнул глазами в сторону говорившего.

— Другие воины видели, как все это произошло, — сказал барон. — Рыцари не то чтобы сорвались… Они пошли к краю пропасти, будто кто-то позвал их. Им кричали, но они словно не слышали…

— О том, что случилось вчера ночью, знают все, — заговорил и сэр Боргард. — Тот ратник из Полночной Звезды, волосы которого обратились в ядовитых змей…

— Он погиб сам, и от яда умерли еще четверо, — закончил за Боргарда барон Урих. — Магия Константина погубит всех нас еще до начала битвы. Неужели твои маги, сэр Эрл, ничего не могут противопоставить ей?

— Маги… — проворчал граф сэр Рижак, пришедший около недели назад в Серые Камни из города Рамы. — Маги Сферы Огня и Сферы Бури… коих Сфер уже не существует… Чего они стоят против Серых? И против самого узурпатора?

Сэр Дужан повернулся к Эрлу. И сказал то, что было на устах у всех рыцарей:

— Ты должен просить Высокий Народ, чтобы они защитили наших воинов от магических атак. Битва еще не началась, а кровь уже льется. Люди гибнут один за другим. А для нас ценен сейчас каждый ратник.

Эрл ждал этого разговора. «Наверное, следовало давно открыть все, что я знаю, — подумал он. — Хотя… если под тобой разверзается земля и ты никак не можешь это остановить, — лучше тебе и вовсе ничего не знать об этом…» Горный рыцарь был спокоен насчет феодалов Серых Камней. Эти рыцари не дрогнут даже перед лицом неминуемой смерти. Но те, кто пришел в Предгорье из близлежащих городов, не внушали ему такого же безоговорочного доверия. Потому что первые отряды стали прибывать тогда, когда по всему Гаэлону разнеслась весть о том, что Эрлу явились эльфы.

— Мы заключили союз с Высоким Народом, — начал Эрл. — И Высокий Народ дал обещание сражаться на нашей стороне с беззаконным королем. Неужели вы думаете, что эльфы обманут?

— Никто и мысли такой не допускает, — сурово отрезал Дужан.

— Мы видели эльфов лишь издали, и видели лишь двоих, — сказал Рижак и посмотрел, словно ища поддержки, на Уриха. Тот кивнул в ответ. — Вести, которые ты распространял со своими войсками, говорили о том, что на твою… на нашу сторону встанет весь Высокий Народ…

Кое-кто из рыцарей Серых Камней зароптал.

— Рыцарь — не тот, кто ищет выгоды на той или иной стороне, — сказал за них за всех Дужан. — А тот, кто сражается во имя Чести, презирая смерть.

— Мы пришли сюда, чтобы сражаться и победить! — повысил голос Рижак. — Чтобы победить и освободить Гаэлон. А не затем, чтобы сложить здесь свои головы и головы своих людей!

— Дайте мне сказать! — выкрикнул Эрл. — Вы, сетующие на то, что вражеская магия ослабляет наше войско, не думаете, что раздоры ослабят его еще больше? Дайте мне сказать! Высокий Народ на нашей стороне. Когда грянет битва, вы увидите то, что так желаете увидеть. Но не раньше! Или вы хотите, чтобы эльфы жили в пещерах и походных шатрах вместе с людьми?!

Эрл выдержал небольшую паузу, во время которой никто не сказал ни слова.

— С Синих гор сюда идут гномы, — продолжил он. — Король Бхурзум, один из трех Великих Королей Маленького Народа, ведет к Серым Камням войско в две тысячи топоров.

— С Синих гор! — воскликнул граф сэр Астарк из города Ивы, первый, кто присоединился к Эрлу и рыцарям Серых Камней, сухой старик со сморщенным, как кулачок, каким-то колючим лицом. — Оттуда до нас более двух недель пути!

— Какая нам польза от этой орды карликов? — прорычал Урих и сплюнул. — Они явятся сюда, когда мясо с наших костей уже обглодают степные волки и лисицы. Две недели! Гномы с их коротенькими ножками плестись будут не две недели, а все три или четыре!

— Гномы с их коротенькими ножками идут тайными подземными ходами, — сказал Эрл, — они начали поход пять дней назад и будут здесь к ночи следующего дня.

Рыцари опять загомонили. Кто-то из феодалов Серых Камней довольно гоготнул.

— А теперь то, о чем вы меня спрашивали, — проговорил Эрл, и всякие разговоры тут же прекратились. — Аллиарий Рубиновый Мечник открыл мне, и я не намерен скрывать его слова: то, что вы называете магическими атаками, на самом деле таковым не является. Блуждающий Бог ступил в наш мир, обретя человеческую оболочку…

Тут Эрл снова ненадолго замолчал, но никто не спросил его, кого именно избрал Великий Чернолицый. И без того все было ясно…

— Константин… Ибас не применяет магию против нас, — говорил Эрл. — Пока… То, что происходит в лагере, — это воля Ибаса. Сознание Великого Чернолицего, соприкасаясь с нашим миром, изменяет мир. Аллиарий объяснял мне так: если бы Нэла Милостивая снизошла до земель смертных, на голых камнях распускались бы цветы и сны людей раскрашивались бы неземными чудесами. Но не Нэла, а Ибас явился к нам. Словно невидимые волны, воля Блуждающего Бога накатывает на Предгорье. Волна за волной…

Рыцари молчали. Только Урих едва слышно хрипнул:

— А как же эльфы?..

— Они как могут защищают нас от злой воли Блуждающего Бога, — сказал горный рыцарь. — То, что случается, — это… крохотные брызги от волн, брызги, которые все же пробиваются сквозь защиту.

«Зачем я рассказал им все это? — с досадой подумал Эрл, глядя на побелевшие лица Рижака, Уриха и Астарка. — Не нужно было этого делать!»

«Нет, нужно! — сказал он сам себе, внезапно озлясь на свою нерешительность. — Необходимо знать своего врага, чтобы победить».

— Как же мы будем сражаться… с Ибасом? — вяло и бесцветно проговорил Урих. — Он ведь… бог…

— В мире людей он находится в человеческом теле, — ответил Эрл. — Так сказал мне Аллиарий. Здесь он никогда не обретет свою истинную силу.

«А сейчас вы испытываете сильное желание убраться отсюда куда подальше, — подумал горный рыцарь о Рижаке, Урихе и Астарке. — И наверное, проклинаете себя за то, что по своей глупости оказались на этой, а не на противоположной стороне… Но пути обратно уже нет. Поздно…»

— Я уверен в победе, — твердо проговорил Эрл. — С нами Высокий Народ и с нами Маленький Народ. С нами маги Сферы Огня и Сферы Бури. С нами наша сила, которую дают нам наш Долг и Честь. Не позднее завтрашнего дня грянет великая битва. За все Шесть Королевств. За Гаэлон. За Серые Камни Огров. За наши дома и нашу свободу. За будущее.

«И за ее высочество принцессу Литию», — не размыкая губ, сказал он. И добавил вслух:

— Константина ждет здесь хороший прием. Его генералы и великие капитаны надолго запомнят это место… Если, конечно, кто-нибудь из них останется в живых. Я жду вас, сэры, на военный совет, который состоится сразу после завтрака.

Он начал спускаться вниз, к пещерам, в которых расположилась часть воинов. Там же нашли временное пристанище и маги, когда-то бежавшие из Дарбиона. Феодалы Серых Камней двинулись за ним, но, опередив их, вильнул догонять Эрла господин Гавэн.

— Не сердись, мальчик мой, на рыцарей, которые предпочли присоединиться к тебе, а не к Константину, — зашептал Гавэн на ухо Эрлу, поравнявшись с ним. — Это был сложный выбор. Ты не видел, а я видел, какой ужас наводит на людей воинство мага-узурпатора, идущее через весь Гаэлон. Сделать что-то против воли Константина — уже доблестный поступок.

— Ты не понимаешь, дядюшка, — с досадой мотнул головой горный рыцарь, — как ты можешь говорить такое?! Преступить клятву верности, принесенную своему королю, и служить его убийце — или исполнить свой Долг… Разве может быть в этом случае какой-то выбор?

— Каждый человек хочет жить, — вздохнул Гавэн. — И хочет, чтобы семья его обреталась в благополучии. Ты еще слишком молод, мой мальчик, чтобы так сурово судить людей…

Они шли мимо пещер, у которых готовили на кострах утреннюю еду воины и бывшие придворные маги. Последних теперь довольно трудно было отличить от обычных ратников. Традиционные одеяния с цветами Сфер давным-давно превратились в лохмотья, и маги сменили их на простую одежду из шкур, кожи и груботканого полотна. Разве что не все маги имели при себе оружие и, в отличие от буйно бородатых горцев, лица брили чисто…

«А ведь сэр Рижак был прав, — подумал вдруг Эрл, — сила этих магов значительно уступает силе Серых. Аррат мог бы кое-что противопоставить Серым, но Аррат ушел… А те, кто остались, могут лишь пугать безмозглых огров сверкающими шутихами…»

Сидящие у костров при виде проходящих мимо рыцарей поднялись на ноги для приветственного поклона. Все, кроме одного.

Это был Гариндат, бывший архимаг Дарбионской Сферы Бури, самый старый из Девяти членов Совета Ордена Королевских Магов… Тоже бывшего. Лет пятьдесят-шестьдесят назад он считался могущественнейшим магом Шести Королевств, но последние годы жизни в Дарбионском дворце удивлял придворных исключительно старческими чудачествами. Большинство были уверены, что древний старец попросту выжил из ума, но находились и такие, кто полагал, что Гариндата перестал интересовать мир людей и он предпочитал существовать в зыбком и диковинном мире своего сознания. Маги, бежавшие из Дарбиона, взяли Гариндата с собой, опасаясь за его жизнь. В Серых Камнях бывший архимаг окончательно перестал трезво воспринимать окружающую действительность и зачастую вел себя как пятилетний ребенок.

Сейчас он сидел на голой земле, скрестив грязные и худые босые ноги. Утренний ветерок, перемешанный со снежной крупой, трепал лохмотья его невероятно обветшавшей хламиды, но старик, казалось, не чувствовал холода. Гариндат рисовал в воздухе тонкими пальцами что-то диковинное и бессмысленно усмехался.

Когда Эрл проходил мимо него, из уха старика, прямо из нутряного пучка седых волос, выскользнула пышущая жаром красная саламандра. Взлетела на ближайший камень и плюнула крохотной искоркой в одного из ратников. Черная борода того мгновенно вспыхнула, и ратник заорал, вскакивая и сбивая пламя загрубелыми ладонями.

Ратники у костров заржали. Саламандра истаяла струйками красного пламени, а Гариндат тихонько захихикал — точно шалун-малолетка, довольный тем, что рассмешил взрослых.

Эрл остановился.

— Простите, сэр Эрл, — направился к нему молодой маг, за поясом котором тускло отсвечивал большой нож. — Господин Гариндат не совсем здоров, он…

— Все хорошо… Орри, — вспомнил горный рыцарь имя мага. — После завтрака состоится военный совет. Я хочу, чтобы трое из вас присутствовали на нем.

Он ждал великую силу, но пришла одуряющая муть, сковавшая тело и затмившая рассудок. Он чувствовал себя обманутым, покачиваясь в просторном паланкине, сквозь плотную ткань стен которого пробивались командные выкрики, топот тысяч и тысяч ног, лязг оружия и доспехов, вонь немытых тел и резкий неземной смрад множества демонов, ступавших рядом. Он чувствовал себя обманутым — в те моменты, когда мог чувствовать.

— Я сделал все, как ты велел… — шептал он тогда, сам не слыша своего шепота. — Ты обещал мне еще больше могущества, но отнял то, что было. Я недостаточно накормил тебя там, под Агаром? Но я следовал твоим велениям, я желал…

Внезапно все обрывалось. И слова, и мысли, и чувства — все. Он словно молниеносно умирал, и кто-то другой смотрел его глазами и говорил его ртом. А он погружался в зыбкое марево небытия, где не было ничего, где было нечем дышать, не на что смотреть и нечего чувствовать.

А потом вдруг — то ли в нем, то ли вне его (плавая в небытии, он сливался с бесцветным и беззвучным «ничто» так, что не осознавал собственного тела) — вспухала красная точка. И точка быстро и неровно росла, разбухала, превращаясь в шар косматого пламени. Этот шар становился — им, его жизнью и его миром. И все чувства, доступные человеку, вспыхивали в нем, словно вспоминая сами себя: любовь, страх, недоверие, ненависть, жалость, тоска, голод, отчаяние, смех, жажда, печаль… — все разом сливалось в тугой, обжигающий, пульсирующий ком. И так остро-невыносимо, так избыточно было это живое, что возвращался он в себя всегда с мучительным криком. Жадно хватая душный воздух внутри паланкина распяленным ртом, он дико смотрел вокруг, не веря в то, что видит, смаргивая, как слезы, приставшие к векам частички бесцветного небытия. Потом наваливался грохот железного потока, по течению которого, покачиваясь, несся паланкин, потом возвращались мысли и чувства. Но клубящаяся муть в его голове никуда не пропадала. Он знал, что это — ниточка, невидимая и неразрывная, прочно связывающая его с тем запредельным небытием, которое вот-вот снова поглотит его.

Он снова начинал взывать к тому, кто обманул его, — больше ничего он сделать не мог.

В один из периодов возвращения он почувствовал, что качка прекратилась. Паланкин прочно стоял на земле. В треугольник откинутого полога масляно светило умирающее солнце, и на фоне его тяжелого багрового диска темнело лицо генерала королевской гвардии сэра Гаера.

— Ваше величество, — почти неслышно проговорил-прошелестел Гаер. — Мы стали лагерем у Предгорья… Ваш шатер уже готов. Велеть перенести вас туда?

— В… паланкине… — сипло произнес он. — Нести…

— Как будет угодно вашему величеству, — сказал Гаер, но не задернул полога.

— Что еще? — выкрикнул он, чувствуя приближение очередного провала в ничто.

— Ваше состояние, ваше величество, вызывает у меня все большее опасение. Я взял на себя смелость, сколько возможно, скрывать вашу внезапную хворь, но сейчас, как мне кажется, это уже…

— Никаких… лекарей…

— Как будет угодно вашему величеству. И осмелюсь еще…

Тут генерал Гаер вздрогнул. Ему показалось, что лицо короля мгновенно покрылось трупной чернотой, закрывшиеся глаза ввалились, глазницы обозначились темными дырами и мертвецки оскалились желтые зубы. Но не успел генерал даже вскрикнуть, король снова открыл глаза.

— Начинайте… на рассвете… — услышал Гаер невнятное — так ребенок непослушным еще языком выговаривает взрослые слова. — И… не беспокойте меня… Пока я сам не подам вам знак.

Пожалуй, впервые в жизни генерал по-настоящему ужаснулся. Король смотрел прямо на него широко распахнутыми белыми глазами, в которых дрожали острые, нечеловечески-вертикальные зрачки.

Гаер отшатнулся от паланкина и пробормотал несколько приказаний ожидавшей его свите. Довольно скоро, впрочем, испуг отпустил его, сменившись суетой неотложных дел. Стратегия и тактика завтрашней битвы давно была разработана на нескольких военных советах, но непосредственная ее подготовка требовала еще многих усилий. Зашагав от паланкина, который уже подняли на плечи стражники, к шатрам своих военачальников, Гаер вдруг остановился и обернулся в сторону Предгорья, где на острых скалах развевались флаги с родовыми гербами рыцарей-мятежников. Какая-то точка появилась над скалами. Генерал сморгнул, и точек тут же стало много больше. Они очень быстро росли, и вскоре стало возможным различить громадных крылатых созданий, несущих на себе всадников. Создания эти снизились и закружились, лавируя меж острыми скальными пиками.

Гаер услышал изумленные и встревоженные вскрики вокруг себя. Королевские гвардейцы, наемные ратники и воины королевских вассалов завопили, тыча пальцами по направлению к Предгорью.

— Высокий Народ… — проговорил он, ни к кому не обращаясь.

Генерал оскалился, распрямив плечи. Близилась первая и главная в его жизни большая битва.

Кай выбрался из Леса Тысячи Клинков, когда Болото уже впитало серые утренние сумерки и скрывающий солнце туман там, наверху, налился желтоватым светом. До Змеиных Порослей оставалось совсем немного.

Болотник старался двигаться быстро, но и сил напрасно не тратил. Под ногами его потрескивали торфяные кочки. Изредка на пути попадались невысокие тощие деревца с бледными шарообразными кронами — из-за этих крон деревца очень похожи были на гигантские поганки с тонкими ножками. Дважды Кай проходил мимо чарусов — островков неожиданно яркой зеленой травки, среди которой нежно светились лепестки цветов. При ближайшем рассмотрении травка оказывалась густой ряской, совершенно скрывающей водную поверхность, а цветки — Кай отлично знал это — имели длинные стебли, уходящие далеко-далеко вниз. Только ступи на эту лужайку, так и влекущую прилечь отдохнуть, — и тут же ухнешь в грязевую лужу, у которой нет дна, — и тогда ничто тебя не спасет. Чем отчаяннее ты будешь биться, ты глубже будешь уходишь вниз. Тут уж все зависит от тебя: сразу впустить в легкие вонючую болотную воду или постараться замереть, не двигаться и отсрочить неминуемую смерть на долгие часы. Впрочем, чарусы представляли опасность только для новичков, незнакомых с азами выживания на любом болоте. Здесь, за Стеной, таких не было.

Пошел уже третий час с того момента, как Кай начал сегодняшний путь, и за все это время юный болотник ни разу не почуял ни одной Твари. А ведь Порог был уже близок. Действительно, за Стеной происходило что-то странное. Кай вспомнил осторожные слова Ранка о человеке, которого тот якобы видел в Красных Столбах.

Что это могло быть?

Помстилась ли Ранку человеческая фигура или?.. Или страшная неестественная одурь, заставляющая человека принимать сторону Тварей, дотянулась до Туманных Болот? Подумав об этом, Кай испытал мгновенный приступ абсолютно органического отвращения — как будто положил в рот кишащий червями кусок падали. Да не может такого быть! Никогда не может такого быть!

Но так было в Большом Мире. Тварь по своей природе не может стать человеком. А вот человек способен уподобиться Твари. И такая мерзкая гибкость делает человека еще более уродливым, жутким и опасным созданием, чем Тварь.

Кай даже остановился, пораженный этой мыслью. Как это?.. Те, кого он поклялся защищать и оберегать, они…

Но уже через мгновение болотник взял себя в руки и продолжил путь. Дурное сомнение он отсек решительно и поспешно, как садовник отсекает назойливый сорняк, зазмеившийся вокруг хрупкого цветочного стебля. Но, как и тот воображаемый садовник, Кай знал, что вредоносное щупальце не погибло. Что оно проклюнется снова.

Тем более эти тревожные мысли так нехорошо рифмовались с вопросами, которые Кай задавал Судиям в Крепости… Но сейчас нельзя было думать о таком. Впереди была битва. Впереди был враг, а в каком он выступит обличье, не имело ни малейшего значения.

Около двух часов болотник шел, стараясь не думать ни о чем, все свои ментальные силы обратив на то, чтобы видеть и слышать, что происходит вокруг. Но, как и прежде, ни одной Твари ему ни увидеть, ни услышать не удалось.

К полудню под ногами Кая захлюпала вода. Кочки, на которые он наступал, издавали теперь плачущий звук, будто болотник ступал по головам закопанных по шею невольников. Затем кочки и вовсе скрылись под водой, доходившей Каю почти до колена.

Он вошел в Змеиные Поросли. Насколько позволял разглядеть туман, на все четыре стороны расстилалась недвижная гладь темной воды, над которой поднималась зловонная плотная дымка.

Через несколько мгновений Кай замедлил шаг. Он услышал приближение живого существа, и это существо явно передвигалось на двух ногах, ступало неровно и спотыкливо; и размером не отличалось от человека среднего роста и среднего веса (прикидывая это, Кай механически сделал скидку на вес доспехов). В тумане — шагах в пятнадцати — замаячила темная фигура. Она двигалась прямо на болотника.

Кай расслабил пальцы, сжавшиеся на рукояти меча. И выпрямился.

Фигура, идущая ему навстречу, была вполне человеческая.

Рыцари Болотной Крепости называли таких бродунами.

Случалось, что болотники вынуждены были отступать, унося раненых, и не было у них возможности взять с собой тела погибших товарищей (правда, чаще всего брать с собой было просто нечего: клешни, клыки, когти и щупальца Тварей, дробя доспехи, рвали тела в кровавые ошметья). Случалось такое, что не было возможности взять с собой тела погибших и отдать их болотной пучине. Хотя Твари никогда не терзали людей, в которых не оставалось жизни, потому что такие люди не представляли для них опасности, но оставлять павших на поверхности земли не годилось. Магия чудовищ, приходящих из-за Порога, вновь поднимала мертвецов. И бродили они, слепо натыкаясь на деревья, спотыкаясь о кочки, падая и вновь неловко вставая, бродили по Болотам, немые и безмысленные… Трудно было поверить в то, что разум Тварей не имел ничего общего с человеческим, злую насмешку видели болотники в таком изощренном надругательстве над погибшими защитниками Крепости.

Бродун приблизился к Каю. Болотник узнал брата Араца… Вернее, того, кого когда-то звали этим именем. Лицо бродуна было меловым, крупные синие вены светились под белой кожей. Заплывшие кровью глаза смотрели в разные стороны. При ходьбе бродун сильно припадал на правую ногу, оторванную по щиколотку. Острый осколок ослепительно-белой кости глубоко вонзался в топкую землю, когда бродун делал шаг, но грязь почему-то к кости не липла.

Кай глубоко вдохнул и извлек из ножен меч. Подпустив бродуна ближе, он снес ему голову. Обезглавленный бродун сделал еще несколько шагов — Кай посторонился, пропуская его, — и ничком рухнул в грязь, продолжая конвульсивно дергать ногами, словно все еще шагал… Оттащить тело на топкое место было делом нескольких минут. Голову бродуна болотник положил под тело, чтобы она ушла в бездну наверняка.

Отдав последний долг брату-рыцарю, Кай продолжил путь.

Проанализировав рассказ Ранка, он обратил внимание на то, что Твари, уничтожившие дозор брата Равара, действовали не поодиночке и не согласуясь друг с другом, как обычно, а были явно управляемы единой чьей-то волей. Значит, лучший способ одержать победу — уничтожить то, что управляет ими.

Кай вспомнил о чудовище из-за Порога, в битве с которым погиб один из его первых учителей — брат Трури. Тварь эта звалась Хозяин Тумана: очень сильная и опасная сама по себе, она никогда не появлялась на Болоте одна. Магия, которой она обладала, позволяла ей вести с собой целую свору чудовищ менее сильных. Но атака Хозяина Тумана и его своры ничем не отличалась от атаки стаи Тварей. Хозяин Тумана никак не руководил действием монстров, приходящих с ним. В случае же с дозором брата Равара было нечто совершенно иное…

Едва ощутимая вибрация тронула почву в полусотне шагов к западу от Кая, гладь темной воды исказилась паутиной ряби — это прошел под землей Секущий Ползень.

«Не все Твари подчиняются неведомой воле, — подумал Кай. — Вот Секущий Ползень, к примеру… Или Безглазый Стрелок», — припомнил он.

Дальше Кай двигался медленнее, но не останавливался. Ему не нужно было останавливаться, чтобы видеть и слышать происходящее вокруг.

Вдалеке что-то колыхнуло темную воду Змеиных Порослей. Чуть заметные волны толкнулись в колени болотника. А через несколько шагов Кай услышал тонкое посвистывание, по которому сразу узнал Рогатого Змея. Вскоре из клубов тумана, на уровне человеческого роста, соткалась приплюснутая чешуйчатая башка: три изогнутых рога покачивались на ней — два больших по обе стороны черепа, один, поменьше, между узких, мрачно поблескивающих темным золотом глазок. Длинное змеиное тулово, покрытое безобразными клочковатыми перьями, совершенно бесшумно скользило под водой.

Тварь почуяла болотника позже, чем болотник почуял Тварь. Кай не удивился, когда Рогатый Змей дернулся в сторону, плеснул изгибами мощного хвоста и устремился прочь. Болотник ринулся к чудищу, но, пробежав по колено в воде несколько шагов, остановился. Не потому что ему было трудно бежать, а потому что уже успел засечь направление, в котором удирала Тварь.

Кай пошел дальше — не следом за Рогатым Змеем, а сильно забирая вправо. Примерно через час уровень воды под его ногами заметно снизился, а слева затемнели сквозь белесые полосы вечного тумана багрово-коричневые каменные пики. Здесь, на границе Красных Столбов, Тварей болотник не слышал. А это значило, что он идет в правильном направлении.

В этой части Туманных Болот Кай никогда не бывал. Грязь здесь была скользкая и комкастая — словно толстый слой черного мыла покрывал землю. Грязь не хранила следы, оттиск подошвы болотника тут же рассасывался. Кое-где торчали пучки ярко-алой травы; казалось, сломи сочный стебель, и из разлома непременно брызнет горячая кровь… То и дело приходилось обходить глубокие, но недлинные извилистые низины, на дне которых масляно темнела гнилая вода, источающая резкий запах, от которого тут же начинала кружиться голова и щипало в глазах. Кай не рисковал спускаться в низины, чтобы пересечь их: явственной опасностью веяло от этих низин. Красные Столбы, по расчетам Кая, по-прежнему тянулись по левую руку.

А потом исчезли пучки алой травы, земля стала ровной — и вдруг необъяснимо стемнело, хотя до вечерних сумерек оставалось не менее двух часов. Вернее, даже не стемнело — как-то тускло стало вокруг.

Кай явственно почувствовал, что оказался в каком-то особом месте. Он остановился.

Странно здесь было. Туман стоял неподвижно и походил на сгустившийся воздух. Было темно и тускло, но не как на открытом пространстве, а как в комнате без окон.

Он снова тронулся в путь. И чем дальше шел Кай, тем чаще стали попадаться ему невысокие деревца с ровными голыми стволами. Безлиственные ветви росли из самой вершины и загибались книзу, как прутья, — под тяжестью диковинных округлых плодов, светящихся зыбким светом, похожим на свет гнилушек. Приходилось только гадать, какими эти деревья были до того, как дыхание чужого мира изменило их. Кай осторожно приблизился к одному из таких деревьев, стараясь рассмотреть получше. Округлый плод взорвался совершенно неожиданно, не раздуваясь и не упреждая каким-либо звуком — просто лопнул едкой слизью. Болотник успел уберечь лицо, прикрыв прорези в забрале защищенными латными перчатками руками; слизь, которой оказалось необъяснимо много, окатила Кая с ног до головы. Слизь зашипела на его черных доспехах, и тут же с плеч болотника упал груз дорожного мешка — от ремней, удерживающих мешок, остались только черные, будто обугленные, обрывки. Сильно пострадал к тому же и плащ, укрепленный под ремнями мешка, сам мешок и припасы в нем. Но хуже всего было то, что слизь сожгла почти все амулеты, висевшие на запястьях и на груди болотника, и поясную сумку. Ничего из снадобий и зелий, лежавших в сумке, спасти не удалось. Рыцарь пересчитал уцелевшие амулеты. Их оказалось всего пять. Быстрая Кровь, Ветряные Струи, Абсолютное Молчание, Черный Посох, Тугие Жилы… Сам пояс, сделанный из шкуры Дохлого Шатуна, почти не пострадал — только почернел. Не пострадали и метательные ножи, висевшие на поясе.

Кай решил сделать недолгий привал, чтобы поесть и передохнуть.

Только принявшись за еду, он вдруг почувствовал, что зверски проголодался — так, будто не ел по меньшей мере сутки. Фляга с водой, наполовину полная, слава богам, уцелела, как и меньшая часть продуктов. Глотнув из фляги, юный болотник ощутил, что в утробу его не упало ни капли — пересохшая гортань целиком впитала всю влагу. Каю пришлось выпить почти весь свой запас воды, чтобы утихомирить разбушевавшуюся вдруг жажду…

— Странно… — проговорил вслух Кай, прислушиваясь к ощущениям.

На него явно что-то действовало — какая-то магия, источником которой могли быть эти жутковато светящиеся деревца… Или эта едкая слизь… Или само это тусклое пространство.

Удивительно, почему он никогда не слышал об этом месте. Все земли, лежащие за Стеной, были давным-давно изучены многими поколениями болотников — даже территории, располагавшиеся в непосредственной близости от Порога…

Из черных обугленных обрывков мешка и плаща Кай наскоро соорудил совсем небольшой узелок, который с помощью скрученных в жгут полос ткани закрепил на плече. В узелок болотник поместил флягу, на дне которой еще плескалась вода, несколько лепешек и кусок сушеного мяса — все, что у него осталось.

После еды он не взбодрился, а, наоборот, отяжелел. Глаза его закрывались сами собой, свинцовая усталость переполняла тело. Кай улегся прямо на землю.

Сначала он положил себе отдохнуть не более двух часов, а после этого начать двигаться к Красным Столбам. Он покинет это странное место и войдет в Красные Столбы не со стороны Крепости, а со стороны Порога… Исходя из того, что действия Тварей подчинены чьей-то воле, направляющей орды чудищ так, чтобы они наносили людям максимальный урон, логично было бы предположить: нечто, управляющее Тварями, ощущает врага, атакующего с определенного направления. Следовательно, угрозу с направления противоположного это нечто вряд ли ожидает.

Но собственное состояние по-настоящему тревожило болотника. Он только что поел и выпил воды, но чувство сытости пропало почти мгновенно, и Кай опять ощутил сильную жажду. А несколько мгновений спустя понял, что его снова мучает отчаянный голод. Ни о каком отдыхе уже не могло быть и речи. Нужно было как можно скорее убираться отсюда…

Болотник с трудом оторвал голову от земли и сел. Осмотревшись по сторонам, он вдруг понял, что никак не может сообразить — какое сейчас время суток. Казалось, что с того момента, как он оставил позади себя Змеиные Поросли, прошло много-много часов. Пропитанный туманом сумрак не пропускал к земле свет звезд, и ничего в этом мраке не было видно, кроме смертоносных плодов, испускавших призрачный свет.

Он поднялся на ноги. Голова кружилась, и все тело гудело, словно после тяжелого и долгого боя.

Кай сделал шаг и… остановился.

Ему вдруг стало ясно: он не имеет ни малейшего понятия — в какой стороне располагаются Красные Столбы, в каком направлении он шел до своего привала и в каком направлении ему двигаться дальше. Все вокруг было совершенно одинаково. Он осмотрелся как можно тщательнее, ища хоть какой-то ориентир, но взгляд его скользил по местности, как по льду, не имея ничего, за что можно было зацепиться.

Припомнив древнюю поговорку жителей Туманных Болот: если перед тобой стоит неразрешимая задача, измени что-нибудь и взгляни на нее снова, — Кай просто пошел вперед, избрав первое попавшееся направление. В самом деле, стоя на одном месте, ничего не добьешься…

Он пытался двигаться строго по прямой, но, не имея ориентиров, делать это было практически невозможно. Через некоторое время (четверть часа? два часа?) Кай остановился. Ноги подкашивались от голода. Жажда стянула горло обжигающей коркой. Но остановился он не из-за этого. Прямо перед ним на земле, едва видимые в призрачном свете плодов-гнилушек, лежали обгорелые обрывки его мешка, плаща и сумки. Он вернулся на место своего привала.

Кай замер, покачиваясь от слабости. Он не рисковал усесться передохнуть, потому что не без основания предполагал, что подняться будет крайне трудно. Он не рисковал трогать скудные свои припасы воды и пищи, потому что знал: насытиться и умерить жажду ему удастся лишь на короткое время (если в этом диком месте вообще существует время в привычном своем понимании). Он уяснил, что накрепко заперт в этой ловушке.

В такую ловушку за Стеной Кай попал впервые. Но он знал, что на Туманных Болотах близ Порога часто происходит нечто необъяснимое. В точке соприкосновения двух миров слои чуждых пространств накладываются один на другой, создавая странные и непонятные эффекты. Случалось такое, что в дальних походах к Порогу с целью поиска и уничтожения гнезд Тварей дозоры попадали в некий пространственно-временной мешок. И, проблуждав там всего несколько часов, неожиданно выходили в месте, находившемся в нескольких днях пути от участка Болота, где были до того, как в этот мешок попали. Или наоборот: по какой-то причине оторвавшийся от товарищей рыцарь бесследно исчезал на короткое время, а затем его подбирали — измученного, исхудавшего и полуживого, часто ничего не помнившего, словно он провел в одиночестве многие дни. А случалось и такое, что целые дозоры попросту не возвращались в Крепость…

Кай чувствовал голод и жажду, но не чувствовал страха. Он определил цель — покинуть это места и войти в Красные Столбы со стороны Порога. Осталось только достичь этой цели.

— Если перед тобой стоит неразрешимая задача, измени что-нибудь и взгляни на нее снова, — прошептал Кай, ощущая боль в пересохших и растрескавшихся губах.

Он позволил себе глотнуть немного воды и съесть небольшой кусок лепешки. После этого опять тронулся с места. Но на этот раз рыцарь старался держаться не прямо, а намеренно резко менял направление через каждый десяток шагов. Жажда, голод и свинцовая усталость снова нахлынули на него, вызвав головокружение и тошноту. Какое-то время Кай боролся с искушением применить Быструю Кровь, но все же решил пока не трогать этот амулет. Он был почти уверен, что действие Крови оживит его всего на пару минут. А потом станет только хуже.

Он петлял между освещенными мерцанием плодов-гнилушек деревьями, только несколько раз остановившись, чтобы передохнуть. А потом вдруг заметил, что такая манера передвижения принесла свои результаты — однообразный ландшафт изменился. Какая-то темная груда виднелась неподалеку. Приблизившись, Кай понял, что это такое.

Четыре человеческих тела в потемневших от времени, но неповрежденных доспехах лежали друг подле друга. Склонившись над трупами, Кай один за другим поднял четыре забрала. Затем некоторое время рассматривал неподвижные лица, обтянутые высохшей и истончавшей, как пергамент, кожей. Он осторожно притронулся пальцем ко лбу одного из мертвецов. С негромким треском палец провалился внутрь мертвого черепа, и лоскуты кожи, словно хрупкие хлопья пепла, осели на землю. Лицо мертвеца поползло мгновенными трещинами и рассыпалось в прах.

Кай выпрямился. Лица умерших здесь болотников были ему незнакомы. Сколько лет… или десятилетий… или даже веков пролежали они здесь?

Не имело смысла искать под доспехами мертвецов провизию, воду или амулеты, могущие придать сил измученному организму. Поэтому Кай пошел дальше. О том, ждет ли и его такая же участь, он не думал. Покуда у него оставалась возможность идти, он должен был идти.

ГЛАВА 5

Генерал королевской гвардии сэр Гаер осадил коня. Уголком алого плаща промокнул вспотевший лоб. Один из оруженосцев подал генералу шлем, но Гаер отмахнулся — холодный ветер приятно освежал разгоряченное лицо, и генералу очень не хотелось сейчас тяжелить голову железом. Он только что объезжал выстроенные для наступления войска, обращаясь к каждому отряду с вдохновенной речью, и солдаты короля должны были видеть лицо своего генерала. Гаер не готовил речь заранее; слова, долженствующие вдохнуть в сердца солдат отвагу, рождались у него в голове сами собой. Он и не думал раньше, что способен говорить так цветисто и долго… Это все-таки была первая его настоящая война…

Генерал оглянулся: позади него гарцевали два всадника с королевскими знаменами на длинных древках. Гаер крикнул оруженосцам, чтобы ему подали вина, и в ожидании кубка приподнялся на стременах, оглядывая лагерь.

Надо было взлететь высоко в небо, чтобы суметь окинуть огромный лагерь одним взглядом. Шатры и телеги занимали почти половину расстилавшейся у Предгорья долины — несколько деревень без труда уместилось бы на пространстве, занимаемом лагерем. От дыма множества костров прозрачный холодный воздух потемнел, слоистые дымные хвосты полосовали небо.

— Сэр Гаер, — услышал генерал рядом с собой скрипучий голос.

Хоть и негромок был этот голос, но прозвучал он так неожиданно отчетливо, что Гаер вздрогнул. Высокий и худой мужчина в сером балахоне и островерхом колпаке, расписанном диковинными знаками, который появился у стремени генеральского скакуна бесшумно и незаметно, — Гаер не видел, как он приближался.

Генерал опустил взгляд в тусклое лицо, на котором самым выразительным был черный знак на лбу: условно начерченное око с нечеловеческим вертикальным узким зрачком — такие же знаки и такое же одеяние носили все члены Ордена Королевских Магов. Орден насчитывал около полусотни человек и, строго говоря, орденом вовсе не являлся. Гаер знал, что даже подобия иерархии среди королевских магов не было. Они попросту все, как один, подчинялись его величеству — и больше никому. Никто никогда не слышал, чтобы Константин отдавал приказы своим магам — пусть даже взглядом или подавая какие-то знаки. Они слушались его, словно невидимые, но невероятно прочные нити связывали их. Серые (как стали называть их при дворе из-за цвета балахонов) держались обособленно, почти никогда не покидая отведенные им комнаты. И никто, кроме них и его величества Константина, порога тех комнат не переступал. Тайные знания, переданные им королем-магом, воздвигли между Серыми и всеми прочими глухие стены пугающей силы. Гаер даже не знал имени никого из Серых. Более того, он не различал их по лицам, ему казалось (и, кстати, не ему одному), что королевские маги, отличаясь от других людей, не отличаются друг от друга. Будто неведомые темные ритуалы выжгли в них ту область сущности, что делает каждого человека неповторимым. А измененный внутренний мир изменил и облик…

— Сэр Гаер, — проговорил Серый, — я пришел, чтобы узнать условный сигнал, который оповестит нас о том, что пришла пора вступать в битву.

Генералу Гаеру вдруг показалось, что в медленном и холодном взгляде Серого сквозило равнодушное презрение. И генерал подумал еще о том, что это презрение адресовано не ему лично, а всем людям, кто не носит на лбу знак Огненного Ока Блуждающего Бога. Как и всегда, когда он оказывался лицом к лицу с одним из Серых, Гаера пробрала дрожь.

— Турий рог пропоет дважды, — сказал генерал. — Тогда вы сниметесь с места и закрепитесь на тех валунах. — Генерал указал рукой на белевшие вдали громадные камни, рассыпанные по долине, точно громадные сахарные головы. — Но помните: вы не должны вступать в битву до тех пор, пока не покажутся эльфы.

Маг никак не отреагировал на эти слова.

— Высокий Народ — вот ваша добыча. — Голос Гаера зазвучал тверже, когда он заговорил о том, в чем, как он сам разумел, разбирался лучше кого-либо другого. — Людям не справиться с эльфами, люди должны сражаться с людьми… Не тратьте свои силы на уничтожение этих диких горцев, мои гвардейцы разгонят их с великой легкостью, если те вздумают высунуть свои носы за пределы укреплений. Помните: вам нельзя ни в коем случае вступать в битву прежде, чем дадут о себе знать эльфы. Они — самый серьезный противник. Не стоит тратить силы на более слабых врагов.

— Издали, — скрипуче проговорил Серый маг, — и дракон покажется вороной.

— Как? — нахмурился генерал, после отдачи приказа привыкший слышать подтверждение тому, что его поняли. — Чего?

— А что ты будешь делать, генерал, — задал свой вопрос маг, — когда мятежники ударят тебя магией?

Гаер посмотрел в лицо Серому, но, уколовшись о его холодный взгляд, отвел глаза.

— Среди тех магов Сфер, что бежали из Дарбиона в Серые Камни, вряд ли найдется хотя бы один стоящий… кудесник, — сказал он. — Почти все, практиковавшие боевую магию, теперь среди вас. И ты знаешь это.

— Знание — жуткая вещь, — ответил на это Серый. — Сила его велика, но когда оно обманывает, то обращает эту силу против тебя.

— Что? — снова нахмурился генерал.

Серый и на этот раз не соизволил объясниться. Лицо мага оставалось неподвижным, но Гаеру показалось, что он усмехнулся.

Генерал почувствовал рядом с собой движение — и обернулся, чтобы взять у оруженосца кубок с вином. Когда он выпрямился в седле с кубком в руках, мага в сером балахоне уже не было на том месте, где он только что стоял.

Генерал передернул плечами, лязгнув наплечниками доспеха. Пробормотав то ли ругательство, то ли слова заговора, отгоняющего нечисть, он в несколько длинных глотков выпил вино и отшвырнул пустой кубок, нимало не заботясь о том, куда он упадет. К Гаеру подъехал закованный в полный доспех рыцарь с тремя золотыми соколами на щите. Лязгнуло, поднявшись, забрало и открыло разгоряченное молодое, безбородое лицо. Глаза гвардейского генерала потеплели, когда он увидел юношу.

— Все готово, сэр Гаер, — выпалил подъехавший. — Осталось только отдать приказ.

— Это будет великая битва, сэр Томас, — сказал генерал, с удовольствием глядя на юного рыцаря. — Знаешь, мне даже жаль, что враг так малочислен… Все закончится очень быстро.

— Мы не знаем точно, сколько воинов у противника, милорд, — проговорил сэр Томас. — Да и помимо других рыцарей там, на скалах Предгорья, сэр Эрл Сантальский, рыцарь Братства Порога. Ратники… в особенности ополченцы, говорят о том, какие свирепые и опытные воины эти горцы. И… Высокий Народ встал на их сторону. Это дурной знак, милорд. Боюсь, что битва окажется не такой уж и легкой…

Генерал принял от оруженосца шлем с пышным плюмажем.

— Не след благородному рыцарю слушать грязное мужичье, сэр Томас, мальчик мой, — сказал он. — Победа зависит не только от навыков и числа сражающихся, а главным образом, от таланта и отваги полководцев. Победа куется здесь… — свободной рукой постучал Гаер себя по лбу. — А армии — это только инструмент того, кто ведет их за собой. Уясни это себе хорошенько. Тебе ведь тоже предстоит когда-нибудь стать генералом королевской гвардии.

В том, что юный сэр Томас когда-нибудь займет его место, генерал Гаер не сомневался. Томас был единственным его сыном. У Томаса имелись еще четыре младших сестры, но вряд ли Гаер часто вспоминал об их существовании. Равнодушный к женщинам, генерал тем не менее женился очень рано. И женился не по любви, не ради приданого и не с целью породниться с влиятельной в Дарбионе семьей. В будущей супруге его привлекало только то, что в роду ее были доблестные рыцари, чье жизнеописание вошло в исторические хроники Гаэлона. После рождения сына генерал полностью охладел к семейной жизни вообще и к супруге в частности.

Сэр Гаер надел шлем и в следующее мгновение уже летел, пришпоривая скакуна, туда, где тянулись длинные ряды воинов, готовящихся идти в атаку. Знаменосцы едва поспевали за ним — туго гудел воздух, рассекаемый древками, на которых трепетали знамена.

Прошло менее четверти часа — и наступление началось.

Визг и вой труб всколыхнул небо. От боя полусотни барабанов вздрагивала земля, и казалось, что где-то в ее недрах проснулось громадное сердце, проснулось и упруго и тяжко запульсировало.

Королевское войско двинулось к Предгорью. Впереди шли три больших гвардейских отряда, каждый численностью по сто семьдесят семь ратников. Три тяжеловооруженных конных рыцаря — великие капитаны: сэр Томас, сэр Авар и сэр Ансельм — вели гвардейцев, и с каждым из рыцарей следовали три оруженосца. Флаги — двухконечные с королевским гербом и треугольные с родовыми гербами рыцарей — развевались на длинных пиках великих капитанов. За гвардейскими отрядами шли вассалы его величества со своими ратниками, среди которых отдельно двигались около сотни лучников и арбалетчиков. Всего же отряды вассалов насчитывали более пятисот воинов. Следом за ними катилась лавина ополченцев — около семисот человек, — вооруженных мечами, тяжелыми копьями, топорами и булавами. Многие несли с собой лестницы, ибо именно ополчению предстояло штурмовать скальные укрепления мятежников. Ополченцев вели гвардейские капитаны, двигавшиеся кто верхом, а кто пешим ходом.

Генерал Гаер во главе отряда из десяти конных гвардейцев шел по левому флангу. За генералом неотступно следовал трубач, по нагрудной доспешной пластине которого побрякивали шесть различных рогов.

Спустя около получаса вслед основной части двинулась резервная часть королевского воинства: пять отрядов гвардейцев численностью по сто мечей каждый и несколько королевских вассалов со своими ратниками. Генерал Гаер не намерен был делиться победой с кем-то еще. К тому же, по дальновидному его рассуждению, пространство под скалами, на которых засели мятежники, не позволяло с должным удобством расположиться большому количеству воинов. Резервной части приказано было остановиться на подступах к Предгорью, на голой равнине, и не вступать в бой до тех пор, пока им не подадут условный сигнал.

Заклинателей и их демонов решено было также не вводить в битву с мятежниками Серых Камней — по крайней мере, пока. Ведь впереди предстояла еще осада Болотной Крепости Порога, где укрылась от его величества Константина Великого принцесса Лития, дочь старого Ганелона Милостивого. А сэр Гаер прекрасно помнил тот кровавый переполох, который устроил в Дарбионском королевском дворце один-единственный рыцарь-болотник, и отдавал себе отчет, на что способны несколько сотен таких же запредельных бойцов…

Больше двух часов сапоги ратников и копыта рыцарских коней дробили мерзлую землю равнины, а вой труб и грохот барабанов сотрясали небо. И когда солнце встало в зените, первые ряды королевского воинства вплотную подошли к Предгорью, уже ступили туда, где равнина была усеяна большими валунами, обломками скал, давным-давно скатившимися со склонов и вросшими в землю. Тогда трубач, подчиняясь взгляду генерала Гаера, поднял турий рог и протрубил дважды.

Мощный рев двумя ударами пробил колыхавшуюся над войском звуковую тучу, как тяжелое острие копья пробивает звериную шкуру. И тотчас над равниной взмыли Смрадокрылы, на каждом из которых в длинных седлах, крепящихся к туловам демонов сложной системой ремней, сидели по три Серых мага.

Несколькими взмахами чудовищных перепончатых крыльев Смрадокрылы одолели то расстояние, которое люди прошли за два часа. Закружились над войском, швыряя лохматые тени на сияющие шлемы и острия копий, и расселись обочь человеческого потока на белые валуны, точно гигантские стервятники на черепа века тому назад почивших исполинов.

Надвинулись скалы Предгорья, закрыв собою полнеба. Теперь можно было разглядеть, как под флагами с родовыми гербами мятежных рыцарей громоздятся наваленные из тяжелых булыжников стены; можно было увидеть, что тропы, ведущие наверх, наглухо заперты огромными камнями.

Под ногами воинов захрустел гравий; валуны и скальные обломки высились теперь так часто, что отрядам надобно было разбивать ряды, чтобы проходить между ними. Генерал Гаер обнажил в улыбке белые крупные зубы. По его приказу трубач подал знак — и три больших гвардейских отряда разделились на девять малых, имеющих своих капитанов, которые обязаны были согласовывать передвижение таким образом, чтобы не отдаляться друг от друга. Кроме того, вперед были высланы трое всадников — исследовать местность на предмет возможной засады. Разведка производилась и ночью, лазутчики подобрались вплотную к Предгорью и, ничего подозрительного среди валунов не обнаружив, к утру вернулись обратно в лагерь. Да глупо было даже предполагать, что мятежники осмелятся покинуть свои укрепления… Эльфы — вот кого следует опасаться. Гаер посмотрел на вершины скал, упирающиеся в небо. Туда, где расположились эльфы со своими горгульями…

Генерал поравнялся с первыми рядами ратников. Сейчас он подойдет на такое расстояние, что мятежники смогут расслышать его голос. В голове Гаера пенным вином забродили слова, какие он выкрикнет изменникам престола. Он будет настолько милостив, что предложит мятежным рыцарям сдаться, пообещав сохранить жизнь. Не всем, конечно, — сэр Эрл, зачинщик, должен быть казнен на Поле Плах в Дарбионе… И простых ратников, безусловно, необходимо наказать — к примеру, вздернуть каждого десятого. Ну и феодалы Серых Камней Огров — эти дикари обязаны ответить за гибель на своих землях королевских магов…

Вряд ли, конечно, осажденные сдадутся без боя. Но это и лучше. Пускай они проорут что-нибудь дерзкое, а может быть, в качестве ответа пустят стрелу. Да пусть даже они и не услышат Гаера. Генерал ни за что не откажется оттого, чтобы произнести речь. Потому что придворные историки наверняка запишут ее, когда будут составлять для будущих поколений жизнеописание славного военачальника сэра Гаера, генерала королевской гвардии.

Да, он скажет речь… А потом гвардейские отряды подойдут к скальным стенам и займут оборонительную позицию, сомкнув ряды и подняв щиты так, чтобы сыплющиеся со стен стрелы и арбалетные болты не могли повредить им. А затем подоспеют лучники и через узкие прогалы меж краями щитов откроют стрельбу по осажденным, если те вознамерятся защищать завалы врукопашную! А потом по узким коридорам между гвардейскими отрядами с лестницами и топорами хлынут ополченцы. Сначала мужичье освободит проходы по тропам. А потом ринется вверх, к укреплениям на скальных стенах. Против такой всесокрушающей волны никакие укрепления не устоят. А когда укрепления рухнут, настанет черед войти в логовище мятежников доблестным гвардейцам…

Безусловно, добрая половина мужичков-ополченцев сложит свои головы в этих скалах, но так ведь придворные хроникеры потери будут считать по павшим гвардейцам и ратникам королевских вассалов…

Гаер оглянулся назад и поднял руку — море человеческих тел, закованных в железо, ощетиненных клинками и копьями; море, над которым белели вершины валунов, человеческое море, захлестнувшее Предгорье, колыхнулось и замерло. Смолкли трубы и барабаны. Тысячи глаз уставились на восседавшего в седле генерала. Сердце Гаера сладостно заныло — какое прекрасное зрелище! И как долго он шел к этому моменту!

Генерал развернул скакуна, чтобы, в окружении своих телохранителей, направиться к скальным стенам, на которых высились укрепления. Уже можно было рассмотреть, как на этих укреплениях мелькают головы мятежников. Гаер со своими рыцарями проехал только несколько шагов — дальше шел крутой подъем, и коням было трудно взбираться на него.

Сэр Гаер снова бросил взгляд на огромные камни, запиравшие тропы, ведущие наверх между отвесными скальными стенами.

«Неплохо, — усмехнулся он про себя. — Поистине, крайне глупо было бы полагать, что мятежники решатся сражаться под скалами… Вон как закупорили все ходы наверх! Но это вас не спасет, голубчики. По камешку расшвыряем эти завалы и проберемся к укреплениям, а дальше… Дальше будет просто».

— Сэр Эрл! — подняв забрало, выкрикнул генерал, особо не надеясь на то, что мятежный рыцарь его слышит. — Это я, генерал королевской гвардии сэр Гаер, говорю с вами! Именем его величества короля Гаэлона Константина Великого я требую, чтобы вы покинули свое укрытие и спустились ко мне! В таком случае я даю вам слово чести, что жизнь ваша будет сохранена до того момента, как суд его величества не решит вашу дальнейшую участь…

Генерал кричал недолго. Укрепления безмолвствовали, и распинаться далее выглядело бы глупо. С видом человека, выполнившего свой долг, Гаер опустил забрало и дал знак рыцарям отходить.

— Что ж, — проговорил он, обращаясь к тому, кто ехал рядом с ним. — Я сделал все, что мог. Теперь сэру Эрлу остается надеяться только на помощь богов…

«Хорошая фраза, — привычно подумал генерал. — Она вполне достойна того, чтобы остаться в хрониках…»

Он кивнул трубачу. Ожидавший этого сигнала трубач поднял рог. Гулкий рев оповестил великих капитанов о том, что пришла пора занимать оборонительную позицию, выстроив ряды гвардейцев таким образом, чтобы остались коридоры, по которым поведут к заваленным тропам ополченцев. Это построение было гордостью генерала Гаера — как только ополченцы пройдут, ряды быстро и намертво сомкнутся; операцию эту капитаны отработали с гвардейцами тщательно.

Отряды королевской гвардии двинулись вперед.

И тогда-то полязгивающее железом безмолвие пронзили испуганные крики, которые мгновение спустя сменились далекими воплями боли, предсмертными вскриками и — истошным визгом. Это очень страшно, когда визжат мужчины. Генерал сэр Гаер ни разу не слышал ничего подобного…

Равв, стиснутый со всех сторон воняющими потом телами прочих ополченцев, успевал только переставлять ноги. Надо было еще смотреть под эти ноги — упаси боги споткнуться, тогда наверняка затопчут свои же, — но следить, куда идет, он не имел никакой возможности. Тяжелый топор Равв прижимал к груди, а в груди все проворачивался и проворачивался ледяной жернов страха. Ему еще никогда не приходилось сражаться (пьяные драки в городских трактирах — не в счет). А говорят, ратники Серых Камней — воины свирепые, куда там до них даже королевским гвардейцам, привыкшим драться только друг с другом во время учений и на специально затупленных для этого мечах. Да и еще многочисленными отрядами гонять разбойничьи шайки по лесам и глухим дорогам… А ратники Серых Камней не какие-нибудь там воришки с ножичками за голенищами. Ратники Серых Камней веками бились с полчищами диких огров, отстаивая свое право на жизнь в суровых этих горах… Да, туго придется деревенским и городским мужичкам в грядущей сече! Недаром шептались за вечерним костром: на этой равнине, под Предгорьем расстилающейся, гномьих колодцев — видимо-невидимо. Нехорошее место эта равнина…

Чтобы отвязаться от мрачных дум, Равв последовательно пробормотал молитвы Нэле Милостивой и Вайару Светоносному. Затем, поколебавшись, вознес Андару Громобою мольбу о сохранении собственной жизни. Громобой, суровый бог войны и воинов, малодушных, конечно, не жаловал; но Равв исходил из того определения, что именно Андар решает, кому после этой битвы остаться на грешной земле, а кому — пополнить небесное воинство. «Ну зачем тебе, Повелитель Кровавого Молота, никчемный гончар? Не будет ли лучше взять вместо меня какого-нибудь опытного вояку?» — закончил свою беседу с богом Равв.

В толкотне мелькали перед глазами Равва пунцовые потные рожи, всклокоченные бороды — черные, рыжие, светлые и седые… Но постепенно стало маленько свободнее — орда ополченцев растянулась, хоть гвардейские капитаны, которых, к их несчастью, прикрепили командовать бестолковым мужичьем, и орали: «Не растягиваться!.. В ряды по пятеро!» А когда войско достигло того места, где из земли торчали громадные белые валуны, Равв уже мог позволить себе такую роскошь, как начать перекрикиваться с идущим рядом дюжим мужиком, тащившим на плече здоровенную дубину, утыканную мощными ржавыми гвоздями. На мужике поверх косматой куртки из овчины красовался измятый нагрудник, в двух местах пробитый, вероятно, «вороньим клювом» — молотом с треугольным шипом, предназначенным специально для того, чтобы прошибать доспехи… А на буйноволосой голове торчал остроконечный шлем, сбоку проломленный могучим ударом топора. У Равва же, кроме заплатанной кожаной куртки, никакой другой защиты не было.

— Земляк! — крикнул Равв мужику, заглушая грохот барабанов и вой труб. — Ты это… Где прибарахлился-то?

Мужик в ответ пробурчал что-то невнятное, с неудовольствием скосив на Равва глаза.

«Дядя — верзила тот еще, — подумал тщедушный Равв, — надо будет держаться к нему поближе, когда начнется…»

— А здоровьишком-то тебя боги не обидели, земляк! — льстиво воскликнул Равв, подпрыгивая возле мужика. — Тебе бы в гвардию податься, там уж капитаном бы стал давно! Жалованье серебром получал бы!

Верзила на это и вовсе ничего не сказал.

— Я бы на месте господ капитанов этаким великанам, как ты, вдвое заплатил бы, — продолжал развивать свою мысль Равв. — Небось по охоте пошел в королевское воинство-то? Меня-то за шиворот загребли, потому как вовремя деру дать не успел. Оно конечно… вон… топор дали, а доспехов никаких не досталось. Сначала говорили, что ростом, мол, не вышел, а потом сказали: все, браток, кончились…

— Отвянь, дурень липучий! — мощно рявкнул верзила и демонстративно переложил свою дубину с одного плеча на другое.

Равв, которого короткий этот разговор ненадолго отвлек от сосущего предощущения скорой битвы, покрутил головой в поисках нового собеседника и вдруг увидел соседа Ната, с которым вот уж лет двадцать прожил в одном переулке в славном городе Дарбионе. За эти двадцать лет Равв привык люто ненавидеть Ната, подозревая (надо сказать, небеспочвенно) в преступной связи с собственной женой, но сейчас обрадовался неожиданной встрече несказанно. И как такое могло получиться, что раньше он ни разу Ната не видел? Вот уж поистине огромное войско собрал его величество!

— Дружище! — завопил Равв, кидаясь к соседу. — Вон оно как довелось повидаться-то!

Нат, обернувшись на крик, недоверчиво вильнул в сторону, ускользая от объятий давнего знакомого — все-таки, намереваясь обнять соседа, Равв топора из рук не выпустил, а в памяти Ната, наверное, еще свежи были те времена, когда Равв, подвыпив, гонял по переулку жену, а потом, пресытившись этим времяпрепровождением и возжелавши более серьезного противника, вооружался табуреткой и шел на штурм Натовой хижины.

— Держать стр-рой! — зарычал на них обоих невесть откуда взявшийся гвардейский капитан, совершенно озверевший, с красным мокрым лицом. — Держать стр-рой — в шер-ренгу по пятер-ро!

Вколотив — Равва подзатыльником, а Ната пинком — в некое вихляющееся и разваливающееся подобие шеренги, состоявшее из таких же деревенских и городских мужичков и парней, кое-как вооруженных, капитан, хрипя и отплевываясь, придерживая болтавшийся на поясе меч, побежал вперед — дальше наводить порядок…

— Скорее бы вас перекокали всех! — еще какое-то время слышали Равв и Нат его полный муки и ненависти вопль. — Сил моих нету! Орясины! Дубины дубовые… Встань в строй, сучий сын, кому сказано! А-а-а… убегать от меня вздумал!..

Равв любовно посмотрел на Ната и потрепал того по плечу.

— Это хорошо, что мы встретились! — крикнул он в ухо соседу. — Очень хорошо! Вдвоем-то оно веселее будет!

Нат попытался было боязливо отстраниться, покинув строй, но Равв ловко обнял его за плечи.

— Вдвоем веселее! — повторил он. — А вона еще дружок мой. — Равв кивнул на давешнего верзилу в остроконечном шлеме. — Здоровый, гад! Ты с ним не отходи, а то затопчут в сече-то!

На поясе Ната в веревочной перевязи висел тяжелый меч без ножен. Тусклый клинок сплошь покрывали бесчисленные царапины и даже рассечины. Чтобы не поранить себе ноги, Нат вынужден был при ходьбе придерживать оружие обеими руками, следовательно, освободиться от назойливого земляка шансов у него не было.

А Равв все не мог остановиться. Слова сыпались у него изо рта, как горох из прохудившегося мешка. Рождающие эти слова беспорядочные и суетливые, как мухи, мыслишки удачно не давали всплыть на поверхность разума мыслям о неотвратимой битве — тревожным и тяжелым.

— Поначалу-то, как глашатаи по улицам орали, что его величество ополчение того… собирает, да семье всякого, кто сражаться пойдет, золотой гаэлон из королевской казны полагается, — трепал языком Равв, — много кто на площадь побежал. Они-то как рассудили: оружие получат, золотой в карман спрячут и — ищи-свищи. За такой-то уймой народу не уследишь же… Да только — хрен-то там! За городские стены вывели всей толпой и лагерь поставили… Никто ж не знал, что охранять-то будут нас не гвардейцы да стражники, а… демоны богомерзкие. В первую же ночь душ полета драпака задали из того лагеря, слыхал? А наутро их обратно и вернули. Вернее, то, что осталось… требуху да куски кровавые… А? После никто и не рыпался. Вот говорят, что простой народ — все дурни, а? Дурни-то, может, и дурни, а одного раза нам хватило, чтобы дотумкать: не след против власти рыпаться! Куда послали, туда и иди. А в походе-то, помнишь ведь? Его сиятельство Адрасс-то Каражский — как голову-то свою сложил?.. На телегу! — неожиданно для самого себя сострил Равв и истерически захохотал.

Нат, пыхтя, ничего не отвечал. Да Равву этого и не требовалось.

— Я-то не такой дурак, не-эт!.. — хихикал он в ухо собеседнику. — Я как про ополчение услышал — сразу в подпол залез. Меня всякими там посулами не обманешь! Своя-то башка дороже всякого золота. Только вот Алька… кошка драная! Харан Темный дернул меня на ней жениться… Пошла и выдала меня с потрохами. А золотой себе в карман положила. И многие так бабы делали, я слыхал. Целый золотой гаэлон — деньги хорошие…

Равв, хихикая и гримасничая, юмористически ткнул соседа по ребра обухом своего топора.

— Я вить все это время думал, что это ты Альку-то подговорил! — доверительно сообщил он. — Чтобы, значит, меня сбагрить, а с ней… того-этого… А ты, гляди-ка, тоже здесь! Получается, сама, паскудина такая, додумалась. Я вот чего прикидываю — а ну как она не с тобой одним крутила-то?!

Нат сильно дернулся, обалдело поглядев на Равва. Но щуплый мужичок прилип к нему, как пиявка.

— Чего городишь-то?! — захрипел Нат. — От страха совсем ополоумел!

Внезапно трубы и барабаны смолкли. От неожиданной тишины заныло в ушах. Ополченцы — кто продолжая шагать, кто остановившись — запутались друг в друге и, смешав ряды, загомонили.

— Чегой-то там? — встав на цыпочки и вытягивая шею в попытке заглянуть поверх голов, забеспокоился Равв. — Начинается, да? Ничего-о… не трусь, сосед! — опять гоготнул он. — Гвардейцы сначала неприятеля покрошат, который вылезет, а уж нам останется только завалы ихние разгромить, а там уж… Не трусь, говорю…

Тут Равв осекся. Слова застряли у него в глотке, когда он вдруг увидел, как мелкие камешки, покрывающие земную поверхность под одним из валунов, зашевелились — словно какая-то тварь заворочалась под землей, стремясь выбраться.

Кажется, никто больше этого не видел, кроме Равва. Под валуном, осыпав камешки, вспух какой-то серый пузырь.

Равв замычал, стиснул плечо Ната.

— Отстань от меня, ради Нэлы Милостивой, упырь долбанутый! — с досадой проговорил Нат, отступая от Раввы — прямо на этот чудной пузырь.

Впрочем, наступить на пузырь Нат не успел. Пузырь, заострившись сверху, лопнул, открыв черную подземную дыру, из которой почему-то совершенно бесшумно выпрыгнуло жуткое существо, имеющее вполне человеческие очертания, но словно слепленное какой-то диковинной магией из пыли и мелких камешков. На башке существа взлетели и опали длинные серые щупальца. За первым существом из дыры под валуном показались другие… Двое… Трое…

«Демоны! — мелькнула в голове Равва дикая мысль. — Горные демоны!»

В обеих руках демона сверкнули короткие мечи. Нат, почуявший что-то сзади себя, начал оборачиваться, но демон без размаха всадил ему оба меча в поясницу и, провернув в ранах клинки, ударом колена отшвырнул захрипевшего Ната от себя. Тот врезался в спину верзилы в островерхом шлеме. Верзила, злобно зарычав, развернулся — и тут же опрокинулся навзничь, фонтанируя кровью из вспоротого двумя мощными одновременными ударами брюха.

Равв, задохнувшись, попятился назад. Он понимал, что нужно бежать, но бежать было некуда — вокруг него плотной стеной стояли такие же, как он, ополченцы. Тем более что под соседними валунами открывались одна за другой черные ямы, извергавшие из себя демонов, вооруженных мечами и топорами с короткими рукоятками. В следующее мгновение на глазах Равва от рук пыльных демонов погибли сразу трое — и только один из них успел закричать от боли и смертного ужаса.

А потом там, где стоял Равв, забурлила кровавая каша, в которой ничего понять было нельзя. Ополченцы заорали все разом. Они бросались из стороны в сторону, натыкаясь друг на друга, бросая оружие, давя упавших. Движения же демонов были размеренны и молниеносны. Мечи и топоры свистели в воздухе, все плотнее затягивавшемся кровавой дымкой, сталь врезалась в податливую плоть, круша скверные доспехи, расшибая головы, расшвыривая вокруг мясные лохмотья, куски черепов с длинными прядями волос, высекая из человеческих тел — только что еще живых и подвижных — рваные струи горячей крови.

Существо, убившее Ната и верзилу, рванулось влево, сильным ударом разрубив голову оказавшемуся у него на пути ополченцу; потом метнулось вправо, вонзив один клинок в грудь еще какому-то рыжему мужичку, бестолково размахивавшему обломком копейного древка, а второй — в спину попытавшемуся было удрать долговязому типу безо всякого признака оружия в руках. Три тела упали на землю практически одновременно. Вокруг забрызганного с ног до головы кровью демона на какой-то момент образовалось пустое пространство.

И пылающие глаза демона остановились на Равве.

Вот тогда-то Равв и завизжал — так, что у него самого болезненно завибрировали барабанные перепонки, а волосы на загривке встали дыбом. Время будто превратилось в кисель. Равв расширенными от ужаса глазами видел, как демон приседает, чтобы прыгнуть, — и прыгает: отрывается от земли, вращая над головой мечи, с клинков которых срываются и разлетаются в разные стороны крупные кровяные капли. Ужасная харя демона медленно-медленно приближается к Равву, и он понимает, что никакой это не демон. Это человек в легких кожаных доспехах, запорошенных скальной пылью. Заплетенные в тугие косицы волосы этого человека серы от пыли, и зрачки сверкают жестокой яростью, и чернеет прямоугольная дыра распахнутого рта…

Только Равв сделал это открытие — и время помчалось с обычной скоростью. Ужас никуда не делся из груди ополченца, только теперь действие его на Равва изменилось. Ужас больше не сковывал его — ужас развернулся обжигающей змеей, вздернул Равва с земли и швырнул прочь. Удирая от настигающего его убийцы, ополченец со всего маха влепился в кого-то и вместе с ним рухнул и покатился.

Равв пытался встать еще дважды, но каждый раз его сбивали с ног. Тогда, оставив попытки выпрямиться, ополченец припустил на четвереньках, словно перепуганная ящерица, ища хоть какого-то убежища. Таковое нашлось: темная дыра под одним из валунов, довольно большая и глубокая, способная вместить девять-десять рослых мужчин. Упав на дно дыры, где остро пахло пылью, мочой и застоявшимся потом, Равв мгновенно подумал о том, как, должно быть, тяжко пришлось ратникам Серых Камней, просидевшим здесь впритирку друг к другу долгие часы. Забиваясь поглубже под валун, Равв случайно наткнулся рукой на что-то… оказавшееся скомканной рогожей, перепачканной пылью и усеянной пробитыми ножом дырами, через которые, должно быть, воины могли дышать и слушать, что происходит на поверхности. Потом ополченцу попались несколько недавно обглоданных костей и полупустая кожаная фляга, вонявшая вином. Всхлипнув, Равв впился губами в горловину фляги — вино оказалось кислым и сильно разбавленным водой.

Снаружи все гремела жуткая бойня. Крики и предсмертный вой метались меж валунами, раз в дыру свалился труп лысого мужика с разрубленной наискось грудной клеткой. Равв отпихнул его ногами подальше от себя — и тут же к нему слетела отсеченная голова. Глянув в перекошенное, залитое кровью лицо, Равв узнал того самого сердитого капитана, который пинками, тычками и подзатыльниками пытался восстановить постоянно расползавшиеся ряды ополченцев.

После этого в голове Равва окончательно прояснилось. Андар Громобой, даровавший ему путь к спасению, оказался настолько любезен, что просветил разум гончара мыслью о том, как и в последующие часы не лишиться жизни.

Забившись в самый дальний угол ямы, где над головой опасно и косо нависал шершавый бок валуна, Равв принялся ожесточенно разгребать землю, готовя себе норку, в которой можно спрятаться даже и в том случае, если в яму свалится не труп какого-нибудь несчастного ополченца, а вполне живой ратник Серых Камней. Топор свой Равв потерял и сам не помнил где и когда, поэтому работал сейчас руками, ломая ногти и в кровь стирая пальцы.

Ни за что на свете он и носа не высунул бы наружу, чтобы узнать, что там происходит. Но если бы Равв, гончар из города Дарбиона, все же предпринял попытку осмотреться, он бы увидел, как ополченцы улепетывают во все лопатки через равнину — прямо в лоб резервным частям королевского войска, остановившимся у валунов Предгорья. Но далеко не всем удалось сбежать с поля брани… Из семисот человек посчастливилось вырваться на равнину только тремстам. Две с лишним сотни ополченцев полегло в чудовищной бойне. А остальные в паническом ужасе смяли отряды лучников и арбалетчиков и врезались с тыла в ряды гвардейцев, создав сумятицу и неразбериху.

Генерал Гаер изо всех сил натянул узду, так что из порвавшихся губ его коня брызнула кровь. Вороной скакун, защищенный броней, хрипло ржал, высекая подковами искры из камней.

Все это было похоже на дурной сон. Так точно и ладно разработанная осадная операция рушилась на глазах. Задние ряды гвардейцев теснили передние к подъему, ведущему в скалы. В середине происходило и вовсе что-то ужасное — ратники давили друг друга, под их сапогами трупы задавленных лежали уже в два слоя.

Единственное, что понимал генерал, — его войско подверглось нападению с тыла. Но откуда, Харан его забери, взялся противник?! Не из-под земли же!

— Труби резерву! — заорал Гаер на трубача.

Тот поспешно схватился за один из рогов, висевших у него на груди. Когда к небу полетел трубный зов, генералу стало немного легче. Откуда бы ни взялся враг — сейчас резервные отряды атакуют его. Гаер еще не знал о том, что ударившиеся в бегство толпы ополченцев сильно задержат спешащую на помощь подмогу.

Место полководца — там, где сложнее всего. Поэтому генерал со своими рыцарями устремился по левому флангу в тыл. Чтобы лично разобраться в ситуации.

Это решение спасло жизнь сэру Гаеру.

Не успел он скрыться из поля зрения гвардейцев, пытавшихся под напором с тыла удержаться на позиции, как противник нанес королевскому войску еще один неожиданный удар.

Камни, закрывавшие тропы, пришли в движение — будто бы сами собой. Громадные булыжники срывались с верхушек завалов и по крутому склону, подпрыгивая, летели прямо в гвардейские ряды, нанося ужасающий урон. Врезаясь в людскую массу, камни мозжили в кровавое месиво ратников и останавливались, только увязнув в каше из изувеченных тел.

Несколькими мгновениями позже стало возможным увидеть тех, кто скатывал со склона смертоносные булыжники. Облаченные в легкие кожаные доспехи воины, обрушив большую часть завалов, с дикими воплями ринулись вниз.

Завалы оказались фальшивыми.

Воспользовавшись тем, что снизу ни за что нельзя было разглядеть тех, кто прячется на извилистых, причудливо петляющих между скалами тропах, коварные мятежники устроили подобия завалов внизу, в начале троп. Эти тропы наверняка были заперты много выше, под самыми укреплениями. А пространство от фальшивых завалов до завалов настоящих враг заполнил отрядами, выжидавшими момент, когда гвардейцы подойдут поближе, чтобы кинуться в сокрушительную атаку.

Никак не меньше трех сотен ратников, вооруженных мечами и тяжелыми топорами, смяли оборону гвардейских отрядов.

Никто из королевских солдат ранее не сталкивался с таким противником. Никто из королевских солдат и понятия не имел о том, что сражение может быть таким свирепым и жестоким. Первый ряд гвардейцев, образовавших стену из щитов, горцы сразу же оттеснили назад на несколько шагов — и во многих местах прорвали эту стену практически мгновенно.

Те гвардейцы, кому посчастливилось выжить после чудовищного камнепада, теперь, вероятно, позавидовали своим товарищам, успевшим принять быструю, неожиданную, а значит, не такую страшную смерть.

Раскрашенные черно-красным лица косматых горцев внушали ужас. Отточенное в бесчисленных стычках с племенами диких огров искусство убивать повергало в шок. Оказалось, что приемы обороны, с унылой четкостью отрабатываемые в учебных схватках, далеко не всегда могут защитить в настоящем сражении. А начищенные кирасы без особого труда проламываются мощным ударом топора. И щегольские фехтовальные комбинации годны только для того, чтобы поражать воображение придворных дам. Гвардейцев учили биться. Умение убивать необходимо приобретать в реальных битвах.

Неся страшные потери, гвардейцы отступали.

Предгорье Серых Камней Огров погрузилось в кровавый хаос.

Рыцарь, присягавший на верность королю Гаэлона его величеству Ганелону Милостивому, хозяин замка Железный Грифон, герцог сэр Дужан был живой легендой Серых Камней. Дожив до весьма почтенного возраста, герцог в бою мог посрамить иного молодого ратника: опыт почти всегда оказывается важнее юной кипучей силы. Долгие годы Железный Грифон являлся оплотом Человека в Серых Камнях. Огры не смели даже показываться в окрестностях этого замка. Крестьяне из деревни сэра Дужана, охотясь, не боялись отдаляться от Железного Грифона даже на несколько дней пути. Огры Серых Камней знали: за смерть хотя бы одного из своих людей сэр Дужан обязательно отомстит. И отомстит жестоко.

Серые Камни Огров потому и получили такое название, что испокон веков живущие здесь огры почитали эти скалы по праву своими. Когда-то огры и на самом деле жили здесь без опаски. Если их равнинные или лесные собратья, нещадно уничтожаемые человеком, вынуждены были таиться по глухим уголкам, ведя скрытный образ жизни, все свое время тратя на осторожные поиски пропитания, то огры Серых Камней, богатых зверьем и съедобными растениями, существовали вольготно. Потому-то в Серых Камнях огры были гораздо более развиты. Они строили селения и целые города в системах соединяющихся пещер, не жрали добычу сырьем, а готовили ее на огне, изготавливали одежду из звериных шкур и оружие из железной руды (это умение они переняли у гномов, которых в то время еще можно было встретить в Серых Камнях). Так продолжалось до тех пор, пока в Серые Камни не пришли люди.

Столетия понадобились людям, чтобы отвоевать право жить в этих местах. Ограм пришлось оставить самые лакомые охотничьи угодья, навсегда уйти с плодородных долин. Но и поныне древняя вражда жива в Серых Камнях. Огры не оставили надежды снова стать властителями этих гор. А люди до сих пор не выпускают мечей из рук, продолжая защищать свои жилища.

Только герцогу Дужану удалось смирить окрестные племена — настолько, что одно его имя внушало клыкастым чудищам ужас. Кто знает, возможно, герцог и сумел бы объединить прочих горных феодалов и навсегда загнать огров во тьму пещер, если бы не явились в Серые Камни посланники узурпатора гаэлонского престола Константина — могущественные маги, имеющие целью заставить рыцарей присягнуть беззаконной власти своего повелителя. Излишне говорить, что никто из хозяев горных замков не пошел на это. И тогда маги начали уничтожать замки и убивать их защитников.

Железный Грифон пал одним из первых.

В ту ночь, когда в долину Железного Грифона вторглись маги, сэр Дужан отсутствовал. Вернувшись вечером следующего дня, он нашел свой замок в руинах, а деревню подле него — разоренной. Лишь осмелевшие огры, решившие, что это человеческие боги спустились с небес, чтобы покарать сынов своих за жестокую гордость, бродили среди развалин и увязывали в охапки многочисленные трупы, потому как человечина была и остается излюбленным огрским лакомством. Среди трупов сэр Дужан отыскал и останки единственного своего сына, наследника Железного Грифона.

…Когда разрабатывался план сражения с войском Константина, идею устроить засаду в тайниках под валунами предложил именно Дужан. Рыцари Серых Камней поддержали эту идею, показавшуюся феодалам, пришедшим с равнин, совершенным безумством. Горцы, веками воевавшие в этих горах, знали толк в подобных засадах и нисколько не сомневались в том, что затея принесет ожидаемые плоды. И никто не стал возражать, когда Дужан заявил — он и его полторы сотни ратников осуществят хитрый и рискованный замысел. Только воины Серых Камней всего за несколько дней могли создать незаметные даже тренированному взгляду лазутчиков укрытия, способные вместить в себя большое количество воинов. Только воины Серых Камней могли более суток терпеливо выжидать врага, ничем себя не обнаруживая.

А ратники Железного Грифона всегда считались лучшими воинами в Серых Камнях Огров.

Задачей Дужана и его людей было внести сумятицу в ряды королевского войска, заставить военачальников перенести внимание с очевидно менее опасного переднего фланга на атакуемый тыл. Тогда нападение из-за фальшивых завалов произведет больший эффект и несколько сгладит численный перевес воинства мага-узурпатора.

Ратники Железного Грифона никак не ожидали, что сойдутся в бою не с хорошо вооруженными и обученными воинскому мастерству гвардейцами, а с ополчением. Убивать перепуганных мужичков оказалось делом нетрудным, но несколько неприятным. Это была не битва, а уничтожение. Даже дикие звери в неравной схватке с охотниками боролись бы за свои жизни с большим рвением. Ополченцы опомнились и стали оказывать хоть какое-то сопротивление, когда на земле среди валунов остывали уже более полусотни трупов.

Герцог испытал искреннюю радость, когда очередная его жертва, вместо того чтобы отшвырнуть от себя оружие и, прикрывая руками голову, с визгом повалиться на колени перед ним, огромным, грузным и забрызганным кровью, вдруг отпрыгнула в сторону, но не попыталась бежать, а осталась стоять на месте в выжидающей боевой позе.

Это был невысокий жилистый мужчина в длинной куртке из толстой кожи, густо обшитой кусками железа. Несомненно, ополченец мастерил свой доспех сам — и подошел к этому делу с должной степенью ответственности: бесформенные железные лоскуты прикрывали грудь и живот, плечи и предплечья, даже на колени и голени шнурками были примотаны тщательно подобранные для этого части старых рыцарских лат с явными следами повреждений, полученных не один десяток лет назад. Вооружен ополченец был коротким мечом, хорошо зачищенным от засечин и наточенным, и вполне приличным деревянным щитом, изготовленным, должно быть, тоже самостоятельно. Дужан оказался не первым, с кем этот мужчина решил схватиться, судя по тому, что вместо одного уха у ополченца болтались отвратительные черно-красные лохмотья. Отбежав на несколько шагов, он остановился, поднял щит на уровень лица, так что Дужан мог видеть его пылавшие угрюмой отвагой глаза, и выставил меч в направлении герцога.

Сэр Дужан пошел на противника. В правой руке герцог держал двухлезвийный топор, в левой — длинный и мощный кинжал. Два обезумевших от страха ополченца, несшихся во весь опор сами не зная куда, неосторожно оказались в пределах досягаемости герцогских топора и кинжала. Первому Дужан снес голову, второго ударом кинжала в грудь опрокинул навзничь.

Одноухий коротко выдохнул и прыгнул на хозяина Железного Грифона, намереваясь щитом сбить его с ног. Дужан шагнул в сторону, нанеся топором скользящий удар по краю щита, и одноухий, вынужденно изменив траекторию, пролетел мимо герцога, едва удержавшись на ногах.

Пока он восстанавливал равновесие и разворачивался, Дужан, рывком закинув за спину топор, разрубил лицо подкравшемуся к нему сзади оборванцу с палицей в руках. Одноухий снова ринулся в атаку, выставив перед собой щит, но стремясь уже ударить из-под него мечом. Маневр этот был смел, но, учитывая то, что при исполнении такого выпада ополченец не сумел бы вытянуть руку на полную длину, — глуп. Герцог доказал это, встретив одноухого сильнейшим ударом топора в щит. Деревянный щит, треснув, развалился пополам. Одноухого отбросило в сторону; он ударился затылком о случившийся позади него валун и обмяк. Дужан направился было к нему, но дорогу ему преградил здоровенный парень в изодранной рубахе. Диким воплем заглушая свой страх, парень занес над головой герцога огромный двуручный меч с обломанным посередине клинком. Сэр Дужан опережающим выпадом рассек ему горло кинжалом.

Одноухий медленно приходил в себя. Герцог, остановившись над ним, взмахнул топором. Уже опуская тяжелое лезвие, он почему-то придержал руку. Удар пришелся плашмя — и одноухий захрипел, снова закатывая глаза.

«Единственный настоящий мужчина на целую орду бесчестных трусов, — подумал герцог, с трудом взбираясь на валун, — не заслуживает смерти…»

Впрочем, спустя мгновение сэр Дужан уже выругал себя за такое проявление слабости. Одноухий был враг. А значит, должен был умереть.

— Старею, — пробормотал Дужан, тяжко дыша, — дурным становлюсь. Они-то нас не больно жалели…

То, что он увидел с вершины валуна, наполнило его сердце кровавым восторгом. Уничтожая ополчение, его ратники не растеряли друг друга в кипении огромной толпы. Полтораста воинов, объединившись в несколько больших групп, кромсали беснующуюся от ужаса орду, через которую никак не могли пробиться вассальные и гвардейские отряды. А там, где прошли воины Серых Камней, земля была усеяна изувеченными телами. Даже белые валуны были забрызганы кровью до самых верхушек.

А со склонов скал, на которых находились укрепления, уже покатились камни. Грохот их был слышен даже здесь.

Герцог развернулся. Крылатые демоны, оседлавшие дальние валуны, очень не понравились ему. Но люди, сидевшие на демонах, не предпринимали никаких попыток вмешаться в ход битвы, значит, пока этих тварей можно было не брать в расчет… Чего нельзя было сказать об отрядах, спешивших к Предгорью с равнины. Конные рыцари с флагами на пиках вели эти отряды, а навстречу им неслись с воплями трусливо бежавшие с поля боя ополченцы. Дужан справедливо предположил, что эти ратники, стремящиеся на подмогу, в отличие от шутов-ополченцев — настоящие воины. И даже по самым приблизительным подсчетам численность приближающегося войска была никак не менее двух тысяч человек… Полтораста ратников Железного Грифона не сумеют дать им достойный отпор.

Впрочем, этого и не требовалось. Задачу свою герцог выполнил. Но то, что ему предстояло сделать сейчас, было, пожалуй, много труднее того, что уже сделано.

Сэр Дужан набрал в грудь побольше воздуха, воздел к небу окровавленные топор и кинжал — и заревел медведем.

Для того чтобы сойтись в одном месте и выстроиться клином, воинам герцога понадобилось время, за которое человек успел бы сделать два десятка вдохов и выдохов. Сэр Дужан занял место в самом «острие» клина, но во втором ряду, под прикрытием нескольких своих ратников. Герцогу нужна была передышка — все-таки возраст давал о себе знать.

Клин ратников Железного Грифона уверенно продвигался по направлению к скалам, как раз навстречу гвардейцам и ратникам королевских вассалов.

Сэр Атун, хозяин замка Поющая Форель, за грохотом катившихся с псевдозавалов камней не слышал медвежьего рыка, свидетельствующего о том, что воины Железного Грифона начали наступление к скалам. Но в том, что герцог Дужан отлично справился со своей задачей, сомнений не было. Теперь предстояло сыграть свою роль и сэру Атуну.

Ах, как славно они врубились в гвардейские ряды! Королевским солдатам отступать было некуда, и — надо отдать им должное — сражались они отчаянно. Но куда им, не знающим вкуса вражьей крови, было тягаться с опытными бойцами Серых Камней… Те гвардейцы, что, не сумев оправиться от внезапности нападения, попросту отмахивались мечами от неминуемой смерти погибли мгновенно. Более стойкие пытались держать строй, понимая, что именно в этом их спасение, но стена их щитов недолго простояла под натиском нападавших.

Широкий клин воинов Серых Камней глубоко вонзился в королевское воинство, как вонзается топор дровосека в древесный ствол. Ряды гвардейцев оказались разрушены, вассальные отряды смешались друг с другом. Великих капитанов зажали в плотное кольцо свои же ратники, и они потеряли связь с капитанами, командующими отдельными отрядами, а те, долженствующие руководить действиями своих солдат, были частью убиты, частью оторваны от своих подчиненных. Привыкшие подчиняться гвардейцы остались предоставлены сами себе.

Клин воинов сэра Атуна, прорубая себе дорогу, постепенно растягивался, образуя подобие коридора, по которому должны были пройти воины Железного Грифона. Задние фланги держали оборону, особо следя за тем, чтобы их не обошли с тыла.

Герцог Дужан снова заревел медведем — и на этот раз Атун смог услышать его. Хозяин замка Поющая Форель ответил уханьем черного филина. Прошло совсем немного времени — и оба отряда соединились.

Генерал Гаер со своими рыцарями завяз в толпе солдат собственного войска. Он в ярости хлестал ножнами воинов, ломившихся прочь из эпицентра боя, а кое-кто из его свиты уже пустил в ход меч.

— Назад! — орал Гаер. — Назад, трусы! Клянусь честью, каждый бежавший с поля битвы будет казнен сегодня же ночью!

Единственное, что понимал генерал, — варварская тактика мятежников попросту не могла сработать; это противоречило и здравому смыслу, и основам воинского искусства. Вторгнувшись малыми силами в сердце громадного войска, мятежники были обречены. Рано или поздно их задавят количеством, зажмут в гибельных тисках, перебьют и затопчут… Но почему же этого все еще не происходит? С какой яростью надо биться, чтобы сдерживать противника, превосходящего тебя втрое, вчетверо?! Но с какой бы яростью они ни бились, скоро им конец…

— Они отступают! — закричал рыцарь из свиты Гаера, высоко приподнявшись на стременах. — Они отступают к скалам!

Сэр Гаер ударом ножен сшиб с ног лучника из вассального отряда — тот, видимо совершенно обезумев от страха и паники, цеплялся за броню генеральского коня, намереваясь влезть в седло.

— Не дать им уйти! — срываясь на визг, крикнул Гаер. — Не дать им уйти!

Он толкнул в плечо того, кто сообщил об отступлении отряда мятежников.

— Возвращайся к тропе, откуда обрушились камни, — прохрипел генерал. — Поверни солдат так, чтобы они отрезали мятежникам путь к отступлению. Надо окружить их!

Что-то сухо треснуло над головой Гаера. Он взглянул в небо и обомлел. Косматый огненный шар величиною с дом завис над королевским войском. Исходившие от шара длинные языки пламени угрожающе трещали.

— Помилуй нас, Андар Громобой… — выдохнул рядом с Гаером один из рыцарей.

Шар начал вращаться. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее…

— Это еще что такое?.. — простонал генерал.

Отход к тропе дался соединенному отряду воинов Серых Камней куда как тяжелее, чем яростная атака. Должно быть, гвардейские капитаны очухались от тяжкого потрясения и прозрели: вовсе не тысячные сонмы великанов сокрушили, смяли и раздавили стройные ряды королевского войска, а всего-навсего четыре с небольшим сотни полудиких горцев, всего четыре сотни, из которых сколько-то уже погибло…

Королевские солдаты падали под ударами мечей и топоров мятежников, но на их место вставали новые бойцы. И все чаще кто-то из горцев, получив очередную рану, не находил в себе сил поднять меч, чтобы отразить удар.

Сэр Дужан и сэр Атун, отступая, сражались спина к спине.

— Зажмут ведь, а? — не оборачиваясь, крикнул сэр Атун.

— Опомнились, — трудно дыша, подтвердил Дужан, перерубая древко клюнувшего его в металлический наплечник копья.

— Как бы не успели окружить!

— Окружат — пробьемся, — коротко гукнул Дужан и более не разговаривал, потому что не стоило тратить силы, которых и так осталось немного, на пустые слова.

Ратник рядом с ним застонал — один из гвардейцев, дотянувшись до него мечом, пронзил живот.

— Ведь самую малость… — Атун прервался, отбивая выпад гвардейского меча, — самую малость не успели…

И тогда в небе затрещало по-настоящему.

Вращаясь, шар расшвыривал комья огня — густо и страшно. Языки пламени от огненного шара полетели во все стороны: вверх и вниз, расшибаясь снопами искр на доспехах воинов. Алые отблески заплясали на валунах, поле битвы неестественно осветилось — так, словно источником света являлся каждый из сражавшихся. Какое-то время были слышны только треск и шипение, а потом все потонуло в воплях ужаса.

Потому что огненный шар вдруг перестал быть шаром. Темные пятна поплыли по его поверхности, четыре струи кипучего огня ударили из шара — две стали парой крыльев, одна — длинным хвостом с раздвоенным шипом на конце, и еще одна — изогнутой тонкой шеей, на которой вспухла маленькая изящная голова. Вспыхнул на этой голове и побежал по шее — через все туловище, к самому концу хвоста — острогребенный ряд.

Громадный дракон взвился к небу, заложил круг на полем битвы и выдохнул вверх тугой фонтан огня. Пылающие струи взлетели к облакам… и обрушились вниз огненным дождем.

Всплески пламени били по всем без разбора, но если королевское воинство дракон и невиданный дождь поверг в страх, то ратники Серых Камней будто бы восприняли случившееся как сигнал: нужно немедленно усилить натиск и прорваться-таки к тропе — той единственной тропе, проход по которой был еще свободен, а не завален камнями выше по склонам. Защитники укреплений заранее знали то, чего пока не успели сообразить королевские солдаты: устрашающий огненный дождь не мог нанести никакого серьезного вреда. Самое большое, что грозило тому, в кого угодил язык пламени, — это несильный ожог.

— Ну наконец-то! — расхохотался сэр Атун и могучим ударом снес голову гвардейцу, который застыл перед ним с открытым ртом, уставившись в кипевшее огнем небо.

— Мое место — там, — в который уже раз проговорил сэр Эрл, напряженно вглядываясь в то, что происходило под скалами.

— Твоя жизнь, рыцарь, слишком важна, чтобы рисковать ею, — проговорил Аллиарий Рубиновый Мечник. — А место твое — здесь. Ты должен наблюдать, внимательно наблюдать — и делать выводы. Ты принимаешь решения. Должны же твои решения на чем-то основываться. Пусть сражаются те, кому предназначена битва. Видишь демонов на тех дальних валунах?.. Их всадники — маги Константина — и есть твои истинные противники. Они тоже наблюдают, рыцарь. Внимательно следят за ходом битвы. И это мудро. Чтобы победить, нужно тщательно изучить своего врага. А люди там, внизу, пусть бьются…

Эрл не повернулся к эльфу. Он налег грудью на камни, ограждающие площадку для стрелков. На этой площадке могли встать рядом друг с другом еще несколько человек, но кроме горного рыцаря и Призывающего Серебряных Волков, здесь никого не было. Зато множество других позиций, оборудованных для стрельбы по тем, кто пойдет на укрепления приступом, были прямо-таки набиты воинами. Знатные рыцари и простые ратники стояли там вперемешку. План, который сегодня воплотили в жизнь сэр Дужан и сэр Атун, был поразительным по своей дерзости, и среди членов военного совета Эрла было немало тех, кто сомневался в том, что этот план удастся.

На острых вершинах скал, куда никогда не добраться человеку, словно серебряные изваяния, застыли горгульи. Эльфы-всадники восседали на них. Ни волосы, ни одежду эльфов не развевал ветер.

— Почему Высокий Народ не вступает в битву? — спросил Эрл.

— Еще не пришло время для этого, — просто ответил Аллиарий.

— Ты уже говорил мне это, Рубиновый Мечник, — сказал горный рыцарь. — Но я так и не услышал — когда же придет время?

— Это не мне решать.

— Не тебе? — удивился Эрл. — Но… мне казалось, ты командуешь воинством своего народа?

— Ты ошибаешься, рыцарь, — улыбнулся Рубиновый Мечник. — Я не… как вы называете это… я не главнокомандующий. У нас вообще нет такого понятия. А мне показалось, ты понял, что наш народ очень отличается от вашего. Мы все равны между собой. Даже подумать смешно, чтобы один из Высокого Народа вздумал командовать другим.

— Кто же тогда принимает решения?

— Никто. Мы действуем, когда наступает момент для действий.

— Если ты не… главнокомандующий, — медленно проговорил Эрл. — Тогда кто ты?

— Ты имеешь в виду — мою… роль, рыцарь?

— Роль?

— Возможно, я не совсем правильно сказал. Я посчитал это слово верным для обозначения смысла, который хотел передать. Я — тот, кто вызвался говорить с людьми.

Эрл посмотрел на эльфа, прямо в прорези серебряной маски, где мерцали алые искорки.

— А как вы узнаете, когда наступает… этот момент для действия? — спросил он.

Призывающий Серебряных Волков засмеялся.

— Он просто наступает, — сказал эльф. — Неужели это трудно понять? Вот вы, люди: если вы испытываете жажду, значит, вам пришла пора выпить воды.

Эрл перевел взгляд на поле битвы. Туда, где соединенный отряд воинов Серых Камней успешно прорывался к тропе. Королевские солдаты почти не пытались препятствовать этому. Королевские солдаты были очень заняты — ужасный огненный дракон, кружа над сражением, продолжал осыпать людей космами ослепительного пламени. Очень скоро ратники сэра Атуна и сэра Дужана достигнут тропы, поднимутся по ней вверх, тогда можно будет разрубить подпорки, сдерживающие груды булыжников, — и тропу завалит уже по-настоящему.

— Мне кажется, когда сэр Дужан и сэр Атун вернутся из битвы, самое время обрушить на войско Константина всю мощь Высокого Народа, — проговорил Эрл. — По крайней мере, это было бы логично. Что сдерживает вас?

— Я уже сказал тебе, рыцарь.

— Допустим, я могу… попытаться понять тебя, Аллиарий, — чувствуя, как в нем просыпается злость, произнес Эрл. — Но как мне объяснить то, о чем ты говоришь, моим соратникам?

— А зачем тебе что-то объяснять? — в свою очередь удивился эльф. — Ведь принимаешь решения — ты. И они знают это. У вас, людей, так устроено общество: кто-то принимает решения, а кто-то ждет, пока решение будет принято.

— Они не подданные мои… пока, — угрюмо сказал Эрл. — Они мои соратники.

— Но они подчиняются тебе?

— Да. Во имя общей цели.

— Нет никакой разницы — во имя чего. Решения принимаешь ты. В том числе: объяснять что-то или нет. Я бы не советовал тебе, рыцарь, пускаться в объяснения. Это излишне, а значит, не нужно. Я говорю с тобой, потому что ты — тот, кто принимает решения. Говорить с кем-то еще — излишне. Ты — единственный среди людей, с кем имеет смысл говорить. Может быть… — нежно звенящий голос эльфа стал вкрадчив, — я что-то неправильно понимаю в устройстве вашего общества, рыцарь? Тогда скажи мне.

— Да нет… — подумав, ответил Эрл. — Все верно.

Голос эльфа успокаивал его и рождал в сознании рыцаря мысли, ловко и точно ложившиеся в его чувства — как мечи в ножны. Злость стихала.

Ратники Серых Камней покидали клокочущее место битвы. Вот уже несколько человек взбежали по склону, вот они исчезли между скалами — в извивах тропы. Вслед за ними появились те, кто нес раненых. А очень скоро склон потемнел от потока воинов.

Защитники укреплений разразились радостными криками.

…Они появились в небе над полем боя неожиданно. Почему-то никто не увидел, как они взлетали, покидая белые валуны. Громадные черные крылатые твари, резким клекотом рвавшие воздух перед собой.

Огненный дракон, мгновенно потеряв свою силу, с громким хлопком исчез.

На укреплениях воцарилась мертвая тишина. А потом ратники и рыцари Серых Камней закричали еще громче, подбадривая своих товарищей, стремящихся побыстрее подняться наверх, в безопасность.

Смрадокрылы закружились над Предгорьем. Всадники их — Серые маги Константина, — несмотря на бешеную скорость, которую развили несущие их демоны, воздели руки вверх: должно быть, их седла были сконструированы таким образом, чтобы руки седоков оставались свободными.

И от рук магов хлестнуло к небу невероятно длинными, синими, точно горящий болотный газ, удивительно стремительными извивающимися клинками. Один за другим пикировали Смрадокрылы над склоном, скользили между скалами — над ведущей в укрепления тропой — и полосовали клинками человеческий поток. Синие клинки рассекали камни с той же легкостью, что и тела ратников. Тонко отсеченные каменные куски, шипя раскаленными срезами, и лоскуты брызжущей кровью плоти разлетались во все стороны. За какие-то мгновения склон оказался испещрен черными Дымящимися разломами, завален конвульсивно дергающимися фрагментами человеческих тел и осколками камня. Почти половина отряда доблестно сражавшихся ратников была уничтожена — за какие-то мгновения…

Удушливая вонь горелого мяса поднялась к укреплениям.

А Смрадокрылы взмыли еще выше и, покинув место бойни, закружились над укреплениями.

Все это оказалось таким неожиданным и чудовищным, что Эрл на какое-то время потерял дар речи. И его рыцари, и ратники, только что призывно вопящие возвращавшимся из битвы, замолчали тоже. Слышны были только стоны раненых и умирающих на тропе, по которой вниз бежали ручьи крови.

Теперь Смрадокрылы стали пикировать к укреплениям. Со свистом рассекая воздух, исходя мерзким клекотом, они неслись сверху вниз по крутой дуге. Снова сверкнули извивы синих колдовских клинков в руках магов Константина. Эрл явственно видел приближающуюся с неимоверной скоростью жуткую морду демона, а над ней — спокойно-сосредоточенные лица Серых. Удивительно, но тугие потоки воздуха не сбивали с голов магов их островерхих колпаков. «Или привязаны, или удерживаются магией», — мелькнула в голове рыцаря совершенно ненужная мысль.

Он выхватил меч, краем уха уловив звенящий смех эльфа, стоявшего рядом.

Маги, сидевшие на первом же демоне, хлестнули клинками прямо по нему.

Эрл, действуя инстинктивно, вскинул меч, чтобы отбить удар.

Синий высверк ослепил его, режущий звон — какой получится, если боевым молотом ударить в громадный бронзовый колокол, — оглушил его.

Когда рыцарь вновь обрел возможность смотреть, он увидел, как Смрадокрыл быстро удаляется, набирая высоту. А демоны, пикировавшие следом за ним, резко меняют направление: не пытаясь напасть на укрепленные позиции, они пролетали стороной и взвивались вверх.

Аллиарий снова рассмеялся.

— Твой лагерь надежно защищен от магических ударов, рыцарь, — проговорил он. — И твоим людям нет причин опасаться нападения. Маги Константина сегодня не смогут повредить ни одному из них.

Защитники укреплений замерли в напряженных позах, задрав головы к небу. Почти у всех в руках блестели клинки.

Смрадокрылы взвились еще выше — они явно наметили очередной целью неподвижных горгулий и их всадников. Но… даже не попытавшись атаковать, полетели прочь. Словно что-то непреодолимое не пустило их на скальные вершины.

— Сейчас самое время Высокому Народу вступить в бой! — закричал Эрл и не узнал своего голоса. — Почему они медлят? Почему вы медлите?! Почему вы бездействуете?!

— Потому что не пришло время для действий, — ровно ответил Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков, и его маска холодным отблеском отразила солнечный луч. — Разве ты не слушал меня, когда я говорил?

Снизу полетели вверх хриплые крики гвардейских капитанов. Они гнали наскоро выстроенные отряды воинов на склоны. Выбравшись из тесной толпы, вдохновленные зрелищем жестокой и молниеносной расправы, великие капитаны на своих покрытых броней конях, в окружении оруженосцев с флагами, подгоняли капитанов.

— Если у вас есть силы, чтобы защищаться, почему вы не попытаетесь атаковать? — кричал Эрл, развернувшись с мечом в руках к эльфу, словно намереваясь броситься на него.

— Не заставляй меня считать тебя глупее, чем ты есть. — В голосе Аллиария прорезались надменные искорки. — Я уже много раз повторял тебе, рыцарь: еще не время.

Граф Боргард, хозяин замка Орлиное Гнездо, и барон Трагган, хозяин замка Полночная Звезда, спешно строили отряды. Бранад, который все это время находился среди прочих ратников Серых Камней, выслушав короткую команду Траггана, помчался к Эрлу.

— Высокий Народ обещал тебе, рыцарь, сражаться на твоей стороне. — Теперь слова из прорези серебряной маски Аллиария текли плавно, как мед. — И Высокий Народ сдержит свое слово. Воины Высокого Народа — опытнейшие воины на этих землях, потому что за долгие тысячелетия своей жизни они видели все войны, когда-либо прогремевшие в этом мире. Да, Высокий Народ воюет не так, как это делают люди, но значит ли это, что люди превосходят нас в искусстве войны?.. Ты молчишь, рыцарь, но мне известен тот единственный ответ, который ты можешь дать на мой вопрос. Поэтому довольно опрометчиво с твоей стороны поучать нас.

— Сэр Эрл, милорд! — задыхаясь, крикнул подбежавший Бранад. — Отдайте приказ ратникам спуститься на склон и отбить воинов сэра Дужана и сэра Атуна!..

— Я приказываю… — начал было Эрл.

— Ты и в самом деле намерен допустить эту глупость, рыцарь? — проговорил Аллиарий, глядя не на Бранада, а на Эрла. — Завяжется битва, в результате которой превосходящие силы противника проникнут за пределы укреплений. И тогда грядет катастрофа. Это же очевидно. Отдав приказ, который требуют от тебя те, кому не предначертано требовать от тебя что-либо, ты своими руками вручишь победу Константину.

По склону вверх уже громыхали гвардейские шеренги и наемники вассалов. Между окровавленных скальных камней — там, где чернели страшные следы ударов магических клинков Серых, — забряцали, сшибаясь, мечи. Хрипя, покатились к подножию склона первые убитые. А с тропы на верхние отроги ратники вытягивали израненных воинов, которые успели пройти ставшую жуткой ловушкой дорогу. Среди этих воинов мельком оглянувшийся Эрл успел заметить стонавшего сквозь зубы сэра Атуна, хозяина замка Поющая Форель. Атун правой рукой придерживал левую, кисть которой была отсечена.

— Когда принимаешь решение, следует глядеть на несколько шагов вперед, — сказал Рубиновый Мечник. — А единственное решение, которое спасет ситуацию, — это разрубить подпорки, сдерживающие валуны. Обрушить их. И запечатать тропу.

— И отрезать путь к спасению тем, кого еще можно спасти! — выкрикнул Бранад.

Эльф не удостоил ратника взглядом.

— Тропа узка, — выговорил Эрл, — отбить ратников сэра Дужана и сэра Атуна очень трудно, но, если есть возможность…

— Высокий Народ на твоей стороне, рыцарь, — сказал Призывающий Серебряных Волков. — И поэтому мы обязаны удерживать тебя от безрассудных поступков. Счет идет на мгновения, рыцарь. Вот-вот воины узурпатора ворвутся сюда. Великая победа не покупается задешево — почему я вынужден объяснять тебе примитивные истины? Мы делаем для тебя все возможное. И если ты отвергаешь нашу помощь… — Эльф не стал договаривать.

Аллиарий смотрел прямо в глаза Эрлу. И рыцарь Горной Крепости Порога вдруг ясно увидел жестокую правду его слов. Так ясно, что в тот же момент устыдился своей глупой чувствительности.

— Обрушить камни и запереть тропу, — сказал Эрл.

Бранад отступил на шаг. Лицо его застыло.

— Но, сэр Дужан… — хрипнул он.

— Ты слышал, — проговорил горный рыцарь.

Бранад отступил еще на шаг. И склонил голову, повинуясь.

ГЛАВА 6

Очень долго не происходило ничего. Все тот же тусклый сумрак, все те же диковинные деревья, окруженные призрачным неясным светом.

А потом Кай почувствовал, как окружающий мир изменился. И спустя несколько секунд понял, что именно изменилось — он ощутил чье-то присутствие неподалеку. Рыцарь двинулся туда, где появилось это нечто, потому что других ориентиров в глухом мешке не было.

Еще до того как услышал дробный топот и нутряное клокочущее ворчание, он понял, кого сейчас увидит.

Болотник вытянул из ножен меч, с неудовольствием отметив, каким тяжелым он теперь казался. Затем Кай повесил на руку щит. Верхней губе стало щекотно, а во рту появился солоноватый привкус. Даже такое незначительное усилие вызвало кровотечение из носа — понял Кай. Значит, битва предстоит тяжелая. Кай усмехнулся. Его учили тому, что тело — всего лишь инструмент разума, а разум и есть единственная наиболее важная человеческая сущность. Могучие мышцы и крепкая кость, воинская выучка и тренированная выносливость — ничего не стоят, если не полагаешь собственный разум главным своим оружием. И Кай научился этому, а потом привык, и сейчас ему показалось бы странным, если бы кто-то вдруг возжелал убедить его в обратном. Пока чист и незамутнен разум, тело послушно будет подчиняться ему. Это знание и давало болотникам возможность превозмогать боль и слабость. Это знание поднимало раненых и снова вело в бой — на культях оторванных ног, почти обескровленных, ослепленных, со вспоротыми осколками ребер легкими и переломанным хребтом…

И тут он кое-что вспомнил. Амулет Силы Тверди, находившийся у него на запястье, был испорчен едкой слизью пакостных древесных плодов-гнилушек. Это осложняло дело. Потому что без этого амулета биться с Тварью, имеющей имя Топтун, представлялось очень непростым. Оставалось рассчитывать на то, что Тварь так же ослаблена, как и человек. Но спустя секунду он понял: расчеты эти не оправдались. Кай уже слышал, что Тварь не повреждена и полна сил. Опустив забрало, он плотнее сжал губы…

Но через мгновение, осененный неожиданной идеей, он покрутил головой и хрипло рассмеялся.

Если все так, как он предполагает… Значит, сами боги послали ему врага. Или надо сказать — спасение?..

Предощущение грядущей схватки и вспыхнувшая в голове идея несколько оживили его. Кай знал: тело его будет служить ему, пока внутри остается хоть крупица жизни. А когда и эта крупица иссякнет, найдутся еще источники, которые заставят мышцы сокращаться, а мозг — анализировать происходящее и принимать нужные решения. Разум управляет телом. И если сила тела ограничена только лишь законами мироздания, то сила разума абсолютно безгранична.

Земля под ногами Кая заволновалась. Но еще до того как это почувствовать, он снял с руки щит, бросил себе под ноги и встал на него.

Тварь показалась на освещенном зыбким светом участке.

Топтун передвигался на четырех коротких и сильных ногах, оканчивающихся массивными копытами. Под лоснящейся угольно-черной шкурой перекатывались шары чудовищных мускулов, грушеобразное туловище вытягивалось в короткую и мощную шею, на которой громоздилось большое «гнездо» бледных склизких щупалец и подвижных полых трубок.

Земля далеко вокруг чудовища забугрилась — образовавшиеся ямы в полшага шириной тут же заполнились черной жижей, которая, как знал Кай, немедленно и намертво засасывала все, что в нее попадало. Ямы, просуществовав несколько мгновений, смыкались — и сразу же появлялись на новом месте. Такова была магия Топтуна.

Щит, на котором стоял болотник, зашатался. Тварь вытянула щупальца по направлению к Каю. Влажно зачмокали присоски щупалец, втягивая в полости воздух. В утробе Твари что-то громко заклокотало. Несколько трубок напряглись и извергли в рыцаря струи бурой слизи.

Кай взмахнул мечом.

Слизь, оказываясь вне утробы Твари, молниеносно затвердевала, обращаясь в подобие каменных стрел. Одним движением Кай разбил свистнувшие в него снаряды. Осколки не успели еще упасть, как Топтун, всхлипнув щупальцами, скакнул высоко в воздух и, приземлившись, выбросил в болотника еще одну порцию слизи. Крутнувшись, Кай отбил и этот залп каменных стрел. Опустив меч, он почувствовал, как заныла от удара рука.

Тварь кинулась в атаку, беспорядочно хлеща щупальцами темный сырой воздух. Каю приходилось видеть, как эти щупальца сдирают доспехи, расколотые ударами окаменевших стрел, как полые трубки впиваются в беззащитное человеческое тело, высасывая кровь…

Болотник не имел возможности отпрыгнуть в сторону. Он мог бы поразить Тварь мечом — он точно знал, куда ударить, чтобы Топтун погиб моментально. В этом случае столкновения с Тварью было не избежать — мертвая туша все равно сшибла бы Кая с ног на землю, где открывались и пропадали опасные ямы. С гибелью Твари иссякла бы и сила ее магии, и Кай рухнул бы на ровную поверхность… Если бы рыцарь намеревался покончить с Топтуном, он бы решился на удар мечом.

Но Кай уже не собирался умертвлять Топтуна — по крайней мере, прямо сейчас.

Тварь была нужна ему живой. Но серьезно поврежденной.

Быстрая Кровь, Ветряные Струи, Черный Посох, Тугие Жилы, Абсолютное Молчание…

Кай сорвал с запястья кожаный ремешок, на котором болталась туго набитая корешками и травами высушенная птичья голова, и швырнул на землю перед собой, бормоча заклинания.

Амулет Ветряных Струй, активировавшись, создал мгновенно взвихрившуюся воздушную воронку, которая оторвала влетевшую в нее Тварь от земли, отшвырнула на несколько шагов и настигла снова. Гудящий столб ветра и грязевых капель четырежды нагонял Топтуна, поднимал в воздух и с размаху бил о землю. Тяжелая туша в последний раз грохнулась в грязь — Тварь отчаянно забила щупальцами и копытами, взбивая черные фонтаны. К Каю метнулся целый сноп каменных стрел. Разбив их мечом, Кай не удержался: пошатнувшись, он опустился на одно колено. Земля разверзла очередную яму прямо под краем его щита. Сохраняя равновесие, Кай взмахнул руками и едва не выронил меч. Прочтение заклинания вытянуло из него немало энергии — с ног до головы болотник облился потом, пальцы разжимались сами собой.

Голова рыцаря сильно закружилась, к горлу подкатила тошнота. Ноги внезапно онемели до такой степени, что Кай их вовсе не чувствовал. Но он знал, что сейчас должен подняться, потому что иначе Тварь победит.

И он поднялся. То есть в какой-то момент ощутил, что снова стоит на ногах.

Топтун все еще барахтался на земле. Наконец он встал. Несколько щупалец безвольно обвисли, одна из конечностей явно была сломана — копыто оказалось вывернутым.

Однако Тварь снова пошла на болотника. Сначала медленно, волоча непомерно раздувшееся брюхо по земле, а потом все быстрее и быстрее. Уцелевшие щупальца яростно вздыбились, как шерсть на загривке взбесившего зверя. Перейдя на бег, Тварь нелепо выкидывала вперед поврежденную конечность, словно в каком-то диком танце.

Кай быстро вложил меч в ножны и вытащил нож. Сцепил пальцы на рукояти и отвел руку назад — для решающего удара. Ноги его были полусогнуты в коленях, но не от слабости. Сейчас рыцарь не мог позволить слабости возобладать над собой. И позже — тоже. Нужно закончить начатое дело. Нужно исполнить свой Долг.

«Щитом придется пожертвовать, — мелькнуло в голове, — не такая уж и серьезная жертва…»

Тварь ударила рыцаря всей мощью своего громадного тела. Но за крохотную долю мгновения до этого Кай до предела изогнул свое тело, уходя от прямого удара, и под точно рассчитанным углом вонзил нож в Тварь, в основание ее короткой толстой шеи. Он сделал это — и только потом его сотряс жуткой силы удар.

Его швырнуло вверх, но щупальца цепко ухватили его, облепив с ног до головы. Доспехи из защитных пластин легендарной Твари — Черного Косаря, доспехи, которым были нипочем любое оружие и любая магия, выдержали, когда Топтун стиснул свои щупальца. Выдержали, однако Кай явственно услышал негромкий, но угрожающий треск.

Топтун продолжал свой бег. А Кай ждал, когда этот бег замедлится. Бег должен был замедлиться…

Верно, чувствуя, что скорлупа, обволакивающая человеческое тело, не поддается напору его щупалец, Топтун на бегу, мотая короткой шеей, несколько раз сильно ударил болотника о землю. Кай на некоторое время потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то почти ничего не видел. Кровь из разбитого лица и рассеченной головы, мгновенно пропитав подшлемник, казалось, заполнила весь шлем — тонкие струи брызгали из прорезей забрала.

Тварь все еще стискивала его своими щупальцами, но болотник ощутил, что движется Топтун уже не так быстро. И конечности его подкашиваются…

Кай загреб руками вокруг себя, схватил то ли щупальце, то ли извивающуюся трубку, крепко сжал пальцы и подтянул свое тело ближе к шее. Затем еще ближе. Из-за крови, заливавшей глаза, он не видел ножа, все так же торчащего в основании шеи Твари, но ориентироваться в пространстве по памяти для него не составляло никакого труда. Нащупав рукоять ножа, он крепко ухватился за нее. Жаль, рукоять была рассчитана только на хват одной рукой, но это все же было лучше, чем ничего… Меч все равно не сгодился бы на то, чтобы застрять в теле Топтуна. Клинок, выполненный из клешни Зубастого Богомола, которой та страшная Тварь с легкостью рассекала валуны размером с буйвола, не удержался бы в плоти Топтуна. Когда-то Кай вскрывал этим мечом спрятанные в стенах Дарбионского королевского дворца потайные ходы…

Топтун уже не бежал. Его шатало из стороны в сторону. Ворчание в брюхе Твари становилось все громче. Нож, прочно застряв в кости, прошел сквозь нее и повредил железу, вырабатывающую слизь — как и рассчитывал Кай, и слизь теперь переполняла брюхо Топтуна. Жить ему осталось совсем недолго. Но он все равно упорно шел вперед.

Кай надеялся, что знает, куда он стремится…

Щупальца мало-помалу разжимались. И настал тот момент, когда они выпустили болотника. Неимоверных усилий стоило Каю тогда не разжать пальцы на рукояти ножа, впивавшегося в тело Топтуна. Держаться за рукоять, пока его облаченное в доспехи тело билось о землю, тащась за Тварью, было легче.

Наконец Топтун остановился. По особой дрожи тела Кай понял, что Тварь сейчас рухнет. По характеру предсмертных колебаний понял, на какой бок.

Отпустив ручку ножа (пришлось левой рукой разжать пальцы правой), болотник упал на землю. И откатился как мог дальше. Спустя мгновение рядом с ним раздался тяжкий удар.

В прорези забрала, залепленные кровью, грязью и песком, ничего не было видно. Но по звуку, с каким его облаченное в доспехи тело упало оземь, рыцарь определил, что почва здесь, в этом месте, каменистая.

Тварь вышла к нему полной сил. Либо она совсем недолго проблуждала в пространственно-временном мешке, либо… создания иного мира имели возможность свободно проходить через эти места. В таком случае выбраться из ловушки болотник мог только вместе с чудовищем.

Смертельно раненные Твари всякий раз пытались спастись бегством с места схватки. И бежали они всегда в одном направлении — к Порогу. Впрочем, Каю было все равно, куда кинется Тварь, обреченная на смерть. Главное, что из этого проклятого мешка…

С третьей попытки он стащил с головы шлем. На Туманных Болотах уже много столетий не видели солнца, но того света, что пробивался сейчас через туман — после вечных сумерек мешка, — сполна хватило, чтобы заставить глаза непроизвольно зажмуриться накрепко. Кай потянул пропитанный кровью подшлемник — тот поддался с отвратительным мокрым всхлипом.

Шлем же, плеская из своего нутра кровью рыцаря, покатился на земле.

И остановился, ткнувшись в подножие невысокого, прямого и узкого скального выступа, похожего на красный столб.

Сначала Кай активировал один из оставшихся у него амулетов — амулет Быстрой Крови. Потом, когда сердце его забилось чаще, а дыхание стало глубже, вытащил из прикрепленного к поясу узелка флягу с остатками воды и жадно опорожнил ее. Затем, еще более оживившись, достал лепешку. Болотник намеревался сжевать ее целиком, но, съев только половину, ощутил рези в желудке. Тогда он решительно спрятал лепешку обратно в узелок.

После этого можно было подниматься.

Встав на ноги, Кай осмотрелся.

Топтун вынес его в Красные Столбы, неподалеку от того места, где они граничили со Змеиными Порослями. Углядев сквозь клубы напитанного солнечным светом тумана черную полосу воды, Кай направился туда, предварительно вытащив нож из тела Твари и подобрав свой шлем. Жалкие глотки воды из фляги не уняли сумасшедшую жажду. Сколько же он бродил в мешке, вытягивающем жизненную энергию, без пищи и воды?

Через несколько шагов Кай остановился. Прошел еще немного, медленно, оглядываясь по сторонам, и снова остановился.

Вокруг него темнели наполовину истлевшие кости. Множество костей, громадных и уродливых, не похожих ни на кости людей, ни на кости животных. Это были останки Тварей. На нескольких красных столбах Кай заметил черные отметины. Приложив к ним руку, болотник попытался определить заклинание, сила которого бушевала здесь, и не смог. Хотя все боевые заклинания, используемые рыцарями Болотной Крепости Порога в войне с Тварями, были ему известны. Ну, почти все…

Случаев применения Алой Смерти юный болотник не знал за все время, пока сражался на болотах. Он слышал только описания эффекта этого заклинания.

Поискав немного, Кай нашел обломки доспеха, того самого, в который был облачен бродун, когда-то именовавшийся братом Арацем. Рядом с обломками валялась человеческая ступня, отхваченная чьими-то крепкими клыками.

Сомнений не осталось. Это то самое место, где принял неравный бой дозор брата Равара. Но — когда это было? Два дня назад? Или три? Или неделю?.. Важно было выяснить это, чтобы уразуметь для себя создавшуюся за Стеной обстановку.

Останки Тварей, существ чужого мира, здесь, в мире людей, разлагались очень быстро, неестественно быстро. Для изготовления оружия или доспехов следовало забрать нужные части Тварей немедленно либо на следующий же день. После обработки магией разложение прекращалось.

Ясно одно: Кай проблуждал в мешке не один день. И даже не два, судя по тому количеству пищи и воды, которое он употребил, так и не насытившись и не утолив жажду. По внешнему виду костей уничтоженных Тварей он никак не мог определить, сколько времени тому назад произошла здесь битва.

А останки людей испарения Туманных Болот, напротив, сохраняли почти неповрежденными долгое время. Правда, сколько именно — никто никогда не выяснял. Потому что в этом не было пользы для живых, продолжавших исполнять свой Долг.

Больше никакой информации из этого места почерпнуть было нельзя. Туманные Болота хранили следы не более суток. Кай не слышал поблизости Тварей. А ведь Порог был совсем рядом, и в этом месте обязательно должна была рыскать хотя бы одна Тварь.

Но не было ни одной.

Твари ушли отсюда. Куда? И без анализа следов юный рыцарь Болотной Крепости Порога мог бы ответить на этот вопрос.

Чья-то воля, управляющая монстрами чужого мира, повела их туда, где был их враг. К Крепости.

Кай направился к воде. Опустившись на корточки, он прочитал заклинание — одно из первых, которому учили в Укрывище. Заклинание это обеззараживало гнилую болотную воду, правда, делало ее и без того отвратительный вкус еще хуже.

После этого рыцарь напился и наполнил флягу.

Перед тем как начать глотать мерзкую гнилую воду, Кай всмотрелся в свое отражение. Водная поверхность отражала не его лицо, а какое-то другое: чужое, темное и иссушенное. Кай никогда не видел себя таким.

Что ж, боги прислали Тварь, которая вынесла его в то самое место, куда он и предполагал попасть. А теперь следовало продолжать дело, которое он начал. Преследовать, отыскать и уничтожить то, что повелевало чудищами, убивавшими защитников Человека. И сделать это нужно было как можно скорее. Потому что так велит его Долг.

Кай не позволил себе задержаться на отдых.

Он двинулся через Змеиные Поросли.

К Крепости, которой угрожала опасность.

Следовало избрать кратчайший путь, и Кай, пройдя Змеиные Поросли до середины, свернул на запад. Вскоре он выбрался из воды, и под ногами его захлюпали подушки зеленого мха, пропитанного вонючей гнилой влагой.

Кай вошел в пределы Гиблой Гати — этой части Туманных Болот Твари избегали, поэтому и люди здесь появлялись нечасто. Никакой растительности здесь не было, кроме густого мха, скрывавшего бесчисленные бездонные колодцы, заполненные жидкой грязью, способной в одно мгновение поглотить живое существо, неосторожно ступившее туда, куда ступать не следует. Хотя ветра не ощущалось вовсе, сиренево-желтые лохмотья тумана метались над бездной, прикрытой неровным одеялом из мха. Глядя на хаотичное кружение туманных лохмотьев, представлялось, что они исполняют какой-то диковинный танец. Призрачные эти лоскуты не были созданием чужого мира, прячущегося за Порогом. Они являлись порождением сумрачного, веками изучаемого и все еще до конца не изученного мира Туманных Болот. Каю было известно: не стоит подолгу находиться там, где пляшут клочья тумана, иначе зрение и разум помутятся и сам не заметишь, как шагнешь в притаившуюся внизу клоаку. Гиблая Гать сама по себе являлась Тварью.

Не было никакой возможности проложить безопасные тропки по этой земле. В утробе Гиблой Гати беспрестанно что-то клокотало, будто ворочался там бессонный неведомый зверь. То и дело возникали новые колодцы, а старые затягивало сверху непрочной грязевой коркой. Пройти через Гиблую Гать было почти невозможно. Достаточно было сделать один неосторожный шаг, чтобы попасть в западню, спастись из которой нельзя.

Как только под ногами угрожающе забурчало, Кай остановился. Поднял забрало и вытер пот со лба, отметив, что рука его дрожит. Клочья сиренево-желтого тумана устремились к нему и заплясали вокруг, будто стая призраков, то стелясь по мху, то взлетая высоко к небу.

Кай приготовил амулет Черного Посоха и вытащил из ножен меч. Читая заклинание, активирующее амулет, он сбивался дважды. Но голова его кружилась и мысли путались вовсе не из-за присутствия пляшущих туманных лохмотьев; болотник точно знал, сколько должно пройти времени, прежде чем начнет сказываться их воздействие.

Ему нужен был отдых. Действие Быстрой Крови и принятые недавно вода и пища поддерживали пока истощенное тело, но долго так продолжаться не могло. Сколько прошло времени с тех пор, как он последний раз спал? Кай не сумел бы ответить на этот вопрос. Как жаль, что человеческое тело такое слабое — гораздо слабее человеческих разума и воли. Однако отдыха юный рыцарь сейчас позволить себе не мог. Напротив, ему нужно было спешить, торопиться изо всех сил.

Он допел последние строчки заклинания, и клинок его меча наполнился тяжелым черным свечением — таким густым, что из сферы видимости эта чернота перетекала в сферу звука: клинок начал издавать низкое гудение, в котором явственно ощущалась чернота.

Кай взмахнул мечом, направив удар в подушку мха перед собой. Амулет Черного Посоха насыщал простое оружие (будь оно даже обычной деревянной палкой) сильной магией, обращавшей противника в черный камень.

Толща мха, которую рассек клинок, окаменела — окаменение быстро стало распространяться во все стороны, и скоро вокруг болотника образовалась довольно широкая площадка, на которую можно было ступать безо всякой опаски.

Кай побежал вперед, время от времени останавливаясь — когда границы площадки заканчивались и нужно было ударить зачарованным мечом еще раз. Пока не иссякла сила Черного Посоха, он успел преодолеть две трети пути через Гиблую Гать. Когда клинок восстановил обычный свой цвет и перестал гудеть, болотник бросился в мох, распластав руки и ноги, чтобы максимально увеличить плоскость соприкосновения своего тела с коварной поверхностью Гати.

Эта пробежка далась Каю нелегко. Тело его под доспехами было мокрым от пота, а сами доспехи — раньше такие удивительно легкие, почти совсем не стеснявшие свободу передвижения, — теперь стали непривычно тяжелы. В висках гулко бухала кровь, легкие саднило: накачиваясь воздухом, они конвульсивно сокращались, словно в груди Кая бился в предсмертных судорогах какой-то зверек. Он перекатился на спину, вложил меч в ножны и отпил немного из фляги с водой, а затем съел кусок лепешки. После столь обильной трапезы его неудержимо повлекло в сон — и заставить себя очнуться болотник сумел не сразу, а спустя три-четыре удара сердца. Измученное тело не повиновалось уже с той точностью и легкостью, как раньше.

Юный рыцарь снова перевернулся на живот и продолжил путь ползком. Каждый раз, перед тем как сделать рывок, он чутко слушал ворчливое клокотанье бездны под собой — и определял направление, в котором нужно было двигаться, чтобы не попасть в один из смертельных колодцев.

Такой способ передвижения был неудобен и изматывал — еще и потому, что приходилось петлять между невидимых колодцев, вместо того чтобы идти прямо вперед. Сиренево-желтые клочья тумана неотступно следовали за ним, будто стервятники в ожидании добычи…

Какая досадная ирония заключалась в том, что он, так тщательно готовившийся к этому походу, оказался сейчас в Гиблой Гати, обессиленный и почти безоружный. На Туманных Болотах каждый свой шаг необходимо было продумывать до мелочей, но даже и в таком случае мрачные и опасные эти места таили множество коварных ловушек…

Кай дополз до первых корявых кустиков, означавших, что Гиблая Гать осталась позади, ни разу не остановившись передохнуть. И только теперь обратил внимание на то, что с небес уже спускаются на болотные топи сумерки.

О долгом привале не могло быть и речи. Кай выпил воды и съел то, что у него оставалось в узелке, затем быстро, но внимательно осмотрел чахлые заросли в поисках целебных растений. Могутника здесь встретиться не могло, так как от Порога болотник отдалился уже порядочно, но зато рыцарь нашел несколько камней, покрытых голубым мхом-горлодером. Тонкие, почти прозрачные волоконца этого мха на человека оказывали действие, подобное легкому опьянению. Они веселили кровь, но дурманили голову, кроме того, вызывали приступы мучительного кашля. Болотники использовали горлодер для варки освежающего напитка, немного похожего на пиво.

Тварей поблизости Кай по-прежнему не слышал. И это могло значить только одно: орда чудищ, обычно вразнобой охотившихся за Стеной, была стянута в какое-то место. В место, где располагалась цитадель извечного противника и истребителя Тварей, — Болотная Крепость Порога. Чья-то воля, сплотив орду монстров, влекла ее туда. И источник этой воли по-прежнему не ждал атаки с тыла — иначе Кай давным-давно подвергся бы нападению. Может быть, именно он, Кай, являлся теперь единственной возможностью людей одержать победу. И, зная это, разве можно было тратить время на отдых, пусть даже такой необходимый сейчас?

Усилием воли потушив в сознании муть, Кай пошел дальше, держась направления, ведущего к Крепости. В горле жутко зудело, но рыцарю удалось не сорваться на кашель — если бы он допустил такое, нескольких сильных приступов было бы не избежать. Зуд прекратился довольно скоро. Вернее, Кай заставил себя не думать о нем…

Прошло несколько часов, прежде чем болотник уловил приглушенный расстоянием и толщей тумана рев Дробящего Увальня — с того направления, в котором двигался сам. Еще через четверть часа стало возможным расслышать свист Рогатого Змея, клекочущее шипение Крылатых Гадюк и Гадких Дикобразов, заунывные стоны Дохлого Шатуна, вой и рычание Зубастых Богомолов и множества прочих Тварей… А спустя еще совсем немного времени Кай ясно ощутил волнообразные удары магической энергии, хлещущие ему навстречу, услышал резкие и отрывистые выкрики рыцарей-болотников, ведущих жестокий бой.

Выхватив меч, Кай ускорил шаги. Он задыхался. Измученное сердце не в состоянии уже было обеспечивать кровью его тело.

Болотная грязь глухо чавкала под ногами. Впереди замаячили в темноте заросли сухого кустарника, похожие на клочья белесой паутины.

Кай на несколько мгновений остановился, чтобы активировать амулет Абсолютного Молчания. После прочтения заклинания он опустился на колени. Кажется, вся энергия, еще остававшаяся в нем, ушла на то, чтобы использовать амулет. Он почувствовал, как от напряжения горячие струйки крови хлынули из носа и ушей, щекоча горло и шею, побежали вниз по его телу, чтобы впитаться в подлатник.

Но нужно было встать.

И Кай встал.

Теперь никто не мог его услышать, увидеть или почувствовать. Болотника окутала непроницаемая пелена, отгораживая от окружающего мира. Действие Абсолютного Молчания будет продолжаться недолго, и за этот короткий отрезок времени Кай — невидимый, неслышимый и неощущаемый — должен отыскать то, что управляет Тварями.

Если, конечно, отыскать это «что-то» представляется возможным…

Грохот битвы уже оглушал, разрывая на куски ночную тьму.

Кай пробежал с десяток шагов, приближаясь к месту сражения. Недалеко от него темноту рассекли длинные алые полосы — это кто-то из сражавшихся болотников применил Огненные Плети. Сразу же за этим словно мгновенный дождь раскаленного железа пролился с черного неба — Кай узнал эффект заклинания Небесного Меча. И тут же ударило несколько белых вспышек: это пытался ослепить врага Серый Горбун. Резко затрещали своими иглами Гадкие Дикобразы. И снова жутко заревел Дробящий Увалень…

Остро запахло кровью. Болотный туман наполнился смрадом развороченных брюх и горелого мяса.

Кай сменил направление. Пока действует Абсолютное Молчание, он должен не вливаться в битву, а — искать…

Он услышал Зубастого Богомола слишком поздно — сказалась крайняя степень усталости, здорово притупившая чувства. Понадобилось всего полдесятка шагов, чтобы подойти к Твари на такое расстояние, что можно было разглядеть ее.

Зубастый Богомол покачивался на тонких лапах, поводя перед собой чудовищными серпообразными клешнями. Тварь была невредима, но не выказывала никакого желания устремиться на поле битвы.

А рядом с Богомолом Кай увидел еще кое-кого…

Это существо было абсолютно недвижимо. Только прислушавшись, можно было разобрать его тихое дыхание за посвистыванием носовых усиков Зубастого Богомола. Существо стояло на двух нижних конечностях, вдоль тела свисали еще две конечности, каждая из которой оканчивалась узкой пятипалой кистью. Безжизненно белая кожа существа не имела ни шерсти, ни волос. Крупная голова косо сидела на тонкой шее. Существо стояло спиной к Каю, но болотник ясно видел, что это такое перед ним.

Человек.

Часть третья

ВЕСНА МИРА

ГЛАВА 1

Вокруг королевского шатра кольцом стояли Серые маги. Да и без этой охраны никто бы и не подумал осмелиться подойти к шатру ближе чем на десять шагов. Все, от великого капитана гвардии до последнего ополченца, знали — такого смельчака тут же испепелит на месте. Кое-кто, правда, в испепелении сомневался, утверждая, что приблизившегося к его величеству всего-навсего расплющит в лепешку. Находились и такие (пребывавшие в явном меньшинстве), кто высказывал мнение, что нарушивший королевский покой обратится в поганую крысу. Впрочем, как бы там ни было на самом деле, проверить истинность той или иной версии охотников не обнаружилось.

А между тем его величество уже более суток не показывался на свет. И рядом с шатром, в котором он находился, творилось нечто странное. То прямо с чистого неба сверкнет молния, уязвив верхушку шатра. То поплывут от шатра над землей дымные струи, словно змеи, извивающиеся вокруг воинских палаток, обозных телег и костров. То вдруг — на глазах сотен свидетелей — шатер и вовсе исчезнет на несколько мгновений, оставив вместо себя колышущееся облако непроглядной тьмы. А то, наоборот, из складок тяжелой ткани сверкнут алые лучи, такие яркие, что те, кому не повезло глядеть в тот момент на шатер, на многие часы ослепнут.

И вот к вечеру того дня, когда королевские войска под предводительством его сиятельства гвардейского генерала Гаера сокрушили бесчисленные отряды свирепых варваров-горцев, заставив их трусливо бежать и спрятаться за свои укрепления (так было официально объявлено через выживших капитанов и сотников вассальных отрядов войску, которое остановилось в Предгорье, и отрядам, оставшимся в лагере), к вечеру того дня полог шатра вдруг пополз темными пятнами, в которых почти сразу же проклюнулись язычки желтого пламени. Полог сгорел за считаные мгновения полностью, но огонь почему-то дальше не распространился. И из сумерек шатра, откуда резко пахнуло тем тревожным запахом, какой бывает в горах перед сильной грозой, вышагнул его величество король Гаэлона Константин Великий.

Серые сразу сгрудились вокруг него — и те, кто находились тогда возле шатра, увидели, как знаки Огненного Ока на лбах магов вдруг засветились темным светом. Вот прямо так — темным светом. Тьма потекла из узкого вертикального зрачка, начерченного на лбах Серых, и рядом с ними сразу стало ощутимо темнее.

Его величество шел странной неуверенной походкой: то сильно наклонялся вперед и, чтобы не упасть, начинал бежать, мелко перебирая мягкими ногами; то вдруг останавливался и хватал руками воздух вокруг себя, точно удивляясь, что это — воздух, а не что-то иное…

Кое-кто из очевидцев говорил потом, что горб на спине его величества стал много больше и вроде как… шевелился. Вроде как сжимался и разжимался — словно жабье брюхо. Кто-то говорил, что это не горб шевелился, это сам его величество… мерцал, как не вполне реальный человек, а отражение в мутном зеркале, за крохотные доли мгновения исчезая и вновь появляясь на картине мира.

А потом король замер. И, с хрустом криво вывернув шею, изловчился посмотреть одним глазом вверх.

И тут уже все почувствовали, как в почерневшем небе зародился звон — всеобъемлющий и всепроникающий, но в то же самое время воспринимавшийся вовсе не ухом, а всем существом. Этот звон становился все громче, заставляя весь мир дрожать сильнее и сильнее. Ничего не понимавшие люди, не успев даже оглянуться, повалились на колени, зажав уши ладонями, но звон не становился тише, потому что звучал и в их головах тоже. Необъяснимый страх взметнулся в душах людей, находившихся тогда в лагере. Казалось, вот-вот случится нечто ужасное, нечто совершенно невообразимое… И когда один миг оставался до безумия паники, звон вдруг прекратился.

Голова короля-мага бессильно упала на грудь. Король повалился ничком, но Серые, которым этот жуткий и непонятный звон был, кажется, совсем нипочем, подхватили его под руки.

Константин снова выплыл из мути небытия. И на этот раз он ощутил себя не в походной постели, занимавшей добрую половину королевского шатра, а почему-то на руках своих магов.

Впрочем… своими он сейчас назвать бы их не смог. Он уже не чувствовал их. Те прочнейшие нити, еще совсем недавно связывавшие короля и верных ему магов, исчезли. Константин ощущал пустоту в груди и в голове, словно кто-то запустил туда безжалостно сильные пальцы и вырвал… что-то привычное и родное, долгие годы составлявшее основу его жизни.

Он понимал, что оказался обманут.

Серые повлекли его обратно в шатер. Константин не пытался сопротивляться — для этого у него не осталось сил. Когда-то он движением брови мог вызвать снегопад над всем Дарбионом в разгар лета. Теперь он не сумел бы даже сделать десяток шагов без поддержки.

Маги уложили его на постель. Кто-то из них, покидая шатер, слегка поднял руку и сложил из пальцев замысловатую фигуру. Открытый проход тут же заволокло дымом, сквозь клубы которого сверкнули языки пламени. Огонь, вспыхнув ярко, быстро стал гаснуть, а когда рассеялся дым, стало видно, что полог снова цел.

Константин трудно дышал, глядя в потолок и с ужасом ожидая очередного провала в черную бездну. Сколько раз ему еще осталось осознавать себя в этом мире?.. Да сколько бы ни было — рано или поздно Великий Чернолицый полностью завладеет его телом.

— Почему ты сделал это? — прошептал Константин, не надеясь услышать ответ. — Разве я не служил тебе? Разве я не выполнял всего того… что ты говорил мне?

Нет, не этот вопрос следовало задать. И не тому.

— Почему я верил тебе? — прошептал еще Константин.

Почему… Потому что заставил себя верить. Потому что убедил себя в том, что он — избранный. А как же иначе? Он и есть избранный. Он тот, кто первым вместил в свой разум чудовищный объем знаний всех четырех Сфер магии. Тот, для кого Темный мир, обиталище демонов, сокровищница нечеловеческих тайн, стал желаннее мира людей. Тот, О Ком Рассказывают Легенды. Кому, как не ему, должно быть даровано невероятное могущество, с помощью которого можно небо обратить в землю, а землю сделать огненным океаном?..

Он почувствовал жажду — и обрадовался этому чувству. Оно означало, что его тело все еще принадлежит ему. Это он, человек Константин, хотел пить.

Однако король не успел позвать магов. Только он раскрыл рот, как увидел над собой островерхий колпак, а под колпаком — ничего не выражающее бледное лицо. Горло кувшина ткнулось ему в губы, и в рот полилась холодная вода. Константин сделал несколько глотков и закашлялся. Кувшин и тот, кто принес его, тут же исчезли.

Как же… Они должны заботиться об оболочке для своего хозяина. Они — маги, которым он открыл источник великой силы, — никогда и не были его слугами. Не ему они служили. Они служили этой самой силе, напитавшей их разум черным огнем.

И Серые никогда не поймут, что они — как и он сам — просто инструмент, используемый Блуждающим Богом. Не поймут, потому что Он не позволит им понять это.

Константин Великий… Его королевское величество, повелитель Гаэлона…

Они ничего не значат, эти слова. Они презреннее пыли и слабее облачка дыма, эти слова… Как ничтожно человеческое тщеславие, как ничтожна человеческая уверенность в собственной исключительности…

А ведь Гархаллокс, единственный настоящий верный друг и соратник Гархаллокс, — сколько раз пытался сказать ему это. Если б он хоть раз его послушал…

Блуждающий Бог, заточенный в пустоту междумирья, наконец нашел себе пристанище. Этот мир никогда не будет царством Человека, как мечтали они с Гархаллоксом. Этот мир станет царством Ибаса, Блуждающего Бога, Великого Чернолицего, Последней Упавшей Звезды, Убийцы Из Бездны.

Как странно и смешно: всю свою жизнь Константин положил на то, чтобы уничтожить Высокий Народ, исподволь правящий человечеством… Чтобы люди жили свободно. Чтобы люди обрели право по своей воле и желанию распоряжаться собственными жизнями. И Константин все-таки добился своего — Высокий Народ будет уничтожен. Потому что эльфы — единственные в этом мире, кто может хоть как-то противостоять великой силе Ибаса. Но и у них нет ни единого шанса спастись… И они падут.

Но эта мысль — мысль о грядущем падении могущественного и древнего Высокого Народа, ранее всегда наполнявшая Константина свирепой радостью, — теперь лишь упала тяжелым камнем в темный колодец его души.

Это будет не его победа. Это вообще нельзя будет назвать победой. Кто знает, во что превратятся земли Шести Королевств, когда туда придет Великий Чернолицый. Но совершенно точно, что Царства Человека на этих землях никогда не настанет.

Всю жизнь Константин, ослепленный ощущением собственного всесилья, считал окружающих лишь куклами, обреченными повиноваться. И вот страшная плата за это — он сам стал куклой.

Отчаяние стиснуло его. Отчаяние придало ему сил. Нет, он не будет куклой, это хуже всего, хуже самой жуткой боли, хуже самой смерти…

Константин сполз с постели. В углу шатра стоял золотой поднос, на котором источали нездешние ароматы свежайшие фрукты. На подносе маняще сверкал золотой нож с закругленным тупым острием. Острие тупо, но грани клинка остры настолько, что срезают кожуру с яблока… Лишь одно движение, сильное и точное, понадобится для того, чтобы перерезать себе горло.

Когда-то он, не нуждаясь в человеческой пище, презирая ее, обходился лишь отварами, приготовленными из каменных трав, собранных на огненных пустошах Темного мира. Последние несколько дней Серые кормили его, тщательно следя за тем, чтобы тело короля наливалось живительной кровью. Константин принимал пищу, не сопротивляясь. Потому что осознавал: попытайся он отказаться — его будут кормить насильно. А это было бы совсем непереносимо…

Он не успел взять нож. Он не успел даже доползти до него.

Маги, появившиеся в шатре так неожиданно, что появления их он не заметил, подняли его и вернули в постель. Затем один из них с подносом в руках присел рядом с Константином. Настало время кормления.

Великий Константин почувствовал, как из глаз его покатились слезы.

Войско Бхурзума не подошло к Серым Камням Огров к сумеркам, как обещал Рубиновый Мечник Аллиарий. Древние подземные ходы, которыми не пользовались более трехсот лет, в некоторых местах обвалились, и гномы вынуждены были расчищать себе проход. Но это задержало войско Маленького Народа лишь на несколько часов — так сказал Эрлу Аллиарий, когда ночь опустилась на обагренные кровью скалы Предгорья. К рассвету Бхурзум обязательно достигнет Предгорья — заверил Эрла Призывающий Серебряных Волков. Новость эта надолго погрузила военный совет Эрла в молчание. Сэр Астарк, рыцарь, бежавший от Константина из города Ивы, заговорил первым. И слова его смердели страхом. Он говорил о том, что эльфы, обещавшие сражаться на стороне сэра Эрла, до сих пор пребывают на недоступных людям скальных вершинах, не изъявляя желания вступать в битву. Да быть может, эльфы, которых едва можно было разглядеть с подножия скал, и вовсе не имеют никакого отношения к Высокому Народу? Быть может, это искусно наведенная иллюзия? И тот, кто приходит в облике эльфа говорить с сэром Эрлом, — всего-навсего ряженый? А Маленький Народ и знать не знает о том, что его ждут в Серых Камнях? Сэр Боргард, хозяин замка Орлиное Гнездо, оборвал сэра Астарка. «Наше дело — сражаться, — так сказал сэр Боргард. — А решения принимает тот, кто ведет нас к победе…»

Эрл шагал по горной тропе, вдоль пещер, у входа в которые горели костры. Щебень хрустел под ногами Эрла. Позади неотступно и безмолвно следовал Бранад. Бранад молчал. И когда Эрл смотрел на него, тот невольно отводил глаза в сторону — точно считал себя в чем-то виноватым.

Боргард сказал, что принимать верные решения — это его дело, сэра Эрла. Да, это так. Он, сэр Эрл, — тот, кто принимает решения. Жизни тысяч людей в его только руках, и ни в чьих других. И никто не должен в этом сомневаться. А в первую очередь — он сам.

Эрл знал, что, говоря с эльфом, ни на мгновение нельзя забывать о чарах Высокого Народа, которые те источают так же естественно, как цветы — благоухание. Чары эльфов пленят человеческое сознание, заставляя людей следовать желаниям представителей Высокого Народа. Но если постоянно контролировать свой разум, понуждая его сопротивляться чуждому влиянию, эльфийские чары потеряют над тобой свою силу. Эрл был уверен, что никогда, общаясь с Аллиарием, не позволял своему рассудку поддаться чарам. Но почему ему теперь кажется, что приказание закрыть тропу и ценой жизни сотен воинов обезопасить укрепления от нападения королевских отрядов — не его решение? А может, воля Призывающего Серебряных Волков? Значит, его разум все-таки был пленен? Значит, чары Высокого Народа нашли какую-то лазейку, чтобы окутать рассудок Эрла неощутимой паутиной?..

Эрл гнал от себя эти мысли.

«Если бы я не обрушил завал, — размышлял он, — отряды Константина прорвались бы за укрепления. И это был бы конец. Но все же…»

Дальше этого «но все же…» Эрл не заходил. Когда на кону стоит судьба всех Шести Королевств, жизнь пары сотен воинов — малая жертва. Они — воины. Они рождены, чтобы сражаться и умереть. Во имя Долга. Во имя великой победы. Во имя грядущей счастливой жизни тысяч и тысяч… Но эти его проговариваемые безмолвно фразы, накручиваясь одна на другую, всякий раз срывались в коварную западню. Это обрывающееся пустотой «но все же…» было как пропасть. В которой Эрл, сколько ни заглядывал, не мог разобрать ничего, кроме туманной темноты…

Сначала он увидел отблески факельного пламени где-то на верхних уступах, а потом услышал какой-то шум, доносящийся оттуда. Задрав голову, Эрл попытался определить природу этого шума. Негромкий разговор множества людей услышал он, деревянное какое-то постукивание и скрип камней.

Костры у пещер остались позади. И начало тропы, ведущей наверх, Эрл в полной темноте определил по памяти. Он ступил на тропу, резко петляющую между камнями, круто взбирающуюся к уступам, и Бранад молча пошел за ним.

Еще на середине пути Эрл стал понимать отдельные переплетения фраз в общем клубке многоголосого разговора. И узнал некоторые из голосов. Один из них совершенно точно принадлежал сэру Боргарду. Другой — сэру Траггану… Там, на верхних уступах, его воины готовились к чему-то…

Когда Эрл и Бранад закончили подъем, свет от пламени нескольких факелов ударил им в глаза. Тропа привела их на небольшую площадку: от отвесной стены можно было сделать два десятка шагов — и встать на краю обрыва, под которым располагался лагерь. И почти все пространство этой площадки было заполнено ратниками Серых Камней. Здесь не было ни одного воина, пришедшего под знамена сэра Эрла с равнин.

В центре площадки громоздился большой, не разожженный еще костер. Несколько десятков мертвых тел, полуголых и окровавленных, были сложены друга на друга. Корявые древесные сучья, негодные обломки копий и топорищ стали возвышением, на котором упокоились мертвецы. Ратники-горцы с факелами в руках обернулись к пришельцам — все как один. Хозяева горных замков, стоявшие вперемежку с простыми воинами, взглянули в лицо своему предводителю. Барон Трагган — он стоял ближе всех к Эрлу — держал в руках кувшин, наполненный, судя по резкому запаху, горючей смолой, которую приготовили в немалом количестве, чтобы, поджигая, сбрасывать на головы подобравшихся близко врагов. Рядом с Трагганом на большом валуне стоял граф Боргард. Появление Эрла и Бранада застало графа в тот момент, когда он присел на корточки, вероятно, чтобы принять от Траггана кувшин. На том же валуне помещался один из ратников Боргарда, державший факел.

Несколько ударов сердца никто не двигался и не говорил ни слова.

Потом тишину, пронизанную потрескиванием пламени, накрыл густой и хриплый голос барона Траггана, хозяина замка Полночная Звезда.

— Мы рады видеть вас здесь, сэр Эрл, — сказал барон с поклоном.

Приветствия остальных слились в короткий и негромкий лязгающий шум.

— Я думал, все, что происходит в этом лагере, требует моего разрешения, — ответив на приветствия, произнес Эрл.

Боргард выпрямился. И опрокинул кувшин на вершину мертвых тел.

— Живые подчиняются тебе, сэр Эрл, — сказал барон Трагган. — Потому что, ведомые тобой, они идут по дороге Долга. А павшие уже пополнили ряды Андара Громобоя. Он — их вождь.

Черная смола тягуче ползла из кувшина, который держал в руках Боргард.

— Мои люди и люди сэра Боргарда предприняли вылазку, чтобы забрать тела наших братьев, — продолжал барон. — И ты, сэр Эрл, утвердил приказ на вылазку… Сэра Дужана мы нашли у подступов к тропе, которую ты велел засыпать. Он шел последним, прикрывая отступление. Тело герцога мы стащили с кучи сраженных им врагов. Не составило особого труда прочесть следы его топора и кинжала на плоти королевских воинов… Но узнать сэра Дужана — вот что было непросто. Настолько его доспехи и лицо были иссечены и покрыты кровью. Ты знаешь, как и все мы знаем, сэр Эрл, что герцог Дужан, хозяин замка Железного Грифона, был и есть легенда Серых Камней. Мы сосчитали раны на его теле, сэр Эрл, потому что у великой легенды всегда бывает достойное завершение. В двадцати двух местах вражеские клинки пронзили тело герцога, сэр Эрл. И после этого он был еще жив и сражался. Вражеские клинки не смогли взять его. Его убили стрелы, одна из которых вошла в ухо. Серые Камни вряд ли дадут миру еще одного такого воина, как сэр Дужан. Рассказы о хозяине Железного Грифона будут передаваться в Серых Камнях Огров от поколения к поколению. И твое имя, сэр Эрл, навсегда вписано в эти рассказы.

Барон Трагган замолчал.

А Эрл вдруг почувствовал, как внутри его рождается мучительный стон. Он не дал ему прорваться наружу. Но словно тугой фонтан крови ударил наконец из черной пропасти, означенной обрывком мысли: «но все же…» И Эрл увидел дно пропасти. Оно кишело ядовитыми змеями и мерзкими сороконожками.

— Ты считаешь, что я поступил неправильно? — хрипло выговорил Эрл.

Рыцарь Ордена Горной Крепости Порога, наследник замка Львиный Дом, задавая этот вопрос, не видел, не слышал и не воспринимал никого, кроме стоявшего прямо против него барона Траггана. Он знал, что не должен говорить эти слова. Но все равно сказал.

Хозяин замка Полночная Звезда взглянул горному рыцарю прямо в глаза.

— Мы все поклялись служить тебе, — сказал он. — Потому что ты — последняя цитадель порядка и законной власти. Мы признали тебя главным над собой — потому что ты заслужил это. И мы пойдем за тобой до конца — потому что этого требует наш Долг и наша Честь. Почему ты задаешь этот вопрос мне? На него никто не сможет ответить. Только ты сам.

Упала последняя вязкая капля из кувшина Боргарда. Граф отшвырнул в сторону пустой кувшин. И принял от своего ратника факел. Но прежде чем поднести его, посмотрел на Эрла.

— Я горжусь тем, что мое имя войдет в легенду о великом воине Серых Камней — герцоге Дужане, хозяине Железного Грифона, — голосом, показавшимся ему каким-то чужим, проговорил Эрл.

Боргард зажег погребальный костер. Пламя вспыхнуло на вершине костра и молниеносными струйками побежало вниз. Политые смолой сучья у основания взорвались трескучим огнем. Тотчас вокруг костра стало светло как днем.

Эрл повернулся и пошел вниз по тропе. Бранад, как и прежде, следовал за ним. Спустившись, Эрл рывком обернулся к Бранаду.

— Ты давно хочешь что-то сказать, — произнес он. — Так говори.

— Невыносимо тяжел груз, который вы взвалили на свои плечи, милорд, — сказал Бранад. — Как бы ни был силен человек, но одному этакую тяжесть не вынести. Нипочем не вынести, милорд.

— Я знаю… — Голос Эрла звучал неожиданно мягко. — К утру приготовь мои доспехи и оружие.

Ночная темнота вокруг, утяжеленная протянувшимися сверху неподвижными струями белесого тумана, кипела шумом близкой битвы.

Кай, не отрывая взгляда от голой белой спины человека, стоявшего перед ним, снял с запястья последний амулет. Он знал, что, когда начнет произносить заклинание Тугих Жил, чары Абсолютного Молчания развеются. Нужно было активировать Тугие Жилы с первого раза.

На болотника накатил очередной приступ чудовищной слабости. В голове качнулся гулкий колокол, в колени воткнулась дрожь. Во рту стало сухо и мерзко, словно язык превратился в шершавый комок спекшейся крови. Перед тем как начать произносить тайные слова, следовало бы сделать хотя бы глоток воды. Но вода во фляге давно закончилась.

Кай заговорил строки Тугих Жил. Тайные слова драли горло и скрипели на зубах, как песок.

Голос юного рыцаря приглушенно зазвучал в темном воздухе. Но Зубастый Богомол не развернулся. Он все так же стоял, покачивая ужасными клешнями. Усики на узкой его морде, с помощью которых он ориентировался в пространстве, струились словно бы в потоке ветра.

Но дрогнул человек. Он вскинул белые руки и расслабленно растопырил пальцы. Только после этого Тварь, издав пронзительный вой, кинулась на болотника, щелкая клешнями. Струя черного дыма вырвалась из ее пасти.

Последние строчки заклинания стоили Каю таких усилий, что, не удержавшись на ногах, он упал на колени. Он вытянул руку по направлению к приближающейся к нему неминуемой смерти. Раздался звучный хлопок.

Облако черного дыма, несшееся впереди Твари, окутало болотника. Дым этот был продуктом магии Зубастого Богомола — и прогнать дым можно было, только прочитав соответствующее заклинание, обычным ветром он не развеивался. Это заклинание Каю известно было хорошо, но, если бы он решился прочесть его сейчас, истерзанный рассудок не выдержал бы. Поэтому Кай запрокинулся назад и, оттолкнувшись ногами, покатился по грязи, спасаясь от удушливых черных клубов.

Зубастый Богомол заревел, и его рев, мгновенно истончав, превратился в истошный визг. А потом Тварь замолчала.

Тело Богомола замерло, словно превратившись в жуткую статую, и он повалился мордой вперед. Смертоносные клешни, застывшие в том положении, в котором застало Тварь окаменение, глубоко вонзились в топкую почву. Усики на острой морде, ударившись о землю, разбились, словно ледяные.

Спустя мгновение раздался громкий треск. Тело Зубастого Богомола сжалось внутри защитного панциря — остроугольные пластины вздыбились, обнажив мясистое ярко-красное тело, внутри которого под действием заклинания в тугие клубки скрутились сосуды, перегонявшие черную кровь Твари. И тут же из-под пластин хлестнули кровавые фонтаны.

Кай поднялся на ноги и двинулся вперед, стремясь предупредить возможное нападение. Черный дым полз за ним, обвивая ноги, поднимаясь все выше и выше. Темнота, видимая болотником сквозь прорези забрала, дрожала и искрилась. Белое пятно голого тела плавало в этой темноте.

Сдвинув забрало, Кай поднял меч на уровень лица.

Враг, странно шевеля пальцами, медленно двигался по какой-то диковинной дуге, поворачиваясь лицом к рыцарю. Двигаясь, голый не переставлял ноги — его точно несло над земной поверхностью. И еще одну странность рассмотрел Кай: беспрестанно шевелившиеся пальцы этого человека оказались чересчур длинными: они были лишены ногтей и сильно заострялись к концу, больше напоминая не пальцы, а белые щупальца.

Струи черного дыма нагнали опять болотника. Шипя на черном зеркале его доспехов, они поднялись до лица Кая, обжигая рот и ноздри, — рыцарю пришлось рвануть вперед, чтобы снова на время освободиться от душного плена.

Враг полностью развернулся к Каю. Он продолжал плавно плыть по топкой почве, как по воде, постепенно отдаляясь. Белые пальцы-щупальца все шевелились, будто заставляя сокращаться незримые ниточки, протянувшиеся в сторону гремящего во тьме боя.

А шум этого боя изменился. Рев, свист и вой Тварей стали громче, будто приближаясь. Да, они на самом деле приближались. Ощутимо задрожала земля под ногами болотника. Несколько ударов магии подряд накрыли Кая. Грязь на много шагов вокруг него заклокотала крупными пузырями, ветви кустарника, вспыхнув белым пламенем, сгорели почти мгновенно. Уродливое низкое деревце, попавшее в зону магической атаки, вдруг скрутилось винтом и, согнувшись, захлопало о землю, как тряпка под мощными порывами ветра.

Рыцаря отшвырнуло назад. Сердце, словно взбесившись, колотилось в груди, расталкивая вскипевшую кровь по телу. В ушах распухли упругие комья, жуткой болью наполнив голову, и Кай больше ничего не слышал.

Он должен был уже быть мертв, но до сих пор жил.

Чудесные доспехи отразили большую часть магии — только магия ментального воздействия ударила по болотнику.

Теперь он видел лицо бесшумно и неотвратимо уплывающего во тьму врага.

Крупная, круглая, косо посаженная на тонкий стебель шеи голова была матово-бела, точно вылеплена из густого тумана. Ни глаз, ни носа, ни ушей на ней не было. А в том месте, где, следуя правилам анатомии человеческого лица, должен располагаться подбородок, уродливо темнел широкий развал пасти, из которой торчали, неистово извиваясь, такие же щупальца, какими оканчивались верхние конечности.

Понимая, что уже не сумеет догнать врага, Кай остановился, опустился на одно колено и, поспешив примериться, метнул меч.

Багровый клинок неправильной формы распорол темный воздух, врезался в голое белое тело и легко прошел насквозь, почти располовинив его. Ни капли крови не выступило на краях чудовищного разреза. Это существо, которое Ранк принял за человека, оказалось внутри плотным и цельным, как картофелина.

Смертельно раненная Тварь закружилась вокруг своей оси, оседая на землю, подобно сухому древесному листу. Безмолвие, окутавшее Кая, взорвалось. Дикий вой он ощутил не слухом — ледяной иглой вой воткнулся в его разум.

— Не человек… — неслышно даже для себя самого пробормотал он. — Не человек…

Если бы Кай был способен улыбнуться, он бы улыбнулся.

…Из-за Горного Порога, называемого нередко Драконьим, приходили драконы: громадные, как крепостная башня, — и размером всего лишь со среднюю лошадь; выжигающие огнем из пасти все живое на много шагов впереди себя — и вооруженные лишь массивными когтями, острыми зубами и могучими рогами… За долгие века существования Горной Крепости люди узнали семь разновидностей горных Тварей.

Из-за Северного Порога, с темных глубин Вьюжного моря поднимались ужасные морские Твари, способные передвигаться как в воде, так и по отвесным склонам ледников и серых прибрежных скал. Рыцари Ордена Северной Крепости Порога насчитывали четырнадцать видов северных Тварей.

Сколько различных видов чудовищ приходит из-за Болотного Порога, не знал никто в Большом Мире. В хрониках Крепости, которые по традиции вели Магистры Ордена, число изученных Тварей росло век от века. Каждый год Болотный Порог изрыгал новых Тварей…

«Какое имя получит это чудовище?..» — подумал еще Кай.

…Над головой оставшегося безоружным болотника, расталкивая перепончатыми крыльями темноту, промчались несколько Крылатых Гадюк. Описав широкий полукруг, чудища ринулись назад. Кай, не слышавший врага, чувствовавший только едкую вонь и движение воздуха, понял, что на этот раз они атакуют.

Эти Твари поспели первыми из всей громадной орды, повиновавшейся воле того, кто ими повелевал.

Острые когти налетевшей сверху Гадюки чиркнули по шлему, сшибив Кая на землю. Тотчас еще одна Тварь, снизившись, сомкнула клюв на ноге болотника и подняла его в воздух. На высоте в два или три человеческих роста еще одна Тварь ухватила Кая за руку. Крылатые Гадюки трепали облаченное в доспехи тело, стремясь разорвать его. Голова Кая билась о стенки шлема. Ссадины и рассечены на лице, прикрытые заскорузлым от крови подшлемником, вскрылись сразу же.

Полумертвый, он был еще жив. А значит, еще мог сражаться. Потому что это являлось его Долгом.

Прорываясь из вязкой, утягивающей в себя дурноты, рыцарь выбросил свободную руку и схватил Гадюку за кожистое крыло, изо всех сил сжал пальцы. Защищенные латной перчаткой пальцы прорвали кожу. Заверещав, Гадюка выпустила руку болотника. Тело Кая крутанулось головой вниз, нога его выскользнула из клюва второй Твари.

Удар о землю вышиб из Кая сознание.

Но только на несколько мгновений. Не сумев сдержать стон, он открыл глаза, чтобы сквозь прорези забрала увидеть наползавшую на видимый ему кусок темного пространства оскаленную, серую, точно сложенную из шевелящихся булыжников морду Дробящего Увальня.

ГЛАВА 2

В небесную черную синь над Предгорьем плеснуло холодной белизной наступающего утра. Дарбионский гончар Равв осторожно высунул перепачканную пылью физиономию из ямы и удивился, что вот — ночь, оказывается, прошла и скоро уже рассветет. Часа два без остановки он рыл себе нору под валуном, чтобы укрыться там, а потом, выбившись из сил, провалялся в яме, подергиваясь в мутном нехорошем сне, все время, пока наверху хохотала и свистела смерть. Очнувшись, он выполз из своего укрытия и долго, распластавшись на сыром днище ямы, среди обглоданных костей и свалившихся туда трупов, прислушивался к тому, что происходит снаружи, но уже ничего, кроме сипения ветра, не услышал. Вот тогда-то он и осмелился показаться…

Равв выбрался из ямы. Повсюду между валунами, белеющими в полутьме, валялись мертвецы. Стлавшийся понизу ветер трепал их лохмотья, волосы, заглядывал холодом в раззявленные рты. Присыпал головы и лица сухой снежной крупой, отчего казалось, что на поле битвы лежат тела одних только седых стариков… Мертвецы не испугали Равва. То, что ему пришлось пережить, было намного страшнее. А мертвые… они не навредят.

Услышав вдруг где-то недалеко неторопливый топот множества ног и приглушенные голоса, Равв, не думая, скользнул обратно в яму. Он хотел было снова забиться в свою нору, но, разобрав обрывок произнесенной кем-то из идущих фразы, внезапно успокоился.

— …никаких эльфов в помине, — хрипло пробурчал этот кто-то, — враки все. Тутошние маги попросту видимость одну делают… пугают. Это вроде как — картинки, прямо на воздухе нарисованные, на скалах-то. Были б эльфы настоящие — сражались бы! Этот же огненный дракон — страшилкой оказался…

Равв ловкой ящерицей выпрыгнул из ямы.

— Рази ж кто на его величество решится попереть? — услышал он другой голос. — Даже Высокий Народ не решится. А энти мятежники — просто безумцы…

— Ага! — встрял новый собеседник. — А на Агар-то кто напал? Видимость твоя напала? То-то и оно-то!

— А я вот как думаю, — проговорил хриплый, — эльфы все ж таки есть, самые натуральные. Только вот они в Агар сунулись, обожглись там и больше не рыпаются. Они ж умные не знай какие, эльфы-то… А умный к быку на рога не полезет, умный на заборе переждет — так у меня в деревне говорят.

— Велика-а сила его величества! Воистину — богово могущество… Даже Высокий Народ пасует перед его величеством!

— Ну-ка, заткнулись! — властно оборвал разговор могучий рык, принадлежавший, должно быть, какому-нибудь великану с грудной клеткой размером с хорошую бочку. — Сказано вам было с самого начала — это маги-предатели, бежавшие из Дарбионского королевского дворца, головы ваши темные морочат. Эльфы спокойно сидят в своих Тайных Чертогах и в дела человеческие не мешаются. Сэр Эрл-то — лгун, каких мало! А этих мятежников, горцев-полузверей и подлых изменников, мы вона как нынче помяли! Разочек только надавить осталось — и готово дело!

Равв поднялся на ноги. Из-за ближайшего валуна показался гвардеец с обнаженным мечом в руках, тщедушный и коротконогий, даже странно было, как он пополам не сгибается под тяжестью своей кольчуги и шлема. За гвардейцем следовал отряд ополченцев, облаченных кто во что горазд и вооруженных чем попало. Ополченцев было человек десять, и большая часть их щеголяла окровавленными тряпками, прикрывавшими полученные во вчерашнем сражении раны. Равв поискал глазами того великана, которого представил себе, слушая разговор, но не увидел.

Гвардеец, заметив Равва, остановился и попятился. На прыщавом лице его со скоростью молнии недоумение сменилось испугом, а испуг — гримасой начальственного недовольства.

— Кто таков?! — оглушительно зарычал он, перехватывая меч обеими руками. — Лазутчик?!

Первой мыслью Равва было: как этакий громогласный басище может принадлежать такому замухрышке; а второй: не случится ли так, что его сейчас, не ровен час, зарубят свои же товарищи.

— Не лазутчик я! — вякнул Равв. — Из ополчения я! Равв — мое имя! С самого Дарбиона с войском его величества иду! Переулок гончаров знаете? Любого там спросите обо мне, вам расскажут!..

— Верно, — прохрипел заросший бородой низкорослый коренастый мужик, очень похожий на замшелый пень, обряженный в драную кожаную куртку. — Энтого плюгавца я в лагере у костра видал. Наш он.

Равв так обрадовался, что даже не обиделся на «плюгавца».

— Ага! — с какой-то непонятной радостью в голосе воскликнул молодой парень, весь розовый и лоснящийся, точно совсем недавно надулся молока и сожрал цельную баранью ногу. Сильно измятый круглый шлем его был лихо заломлен на затылок, а в руках парень держал кистень с ядром в виде бараньей головы. — Наш-то наш, а почему здесь валандаешься, а не со всеми в лагере к битве готовишься, клинок точишь?

— Не лезь, орясина, поперек командира! — гулко рявкнул гвардеец и толкнул лоснящегося локтем в живот. — Учишь вас, учишь, глухомань помойную… А ну отвечай! — зарычал он на Равва. — По какой такой причине здесь валандаешься, а не со всеми в лагере к битве готовишься? Клинок почему не точишь?

— Так ведь… ранили меня, — неуверенно заявил Равв, поднял палец, чтобы ткнуть себя в место предполагаемого ранения, но вместо этого замер в дурацкой нерешительности.

Пауза затягивалась. Ополченцы подходили ближе. И тогда вспыхнувший скверным желтым цветком страх снова открыл в Равве фонтан красноречия.

— По макушке бахнули! — определился он. — Как сейчас помню — из-под земли дикарь горный вот с такенными клыками выпрыгнул, мечом размахнулся, а меч у него… ну прямо с коромысло! Так я под его руку поднырнул и р-раз его топором в бок. Он и повалился. Тут на меня еще один — а меч у него… побольше иной оглобли. Я его — хрясь по лбу! И он с копыт. Тут на меня третий…

Равв перевел дыхание, оглядел недоверчиво ухмылявшихся ополченцев.

— Этот-то меня и стукнул, — быстро закруглил он свой рассказ. — Булавой по маковке. Я покатился, покатился… И дальше как будто уснул. А как в себя пришел — вас услыхал.

— Крепко спал, — хмыкнул парень с кистенем, — ежели тут уж который раз наши отряды проходят, раненых собирают, а тебя и в живых не признали.

— Ну-ка, отлезь в сторону, — пророкотал гвардеец, снова пихая парня в живот и выдвигаясь на первый план. — Тебя, что ли, голодранца, господин капитан главным назначил? Когда в башку твою коровью войдет, что здесь, в военном походе, вы не стадо бездумное, а воинский отряд и командир у вас, которому вы подчиняться должны, — это я. Чего ты то и дело пасть разеваешь не вовремя? Эй! — обратился гвардеец к Равву. — Отвечай на вопрос: почему это раньше тебя тут не обнаружили, а? Когда с полуночи мы эти валуны прочесываем, живых ищем? Все-то, между прочим, отряды в лагерь вернулись, мы последними идем…

— Крепко спал! — хохотнул снова парень, колыхнув налитыми щеками, и под угрожающим взглядом своего командира быстро отшагнул за спины товарищей.

— Крепко сплю! — вдохновенной скороговоркой подтвердил Равв. — Это да! Как захраплю, так хоть в колокола бей — не проснусь. Я раз посреди дороги задремал, и меня телегой переехало. Думаете, проснулся? Ничуть не бывало. Так сонного к лекарю и отволокли. Правда, я тогда, когда на дороге-то… выпил лишнего… А уж ежели кто по тыкве мне зарядит…

— Хватит! — перебил его трепотню свирепым рыком гвардеец. — Ноги в руки и шкандыбай за нами. В лагере разберемся.

Равв, очень довольный собой, пристроился в хвост отряда. Возбуждение не отпустило его, следовательно, и красноречие тоже не иссякло. По дороге он выбрал своей жертвой пару простодушных на вид мужичков, похожих друг на друга, как две трактирные кружки, и наговорил им о своей героической битве с мятежными горцами такого, что, окажись хоть сотая доля его рассказа правдой, он мог бы смело проситься на прием к его величеству и требовать себе в награду за доблесть дворянский титул.

На границе равнины и валунов Предгорья расположились на отдых королевские войска — те отряды, которые генерал Гаер повел на штурм укреплений мятежников первыми, и резервные отряды, подтянувшиеся к месту битву по сигналу. Здесь не было ни шатров, ни палаток, ни телег, ни даже шалашей (для сооружения последних при всем желании королевских ратников не нашлось бы материала, ни одного деревца не было в округе — только белые громоздкие валуны и открытая степь, присыпанная снегом). Зато густо горели костры. Воины, сгрудившиеся вокруг огня, вяло переговаривались или дремали. Повсюду были слышны стоны раненых, которых без устали пользовали вымотанные до предела войсковые лекари.

Был бы Равв воякой поопытней, он бы наверняка удивился тому, что, несмотря на близость к позициям противника, часовых вокруг лагеря выставили явно не в достаточном количестве. Подходя к лагерю, отряд наткнулся на одного лишь ратника, устроившегося верхом на большом булыжнике. Обязанный неустанно обозревать окрестности, ратник, кстати говоря, бессовестно спал, за что и получил от мощноголосого, но хлипконогого гвардейца жестокий удар ножнами по спине… Если бы в ту ночь мятежники вздумали атаковать королевское войско, им бы точно удалось вырезать добрую половину солдат, наемников и ополченцев, прежде чем вторая половина спохватилась бы обнажить оружие.

Когда отряд уже входил в лагерь, прямо на Равва внезапно выпрыгнул из сумерек вороной скакун, на котором восседал рыцарь в полном облачении с пышным плюмажем на искусно изукрашенном шлеме. Равв и два его собеседника едва успели отскочить в сторону, чтобы не оказаться затоптанными. Следом за этим всадником, грохоча, проскакали еще трое. А потом еще трое…

— Ишь ты, — пробормотал парень с кистенем, отирая от пыли лицо. — Вот ведь как оно-то…

— Это кто ж такой? — заинтересовался Равв.

— Тебе по башке не один раз, что ли, булавой треснули? — изумился парень. — Это ж его сиятельство сэр Гаер!

— Горюет, сердешный, — прохрипел идущий рядом с парнем бородач. — Второго коня, говорят, загнал. Ну оно и понятно…

Равв вопросительно взглянул на мужика.

— А ты как думал, — пояснил тот. — Сыночка-то его, сэра Томаса, одним из первых с поля боя вытащили. Конь его споткнулся, сэр Томас и рухни вниз. А там самая толкотня и началась… Я слыхал, доспехи потоптанные с его сиятельства два кузнеца сдирали, умаялись. Чтобы достать из доспехов сэра Томаса. Ну… то, что от него осталось то есть…

— Закрой пасть! — загремел гвардеец. — Плетей захотел? Об его сиятельстве так отзываться?! Великий капитан сэр Томас пал в бою геройской смертью — так капитаны сказали! Всем ясно?!

Ополченцы послушно заткнулись. Отряд двигался меж костров, вокруг которых сидели королевские ратники. Равв озирался в поисках своих. Вдруг гвардеец дернулся в сторону и вытянулся перед спешившим куда-то рослым длинноусым гвардейским капитаном, чей живот едва помещался в порядком измятую кирасу.

— Последнего привел, господин капитан Ирси, — пророкотал гвардеец. — Больше никого живых тама нет… Эй, ты, как тебя? — обернулся он к Равву. — Поди сюда.

Равв с опаской приблизился. Этот длинноусый выглядел настоящим начальником — не то что тонконогий гвардеец с невообразимым своим басищем. А ну как капитан разоблачит простодушную его ложь? И велит сейчас же несчастного гончара высечь. А потом обезглавить. А потом опять высечь…

— Из какого корпуса? — осведомился капитан, скользнув по ссутулившемуся Равву рассеянным взглядом.

— Я не из корпуса… — пролепетал Равв, — я из Дарбиона. Гончарный переулок, может, знаете?..

— Тьфу, долдон. Сам вижу, что ополченец. Из какого корпуса, спрашиваю? Кто из капитанов в наступление вел?

Равв вспомнил, как к нему в яму скатилась голова капитана. И передернулся.

— Н-не могу знать. Я-то вот как, ваше сиятельство, куда мужики, туда и я. А какой там корпус и кто куда кого вел… не могу знать.

— Долдон, — устало вздохнул длинноусый. — Ладно, разберемся.

— Он, господин капитан Ирси, целехонький! — раздался снова рев тщедушного гвардейца. — Разве что только по башке его трахнули разок. А так — в бой идти может. Да и вояка какой! Говорит, полдесятка мятежников уходил, пока по тыкве-то не достали.

Длинноусый капитан поморщился.

— Разорался… — проворчал он по адресу тщедушного. — А ты… как тебя?

— Равв, — с готовностью подсказал Равв.

— А ты, Равв, встань-ка вон туда. И жди меня. Как освобожусь, пришлю кого-нибудь, чтоб определили тебя куда следует. Значит, воин умелый? Это хорошо… Нам твои умения к рассвету оч-чень пригодятся — как в атаку пойдем.

При мысли о том, что ему снова придется окунуться в кровавую круговерть, дарбионский гончар облился холодным потом. Проклиная себя за длинный язык, он потрусил туда, куда указал ему капитан, — к телеге с высокими бортами, стоявшей неподалеку. Возница, немолодой, но дюжий мужик с обмотанной окровавленной тряпкой головой, хмуро покосился на Равва и снова отвернулся.

Ополченцы, которые привели его в лагерь, расположились у ближайшего костра. Равву было холодно, да и есть очень хотелось, но отойти от телеги он не смел. За бортом телеги кто-то глухо кашлянул и ударил чем-то по деревянному днищу. Равв вздрогнул от этого звука. Потом поднялся на цыпочки и заглянул за борт.

В нос ему ударил кислый запах свежей крови. Окровавленные человеческие тела вповалку лежачи в телеге. Почти все они были неподвижны, только несколько еще шевелились и едва слышно стонали.

Равв сглотнул.

— Эй, земляк! — обратился он к мужику с перевязанной головой. — А чего это?

— Чего, чего… — просипел тот. — Не видишь, что ли? Капитаны гвардейские, которых порубили или потоптали… не до смерти только. Совсем плохие. Те-то, что еще ковылять могут, здесь останутся.

— А этих куда?

— Туда, — сипнул мужик. — Обратно. К шатрам на той стороне равнины. Какие теперь из них солдаты-то? Мясо… И по дороге перемрет половина.

Надежда снова затеплилась в душе Равва. Ну никак не хотел Андар Громобой принимать в строй своего небесного воинства дарбионского гончара.

— А когда отправляешься-то? — спросил ополченец.

— Как скажут, так и отправлюсь. Мое-то дело маленькое. Я тоже мечом свое уже отмахал. Глянь-ка…

И мужик продемонстрировал правую руку, кисть на которой отсутствовала. Культя была закрыта завернутым рукавом, туго обвязанным веревкой.

Равв бочком-бочком передвинулся к задку телеги. Потом, воровато озираясь, вскарабкался на высокий борт и обвалился на кого-то мягкого, ответившего ему на столь бесцеремонное обращение слабым стоном.

— Ты чего, гадина, охренел?! — услышал он тут же злобный вскрик и сжался. — Спишь, что ли?

— Чего, чего… — послышалось сиплое бормотание однорукого возницы. — Ежели ехать надо — так сказали бы. Я ж не могу сам-то, по своему велению…

— А ну пошел! Да ровно вези, не култыхай! Смотри, покойников привезешь — с тебя самого башку снимут!

Телега тронулась. Последнее, что услышал Равв, заползая под чье-то уже недвижное тело, — это как хриплоголосый бородатый ополченец у костра продолжал сокрушаться о генерале Гаере:

— Оно и понятно, что горюет его сиятельство. Сына-то потерять… С ума сбрендишь, конечно…

Хрипатый бородач был прав и неправ. Нелепая смерть сына поразила Гаера в самое сердце. Но эта боль была лишь единой крутой волной в бушующем водовороте невыразимой муки, накрепко пленившей генерала.

Как же могло такое получиться, что наступление, рассчитанное и воплощенное по всем правилам воинского искусства Гаэлона, превратилось в кровавую бойню, в бестолковое уничтожение толпой толпы? Свирепое безумие мятежников, отчаянная выходка горцев с засадами, которая просто была обречена на провал, нанесла ужасный урон войску. А эти пущенные по склону камни?.. Эта дикость ведь ни в какие рамки не укладывается! Разве великим полководцам прошлого мог прийти в голову такой первобытный способ атаки? Искусство войны — как был уверен генерал сэр Гаер, изучая во дворце старинные книги, — это тонкость и изящество замысла. Это не мясницкая рубка в толчее потных тел — это поединок двух гениальных полководческих умов!.. А коварный и бесчестный прием магов-предателей?.. Такой прием ведь совершенно недопустим! Немыслим! Недопустим и немыслим, потому что ни о чем подобном генерал Гаер никогда не слышал и не читал.

Гаер без устали язвил бока своего скакуна шпорами, пронзая ночную темноту. Когда пал первый конь, он отнял скакуна у одного из следовавших за ним рыцарей-телохранителей. Генерал словно пытался убежать от сегодняшнего позора, но убегать было некуда. На этой равнине, в этом богами проклятом Предгорье свершилось его падение. И словно древний грешник, обреченный богами навеки оставаться на месте преступления, Гаер все мерил равнину бешеным галопом, кружил и кружил вокруг лагеря; понимая, что со стороны выглядит глупо и, пожалуй, смешно, не мог заставить себя прекратить бессмысленное бегство, остановиться.

Когда еще он гнал первого коня, ему в голову пришла жуткая мысль. А что, если трактаты по военному делу, на которых он учился, написаны не в те благословенные времена, когда землю сотрясали изложенные в этих трактатах сражения, а много позже — во времена долгого бескровного сосуществования Шести Королевств? Все же более двухсот лет на обжитых людьми территориях не случалось ни одной войны… И изложение войн древности — не что иное, как игра воображения неведомых летописцев, только приблизительно отражающая ту, давно канувшую во тьму времен реальность? Что-то вроде его потаенных ночных игр с содержимым обитого алым бархатом ящика с золотыми уголками…

Гаер пытался развеять эту ужасную мысль, выжечь ее из своего разума. А она только становилась все явственней и явственней…

По сути, королевское войско одержало в этой битве победу — дерзкие отряды мятежников, нанесшие противнику такой жуткий урон, оказались почти полностью истреблены. Но разве эта победа принадлежала Гаеру? Серые маги, ослушавшись приказа, атаковали укрепления и решили исход битвы. И в этом состояло самое чудовищное унижение. Маги какое-то время наблюдали за боем, точно изучая врага. А затем, игнорируя волю полководца, приняли свое собственное решение, вмешались — и безо всякого труда сделали то, на что оказался неспособен генерал… Гаер чувствовал себя так, как должен себя чувствовать деревенский дударь, чудом попавший в королевский дворец на турнир музыкантов. Искусные придворные трубадуры, посмеиваясь, выслушивали его жалкое сипение, которое не прерывали, чтобы дольше потешиться, а потом достали свои инструменты и дали понять простачку, кто он есть на самом деле…

— Все… все прахом, — шептал генерал на скаку и сам не слышал своего голоса за свистом ветра в прорезях забрала, — вся жизнь, весь труд… все надежды… Боги, боги, за что вы наказываете меня?!..

Слезы обильно намочили его бороду, но Гаер не останавливал их. И дело было даже не в том, что этих слез никто не мог увидеть. Ему было все равно. Ему оставалось только одно: признать себя перед самим же собой полностью проигравшим и покончить со всем этим балаганом, который он по тщеславной глупости своей почитал за истинную жизнь. Да! Настоящий мужчина, если осознает поражение, должен достойно уйти. Как? Он в одиночку явится под скальные стены, на которых громоздятся укрепления мятежников, и вызовет на бой сэра Эрла… И всех его поганых приспешников, рыцарей-предателей! И… да хоть всю его армию разом!

«О таком доблестном поступке, несомненно, упомянут придворные историки, — подумал Гаер, попав в привычную канву рассуждений. — Надо придумать речь, которую мои оруженосцы перескажут потом во дворце, и…»

Тут ход мыслей генерала Гаера прервался. Конь генерала, страшно захрапев, остановился, хоть Гаер и не натягивал узды. Скакун словно влетел в вязкое облако, тормозящее движение, — за доли мгновения сумасшедший бег животного замедлился, и конь, бессильно уронив голову, замер.

Не понимая, что происходит, генерал поднял забрало и заозирался. Телохранители его отстали, не видно было и оруженосцев. Шлем мешал смотреть, тогда генерал снял его и швырнул в темноту. Но все равно вокруг себя не увидел ничего, что могло бы разъяснить произошедшее. По правую руку генерала мерцали светлячки костров, которые разожгли воины, поставленные лагерем у Предгорья. С того же направления раздавался конский топот и призывные крики — это искали генерала рыцари его свиты. По левую руку Гаера едва теплились оранжевые точки костров основного лагеря, где стоял шатер его величества.

Генерал тронул узду, но его конь не шелохнулся, будто одеревенев. Это уже было совсем странно.

— Посмотри на меня, генерал, — прошелестел рядом с Гаером безразличный голос.

Сэр Гаер резко обернулся. Серый маг в островерхом колпаке стоял обочь его коня. Быть может, это был тот самый маг, который говорил с генералом перед началом наступления королевских войск, а быть может, и другой. Лица Серых, лишенные индивидуальности, были все похожи друг на друга, как морды рыб одного вида. Поняв, кто явился ему, Гаер заскрипел зубами от злобы, пересилившей оторопь, обычно овладевавшую генералом при общении с Серыми. Гаер потянулся к рукояти меча. Его рука тут же скрючилась и отказалась повиноваться.

— Ты глуп и потому смешон, — сказал Серый.

У Гаера помутилось в голове от ненависти. Прежде они никогда не говорили так с ним! Они были дерзки своей отстраненностью от норм общепринятой иерархии, но не более того… А то, что происходило сейчас, вообще выходило за всякие рамки.

— Что ты собирался сделать? — продолжал между тем маг. — Ударить в меня своим железом? Прорванную оболочку нетрудно залатать. А еще легче — заменить.

— Его величеству будет доложено о твоей непочтительности! — задыхаясь, выпалил Гаер. — Думаешь, я какой-нибудь простолюдин, грязь под ногами, червь — раз позволяешь себе так обращаться со мной?! Его величество ценит меня, и поэтому…

Мертвый смех прервал речь генерала.

— Ты и понятия не имеешь о том, что такое — истинная ценность, — проговорил Серый. — Да это и неважно. Пройдет не так много времени, и все, что вы считали ценным, попросту перестанет существовать. Помолчи. Я не велел тебе говорить. Я велел тебе посмотреть на меня.

Генерал почувствовал, что губы его кривятся сами собой. Затем последовал толчок резкой боли — рот Гаера сомкнулся в уродливую кожистую складку.

— Посмотри на меня, генерал, — снова повторил маг.

Гаер повиновался. Знак Ока во лбу Серого вспыхнул тьмой, плотной, как камень, — такой тьмой, на фоне которой ночные сумерки превратились в мутный туманец. И тьма эта всосала в себя взгляд генерала. Сэр Гаер почувствовал, как злоба и ненависть гаснут в нем. А потом и все прочие чувства словно заволокло непроглядной пеленой.

— Вот так, — сказал маг.

Генерал Гаер сидел в седле прямо. Он напоминал сейчас глиняного истукана, пустого внутри, готового принять в свою пустоту все, что угодно.

— Ты сделаешь, как я сказал, — размеренно произнес маг, — не меньше того и не больше того. Ты вернешься к своим воинам и немедленно отдашь приказ о построении. Ты разделишь свое войско на две части и разведешь их в стороны так, чтобы наше воинство могло пройти к укреплениям мятежников беспрепятственно. Ты двинешь отряды вслед нашему воинству. Демоны откроют воинам проходы на укрепления… Эльфы не желают вступать в битву, но они связаны с людьми обещанием помощи. Они спустятся со своих вершин, когда никто, кроме них, уже не сможет помочь людям. Главное — чтобы эльфы ввязались в бой. Тогда подоспеют те, кто сумеет покончить с ними. Не нужно, чтобы эльфы раньше времени взглянули в лицо своей смерти. В этом случае они вовсе не будут сражаться… И вовсе не людей необходимо сокрушить, — добавил Серый словно для себя, а не для генерала, — а Высокий Народ.

Со стороны лагеря, где стоял королевский шатер, пополз по стылой земле к Предгорью свистящий вой. Полчища демонов, ведомых Серыми заклинателями, двинулись к укреплениям мятежных рыцарей.

ГЛАВА 3

Петляя меж белых валунов, мчались к скальным стенам Красные Псы — когти их высекали искры из камней, струи черного дыма из вывороченных ноздрей стлались по ветру. За Псами клацали мощными клинками лап ужасные Шестиноги. За Шестиногами темной шерстяной волной катилась орда Клыкастых Космачей — эти чудища для удобства передвижения встали на все четыре лапы, отчего были теперь похожи на громадных, покрытых шерстью пауков.

Демоны были лишены своих заговоренных оков, демоны оставили далеко позади своих заклинателей. Да и к чему сейчас чудовищам цепи и поводыри? Освобожденная ярость Темного мира влекла демонов к уготованной им жертве — к людям, густо усеявшим укрепленные булыжниками вершины скальных стен.

Внутри укреплений сэр Эрл, облаченный в полный боевой доспех, с щитом на одной руке, сжимая другой рукой рукоять меча, на которой свирепо скалилась виверна, отдавал последние приказания. Бранад метался по лагерю, передавая поручения Эрла.

Барон Урих подбежал к Эрлу. Лицо Уриха было красно и перекошено.

— Где твои гномы, рыцарь?! — заорал он, брызжа слюной, заглушая приближающийся вой демонов. — Почему Высокий Народ не вступает в битву?! — крикнул он еще, указывая острием меча на скальные пики, где неживыми изваяниями застыли эльфы и горгульи.

— Твое место на западных тропах, сэр Урих, — ответил Эрл. — Ты забыл о том, что присутствие командира вдохновляет воинов?

— Мы погибнем! — заверещал барон так, что ратники Серых Камней, услышав рыцаря с равнин, обернули к нему удивленные лица. — Нас всех сожрут! Сожрут! — срываясь на визг, вопил сэр Урих, вплотную подступая к Эрлу. — Гномы… это все обман! Какие древние подземные ходы?! Где они? Все пещеры, которыми изрезаны эти проклятые скалы, кончаются тупиком! Откуда они возьмутся? Из-под земли кротами выпрыгнут? С неба посыпятся?! Нет никаких подземных ходов! Нет никаких гномов! И эльфы — никакие не эльфы!

Эрл едва сдержался, чтобы не врезать Уриху рукоятью меча в зубы. Но оттолкнул барона щитом с такой силой, что тот едва удержался на ногах и захлебнулся своим криком.

— В следующий раз я ударю мечом, сэр Урих, — сказал Эрл. — Ты пришел сюда, чтобы сражаться, так делай же свое дело.

Барон, прикусив губу, замотал головой — забрало на его шлеме лязгнуло вниз.

— Иди, — сказал Эрл.

Эрла окликнул ратник в простом кожаном доспехе. Оружия у ратника не было. Он тащил, прижимая к груди, большой и явно очень тяжелый кожаный мешок, в котором что-то глухо стучало. Эрл узнал одного из магов Аррата — Орри.

— Мы все приготовили, милорд, — сообщил маг, — но… — Он бросил взгляд в сторону равнины и вздохнул. — Это вряд ли остановит их. Наша сила значительно уступает могуществу Серых. Мы ведь никогда серьезно не занимались боевой магией. Но мы покажем все, на что способны.

— Гариндат? — спросил горный рыцарь.

Маг покачал головой.

— Ему ничего не втолкуешь, — сказал он. — Старик настолько одряхлел разумом, что мало обращает внимание на окружающую действительность…

— Возвращайся на позицию, Орри, — велел Эрл.

— Да, милорд, — кивнул тот, но не уходил.

— Что еще?

— Милорд… — замялся маг. — Почему бездействуют эльфы? Демоны снесут завалы и обрушат укрепления. Нам их нипочем не остановить. Вряд ли у нас получится даже задержать их. Вслед за чудовищами Темного мира идут королевские войска. Они поднимутся по открывшимся тропам, и… Ратники Серых Камней будут сражаться до последнего, но те воины, что пришли сюда с равнин… Их трясет от страха. Еще не вступив в битву, они уже заранее проиграли.

— То, что ты говоришь, мне известно, — произнес Эрл, и голос его звучал твердо. — Пока не пришло время Высокому Народу начать сражаться, приходится рассчитывать только на себя. Возвращайся и жди сигнала.

Орри удалился, сгибаясь к земле под тяжестью мешка.

«А придет ли то время?» — подумал Эрл. Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков, покинул его, лишь только наступили сумерки. И больше не появлялся. К рассвету в груди горного рыцаря возникла словно какая-то ледяная игла — он понимал, что это следствие беспокойства, хотя игла ощущалась на вполне физическом уровне: Эрлу больно было делать глубокий вдох.

Он взобрался на укрепления. Демоны, идущие впереди нечеловеческого воинства: сине-багровые, точно освежеванные, громадные псы с плоскими мордами, — уже мелькали у самого склона. Рычащее фырканье их звучало все громче. К позициям поднялся смрад горящей серы и еще чего-то невообразимо отвратительного.

Горный рыцарь крепче сжал рукоять меча — покрытые густой серой шерстью полумедведи-полупауки, следующие за демонами-псами, один за другим взбирались на валуны и двигались дальше, прыгая с камня на камень.

Оттуда, где закрепились отряды воинов сэра Уриха, сэра Рижака и сэра Астарка, долженствующие защищать западные тропы, зазвенел всхлипывающий визг. Кто-то из ратников равнинных феодалов впал в истерику от предощущения страшной, мучительной и неминуемой гибели.

Сэр Эрл поднял руку с мечом.

За косматыми демонами на валунах показались демоны иного вида: они напоминали чудовищных размеров вшей, но вшей, покрытых наползающими друг на друга красно-черными защитными пластинами. Три пары длинных и тонких ног оканчивались изогнутыми клинками, которые легко вонзались в камень. Эти клинки явно позволяли тварям передвигаться по отвесным стенам с той же легкостью, что и по земле. Быстро перебирая конечностями, демоны вскарабкивались на валуны, на мгновение останавливались, чтобы раскрыть узкую пасть, из которой свисали склизкие бесцветные щупальца, и издать протяжный тонкий вой. И дураку было ясно, что шестиногим демонам не страшны никакие преграды.

Эрл рывком опустил руку — клинок его меча со свистом рассек воздух.

Тотчас с восточных троп полетело к сумрачному утреннему небу многоголосое пение. Горный рыцарь обернулся туда и увидел, как Орри, стоя на возвышавшемся над обрывом отроге, пригоршнями сыпал перед собой из мешка куски гравия. Пение магов, вонзившись в небо, как будто пробило в нем дыру, из которой со свистом взвихрились струи ураганного ветра. Знамена на укреплениях затрепетали, вытянувшись в разных направлениях, — одно или два древка сломались тут же, остальные изогнулись, словно луки. Эрл захлебнулся ветром, который, казалось, дул во все стороны сразу, и закашлялся. Чтобы его не свалило вниз, он отступил на шаг и оперся о меч.

Ветер подхватывал камешки, кружил их — и по мере кружения все сильнее и сильнее набиравшие скорость куски гравия обращались в громадные угловатые булыжники. Несколько десятков дико гудящих воздушных воронок возникло над укреплениями. Как из гигантской пращи, булыжники вышвыривало из воронок — в сторону наступающего врага.

Под скальными стенами все потемнело от каменного вихря. Но вихрь бушевал совсем недолго. Когда он стих, защитники укреплений увидели, что всего-то не более десятка тварей оказались сражены булыжниками. И почти половина из них уже, отряхиваясь и рыча, поднималась на жуткие когтистые лапы — и вновь устремлялась ко входу на тропы.

Эрл дважды взмахнул мечом. Рой стрел и арбалетных болтов разорвал в мельчайшие лохмотья гудящий от напряжения воздух. Но человеческое оружие нанесло демонам еще меньший ущерб. Металлические острия вязли в переплетениях могучих мышц собакоподобных демонов, казалось не причиняя им никакого вреда. Две или три твари остались лежать под стенами — стрелы торчали из их глазниц и пастей.

Второй залп оказался более успешным. Выяснив уязвимые для стрел и болтов места, ратники не тратили зарядов, пытаясь поразить чудовищ в корпус, — ратники били прицельно в глаза и распахнутые в воющем рычании зубастые страшные пасти.

Первая волна демонов задержалась там, где завалы преграждали вход на тропы: собакоподобным тяжело было взбираться на груды булыжников. Стрелы сыпались на них черным смертоносным дождем. Один за другим демоны падали; громадные, несуразные тела их катились вниз по склону, пятная камни темной густо дымящейся слизью, хлеставшей из ран. Вот тогда над укреплениями разразился гром — воины Серых Камней огласили скалы пронзительным ревом боевых кличей.

Но тут завалы на тропах накрыла вторая волна нечеловеческого воинства. Косматые чудовища, орудуя по-паучьи длинными лапами, легко взбирались на завалы. Очень быстро эта волна перехлестнула завалы и забурлила по тропам. Стрелы и болты свистели в воздухе, но поразить демонов оказалось неожиданно трудно. Они ловко прыгали по камням, легко ускользая от несущих смерть снарядов.

Эрл отдал знак приготовиться ратникам — метателям кувшинов и бурдюков с горючей смолой.

На склоне появились шестиногие демоны. Следя за их передвижениями, Эрл обратил внимание на то, что трупы сраженных демонов на склоне зашевелились. Но чудовища не ожили. Начав конвульсивно подергиваться, они вдруг окутались черным дымом, в котором засверкали длинные золотые искры, и почти молниеносно сгорели, оставив после себя только черные пятна жирной копоти.

Со скальных стен полетели вниз кувшины и бурдюки. Ударяясь о камни, они взрывались фонтанами черных тягучих струй. Брошенные факелы подожгли смолу. Извивы горных троп окутались трескучим пламенем, скрывшим чудовищ.

Ратники на укреплениях притихли. Закапали неимоверно мучительные долгие мгновения. И когда из огненных языков показались демоны, вздох недоуменного разочарования прокатился по рядам воинов. Пламя не погубило существ Темного мира, пламя не нанесло им никакого вреда. Тела демонов, прошедших сквозь огонь, полыхали тяжелым темно-красным светом. То, что можно было принять за шерстяной покров, раскалилось — только и всего. Демоны двигались вперед, прыгая с камня на камень. Следом за ними по тропам текли стаи чудовищных багровых псов, а их нагоняли шестиногие Твари. Эти перли вперед и вверх, не разбирая дороги, — преодолевали скальные кручи, со звоном вонзая свои костяные клинки в камень. А там, следом за демонами, уже мелькали среди валунов королевские знамена и знамена с родовыми гербами верных его величеству Константину вассалов.

Эрл вдруг совершенно ясно понял: эту атаку его людям нипочем не отразить.

Услышав крики вокруг, он поднял голову вверх. Горгульи, проведшие в полной неподвижности на острых пиках скал столько времени, что стали уже восприниматься деталью пейзажа, теперь покидали свои убежища. Воинство Высокого Народа закружилось над скалами.

Горный рыцарь почувствовал, как тает ледяная игла беспокойства в его груди. Горгульи, проделав несколько кругов, вдруг взлетели высоко — очень высоко, — превратившись в темные точки на утреннем смурном небе цвета холодного железа. А потом, постепенно снижаясь, понесли своих всадников прочь от укреплений, на которых вот-вот должна была завязаться кровавая битва, — прочь, в ту сторону, где расстилалась под скалами Предгорья голая безжизненная равнина.

Эрл услышал, как вокруг него закричали десятки голосов — изумление и ярость были в этих криках. Никто, кажется, не смотрел уже на несущуюся к укреплениям орду демонов. Все, задрав головы, глядели в небо, тыча вверх пальцами и обнаженными клинками.

Рядом с горным рыцарем откуда-то появился сэр Боргард.

— Что это значит, сэр Эрл? — кривя рот, прокричал хозяин Орлиного Гнезда.

Эрл не ответил. Одна из горгулий, кружась, снижалась над лагерем. Очень скоро она опустилась, подняв волны каменной пыли, в нескольких шагах от горного рыцаря. Глаза сказочного существа сияли глубоким, словно бы человеческим разумом. Всадник горгульи соскочил на землю. Маска его отливала кроваво-красным.

— Пришло время великой битвы! — зазвенело восклицание эльфа, и Эрл узнал голос Рубинового Мечника Аллиария, Призывающего Серебряных Волков. — Пришло время великой битвы, рыцарь!

— Что происходит, Аллиарий?! — крикнул Эрл, бросаясь к эльфу. — Почему воины Высокого Народа покидают нас?!

Рубиновый Мечник расхохотался:

— Неужели ты еще не понял, рыцарь? Воины Высокого Народа стремятся на место битвы! Наше место там, где затаился истинный враг! Что толку рубиться со слугами, гораздо умнее схватиться с их господином! В моем седле есть еще место, рыцарь. Я явился за тобой — поспеши!

У Эрла потемнело в глазах.

— Ты ведь обещал… — прохрипел он.

— Я дал тебе обещание от всего Высокого Народа — сокрушить Константина. А значит, так оно и будет. Еще раз говорю тебе: поспеши, рыцарь!

Сэр Боргард с рычанием бросился на эльфа. Но его движения вдруг замедлились настолько, что граф почти застыл на месте. Нужно было присмотреться, чтобы увидеть, как крохотными толчками тело его изменяет свое положение в пространстве. Мельком оглянувшись, Эрл заметил, что окружающая действительность подернулась мутной дымкой, словно всего реального осталось в этом мире — только он и эльф со своей горгульей.

Глазные прорези в алой маске Аллиария замерцали — будто заплясали круги на темной поверхности воды в глубоком колодце. И колодец этот потянул в себя Эрла. Рыцарь и сам не понял, как оказался у горгульи, услужливо опустившей крыло к его ногам. Холодный солнечный луч сверкнул на стальных перьях, и этот свет, ударив Эрла по глазам, отрезвил его.

Он поспешно отступил на шаг.

— Прекрати это, Аллиарий, — выговорил он. — Мое место здесь. И место Высокого Народа — здесь! Ты обещал мне. Ты обещал всем нам…

Овладев собой, он уже мог контролировать свой разум. Мерцание в глазах эльфа померкло.

— Я говорил только с тобой, рыцарь, — услышал голос Рубинового Мечника Эрл. — С тем, кто принимает решения. И ты принял решение — довериться нам. Разве я в чем-то обманул тебя? Пришло время великой битвы, в которой Константин будет повержен.

— А люди? — спросил Эрл. — Рыцари Серых Камней и их воины? Рыцари, пришедшие с равнин? Ты предлагаешь спасение — мне одному?

— Все они встали под твои знамена, чтобы сражаться и умереть, — ответил на это Аллиарий. — Их место здесь, рыцарь. В любом сражении — важнее всего уловить момент, когда нужно нанести решающий удар. Если воины Высокого Народа вместе с людьми примут бой на скалах Предгорья, этот момент будет упущен. И тогда — кто остановит того, кого вы знали под именем Константина? Я беру тебя с собой, потому что ты — важен. К тому же не ты один удостоишься чести оседлать горгулью. Еще один человек важен для нас, и он безо всяких колебаний принял предложение разделить седло с одним из Высокого Народа. Кажется, этот человек — твой родственник. Его имя — Гавэн.

— Мое войско… мы… Высокий Народ использует нас только для того, чтобы оттянуть и задержать основные силы королевского войска?

— Это единственный шанс на победу, рыцарь, — холодно проговорил Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков.

— А как же гномы? Ты обещал, что войско Маленького Народа придет к нам на помощь!

— Я уже слышал сигнал, который подал Бхурзум. Войско Маленького Народа здесь.

— Где? Я не вижу его, Аллиарий!

— Послушай голос своего рассудка: раздели со мною седло. Ты — не такой, как они все. Твое предназначение — взойти на престол королевства, а не погибнуть в битве. А жертвы неизбежны на любой войне. Почему я должен каждый раз объяснять тебе очевидные вещи?

И снова горный рыцарь ощутил беспощадную правоту слов эльфа. Если он не покинет лагерь вместе с Аллиарием, он, несомненно, погибнет. А если погибнет, значит, этот долгий путь к престолу пройден зря. Вернее, не так… Значит, где-то на этом пути он свернул не туда… Эрл даже усмехнулся своей недавней глупости. Действительно, как просто…

— Ты — истинный король Гаэлона, — сказал эльф. — И твоя жизнь священна. Эти воины должны гибнуть за тебя, а не ты должен гибнуть за них. Посмотри на меня, рыцарь. Не прячь от меня своих глаз…

Если бы Аллиарий не произнес этих слов, Эрл взошел бы по крылу горгульи в спасительное седло. Но требование эльфа запустило в его голове привычный запрет, который рыцарь давно усвоил для себя: когда говоришь с Высоким Народом, не смотри в их глаза. Тогда ты сможешь себя контролировать.

Эрл встрепенулся.

— Я останусь здесь, Рубиновый Мечник, — поспешил ответить он. И положил руку на рукоять меча.

Неожиданно и страшно изменился облик эльфа в то же мгновение. Зеленые волосы вздыбились, а из-под маски плеснуло ядовитое шипение. Подчиняясь инстинкту, Эрл отшатнулся и выхватил из ножен меч. Тонкий клинок тотчас сверкнул в руке эльфа…

То, что произошло потом, как-то выскользнуло из памяти горного рыцаря. Вой и рычание идущих на приступ демонов ввалились в его уши, и только тогда Эрл сообразил, что до этого он не слышал ничего, кроме голоса эльфа.

Сам Аллиарий пропал. Исчезла и его горгулья. Граф Боргард, обалдело смаргивая, смотрел на здоровенный двуручный топор в своих руках.

Несколько ударов сердца Эрл не мог понять — говорил ли он с Призывающим Серебряных Волков или это только ему привиделось. А затем увидел вонзенный в камень меч с рубиновой рукоятью, меч, лезвие которого было тонким, точно волос из гривы единорога.

От сверкающего клинка побежали по серой земле серебряные блики. Блики запрыгали по камням, отдаляясь от клинка, но не угасая, а становясь все ярче и больше — наполняясь жизнью. Спустя мгновение они приняли вид очень крупных животных, словно вылитых из живого серебра. Сияние, которое испускали эти существа, слепило глаза.

Эрл сквозь зубы пробормотал ругательство. Лицо его пылало. Боргард попался ему на глаза.

— Как это?.. — проговорил граф, изумленно осматриваясь. — Откуда это?..

— Не время для разговоров! — крикнул ему Эрл. — Время для великой битвы!

Стая серебряных волков обрушилась вниз со скальных отрогов — прямо на орду воющих демонов.

Ох и натерпелся страху гончар из славного города Дарбиона в это утро! Сначала-то он чуть не заснул, лежа на липком от крови дощатом полу среди полуживых гвардейцев. Но не успел однорукий возница провезти телегу и половину дороги — земля задрожала так, что деревянные колеса запрыгали, словно телега понеслась вниз по щербатой лестнице. Осмелившись высунуть голову за борт, Равв едва не лишился чувств от ужаса — в мертвенном свете холодного утреннего солнца прямо на них катилась лавина чудовищ, спущенных со своих заговоренных цепей. Равв нырнул обратно на днище, закрыл голову руками и попытался молиться. Но слова молитвы путались и вязли в окостеневшем рту. Сколько продолжался весь этот кошмар, Равв точно сказать бы не смог — время для него остановилось. Он будто оказался в гулкой полости громадного барабана, по которому лупило не менее сотни палок — так сотрясала его тело дрожь ужаса. А когда вокруг стало потише, несчастный ополченец не сразу поверил в то, что и на этот раз остался в живых.

Не решаясь выглянуть и осмотреться, он почувствовал, что телега, кажется, не движется. А он сам, до того лежавший вроде бы на дне телеги между двумя стонущими ранеными, сейчас почему-то оказался прижатым к борту — и никто рядом с ним не стонал. И ветер, ранее не проникавший за тележные борта, теперь трепал его волосы и леденил конечности.

Потом наверху что-то захлопало и затрещало. Стрелы тонкого режущего свиста полетели с небес, и облака зашевелились булькающим клекотом. Равв все-таки поднял голову. И обнаружил, что лежит на обломках телеги, вокруг которых раскиданы мертвые тела. Ноги одного из мертвецов покоились на спине гончара. Поодаль валялась какая-то кровавая лепешка с уродливо вывернутыми конечностями, оканчивающимися копытами. Однорукого возницы нигде видно не было. Равв сообразил, что каким-то образом опять выжил, попавшись на пути орде демонов, но радости по этому поводу не испытал.

Потому что небеса все так же исходили свистом и клекотом.

Равв вспомнил, что уже слышал такое — в Агаре, в ту гиблую ночь, когда город подвергся налету… мятежных магов, вырядившихся как эльфы, — так объяснили после ополченцам гвардейские капитаны. Тогда Равв удачно спрятался в ворох соломы в углу сарая, который ему и еще полусотне таких же ополченцев определили в качестве казармы, — спрятался и заткнул уши, чтобы не помереть от испуга. Теперь прятаться было негде. Теперь нужно было бежать — подальше отсюда и как можно быстрее.

И Равв побежал.

По голой равнине — сколько хватало взгляда — метались громадные тени. Ополченцу почему-то казалось, что даже прикосновение тени способно оборвать тонкую нить его драгоценной жизни, поэтому на бегу он то и дело менял направление, как преследуемый охотничьими псами заяц. Постоянно что-то вспыхивало и трещало, озаряя равнину мгновенными всполохами. Лохмотья горелой плоти сыпались с неба. Фрагменты тел Смрадокрылов шлепались о землю и разлетались брызгами черной слизи. Стальные перья, напоминающие кривые клинки, вращаясь, глубоко вонзались в мерзлую твердь.

Страшный бой гремел в небесах.

Вверх Равв рискнул взглянуть один-единственный раз. А взглянув, ахнул:

— Эльфы! Сожри меня Харан — эльфы! — и припустил еще быстрее.

Бугры шатров королевского лагеря, приближаясь, раскачивались и подпрыгивали в глазах Равва. Этот лагерь был единственным ориентиром, которым располагал в бешеном своем бегстве ополченец. Единственным местом, где он мог бы найти спасение от бушевавшего вокруг сумасшествия… Хотя — судя по тому, как беспорядочно бегали люди между этими шатрами — и в лагере вряд ли было возможно спастись. Но больше бежать было некуда…

Когда наверху прекратился грохот, свист и клекот, когда перестали озарять равнину вспышки магического огня, — Равв не заметил. Просто в какой-то момент он обратил внимание на то, что среди шатров лагеря прекратилась паническая беготня. Капитаны выстраивали отряды гвардейцев, а маги в серых балахонах и остроконечных колпаках соединились в живые кольца, сцепившись друг с другом за руки. Тогда-то и понял Равв, что, кроме завывания ветра, не слышит ничего. И сразу же увидел сияющих в свете солнца горгулий — несколькими широкими клиньями они с воздуха атаковали лагерь. Зеленоволосые всадники восседали на горгульях.

«А Смрадокрылов-то, видать, больше нет в этом мире…» — догадался Равв.

И немедленно рухнул на землю, запнувшись о торчавшие из земли камни одного из множества гномьих колодцев, раскиданных по равнине. Боли в ушибленной ноге ополченец не почувствовал. Он сидел на земле, с раскрытым ртом уставясь в сторону лагеря.

Потому что из центра кругов, образованных взявшимися за руки Серыми, рванули к небу лохматые столбы небывалого остро-синего цвета. Более десятка таких столбов пронзили небо над лагерем.

Равнину окатило ослепительной голубой волной. А столбы, трепеща, загудели и стали разрастаться на вершинах гигантскими щупальцами. Щупальца зашарили в головокружительный выси, точно ища подходящую жертву, чтобы схватить ее и уничтожить.

Никогда ничего подобного Равв в своей жизни не видел.

Эльфы на своих горгульях бросились врассыпную, разбив стройные клинья.

И Равв услышал где-то рядом с собой оглушительный скрип. Так, наверное, должны скрипеть, открываясь, врата в царство демонов, где правит жуткий Темный Харан. Земля вдруг встала на дыбы и сбросила с себя Равва.

Взвизгнув, ополченец куда-то покатился, обо что-то шлепнулся… И вдруг снова ощутил под собой твердь. Но твердь эта тотчас заходила под ним ходуном, когда он увидел диковинное, неслыханное…

Гномий колодец, куда он угодил, несясь по равнине не разбирая дороги, раскрылся. Две громадные полукруглые каменные створки поднялись, выпустив облака тысячелетней пыли и удушающего подземного смрада.

А из земляного нутра выпрыгнул коренастый карлик, облаченный в кольчугу невиданного красного металла. Шипастый круглый шлем прикрывал крупную голову. В одной руке карлик держал прямоугольный щит почти с него самого размером, в другой — причудливо изогнутый меч. Карлик сорвал со своего лица какие-то тряпки, обнажив заросшее рыжей бородой свирепое лицо, и взмахнул мечом.

Тут Равв, ставший первым человеком за долгие века, кто узнал истинное назначение гномьих колодцев, плавно скользнул в глубокий обморок — и уже не видел того, как еще и еще открываются колодцы, как темным фонтаном выплескиваются оттуда сонмы и сонмы воинов Маленького Народа, которому наконец-то вернули древнее право носить при себе оружие и сражаться.

Заклинания, заученные когда-то давно, в те времена, когда он еще готовился вступить в Орден Горной Крепости Порога, теперь послушно всплывали в памяти сэра Эрла.

Прошелестев губами Большое Слово Гибельных Брызг, горный рыцарь швырнул в ринувшегося к нему шестиногого демона пригоршню черной энергетической субстанции. Мириады крохотных черных клинков пронзили несуразное тело, разбив, как лед, защитные пластины. Тварь завалилась набок, и на нее тут же скакнул другой демон — косматый, словно медведь. Пасть, скалящаяся чудовищными клыками, торчащими вразнобой, раскрылась в сиплом реве. Эрл подставил щит под удар когтистой лапы и из-под щита коротким выпадом распорол брюхо демона. Длинный разрез открыл черную дыру, в которой копошилось нечто похожее на клубок червей. Краем щита Эрл сшиб демона в пропасть.

Рядом с ним чудовищный багровый пес и серебряный волк, на сияющих боках которого темнели следы от громадных острых зубов, сцепившись, катались по камням. Эрл, быстро и тщательно примерившись, вонзил меч в глаз демона. Клинок громко скрипнул о кости черепа, когда рыцарь вытягивал меч обратно. Волк тотчас вскочил на все четыре лапы и, наскоро отряхнувшись, стал взбираться на груду булыжников, на вершине которой замер еще один косматый демон. Видимо, косматый уже выбрал жертву — он припал к камням, готовясь прыгнуть… Но не успел. Не успел и серебряный волк. Эрл разорвал демона на куски Ослепительным Словом Лезвийной Мельницы.

Рыцарю показалось, что волк оглянулся на него с благодарностью.

Шестиногая тварь, воздвигшаяся на насыпи укреплений, выплюнула из пасти сноп бесцветных щупалец в лицо Эрлу. За мгновение до этого рыцарь успел поднять щит. Щупальца оплели щит и стиснули его, превратив в груду обломков. Мощный удар топора развалил узкую морду надвое. Эрл, прижав к груди занывшую от удара руку, доспешный металл на которой оказался смят, точно пергамент, отскочил в сторону.

Граф Боргард стряхнул с широкого лезвия топора капли черной слизи и подхватил с земли чей-то щит, густо забрызганный кровью. Эрл принял щит, но граф не отпускал его.

— Надо отходить! — крикнул хозяин замка Орлиное Гнездо. — Их уже не остановишь!

За спиной Боргарда ощетинились тяжелыми копьями его ратники. Ловко перебравшись через завалы, шестиногая тварь кинулась на них, но повисла на остриях копий, сразу же обломив три из шести древков, удерживающих ее над землей.

Боргард стоял, поигрывая топором, почти вплотную к Эрлу — по левую его руку. По правую руку горного рыцаря отряд ратников во главе с бароном Трагганом держал оборону наполовину рассыпавшегося завала, на который все лезли и лезли демоны.

— Надо подниматься выше! — крикнул еще Боргард. — Линия обороны прорвана в нескольких местах. Западные тропы кишат чудищами. Все, что осталось, — это узкий коридор. Левый фланг держат мои ратники. Правый — воины барона Траггана.

Эрл громыхающей скороговоркой прохрипел Песнь Жидкого Льда. Два косматых демона и тварь, похожая на громадного пса с содранной шкурой, обросли толщей магического льда и обрушились вниз со скального обрыва. Эрл знал, что, ударившись о камни, они разлетятся на осколки.

— Сэр Атун? — не оборачиваясь, крикнул Эрл.

— Погиб! — рявкнул в ответ Боргард.

— Маги?

— Мертвы!

— Рижак и Астарк?!

— …и сэр Урих! — продолжил за него граф. — Эти слюнтяи прогнулись под напором демонов почти сразу же. Они и их ратники попытались бежать, но не смогли. Если бы не подоспели мои люди… лагерь пал бы еще час назад. Все мертвы, сэр Эрл, все мертвы, кроме нас! Надо отходить! Надо подниматься выше в горы…

Лапа, вооруженная длинными кривыми когтями, вцепилась в булыжник завала. Эрл и Боргард почти одновременно ударили по ней. Меч и топор размозжили конечность — и ее обладатель, воя, полетел в пропасть под укреплениями.

Эрл кинул взгляд на вершину кучи камней. Два багровых пса рвали на части серебряного волка — его раны источали серую полупрозрачную дымку. Сколько уже этих удивительных созданий, принявших на себя первый удар атаки демонов, погибло на глазах горного рыцаря! А этот, кажется, был последним…

Сэр Эрл сначала прочел Закрывающее Слово Тьмы. А потом, когда из трещин в камнях поднялась непроглядная чернота, ответил Боргарду:

— Отходим.

И он, и оставшиеся в живых рыцари Серых Камней — граф Боргард, хозяин замка Орлиное Гнездо, и барон Трагган, хозяин замка Полночная Звезда, — понимали: это отступление всего только отсрочка неминуемой смерти. Пусть там, на верхних отрогах, они отобьются от демонов, пусть воля богов будет такова, что они выживут в этой битве… Но несметные полчища королевских солдат рано или поздно настигнут их, горстку израненных и измученных…

Боргард ухнул филином, подавая знак Траггану. И, видя, что из-за завесы Тьмы не появляется ни одна ощеренная пасть, спросил Эрла:

— Что это за дерьмо?

— Это задержит тварей, но ненадолго, — ответил горный рыцарь, надевая на левую руку щит. — Нам хватит времени, чтобы отступить на ведущие вверх тропы.

Откуда-то появился Бранад. Шлема на нем не было. Лицо заливала кровь.

— Простите, милорд… — задыхаясь, сказал он Эрлу. — Мне казалось, я навсегда потерял вас в этой неразберихе. Одно из чудищ, которое я пронзил мечом, рухнуло прямо на меня, едва не задавив…

Боргард скользнул по Бранаду равнодушным взглядом. Эрл, который не думал уже увидеть своего оруженосца живым, хлопнул Бранада по плечу.

— А что, сэр Эрл, — хмыкнул вдруг граф Боргард, подняв забрало, — сдается мне, еще какое-то время престол Гаэлона будет пустовать.

Горный рыцарь взглянул прямо в глаза хозяину Орлиного Гнезда.

— Ага, — сказал Боргард. — Идя по пути Долга, мы должны были наступать в твой след, сэр Эрл, потому что когда-то мы все избрали этот путь. Этой ночью мне показалось, что ты свернул на такую тропку, куда нам ходу нет. Но я рад, что ошибался. Я рад, сэр Эрл, что ты остался там, где и должен был остаться. Печально было бы понимать, что мы присягали в верности не тому. Главное… — будто прочитал Боргард мысли Эрла, — чтобы беззаконного короля не стало. Так ведь?

Говорить что-либо показалось Эрлу ненужным. Он просто кивнул.

В первый раз Равв вынырнул из пучины беспамятства, когда равнина все еще сотрясалась от тяжкого грохота. Он открыл глаза — лагерь полыхал. Но не обычным пламенем, а чем-то совершенно невообразимым: по земле скользили извивы синих молний, шатры взрывались громадными черными цветками, зазубренные клинки желтого с прозеленью огня рвали на части метавшиеся среди всей этой бешеной вакханалии фигурки людей и гномов. Потом небеса стали пульсировать ослепительными вспышками — и Равву пришлось закрыть глаза, чтобы их не выжгло. Снова теряя сознание, он так и не понял: жив он или уже умер.

Когда он пришел в себя во второй раз, вокруг было тихо. Только потрескивал где-то невидимый в клубах бурого дыма огонь.

Рядом с ним стояли гномы — пятеро. У троих из них бороды были сожжены почти полностью, так что сквозь спекшиеся жесткие волосы просвечивала покрасневшая кожа, у двоих бороды оказались целы, но пропитаны кровью, словно подушки на постели зарезанного во сне. Доспехи всех пятерых изъязвляли черные рассечины, и отчего-то Равв сразу понял: далеко не все эти пробоины являлись следами от ударов человеческого оружия.

Он поднял голову, озираясь. Один из гномов что-то сказал собратьям на своем гнусавом, точно состоявшем из одних только согласных, гномьем языке. Равву показалось, что голос карлика звучал удивленно.

Когда двое из Маленького Народа подхватили его под руки и потащили куда-то, Равв решил не сопротивляться.

Куда волокут его карлики, Равв не видел. Так густо заливал все бурый дым, что разобрать местности не представлялось возможным — словно гномы тащили несчастного ополченца по лабиринту, стены которого беспрестанно струились и меняли свое положение. Держать все время голову поднятой было больно, и Равв опустил ее. Он почти сразу же зацепился взглядом за оторванную по локоть человеческую руку, сжимавшую меч с обломанным клинком. Потом дымная стена ворохнулась в сторону, открыв скрюченный труп карлика, нанизанный на копье. Потом Равв увидел другое тело: обугленное до черноты, почти голое, прикрытое только лоскутами серого балахона, вплавленными в плоть. А потом останки — людей и гномов — стали попадаться еще чаще. Трупов было так много, что карлики, влекущие куда-то ополченца, не обходили их, а перешагивали, перетаскивая за собой и своего пленника.

Внезапно струи бескрайней бурой завесы расступились. Карлики внесли Равва в какой-то громадный шатер, стены которого были абсолютно прозрачны. Равв ничему уже не удивлялся, чувства его притупились, как лезвие ножа, которым долго били по камням. Потому он не издал ни звука, увидев в нескольких шагах от себя двух самых настоящих эльфов. Они были точно такими же, как их описывали в многочисленных преданиях и сказках: нечеловечески стройными, в удивительных одеждах… Мечи с необычно тонкими клинками висели на их боках, серебряные маски посверкивали на лицах… Рядом с двумя из Высокого Народа стоял гном: облик его по сравнению с эльфами был безобразен. Ширина плеч гнома раза в полтора превышала его же рост. Кольчуга из неизвестного Равву белого металла покрывала карлика до колен, а седая борода спускалась до самой земли. Черт лица седобородого гнома невозможно было разглядеть — лицо его просто тонуло в невероятном количестве морщин. Гном опирался на четырехугольный щит, испещренный засечинами и черными пятнами копоти, кривой меч с иззубренным клинком был укреплен за его спиной.

Эти трое: эльфы и гном — стояли вокруг какого-то прозрачного шара, словно вокруг костра. Равв вдруг заметил, что в шаре мутно плавает голое и иссохшее чье-то тело. Карлики, швырнув на землю Равва, попятились, почтительно удаляясь.

Седобородый гном прогнусил что-то непонятное, обращаясь к одному из эльфов. Тот обернул к нему серебряную маску.

— Говори на человеческом языке, Бхурзум, — певуче-звонко произнес эльф, — звуки речи Маленького Народа раздражают мой слух… правда, менее, чем если бы кто-то из Маленького Народа вздумал говорить на одном из наречий Высокого Народа.

— Я просто поблагодарил богов за то, что поблизости лагеря все-таки нашелся единственный выживший из людей, — пробубнил в нос гном, — мое воинство и так убавилось вполовину, чтобы отдавать вам еще одну жизнь… Я и не думал, что эти маги окажутся так сильны… На моих воинах были лучшие из доспехов, что когда-либо выковывал Маленький Народ, и все равно их мерзкие заклинания мяли заговоренный металл, будто тряпки…

«Единственный выживший»! — гулко отдалось в голове Равва.

— Я понял, что ты сказал, Бхурзум, — ответил ему эльф. — Теперь произнеси от имени всего своего народа: вы получили, что хотели?

— Мы получили, что хотели, — сказал гном. — Цена, которую нам пришлось заплатить за отмену древнего запрета носить оружие и сражаться, — велика… Очень велика. Но… все честно.

Заговорил другой эльф. Голос его звучал звонче.

— Цена велика, так ты сказал, Бхурзум? Твой народ почти так же многочислен, как и человеческий. Что вам стоит потерять тысячу-другую жизней? Высокий Народ утратил сегодня семнадцать своих детей. Семнадцать, ты представляешь себе?! Нас так мало, что смерть даже одного из нас — уже великая потеря!

— Я знаю, за что заплатил, — буркнул гном, помолчав немного. — А что получили вы?

— А это уже не твое дело. Мы больше не задерживаем тебя.

— Я и сам не желаю оставаться здесь больше, — заметил седобородый и, подхватив свой щит, направился прочь из шатра. Равв видел, как, уходя, он с опаской косился на прозрачный шар с плавающим там телом.

— Что ж, — следя за тем, как гном исчезает за прозрачными стенами чудесного шатра, произнес один из эльфов. — А теперь, дражайший Орелий, Танцующий На Языках Агатового Пламени, давай разберемся с тем, что получили мы…

— Этот сосуд представляется мне покрепче старого, — сказал эльф, названный Орелием, разглядывая Равва. — В нем есть некая сила, которую он сам не осознает. Жаль, он мог бы достичь многого в своем мире, если бы лучше знал себя…

«Это они о том, какой я невероятный везунчик! — догадался Равв. — Во скольких передрягах побывал, а все целехонький! Великие боги, да неужели они вознамерились забрать меня с собой — в свои Чертоги?!» — вдруг пришло ему в голову.

— Добрые господа!.. — счел нужным заговорить он. — Милорды… ваши сиятельства… Вы не подумайте, что я по своей воле против вас сражался-то! Я ж человек мирный, я никого никогда и пальцем…

— Помолчи, — прервал его Орелий. — Ты считаешь, что удостоился чести посетить Тайные Чертоги? И ты прав, гилугл…

Слезы хлынули из глаз Равва. Великие боги! Милостивая Нэла! Храбрый Андар! Светоносный Вайар! Надо же было попасться в ополчение королевского войска, пережить тяготы долгого похода и ужасы сражений, чтобы получить в награду за все страдания — такое!

— Я сказал тебе, помолчи, — велел Танцующий На Языках Агатового Пламени, и Равв тут же заткнулся. — Начинай, Хранитель Поющих Книг Лилатирий, — обратился эльф к своему собрату.

Хранитель Поющих Книг поднял вверх руки, между которыми пробежала тоненькая зеленая искорка. И прозрачный шар у ног эльфов помутнел и треснул. И скорченное в нем тело медленно поднялось в воздух, примерно на уровень человеческого роста.

Тут Равв последовательно испытал два потрясения подряд.

Во-первых, он почему-то вдруг понял, что это сине-черное тело — живое. Во-вторых, он узнал перекошенное темное лицо с громадным носом-клювом. Оно принадлежало его величеству королю Гаэлона Константину Великому.

Орелий поднял руки к закрытому маской лицу и зашевелил пальцами.

Тело короля мелко задрожало. А Равв вдруг ощутил, что и его поднимает в воздух. Члены гончара из Дарбиона сами собой прижались к телу, и Равв свернулся в клубочек, словно младенец в утробе матери. Ему стало так тепло и благостно, что он заурчал. И не испытал никакого беспокойства, когда изо рта Константина заструилась алая, будто кровь, субстанция.

Вокруг все затрещало. От фигур эльфов посыпались искры.

Алая субстанция, напоминающая призрачную змею, скользнула к лицу Равва. Он послушно открыл рот, подчиняясь то ли собственному импульсу, то ли приказу извне. Что-то обжигающее вошло в него.

И все изменилось.

Жуткая боль пронзила тело гончара. Он ощутил невероятную, невыразимую мощь, но мощь эта была направлена внутрь него, она пожирала саму себя и разбухала сама в себе — и тело Равва стало для нее тюрьмой…

Равв раскрыл рот, чтобы извергнуть из себя эту мучающую его боль, но не смог… Потому что перестал быть собой.

Прозрачный шар сомкнулся вокруг его тела.

Эрл первым увидел их — горгулий, несущих над скальными пиками своих величественных всадников. Увидел — и поймал себя на том, что неожиданно явившееся спасение не вызвало в нем никаких чувств.

Их осталось менее полусотни: сэр Эрл, Бранад, граф Боргард — и воины Серых Камней, среди которых большинство было из замков Орлиное Гнездо и Полночная Звезда. Барон Трагган, хозяин Полночной Звезды, погиб в самом начале отступления. Пронзенный пробившими панцирь когтями косматого демона, он обхватил тварь и увлек ее за собою в пропасть.

Этот демон оказался одним из последних. Еще шесть тварей унесли жизни двух ратников, а когда с демонами было покончено, на узкую горную тропу, где держали оборону воины Серых Камней, ступили отряды королевских гвардейцев.

В этом месте тропа была шириной всего в несколько шагов, но выше в горы она значительно расширялась. Поэтому Эрл принял решение: прекратить отступление и принять бой здесь, где узость тропы сводила на нет многократное численное преимущество противника. Если бы они продолжили отход, полные свежих сил королевские солдаты настигли бы их в менее удобном для отражения атаки месте.

Но и в этом узком пространстве между нависающими скальными стенами воины Серых Камней, среди которых не было ни одного, кто бы не имел на теле сколько-нибудь серьезную рану, едва сдерживали напор врага — даже несмотря на то, что дополнительной преградой на пути атакующих стала стена из мертвых тел…

Эрл первым увидел горгулий. Он встретил прямым ударом меча очередного ратника, скатившегося с груды мертвецов, и шатнулся в сторону. Бранад поддержал его.

— Вернулись, милорд! — простонал-проговорил Бранад. — Они все-таки вернулись!

Ратники Серых Камней закричали, указывая в небо, где кружили горгульи: кто-то от облегчения и радости, а кто-то — для устрашения противника. Но так или иначе, атакующие услышали эти крики. Атака захлебнулась. Ряды королевских воинов подались назад, смяв тех, кто напирали сзади. Кое-кто из ратников Серых Камней ринулся было вдогонку, но Эрл и Боргард в один голос осадили воинов.

Горгульи начали пикировать на королевское войско. В руках эльфов засверкали жезлы, выпускавшие рои смертоносных черных пчел и струи белого шипящего пламени. Вопли страха, метавшиеся над рядами солдат, сменились воплями боли.

— Назад! — крикнул Эрл. — И как можно быстрее.

— Бежать? — удивился Боргард. — Зачем?

— Делай, как я говорю, граф!

Ратники поспешно кинулись вверх по тропе. И как выяснилось очень скоро, не зря. Спасавшиеся бегством королевские солдаты не разбирали дороги и не выбирали направление. Тот участок тропы, где еще недавно держали оборону люди Эрла, вмиг затопило потоком полураздавленных человеческих тел. Ратникам Серых Камней пришлось еще довольно долго рубить гвардейцев и наемников, вынесенных к ним этим потоком.

Кончилось все внезапно.

Воинство Константина скатилось к подножию Предгорья, оставив сотни раненых и затоптанных.

Тогда на высокие отроги скальных стен, теснивших залитую кровью тропу, стали садиться горгульи. Ратники Эрла завороженно наблюдали за этим. Никогда еще никто из них не видел эльфов так близко.

Одна из горгулий села прямо на тропу. Эльф в серебряной маске легко сбежал по стальному крылу и направился к горстке притихших воинов. Эрл шагнул вперед, навстречу эльфу. Почему-то горный рыцарь был уверен, что тот, кто явился к нему, — Аллиарий.

Теперь одеяния эльфа казались темными, будто от пыли. И волосы его, всегда ниспадавшие ровными, словно невесть какими тяжелыми прядями, были растрепаны. Но серебряная маска сияла под лучами солнца незапятнанно-чисто. Видно, эльф не так давно сменил на нее свою алую маску войны.

Эльф заговорил, остановившись в нескольких шагах от горного рыцаря, и Эрл, узнав голос, убедился, что перед ним тот, кого он и предполагал увидеть.

— В этот день, — произнес Аллиарий, — каждому воздается по заслугам его. Потому что для всего есть свое время, а течение времени не дано остановить ни смертному, ни бессмертному…

Он помедлил немного, прежде чем произнести:

— Называвший себя королем Гаэлона Константином Великим — пал. Да здравствует новый король Гаэлона — Эрл Победитель!

Боргард первым опустился на колени. Ратники Серых Камней последовали его примеру.

Эрл опустил голову. Безмерная усталость навалилась на него. Он знал, что Призывающий Серебряных Волков способен прочесть его мысли. Поэтому только подумал, а не произнес вслух:

«Если бы я погиб в этом сражении, мое место бы занял тот… второй, которого вы почли нужным, — дядюшка Гавэн?»

Рубиновый Мечник Аллиарий ответил:

— К чему гадать об уже свершившемся, рыцарь? Ведь любая догадка будет ложью. Только то, чего уже нельзя изменить, — истина.

Генерал Гаер очнулся, когда битва была в самом разгаре. Он выполнил все, что требовал от него Серый, и его разум освободился от магических пут. Генерал со своей свитой находился под скальными укреплениями. Бой гремел далеко наверху. Обретя себя, он непроизвольно вздрогнул, и железо на нем лязгнуло.

Один из его телохранителей обернулся к нему.

— Им недолго осталось, милорд, этим ублюдкам! — сказал он. — Эльфы-то… Или кто они там есть на самом деле… Сбежали, милорд!

Гаер ничего не ответил на это. Он смотрел на рыцаря, словно увидел его впервые. Потом пришпорил коня и направил его вверх по склону. Копыта скакуна вязли в гравии, несколько раз животное споткнулось, и генерал, чтобы не вылететь из седла в полном боевом облачении, спешился.

Выхватив меч, он пошел к тропе. Телохранители, оставив своих коней, поторопились за ним. Гаер слышал их речи — испуганные и растерянные. Они считали, что генерал помешался из-за гибели сына, что он — не в своем уме. Он даже не пытался их разубедить.

Да что они могли понять! Всю свою жизнь сэр Гаер прожил ради этой войны, истинной войны — что есть подлинное счастье для настоящего мужчины. Он только сейчас осознал: ожидая счастья, он и был счастлив. Готовясь стать героем легенд, он уже был этим героем. Это звание оставалось только подтвердить.

Но когда наступил долгожданный момент… все рухнуло в один миг.

Последняя подлая пощечина от Серого мага окончательно расставила все по своим местам. Генерал королевской гвардии сэр Гаер на самом деле оказался фигляром. И единственный значимый вклад, который он был способен сделать в дело великой битвы, — это выполнить то, что ему велели. И то — не сознательно, а будучи управляемым чужой волей. Мерзавцы маги отняли у него даже право самостоятельно мыслить и действовать.

А самое страшное было в том, что — по сути — он ничего бы не смог изменить, даже получив возможность начать все заново. Люди в этой войне являлись попросту разменной монетой. Решения принимали не люди.

Но все-таки кое-что у него отобрать не сумели. Он рожден был воином, значит, и умрет воином.

Генералу удалось подняться по тропе туда, где кипела битва. Гвардейцы, воодушевленные его появлением, утроили напор. На какое-то время душа сэра Гаера возликовала и обрела устойчивый покой. Но коварная стрела, пущенная кем-то из мятежников с верхних скальных отрогов, клюнула генерала в лицо, угодив точно между прутьями забрала. Гаер лишился одного глаза, к тому же застрявшее глубоко в глазнице острие повредило что-то в его голове — приступ неимоверного головокружения не позволил ему сражаться дальше. Истекающего кровью генерала вытащили с поля боя.

Рыцари генеральской свиты не колебались, решая, что предпринять дальше.

— Надо в лагерь его сиятельство везти, — безапелляционно заявил один из них. — Там Серые его сиятельство живо на ноги поставят. Живо вас на ноги поставят, милорд! — проговорил он, наклонясь к раненому Гаеру, громко, как говорят с глухими или детьми. — А то и, глядишь, новый глаз сделают. Для этих Серых новый глаз сделать — раз плюнуть!

Генерал Гаер не позволил отвезти себя в лагерь. Для этого ему даже слова не понадобилось произнести. Он просто поднял руку и большим пальцем изо всех сил ткнул в кровоточащую глазницу — туда, где затаился источавший пульсацию страшной боли наконечник стрелы.

ГЛАВА 4

— Тварь получила имя — Ловец Страха. Эта Тварь сама по себе совершенно неопасна, но у нее, пожалуй, самый сильный и изощренный магический дар из тех, что мы когда-либо наблюдали у монстров из-за Порога. Ловец подчиняет себе некоторые виды других Тварей — их органы чувств становятся органами чувств Ловца. Тварь воспринимает действительность через подвластных себе чудовищ. Но это только малая часть уникальной ее магии…

Белый человек с мутным лицом, плавающий в теплом полумраке, откашлялся и продолжал:

— Ты знаешь это: каждый человек испытывает страх, лишь безумец неспособен бояться. А что такое — испытывать страх? Каждый человек, оценивая ту или иную ситуацию, подспудно предполагает самый худший для себя вариант развития событий. Это что-то вроде защитной реакции разума: предположить — значит предугадать, значит предотвратить. Это — предмысленный импульс, исток всех мыслей, рождающих действие. Потому что испокон веков человек, как и всякое живое существо, принужден выживать во враждебном ему мире… Да… Так вот, этот первоначальный импульс и вовсе не всплывает на поверхность сознания: подчиняясь ему, ты не осознаешь его. Переходя бурную реку по ветхому мосту и видя на своем пути прогнившее бревно, ты же не останавливаешься и не погружаешься в глубокое раздумье на тему: а что же будет, если я не перепрыгну это бревно, а наступлю на него? Подчинившись молниеносному импульсу страха, ты перепрыгнешь опасное бревно и пойдешь дальше. Выходящий за Стену рыцарь, рассчитывая свои действия, точно знает, как поведет себя его враг, потому что повадки всех Тварей давно изучены и потому что, слыша и видя противника, он способен предугадывать его поведение. Но и он неспособен притушить вспыхивающие в его разуме импульсы страха, потому что эти импульсы неощутимы.

Тошнотворный полумрак понемногу рассеивался. Человеческая фигура уже не плавала в нем. Она застыла, обретя предназначенное ей место в пространстве. Но все еще оставалась мутной — ни черт лица, ни подробностей одеяния рассмотреть не удавалось. Только мерцал темнотой, раскрываясь и закрываясь, провал рта.

— Ловец Страха способен улавливать импульсы первозданного страха своего противника. И основывать на них свои действия, предпринимая то, чего противник опасается более всего. И оружие его — это подвластные ему Твари. Ловец как бы сливается с ордой чудовищ в единое целое. Мы детально изучили рассказ Ранка о той, первой, битве с Ловцом. И, сопоставив этот рассказ со своими собственными наблюдениями, пришли к такому выводу. Ловец Страха знал, что представляло наибольшую опасность для дозора Равара в тот или иной момент. И воплощал инстинктивные страхи рыцарей в действительность… Да слышишь ли ты меня?

Полумрак, зашипев, мгновенно сгорел в трескучем факельном пламени. И окружающий мир стал привычно ясным, ограничившись каменными стенами комнаты. Герб отнял чашку от губ лежавшего на жесткой кровати Кая, и Кай запоздало почувствовал во рту вяжуще-горький вкус.

— Слышишь, — всмотревшись в лицо Кая, подтвердил Герб.

Он поставил чашку себе на колени. Кай попытался повернуть голову, но у него получилось только слабо ворохнуться.

— Пока ничего не говори, — предупредил старый болотник, — ты уже полностью пришел в себя, но говорить и двигаться еще рано… Ты уничтожил Ловца, брат Кай, мой мальчик. А мы добили обезглавленное, бьющееся в конвульсиях громадное чудовище, состоявшее из более чем двух десятков самых разных Тварей.

Кай закрыл глаза. Потом снова открыл их. Медленно ворохнул тяжелый, будто разбухший, язык во рту. И провалился в сон.

…Когда он проснулся, в комнате никого не было. Факелы уже не горели, но из узких окон лился неяркий свет, в лучах которого кружились снежинки. Кай попытался скинуть с себя тяжелую звериную шкуру, и ему это удалось. Он сел на кровати, хотел было встать, но тут увидел свои руки, обнаженные по плечи. Это были не его руки. Это были какие-то иссохшие черные ветки. Он опрокинулся на кровать, натянул на себя косматую шкуру и снова уснул.

Он пробуждался еще несколько раз, заставая у себя в комнате братьев-болотников: лекарей, магов и дозорных. Пробуждался, чтобы выпить отвара, вдохнуть дурманящий дым курящихся в комнате зелий — и заснуть снова. Придя в себя в очередной раз, он вдруг почувствовал, что может говорить. И — что самое главное, — не открывая глаз, он сумел услышать, что в комнате кроме него находится кто-то еще. И определить по звуку дыхания человека, по шороху двинувшейся по каменному полу ноги и скрипу доспехов — кто именно. Магистр Скар. Силы возвращались к Каю, а с ними возвращались его умения и навыки.

— Приветствую вас, Магистр, — проговорил Кай. Голос его прозвучал хрипло, но ясно.

— Приветствую тебя, сэр Кай, — отозвался Скар.

— Сколько?.. — выговорил Кай и закашлялся.

— Ты блуждал за Стеной семь дней и семь ночей, когда мы ничего о тебе не знали, — обстоятельно начал отвечать Магистр. — Все это время большой отряд из трех десятков рыцарей искал тебя. Искал и сражался с Ловцом Страха. Трудное и долгое это было сражение. Это было все равно как… бой с чудовищем, у которого отсеченная голова или конечность мгновенно отрастали снова. Мы никак не могли добраться до самой Твари, убивая лишь рабов ее воли. Тогда мы не совсем четко представляли себе, как уничтожить Ловца. Собственно, и имени у этой Твари еще не было. Теперь мы знаем, как наиболее эффективно противостоять Ловцу Страха. Новая Тварь вышла из-за Порога, много зла она принесла с собой… Но сейчас, если вновь появится монстр, принадлежащий к этому виду, мы знаем, что делать.

Семь дней и семь ночей… С теми скудными порциями воды и пищи — в плену пространственно-временного мешка. Кай вдруг подумал о том, что, если бы, выбравшись из мешка, он точно знал, сколько там находился, он бы, вероятно, не смог двигаться и сражаться дальше. Осведомленный разум дал бы знать телу, что оно должно умереть.

— Сколько я уже в Крепости? — спросил Кай.

— Чуть менее двух месяцев. Ты быстро восстанавливаешься, сэр Кай. Когда тебя вынесли с поля битвы, мало кто верил, что ты выживешь. Тебе повезло, что мы нашли тебя, когда кровь твоя еще не остыла. Прозвучи над тобой заклинания несколькими мгновениями позже, и твое тело никогда не стало бы таким, как прежде, хотя жизнь, возможно, удалось бы удержать в тебе… Нам пришлось магией сшивать тебя из нескольких кусков…

Кай усмехнулся. Последняя фраза и вправду звучала забавно. Потом неожиданная мысль пришла в его голову.

— Не человек, — проговорил он, взглянув в глаза Скару. — Это оказался не человек. Это была Тварь.

Взгляд Магистра потеплел.

— Да, — сказал он. — Бывает и такое, что мы видим человека там, где его нет. То, что снаружи, иногда не соответствует тому, что внутри.

— Магистр… — спросил Кай. — Я уже могу говорить и могу двигаться. Прошло достаточно времени, чтобы Судии определились со своим решением. Я по-прежнему не знаю, кто я. Рыцарь Болотной Крепости или клятвопреступник. И мне по-прежнему нужна ваша помощь.

Скар кивнул:

— Суд Ордена состоится, как только ты, сэр Кай, сможешь ходить без чьей-либо помощи.

— Через два дня? — прислушавшись к себе, вопросительно произнес юный болотник.

— Пожалуй, — согласился Магистр. — И вот тебе еще добрая новость, которую мы получили только вчера, сэр Кай… — Скар даже посмеялся от удовольствия. — Беззаконная власть того, кто называл себя Константином, рухнула. Рыцарь Ордена Горной Крепости Порога вернулся в Дарбион. Дворец готовится к коронации. Впрочем, за то время, пока это известие добралось до нас, коронация уже наверняка состоялась. Но… — Скар помрачнел. — Нам стало известно и еще кое-что… В той битве с Константином сражался Высокий Народ. Сражался на стороне сэра Эрла. Те создания, против которых ты обнажил меч, сражались во имя человека… По крайней мере, так говорят в Большом Мире. Честно говоря, я не знаю, как относиться к этому. Ведь в Кодексе болотников ничего об эльфах не говорится…

Кай промолчал.

— Оставим это, — закончил Магистр. — Пока не пришло время…

Он протянул Каю плошку с жидкостью, над темной маслянистой поверхностью которой стлался зеленоватый дымок. Кай выпил отвар, приказав себе не чувствовать его вкуса.

И снова уснул.

Вопреки прогнозу Магистра Скара Кай обрел возможность передвигаться самостоятельно уже через два дня. Мышцы юного болотника стремительно обретали прежнюю силу. Осмотрев свое тело, Кай с удовольствием убедился, что оно стало почти таким же, каким было раньше. Если не считать страшных шрамов на груди и ногах…

Свой первый день на ногах Кай провел в Укрывище, навестив Литию и Оттара. Старые друзья сердечно приветствовали его, искренне выразив свою радость по поводу того, что он поправляется. Но разговор с принцессой и северянином (на лице последнего курчавилась уже довольно приличная бородка, и голова его обросла светлыми пушистыми волосами) не получился долгим. Ее высочество и рыцарь Северной Крепости Порога были слишком заняты, постигая премудрости выбранных им отраслей знаний. Только вот Лития задержалась близ Кая дольше Оттара. Близился тот час, когда принцесса должна была покинуть Укрывище и вернуться в Большой Мир, где ей больше ничего не угрожало. Втянувшись в жизнь Туманных Болот, принцесса тем не менее жаждала своего возвращения в Дарбион.

На следующий день состоялся Суд.

Теперь во внутреннем дворе Крепости рыцарей оказалось больше, чем на том, первом, Суде. Жуткая битва с Ловцом Страха, стянувшим в одно место почти всех Тварей, рыщущих за Стеной, окончилась безоговорочной победой людей. Ловец Страха и его Твари были уничтожены. И сезон, когда активность приходящих из-за Порога чудищ должна быть максимальной, оказался на удивление спокойным.

Первым начал говорить Магистр Скар.

— Все вы знаете, досточтимые сэры, причину, по которой мы здесь собрались, — произнес он. — Сэр Кай просит помощи у Судей, чтобы получить ответ на вопрос: неся службу в Большом Мире и вынужденно отступая от правил Кодекса, свернул ли он с пути Долга или остался верным своей клятве рыцарем-болотником…

Магистр Скар выдержал паузу и продолжал:

— Правила Кодекса необходимы для жизни на Туманных Болотах. Но… в Большом Мире иные правила. Дороги Большого Мира извилисты и узки. Возможно, и они ведут к Истине, но более длинным путем, а быть может, заводят в тупик. Никто из болотников еще не жил в Большом Мире. Мы только навещали его изредка… Вся беда в том, досточтимые сэры, что мы скверно знаем Большой Мир…

Скар снова ненадолго замолчал.

— У нас было время, чтобы обсудить вопросы, которые задал Суду сэр Кай, — заговорил он снова. — Теперь слушай меня, сэр Кай. Слушайте меня, досточтимые сэры. Вот приговор суда Ордена. На рыцаря Ордена Болотной Крепости сэра Кая…

Юный болотник вскинул голову. Рыцарь Болотной Крепости! Значит, Магистр и старшие рыцари решили не лишать его этого звания!

— …налагается наказ, — текла речь Скара. — Он должен уйти в Большой Мир, чтобы изучить его. Изучить, чтобы мы могли дополнить и развить правила Кодекса для болотников, которые несут службу не в Крепости, а среди людей, в Большом Мире. До тех пор пока сэр Кай не вернется на Туманные Болота, правила Кодекса, касающиеся поведения болотников в Большом Мире, остаются без изменений. По моему велению вместе с сэром Каем в Большой Мир отправляется сэр Герб.

Старик-болотник поднялся и поклонился Магистру и всем присутствующим в знак того, что понял приказ и согласен с ним.

— Тебе понятен приговор Суда, сэр Кай? — спросил Скар.

Кай встал на ноги. Приговор ошарашил его. За время, проведенное на родных Туманных Болотах, тот страшный Большой Мир стал казаться ему дурным сном, кошмаром, который надобно забыть, чтобы он больше не мучил… Уйти из Крепости? Видимо, Судии понимали, каким ударом будет этот приговор для Кая. Отчасти поэтому и отправляли вместе с ним брата Герба.

— Мне понятен приговор, — хрипло ответил Кай.

— Хочешь ли ты спросить нас о чем-либо касающемся приговора?

Кай покрутил головой:

— Нет, сэр Скар.

— В таком случае я объявляю об окончании Суда, — сказал Магистр.

Рыцари зашевелились.

— Но это еще не все, что я имею сказать тебе, сэр Кай, — произнес вдруг Магистр. — Я прошу и всех остальных рыцарей Ордена остаться.

Болотники снова замерли, приготовившись слушать.

— Всем вам, досточтимые сэры, известно о том, что на престол королевства Гаэлон взошел сэр Эрл Сантальский, рыцарь Ордена Горной Крепости Порога. И всем вам известно еще и то, что он сумел сокрушить узурпатора Константина с помощью Высокого Народа. Ответь, сэр Кай: ты сражался с эльфами в Дарбионе?

— Да, — сказал Кай.

— Почему ты принял решение обнажить против них меч?

— Потому что они не являются людьми. И потому что их действия могли нанести людям вред. А нелюдь, враждебная людям, — это Тварь. Мой Долг обязует меня сражаться с Тварями, какое бы обличье они ни принимали.

— Долго ли ты изучал Высокий Народ, — возвысил голос Скар, — что взял на себя право полагать, что они — Твари?

— Нет, Магистр… — проговорил Кай. — Я принимал решение… поспешно. Но… Они же враждебны нам! Они — нелюди.

— Мы не знаем, — веско сказал Магистр, — считать ли Тварями Высокий Народ или нет. Если они не являются Тварями, союз с ними сэра Эрла законен. А если же нет… можем ли мы присягать на верность королю, который сражался против людей бок о бок с Тварями?

Вопрос был адресован всем болотникам. Рыцари негромко загудели, обсуждая друг с другом возможные варианты ответа. Магистр и старшие рыцари, располагавшиеся рядом с ним, терпеливо ждали.

— Так ведь вот как получается, — поднялся со своего места рыцарь по имени Слим, чернявый и горбоносый. — Никогда еще не было такого, чтобы человек и Тварь сражались на одной стороне. И правил никаких по этому поводу в Кодексе нет. Да и какие тут могут быть правила? Человек и Тварь… как их совместить-то? Кодекс ничего не говорит нам об этом. Мы… не знаем ответа. Ну то есть, ежели кто знает, пусть скажет.

Никто из рыцарей не поднялся, чтобы дать ответ.

— И мы не знаем ответа, — сказал за всех старших рыцарей сэр Гар. — Больше того, мы не знаем, как дело-то там по правде было. Может, слухи это все про эльфов. Может, сэр Эрл хитрость военную применил. Мне-то самому не верится: сэр Эрл, он же рыцарь Братства Порога, — как он с Тварями дружбу водить может? Да и эльфы… Почем нам знать, что это за создания на самом деле? Никогда болотники с ними не сталкивались. Тут проверить надо… Разобраться.

— Сэр Кай и ты, сэр Герб, — произнес Магистр. — Выслушайте мое веление. Оно таково: явившись в Большой Мир, вы добудете достоверные сведения о том, что произошло во время битвы сэра Эрла и узурпатора Константина. Вы добудете достоверные сведения по поводу Высокого Народа. Нам важно узнать — имеем ли мы право присягать в верности его величеству Эрлу или считать его власть незаконной… Вместе с сэрами Каем и Гербом в Большой Мир идет ее высочество принцесса Лития. Таково было ее желание, и я не волен влиять на решение королевской особы… Теперь я все сказал. Кто-то хочет добавить что-либо еще, досточтимые сэры?

Таковых не нашлось.

Когда присутствовавшие на Суде болотники разошлись по своим делам, к Каю, погрузившемуся в напряженное раздумье, приблизился Герб. Лицо старика было серьезным.

— Тяжело вновь покидать родной дом, не правда ли, брат Кай? — положив руку на плечо Каю, сказал Герб.

— Я и выразить не могу, как тяжело, — тихо проговорил юный болотник. — Но Долг есть Долг.

— Долг есть Долг, — повторил Герб. — Таковы причуды судьбы, брат Кай, мальчик мой, что самые суровые испытания выпадают на твою долю. Я не слышал еще о миссии более тяжелой, чем та, которая ждет нас.

В битве на Предгорье Серых Камней из всего королевского воинства выжило менее тысячи гвардейцев и около полутора тысяч вассальных наемников и ополченцев. Великий капитан королевской гвардии сэр Ансельм (два других великих капитана погибли) и трое уцелевших вассалов Константина сдались на милость победителя — сэра Эрла и полусотни его воинов. И ничего удивительного не было в том, что столь многочисленные ратные отряды склонили головы перед горсткой израненных людей. Теперь рядом с сэром Эрлом неотступно следовали двое или трое из Высокого Народа. Эльфийское войско сопровождало горного рыцаря по дороге в Дарбион.

Поглазеть на самых настоящих эльфов и сказочных горгулий народ собирался с самых отдаленных владений великого Гаэлона. Знатные рыцари, коих миновала участь присоединиться к воинству Константина, теперь спешили заверить сэра Эрла, что сопротивлялись беззаконной власти узурпатора изо всех сил. Да и те, кто золотом и людьми помогал Константину, без особой опаски собирались прийти к сэру Эрлу с повинным поклоном. Рассказы о том, как великий маг околдовывал аристократов, подчиняя их своей воле, передавались из уст в уста.

Королевство, долгое время будто обледеневшее страхом, оживало лихорадочным ликованием. Явление Высокого Народа людям воспринималось началом новой великой эры Высшей Справедливости и Всеобщего Благополучия. Как-то необычайно быстро распространялись самые фантастические слухи о грядущих счастливых переменах. Говорили о том, что теперь людям откроются древние знания Высокого Народа и эльфы обучат людей всему тому, что позволит народам Шести Королевств жить без нужды и труда. А эльфийские Тайные Чертоги наконец-то перестанут быть тайными. И всякий желающий сможет жить тысячи лет без болезней и хлопот.

Дарбионский королевский дворец встретил сэра Эрла и сопровождающих его эльфов грандиозным праздником. Придворные, еще не так давно славословящие его величество Константина Великого, теперь проклинали мага-узурпатора кто во что горазд и наперебой делились друг с другом подробностями о том, как они, пытавшиеся бороться против беззаконного правителя, оказались порабощены его коварной магической мощью.

Королевский советник Гархаллокс, ближайший соратник Константина, бесследно исчез из дворца. Вместе с ним пропали еще несколько особо приближенных к нему людей.

Впрочем, о Гархаллоксе почти и не вспоминали.

Первый королевский министр Гавэн, оказавшись во дворце, развил бурную деятельность. Несколько десятков вельмож были изгнаны с королевской службы. В число неугодных попали и те, кто во время правления Константина абсолютно ничем себя не проявил, и те, кто в это время вовсе отсутствовал в Дарбионе. Министерский аппарат сменился полностью: теперь его составляли новые люди, которых объединяло одно — они очень хорошо и давно были знакомы друг с другом и с первым королевским министром господином Гавэном. К опальным придворным никаких санкций, кроме изгнания из дворца, не применялось — господин Гавэн действовал в духе перемен Нового Времени.

Первое, что сделал сэр Эрл, вернувшись в Дарбион, — организовал хорошо вооруженный отряд, который незамедлительно отправился к Болотной Крепости Порога. Отряд этот, которым командовал сэр Бранад, получивший дворянский титул и земли, ранее принадлежавшие сэру Рижаку, должен был доставить в Дарбион ее высочество принцессу Литию.

ЭПИЛОГ

Близ города Ардоба, что стоял на дальних юго-западных рубежах королевства Гаэлон, по широкой проезжей дороге, утопая в густой весенней грязи, двигалась кавалькада из десяти тяжеловооруженных всадников. Позади кавалькады катилась, кренясь то на одну, то на другую сторону, большая карета с королевскими гербами на дверцах. Запряжена карета была тройкой вороных жеребцов, на запятках сидели, свесив ноги, два дюжих мужика, вооруженных мечами и с ног до головы покрытых, как панцирем, толстым слоем подсохшей грязи.

Размеренное покачивание кареты, припекавшее полуденное солнышко и недавно выпитый немалый кувшин пива за завтраком расположило мужиков к приятной беседе.

— До нашей-то глуши они когда еще доберутся, — вещал один из мужиков другому, — эльфы-то… Дожидайся, дожидайся — и хрен дождешься! Это ближе к Дарбиону житуха медовая пошла, а пока к нам докатится… Эх! — сладко крякнул мужик, с хрустом потянувшись так, что едва не слетел с запяток. — Вот уж подвезло так подвезло — сами собой туда катимся. А я всегда знал, что я — счастливчик. Еще когда в позапрошлом годе у меня лишай на сраке вскочил, желтый такой, жена мне и говорит: мол, точь-в-точь золотой гаэлон. Знать, счастье тебе привалит…

— А то! — вторил ему собеседник. — Говорят, одному ратнику, в войне с поганым Константином отличившемуся, эльфы кошель с серебром подарили — на вид простой, а серебра там не убавляется, сколько ни трать. А еще я слыхал, они слепых, глухих и безногих излечивают. Один странник рассказывал: своими глазами видел! Вот так вот култыхает на колодках нищий — и тут откуда ни возьмись эльф перед ним появляется, перед нищим-то! Весь светится, как будто из серебра и золота, то есть не нищий, конечно, а эльф. И дух от него идет, как… как от цветка, только распустившегося… Или как от доброй бараньей похлебки. В общем, приятный дух. И говорит нищему эльф, дескать, довольно тебе по грязи ползать, времена-то уж не те, чтобы людям по-старому страдать. Две сухие веточки к культяпкам приложил, глядь, а это уже не веточки — ноги взаправдашние! А еще слух идет, будто бы в Дарбионе эльфы колодец такой соорудили, откуда не воду черпают, а благовонное вино!

— Одно слово — благодетели, — зажмурился под солнышком обладатель лишая. — Только вот что я кумекаю: народишко-то многое придумывает. Сам знаешь, как бывает — кто-то в навозной куче мосол обглоданный нашел, а всем говорит, что монетку медную. А на завтрашний день медная монетка в серебряную превращается, а еще через день — в золотую. Глядишь, время проходит, а уж молва летит: в навозной куче несметные сокровища спрятаны были. И ведь все подробно обскажут: какие из себя эти сокровища, сколько их и кто их туда запрятал и зачем… Ну кошель и ноги приделанные — это я могу поверить. А чтоб колодец с вином… Сумлеваюсь я. Не могет такого быть. Больно сказочно. Представь, ежели бы на нашей улице такой колодец объявился? Тут же все перепились бы и передохли… А эльфы рази ж такое допустят? Они ж мудрые. Они ж все наперед знают и видят…

Следом за каретой ехали еще два рыцаря. И так необычен был вид этих двоих, что путники, изредка попадавшиеся на дороге, еще долго стояли на обочине по колено в бурой жиже и, раскрыв рты, провожали их взглядом.

Первому рыцарю было около двадцати лет, но в черных волосах его, развевавшихся по ветру, струились две совершенно седые пряди. Его доспехи диковинной конструкции были изготовлены точно не из металла. Юный рыцарь был словно обернут длинными полосами тусклых черных зеркал. О правое бедро его постукивал черный шлем, на котором вместо плюмажа имелся пучок длинных гибких игл, на левом бедре висел меч в ножнах. Набалдашник на рукояти меча был выполнен в виде головы виверны.

Лицо второго рыцаря, наискось пересеченное черной повязкой, скрывавшей, должно быть, пустую глазницу, было сухим и морщинистым. Ровно подстриженная белая борода аккуратной лопаткой спускалась на грудь. Доспехи этого рыцаря выглядели более странно, чем доспехи его спутника. Похоже, что делали их из защитных пластин какого-то невиданного гигантского насекомого. Броня седобородого была ядовито-лилового цвета, ее сплошь покрывали шипы — на груди и спине короткие, тонкие и прямые; на суставных сочленениях рук и ног крупные и опасно зазубренные; а на плечах — длинные и изогнутые, точно когти хищника. Шлем, висевший на правом бедре, представлял собой выдолбленную голову неизвестного зверя с подвижными клыкастыми челюстями, заменявшими забрало. На навершии тяжелого и длинного меча, укрепленного за спиной, также скалилась виверна.

Имя юноши было — сэр Кай. Имя старика — сэр Герб. Оба они являлись рыцарями Ордена Крепости Болотного Порога.

Сэр Кай и сэр Герб некоторое время с интересом прислушивались к беседе мужиков на запятках; причем по выражению их лиц можно было понять, что подобное они слышали уже не раз. А потом завели свой разговор.

— На Туманных Болотах привыкли к тому, что Твари не имеют разума, — сказал сэр Кай, — по крайней мере, в человеческом его понимании. Эльфы же, несомненно, разумны. Разумные существа способны отделять хорошее от плохого. Твари — за гранью хорошего и плохого. Они есть воплощенное зло. Если зло понимать как нечто бесконечно враждебное людям.

— Эльфы способны мыслить, и эльфам доступны категории человеческого добра и человеческого зла, — отвечал Герб.

— Но разве они действуют с оглядкой на эти категории?

— Конечно, — качнул головой Герб. — Действуй они иначе, разве люди преклонялись бы перед ними?

— Ты прекрасно понял, что я хочу сказать тебе, брат Герб.

— Прости, брат Кай. Это была неуместная шутка… Да, я понимаю тебя.

— Хороших коней подарил нам сэр Ипаким, — сказал вдруг Кай, похлопав по шее своего скакуна. — Ухоженные, сильные… Они будут служить нам, покуда в них есть толк. Когда они обессилеют, их сведут на бойню. И после смерти они еще послужат людям. Шкура их станет кому-то плащом, мясо — пищей.

— Кони — неразумные животные, — возразил Герб, который явно понял, куда гнет собеседник. — Или ты хочешь сказать, что разум человека настолько уступает разуму эльфа, что Высокому Народу впору считать людей неразумными животными?

— Да, — кивнул Кай. — Я думаю, что нельзя пытаться понять Высокий Народ силой человеческого разума.

Герб странно усмехнулся и хлопнул своего коня рукой, облаченной в шипастую латную перчатку, довольно сильно хлопнул. Кай машинально проследил за его движением.

— Мы кормим своих коней, чистим им шкуру, расчесываем гриву, — медленно заговорил юноша. — Мы порой способны совершенно искренне полюбить их. Но мы придумали для них узду, седла и шпоры. Мы рвем им рот удилами, кровавим бока шпорами — просто ради того, чтобы поспеть куда-либо к определенному времени. Влюбленный юноша гонит верного своего скакуна, чтобы застать свою возлюбленную в назначенный час. И застает, но загоняет насмерть своего коня. Впоследствии он, конечно, жалеет его. Но разве конь способен осмыслить причину, ради которой он должен пожертвовать жизнью? Ты спросил меня, брат Герб: если эльфы несут людям добро, возможно ли считать их Тварями? Я отвечаю тебе: люди не в состоянии понять истинные мотивы действий Высокого Народа, потому что человеческий разум имеет свои границы. Как и Твари Болотного Порога, Твари Тайных Чертогов — за границей понимания. Но мы можем, брат Герб, анализировать всю историю взаимоотношений людей и Высокого Народа. Ты знаешь о Великой Войне, когда эльфы почти полностью истребили человеческий род. Допустимо ли забывать об этом сейчас, когда они вновь принялись чистить нашу шкуру и расчесывать нам гривы?

— Когда ты впервые обнажил свой меч против эльфов, брат Кай, ты принял решение, руководствуясь мыслями, которые только что мне изложил? — спросил Герб.

— Н-нет, — ответил болотник. — Эльфы вознамерились увести ее высочество в свои Чертоги. Я видел, что она очарована, а значит, родной дворец покидает не по своей воле. А значит, над ней совершается насилие. И существа, совершающие насилие над теми, кого я обязан защищать, безусловно, враги. Поэтому я сражался с эльфами… И вынужден был сражаться с людьми, которые встали на сторону этих Тварей. После того как эльфы ушли из Дарбиона ни с чем, я много размышлял: верно поступил или нет…

— И создал целую теорию, — в тон ему проговорил Герб, — оправдывающую твои действия. Твои слова — как побеги плюща. А уже совершенное тобой — застыло камнем. Если бы не этот камень, как удержаться плющу?

— Оправдание?! — воскликнул Кай. Сжав зубы, он сверкнул глазами на старика-болотника. Но тут же опустил голову. — Да… — едва слышно произнес он. — Но… разве я неправ? Разве я неправ, брат Герб?

Седой рыцарь ответил не сразу.

— Послушать тебя, брат Кай, так все уж очень просто получается, — сказал он, помедлив несколько мгновений. — Высокий Народ — воплощенное зло.

— Они не люди, — сказал Кай. — И они убивали людей. Для человечества — многие века тому назад, для них самих — совсем недавно. Они — Твари, брат Герб. И они подлежат уничтожению.

— Скажи мне, брат Кай, — проговорил Герб, — насколько могущественен Высокий Народ?

— Исключительно могущественен, — ответил юноша.

— Если бы они хотели, они могли бы уничтожить род человеческий?

— Предполагаю, что да. По крайней мере, в этой страшной войне погибли бы многие и многие тысячи людей.

— Тогда почему же они не делают это? — спросил Герб и тут же опередил ответ Кая: — Ты скажешь сейчас, что истинные мотивы действий Высокого Народа люди понять не в состоянии. Но если это так, на основании чего ты делаешь вывод, что эльфы подталкивают людей к погибели, а не к благу?

— Они убивали людей, — упрямо повторил юноша. — И они сделают это снова. Когда посчитают нужным.

— Мы не можем знать этого наверняка. Как бы то ни было, — продолжал Герб, — но из всего того, что нам известно о Высоком Народе, можно понять: цель эльфов — вовсе не уничтожение человеческого рода.

Кай замолчал и молчал довольно долго.

— Что же получается? — заговорил он наконец. — Эльфы — не Твари? И, сражаясь с ними, сражаясь с людьми, которые встали на их сторону, я был неправ? Я отступил от своего Долга, который велит мне биться только с Тварями?

— Ты защищал ее высочество, неся ту службу, на которую послала тебя воля короля Ганелона Милостивого и приказание Магистра. Больше ничего я пока сказать не могу. Мы слишком мало знаем о Высоком Народе, брат Кай. И мы не можем руководствоваться одними домыслами. Эльфы — не друзья нам. Но говорить о том, что они враги, я бы сейчас не стал… С ними нужно быть настороже. Если мы не можем понять истинные мотивы действий эльфов, значит, мы не должны верить им.

Прошло около четверти часа. И Кай заговорил снова:

— Мне хотелось бы знать, почему же все вокруг словно одурманенные ходят? Ведь о Великой Войне знает каждый в Шести Королевствах. Правду ли, неправду; но о том, что в те давние времена Высокий Народ уничтожил тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей, известно всем…

Герб провел ладонью по своей белой бороде.

— Потому что, брат Кай, — проговорил он, — человеку свойственно уподоблять себе все вокруг, и постижимое, и непостижимое, и животных, и богов, и реки, и горы… Человек полагает, что весь мир живет по тем же законам, что и он сам. Человек говорит: река озлилась, когда поднявшийся ветер взметнул волны и смыл стоявшую на берегу хижину. И вместо того чтобы заново отстраиваться, несет в водную пучину последнюю курицу, чтобы река смилостивилась. Так и с Высоким Народом. Когда-то воевали, но сейчас-то — мир. Потому как эльфы теперь другими стали, добрыми. Вроде соседей, с которыми когда-то враждовали…

— Почему никто не задумывается, — подхватил Кай, — кто века и века тому назад безжалостно истреблял наших предков? Женщин, стариков и грудных младенцев? Выжигал целые селения и города? Не праотцы теперешних эльфов, с которых, с праотцев, и спросу быть не может. А те же самые существа! Те самые, срок жизни которым отмеряют тысячелетия, на чьих телах сохранились шрамы, полученные в Великой Войне и которые сейчас входят в дома людей. Те самые существа, которым люди сейчас поклоняются…

— Дело еще и вот в чем, — продолжал Герб, — всю жизнь мучаясь то в жаре, то в холоде, голодая, тяжко трудясь ради краюхи черствого хлеба, как же хочется поверить в то, что — вот оно, наступило благословенное время, когда сполна воздастся за все тяготы, болезни и лишения. Весна мира…

Мужики на запятках кареты продолжали блаженный диалог, не вслушиваясь, о чем это там беседуют рыцари в диковинных доспехах.

Навстречу Каю и Гербу обочь дороги скакал огромного роста ратник в простом кожаном доспехе, изрядно и давно иссеченном. Белокурые короткие волосы ратника были всклокочены, а свежее юношеское лицо обрамляла светлая бородка. Над левым его плечом покачивалась ручка топора. Миновав карету, он, подняв на дыбы, лихо развернул коня и пустил его трусцой рядом с рыцарями.

— Там, впереди, какой-то отряд движется, — сообщил ратник. — Большой, лошадей в полсотни. Прямо на него наткнемся, но еще не скоро. Ежели они, конечно, ходу не прибавят…

— Должно быть, разбойники, — предположил Кай, улыбаясь глазами. — Не желаешь размяться, брат Оттар?

— Болотники не сражаются с людьми, — серьезно заявил ратник, но, увидев, как беззвучно смеется Герб, сам расплылся в широкой ухмылке.

— То болотники, — сказал Герб. — А тебе пока можно.

— И я не буду, — мотнул лохматой головой Оттар. — Хотя я еще не получил ответа на вопрос и не имею права входить в Болотную Крепость… А значит, не могу считаться болотником. Да и не разбойники это. Едут двумя ровными шеренгами, передние флаги держат… Правда, я на таком расстоянии не разобрал, что там не флагах-то?

…За день до того, как покинуть Туманные Болота, Кай и Лития говорили с Оттаром, учеником Укрывища. Глаза северянина вспыхнули, когда он узнал о том, что принцесса и болотник возвращаются в Большой Мир, в котором так много изменилось, да еще с тем, чтобы разработать новые правила для Кодекса. Но на вопрос: не желает ли он поехать с ними, Оттар, вдруг помрачнев, ответил угрюмым отказом. «Если тебя, брат Оттар, останавливает то, что ты еще не получил ответа на вопрос, — сказал ему Кай, — то я могу учить тебя в пути…» На это Оттар промолчал.

Утром следующего дня он нагнал рыцарей и принцессу у Мертвой Воды. Волосы Оттара были выпачканы в грязи, лоб пересекала багровая ссадина, а один глаз надолго зажмурился, прикрытый фиолетовой гулей. Вместе с северянином был Атка. Он проводил путников до самого края Туманных Болот. И до самого края Болот паренек нес дорожный мешок Оттара, потому что правая нога северного рыцаря оказалась повреждена — она с трудом сгибалась в колене. Впрочем, приобретенные увечья Оттара нисколько не печалили. Все время, до того как путники пересекли границу Болота, северянин беспощадно издевался над Аткой, громогласно и красочно расписывая, как он, Оттар, сегодня на рассвете показал-таки этому крысенышу — то есть Атке, — кто же на самом деле настоящий боец, а кто — сопля зеленая. Паренек, по внешнему виду которого никак нельзя было сказать, что он получил серьезную трепку, помалкивал, тем самым, по мнению Оттара, признавая себя раз и навсегда побежденным…

От кавалькады, двигавшейся впереди кареты, отстал рыцарь на тонконогом кауром жеребце. Доспехи этого рыцаря во многих местах сияли позолотой; плащ, скрепленный на груди громадной золотой застежкой, был такой длины, что покрывал круп жеребца и волокся следом по грязи; красующийся на шлеме пышный плюмаж из многоцветных перьев можно было, наверное, углядеть за сотню-другую шагов хоть в сумерках, хоть в тумане… Имя этого рыцаря было — сэр Ипаким.

Сэр Ипаким встретил путников спустя неделю после того, как они ступили на обжитые территории.

Вряд ли нашелся бы хоть один человек во всех Шести Королевствах, кто не знал бы, что его величество король Гаэлона Эрл Победитель послал отряд воинов к далекой Болотной Крепости Порога, чтобы доставить в Дарбион принцессу Литию — свою невесту. В Гаэлоне все ждали скорой свадьбы Эрла и Литии — как логичного триумфального завершения Смутного Времени. Поэтому хозяин грязного безымянного трактира на окраине королевства, где путешественники остановились на ночлег, услышав, что рыцари в удивительных доспехах обращаются к своей спутнице: «ваше высочество», быстро сделал соответствующие выводы.

Молва полетела впереди путников, которым в этот раз не было нужды таиться, скрывать свои настоящие имена и звания. Путь обратно оказался гораздо легче и удобнее пути туда. Тот самый хозяин трактира из своего кармана оплатил покупку лошадей для рыцарей и принцессы и, конечно, ни медяшки не взял за ужин и ночлег. Хозяева прочих странноприимных заведений, кои встречались на пути путешественников, поступали так же. Наверняка многие захолустные аристократы жаждали облегчить тяготы долгого пути королевской особе и ее сопровождающим, но сэр Ипаким поспел первым. Именно его люди разыскали путников в венозном переплетении проезжих дорог и со всем почетом доставили в родовой замок сэра Ипакима.

Ее высочество принцесса Лития благосклонно приняла приглашение знатного рыцаря, но задержалась в его владениях только лишь на два дня, пока местные мастера сколачивали для нее карету, а портные — шили платье. Само собой, сэр Ипаким не мог отпустить путешественников вот так, без охраны и без личного своего сопровождения. Он бы проклял самого себя и весь свой род до седьмого колена, если б в пути — не приведи боги! — с ее высочеством случилось бы что-нибудь дурное. Верноподданническая страсть сэра Ипакима распространилась до таких пределов, что он начал смело утверждать: даже хорошо вооруженный отряд сэра Бранада, который они рано или поздно повстречают в дороге, неспособен защищать и опекать принцессу так же преданно, как он. Да пусть лихой человек только попробует пальцем тронуть принцессу и идущих с ней рыцарей в причудливых доспехах! Он, сэр Ипаким, такому мерзавцу лично перегрызет глотку!

Лития, посмеиваясь, разрешила сэру Ипакиму сопроводить ее до самого Дарбиона. Как она теперь была непохожа на ту беспомощную девочку, которая покидала королевский дворец! Как она переменилась! Движения ее, не утратив девичьей плавности, стали точными и ловкими, а во взгляде появилась спокойная сила, как у человека, уверенного в том, что во всякий момент он сумеет противостоять любой опасности окружающего мира. И вот теперь выяснилось, что ей все же не хватает льстивого почитания, к ежедневным порциям которого она привыкла с самого детства…

И вот уже четвертый день сэр Ипаким с десятком лучших своих ратников сопровождает принцессу на пути ее в Дарбион. Каждый час осторожно стуча в дверцу кареты и осведомляясь, не желает ли чего ее высочество. Лелея мечты о том, какая слава и почет ожидают в Дарбионском королевском дворце — его, поддержавшего будущую королеву в непростые для нее времена…

— Ваше высочество! — вкрадчиво спросил сэр Ипаким, когда принцесса откликнулась из-за дверцы. — Простите великодушно за беспокойство. Не изволите ли отобедать на молодой травке? Солнце уже высоко. И лесок какой-то как раз проезжаем…

— Отчего же не отобедать, — отозвалась Лития, и Ипаким сразу же дал знак кучеру.

Карета остановилась. Мужики спрыгнули с запяток и дружно полезли на крышу кареты, где крепились тюки с провизией. Принцесса покинула карету. Сэр Ипаким отвалил челюсть и позабыл спешиться, когда увидел, что облачена она была не в пышное платье, а в свой старый кожаный дорожный костюм. У левого бедра Литии висел короткий меч.

— Если мы будем останавливаться по три раза за день, — сказал подъехавший к карете Кай, — мы, ваше высочество, доберемся до Дарбиона к концу лета.

— Мне захотелось размяться, сэр Кай, — весело ответила Лития, — вы не составите мне компанию?

Выхватив меч из ножен, она ловко крутанула его в руке.

Сэр Ипаким изумленно забормотал что-то, сползая с коня. Ему еще не приходилось видеть Литию с мечом в руках.

Пока готовили место для трапезы, Лития и Кай устроили на опушке близлежащего леса учебный бой. Ратники Ипакима, спешившись, наблюдали поединок, недоуменно хмыкая и вертя головами. Лучи весеннего солнца задорно блестели на отточенных клинках. Оттар горящими глазами следил за сражающимися, то и дело выспрашивая у Герба разъяснения приемам и выпадам, которые были плохо ему знакомы. Задав очередной вопрос, Оттар вдруг не услышал ответа. Повернувшись к Гербу, северянин увидел, что старик-болотник замер, словно прислушиваясь к чему-то. Недоумевая, Оттар оглянулся на Кая.

Юный болотник стоял на одном месте, механически продолжая отражать удары Литии. На принцессу он не смотрел — лицо его было серьезно и сосредоточенно.

— Да что такое с вами?! — рявкнул Оттар.

— Здесь кто-то есть, — негромко проговорил Герб. — Появился только что…

— Кто? — удивился северянин, заозиравшись.

И тогда на опушке, чуть в стороне от людей, прямо в прозрачном свежем воздухе возникла высокая фигура. Сэр Герб, сэр Ипаким и его люди впервые увидели перед собой одного из представителей Высокого Народа. Оттар охнул. Мужики одновременно повалились на колени, и один из них, ударив лбом о землю, всхлипнул:

— Великие боги, это ж…

Вслед за мужиками упали на колени Ипаким и его люди.

Невозможно было определить, какого цвета одежда на эльфе — она переливалась под солнечными лучами, словно разноцветная рыбья чешуя. Волосы, достающие почти до пояса, словно составляли одно целое с длинным плащом: их ровные пряди и плащ медленно меняли цвет, как набегающая на берег волна, — от темно-синего до бирюзового и обратно. А серебряная маска на лице эльфа сверкала так ярко, что слепила глаза.

Эльф с церемонным поклоном обратился к принцессе Литии, настороженно застывшей с мечом в руках, — словно не видя никого, кроме нее.

— Меня зовут Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время, — сказал эльф. — Мы встречались с вами, ваше высочество, и я тешу себя надеждой, что вы не забыли тот день. Я счастлив, ваше высочество, что именно мне выпала честь передать вам слова любви от рыцаря вашего сердца, доблестного сэра Эрла, его величества короля Гаэлона…

Голос эльфа звенел, словно алмазная горошина в хрустальном бубне.

— Больше всех благ земных и небесных его величество желает видеть вас подле себя, — говорил эльф. — И пока это не случится, душа его будет скована тоской. Очень скоро здесь будет отряд, возглавляемый сэром Бранадом, правой рукой его величества. Сэр Бранад должен доставить вас во дворец. Но, может быть, вы, ваше высочество, желаете, чтобы я избавил вас от тягот долгого пути и перенес во дворец, к его величеству, немедленно? Это вполне в моих силах.

Принцесса, как только Лилатирий заговорил, отшатнулась от него. Но что-то такое она вскоре разглядела в глазных прорезях серебряной маски и опустила меч. И уронила его в траву. И как-то замороженно подалась навстречу к эльфу.

Что-то сухо и резко щелкнуло в утреннем солнечном воздухе. Некая легкая, почти прозрачная дымка окутала принцессу.

Сэр Кай и сэр Герб одновременно отшвырнули в сторону использованные амулеты.

Лития вздрогнула и остановилась. С трудом отведя взгляд от эльфа, он посмотрела на Кая, и болотник прочитал в ее глазах мольбу.

— Я… не хочу… — пролепетала Лития.

— Подумайте, ваше высочество, как рад будет его величество увидеть вас уже через несколько мгновений, — произнес Лилатирий, и в голосе его подрагивало удивление. — Я обещаю, что за эти несколько мгновений с вами ничего не случится. Доверьтесь мне, ваше высочество…

— Ее высочество ясно дала понять, что не желает воспользоваться твоим предложением, — спокойно проговорил Герб.

Оттар снял с перевязи топор и пошире расставил ноги.

— Я говорю не с тобой, рыцарь, — звон голоса эльфа приобрел стальные нотки, — я говорю с ее высочеством.

— А я говорю с тобой, — так же спокойно сказал Герб. — Рядом с мной стоят рыцари Братства Порога: сэр Кай и сэр Оттар. Когда-то они поклялись оберегать принцессу от всех напастей, и никто, кроме ее высочества, не вправе снять с них святое бремя этого Долга.

— Сэр Кай и сэр Оттар будут сопровождать меня в Дарбион, — поспешно подтвердила принцесса. — Я отклоняю ваше предложение, господин… Лилатирий…

Из-под серебряной маски вырвалось короткое шипение — такое тихое, что вряд ли кто из людей Ипакима услышал его.

Но рыцари Братства Порога услышали. Кай положил ладонь на рукоять меча. Герб почти неуловимым движением повернул руку так, что один из висящих на запястье амулетов лег в его ладонь.

— Ваше высочество, — заговорил опять эльф, — ваши слуги отдают себе отчет в своих словах и действиях?

— О да… — тихо сказала Лития. Кажется, она почувствовала: еще немного — и очарование эльфа возобладает над магией амулетов болотников, и она вновь окажется во власти мерцающего нечеловеческого взгляда.

— Все же я повторю свое предложение, ваше высочество…

Принцесса посмотрела на Кая.

— Ее высочество отклоняет твое предложение, — сказал Кай.

Лилатирий ничего не ответил.

Со стороны дороги послышалось конское ржание и лязг железа. Большой конный отряд быстро заполнял пространство лесной опушки. Возглавлявший отряд статный рыцарь, в проеме поднятого забрала которого поблескивала чернота густой бороды, остановил свой взгляд на эльфе (вероятно, он не узнал в стройной девушке, одетой в простую дорожную одежду, принцессу Гаэлона) и спрыгнул с коня. Потом, обернувшись к своим ратникам, взмахнул рукой и опустился на колени перед Лилатирием. Спешиваясь, ратники тоже один за другим преклоняли колени.

Но эльф не смотрел на них.

— Ваше высочество, — сказал он принцессе, — сделать так, как говорю я, будет лучше для вас. Будет лучше для всех, присутствующих здесь.

В голосе его прорезалась такая явственная сила, что коленопреклоненные опустили головы еще ниже, а один из заскорузлых от грязи мужичков громко истерически зарыдал.

Литии показалось, что колесо времени крутанулось назад. Так же, как и когда-то в Дарбионском королевском дворце, рыцарь Болотной Крепости Порога сэр Кай опустил забрало, вынул из ножен меч и проговорил: — Она останется.

В тот самый час, когда сэр Бранад со своим отрядом встретился с ее высочеством принцессой Литией, первый королевский министр Гавэн стоял в своих богато убранных покоях у окна и, опустив голову, смотрел сверху вниз на весело шумевший город Дарбион.

Мысли Гавэна были мутны и тревожны.

«Ведь все закончилось, — говорил он себе, — Гаэлону и всем Шести Королевствам ничего более не угрожает. Тогда почему они не вынут у меня из груди то, что вложили туда? Значит, они чего-то еще хотят от меня? Но чего?..»

Последняя крепость

Том 1

Пролог

Этот бассейн был вырезан в плите голубого мрамора – самой большой, которая только нашлась в мире, где добывают такой камень. Купальщица скользнула с низкого бортика в теплые объятия сверкающерозовых волн, ласкавших одна другую, вынырнула и, перевернувшись на спину, рассмеялась. Волны, вытянувшись медленными искрящимися струями, окутали тело, погрузили в подобие колыбели.

– Довольно… приятно, – сказала она, расслабившись и позволив колыбели укачивать ее. – Чем ты наполнил бассейн?

Лишенная покровов одежды, девушка стала еще красивей. Она была – невыразимо прекрасной. Длинные пряди волос цвета юной зелени нежными змеями обнимали ее тело, не скрывая, а подчеркивая восхитительную наготу.

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков только теперь позволил себе улыбнуться.

– Это дыхание певчих птиц, – сказал он. – Его собирали в течение трехсот лет по всем землям гилуглов… Тебе нравится, Инаиксия? Никто и никогда в Тайных Чертогах не вкушал такого купания.

– Я же сказала – это довольно приятно. Но ты дал мне понять: это еще не все из того, что ты мне приготовил?

– Да, любовь моя, это не все.

Она подплыла к бортику и протянула Аллиарию руку.

– Чего ты ждешь? Помоги мне выбраться.

– Страсть разорвет мне сердце, если я осмелюсь сейчас дотронуться до тебя, Инаиксия…

Эти слова рассмешили нагую купальщицу, Лунную Танцовщицу Инаиксию, Принцессу Жемчужного Дома.

– Я слышала о случаях, – смеясь, проговорила она, – когда коекто из нашего народа достигал такой степени блаженства, что одну из частей его тела действительно разрывало на части… Но то было вовсе не сердце…

Аллиарий снова улыбнулся, поднялся и, преломившись в поклоне, отступил назад. Вместо него у бортика возникло удивительное существо. Более всего оно напоминало гигантскую стрекозу, но крылья ее были словно из жидкого пламени, а громадные глаза напоминали гроздья кровавоалых рубинов. Существо протянуло Инаиксии одну из гибких конечностей, гладкую до блеска, и, когда Лунная Танцовщица, удивленно улыбаясь, взялась за нее – взмахнув крыльями, вознесло Принцессу высоковысоко вверх, под самый потолок необъятно громадного гулкого дворцового зала, а потом осторожно опустило рядом с бассейном – на выточенный из черного хрусталя пол. Затем существо распростерлось на полу, сложив крылья у ног девушки.

– Оно разумно, – сказал Аллиарий, появляясь рядом с Принцессой Жемчужного Дома. – И оно будет служить тебе, выполняя все, что ты пожелаешь…

– Где ты раздобыл эту диковину? – спросила Инаиксия, обходя вокруг огнекрылое создание, чтобы получше его разглядеть. – И как оно называется?

– Называй его, как тебе вздумается, любовь моя. Такого существа, как это, еще нет ни у кого в Чертогах… Поэтому его будут называть тем именем, какое дашь ему ты.

– Я буду звать его… Рубиновый Мечник, – проговорила Лунная Танцовщица и, увидев, как изменилось лицо Аллиария, снова засмеялась. – Забавно, не правда ли? Я введу этих слуг в моду, и очень скоро в Тайных Чертогах будет пруд пруди Рубиновых Мечников! Что это с тобой, Аллиарий? Я обидела тебя?

– Вовсе нет, – пробормотал Рубиновый Мечник Аллиарий и поклонился, скользнув рукой себе за спину, под плащ. Когда он выпрямился, на лице его холодно сияла непроницаемая серебряная маска.

– Обииделся, мой бедненький Рубиновый Мечник, – пропела полными губами Инаиксия. – Ты совсем разучился воспринимать дружеские шутки. Разве можно обижаться на друзей, мой милый… Рубиновый Мечник?..

Существо, видно решив, что на этот раз его новая госпожа обращается к нему, заклекотало и захлопало крыльями. Голос Лунной Танцовщицы Инаиксии, Принцессы Жемчужного Дома снова рассыпался довольным смехом.

– Ты знаешь, Инаиксия, что я изо всех сил стараюсь стать для тебя чемто большим, чем просто друг, – донеслось изпод серебряной маски Аллиария.

– Стараешься, – подтвердила Принцесса. – Но вот – изо всех ли сил? Мой возлюбленный братец Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время радует меня чаще и лучше, чем ты… Купание в бассейне и новый слуга – это все, чем ты сегодня решил меня потешить?

– Что есть в Лилатирии такого, чего нет во мне?! – вырвалось глухое восклицание у Аллиария. Но, впрочем, он довольно быстро справился с собой и, вновь поклонившись, ответил: – Нет, любовь моя, это еще не все. Прошу следовать за мной. Не прикажешь ли твоему… слуге подать тебе одеться?

– Нет, – коротко ответила Инаиксия. – Мне нравится, как ты смотришь на меня, когда я без одежды.

Они прошли несколько сотен шагов – подошвы сапог Аллиария звонко цокали о хрустальные плиты, а обнаженная Инаиксия ступала совсем беззвучно – и оказались в центре зала. Аллиарий поднял руку вверх, и в его ладонь опустилась золотая цепь. Он потянул за эту цепь. Изпод потолка выплыла и установилась на полу большая клетка из прозрачного хрусталя.

– Опять гилуглы… – поморщилась Инаиксия, взглянув на закрытых в клетке созданий.

Строением тела и даже чертами лица гилуглысильно напоминали Аллиария и прочих представителей мужского пола, обитающих в Тайных Чертогах, но были несравненно уродливее. Пышные и богато украшенные одеяния этих созданий делали их еще более отвратительными.

– Снова гилуглы, – повторила Лунная Танцовщица. – Последнее время их столько стало в Чертогах! Поначалу эти создания забавляли меня, но с недавних пор, признаться, начали надоедать. Что они делают?

В клетке находилось трое гилуглов. И все трое были увлечены тем, что, собравшись кучкой, оглаживали и ласкали тела друг друга, постепенно освобождаясь от одежд…

– Если я не ошибаюсь, все они – самцы… – вопросительно проговорила Принцесса Жемчужного Дома.

– Да. И все находятся под действием любовных чар…

– И что же в этом интересного? Уж не предлагаешь ли ты мне, Аллиарий, поразвлечься с троицей гилуглов? Думаешь, я не делала этого?

– Погоди немного, любовь моя…

Аллиарий снова потянул за золотую цепь. В клетку на тонкой цепочке, прикрепленной к нижней конечности, опустилась еще одна особь. В отличие от уже находившихся в заточении, одежды на ней не было. Особь, безвольно покачиваясь, повисла высоко над тремя гилуглами.

– Это самка! – хлопнув в ладоши, догадалась Инаиксия. – Но она… она издохла, что ли?

Призывающий Серебряных Волков нахмурился:

– Кажется, да… Гилуглытакие слабые… Хотя, впрочем, делу это не помешает.

Трое в клетке не сразу заметили четвертую. Но стоило одному, ненароком взглянув вверх, вскочить и подпрыгнуть в безуспешной и безнадежной попытке схватить самку, как в крайнее возбуждение пришли и другие двое.

– Смотри, любовь моя, – шепнул Аллиарий, подвигаясь вплотную к Инаиксии. – Сейчас начнется…

Гилуглынекоторое время просто прыгали и размахивали руками. Но вскоре один из них случайно толкнул другого… Миг – и пара покатилась по хрустальному полу, сцепившись в остервенелой драке и вереща. Они сшибли с ног третьего, и ком из трех извивающихся тел забился под все еще покачивающимся голым трупом.

– Тебе нравится? – спросил Аллиарий.

Принцесса, не говоря ни слова и не отрывая взгляда от зрелища, стряхнула со своего плеча его руку.

Поначалу гилуглымолча дрались кулаками и коленями, потом самец в камзоле с оторванным рукавом впился зубами в лицо своему противнику. Тот истошно заорал, отпихивая врага ногами, – поднялся и снова упал, пытаясь перекрыть ладонями струю крови, бьющую из того места, где только что был его нос… Но злоба пересилила боль. Лишившийся носа, рыча, навалился на первого, попавшегося ему, вцепился в горло, заливая его своей кровью… Вид крови точно опьянил дерущихся. Забыв про кулаки, они рвали друг друга зубами… Вскоре один из гилугловоткатился в сторону. Горло его было разорвано, и глаза уже начали мутнеть, точно застывающая на морозе вода.

– И этот мертв, – прошептала Инаиксия. Наблюдая за кровавой дракой, Принцесса сплетала и расплетала тонкие пальцы, то и дело проводя по губам кончиком языка. – Послушай, Аллиарий, – сказала она, – не думаю, что подобное обращение с гилугламипонравится комуто еще в Чертогах…

– Главное, что это представление нравится тебе, любовь моя.

– Ты прав, Призывающий Серебряных Волков, ничего подобного я прежде не видела. Но Форум вряд ли это одобрит. Они будут говорить о том, что такое отношение к гилугламне делает чести Высокому Народу.

Аллиарий звонко рассмеялся:

– О, любовь моя, ты ведь никогда не покидала Тайных Чертогов? Если бы ты хоть раз посетила мир гилуглов,ты могла бы убедиться: то, что мы наблюдаем сейчас, нормальное для этих созданий поведение. Вся их жизнь состоит из кровопролитий; драки и склоки – основы их существования. Это вовсе не фигура речи, это – истина. Хоть время, отпущенное им, – коротко, но размножаются они чересчур обильно.

– То, что происходит в мире гилуглов, – проговорила Инаиксия, с улыбкой глядя на то, как один из дерущихся душит другого, а удушаемый из последних сил старается пальцами выдавить врагу глаза, – пусть остается в мире гилуглов. Кровопролития потешают своей необычностью, но… если воспринимать их как порядок вещей… – она заправила за острое ухо прядь зеленых волос, – понимаешь, насколько это мерзко. Это не для Тайных Чертогов.

– Форум… – пробормотал Рубиновый Мечник. – Что мне Форум! Я столько сделал для Высокого Народа, что мне позволительно и не такое… Это благодаря мне – одному мне – был сокрушен Убийца Из Бездны! Это благодаря мне, а не другим, в числе которых был и твой обожаемый братец Лилатирий, – Тайные Чертоги обрели Темный Сосуд, вместилище могучего духа Блуждающего Бога… Может быть, это Лилатирий или ктото еще вели воинов Высокого Народа в бой в том сражении в месте, именуемом гилуглами«Предгорье Серых Камней Огров»?! Это мне принадлежит победа в той битве! Это я заслужил право стать Хранителем Темного Сосуда! Я!.. А ты говоришь, возлюбленная Инаиксия, что Форум осудит меня… Они даже пожурить меня не осмелятся!

– Ты не в первый раз произносишь подобные речи, Аллиарий, – снова улыбнулась Лунная Танцовщица. – Но мой брат и Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени – так же часто высказываются в том смысле, что ты преувеличиваешь важность своей роли в той битве. И преступно преуменьшаешь – важность их ролей.

– Я был одним из тех, кто сражался! – воскликнул Призывающий Серебряных Волков. – Я командовал отрядами Высокого Народа!

Но Инаиксия уже не слышала его – схватка существ в хрустальной клетке подошла к концу. Выживший, тяжело дыша и кашляя, сидел на трупе с посинелым лицом. Из черноты пустых глазниц победителя до самого подбородка тянулись широкие кровавые полосы. Победитель поднялся и слепо зашарил руками над головой. Лунная Танцовщица с интересом смотрела – что же будет дальше?

Прямо из воздуха над головой Аллиария соткалась птица, матовочерное оперение которой густо покрывала нестерпимо сияющая золотая вязь. Очень длинным и тонким клювом птица коснулась уха Аллиария.

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков вздрогнул.

Птица сорвалась с его плеча и растаяла.

– Любовь моя, – проговорил Аллиарий, – я должен покинуть тебя ненадолго. Форум требует моего присутствия. У них есть, что сказать мне…

Голос его звучал несколько растерянно. Но Инаиксия не ответила. Она будто и не слышала Рубинового Мечника. Она наблюдала, как ослепленный гилугл, всхрипывая, прыгал, все еще пытаясь ухватить висящий над ним труп самки.

Часть первая

Зараженная кровь

ГЛАВА 1

Его величество король Гаэлона Эрл Победитель стоял на балконе верхнего яруса Башни Ветров, самой высокой башни Дарбионского королевского дворца. Северный ветер, свирепый и дерзкий, трепал вьющиеся пряди золотых волос его величества, шевелил складки тяжелой пурпурной мантии. Взгляд пронзительноголубых глаз короля был устремлен вниз – на город Дарбион. Глыбистые каменные дома центральной части величайшего города королевства отсюда казались семейством грибов, лепящихся, как к древесному стволу, к громаде дворца. По узким и извилистым улицам, словно по раскрытым норкам, двигались крохотные человечки, медленные, будто гусеницы. Чуть дальше от городского центра улиц было уже не различить, крыши домов наползали друг на друга, как чешуя на тулове свернувшейся в клубок гигантской змеи. А окраины и вовсе представлялись гладкой россыпью мельчайших камешков, наполовину утонувших в голубом утреннем тумане.

А тут, наверху, открывался совсем другой мир – необъятно огромный, распахнутый во все стороны, светлый и свободный. Только птицы – то совсем близко, то далекодалеко – проплывали по воющим волнам ветра. И, глядя вниз с высоты полета этих птиц, странно было наблюдать скученные в несуразный муравейник тесные жилища людей.

Эрл Победитель был не один. Кроме него на балконе находились еще двое – мимолетного взгляда хватило бы, чтобы определить: это вовсе не люди. Рост этих существ намного превышал человеческий, но они вовсе не казались великанами. Телосложение их было настолько утонченноизящным, а движения преисполнены такой невыразимой грации, что сразу становилось ясно: раса, представителями которой являлись эти существа, суть идеал физической красоты. А все человеческие красавцы и красавицы – только карикатурные подделки под этот идеал.

Стоявшие в то утро рядом с королем Гаэлона на балконе верхнего яруса Башни Ветров были детьми Высокого Народа, эльфами – как их еще называли на землях Шести Королевств.

– Ты прошел долгий путь, рыцарь, – заговорил один из Высокого Народа. Он был облачен в белые одежды, имя его было – Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени, а голос походил на звон алмазных горошин в ледяном кубке. – Ты прошел долгий и славный путь. И принес в свое королевство мир и покой.

– Твой путь был бы еще более долог, был бы неизмеримо более труден, и – кто знает – возможно, прервался бы там, в Предгорье Серых Камней Огров, если бы не помощь нашего Народа, – сказал второй эльф, облаченный в одежды цвета бирюзы. Его имя было – Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время. – Тебе и твоим подданным важно помнить об этом.

Король Эрл несколько мгновений молчал. Лучи бледного солнца вспыхивали и гасли на серебряных масках, скрывающих лица эльфов.

– Никто никогда не забудет о том, что Высокий Народ пришел на помощь людям в темные дни войны с узурпатором гаэлонского престола Константином, ведомым Убийцей Из Бездны, – проговорил, повернувшись к Лилатирию, Эрл. – Благодаря вам на землях моего королевства больше не льется кровь и не гибнут безвинные.

– Это так, – сказал Орелий. – Но посмотри, – добавил он и, подняв руку, замысловато изогнул пальцы.

Тотчас ветер ударил в лицо королю, и в ушах его засвистело. Границы поля зрения Эрла вдруг неимоверно расширились, словно король какимто образом мгновенно взлетел к самому солнцу. Теперь он видел под собой лоскуты крестьянских наделов и поля их господ; увенчанные острыми башенными шпилями города и похожие на скомканные драные тряпочки деревни и поселки, раскиданные по берегам извилистых рек. Видел бескрайние голубые леса на востоке и сияющие изумительной синевой озера Белых гор на западе, угрюмые колючие гряды Скалистых гор на юге и пологие склоны Ледников Андара на севере – откуда брала начало могучая Нарья, рассекающая синим серпом все королевство Гаэлон. Его королевство Гаэлон…

У Эрла захватило дух. Он покачнулся и, ища опоры, судорожно схватился за холодный камень парапета. Подошвы сапог сухо скрипнули по плитам балконного пола. Эрл едва не вскрикнул, удивленный тем, что, оказывается, на самом деле не парит в небесах, а стоит на том же балконе. Но стоило ему оторвать взгляд от мраморных плит, как его голова снова закружилась.

Теперь он ощутил, что словно бы взлетел еще выше.

Теперь король мог видеть не только Гаэлон, но и соседствующие с ним королевства. Стоило чуть повернуть голову, и перед ним открылись лесные поселения Кастарии на юге. Стоило взглянуть на запад – и он увидел башни университетов и библиотек Крафии, укрытой скалами Белых гор от извечного своего врага: небольшого, но воинственного княжества Линдерштерн. Взор короля беспрепятственно проникал за гряды Скалистых гор, где раскинулись владения Марборна, королевства, лишь немного уступающего по могуществу великому Гаэлону, – и еще дальше: сквозь бесплодные Земли Вассы и гибельные Красные Пески – к зеркальным куполам дворцов далекого южного королевства Орабия…

А потом все изменилось. Приобретенное чудесное зрение перестало повиноваться Эрлу. Он видел не то, на что смотрел, а то, что заставляла видеть чужая воля.

…Вот пылают грубо срубленные из массивных бревен сторожевые башни одной из лесных крепостей Кастарии. Беззвучно крича, бросаются из объятых пламенем окон люди. На крепостные стены, земля под которыми истоптана, пропитана кровью и усеяна трупами, при помощи крюков и веревок карабкаются воины в кожаных доспехах. Защитники крепости отчаянно отбиваются – но их остается все меньше и меньше, потому что вражеские лучники, засевшие на ветвях растущих вокруг крепости деревьев, одного за другим сшибают смельчаков длинными стрелами…

…А вот несущий тьму вихрь налетает на пылающую крепость – и под его черными крыльями гаснет пламя. Тьма начинает таять, и скоро становится видно, как по гулким коридорам Уиндромского королевского дворца, уже многие века служившего главной резиденцией марборнских королей, движется вооруженная процессия: дюжина человек с обнаженными мечами в руках, но без доспехов. К правому рукаву каждого из участников процессии приколоты три красных петушиных пера. Ведет вооруженных людей коренастый мужчина с клочковатой пегой бородой – у него, единственного, на плечах плащ с фамильным гербом: красный петух с золотыми шпорами. Люди идут, не таясь. Да и от кого им таиться? То и дело по пути попадаются лежащие вдоль стен тела стражников, лезвия их алебард не обагрены кровью – видимо, на стражей напали внезапно и закололи прежде, чем те успели вступить в бой. Процессия поднимается по широкой лестнице, ведущей к королевским покоям. Широкий коридор, по стенам которого располагаются двери в опочивальни членов королевской семьи, сплошь забрызган кровью. Не менее двух десятков изрубленных тел валяются в коридоре. Люди с красными перьями на рукавах, перешагивая через трупы, приближаются к одной из дверей – самой большой из всех, двустворчатой, окованной массивными железными листами, покрытыми причудливой резьбой. Там их уже ждут. Семеро в темных одеждах, изорванных и залитых кровью. Двое из этих семерых ранены настолько тяжело, что едва могут стоять. Некоторое время пришедшие о чемто взволнованно разговаривают с ожидавшими. Затем мужчина в плаще решительно распахивает дверь и, держа меч наготове, входит в опочивальню… Возвращается он скоро. Меча при нем уже нет. В одной его руке – королевская корона с прилипшими к ней седыми прядями волос в кровяных сгустках и белосерыми ошметками мозгового вещества. В другой – отсеченная голова со страдальчески распахнутым бледногубым старческим ртом…

…Тьма пожирает коридоры Уиндромского королевского дворца. И тотчас эту тьму прорезают каменные громады, светящиеся неземным белым светом. Эти горы, точно облитые молоком небесных кобылиц, лежат на запад от Гаэлона – их зовут Белыми горами. Здесь даже самой глухой осенней ночью светло так, что можно видеть на несколько шагов вокруг… По извилистой горной тропе неслышно скользят друг за другом воины, облаченные в косматые одежды из шкур диких животных. Вооружены они тяжелыми топорами, короткими луками; на поясах – по несколько кривых ножей, и почти у каждого за спиной связка легких дротиков. Воины движутся по извивам тропы так быстро, и их так много, что этот нескончаемый поток напоминает громадную хищную многоножку, стремящуюся за добычей.

Горная тропа ныряет в ущелье, выход из которого заперт крепостью с высокими стенами. На сторожевых башнях ровным светом горят костры, караульные ратники в сияющих доспехах мерно вышагивают по стенам. При одном только взгляде на крепость становится ясно: воины в косматых шкурах – сколько бы их ни было – нипочем не смогут взять штурмом эту цитадель. Как и многие столетия до этого, очередная атака князей Линдерштерна разобьется об оборонительные строения на пограничных заставах королевства Крафии. Но почему же ратники Линдерштерна движутся вперед с такой наглой уверенностью? И что несут на плечах воины, замыкающие шествие? Какието громоздкие мешки и какието странные длинные трубки?..

…И вдруг в глаза Эрлу ударяет солнечный свет, и перед взором короля Гаэлона открывается бескрайняя пустыня, застывшие волны песка, бурокрасного, как запекшаяся кровь. Его величество видит каменного идола, высящегося посреди песчаного моря. У этого идола звероподобное угловатое туловище и четыре лица, обращенные на четыре стороны света. То, что идолище поставлено здесь, означает: гдето недалеко располагаются поселения людей. Предки местных жителей возводили таких идолов, чтобы те охраняли их жилища от злобных духов Красных Песков…

У подножия истукана сидит юноша. Кольца его иссинячерных кудрей перехватывает золотая диадема, украшенная крупным бриллиантом, – в Орабии это знак принадлежности к королевской семье. Одежда (диковинного вида длинная куртка, больше напоминающая женское платье, и широченные штаны) сияет нашитыми разноцветными украшениями, но в нескольких местах она продрана, и в этих прорехах темнеют кровавые раны. В руках у юноши тяжелый ятаган… вернее, то, что от него осталось. Клинок сломан на расстоянии ладони от изукрашенной драгоценностями рукояти. Лицо юноши серо от пыли и отчаяния. По ту сторону идола валяется труп невиданного животного, напоминающего лошадь, но гораздо более крупного, с двумя горбами на поросшей рыжей шерстью спине. Несколько стрел торчат из трупа. От него к подножию идола, где сидит юноша, ведет неровная цепочка шагов.

К истукану торопливо приближаются двое: одежда на них такого же странного покроя, как и на юноше, но из простой ткани, к тому же на головах этих людей намотано тряпье, выполняющее, видимо, роль головного убора. Хищный оскал на лицах людей не оставляет никакого сомнения в том, что они – убийцы, загнавшие наконец свою жертву туда, откуда ей нипочем не сбежать. В руках у убийц – опасно поблескивающие ятаганы. Заслышав шаги, юноша на мгновение замирает. Но тут же, очнувшись, разматывает и срывает с себя пояс. Сломанный ятаган падает на песок, юноша подхватывает его и сует за пазуху. Сложив длинный пояс в несколько слоев, он поднимает с земли три камня, невесть когда отколовшиеся от древнего идола. Затем юноша выскакивает изза своего укрытия.

Первый снаряд из импровизированной пращи попадает одному из убийц точно между глаз. Тот опрокидывается навзничь, прочерчивает в жарком воздухе кровавую дугу. Два других камня, пущенных юношей, уже не застают врага врасплох – последний из убийц без труда уворачивается от них. И, подняв ятаган, бросается в атаку. Юноша успевает выхватить изза пазухи свое жалкое оружие. У него получается даже отразить пару ударов. Но хлестким выпадом убийца выбивает сломанный ятаган из рук противника и жестоким ударом рукояти в лицо повергает обезоруженного наземь. Теперь убийца не торопится. Жертве никуда не деться…

Юноша вдруг вскакивает на ноги. Размахивая руками, он чтото говорит, о чемто умоляет… Откудато из складок своего одеяния достает небольшой кожаный мешок и швыряет его к ногам наемника. Золотые треугольные монеты рассыпаются из мешка по красному песку. А убийца, расхохотавшись, указывает кривым клинком на диадему на голове юноши. Тот с исказившимся лицом отрицательно качает головой. Убийца хохочет над нелепыми попытками жертвы выторговать себе жизнь… Что помешает ему обобрать юношу дочиста уже после того, как он разрежет ему горло? Впрочем, через пять ударов сердца наемник опускает ятаган и, склонив голову, начинает прислушиваться внимательнее – к тому, что, задыхаясь и жестикулируя, говорит несчастный. Нетрудно догадаться, о чем идет речь. Этот юноша с диадемой в черных курчавых волосах принадлежит к королевской семье, он несказанно богат. В обмен на свою жизнь он готов дать наемному воину столько золота, сколько тот не видывал даже во снах. Опустившись на колени, юноша пальцами чертит на песке какойто план. По тому, как он с ненужной тщательностью вырисовывает условные обозначения деревьев, строений и дорог, можно понять – побежденный стремится выиграть время. А безостановочно говорит – чтобы заморочить своего врага. Рисунок на песке становится все больше. Продолжая очередную линию, знатный юноша подползает к убийце (тот, околдованный речью своей жертвы, весь обратился в зрение и слух) и вдруг швыряет в лицо противнику пригоршню песка! Наемник, резко отпрянув, роняет свой ятаган… Через мгновение оба, яростно колотя друг друга, катаются по красному песку – и уже неясно, кто из них убийца, а кто – жертва. Впрочем, жажда жизни оказывается сильнее опыта и силы – подмяв под себя противника, принц впивается руками в его горло; злодей сучит ногами, взбивая красную песчаную пыль, наносит кулаками по лицу и голове неудавшейся жертвы беспорядочные удары, которые становятся все слабее и слабее… Скоро юноша поднимается. Бледная улыбка блуждает по его окровавленному лицу. Неведомый принц из далекой страны сумел выжить. Он победил – но лишь на этот раз. А что ждет его дальше?..

Будто порыв ветра хлестнул по лицу короля Гаэлона. Эрл часто заморгал, почувствовав резь в глазах, а в голове – мутноватое, странное и пугающее ощущение, какое испытывает человек всякий раз, когда его неожиданно вырывают из объятий глубокого сна. Он открыл глаза и обнаружил, что стоит все на том же балконе Башни Ветров, а далеко под ним расстилается великий Дарбион, столица его королевства.

Эльфы застыли по бокам от него.

– Зачем вы показали мне все это? – хотел спросить Эрл, но не успел. Лилатирий заговорил прежде, чем он открыл рот.

– В Гаэлоне теперь спокойно, – сказал Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время, – но на землях королевств, окружающих его, попрежнему льется кровь и гибнут люди.

– То, что вы мне показали… – начал было король.

– Происходит на самом деле, – ответил Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени, – в этот час, пока мы с тобой, рыцарь, стоим здесь.

Эрл помолчал. Отер лицо ладонями. Всетаки он еще не полностью оправился от резкого перехода из мира беззвучных видений к действительности.

– Так было всегда, – сказал наконец король. – Власть пьянит людей. Константин, называвший себя Великим, стремился объединить все Шесть Королевств в единую Империю. Для этого он создал цепь заговоров, уничтоживших правителей соседствующих с Гаэлоном государств. И поставил на их места своих людей. Но установленная таким образом власть не продержалась долго. Как только вековое равновесие пошатнулось, нашлось множество тех, кто посчитал себя достойным занять престол. Так закрутилось колесо кровавых войн. Но скоро все прекратится. Сильнейшие пожрут слабых, и во всех Шести Королевствах вновь наступит мир.

– Надолго ли? – усомнился Лилатирий. – Стремление людей к власти подобно жажде. Никогда не получится утолить ее досыта. Пройдет какоето время, и снова захочется пить. Люди гибнут, потому что нет крепкой руки, способной удерживать в кулаке власть над всем человеческим миром сразу.

Эрл удивленно воззрился на эльфа. Он словно не поверил в то, что услышал.

– Высокий Народ обеспокоен тем, что творится в Шести Королевствах, – продолжил Орелий. – Высокий Народ помог народу Гаэлона выбраться из трясины Смутных Времен, тогда как прочие государства накрепко в этой трясине увязли. Мы, эльфы, с одинаковым тщанием заботимся обо всем человечестве. И пока над всеми Шестью Королевствами не воцарится единая власть, на этих землях всегда будет литься кровь.

– Насколько мне известно, – проговорил Эрл, – Высокий Народ всегда противился тому, чтобы люди объединялись. Разве не для того, чтобы предупредить становление новой Империи, Высокий Народ встал на нашу сторону в войне с Константином?

– Время идет, и многое меняется, – сказал Орелий. – Разве ты сам не чувствуешь этого, рыцарь? Высокий Народ и люди сражались бок о бок друг с другом, сражались и гибли… Если бы ты узнал об этом до того, как все произошло, – ты бы поверил?

– Нет, – честно ответил Эрл. – После Великой Войны… эльфы лишь изредка снисходили к людям. И никогда не помогали им в их бедах.

– Все изменилось, – повторил Орелий. – Высокий Народ оценил то, как люди могут принимать решения и следовать велениям высшей цели несмотря ни на что. Если хочешь знать правду, рыцарь, мнение эльфов о людях – изменилось. Когдато мы считали, что человечество еще не достигло той ступени развития, на которой можно перейти к другому уровню существования. После войны с Константином мы поняли: это время настало.

– Высокий Народ, – произнес Лилатирий, – будет рад заключить союз с новой и могучей Империей людей. Единовластие многократно усилит человечество. И нам больше не придется сражаться и умирать, чтобы спасти земли людей от кровавого хаоса. Наш Народ слишком малочислен для этого. Жизнь каждого из нас слишком ценна.

– Гаэлон, Марборн, Крафия, Линдерштерн, Кастария и Орабия станут одним государством, – сказал Орелий. – И лучшего императора, чем ты, рыцарь, мы не видим.

– Не сомневайся, – добавил Лилатирий. – Высокий Народ поможет тебе создать Империю.

– Это… – внезапно охрипнув, проговорил Эрл. – Это очень неожиданно.

– Империи – быть, – твердо произнес Орелий. – Она просто необходима для человечества. И начинать строить ее нужно именно сейчас – когда вековой порядок в Шести Королевствах уже безнадежно разрушен. Удобнее момента не придумаешь. Стать императором должен ты, рыцарь. Кто еще, кроме тебя? Ты молод, но умен. Ты заслужил наше доверие и любовь своих подданных, освободив их от страшного гнета узурпатора. Очень скоро твоя невеста, рыцарь, ее высочество принцесса Лития, прибудет в Дарбион. Вы вступите в брак – и дадите начало новой династии. Императорской династии, рыцарь.

Король Гаэлона Эрл Победитель пришел в себя. Ему теперь даже странно было, что поначалу он так изумился предложению эльфов. Сейчас все, о чем говорили Хранитель Поющих Книг и Принц Хрустального Дворца, казалось простым и понятным. Да – единовластие положит конец череде войн в Шести Королевствах. И да: именно он – тот единственный человек, который сумеет стать первым императором.

– Империи – быть, – негромко повторил Эрл.

– Запомни, рыцарь, – веско произнес Лилатирий. – В этот самый момент решилась судьба всего мира людей. Этот день станет началом новой страницы истории человечества.

Эрл кивнул. Что тут было говорить? И так все предельно ясно…

– Нужно действовать быстро и решительно, – продолжил Лилатирий. – Понастоящему великие свершения не терпят промедлений. И первое, что нужно сделать тебе, рыцарь, – это обуздать Орден Королевских Магов. А еще лучше – вовсе упразднить.

Король нахмурился:

– Но ведь это… Разве можно лишать королевство защиты магов? Орден и без того сильно пострадал в ходе войны. Его нужно восстанавливать, а вовсе не обуздывать или упразднять!

– Восстанавливать? – воскликнул Орелий. – О чем ты говоришь, рыцарь? Маги едва не погубили твое королевство, а ты сам стремишься поскорее залечить их раны!

– Королевство без Ордена Магов сильно ослабеет, – упрямо проговорил Эрл. – Нет… Я никак не могу пойти на это. К тому же те маги, которые сражались против нас, давнымдавно мертвы.

– На их место придут другие.

– Другие – вот именно, – кивнул Эрл. – Они будут другими. Я сам воспитаю их так, как должно.

Эльфы переглянулись. И не стали дальше спорить. Видно, в их планы не входило заканчивать столь важный разговор конфликтом. Лилатирий Глядящий Сквозь Время сменил тему:

– Было бы очень хорошо, если бы твоя свадьба с принцессой, рыцарь, состоялась уже в ближайшие дни, – сказал он.

– Двадцать два дня назад я отправил большой отряд во главе с сэром Бранадом к Болотной Крепости Порога, где мои братья рыцари укрыли ее высочество принцессу Литию от слуг Константина, – сообщил Эрл. – Я повелел сэру Бранаду не медлить в пути, но дорога до Туманных Болот так долга…

– Не беспокойся, рыцарь, – сказал Лилатирий. – Я улажу это дело.

Лицо короля вдруг исказилось.

– Нет! – выкрикнул он. Но, тотчас взяв себя в руки, продолжил более спокойно: – Я бы не стал так спешить.

– Почему, рыцарь? – спросил Лилатирий. – Теперь я вижу, чтото беспокоит тебя… – Алые огоньки тепло запульсировали в прорезях его маски.

Король поспешно отвел глаза. Ему вовсе не хотелось, чтобы эльф прочитал в его голове… то темное и смрадное, что жестоко мучило его последние дни. Высокий Народ не должен знать об этом! Никто не должен знать…

– Мы поможем тебе, – сказал Орелий. – Тебе ведь известно, что мы сделаем все, чтобы помочь тебе. Почему ты не хочешь, чтобы ее высочество как можно скорее оказалась во дворце?

– Я… всем сердцем желаю поскорее увидеть Литию! Я просто хочу сказать… следует лучше подготовиться к прибытию принцессы.

– За этим дело не станет, – отозвался Лилатирий. – Если ты пожелаешь, мы и в этом тебе поможем. Итак… я доставлю ее высочество во Дворец уже через несколько дней. Ты ведь не против того, чтобы встретиться с возлюбленной, скажем, через два дня?

Эрл както ломано кивнул.

– Да, да… – сказал он. – Конечно, не против…

Это было весеннее яркое утро на опушке зеленого леса, раскинувшего тень близ проезжей дороги, ведущей из города Ардоба – одного из захолустных городков на дальних югозападных рубежах королевства Гаэлон. На дороге утопала в жирной черной грязи карета, запряженная тройкой жеребцов. Еще около десятка оседланных коней пощипывали неподалеку молодую травку. На козлах кареты сидел тощий, как вяленая треска, кучер и, разинув рот, глядел в сторону опушки.

А над лесом натянутой до предела струной тревожно гудела тишина.

Удивление кучера было понятно. Не бывает такой странной тишины там, где на нешироком пятачке собралась довольно большая группа людей – не менее семи десятков. У дороги стояли на коленях, склонив головы, десять вооруженных воинов. Среди них выделялся один, чьи доспехи во многих местах сияли позолотой, а плюмаж на шлеме полыхал, как костер. Чуть поодаль замер в седлах отряд численностью в полсотни клинков. Возглавлявший отряд чернобородый рыцарь напряженно стиснул ладонь на рукояти меча. Между коленопреклоненными воинами и воинами, восседавшими на конях, стояли пятеро.

Одной из них была юная девушка в простой дорожной одежде из кожи. Волосы ее, туго стянутые на затылке крепким узлом, отливали золотом под весенним солнцем. Рядом с девушкой стояли трое рыцарей. Первый рыцарь был облачен в полный доспех, но необычен был этот доспех – явно не из металла ковался он. Будто в черные зеркала обернули рыцаря, но в зеркала, не способные отражать свет, – казалось, что сама душа тьмы затаилась внутри доспешных пластин. Шлем венчался пучком длинных и гибких игл, а поднятое забрало открывало юное лицо, обрамленное прядями темных волос, в которых почемуто поблескивали нити седины. Второй рыцарь был стар. Об этом представлялась возможность судить по аккуратно подстриженной белой бороде да морщинам на сухом лице – тень от поднятого забрала делала эти морщины еще глубже и резче. Доспех рыцаря также выглядел странно и даже пугающе. Похоже, броню старика изготовили из панцирей какихто невиданных гигантских насекомых. Она была ядовитолилового цвета и сплошь щетинилась шипами: на груди и спине – короткими тонкими и прямыми, на сочленениях рук и ног – крупными и зазубренными, а на плечах – длинными и угрожающе изогнутыми. На шее, на поясах и запястьях обоих рыцарей посверкивали десятки диковинных амулетов. Оба были вооружены мечами с рукоятями в виде голов виверны; у юноши – меч висел на поясном ремне, а у старика – крепился за спиной. Третий рыцарь, хоть и смотрелся настоящим великаном, возрастом явно ненамного превосходил юношу с сединой в волосах. Грубоватое его лицо понизу курчавилось жидкой светлой бородкой, а белокурые, коротко остриженные волосы, должно быть, никогда не знали гребня. Доспехи верзилы были кожаными, давно и изрядно иссеченными. Над правым его плечом торчала рукоять боевого топора.

А пятый… тот, который стоял напротив этих четверых… и вовсе не являлся представителем человеческой расы. Его звали – Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время.

Было слышно лишь лошадиное фырканье да беззаботное пение птиц. Люди не издавали ни звука. Тишина казалась настолько страшной и тянулась так долго, что ничего удивительного не было в том, что откудато из группы стоящих на коленях послышался истерический всхлип.

Вслед за этим юный рыцарь в черных доспехах обнажил меч – жуткий меч с багровым, причудливо искривленным клинком. Опустил забрало и проговорил, обращаясь к эльфу:

– Она останется.

Из ротовой прорези серебряной маски эльфа вырвалось короткое, едва слышное шипение.

– Ты представляешь себе, рыцарь, – прозвенел голос Лилатирия, – какие последствия повлечет за собой твой поступок?

Черный рыцарь ничего не ответил. За него сказал старик в шипастых доспехах:

– Ее высочество не изъявила желания следовать за тобой. Чтобы заставить ее, ты применил магию. Когда действием своих амулетов мы развеяли твои чары, ее высочество подтвердила свой отказ. У нас нет причин доверять тебе, эльф. Но даже если бы и были – сэр Кай и сэр Оттар поклялись оберегать принцессу от всех напастей…

Юный рыцарь в черных доспехах (как видно, его звали сэр Кай) и белокурый великан, вооруженный топором (это он носил непривычное для уха жителей Гаэлона имя Оттар), одновременно обернулись, чтобы поклониться золотоволосой. Принцесса ответила им преисполненным благодарности взглядом. На дне ее глаз все еще плавал страх, и по тому, что страх этот загорался ярче, когда она смотрела на эльфа, было ясно: Лилатирий пугал ее.

– И пока никто не освобождал их от несения этой службы, – договорил старик. – Ее высочество пойдет в Дарбион вместе с нами.

– Я не намерен причинить ее высочеству ни малейшего вреда. – Теперь голос Лилатирия звучал вкрадчиво – но в нем ясно были слышны нотки едва сдерживаемого гнева. – Я всего лишь предложил ее высочеству силой магии перенестись в Дарбионский королевский дворец. Это займет только мгновение, тогда как обычный путь растянется на долгие недели.

– Сказано тебе, – прорычал белокурый великан в кожаных доспехах. – Принцесса пойдет вместе с нами. И нечего больше турусить.

По рядам воинов, окружавших эльфа, принцессу и рыцарей, пронесся изумленный вздох. Мыслимо ли представить, чтобы обычные люди так разговаривали с представителем Высокого Народа?! Народа, коему все человечество было обязано избавлением от беззаконной власти ужасного мага Константина?!

Лилатирий, кажется, хотел чтото сказать. Но, видно, прорвавшийся наружу гнев не дал ему сделать этого. Он снова зашипел, и на этот раз шипение вышло громким: режущим слух, точно ржавый кинжал.

Старикрыцарь опустил забрало. Белокурый сэр Оттар поднял руку к рукояти топора, видневшейся за плечом.

Тогда эльф неуловимо быстро изогнулся всем телом, словно пронзенный внезапной судорогой. Он вскинул руки вверх и молниеносным взглядом, вспыхнувшим в глазных прорезях серебряной маски, окинул все вокруг.

Будто рябь пронеслась по картине действительности, на крохотную долю мгновения превратив реальность в плоское изображение. А когда все снова стало как обычно, в том месте, где только что находился Лилатирий, медленно развеивались полосы синего дыма.

И тут же злобный – как бы нечеловеческий рев – накрыл лесную опушку. Этот рев рвался из распяленных ртов ратников, окружавших принцессу и рыцарей. Те, кто стоял на коленях, повскакивали на ноги, с лязгом выхватывая мечи из ножен. Те, кто сидел на конях, кинулись на землю, торопясь так, что многие запутались в стременах.

Воины – все, более шестидесяти человек – с обнаженными мечами в руках бросились на троих рыцарей. Даже облепленные дорожной грязью мужикислуги, путешествовавшие на запятках кареты, размахивая кулаками, ринулись в бой. Даже тщедушный кучер – и тот соскочил с козел и, поудобней перехватив рукоять своего кнута, вклинился в общую вопящую кучу.

Волны нападавших обрушились со всех сторон и захлестнули рыцарей и принцессу.

Оттар проворно выпростал двуручный топор из наспинной перевязи, успел крутануть его над головой, разминая руки. Первого, кто подбежал к нему, он встретил мощным ударом по голове – и только в последний момент повернул свое оружие так, что удар пришелся плашмя. Воин отлетел в сторону, сшиб с ног сразу троих своих товарищей.

– Брат Оттар! – строго окликнул верзилу сэр Кай. – Сдерживай свой гнев! Помни, что рыцарю Болотной Крепости не пристало сражаться с людьми… Тем более с теми, чей разум пленен магическими чарами… Если ты стремишься к тому, чтобы войти в Крепость, наши правила – теперь твои правила!

Кай молниеносным движением багрового клинка перерубил мечи двоих подскочивших к нему воинов. И закончил:

– Рыцарь Болотной Крепости может только вразумлять людей…

Оттар послушно кивнул. И следующий удар нанес уже рукоятью своего топора. Кай же бросил меч в ножны и с ловкостью, невероятной для человека, облаченного в доспехи, скользнул вперед – поднырнул под занесенный над ним меч. Схватив атакующего одной рукой за правое запястье, а другой – за широкий кожаный ремень, он резким толчком крутанул его, с размаху швырнув о землю. И тотчас развернулся в сторону очередного противника, который обрушил на его голову утыканную массивными треугольными шипами булаву. Если бы разум обладателя булавы не был затуманен эльфийской магией, он бы точно подивился тому, каким это волшебным образом его булава вдруг оказалась в руках у рыцаря в черных доспехах. Впрочем, имей даже этот ратник возможность мыслить свободно, вполне вероятно, он все равно не успел бы ничему удивиться. Потому что сразу после того, как Кай завладел его оружием, сам воин полетел кувырком и еще в полете лишился чувств. Чудесный доспех сэра Кая практически не стеснял его движения. Тогда как облаченные в тяжелую броню враги, будучи повергнуты на землю, далеко не сразу могли подняться.

– Брат Кай! – рыкнул Оттар, сосредоточенно орудуя своим топором, лезвие которого до сих пор не было обагрено кровью. – Ее высочеството, брат Кай!..

– Не тревожься об этом, брат Оттар, – откликнулся Кай и, резко присев, полоснул тяжелой булавой по ногам напирающих на него воинов.

Ратники, казалось, вовсе не замечали золотоволосой принцессы. Словно быки, не видящие ничего, кроме раздражающей зрение красной тряпки, они различали лишь силуэты троих рыцарей. Для них, влекомых кровожадной страстью убийства, ничего другого сейчас не существовало.

Но принцесса, как только на придорожной лесной опушке закипела битва, вышла из оцепенения. Будто с исчезновением эльфа с нее спали незримые путы неуверенности и страха. Выхватив из ножен, висящих на поясе, короткий меч, она приняла боевую стойку. Впрочем, вступить в схватку не получилось. Седобородый старик в утыканных устрашающими шипами доспехах сразу занял такую позицию, что золотоволосая Лития оказалась между его спиной и спиной сэра Кая.

Старикрыцарь даже не пытался обнажить свой меч. Он стянул с обеих рук латные перчатки, сделанные из того же диковинного материала, что и весь его доспех, и, действуя ими, как кистенем, опрокинул навзничь первых двух ринувшихся на него ратников, проломив им решетки забрала. Видимо, материал, из которого изготавливали броню старика, был намного прочнее металла. Затем старый рыцарь бросил перчатки под ноги, пронзительно свистнул и, бормоча чтото себе под нос, вытянул вперед руки. Сразу несколько человек кинулись на безоружного, но подоспевший на сигнал старика Кай разбросал их отнятой у врага булавой.

Закончив бормотать, седобородый всплеснул руками, словно стряхивая с них воду. Изпод ногтя каждого пальца его вдруг плеснуло серым дымом – дымные струйки мгновенно вытянулись, обретая плотность и необычайную подвижность, и превратились в подобия длинных плетей. Старик хлестнул этими плетьми ближайших к нему нападавших. Эффект этого удара оказался невероятным. Тех, кого коснулись дымные плети, отбросило на несколько шагов. Старик взмахнул плетьми еще раз и еще… Дымные плети мяли и плющили доспехи, рвали кожаные ремни, соединявшие части лат; прожигали подлатники и куртки – оставляли на обнажившихся телах жуткие багровые ссадины, от которых валил густой дым, но не черный, а красный – будто раны таким образом кровоточили.

– Ах ты… – выдохнул за спиною старика сэр Оттар, ударяя тупой стороной топора в плечо очередного ратника, который с отчаянным ревом бросился в атаку, словно не замечая того, что клинок его переломлен у самой рукояти. – Да они совсем полоумные! – завопил верзила. – Я вот энтого уже два раза сшибал! У него половина костей точно переломана, а все равно лезет! А ты куда?! – рявкнул Оттар, отшвыривая ногой воина – тот, не имея сил встать, все же пытался вцепиться в лодыжку рыцаря зубами. – Тебя уложили, значит – лежи!

Ратники, сбитые с ног ударами булавы Кая, корячась на земле, сдирали с себя покореженные доспехи – чтобы легче было подняться, чтобы скорее снова кинуться в бой. Даже те, которые получили такие травмы, что уж точно никак не должны были сражаться дальше, продолжали наступать. Те, у кого выбивали или ломали оружие, – хватали что попадалось под руку: камни с земли, части доспехов, а то и просто пытались достать рыцарей голыми руками. Вой и рев метался над опушкой – нападая, ратники не переставали страшно вопить.

Брошенным одним из противником камнем Оттару рассекло бровь. Страшно выругавшись, верзила тряхнул головой – половину его лица тут же залила кровь.

Старик, мельком оглянувшись на Оттара, снова пронзительно свистнул. Кай глянул в его сторону, и старый рыцарь прокричал ему какоето непонятное слово, словно состоящее из одного рычания. Кай понимающе кивнул и метнул булаву в рыцаря с пышным тюрбаном на шлеме, мчащегося прямо на принцессу. Булава угодила латнику точно в правый наплечник, заставив его, прежде чем он шмякнулся о землю, сделать два полных оборота вокруг своей оси. Избавившись от оружия, Кай поднял руки и сцепил их в замок над головой. И запел – сначала тихо, а потом все громче и громче. Он будто бы пел одноединственное слово, переполненное нескончаемым и непонятным для всех остальных людей смыслом. Пока рыцарь пел, старик отшвыривал от него своими дымными плетьми подскакивающих безумцев.

Сэр Кай смолк. И тотчас движения ратников замедлились – они двигались теперь, будто воздух вокруг них превратился в прозрачный ил, продраться через который стоило немалых усилий. Рев, оглушавший рыцарей и их спутницу все это время, превратился в негромкое, чрезвычайно низкое рокотание – похожее на ворчанье далекогодалекого грома. Принцесса и Оттар в изумлении заозирались, а Кай упал на колени, забрало его шлема лязгнуло о нагрудник, руки обвисли.

Тогда запел седобородый. Пение его не было похожим на пение Кая. Старикрыцарь ритмично выкрикивал отрывистые короткие слова, которые, казалось, не уносились прочь, а затвердевали в воздухе невидимыми сгустками, загромождая пространство. Когда седобородый закончил петь, над головами принцессы и троих рыцарей появились… словно бы их отражения – четыре трепещущих фантома. Золотоволосая прикрыла глаза рукой. Оттар выругался и подпрыгнул, чтобы схватить за ногу своего призрачного двойника. Рука рыцаря прошла сквозь фантом, не встретив никакого сопротивления.

И вновь над лесной опушкой взметнулся рев обезумевших ратников. Движения их снова стали быстры – с прежней свирепостью ратники бросились на своих противников. Но седобородый взмахнул рукой, и фантомы поплыли над поверхностью земли в сторону леса. Ратники – и те, которые не успели получить серьезных повреждений, и те, кто уже с трудом передвигался – устремились вслед за своими эфирными двойниками. Очень скоро на опушке стало тихо и просторно. О бушевавшем здесь только что сражении говорили лишь валявшиеся повсюду обломки оружия и доспехов, да еще – несколько изувеченных бесчувственных тел, лежавших главным образом там, где орудовал своим топором сэр Оттар. Кони рыцарей, заранее стреноженные, тревожно ржали поодаль. Коней ратников нигде не было видно – испуганные шумом битвы, они разбежались кто куда…

Сэр Кай с трудом стащил с головы шлем. Принцесса поразилась тому, как бледно было лицо юного рыцаря. Она шагнула к нему, но тот через силу усмехнулся и успокаивающе поднял руку.

– Нда… – проворчал Оттар, озираясь по сторонам. – Они что – не вернутся?

Ему ответил Кай.

– Они будут бежать вслед за фантомами, пока силы окончательно не оставят их, – сказал рыцарь, не пытаясь подняться, напротив, усаживаясь поудобнее. – Эльфийские чары сильны… Возможно, лишь к утру следующего дня воины придут в себя…

Принцесса неуверенно усмехнулась. Посмотрев на меч в своих руках, медленно вложила его в ножны.

– Эльфийские чары сильны, – повторила она. – Но ваша магия, сэр Кай… Кто бы мог подумать, что заклинанием можно замедлить время. Я всегда считала, что на такое не способен ни один – даже самый сильный – маг.

– Это не… – начал говорить Кай, но вдруг, закатив глаза, повалился на бок.

Вскрикнув, золотоволосая кинулась к нему. А Оттар тревожно нахмурился и вопросительно окликнул седобородого.

Старик в это время был занят тем, что обходил лежащих без сознания недавних врагов своих и осматривал их раны. Он обернулся на оклик верзилы и сообщил:

– Замедлить или остановить время не может никто. Заклинание, которое произнес брат Кай, просто ускорило всех нас, сделало наши тела стремительнее – правда, ненадолго. Кай отдал нам свою жизненную энергию.

– Он!.. – выкрикнула Лития. – Он, кажется, не дышит!..

– С ним все будет в порядке, – сказал старик, снимая с одного из ратников помятую кирасу, чтобы осмотреть грудную клетку. – Брат Кай не вполне еще оправился после своей битвы с Ловцом Разума… Оттого и прочтение Великого Слова Жертвы далось ему нелегко. Отвар голубиной травы приведет его в чувство. Вы знаете, как приготовить отвар, ваше высочество…

Последняя фраза была произнесена с интонацией утвердительной. Лития кивнула и, не теряя времени, направилась к лесу.

– Брат Оттар! – позвал седобородый верзилу. – Ее высочество позаботится о брате Кае, а ты должен помочь мне. Здесь полно обломков клинков – мне нужны те, что подлиннее. И еще – крепежные латные ремни. Нужно изготовить несколько шин…

– Убивать людей куда как проще, чем их вразумлять, – проворчал северянин, проводя пальцем по лезвию топора, покрытому зазубринами, но не испачканному кровью. – Они нас разорвать пытались, а мы теперь на царапинки им дуем.

– Хороши царапинки, – усмехнулся старик, глядя, как Оттар собирает сломанные клинки в охапку, будто дрова. – Ты так здорово обработал этих несчастных, что, если им не оказать сейчас помощь, они вряд ли уже придут в себя… А мы не можем допустить, чтобы по нашей вине гибли люди. Наш Долг – защищать людей, а не убивать их… Поэтому я и создал фантомов – когда понял, что этих ратников удастся остановить, только убив или сильно покалечив.

– Зато коней теперь – сколько угодно, – сказал Оттар, ссыпая к ногам старика груду клинков, – целый табун. Да и откормленные какие… В ближайшем городе за них хорошо заплатят. Только собрать их надобно. Это я быстро – вряд ли они очень уж далеко удрали… А эвона – штук пять по степи рыщут…

– Не нужно брать с собою больше того, что ты сможешь без труда унести, – наставительно произнес седобородый. – Всегда избегай обузы в долгой дороге.

Он выпрямился, мелко ступая, медленно повернулся вокруг своей оси, точно выглядывая нечто, комуто другому невидимое. Затем дважды замысловато свистнул.

Менее чем через четверть часа на опушку со всех четырех сторон стали сбредаться оседланные кони, волоча за собой поводья и привязанные к лукам седел, но слетевшие от дикой скачки мешки с провизией.

– Хэх! – мотнул головой Оттар и тут же сморщился – видно, плеснулась в ушибленной его черепушке боль. – Слушаются они тебя… – сказал, потирая затылок, – а ведь, считай, первый раз видят…

Старик усмехнулся. Поднял голову и свистнул еще раз – свистом свирбящетонким, от которого у Оттара противно заныло в ушах. Северянин моргнул, огляделся по сторонам и вдруг охнул, уставился в сторону леса. Оттуда, двигаясь редкими и короткими прыжками, показался заяц. Потом еще один. Потом еще… Зверьки подбирались к людям осторожно, но, казалось, без особого страха. Старик свистнул еще раз. Зайцы – будто их вытянули плетью – с визгом бросились обратно в лес.

– Этому не учат в Укрывище! – звонким от обиды голосом воскликнул верзила.

– Этому учит старый Аша, что живет на Грязном пастбище, у берегов Горши, – сказал седобородый старик. – Жаль, что у тебя не хватило времени навестить его.

– Жаль, – согласился Оттар.

Пока старик накладывал первую шину, верзила отошел, чтобы подобрать еще ремней. Торопливым шагом вернулась из леса принцесса. Кроме пучка травы она несла еще и несколько сухих сучьев, между которыми были воткнуты лоскуты седого прошлогоднего мха. Переломав сучья и поставив их пирамидкой, Лития обложила образовавшуюся пирамидку мхом. Затем сняла с пояса огниво. И опытный лесной охотник не смог бы разжечь костра так же быстро, как сделала это золотоволосая принцесса. Более года прошло с тех пор, как она вынуждена была бежать из Дарбионского королевского дворца. Куда подевалась та испуганная девчонка, не умевшая не то что разжигать костры, а даже самостоятельно затянуть корсет? Странствия с рыцарями Братства Порога и обучение в Укрывище на Туманных Болотах полностью изменили принцессу. Можно было смело ставить золотой гаэлон против конского копыта, что во всех Шести Королевствах не найдется особы королевской крови, способной превзойти Литию в бою без оружия или на мечах, в искусстве врачевания травами или умении выживать в безлюдной местности… Впрочем, все эти навыки были лишь частью тех знаний, которые приобрела принцесса за те долгие месяцы, когда путь в родной дом был для нее закрыт.

Все трое действовали сосредоточенно и слаженно. В котелке над костром уже закипало варево из тщательно растертых стеблей голубиной травы, оставался лишь один раненый, которому следовало наложить повязки и шины. Тогда сэр Оттар вновь нарушил молчание.

– А долговязыйто, – проговорил он, имея в виду, вероятно, бежавшего с поля сражения эльфа, – отменной гадиной оказался. Будь на нашем месте ктонибудь другой, этого когонибудь толпа одуревших болванов вмиг затоптала бы. А то на каждом углу только и слышишь, как людишки славословят Высокий Народ. И эльфы – вона какие, оказывается… Правильно брат Кай тогда, в Дарбионском дворце, вломил им по первое число! А вот тех ребят, которые брату Каю в Болотной Крепости тем случаем в глаза тыкали, привести бы сюда… Поглядели бы – на тех, за кого заступаются! Ишь ты: не понравилось, как ему прекословят!

– Высокий Народ так же подвержен страстям, как и люди, – ответил седобородый. – Нельзя судить обо всем народе по одному только его представителю. А этого эльфа нельзя судить за один только его поступок. Мы сражаемся лишь с теми, кого наш Кодекс велит считать врагом рода человеческого. А из того, что мы знаем о Высоком Народе, нельзя утверждать, что они – враги. В конце концов именно эльфы встали на сторону брата Эрла в войне с Константином. Именно они предотвратили гибель тысяч и тысяч людей. Следовательно, нельзя полагать врагами тех, кто принес человечеству великое благо.

Раненый, которому накладывали шину на сломанную руку, вдруг очнулся. Сверкнув налитыми кровью глазами, он зарычал и попытался укусить Оттара за палец. Верзила проворно отдернул руку и тут же закатил очнувшемуся оплеуху, от которой тот снова лишился чувств.

– Чтоб не дергался, – пояснил Оттар укоризненно взглянувшему на него старику, – ему же добро делаешь, а он тебя зубами тяпнуть норовит!

Седобородый рыцарь усмехнулся.

– Совсем непросто разглядеть, – сказал он, – что есть благо, а что – худо. Где истинный враг, а где – всего лишь фантом.

ГЛАВА 2

Парселис по прозвищу Сверчок три последних года был занят тем, что обучал стихосложению самого герцога Циана – одного из богатейших аристократов королевства Крафия. К концу обучения герцог преуспел в высоком искусстве настолько, что его поэме рукоплескала сама ее величество королева Крафии Киссиария Высокомудрая. Правда, при дворе шептались, что восторг ее величества был обусловлен не столько талантом Циана, сколько ларцом с драгоценностями, который герцог преподнес своей королеве вместе с поэмой. Но, как бы то ни было, на следующий же день после того, как строки, сочиненные герцогом Цианом под чутким руководством Парселиса, прозвучали в тронном зале Таланского королевского дворца, придворные менестрели во все лопатки принялись перекладывать поэму на музыку, а сам Циан решил, что в услугах Парселиса более не нуждается. Парселис же – не будь дурак – разуверять Циана в этом не стал. А наоборот: со светлыми слезами радости на глазах сообщил герцогу о том, что высшее счастье для настоящего поэта – это когда ученик превосходит своего учителя. Поэтому и получил в награду за трехлетние свои труды немалый кошель золота и в придачу звание капитана одной из приграничных застав, что располагалась на окраине обширных владений герцога. Вверяя в руки поэта крепость с гарнизоном в сотню воинов, окрестную деревеньку с двумя десятками крестьян, Циан рассуждал следующим образом: если человек способен понять и прочувствовать то, что неизмеримо выше всяких земных проблем, то уж разрешить эти самые проблемы для него не составит никакого труда. Кстати сказать, в Крафии подобного рода случаи ни у кого удивления не вызывали. Все потому, что вот уже долгие века правители этих земель всеми силами поддерживали статус своей страны – как самой просвещенной из всех Шести Королевств. Нигде, кроме как в Крафии, нельзя было найти столько университетов, библиотек, обсерваторий и магических лабораторий. Крафийские ученые, историки, поэты и маги – если им вдруг взбредало в головы покинуть родину – легко находили себе место при дворе любого из соседних государств. За исключением, пожалуй, княжества Линдерштерн: давнего и лютого врага страны.

В этот теплый весенний вечер Парселис Сверчок возлежал в глубоком кресле, задрав тощие голые ноги на заваленный пергаментными свитками стол. Кроме свитков на столе помещались еще два преогромных кувшина, один из которых был полон, а другой – почти пуст. И, судя по багровеющему в скудном свете потолочного масляного светильника носу поэта, в кувшинах этих налито было далеко не молоко. Парселис мирно похрапывал, сложив руки на начищенной кирасе, надетой прямо поверх ночной рубахи – и, возможно, продремал бы так до утра, но гулкий удар медного колокола, укрепленного на воротах крепости с внешней стороны, заставил его открыть глаза.

Парселис икнул и попытался принять вертикальное положение, вследствие чего свалился с кресла на пол, едва не опрокинув стол.

Колокол ударил снова.

Обалдело моргая, Сверчок не без труда вскарабкался обратно в кресло.

– Кого это несет? – спросил Парселис у кувшинов дребезжащим тоненьким голоском. – А? Кого несетто в такое время?

Кувшины, понятное дело, промолчали. Вообщето Парселису не впервой было разговаривать с неодушевленными предметами, но вот отвечать они ему начинали, только когда он выпивал не менее десяти – двенадцати кружек. Сейчас же до того состояния, когда и кувшин становится приятным собеседником, поэту недоставало еще кружек пяти.

Парселис вздохнул и тут же принялся исправлять это досадное недоразумение. Выпив одну за другой три кружки, Сверчок воодушевился настолько, что прочитал кувшинам длинное лирическое стихотворение. Однако, вместо того чтобы восхищаться и рукоплескать, кувшины все так же тупо молчали. Поэт обиделся.

– Болваны вы, – сказал он. – Как и все здесь…

Опрокинув еще кружку, Парселис ударил кулаком по столу и прослезился.

– Пропадаю я в этой глуши, – пожаловался поэт кувшинам, – мне бы в Талан, во дворец… Эх, я блистал бы там! Густое вино в золотых кубках… Придворные дамы… Благодарные слушатели… А здесь? Мерзкое пойло, от которого по утрам голова трещит, жирные кухарки да тупоумные дуболомы со своими железяками. Даже поговорить не с кем.

Кряхтя, Сверчок поднялся с кресла и подковылял к окну. Картина за окном открывалась унылая: темень, в которой грязный двор выглядел еще более грязным, часть зубчатой крепостной стены, на которой дремал, облокотившись на копье, караульный. А за стеной мутно белели горы, и высоковысоко в небе висел громадный шар луны, тоже казавшийся неряшливым и нечистым изза покрывавших его пятен.

– Тоскаа… – проскулил Парселис и тут же вспомнил об ударах колокола, разбудивших его.

Немного оживившись, поэт пересек комнату, открыл дверь и толкнул босой ногой спящего в коридоре слугу.

– Эй ты… – сказал Сверчок, – как там тебя?.. Почему в воротный колокол били?

Слуга – косматый, заросший бородой, удивительно похожий на приблудную собаку – вскочил и прохрипел чтото вроде: «Не могу знать…»

– Так пойди и выясни, дуррак! – тоненько выкрикнул Сверчок, подкрепив свой приказ еще одним пинком.

Слуга вернулся к тому времени, когда Парселис успел опорожнить очередную кружку.

– Там, господин, бродяга какойто… – зевая и почесываясь, сообщил слуга. – Старикан бородатый. Говорит, издалека идет.

– Чего ж в крепостьто лезет? – удивился поэт. – Если бродяга, пускай до деревни шкандыбает. У нас тут и своих блох хватает.

– Ему так и сказали. А он говорит, что ноги стер, не дойти ему до деревни. Да! Говорит еще, что он не попрошайка какойнибудь, а странствующий жрец Нэлы Милостивой. Но врет, конечно.

– Странствующий жрец? – заинтересовался Парселис. – А нука… Скажи, чтоб впустили. Скажи, господин капитан велел. И сразу его ко мне веди. Понял?

Слуга ответил, что понял, и отправился выполнять поручение.

Ожидая гостя, поэт выпил еще кружечку. Сделав последний глоток, он проговорил, обращаясь к кувшинам:

– Слыхали? Жрец! Значит, человек хоть чутьчуть поумнее этих болванов, что меня здесь окружают. Да еще странствующий, ходил везде, видал много. Вот с кем поговорить можно.

Парселису показалось, что один из кувшинов ему подмигнул.

– Тото, – добавил поэт и налил себе еще.

Странствующий жрец оказался стариком с густой белой бородой и обширной лысиной, коричневой от солнца. Остатки волос на висках и затылке были заплетены в длинную и тонкую косицу. Одеждой жрецу служила бесформенная хламида из грубой холстины, ноги были босы и окровавлены. На плече старика висела тощая сумка. Этот человек явно знавал когдато и лучшие времена: когдато он был упитан и даже толст, теперь же растянутая кожа щек уродливо свисала с костей его лица.

– Садись, – указал Парселис старику на голый пол рядом с креслом, в котором сидел сам. – А ты… как там тебя… – обратился он к слуге, – притащи сюда еще пару кувшинов и чегонибудь пожевать.

Прежде чем сесть, гость глухим и низким голосом поблагодарил за милость, оказанную ему господином капитаном. Господин капитан ответил кивком головы, побарабанил пальцами по металлу своей кирасы и задал первый вопрос:

– Как тебя звать?

Старик непонятно почему помедлил с ответом.

– Гарк… господин капитан, – сказал он.

– Откуда ты?

– Можно сказать, что ниоткуда, – устало усмехнулся старик, – я странствую так давно, что уже забыл страну, которая была мне родиной.

– Но ты не из Крафии?

– Нет, господин капитан.

– А бывал ли раньше в Крафии?

– Нет, господин капитан.

– Скажи мне, чем ты занимаешься?

– Я жрец Нэлы Милостивой, – ответил Гарк, прикоснувшись ладонью к левой стороне груди – как полагалось делать при упоминании имени богини плодородия. – Я странствую по землям людей, исполняя божественные ритуалы на крестьянских полях. Ведь не в каждой деревне стоит храм.

Поэт видел, что жрец очень устал и скорее всего голоден. И на вопросы отвечает безо всякого удовольствия, просто из почтения. Но это Парселиса мало волновало.

– И что же, – хихикнул стихотворец. – Твои ритуалы на самом деле помогают улучшить урожай?

– Великая Нэла дарует каждому просящему по воле своей, господин капитан.

От восторга поэт даже засучил ногами.

– Вот молодчина! – завизжал он своим писклявым голосом, благодаря которому, кстати сказать, и получил прозвище – Сверчок. – Ну не молодчина ли ты, старик?! Как удобно: по воле своей! То есть захочет даровать много – и подарит. А не захочет – никто ничего не получит! Хехе! А ты, старик, как там тебя?..

– Гарк, господин капитан.

– А ты, Гарк, в любом случае монетку за пазуху положишь. А?

– Я беру немного, господин капитан. Каждый дает мне столько, сколько может.

– А теперь послушай меня, старик… как там тебя?.. Ладно, неважно… Послушай! – Сверчок воздел к потолку костлявый палец и сурово свел на переносице редкие брови. – Ты находишься в Крафии. В самом просвещенном королевстве мира людей! Наука, искусство и магия – вот чем живут здешние обитатели!..

Вошел слуга, таща два кувшина, кружку и холодную вареную баранью ногу. Поставив напитки и снедь на стол, он разлил вино по кружкам и удалился. Поэт бросил мясо старику, присосался к одной из кружек, выпил ее досуха, смачно рыгнул и вновь воздел палец вверх. Пока гость жадно обгладывал баранью ногу, Парселис успел продребезжать ему целую речь об особенном предназначении Крафии.

– В нашем королевстве уже мало кто верит во всякие там ритуалы и жертвоприношения! – сказал в заключение поэт. – Конечно, мы признаем, что наш мир создал Неизъяснимый, явившийся из Великого Хаоса. Мы признаем, что Неизъяснимый сотворил Харана Темного, Вайара Светоносного и Нэлу Плодоносящую и Милостивую. Мы признаем, что, зачав от Вайара, родила Нэла тех, кто положил начало роду человеческому: Андара Громобоя, что нес в себе дух Войны и Разрушения; Гарнака Лукавого, породившего Ложь, Воровство и Искусство; Безмолвного Сафа, даровавшего впоследствии людям Любознание и Мудрость… Родила Нэла от Вайара Алу Прекрасную, которая была сама Красота и Магия; Иллу Хранительницу, которая была Верность, Любовь и Терпение; Вассу Повелительницу Бурь, сберегшую истоки Страсти и Неистовства. Да! И в незапамятные времена Безмолвный Саф осенил своей милостью эту долину, в которой позже выросли города и селения великой Крафии! Осенил! И доказательством этому служит то, что и по сей день каждый подданный нашего королевства смыслом жизни своей видит: постигать новое! Учиться самому и учить других!.. Служить наукам! Или искусству! Или магии! Каждый подданный!.. Ну, не каждый… – сбавил темпы, подумав, поэт. – А только самые лучшие из подданных. Самые умные и просвещенные. Истинные крафийцы!

Старикжрец тем временем закончил с мясом. Несколько оживившись, он потянулся за кружкой с вином.

– Боги давнымдавно отвернулись от людей, – продолжал вещать Парселис. – Где доказательство того, что они слышат нас? Мы, крафийцы, верим только тому, что можно увидеть, пощупать и взвесить! Крестьяне получат хороший урожай, если летом начнут идти дожди и солнце станет греть землю, а не выжигать. А если ты зарежешь на поле хоть сотню красных петухов, на будущий урожай это никак не повлияет. Ты своими глупыми ритуалами не сможешь сделать даже того простейшего, на что способен любой болееменее грамотный маг – вызвать дождь в засуху!

– Маги за свои услуги берут дорого, – мягко возразил на верещания Парселиса Гарк. – А я доволен даже краюхе хлеба. К тому же, господин капитан, люди таковы, что упорному труду всегда предпочтут более легкий обходной путь. Куда как проще накормить странствующего жреца и тем обеспечить себе надежду на обильный урожай, чем горбатиться с киркой и мотыгой дни напролет.

– Ооо! – удивился поэт. – Вы только посмотрите на него! – предложил он кувшинам, кивнув на старика. – Да этот бродяга не такто прост… А я сразу увидел в тебе неглупого человека. Вот что я скажу… как тебя?

– Гарк, господин капитан.

– Ну, да… Вот что я скажу тебе, Гарк… Ничего ты не заработаешь в нашем королевстве. Глупцов в Крафии не так много, как в других странах. Тебе бы в Линдерштерн податься. Тамошние дикари всему верят. Озолотят тебя… – снова захихикал поэт. – Если, конечно, сначала не зарежут.

– Я слышал, – покачал головой Гарк, – в Линдерштерне неспокойно. Княжества снова готовят нападение на Крафию.

Сверчок беспечно махнул рукой.

– Сколько уже эти варвары пытаются уничтожить великую Крафию! – сказал он. – Да только ничего у них не выходит и не выйдет. Потому как невежество и дикость никогда не одолеют высокоразвитую цивилизацию. Я уже почти полгода сижу в этой крепости. Знаешь, сколько раз мы подвергались нападениям отрядов линдерштернских князей? Трижды! Трижды, старик! И что же? Только пятеро из нашего гарнизона погибли, и еще… не помню сколько – получили ранения. А дикари Линдерштерна всякий раз уволакивали от неприступных стен моей крепости десятки трупов! Сотник моего гарнизона… этот, как его?., не помню имени – отличный воин, к тому же долгое время изучавший боевую магию Сферы Огня. На него можно положиться. Крепкий мужик. А! Нет! Четыре раза линдерштернцы пытались взять крепость! Четыре! Про четвертый разто я забыл… Признаться, в ночь последнего нападения я немного… ну… болел. Вот и проспал до самого утра и, только проснувшись, узнал о том, что был бой.

– Видимо, – чуть улыбнулся странствующий жрец, – сотник гарнизона вашей, господин капитан, крепости и на самом деле отлично знает свое ремесло.

– Ага, – согласился Парселис. – Ято в воинском искусстве мало смыслю. Я, знаешь ли, старик, – поэт!

– Поистине Крафия – удивительная страна, – чуть улыбнулся гость. – В Гаэлоне или Марборне никогда не бывает, чтобы поэты занимали столь высокие должности.

– Я об этом тебе и говорю, – важно кивнул Парселис. – Крафия, осененная милостью Безмолвного Сафа, – особая страна. А я в этой крепости – как Крафия среди прочих королевств. – Сверчок даже языком прищелкнул, довольный сравнением. – Тоже особенный. Пусть те, которые рождены сражаться, сражаются. Те, чье призвание – кашеварить, пускай кашеварят. А я стою высоко над всеми ними!

– Позвольте спросить, господин капитан, – почтительно поинтересовался вдруг Гарк, – в чем же состоят ваши обязанности капитана?

Парселис допил остатки вина, икнул и уронил кружку. Затем хихикнул над очевидной глупостью вопроса:

– Что значит – в чем состоят?.. А как же гарнизон без меня? Да если б меня не было – что они все делали бы тут? Это ж, понимаешь, Жженая Плешь! Тут держи ухо востро! Ну ты и сказанул, старик… как там тебя?..

– Гарк, – в который уже раз подсказал жрец. – Жженая Плешь? Что это?

Сверчок захихикал:

– Как это – «что это»? А вот! – С риском для равновесия он широко развел руками. – Вот это все и есть – Жженая Плешь. Равнина эта так называется. Тут, понимаешь ли… как тебя? А, неважно… Если с Белых гор спускаться, то как раз на Жженую Плешь и выйдешь. Нет, можно, конечно, и в другом месте спуститься, но только здесь – тропы такие удобные, что по ним многочисленные отряды пройти смогут. Потому в Жженой – наши пограничные заставы, столько, сколько больше нигде по крафийским рубежам и близко нет. От одной заставы до другой – рукой подать. Они ж… – доверительно понизил голос Парселис, – варвары эти горные, грязнозадые, иногда и большие набеги устраивают. Ага, а как ты думал?! Чаще всего какойнибудь князек со своей дружиной ломанет наугад в надежде близлежащие деревеньки пограбить… да быстро по носу получит и назад ковыляет. А бывает такое, что несколько князей объединятся. Их же в Белых горах больше, чем конских яблок в степи… Немалое войско получится. Такое и целый город разграбить сможет, но такое и по узким тропам не проведешь. И нигде, кроме как через Жженую Плешь, в Крафию войти у такого войска не получится. Потомуто на этой равнине вся трава и все деревья повырублены и повыжжены – чтобы никто незаметно подобраться не смог. Потомуто мы здесь и поставлены. Чтобы родное королевство берречь! – неожиданно взревел поэт, погрозив кулаком кувшинам. – Понимаешь?

– Да, – кротко сказал жрец.

Парселис кивнул, но, уронив голову, с трудом уже смог поднять ее. И задребезжал снова, видимо забыв, о чем шел разговор до этого:

– Слухи ходят, что, мол, в Линдерштерне появилось какоето ужасное оружие… Мол, узнали эти дикари секрет какогото порошка, который, будучи разогрет на огне, превращается в огонь, способный пожрать все, даже камень. И никак его потушить нельзя. Только магией разве что… Говорят… сконструировали якобы безмозглые горцы такое орудие – пыхающие на большие расстояния ужасным этим огнем длинные трубки, соединенные с котлами, обложенными углями… Говорят еще, орудия эти просты в изготовлении, легко разбираются, и всего лишь трое воинов могут нести их на плечах. Хехе!.. Ты слышал, старик? – Окосевший поэт постучал по горлышку один из кувшинов, явно принимая его за жреца. – Вот уж вракито! Врут еще, что этим орудием дикари уже сожгли одну из дальних застав на Жженой Плеши – прямо дотла! Как слышу эти бредни, меня смех разбирает. Ну разве способны линдерштернские болваны изобрести чтонибудь путное?

Непонятно почему, но жрец после этой новости изменился в лице.

– Слухи рождаются всегда, господин капитан, – тихо произнес он. – Но очень редко оказывается враньем то, о чем говорят с такими подробностями. А что, если это новое оружие – изобретение вовсе не Линдерштерна? Что, если ктото даровал им секрет этого… смерть огня?

– Кто? – хрюкнул Парселис. – Кому они на хрен нужны? Эти дикари враждуют со всеми окрестными странами. Да и друг с другом. Ведь Линдерштерн только по традиции до сих пор называется княжеством. Когдато он и на самом деле являлся государством, во главе которого стояла одна правящая династия, но с того времени – сколько сотен лет прошло! А теперь – кто его знает, сколько князей порвали на лоскуты свою землю! Ну, десятка два, наверное… И каждый мнит себя величайшим среди ничтожнейших и постоянно стремится это доказать… дубиной по башке или ножом в бок. Это еще удивительно, как они не перегрызлись! Да! О чем мы говорили… А, вспомнил… Кому нужны эти дикари, старик! У них нет друзей!

– И как часто появляются в приграничье слухи о какомнибудь страшном оружии Линдерштерна? – уточнил Гарк.

– Да никогда не было ничего подобного, – хихикнул Парселис. – Сама мысль о том, что тупоумные горцы могут сражаться чемнибудь, кроме топоров, дубин, мечей и всяких там дротиков, – просто смешна! Воины Линдерштерна настолько глупы, что даже магией овладеть понастоящему им не под силу. Разве хоть один сильный маг рождался в этом княжестве?

– За все время противостояния Крафии и Линдерштерна впервые заговорили о новом мощном оружии горного княжества, да еще и упоминая такие подробности… – Жрец покачал головой.

Поэт фыркнул.

– А… ччего это… – выговорил он, – тебя – чужестранца – так заботит судьба моего королевства? А? Это непрравильно! Она не это… не должна тебя заботить! Вот я! – Он с размаху стукнул себя кулаком по загудевшей от этого удара кирасе. – Вот я – подданный великой Крафии – это я должен страдать о своей стране! Это я должен… кровавыми слезами плакать!

Сказав это, поэт и вправду заплакал. Но не кровавыми слезами, а вполне обыкновенными: обильными и пьяными.

Жрец ничего не ответил. Он замолчал, погрузившись в себя. А Парселис по прозвищу Сверчок, глотнув еще из кувшина, пришел вдруг в крайнее возбуждение. Он сполз со своего кресла, подхватил с пола обглоданную стариком кость и, размахивая ей, как мечом, громогласно изъявил желание прямо сейчас отправиться в горы, чтобы лично разнести по камешкам свирепое княжество. Желания своего Парселис осуществить не смог, потому что не сумел найти дверь. Тогда он развернул полномасштабные военные действия против опустевших кувшинов и одержал полную и безоговорочную победу. Правда, когда на забрызганном вином столе остались одни черепки, поэт начал догадываться, что несколько ошибся с выбором врага. С криком:

– Эй, ты, как там тебя… тащи еще вина! – он рванулся к ближайшей стене и, врезавшись в нее на полном ходу, рухнул на пол.

Трижды повторял стихотворец попытки пробиться к храпевшему в коридоре слуге, набил себе на лбу гигантскую фиолетовую гулю – и внезапно замер посреди комнаты, озираясь.

– Ага! – взвизгнул поэт, видимо определивтаки местоположение двери. Кинулся на нее, как хищник на добычу, промахнулся, шлепнулся о стену, отполз и вновь кинулся в атаку. Однако и на этот раз коварная дверь ускользнула от Сверчка. – Да что же это такое?! – плаксиво осведомился Парселис у потолочного светильника. – Я же выпить хочу!

Подковыляв к столу, он поднял один из черепков, в котором плескалась еще жалкая капля вина, но выпить не смог – уронил черепушку.

– Эй, ты! – запищал Парселис. – Как тебя?!.. Принеси мне вина! Эй! Я же слышу, как ты храпишь, гадина ленивая! Или хотя бы дверь принеси, чтобы я выйти смог… и рожу тебе начистить!

Громоподобный храп из коридора красноречиво свидетельствовал о том, что призывы поэта так и останутся без ответа. Тогда, осознав весь ужас происходящего, Сверчок рухнул в кресло и зарыдал.

Старикжрец, о существовании которого поэт давно и накрепко забыл, пошевелился на полу. Усталое лицо Гарка было бледно и покрыто мелкими каплями пота.

– Значит, они решили уничтожить Крафию, – пробормотал он. – Конечно, руками несчастного княжества… Великие боги, когда я шел сюда, я даже и не думал, что это может случиться. И случиться так скоро… Спасти, спасти… Спасти, что еще можно спасти… – Он стиснул дрожащие руки и добавил уже едва слышно: – А иначе все будет кончено… Навсегда…

Парселис по прозвищу Сверчок затих, услышав странное бормотание старика.

– Ккто здесь? – позвал поэт. – Ккто это сюда… прокрался?

– Скажи мне, капитан… – Голос бродягижреца звучал теперь строго и даже повелительно. – Далеко ли отсюда ближайший город?

– Ты кто? – поразился Сверчок.

Жрец поднялся на ноги, шагнул к Парселису и отвесил ему оплеуху.

– Ай! – изумленно сказал Сверчок, вперившись мутными глазами в старика. – Ваша светлость… достославный герцог Циан, это вы?.. Здесь?..

– Отвечай!

– Да… как… куда… – закудахтал Парселис, но, получив еще одну оплеуху, вдруг заговорил четко и быстро: – До Сириса день езды, если кони хорошие.

– Долго… – прошептал жрец. И снова возвысил голос: – Есть ли в этом городе ученые мужи или великие маги?

– Маги есть, но великие… В Талане прорва сильных магов, ваша светлость, неужто вы не знаете? А в Сирисе… А в Сирисе живет Варкус, один из самых известных историков Крафии. Но зачем вашей светлости…

Старик не дал Сверчку договорить. Он сунул ему в руки свою кружку с вином, которую едва пригубил.

– Пей одним махом! – велел жрец.

– Ваша светлость!.. – умильно искривился Парселис. – Да за такое… Да вы ж… солнце вы мое лучезарное…

– Пей!

В один прием поэт выхлебал содержимое кружки и обмяк в кресле.

Странствующий жрец прошел в угол комнаты, к сваленной там куче тряпья. Откопал пару сандалий, надел их на свои стертые в кровь ноги, затянул ремешки. После этого он выглянул в коридор, разбудил слугу и сообщил ему, что господин капитан требует еще вина. Дождавшись возвращения слуги, старик поставил кувшин на стол – прямо перед Парселисом, а сам, хромая и сутулясь, вышел во двор. Сел под стеной и закутался в свою хламиду. Смена караула, проходя мимо него, слышала, как жрец невнятно бормотал себе под нос:

– А может быть, это все и на самом деле слухи? Может быть, я напрасно беспокоюсь?.. Но даже если то, чего я боюсь, правда… Что тогда делать? Что я могу сделать – один в чужой стране?..

Но ратники на бормотание полоумного старика внимания не обратили.

На рассвете стража открыла ворота крепости – крестьяне из близлежащей деревушки ввозили телегу гнилого прошлогоднего картофеля. Старик попытался было покинуть крепость, но один из стражников придержал его за плечо.

– Куда собрался? – осклабился он в лицо жрецу. – Господин капитан велел тебя пустить, так господин капитан теперь пущай приказ дает обратно выпускать. Здесь тебе не постоялый двор, а пограничная застава.

– Долго придется ждать, пока господин капитан очухается… – пробурчал старик.

– Чегоо? – разинул рот стражник, угрожающе надвигаясь на жреца.

Но тут со сторожевой башни донесся тревожный свист. Стражники задрали головы.

– Двое всадников, – проорал ратник на башне, – знамена… Не разобрать пока… Но уж шибко скачут – как бы не случилось чего… Слухито вон эва какие ходят…

Никто из воинов крепости не заметил, как при этих словах побледнело лицо старика.

– Разобрал знамена! – крикнули с башни. – С южной заставы парни скачут. Что ж такое стряслосьто?

К тому времени, когда всадники осадили коней у стен крепости, в воротах сгрудилась добрая половина гарнизона.

– Люди князя Рагатристеля… – первое, что сказал один из прибывших – воин в испачканном копотью кожаном панцире. Кисть правой руки его, подвешенной на грязном лоскуте к шее, была черна и скрючена, – этой ночью… – голос его оказался тускл и ровен, – в полночь… – И он замолчал, точно в горло ему вбили кляп.

Второй воин не спешивался. Он тяжело дышал, будто добирался до крепости не верхом, а пешком. Глаза его блуждали по сторонам, но словно не видели ничего вокруг.

Ратник с изувеченной рукой прокашлялся и продолжил:

– Только знамена и спасли, – сказал он. – Шестеро нас… осталось.

Ктото из крепости капитана Парселиса охнул:

– Да у вас же гарнизон в две сотни мечей был! Сколько же воинов привел Рагатристель к заставе?

Ратник, оставшийся в седле, встретившись глазами с Гарком, вдруг расплылся в бессмысленной, полубезумной улыбке.

– Три десятка, – бесцветно продолжал воин погибшей заставы. – Потому мы их так близко и подпустили к стенам… Надо подмоги просить, парни. Завтрапослезавтра горцы здесь будут…

– Три десятка… – прошептал стражник, задержавший старикажреца. – Это?.. Как это?..

– Трубки, мечущие огонь, – сказал ратник, шевельнув покалеченной рукой, – слыхали о них? О том, что этот огонь заставляет гореть даже камень? О том, что только магией можно его потушить?

Никто ему ничего не сказал. Тогда ратник ответил на свой вопрос сам.

– Слухи врут, – проговорил он. – Магией этот огонь тоже потушить нельзя. Он горит, пока есть, чему гореть.

ГЛАВА 3

Даже придворные историки вряд ли могли точно сказать, когда был построен Дарбионский королевский дворец; говорили, что башни дворца высились еще тогда, когда самого Дарбиона и прочих городов королевства и в помине не было. И с тех незапамятных времен каждый из множества правящих Гаэлоном королей чтото пристраивал к дворцу. Шли годы, десятилетия и века, и стал дворец огромен, как город. Даже те, кто прожили в нем всю жизнь, могли легко заблудиться, свернув куданибудь не туда в дальних переходах.

Впрочем, потеряться можно было и в обжитой, центральной, части дворца. Особенно в этот день, когда весь королевский двор с часу на час ожидал прибытия ее высочества принцессы Литии. Огромные залы, уставленные столами с яствами, кишели сновавшими между колоннами слугами – так, что рябило в глазах. На возвышениях, украшенных гирляндами цветов, музыканты настраивали свои инструменты, певцы пробовали голос, распеваясь, – и шум стоял такой, что трудно было услышать самого себя. Свою лепту в общую сумятицу вносили придворные всех мастей, разодетые и надушенные, крайне возбужденные в предвкушении большого праздника. Королевские церемониймейстеры и распорядители, раскрасневшиеся и потные, отчаянно пробиваясь через праздную гомонящую толпу, ежеминутно отдавливали комуто ноги, получали подзатыльники, пинки и затрещины и замученно хрипели извинения.

Первый королевский министр, господин Гавэн, шел через дворцовые залы не спеша. Никаких препятствий на своем пути он не встречал, потому что перед ним с равной почтительностью расступались и слуги, и распорядители, и знатные вельможи, и феодалы – богачи из поместий близ Дарбиона, прибывшие в королевскую резиденцию выразить свой восторг по поводу возвращения в родной дом принцессы Литии.

Господин Гавэн очень изменился с тех пор, как покинул Серые Камни Огров и вместе с сэром Эрлом вернулся в Дарбион. Гавэн сильно располнел, и полнота его казалась какойто нездоровой, будто, раз отведав непривычных для себя лишений, он до сих пор не мог насытиться безопасной и роскошной жизнью. Изменился и облик Гавэна: у углов рта его пролегли две глубокие косые морщины, а на дне серых глаз прочно затаилась тревога, которую нельзя было скрыть от внимательного наблюдателя. И причины той тревоги не понимал никто. В самом деле, после того как сгинул магузурпатор Константин, как пала беззаконная его власть – в Дарбионском королевском дворце, а значит, и во всем Гаэлоне, не было человека влиятельней, чем господин Гавэн. Он стал первым после короля. Вернувшись с войны в ореоле славы в столицу королевства, Гавэн полностью поменял весь министерский аппарат, и не имелось ни малейшего препятствия его слову и делу. Король доверял Гавэну, своему родному дяде. Более того, не имевший ранее опыта управления государством Эрл во многом опирался на советы родственника. Судили об этом по тому, что единолично король никогда ничего не решал. Любой указ обсуждался королем и его первым министром за закрытыми дверями; время от времени в Зал Совета допускались и прочие министры. Но уж кроме них – никто. Многие замечали; помимо родственных уз чтото еще связывало Эрла и Гавэна. Нечто, о чем могли знать только эти двое, и чего больше никому знать не следовало. Этим таинственным знанием, судя по всему, король и его первый министр и руководствовались, принимая свои решения. А уж по поводу того, кто именно открыл Эрлу и Гавэну то, чего не знали и не должны были знать высокопоставленные государственные мужи, при дворе не сомневались. Высокий Народ! Мудрые эльфы, снизошедшие впервые за долгие века человеческой истории до проблем людей. Доблестные эльфы, без которых войска Эрла нипочем не одержали бы победу над демонами и магами Константина.

И эта нежданная милость Высокого Народа вселила в сердца обитателей дворца, жителей Дарбиона – да и остальных подданных великого королевства Гаэлон – уверенность в том, что и дальше все будет только хорошо. Смутные времена кончились, и на пороге – новая эра всеобщего благоденствия. Было ясно, что эльфы, оказав помощь в страшной войне, станут помогать и дальше. Тем более что об этом на своей коронации объявил сам Эрл.

Но – все же – что тревожило первого королевского министра? Отчего мертвящей тоской смотрели его глаза? Словно он знал больше, чем его величество король Гаэлона Эрл Победитель…

Если до коронации эльфы почти каждый день являлись во дворец, то после того, как Эрл стал королем, визиты Высокого Народа почти прекратились. Но два дня назад Дарбионский королевский дворец снова посетили двое из Высокого Народа. В тот день с самого утра и до ночи король с господином Гавэном находились в Зале Совета, и двери зала были закрыты, даже стражу удалили от этих дверей. Никому не было известно, о чем говорили король со своим первым министром, и до сих пор никто об этом не узнал. Но на утро следующего дня Гавэн объявил о том, что завтра во дворец вернется ее высочество принцесса Лития, а уже через неделю состоится свадьба Эрла и Литии. Упомянул он и о том, что не кто иной, как сам Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время, окажет его величеству эту милость – перенеся силой своей магии принцессу через необозримые пространства от дальних рубежей королевства в Дарбион. Придворные восприняли новость с привычным восторгом, и коекто из них тут же начал обсуждать, какую очередную диковину подарят добрые эльфы королю и принцессе на свадьбу…

Первый королевский министр шел через заполненные людьми залы. Он, казалось, не воспринимал ни предпраздничной сутолоки, ни оглушающего многоголосого шума. Министр был полностью погружен в свои мысли. Придворные заметили, что в таком состоянии Гавэн находился все время после того неимоверно затянувшегося совета с королем. Да и сам его величество тоже два последних дня был чрезвычайно увлечен какойто думой. Чтото грядет вскоре – так рассудил весь двор. Чтото очень важное и значительное, раз о том пока не дают знать даже министрам, верным приближенным господина Гавэна… Но это «чтото», это неведомое пока великое событие, явно породит перемены к лучшему. Потому как иначе и быть не может. Потому как такие уж счастливые пошли времена, что поворота к худу ждать не приходится… Уже появились первые весточки грядущих перемен: полным ходом идет создание новой – многократно превосходящей численностью старую – королевской гвардии, генералами в которой становятся выходцы из Серых Камней Огров. Орден Королевских Магов, чудовищно выхолощенный во время войны, открывает в Дарбионе школы, куда стекаются со всех концов Гаэлона юноши и – чего не бывало никогда за всю историю Ордена – девушки. По всему видно, что его величество решил как можно скорее набрать мощь…

Господин Гавэн, не сбавляя шага, щелчком пальцев остановил пробегавшего мимо слугу с кувшином вина на подносе. Напрасно окружающие считали, что министр так ушел в раздумья, что ничего вокруг себя на замечает. Гавэн не стал бы тем, кем стал, если бы не привык постоянно контролировать мир вокруг себя.

Слуга, запнувшись от неожиданности, едва не навернулся со своим кувшином. Но быстро опомнился, развернулся и помчался вслед первому министру. Гавэн вытянул руку, и в ней, как по волшебству, появился золотой кубок – это уже изловчился ктото из придворных. Пока слуга наливал вино в кубок, первый министр поднял голову и оглядел стоявших рядом. Те, на кого пал взгляд, почтительно поклонились. Сделав несколько мелких глотков, Гавэн, не глядя, отвел руку с кубком, и кубок тотчас же подхватили. Первый королевский министр продолжил свой путь.

Впрочем, уже через пару шагов он остановился. Както неловко повернулся вокруг своей оси, вдохнул, широко распялив тонкогубый рот, и положил руку на левую сторону груди.

Все, смотревшие в тот момент на министра, замерли.

Лицо Гавэна исказилось. Он сжал руками голову, будто пытаясь спастись от чегото, что со страшной силой поразило его разум. И рухнул навзничь.

– Отравлен… – растерянно проговорил ктото.

Истошно завизжала одна из придворных дам, и визг этот всколыхнул дворцовый зал. Поднялись сумятица и шум. Вокруг корчившегося на мраморном полу в мучительных судорогах министра мгновенно появился и стал расти круг пустоты – люди стремились оказаться подальше от места страшного преступления. Грохнул опрокинутый стол, зазвенели, кувыркаясь по мрамору, золотые и серебряные кубки и блюда. Забухал бас капитана дворцовой стражи, но стражники не сразу сумели пробиться к Гавэну. А когда им это удалось, они, вместо того чтобы поднять министра, отшатнулись в ужасе. Тело господина Гавэна, еще несколько раз крупно вздрогнув, обмякло – и одежда на нем густо задымилась.

Затем первого королевского министра тряхнуло так сильно, что он неожиданно принял сидячее положение. Но не опрокинулся снова. Опершись руками о пол, министр поднял голову и открыл глаза. Страшно было его лицо, окутанное черными змеями дыма. Глядя прямо перед собой выпученными, налитыми кровью глазами, Гавэн хрипло и раздельно проговорил:

– Мне. Нужно. Видеть. Короля.

– Право сидеть в присутствии монарших особ даровано тебе, дядюшка, еще стариком Ганелоном, – сказал Эрл, – отныне я дарую тебе право – лежать, находясь в одной комнате с королем.

Гавэн криво улыбнулся и положил дрожащую руку на левую сторону груди. Его не успели переодеть, Эрл сам снял с себя пурпурную мантию и накрыл ею первого министра – одежда того теперь представляла собой обугленные лохмотья. Но – странно – в прорехах не было заметно багровых следов ожогов.

В тесной комнате с закрытыми ставнями стало трудно дышать от набившихся туда лекарей и магов Сферы Жизни, практикующих целительство. Но Гавэн не подпускал их к себе.

– Позволь им осмотреть тебя, – второй раз предложил его величество, но первый министр, приподнявшись на широкой лежанке, покрытой медвежьей шкурой, наморщился и с усилием выговорил:

– Не… нужно…

Это были первые его слова с того момента, как он объявил о своем желании видеть Эрла.

– Вина… – просипел Гавэн, – пусть принесут вина…

– Не следует ничего пить и есть, если ты не знаешь, каким ядом тебя пытались отравить, – нахмурился король.

Гавэн поднял руку. Рука тряслась, будто ктото дергал за привязанные к ней невидимые ниточки.

– Пусть… они уйдут, – сказал министр. – Но сначала… вина…

– Вина, – разрешил король.

Толпа лекарей задвигалась. И сразу же приоткрылась дверь, и в образовавшуюся щель просунулась голова стражника.

– Генерал дворцовой стражи сэр Айман, – проскрипел стражник и тут же исчез.

На порог ступил генерал дворцовой стражи. Лицо его было так бледно, что черная борода смотрелась неестественно, как приклеенная. Лязгнув доспехами, генерал опустился на одно колено.

– Ваше величество, – трудно дыша, выговорил он. – Поймали этого злодея… который господина первого министра отравить пытался…

– Что он говорит? – резко спросил король.

– Пока ничего не говорит, ваше величество, верещит. Ему еще только на ногах пальцы пообрубали. Как за руки примемся, все расскажет. Уж поверьте…

– Если через час я не узнаю имени того, кто подсыпал яд в кубок с вином господина Гавэна, – четко произнес Эрл, – распрощаться с пальцами придется тебе, сэр Айман.

Генерал судорожно дернул кадыком.

– Иди, – велел король. – Все уходите.

В комнате стало пусто. Только у приоткрытой двери, за которой были слышны приглушенный гомон и лязг оружия и доспехов, застыл слуга с кубком в руках. Повинуясь взгляду короля, он осторожно приблизился к министру. Поднося кубок к губам Гавэна, слуга даже зажмурился.

– Постой! – остановил его Эрл. – Отпей сначала сам.

Слуга со страху хватил такой большой глоток, что чуть сам тут же не отдал концы от сильного приступа кашля. Впрочем, откашлявшись, он вполне свободно перевел дыхание. Король кивнул.

Гавэн опорожнил кубок безо всякой опаски. Когда слуга поспешно удалился, Эрл коснулся рукой плеча первого министра.

– Война воспитала в тебе храбрость воина, дядюшка, – сказал король. – Едва оправившись от кубка с отравленным вином, ты тут же пьешь второй.

Гавэн ничего не ответил. Он лежал, закрыв глаза, но губы его шевелились, словно говорили чтото про себя. В полной тишине прошло довольно много времени. Наконец Эрл забеспокоился. И, когда он снова тронул первого министра за плечо, тот открыл глаза.

– Не было… никакого яда, – голосом еще хриплым, но уже более ясным проговорил Гавэн.

– Что?

– Не было яда.

– Тогда… что же это было? Я не понимаю.

– Поначалу и я не понял, – сказал Гавэн. – Будто раскаленная игла впилась в мой мозг. Такой боли я никогда не испытывал. Никогда и не думал, что есть на свете такая боль. Это было… послание.

– Послание? – недоуменно повторил король.

Гавэн приподнялся и сел, свесив ноги и опершись спиной о стену.

– Когда они хотят говорить с тобой, – произнес он, – им совершенно не обязательно являться тебе. Ты знаешь об этом.

– Ты говоришь об эльфах? Это дело рук эльфов? Но… почему?

– Они могут передавать на какое угодно расстояние не только свои мысли, – сказал первый королевский министр, – но и свои чувства.

Король наконец осердился.

– Говори же толком! – повысил он голос. – К чему ходить вокруг да около?!

– Это был Лилатирий, – негромко произнес Гавэн. – И, когда он говорил со мной… он был в бешенстве. Не приведи боги никому почувствовать на себе гнев Высокого Народа.

– Что произошло? Чтото с ее высочеством?!

Гавэн кивнул. Эрл побледнел. То, что он услышал, подействовало на него, как удар в лицо. Король дернул головой и отшатнулся.

– Клянусь, – тихо сказал он. – Я убью любого, кто причинил хоть какойто вред Литии…

– Она невредима, ваше величество, – сообщил Гавэн, – но…

Министр вздохнул.

– Отряд сэра Бранада, который вы изволили послать навстречу ее высочеству, – начал рассказывать он, – уже почти достиг своей цели. Лилатирий явился принцессе незадолго до того, как ратники увидели ее высочество. Как и обещал, Лилатирий вознамерился силой своей магии перенести принцессу во дворец в одно мгновение ока. Но ему не позволили сделать это.

– Кто?.. – начал было король… Но тут же осекся.

– Да, – подтвердил Гавэн. – Сэр Кай и сэр Оттар. С ними был еще один рыцарь, предположительно из Болотной Крепости Порога. Они воспротивились воле эльфа. Они воспротивились и вашей воле, ваше величество.

Король молчал, опустив голову.

– Значит, – проговорил он, словно забывшись в раздумье, – свадьба всетаки откладывается. Слава богам…

– Более того, – продолжал Гавэн, не услышав короля. – Они разбили отряд Бранада. Отряд, посланный приказом действующего монарха, правителя Гаэлона.

Король молчал. Гавэн внимательно посмотрел на него.

– Я знаю, что рыцари – ваши друзья… – заговорил снова первый министр.

– Они – мои братья, – поправил Эрл.

– Пусть так, ваше величество. Когдато вы, сэр Кай и сэр Оттар принадлежали одному Братству. Братству Порога…

– Когдато? – поднял голову король. Кажется, только сейчас он полностью вместил в свой разум сведения, которые донес до него Гавэн. – Когдато?.. Я и сейчас остаюсь рыцарем Порога, и изгнать меня из Братства может только Магистр моего Ордена. Но он… – Эрл не договорил.

– Сэр Генри, ваш батюшка и мой возлюбленный брат ни за что этого не сделает, – мягко возразил Гавэн. Его голос уже обрел прежнюю податливость и стал выражать те чувства, которые хотел выразить министр.

– Я никогда и ни в чем не нарушил Кодекса своего Ордена, – твердо произнес Эрл. – Я клялся защищать людей от Тварей, приходящих изза Порога, и я положу все силы, чтобы выполнять свой долг, даже если положение дел требует моего постоянного присутствия в Дарбионе. Горная Крепость Порога, где я заслужил право вступить в Орден, получает столько оружия и провианта, сколько необходимо. Все, что нужно, отправляется и в Северную Крепость. А теперь еще налаживается и обеспечение Болотной Крепости, которая долгие века была отрезана от обжитых земель… Я рыцарь Порога! – повторил Эрл. – И первое, чему меня учили, – это следовать своему Долгу, не сходя с прямого пути ни на шаг!

– Я прекрасно осведомлен об этом, ваше величество. Я и помыслить не могу о том, что вы способны нарушить клятву. Но… вы уже не простой рыцарь. Вы – король Гаэлона! И, став королем, вы приняли на себя обязательство заботиться о своих подданных. А то, что сделали эти трое… ужасно. Преступление, которое они совершили, грозит крахом всем нашим планам. Великим планам, ваше величество! Создание Империи, подданные которой станут жить, не зная страха, в спокойствии и достатке… Империи, в которой уже не будет места кровавым распрям алчных до власти… Когда все Шесть Королевств объединятся в единое могучее государство, вот тогда вы уверенно сможете сказать, что с честью и до конца исполнили свой королевский Долг! Разве не так, ваше величество? Может быть, я неверно понимаю ваш Долг короля?

– То, что ты говоришь, правильно, – ответил Эрл, – но…

Дальше этого «но…» он не продвинулся.

– Высокому Народу нанесено чудовищное оскорбление, – заговорил Гавэн. – А если эльфы не поддержат нас в создании Империи, у нас ничего не получится. Все так же будет литься кровь, все так же будут гореть селения и города, все так же будут гибнуть люди. И не ровен час, пламя войны перекинется из соседних, раздираемых смутой королевств в Гаэлон… заботиться о подданных которого – ваш Долг, ваше величество.

Эрл отошел к окну. Ударом кулака распахнул ставни. Зазвенел на плитах пола оторвавшийся бронзовый засов.

– Ваше величество… Эрл, мальчик мой… прости за то, что я осмеливаюсь называть тебя так… Я предан тебе до последнего вздоха – как королю. Но я и люблю тебя всем сердцем – как сына своего родного брата. Я понимаю: ты доверяешь рыцарям своего Братства, душой своей ты всегда будешь с ними. Но бремя короны тяжело… Поверь мне, иногда наступает такой момент, когда приходится делать выбор. Сложный выбор, невероятно сложный. Дружба – она и есть дружба. Но Долг короля – в том, чтобы суметь поступиться личным ради блага своего королевства. Того, что произошло, нельзя оставлять без последствий. Рыцари нарушили твою волю – за одно это их должно покарать смертью. Но ведь их жуткий поступок угрожает будущему всего королевства! Будущему не рожденной еще Империи…

– Брат Кай и брат Оттар поклялись везде и всюду сопровождать ее высочество, оберегая жизнь и спокойствие Литии, – оборвал король Гавэна. – Ты знаешь об этом. Не отпустив принцессу с Лилатирием – они всего лишь выполнили свой Долг. Они не могли отпустить Литию. Потому что самое страшное для рыцаря Братства Порога – сойти с пути Долга. Они сами приведут принцессу в Дарбион. Пока ее высочество с ними, я могу не опасаться за ее жизнь.

– Они оскорбили Высокий Народ недоверием, – покачал головой первый министр. – Они обнажили оружие против эльфа. Они нарушили волю короля. Что будут говорить при дворе, когда узнают: принцесса не прибудет в ближайшее время во дворец? Ведь о возвращении ее высочества говорили от вашего имени… А слово короля должно быть тверже камня.

Эрл стиснул зубы и коротко выдохнул.

– Эти рыцари… – торопился дальше высказаться Гавэн, – они… обязаны предстать перед судом. И это должен быть не суд Совета министров. Это должен быть – Королевский суд. Да… Простите меня, ваше величество, но… если вы этого не сделаете, вы отступите от своего Долга. От Долга короля.

На мгновение Гавэну показалось, что Эрл выхватит меч и зарубит его прямо сейчас и здесь – на лежанке, покрытой медвежьей шкурой, зарубит, запятнав его кровью свою же пурпурную мантию. Первый министр заставил себя смотреть в глаза королю, хотя больше всего ему сейчас хотелось вскочить и выбежать из комнаты.

Взгляд Эрла окаменел. Гавэну показалось, что прошла целая вечность, прежде чем король заговорил.

– Долг короля… – медленно и тихо произнес он. – Долг короля – делать все ради блага своих подданных. Но и право короля: казнить или миловать тех, кого он судит. – Голос Эрла окреп. – Они поймут меня…

– Казнят или милуют тех, кто предстал перед судом, – осторожно произнес Гавэн.

Эрл поморщился с досадой:

– Не говори мне очевидных вещей. Итак… Мой Долг велит мне взять под стражу рыцарей Братства Порога, осмелившихся нарушить королевскую волю, дерзнувших – пусть даже без умысла – поставить под угрозу благополучие королевства. Что ж… Да будет так.

Гавэн сполз с лежанки и встал на колени.

– Я вижу перед собой истинного короля, – проговорил он, упершись лбом в пол. – Я понимаю, Эрл, мальчик мой, как тяжело тебе было сделать свой выбор…

Король остался безучастным к действиям министра. Он сказал:

– Запомни, господин первый министр Гавэн: я ни за что не стану казнить своих братьев. Ты понимаешь меня?

– Я понимаю вас, ваше величество, – не вставая с колен, ответил Гавэн. – Виновны или нет обвиненные на Королевском суде, решает Совет Министров. Но окончательное слово принадлежит королю – и только королю. Вам не о чем беспокоиться – жизнь ваших братьев в ваших же руках.

– Эй! – крикнул Эрл, и дверь в комнату тут же приоткрылась. – Пергамент, чернила и сургуч! Быстро!.. Поднимись и ляг, господин первый министр, – добавил он, кладя руку на королевскую печать, висящую на поясе, – ты еще слаб… Да! И распорядись, чтобы того несчастного слугу, который подал тебе кубок с вином, освободили… и выдай ему из казны… сколько посчитаешь нужным.

– Ваше величество! Я позабочусь о нем, – пообещал первый королевский министр.

Кряхтя и морщась, Гавэн поднялся с колен и тут же уселся на лежанку. Говорить было больше не о чем, но первый министр, кажется, чегото еще ждал от короля. Да и сам Эрл не спешил – ни покидать комнаты, ни призывать слуг, чтобы они доставили Гавэна в его покои.

– Ваше величество, – осторожно начал первый королевский министр, – мне показалось, что вы не слишком опечалены тем известием, что прибытие принцессы в Дарбион задержится. Быть может… ваши братья действовали по вашему указу?

– О чем ты говоришь, дядюшка? – нахмурился король. И, избегая глядеть министру в лицо, снова отвернулся к окну.

Гавэн вздохнул и неловко пошевелился – лежанка отозвалась тихим скрипом.

– Мне было еще меньше лет, чем вам, ваше величество, когда я начал служить королю Ганелону в Дарбионском королевском дворце, – произнес он. – Можно сказать, я всю свою жизнь провел при дворе. Ничто из того, что происходит здесь, не укроется от моего внимания.

Эрл промолчал.

– Ваше величество… – позвал Гавэн.

– Если ты так много знаешь, о чем же ты спрашиваешь? – резко произнес король.

– То, что я знаю, – тихо сказал Гавэн, – знаю только я. И еще те, кто никогда не откроет рта без моего позволения. Я думаю, что нам нужно поговорить с вами, ваше величество, потому что…

– Не о чем говорить! – резко оборвал министра Эрл. – Кроме разве что вот чего… Убери от меня своих соглядатаев. Или ты думаешь, что я – рыцарь Ордена Горной Крепости Порога – не способен распознать слежку за собой? Говорю тебе, если я еще раз почувствую взгляд в спину, я не погнушаюсь, лично догоню твоих крыс и отрублю им ноги.

– Помилуйте, ваше величество! – распахнул глаза Гавэн. – Вы мой король, и я знаю вас с самого вашего рождения! Неужели я посмел бы следить за вами?!

– Хочешь сказать, что я лгу?! – Лицо Эрла покраснело.

– С тех пор, как я заметил, что с вами чтото творится, я велел приставить к вам охрану, – скороговоркой выпалил Гавэн.

– Что? – удивился король.

– Моим людям приказано, оставаясь в тени и не попадаясь на глаза, стеречь вашу безопасность, отмечать, кто, когда и зачем приближается к вам или оказывается рядом с вещами, которыми вы могли бы воспользоваться. Если такова будет ваша воля, я распоряжусь убрать этих людей – и вы больше никогда их не увидите. Но, ваше величество… Все, что я делаю, направлено на ваше благо и благо королевства. И я бы советовал…

– И что же докладывали тебе твои… мои охранники? – перебил Гавэна Эрл, и голос его звучал напряженнонасмешливо.

– Вот об этом я и хотел говорить с вами, ваше величество…

– Не о чем разговаривать! – мгновенно переменившись в лице, снова воскликнул король.

И, тяжело ступая, крепко хлопнул дверью.

Спустя час, когда слуги натирали душистыми маслами его тело, Гавэн вдруг прислушался, сторожко подняв голову, и вскинул руку, отталкивая ближайшего к нему прислужника.

– Вон отсюда, – негромко потребовал он. – Быстро!

Ни о чем не спрашивая, слуги один за другим покинули покои первого королевского министра. Гавэн натянул на голую, блестящую от масла грудь покрывало. Тотчас гобелен на стене комнаты дрогнул и разошелся надвое, будто оконные занавеси, обнажив вовсе не каменную кладку стены, а черный четырехугольный провал. Из того провала неслышно выступил человек в темных одеждах. Удивительно было лицо появившегося: тусклые, словно полустертые черты не выражали никаких чувств, и оттого, наверное, ничей даже самый пытливый взгляд не задержался бы на этом лице надолго.

Человек в темном не произнес ни слова. В ответ на вопросительный взгляд министра он одной рукой нарисовал в воздухе какойто знак, а вторую – с растопыренной пятерней – приставил к затылку, обозначив над своей головой несуразное подобие королевской короны.

Гавэн кивнул человеку. Спустя мгновение в комнате, кроме него самого, никого не было. И гобелен, как прежде, плотно укрывал стену от потолка до пола. Первый министр откинулся на подушки и закрыл глаза. Очень скоро дверь в его опочивальню открылась. Его величество король Гаэлона Эрл Победитель перешагнул порог и плотно прикрыл за собою дверь.

Король был без привычных рыцарских доспехов; под тяжелой мантией поблескивал вышитый золотом камзол, подбитые железом сапоги гулко постукивали по плитам пола. Эрл выглядел измученным. Он глядел исподлобья, и лицо его было серо. Гавэн попытался подняться навстречу королю, но тот знаком разрешил ему лежать. Эрл молча положил руку на спинку стоящего у стены массивного кресла и одним движением придвинул его к постели министра. Уселся и тяжело вздохнул.

– Я отпустил стражу от дверей твоих покоев, – сказал король, устало потирая лицо ладонями. – Ты хотел говорить со мной… Знаю, о чем будет этот разговор. И знаю, что этот разговор нужен мне. Я… кричал на тебя, дядюшка… – Поморщившись, он мотнул головой. – Я так устал за последние дни.

– Ваше величество, позвольте мне принести свои извинения за то, что я посмел расстроить вас, но я…

– Говори, – пристукнув рукой по подлокотнику, сказал король. – Говори все, что знаешь.

Голос Эрла отвердел, как отвердел и его взгляд, вперившийся в лицо министра. И Гавэн понял, что вовсе не церемонных извинений ждет от него, король.

– Фрейлина Ариада… – осторожно заговорил первый министр, чутко следя за выражением лица короля. – Я знаю, что ваше величество изволило дважды встретиться с ней спустя два дня после того, как мы триумфально прибыли в Дарбион. И уже на следующий день после последней встречи Ариада была отослана из дворца и из города. А через пять дней королевские покои посетил маг Сферы Жизни Тулус, один из лучших целителей нашего королевства.

– Этот болван проболтался! – вскинулся после последних слов министра Эрл. – Вайар Светоносный, он же поклялся мне – своему королю – что никто никогда не узнает об этом визите!

– Ваше величество, – вкрадчиво проговорил Гавэн. – Если бы вы с самого начала доверили это дело мне, вам бы не о чем было так беспокоиться. Сколько раз я выполнял подобные поручения для старого Ганелона! Но… почтенный Тулус вовсе не нарушал данную вам клятву…

– Как тогда ты узнал о нем? Он явился ко мне переодетым в одежду слуги, и лицо его было закрыто капюшоном.

– Я уже говорил вам, ваше величество: мне известно все, что происходит во дворце… Почти все. Между нами, ваше величество… – Гавэн хотел было понимающе улыбнуться, но, взглянув на плотно стиснутые губы Эрла, не стал этого делать. – Почтенный Тулус, конечно, сведущий маг и опытный целитель, но заболевания, которыми порой дарят нас наши прекрасные подруги, это особые заболевания. В большинстве случаев магия исцеления здесь не помогает. Потому что Орден Королевских Магов попросту не дает своим членам знания в данной области. Лечение лучше доверять тем, кто именно этим и занимается. Во дворце есть такой человек, его зовут Ашас. Долгие годы он трудится на королевской кухне, и, надо сказать, довольно много смыслит в кулинарии. Но еще лучше заварных кремов ему удаются снадобья, снимающие последствия потаенных ночных встреч…

Эрл молчал, опустив голову. Гавэн услышал какойто странный скрежещущий звук и на мгновение прервал речь, чтобы понять его происхождение. Он удивленно поднял брови, когда увидел, что тяжелое кресло, в подлокотники которого изо всех сил вцепился король, мелкомелко трясется, скрежеща ножками по полу.

– Ваше величество, позвольте мне снова говорить с вами не как с моим королем, а как с моим племянником, – понизил голос первый министр. – Мальчик мой, ты знаешь, я всегда любил тебя как сына… Тебе следовало бы сказать мне о своих желаниях… в которых нет ничего постыдного. Сколько раз я оказывал его величеству Ганелону Милостивому подобные услуги. Поймите… Пойми, мой мальчик, ты – правитель королевства. Твое здоровье стоит дорого, очень дорого. А твое семя – еще дороже. Неожиданное появление незаконнорожденных наследников очень опасно для королевской семьи… Поэтому для удовлетворения желаний короля при дворе обычно держат… женщин, которым боги не даровали радости материнства. И чье тело чисто, как лунный свет. Но если королю понравится какаянибудь еще прелестница, не входящая в их число, с ней сначала поработают сведущие люди – это не проблема. Все, что тебе нужно было сделать, Эрл, мой мальчик, это – сказать мне. Просто сказать.

– Я не думал, что все произойдет так… Ариада… Мы просто разговаривали, а потом…

– Это я виноват, – вздохнул Гавэн. – Надо было мне вспомнить о твоем воспитании в Горной Крепости. Но ведь там были женщины?

– Мой отец нечасто позволял мне… И они были совсем не такие, как дворцовые фрейлины… Великий Вайар, какое бесчестье!..

– Не переживай, мой мальчик, это обычное дело… Сейчас же здесь будет Ашас, и скоро ты выздоровеешь. А фрейлины уже нет во дворце. И ты никогда ее больше не увидишь.

– Что? – поднял голову Эрл. – Почему ты так уверен в этом? Ты что?..

– Конечно, я послал людей отследить ее. Я же говорил тебе о незаконнорожденных детях короля. Мой долг – заботиться о тебе… заботиться о вас, ваше величество… Простите меня за то, что я не успел вовремя.

– А если?.. – тяжело дыша, спросил Эрл, тут же позабыв о фрейлине. – Если это?.. Останется?.. А если Лития?..

– Ашас знает свое дело, ваше величество. И никто ничего не заподозрит.

Король расстегнул золотую пряжку в виде львиной головы и повел плечами – тяжелые складки мантии с шумом упали на пол по обе стороны от кресла. Не поднимая головы, Эрл развязал сверху шнуровку камзола. Потом резко дернул ворог, обнажая грудь.

Гавэн, взяв со столика свечу, подсвечивая себе, подался ближе к королю.

Левая часть грудь Эрла представляла собой сплошное бугристое чернобагровое месиво, которое топорщилось лохмотьями мертвобледных струпьев, а под ними налились крупные капли грязножелтого гноя. Первый королевский министр невольно отдернул голову.

– Сначала появилась маленькая ранка, – хрипло говорил Эрл, все так же глядя в пол, – как от укуса пчелы. Я и не обратил внимания, а ранка скоро превратилась в язву… и язва стала расти… Это убивает меня, дядюшка… Меня не страшат смерть и боль. Меня страшит позор. И еще… все это так уродливо… Я будто гнию заживо. Во что я превращусь через месяц? Через два? Каким увидят меня мои подданные? Каким увидят меня эльфы?! Каким увидит меня – Лития?!.. Более всего я боюсь, чтобы об этом жутком позоре не узнал Высокий Народ… И она – моя принцесса…

Гавэн сполз с постели, торопливо подбежал к гобелену и дернул за свисавший сбоку шнур. Едва он успел отступить на шаг, гобелен, разделившись на две части, открыл черный проход, в котором мелькнуло серое лицо. Первый министр шепнул несколько слов прибывшему и снова закрыл потайной ход.

Ашас – пожилой румяный толстячок в простом, но добротном камзоле и сапогах на мягкой подошве – явился через четверть часа. Он приступил к осмотру немедленно, не сказав ни слова, и никак не дал понять, что узнал, кого ему предстоит врачевать. Видимо, таков был устоявшийся обычай его ремесла. Густо намазав руки какойто вонючей дрянью, он принялся надавливать на изуродованную плоть, приподнимать струпья, запускать пальцы в глубокие, сочащиеся гноем черные рассечины язв. Движения его, поначалу деловитобыстрые, постепенно замедлялись… Скоро Ашас вовсе опустил руки. Не глядя на застывшего в кресле Эрла, словно замечая в комнате только Гавэна, он отошел на середину комнаты. Первый министр, поколебавшись, подступил к нему.

– Это ни на что не похоже, – шипящим шепотом проговорил лекарь, – я не знаю, что это такое. Хотелось бы посмотреть на бабу…

– На бабу теперь любуется Харан в своем Темном мире, – очень тихо сказал сквозь зубы Гавэн.

Но Эрл услышал их.

– Тулус говорил мне, что, вероятнее всего, эта болезнь – магического происхождения, – подал голос король. – Но как избавиться от нее, он тоже не имел ни малейшего понятия… – Эрл осторожно и медленно запахнул ворот камзола. – Очевидно, фрейлину ктото проклял, а она… передала это проклятие мне.

– Сгинь, – приказал Гавэн Ашасу.

Когда тот исчез, бесшумно ступая по каменным плитам пола своими сапогами на мягкой подошве, первый королевский министр закрыл тайный ход и обернулся к Эрлу.

– Ваше величество, – сказал он, – я приложу все усилия, чтобы помочь вам. Но… может быть, попросить эльфов? Я уверен, что их мудрость…

– Нет! – громко захрипел король. – Это невозможно! Только не это! В их глазах каждый человек низок и гнусен, а от такойто мерзости они отшатнутся в ужасе! Я сражался бок о бок с ними, они являются только мне одному и только со мной говорят… Нет! Эльфы не должны знать об этом! Я умру от стыда, если им станет известно о беде, которая приключилась со мной… Если им… И Литии…

Некоторое время Гавэн размышлял. Затем устало опустился на свою постель и проговорил:

– Эрл, мальчик мой. Я жизнь положу, чтобы спасти тебя… Но мне нужна свобода действий.

– Ты получишь ее, – не думая, проговорил Эрл, – отныне ты волен поступать так, как тебе покажется правильным, не испрашивая моего позволения. До того дня, как эта позорная погань уйдет из моего тела. Сделай так, чтобы я выздоровел, дядюшка!

– Клянусь жизнью! – торжественно возгласил первый королевский министр господин Гавэн.

Король тяжело поднялся и накинул на плечи мантию…

Оставшись один в своих покоях, Гавэн улегся в постель. Он долго лежал, не двигаясь, только шевеля губами, точно размышляя, разговаривал сам с собой. Потом вдруг открыл глаза, гортанно вскрикнул и, приподнявшись, схватился за грудь.

– Не надо… – с трудом проговорил министр. – Не надо… Зачем это?..

Мертвенный холод стиснул его сердце. Злобное существо, снова проснувшееся в груди Гавэна, зашевелилось, причиняя невыносимую боль. И тем страшна была эта боль, что явственно ощущалось: она не обычный предвестник раны или болезни. Эта боль могла означать только одно – скорую и неминуемую смерть. Абсолютный конец, после которого нет и не может быть ничего.

– Я сделал все, как вы хотели, досточтимый Лилатирий, – захрипел министр, – я сделал все, что от меня зависело… Клянусь, большего не смог бы никто! Почему же?..

«Это еще не все, – зазвучал в его голове певучий голос, – далеко не все… Мало убедить короля взять под стражу и судить Королевским судом тех, кого называют болотниками. Я хочу, чтобы их приговорили к смерти. Чтобы они были казнены при большом стечении людей, казнью жестокой и позорной. Я хочу, чтобы о святотатстве, свершенном этими гнусными преступниками перед Высоким Народом, знал весь Дарбион… Я хочу, чтобы жители великого города сами жаждали смерти для болотников. Ты понял меня?»

– Да… – заскулил Гавэн, корчась на постели, – я понял, понял… Я сделаю, как вы велите… Народ Гаэлона возненавидит болотников, посмевших оскорбить вас… Я… я… Не надо меня мучить больше, досточтимый Лилатирий!.. Я же и так верно служу вам!.. Какая польза от того, что я сдохну от боли?.. Я все сделаю, все! Король верит мне, как никому другому! Вы же и сами знаете уже – он таки открыл мне поразившую его напасть! Он дал мне свободу действий, чтобы я помог ему излечиться! Видите, я не подвел вас! И дальше не подведу!

«Вот то, что понадобится тебе», – прозвенело еще в голове первого министра. И смолкло.

Ледяной комок в груди Гавэна стал медленно оттаивать. Боль отступала. Он, тяжело дыша, откинулся на перину. Слезы бежали по его морщинистым щекам. Вытянув ноги, он почувствовал, как ступни уперлись во чтото тяжелое. Приподнявшись, министр увидел в изножье своей кровати большой кожаный мешок. Толкнув его, услышал приглушенное металлическое звяканье. От толчка мешок неуклюже накренился – и из неплотно стянутого горла сияющим потоком посыпались на пол золотые монеты.

Ни одно из заклинаний, провешивающих телепорт, здесь не работало. Маклак попробовал их все, и не по одному разу. И портал Трех Сердец, и Пронизывающую Нить, и даже могущий мгновенно перенести за тысячи шагов отряд из десятка человек Звездный Путь… И – ничего. Когда до завершения заклинания оставалось лишь несколько слов, когда тело уже крупно тряслось от избытка магической энергии, требующей выхода, безжалостные стрелы неумолимого ледяного холода вонзались в мозг, парализуя мысли. И над головой заклинателя разверзалась невидимая, но остро ощущаемая дыра в пространстве, всасывающая в себя энергию.

Вот уже более семи дней Маклак метался в этих стенах. Подумать только – раньше он сам мечтал попасть сюда! Более того, ему пришлось доказывать, что он достоин того, чтобы оказаться здесь. А теперь он полжизни готов был отдать за то, чтобы выбраться…

Страшная это штука – предопределенность…

Комната, отведенная Маклаку, оказалась не мала и не велика. Пожалуй, скорее, велика, но изза обилия стеллажей, полки которых были забиты свитками и книгами, изза двух больших столов, уставленных ретортами, колбами и прочими разнообразными склянками, изза совсем уж невообразимого количества травяных пучков и засушенных тушек змей, жаб, червей и мелких животных, висящих под потолком на веревках и крючках, – комната эта казалось тесноватой.

Но здесь было все, что могло понадобиться магу для работы. И, наверное, даже больше. Маклак до сих пор не познакомился и с десятой частью книг и свитков.

Впрочем, времени для этого у него теперь имелось достаточно. Более чем достаточно.

За дверью комнаты, в коридоре, было тихо.

Отдышавшись, Маклак разжег огонь в камине под небольшим котлом. Пока нагревалась вода, вытер потное лицо, пятерней постарался распутать клоки свалявшейся бороды… Присел у камина, вытянув ноги и машинально расправляя складки длинного балахона теплого светлосерого цвета. Хороший это был балахон, удобный. Совсем не стеснял движений, отлично впитывал пот, но не держал запаха. Насколько Маклак мог судить, ткань не обрабатывали магией, а изготовили какимто необычным способом.

Вода закипела. Маклак отщипнул по одному стебельку от разных пучков трав, каждый стебелек взвесил на крохотных настольных весах. Он изучал магию Сферы Огня, поэтому нечасто работал с травами – и, когда ему приходилось делать это, всегда соблюдал крайнюю, зачастую даже ненужную осторожность. Он вообще был осторожен: прежде чем принять какоенибудь маломальски значительное решение, взвешивал в уме все аргументы «за» и «против» – вот как эти травяные стебельки сейчас. И – надо же – в конце концов на пятидесятом году жизни умудрился угодить в такую западню…

Стебельки полетели в котелок. Туда же отправились кончик хвоста белой саламандры и три высушенных крысиных усика. На полке у камина рядком лежали несколько десятков палочек: вырезанных из ветвей деревьев разных видов, выкованных из различных металлов и сплавов, изготовленных из костей животных и человека. Маклак поискал и нашел ясеневую палочку. Ею он помешивал варево, считая вслух до тридцати пяти. Произнеся: «тридцать пять», вернул палочку на полку и снял котелок с огня. Варево полагалось пить сразу же, не дожидаясь, пока оно остынет. Привычно морщась и шумно дыша через нос, Маклак выпил весь котелок, не отрываясь. Длинно отрыгнул зеленоватым дымным облачком.

Эффект от выпитого отвара не заставил себя долго ждать. Мага бросило в пот, потом в дрожь. А потом он на малую долю мгновения потерял сознание. Очнувшись, пошатнулся, но на ногах устоял. Радостно выдохнул. Тело вновь наполнилось силой, разум встрепенулся, ожил – будто Маклак и не истязал себя долгое время магическими упражнениями.

– Хорошо же, – пробормотал он. – Это место защищено от заклинаний перемещения. А что, если попробовать попросту прорыть себе лаз на поверхность?

Подумав немного, прочтением стандартной формулы открыл для себя энергетические потоки и, черпнув нужное количество энергии, произнес заклинание Пламенеющего Клинка.

В его руках появился тонкий и длинный светящийся стержень. Маклак взмахнул им, стержень, вспыхнув, обвился языками пламени – и превратился в подобие пылающего меча. Подойдя к одной из стен, маг рубанул Клинком стеллаж с книгами. Сердце его запело, когда на пол полетели чадящие обрывки бумаги и древесины. Маклак ударил еще раз – по обнажившимся каменным плитам.

Пламенеющий Клинок взорвался огненным цветком, коснувшись плит. Мага отбросило на несколько шагов.

Придя в себя, он обнаружил, что в руках у него ничего уже нет, голова кружится, а ладони покрыты толстым слоем жирной копоти. Полосы черного дыма плавали под потолком.

Снова неудача.

– Ничего… – тяжело дыша, прохрипел Маклак, поднимаясь на ноги, – ничего… Должен быть способ бежать отсюда. Неужто я – маг Сферы Огня – не найду решения?!

За дверью послышались шаги. Он заметался по комнате в лихорадочном стремлении уничтожить следы своей преступной деятельности… Но вовремя сообразил, что ведет себя глупо. Это место набито опытными магами, которые наверняка давно уже поняли, чем он здесь занимается. Другое дело, что почемуто никто не пытался его остановить.

С тихим всхлипом открылась эта диковинная дверь. В комнату шагнул седобородый старец с совершенно голой, как костяной шар, головой. Одет он был в точно такой же светлосерый балахон, как и у Маклака. А в руках держал глиняный кувшин и ковригу кукурузного хлеба.

Маг глянул на старца исподлобья, шагнул в сторону и устало опустился на единственный табурет.

– Приветствую тебя, Хранитель Маклак, – тихо сказал старец, словно и не замечая кавардака в комнате. – Ты который день не выходишь к нам, поэтому я взял на себя смелость побеспокоить тебя и принести еды. Ты слишком увлечен, Хранитель Маклак, и забываешь поесть. Так нельзя. Следует хорошо питать тело, ибо оно – обиталище разума.

Маг молчал. Этот старик заходил к нему не первый раз. Маклак даже запомнил его имя – Разис. То бишь – Хранитель Разис.

– Все мы здесь делаем одно общее дело, – продолжал Хранитель Разис. – Великое дело! Оберегаем знания прошлых поколений от них, тех кто смотрят… – Глаза старца вспыхнули огнем застарелой ненависти, и голос зазвучал тверже и громче. – От тех, кто когдато раз и навсегда остановил развитие человечества, заключив свободный полет мысли в клетку запретов. Мы храним знания и совершенствуем их… Поэтому мы стараемся чаще общаться друг с другом, – заговорил Разис спокойнее. – Это полезно, Хранитель Маклак, это дает тебе новые мысли и новые идеи. То, над чем ты сейчас работаешь… – старик бросил взгляд на покореженный стеллаж, – довольно перспективно и интересно: покинуть место, которое покинуть невозможно. Но… пока ты идешь дорогой, которую в свое время проходил почти каждый из нас. А чтобы получить действительно значимый результат, нужно искать новые пути.

Маклак с удивлением воззрился на гостя. Ну да – этот Разис и прочие Хранители знают о его отчаянных попытках вырваться отсюда, из этой западни. И что же, это их нисколько не беспокоит?

– Всех нас поначалу терзала тоска по прошлой жизни, – проговорил старик. – Когото больше, когото меньше. И многие, как и ты, потратили уйму времени, чтобы найти выход отсюда. Надеюсь, не надо говорить тебе о том, что ни у кого это не получилось. Но коекто, стремясь к ложно понимаемой свободе, сделал… довольно интересные открытия. Комуто даже посчастливилось создать новые заклинания – а ты знаешь, насколько редко такое случается.

Хранитель Разис положил кувшин и хлеб на стол. И направился к выходу. У самой двери он обернулся.

– Пройдет время, – сказал он, – и ты успокоишься. Ты поймешь, что здесь – самое место тебе и таким, как ты. И обретешь счастье труда и творчества. И вспомнишь – зачем ты сюда явился. А пока… Что ж… занимайся тем, чем занимаешься. И если тебе понадобится помощь или совет – обращайся к любому из нас.

Маклак так и не проронил ни слова. Разис удалился.

Оставшись в одиночестве, маг вскочил со стула и забегал по комнате.

Великое дело! Хранить и приумножать знания. Общее дело, великое дело! Совсем недавно для него это были не пустые слова. Совсем недавно он был готов покинуть жалкий косный мир, где ему – тому, кто не удовлетворен изысканиями в одной лишь Сфере искусства магии, – приходилось таиться, скрывать жадный интерес к запретному. Совсем недавно он стремился найти место, где все – такие, как он: жаждущие учиться и творить без оглядки на глупые древние запреты. И это произошло. Вот он здесь: и необъятные просторы познания открылись ему. Казалось бы, случилось то, о чем мечталось. Но…

Тот, кто привел его сюда, утаил от него главное: оказавшись здесь, Маклак никогда уже не сможет вернуться назад. Никогда.

Предопределенность – страшная штука.

Полностью осознав это, маг запаниковал. Он прожил половину отведенного человеку века, привыкнув ненавидеть и презирать свой мир – мир тупых и ленивых слюнтяев, живущих лишь ради того, чтобы полнее набить желудок да сгрести побольше золота в сундуки. Идиоты… Счастье чистого познания – вот к чему следует стремиться. Объяв разумом сущее, ты станешь могущественнее любого короля. Для него это было ясно как день. А те, другие, этого совершенно не понимали… Как он тогда желал, чтобы его оставили в покое, позволив заниматься тем, чем он хочет… Но сейчас… Сейчас он отдал бы все – лишь бы вернуться обратно. Разис говорил: Хранители проходят через это, но Маклак чувствовал, что тоска по прошлой жизни никогда не угаснет в нем.

Возможно, дело тут было в том, что его – в отличие от других Хранителей – привела сюда не ненависть к тем кто смотрит, а всего лишь желание делать то, что запрещено: изучать магию всех четырех Сфер, а не одной, когдато единожды избранной. Маклака всегда бесили рамки и ограничения. Он пришел сюда, чтобы избавиться от них, а очутился в еще более страшных тисках.

Кем были для него те кто смотрят? Он никогда над этим не задумывался. Этот Разис и прочие Хранители… полагали их причиной всех зол на земле. Глупости… Маклак считал, что люди сами виноваты в своих бедах. Проще всего свалить вину на когонибудь другого… А те кто смотрят… Разве этим существам, таким могущественным, придет в голову влезать в дела людишек? Это все равно как если бы ему самому, искусному магу Сферы Огня, вдруг взбрело в голову поучать какихнибудь пастухов или гончаров – как им делать их дело… Зачем? Если бы они молили его о помощи, может быть, он и снизошел бы к их просьбам. Но сам ни за что не стал бы вникать в их ничтожные жизни.

Маклак подошел к столу, отпил глоток из принесенного Разисом кувшина. В кувшине оказалась вода, холодная и вкусная. Неимоверная жажда проснулась в нем – это кипящий мыслями разум наконец внял зову плоти. Когда он последний раз ел или пил? Маклак, несколько раз отрываясь, чтобы перевести дыхание, осушил кувшин. Потом взялся за хлеб. Жуя, маг продолжал размышлять.

Итак, Хранители спокойно отнеслись к тому, что новоприбывший только тем и занимается, что пытается выбраться отсюда. Значит, они уверены в том, что это невозможно. Но пленник знал, что ничего невозможного нет. Просто те, кто искал выход до него, – испробовали не все.

Магия? Ясно, что тут ему ловить нечего…

Копать лаз вручную? Он не успеет углубиться и на ладонь, как его остановят.

Что еще остается? Взывать к богам? Молиться? Но маги не имеют права надоедать богам своими просьбами. Каждому известно, что боги не слушают тех, кто посвятил свою жизнь изучению искусства магии. А если когда прислушаются и решат вмешаться – сделают не как надо, а наоборот, назло… Ведь быть магом – значит стремиться к божественному могуществу. А боги этого не терпят…

«Пока ты идешь дорогой, которую в свое время проходил почти каждый из нас…» – говорил Хранитель Разис.

– Не совсем так, – мысленно ответил ему Маклак. – Не совсем…

Было у него коечто, к чему никогда не прибегали новоприбывшие Хранители, которых тоска по прошлой жизни заставляла искать пути бегства отсюда. К чему не прибегали, о чем даже и помыслить не могли…

Покончив с едой, Маклак вышел на середину комнаты и, закрыв глаза, сосредоточился.

«О, дети Высокого Народа! – беззвучно заговорил он. – Вы, всевидящие и всеслышащие, обратите на меня, недостойного, свой взор. Спасите меня! Явите свою милость!.. Кроме как на вас, нет у меня надежды ни на кого… Укажите мне путь, ведущий отсюда! Укажите мне путь, ведущий отсюда…»

То, что Маклак делал сейчас, он делал не впервые с тех пор, как оказался здесь, в этом месте. Никакого ответа от тех, к кому взывал, он ни разу не получил, и, наверное, прекратил бы бессмысленное это занятие, но два или три дня тому назад – во время очередного обращения к тем кто смотрят – его посетило странное ощущение чьегото незримого присутствия. Почти незаметное ощущение ободрило его.

На самом деле: после Смуты Высокий Народ стал чаще являться людям. И являться с добром… Почему бы им, тем кто смотрят, не ответить на его мольбу? Ведь ничего дурного Маклак Высокому Народу не сделал – даже в мыслях. Он согласился прийти сюда для того, чтобы получить возможность заниматься тем, чем хочет. Только и всего. Никогда он не считал тех кто смотрят– врагами рода человеческого, каковыми считали их все эти Хранители…

Маг прервал свою мысленную речь. Ему вдруг показалось, что кроме него в комнате ктото есть. Он осторожно открыл глаза и огляделся.

И – никого не увидел. Но чувство присутствия когото – то самое, чуть коснувшееся его недавно – все еще сохранялось. Впрочем, оно начало быстро таять, это чувство, как ком снега в горячей воде – и вскоре истаяло окончательно.

Но Маклак понял, что его снова услышали.

Слезы выступили на его глазах. Быть может, скоро Высокий Народ явит ему свою милость? И спасет, вытащит его отсюда?

ГЛАВА 4

С самого рождения ему приходилось труднее, чем остальным. Когда мамаша была им беременна, ее сбил с ног бодливый бычок. Думали, ребенок мертвым родится, а он родился живым. Правда, левая нога у него оказалась кривовата и короче правой, личико было – темным и сморщенным, как у древнего старика, а нос – маленьким и вздернутым, до жути напоминающим поросячий пятачок. Жители деревни, как увидели младенца, хотели уж было отнять его у матери и сжечь. Больно похож оказался новорожденный на отродье демона. Но потом вспомнили про случай с бычком… да еще обратили внимание на папашу, тоже красотой не блиставшего… В общем, оставили мальчишку в покое.

На шестой день после рождения, как полагается, он получил имя. Ему и тут не повезло. Папаша назвал его Аж. В честь своего деда, который явился когдато в эту деревню невесть из каких краев. Что за имя – Аж? Будто зевнул ктото… Когда Аж подрос, папаша уверял его, что в тех землях, откуда пришел дедушка, это имя считается славным именем и дается отпрыскам уважаемых семей. Правда, из каких именно земель пришел давно почивший дедушка, папаша сказать не мог. Не знал он, и что заставило отпрыска уважаемой семьи пройти долгий путь, чтобы в конце концов прибиться к крестьянам, выстроить хибарку на краю деревни, получить надел в болотистой низине, надорваться в этой низине и помереть, только и успев что жениться и дать жизнь единственному сыну.

Аж подрос, и по имени его называть стали редко. Дали прозвище – Полторы Ноги, потому что увечье его с годами никуда, конечно, не делось. Ну, шпыняли деревенские пацаны его по малолетству, не без этого, а он за ними не бегал. По хозяйству матери помогал, в лес ходил: силками птиц ловил, грибы приносил. Как подрос Аж Полторы Ноги, деревенские присмотрелись и удивились: а ведь пареньто вполне себе даже ничего. Ну, хромой. Ну, на рожу, прямо скажем, не принц. Нос как был поросячьим пятачком, так и остался. Так ведь с лицато воду не пить. Вон у баронского кузнеца, того, что в замке живет, вообще носа нет – по пьяной лавочке сам себе молотом промеж глаз засветил – так никто отсутствием носа кузнеца в нос не тычет. Попробуй тыкнуть, кузнец тебе за это сам так тыкнет. Не то что без носа, без башки останешься… Нос это что? Так, ненужный бугорок. Зато Аж, несмотря на свои полторы ноги, самый работящий парень в деревне. В низину, где надел его, земли натаскал с лесной опушки – три года в корзине на собственном горбу таскал вместе с отцом, и урожай снимали не хуже, чем у прочих. Оброк барону исправно платили. Зимой Аж не бездельничал, научился горшки из глины лепить и обжигать. Овец завели. И каждую осень вместе с мешком зерна отвозили на телеге старосты в баронский замок еще и овечью тушу… Стало Ажу пятнадцать лет, и начали на него девки поособому посматривать. А он – словно назло всем – взял и выбрал в жены Ильку: девку низкорослую, почти карлицу, да еще и болезную, припадочную. А мог бы и Авлену в свой дом привести – старостину дочку. И сам староста Барбак вроде бы не против был… Эх, зажил бы Аж тогда! Но он, будто привыкнув преодолевать трудности, боялся сойти с предначертанного богами нелегкого своего пути, должно быть, чтобы не разгневать их… Но и с припадочной Илькой Аж жил не хуже, чем другие деревенские. Собственную хижину отстроил рядом с родительской. В два года замужества Илька родила ему двоих детей, на удивление здоровых, правда, мелких и некрасивых, как крысята. Да и сама както похорошела, округлилась. И припадки у нее теперь случались не каждую неделю, как раньше, а раза два в месяц – не чаще.

Именно привычка добиваться своего вопреки неизменно враждебной ему действительности заставила Ажа двинуться через лес к дому охотника Варга вечером. Кто другой отложил бы это дело до утра следующего дня, но Аж был не из таких. Его нож, доставшийся ему от отца, сточившись до тоненькой тусклой полоски, сломался. А как в хозяйстве без ножа? Металл дорог, и достать его негде. Кузнец из замка для крестьян ковать отказывался – потому что у него договоренность со старостой Барбаком. Тот у кузнеца скупал ножи, топоры, мотыги и прочие металлические изделия – и продавал их деревенским уже от себя. То есть не продавал, конечно. Откуда у крестьян монеты? Выменивал на яйца, мясо, шкуры и зерно… да на что попало выменивал. Аж вчера было сунулся к нему, а Барбак заломил ему за нож – целую овцу! Явно ту старую обиду за дочку не простил. Кроме как к Варгу, податься Ажу было некуда. Охотник жил небедно, хотя земли не пахал и оброков не платил. Уж лишний ножто найдется. А старательно выделанная овечья шкура да пара кувшинов – плата хорошая.

К Варгу Аж добрался, когда солнце уже село. Жилище охотника и в дневную пору никто из деревенских разыскать не сможет, а тут – ночь, да еще и в лесу. Но Аж с малых лет здесь все тропки звериные знал и с закрытыми глазами дорогу мог найти. Заблудиться он не боялся. Он боялся коечего другого… И в тот момент, когда багровый отсвет заката погас на древесных листьях, когда небо в прогалах ветвей потемнело, когда деревья превратились в шепчущих чтото угрожающее косматых многоруких великанов, в животе у Ажа всетаки противно заныло. Но дом Варга был вот уже – рукой подать.

Хороший дом выстроил себе охотник. Приземистый сруб, окруженный высоченным частоколом, в котором прорублена низенькая калитка, запираемая на массивный засов. В таком доме нестрашно жить даже в глухом лесу. Хотя – в связи с тем, что в последнее время творилось в окрестностях деревни по ночам, – Аж и в таком домекрепости в лесу поселиться не рискнул бы.

Варг, жилистый, длиннорукий и длинноногий мужик с исхудалым мрачным лицом, отпер ему калитку сразу, будто ждал. Провел в дом. На скамье, укрытая одеялом из волчьих шкур, храпела его жена – удивительно толстая баба. За столом сидел взрослый сын, погодок Ажа, строгал полено. По бессмысленному выражению лица и неумелым движениям было понятно: парень просто занимает руки, а не изготавливает чтото дельное. Варг помял в руках овчину, посопел носом, бросил овчину на скамью. Кувшины, которые были завернуты в овечью шкуру, он пощелкал сильным узловатым пальцем и, одобрительно цокнув языком, поставил на полку. Затем без слов сунулся кудато за одну из скамей и достал оттуда длинный кривой нож с простой деревянной рукоятью. Аж обрадовался: охотникто явно продешевил! Таким ножом и воин не побрезгует – мощное оружие, особенно в умелой руке. Интересно, откуда у Варга этот нож?

Сделку отметили парой кружек крепкого пива, которое тоже нашлось у хозяина. Варг не против был налить еще кружку, но Ажу пора было возвращаться домой.

– Остался бы, – сказал ему на это охотник. – Сам знаешь, по ночам шастать сейчас никак нельзя. Не ровен час… худое может случиться.

Аж действительно знал. Поджилки тряслись при мысли о том, что ему предстоит идти через ночной лес. Но такова уж была его натура: не мог он позволить себе дать слабину и покориться воле обстоятельств. Раз уж задумал навестить охотника и в тот же день вернуться, значит, так тому и быть. С рассветом предстояло выйти в поле и трудиться там до темноты. Он уж и так целых полдня потратил, чтобы приобрести нож. А за эти полдня сколько можно было всего сделать!

– Так это… – неуверенно сказал парень. – Оно всегда ведь на дороге рыщет, что близ леса проходит. Не было еще ни разу случая, чтобы оно нападало на тех, кто через лес идет…

Как и прочие крестьяне, Аж был уверен в том, что не следовало называть чудовище его именем, оно могло услышать и явиться.

– Не было случая, – хмыкнув, подтвердил Варг. – Потому как таких дураков, чтобы по ночам в лесу шарахаться, нет. Вчера вот после полуночи… – приглушив голос, проговорил он, – каак завыло прямо возле дома – близкоблизко. Проснулись мы, светильник зажгли, так до самого света и просидели. Страшно.

– Страшно, – согласился Аж. А сам подумал: каким надо быть отчаянным человеком, чтобы продолжать жить в лесу, вдали от людей, когда оно, кроме того, чтобы нападать на случайных путников на дороге, иногда подбирается и к самой деревне…

Сын Варга, отложив свое полено, превратившееся в тонкую палочку, проворчал чтото, убрался в угол, улегся на крытую шкурами кучу веток. Охотник Варг объявился в этих краях года четыре тому назад. Самто он довольно часто выбирался из леса. То в деревню, то к баронскому замку: продавал или выменивал дичь. А его сын и толстая жена, кажется, вовсе дома никогда не покидали. Когда случалось Ажу войти в жилище охотника, женушку его он всегда заставал спящей или дремлющей все на той же скамье. Сын – или тоже спал, или забавлялся какойнибудь безделицей: вязал узлы из веревок, строгал палки, гонял пальцами по столу муравьев и вшей… Ни жена охотника, ни его сын никогда не обращали на гостя никакого внимания.

– Под скамьей ляжешь, – сказал Варг, подливая Ажу в кружку. – И тепло, и сухо. А как солнце выглянет – пойдешь.

Ажу польстила такая забота. Ведь охотник, почитай, ни с кем, кроме него, приятельства не водил. Конечно, их отношения даже приятельскими назвать было трудно, но все ж таки… И тем не менее парень, поблагодарив за приглашение, допил кружку и поднялся.

– Пойду я, – сказал он.

– Как знаешь, – тут же став равнодушным, ответил Варг.

Когда грохнул засов запираемой калитки за его спиной, парень сглотнул. За частоколом не было видно света в окне дома охотника, и лес – такой привычный и безопасный ясным днем – теперь представлялся враждебной человеку чашей, в густой темени которой таились до поры до времени страшные существа. И полная луна таращилась с неба выпученным белым глазом. Полная луна – а это значило, что чудовище уже вышло на свою кровавую охоту.

Потрогав рукоять заткнутого за пояс ножа, Аж двинулся в путь. Ходить по лесу ему было не впервой, но сейчас он торопился, почти бежал, оттого и натыкался то и дело на ветви, спотыкался о корни. Пару раз казалось, что он заплутал. Тогда парень останавливался, задирал голову и по распухшему в небесной мгле лунному шару определял верное направление.

Словно назло, в голову лезли пугающие мысли. С тех пор как близ деревни появилось оно, погибло уже четверо крестьян, а на дороге один за другим нашли шесть трупов прохожих незнакомцев. Десять человек получается, почти дюжина… А сколько еще оно уволокло в лес, так что тел найти нельзя было?! Аж припомнил жуткие рассказы очевидцев, обнаруживших трупы жертв чудовища. Все тела были обнажены, страшно изуродованы и буквально плавали в лужах крови. Мясо с тел оно обгладывало до костей и, видать, жрало одежду вместе с мясом. Вокруг тел находили жалкие клочки ткани.

Аж торопливо забормотал молитву Милостивой Нэле и Илле Хранительнице.

С неделю тому назад перепуганные крестьяне, так и не осмелившись изловить чудовище своими силами, отправились молить о помощи барона. Барон Жаром послал пятерых ратников на охоту за ним. Ратники безрезультатно проблуждали по лесу весь день и остановились на ночлег у дороги: чтобы предупреждать об опасности путников, если таковые покажутся. Ближе к рассвету один из воинов отошел по нужде. Его товарищи, услыхав отчаянный вопль, кинулись на помощь, но помочь несчастному не успели. Тот умер, так ничего им и не рассказав: трудно говорить с разорванным горлом. Впрочем, кажется, и чудовище получило рану – при ратнике не обнаружили его меча. Должно быть, он изловчилсятаки вонзить его в чудовище, и оно унесло оружие в своем мерзком теле…

Позади Ажа послышался шорох.

Темный лес всегда пугает запоздалого путника – то скрипнет древесный ствол, то хрустнет ветка, то крикнет ночная птица… Зная об этом, Аж не стал останавливаться и прислушиваться. А припустил еще быстрее. Увечная его нога заныла от нагрузки, но он продолжал бежать.

Позади снова чтото зашуршало и затрещало – и на этот раз отчетливей и громче. Теперь сомнений быть не могло: ктото шел вслед за парнем, быстро и не особо скрываясь. Когда Аж это понял, он завопил от ужаса. Каким он был дураком, что отказался переночевать у Варга!

Парень выхватил нож. Но что было толку в этом ноже? Если уж обученный баронский ратник не сумел отбиться от чудовища мечом… То какие тогда шансы у бедного крестьянского парня, еще к тому же хромоногого?.. Он едва удержался от искушения выбросить нож вообще – так было бы легче бежать.

Какаято коварная коряга подвернулась под ноги Ажу. И он, споткнувшись, рухнул лицом вниз в прелый ковер гнилых прошлогодних листьев.

Тотчас на него навалилась страшная тяжесть. Перебив запах прелых листьев, в нос Ажу ударила вонь мокрой псины, а над ухом клацнули мощные челюсти. Заорав, парень рванулся изо всех сил, хотя и понимал, что скинуть с себя чудовище ему не удастся.

Неизвестно, кто расслышал его поспешную молитву: Нэла Милостивая или Илла Хранительница – но ктото из них явил самое настоящее чудо. У Ажа всетаки получилось освободиться. Он перекатился на спину и взмахнул сразу обеими руками, упреждая новый бросок чудовища. Сгусток тьмы, показавшийся парню невероятно громадным, на миг закрыл от него шар луны, жуткая морда – раззявленная пасть, утыканная длинными зубами, и мутносиние, как у утопленника, глаза – возникла перед лицом парня. Обеими руками Аж ударил в эту морду. И попал.

Раздался хриплый рев, чудовище метнулось кудато в сторону, и луна прыгнула в глазах Ажа. Он вскочил на ноги и бросился бежать. Но рев настиг его. Острая боль захлестнула левое плечо парня – точно его окатили целой лоханью крутого кипятка. Аж даже не закричал – он захлебнулся криком. Закрутившись на месте, беспорядочно замахал ножом. И снова кривой клинок полоснул чудовище.

Оно захрипело и отпрянуло назад.

И тогда Аж побежал. Не выбирая направления, просто подальше от всего этого кошмара. Никогда в жизни он так не бегал.

Ему повезло. Он мог бы сослепу влететь в самую чащу, и тогда оно уж точно добралось бы до него и покончило с ним. Но, когда парень уже начал выбиваться из сил, когда во рту стало солоно от крови, поднявшейся из надорвавшихся легких, темень впереди него стала таять. Деревья расступились, и парень, вырвавшись на лесную опушку, в изнеможении упал в траву.

Но тут же вскочил снова. В ушах его все еще стоял хриплый рев, глаза все еще видели неясный, но оттого еще более пугающий громадный силуэт. Надо было двигаться дальше. Ни за что нельзя было останавливаться. Чудовище отстало, да. Но теперь Ажа подстерегала новая опасность – не менее ужасная. Требовалось добраться до тех, кто сумеет помочь. Сейчас Аж сам себе помочь не мог… Эта рана…

Впереди на холмах мерцали огоньки деревенских домов. Всхлипывая и шатаясь, крестьянин побрел на свет этих огоньков. Левой руки он не чувствовал вовсе. Левая часть спины онемела. Левая нога – та самая, искривленная от рождения – все подламывалась. Ажу казалось, что он облит собственной кровью от макушки до пяток. Почти уже войдя в деревню, парень едва удерживал сознание – у него кружилась голова, а к горлу то и дело подкатывала тошнота. Залаяли, завизжали и завыли деревенские собаки, словно почуяв приближение чужака. Они прекрасно знали Ажа, но, видно, тот нес с собой вонь чудовища…

Крестьянин постучался в первый же дом, но к тому времени настолько обессилел, что даже не понял, кому этот дом принадлежит. Ему открыли. Бородатая изумленная физиономия мутно замаячила перед парнем.

– Огня… – захрипел Аж. – Огня…

Он ввалился в дом и всетаки упал. Ктото чтото говорил ему, но смысла слов пострадавший разобрать не мог. Ктото наклонился над ним и, вероятно разглядев его рану, вскрикнул от ужаса и отвращения.

– Огня… – стонал Аж. – Огня!.. – молил он, силясь, чтобы его поняли.

И его поняли.

В доме подожгли смоляной факел. Потом охваченное трескучим пламенем оконечье коснулось раны на плече Ажа. Странно, но боли он не почувствовал. Раздалось шипение. Почуяв вонь горелого мяса – своего собственного мяса, – Аж, наконец, лишился чувств.

Четверо всадников ехали по высокому речному берегу – вдоль по течению, туда, где далекодалеко на горизонте широкое русло реки изгибалось и пряталось за хмурую тучу леса. День клонился к закату. Раскаленное солнце медленно опускалось в потемневшую воду и, казалось, вотвот зашипит.

Всадники ехали небыстро и друг подле друга – цепью. Это позволяло им, всем четверым, вести разговор, не слишком напрягая голос.

– Ты говоришь, брат Герб, эльфы так же подвержены страстям, как и люди, – произнес Кай. – Но разве допустимо жертвовать жизнями тех, кого оберегаешь и о ком заботишься, ради своего личного сиюминутного желания?

Ехавший по левую руку от Кая седобородый рыцарь в доспехах, щетинившихся шипами, усмехнулся.

– Брат Кай, – сказал он. – Тебе посчастливилось попасть на Туманные Болота в юном возрасте. Понятие Долга вошло в твою плоть и кровь раньше того, как ты успел узнать, что страсть может накрепко пленить разум. Поверь мне, даже самые лучшие из людей могут обезуметь… от любви, ненависти, жадности, тщеславия… и прочих страстей.

– Это верно, – задумчиво подтвердил Оттар (его конь осторожно переступал копытами на самой кромке обрыва, под которым лениво набегали на бурый песок пологие речные волны), – это верно… Помню, как прибыл я из Северной Крепости в Дарбион. Ополоумел же поначалу! У нас ведь, на Ледниках Андара, житуха суровая. Дозоры по скальным ущельям, по ледяным тропам… А как море разыграется – в обе руки по крюку, только так и ползаешь, чтоб не смыло. Брызгами обдаст, обтянет тебя ледяной коркой с ног до головы… Пальцев не чуешь. Поневоле ждешь, когда из морской пучины покажется Тварь, чтобы кровь хоть немного по жилам разогнать. Это здесь, на юге, день сменяется ночью, не перепутаешь. А там: полгода темень – глаз коли. Посереет небо, ветер чуть поослабнет, значит – лето пришло. Да… И после этого – Дарбионский королевский дворец! Мягкая перина! Пива и вина сколько хочешь! И главное – бабы!.. Гхм… – осекся верзила, искоса глянув на принцессу, едущую с другого края цепи. Лития сделал вид, что не расслышала, и северянин продолжал, несколько, впрочем, понизив голос. – Бабто я до этого и не нюхал даже. А во дворце их – пруд пруди. И ведь сами на шею вешаются, хоть пинками отбивайся: и служанки, и кухарки, и фрейлины, и даже знатные дамы… Первые дни из постели не вылезал, про что другое и думать забыл. Точно говоришь, брат Герб, – от страсти свихнуться легче легкого. Вот, помню, схлестнулся с одной шмарой. То есть не шмарой, а графиней. Но это только одно название, что – графиня. А на деле – самая настоящая…

Тут принцесса, видимо найдя, что пришла всетаки пора заткнуть фонтан красноречия чересчур увлекшегося воспоминаниями Оттара, звучно прокашлялась. Верзила замолчал и сделал вид, что очень занят приведением в порядок перекрутившихся поводьев. Седобородый Герб довольно сурово взглянул на него, и Оттар, вздохнув, извинился перед Литией.

– Мы определяем своих врагов – как Тварей, – заговорил Кай, напряженно размышлявший все время, пока Оттар предавался воспоминаниям о сказочной жизни во дворце. – Что есть Тварь? Нелюдь, враждебная людям. Нечеловек, враг рода человеческого. Когда я – вопреки правилам Кодекса – обнажил свой меч против людей, я рассуждал так: если человек встал на сторону Твари – он сам стал Тварью…

– Сражаясь против людей – магов, призывающих демонов, – продолжил за него Герб, – ты уничтожил и демонов, и магов. И гвардейцев, которых привели с собой маги.

– Я бился не с людьми, – упрямо покачал головой Кай. – Я бился с Тварями. То есть… тогда я видел перед собой Тварей, а не людей. А сейчас… глядя в прошлое… я не знаю. До сих пор не могу разобраться, прав я был или неправ.

– Людей легко запутать и обмануть, – подала голос золотоволосая принцесса. – Сегодняшним утром мы в этом очень даже хорошо убедились.

– Мне кажется, – проговорил юноша – рыцарь с седыми прядями в черных волосах, – следует отличать заблуждение от сознательного выбора.

Лицо Кая было сосредоточенным, печать внутреннего неспокойствия лежала на этом лице. И сейчас, и во время утренней битвы рыцарь выглядел так, будто самым необходимым для него было обдумать какоето решение. Точно та мысленная битва, которая вот уже долгие дни гремела в пространстве его разума, во внутреннем его мире, была неизмеримо важнее всего, что происходит с рыцарем в мире внешнем. Вернее, не так… Очевидно, эта обезумевшая орда, напавшая на путников сегодняшним утром, не шла ни в какое сравнение с незримыми и неведомыми чудовищами, атакующими разум рыцаря.

– Человек не может становиться на сторону Твари! – вдруг сказал Герб – громко и отчетливо. Так, словно эта мысль только что пришла ему в голову. – Потому что Тварь противоположна Человеку… Потому что это невозможно. Это противно здравому смыслу. Это противоречит природе. Человек не может встать на сторону Твари. Он может лишь ошибочно полагать, что использует силу Твари для какихлибо своих целей.

– Почему – ошибочно? – живо повернулся к собеседнику Кай.

– Потому что на самом деле это Тварь использует его.

– Значит, убивая людей тогда, в сражении в городе Лиане, – я был прав?

Герб взял в горсть бороду. Подумал немного. Затем твердо ответил:

– Сейчас я полагаю, что… нет. Ты был неправ. Принимая то или иное решение, люди ошибаются так же часто, как и тогда, когда они действуют под влиянием страстей. А заблуждающихся должно – вразумлять. Но никак не убивать.

– Выходит… я всетаки нарушил Кодекс, – проговорил Кай, глядя прямо вперед, – и никакого оправдания мне быть не может.

Седобородый Герб, дернув ртом, как от внезапного приступа боли, длинно выдохнул. Потом заговорил:

– Кодекс… Условия нашей жизни на Туманных Болотах таковы, что если мы не будем соблюдать правила Кодекса… если мы даже думать начнем вразрез с правилами – Твари одолеют нас. Кодекс складывался столетиями, и он – одно из важнейших условий того, чтобы твердыня Крепости оставалась незыблемой, чтобы Твари, появляющиеся изза Порога, не добрались до людей. Долгие века Болотная Крепость почти не сообщалась с Большим миром. Рыцари нашего Ордена несли службу близ Порога – и в Большой мир выбирались лишь изредка, по мере необходимости. Чтобы добыть чтото, чего на Туманных Болотах найти или изготовить невозможно. На этот случай Кодекс четко прописывал запреты: мы не имели права вмешиваться в дела людей, сражаться с людьми и убивать людей. Какие бы страшные душегубы ни встречались нам в пути, судить их – не наше дело, пусть они тысячу раз заслуживают смерти. Наше дело и наш Долг – защищать людей от Тварей. Лишь в крайних случаях допускалось вразумлять людей, творящих с другими несправедливость…

– Так было до тех пор, пока я – велением короля – не покинул Крепость с тем, чтобы нести службу в королевском Дарбионском дворце, – продолжил за него Кай.

– Сэр Кай сражался с людьми и убивал людей, – быстро проговорила принцесса, – но, делая это, он исполнял свой Долг. Если бы он не обнажил меча против моих врагов… кто знает, как повернулась бы тогда моя судьба. И судьба всего королевства…

– Это точно, – поддакнул Оттар. – Меня бы точно уже в живых не было, если бы брат Кай не решился тогда, во Дворце, коекому кишки повыпустить. А уж потом, когда мы бежали от псов Константина… Только мечом можно было проложить дорогу.

– Жить среди людей и не вмешиваться в их дела – невозможно, – сказал Герб. – Это главное, что мы поняли. Но вот – убивать… Подняв меч против человека однажды – уже трудно остановиться. Брату Каю это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Кай опустил голову и надолго замолчал.

– Наш Долг состоит в том, чтобы защищать людей, уничтожая Тварей, – говорил Герб. – Там, близ Болотного Порога, все просто: вот враги, а вот друзья. Даже смешно предполагать, чтобы ктото мог перепутать врага с другом. Там Тварь – всегда Тварь, а значит – враг. А человек – всегда человек. Друг и соратник. В Большом мире все совсем подругому. И к этому сложно привыкнуть. Но мы с тобой, брат Кай, посланы сюда, чтобы изменить правила Кодекса, касающиеся службы рыцарей нашего Ордена в Большом мире. Это труднейшая задача, и, чтобы выполнить ее, нужно попытаться понять то, с чем мы раньше никогда не сталкивались.

– Это да, – нахмурился Оттар. – Братство – это одно. А обычные люди – есть обычные люди. Хрен поймешь, кто здесь друг и соратник, а кто – вражина.

– А помоему, определить, кто перед тобой, друг или враг – несложно, – сказала Лития. – Тот, кто тебе добро делает и не ждет взамен ничего, – тот и друг.

– Это что получается, ваше высочество… – хмыкнул Оттар. – От каждого встречного и поперечного ждать добра бескорыстного? Помрешь, пока дождешься. Он же тебе нож в спину и всадит. А ежели на каждого смотреть так, будто он тебе нож в спину готов всадить, так и свихнуться недолго.

– Недопустимо делить людей на друзей или врагов, – поднял голову Кай. – Наши враги – Твари.

– Ты прав, – откликнулся Герб. Но слова его прозвучали както… неокончательно. Словно требовали еще какогото дополнения, которое пока старикрыцарь не мог уловить и ясно выразить.

И Кай ответил ему понимающим взглядом.

– Мы отдалились от темы нашего разговора, – заметила принцесса. – Говорили о Высоком Народе.

– О Высоком Народе… – эхом отозвался Герб. – Что же… Я думаю, и здесь еще рано делать выводы. Мы не знаем, чем ведомы эльфы. Какие помыслы руководят ими? Почему они вдруг стали дарить человечеству – благо?

– А я вот как понимаю, – бухнул вдруг Оттар. – Им чегото от людей надобно. Потому они такие предобрые и стали. Ну да – они и в войне с Константином помогли, и после войны всякие услуги брату Эрлу оказывают. Только, сдается мне, пройдет время, и эльфы потребуют за все заплатить… Вот как.

Принцесса посмотрела на Оттара с некоторым удивлением. Тот приосанился в седле, точно говоря: «Да, вот я какой! А вы думали, от меня ни одного умного слова не услышите?»

– Вполне возможно, вполне возможно, – промычал в бороду Герб. – Очень здравая мысль. Давайте вспомним о том, что именно эльфы еще в незапамятные времена устроили оборону Порогов. Именно по воле Высокого Народа на трех Порогах выросли три Крепости. Именно Высокий Народ дал начало Братству Порога.

– По какойто причине эльфы оказались неспособны сопротивляться магии Тварей, приходящих изза Порога, – очнулся от своих раздумий Кай. – И они стали использовать в качестве щита против Тварей – людей.

– Константин, устанавливая свою власть, – поддерживая юношу, заговорил быстрее Герб, – был опасен Высокому Народу тем, что, как они предполагали, при его правлении оборона Порогов ослабнет. Поэтому эльфы и поддержали брата Эрла в борьбе против магаузурпатора.

– Многие века назад изза опасности ослабления обороны Порогов эльфы, наказывая людей за беспечность, истребили человечество почти полностью, – сказала принцесса. – То, что происходило тогда, очень напоминает то, что случилось не так давно. Явился выдающийся правитель, возжелавший объединить все королевства в единую Империю. Увлеченные кровавыми распрями, люди забыли о Порогах…

– И эльфы развязали Великую Войну, – кивнул Герб. – Теперь же, вместо того чтобы повторить жестокий урок, эльфы вдруг стали изо всех сил помогать людям.

Оттар, явно потерявший нить рассуждений, хлопал глазами, жалобно поглядывая то на Кая, то на Герба, то на принцессу.

– Константин повержен, – сказал Кай. – Обороне Порогов ничего не угрожает. Почему же эльфы не оставляют людей? Почему же они вдруг озаботились процветанием человечества?

– Это – вопрос… – вздохнул Герб.

– И надо еще подумать – процветанием ли озаботились эльфы? – добавил Кай.

– Погодите! – взмолилась принцесса. – Я чтото не до конца понимаю… Ведь эльфы на самом деле несут добро! По одной причине или подругой – какая разница! Главное, что они – оберегают человечество, помогают ему…

– Оборона Порогов – не единственная цель, которую преследуют сейчас наши союзники, – проговорил Герб. – Есть еще чтото… что движет ими. Еще чтото, чего я никак не могу уловить.

– Выяснив истинные цели Высокого Народа, – подытожил Кай, – мы сумеем определить: кем нам считать эльфов? Нелюдями, играющими с людьми себе во благо, человечеству во вред? Или?..

– Если они – суть Твари, – добавил Герб, – значит, они подлежат безоговорочному уничтожению. Если же нет…

– Чую дым! – вдруг громко объявил приподнявшийся в седле Оттар. – Не вижу, но чую! Ветер дует… вот оттуда, значит, костры жгут – воон за теми холмами! – Он указал рукой на гряду невысоких холмов, лежащих к западу от реки.

– Не костры, – поправил его Кай. – Пахнет горящей сухой древесиной… и нагретым камнем. Это дым от печных труб. За холмами деревня.

– И довольно большая, – добавил седобородый Герб, втянув ноздрями сырой вечерний воздух.

Путники остановили коней. Оба рыцаря, старик и юноша, по очереди посмотрели на Литию и верзилу Оттара. Взгляды их были вроде как испытывающими. Принцесса нахмурилась. Оттар, выпятив челюсть, прикусил губу.

– Кажется… – неуверенно проговорила золотоволосая, – дрова березовые… и осиновые.

– Просяные лепешки, – усердно крутя головой и нюхая воздух, сказал Оттар. – Жареная свинина… кукурузные хлебцы… зайчатина… Что еще?.. Похлебка… из овса.

– Похлебка из проса, – снова поправил северянина Кай. – Но в остальном – правильно. Хорошо, брат Оттар! А вы, ваше высочество… Неверно. Дрова – клен и ясень.

– Это нечестно, – нахмурилась принцесса. – Я взяла на себя более сложную задачу. А по части еды сэр Оттар кого угодно за пояс заткнет.

– Это – да, – радостно подтвердил северянин. – В этом вы правы, ваше высочество. Насчет пожрать – тут мне равных нет. С самого детства приучен так: ежели что есть пожрать, так надо до конца подмести. Лопнуть, а ни крошки не оставить… В ваших краях, наверное, про Жадоеда не слыхали? – неожиданно осведомился Оттар.

– Признаться, не слышала, – сказала принцесса.

Отрицательно ответили и Кай с Гербом.

– Значит, только в моих краях эта Тварь водится, – заключил Оттар. – Мне еще мамаша про него рассказывала, когда я малой был… Видом Жадоед не человек, но и не зверюга. Тело у него – кривое поленце черное, рук и ног по две пары и все – длинныепредлинные. Он из теней, что по углам дома лежат, рождается и передвигаться может: хочешь, по полу; хочешь, по стенам; хочешь, по потолку. И на руках, и на ногах – все равно. Башки у Жадоеда нет. А есть – там, где брюху должно быть – зубастая пасть. А из той пасти язык черный свисает, тоже длинныйпредлинный. Он этим языком подбирает остатки еды, которую люди не доели. А по объедкам, ровно как по следу, находит человека, который объедки эти оставил. Накидывает язык свой, как петлю, душит и в зубастую пасть утягивает. Сжирает, значит. Ух, я боялся Жадоеда, когда малой был! Да не я один, все мальцы из нашей деревни боялись. И не было случая, когда ктонибудь из нас чтонибудь не доел… Я и посейчас этого чудища боюсь, – признался вдруг Оттар. – И не стыдно нисколько! – торопливо повысил он голос, будто ждал, что ктото из спутников вотвот начнет его стыдить. – Не стыдно, потому что никакой Твари, кроме этой, никогда в жизни не боялся. А уж сколько я Тварей перевидал! И перебил их сколько… А Жадоед… Я вырос давно, а все еще нетнет да и приснится он мне.

Северянин передернул широченными плечами.

– Послушай, сэр Оттар, – сочувственно проговорила принцесса, – а Жадо… питом тебя в детстве не пугали?

– Кем? Кто? Как это? – встрепенулся северный рыцарь.

– Жадопит, – повторила Лития. – Такое жуткое страшилище, которое после каждой попойки выползает из угла и выхлебывает, что осталось в кувшинах и кружках. А потом и до самих бражников добирается, которые не допили… Наверное, всетаки пугали, – определила она. – Потому что ты, сэр Оттар, ни за что не оставишь ни в кружке, ни в кувшине ни самой крохотной капли вина.

Не дожидаясь ответа, она рассмеялась. Расхохотался и Герб. Даже Кай решил посмотреть сквозь косую трещину панциря своей озабоченной настороженности – улыбнулся.

– Ну вот, – буркнул Оттар. – Я, можно сказать, душу вам открываю, а вы ржете… То есть это вы ржете, братья, – быстро поправился он. – А ее высочество – изволит веселиться.

– Ох, сэр Оттар, – отсмеявшись, сказала Лития. – Только что вы так умно рассуждали о мотивах действий Высокого Народа, и вот – на тебе! Жадоед!

– А ежели я и на самом деле его боюсь, – проворчал северянин. – Вот так, в уме здравом не боюсь, а когда ночью привидится – в холодном поту пробуждаюсь!

– Тут я могу тебя понять, брат Оттар, – сказал Кай. – Твари внутри нас всегда оказываются страшнее Тварей, которых можно встретить в действительности.

Староста Барбак задыхался от волнения. Это надо же: сама принцесса Гаэлона гостит в его доме! Никогда бы он не поверил в то, что такое может произойти, а тут… Нет, как и всякий подданный королевства, он знал, конечно, что ее высочество принцесса Лития следует в Дарбионский королевский дворец из какойто дальней крепости, где ее прятали от богомерзкого полудемона Константина, но ему почемуто казалось: все судьбоносные для страны события происходят гдето далекодалеко от его деревни. Староста Барбак и баронато Жарома, на чьей земле он жил, видел всего несколько раз в жизни, а сейчас – подика! Ее высочество принцесса Гаэлона Лития! Дочь старого короля Ганелона, подло убитого приспешниками Константина!

Двор дома старосты был просто забит народом; забор, на котором, словно галки, сидели вездесущие мальчишки, трещал и угрожал опрокинуться; в открытых воротах толпились любопытные; вытягивая шеи, пытались заглянуть поверх голов своих земляков в окна дома. Хорошо еще, у Барбака руки не доходили покрыть двор, а то не обошлось бы без жертв – в закрытом пространстве несколько человек точно задохнулись бы.

Семья Барбака: жена, двое сыновейподростков и дочь Авлена (та самая, которую староста прочил в жены Ажу), помещалась на крыльце. Сам Барбак прислуживал за столом принцессе и ее спутникам, не желая делиться высокой этой честью ни с кем.

Сейчас, когда напор бьющего у старосты в груди восторга понемногу стал ослабевать, он посматривал на принцессу уже… несколько удивленно. Всетаки совсем не так он представлял ее высочество. По представлениям Барбака принцесса должна быть в пышном платье, богато изукрашенном драгоценными каменьями (както он слышал, что камзол самого неважно одетого придворного стоит столько же, сколько стоят три хороших вола, на которых крестьяне пашут землю). А эта юная золотоволосая красавица, сидящая за столом в его доме, была облачена в простую дорожную одежду из кожи, и никаких украшений на ней не имелось. Она, конечно, возвращалась из глуши, но уж справитьто приличную одежду могла в любом городе. Да и прибыла Лития не в карете, а просто верхом.

Нет, Барбак вовсе не думал, что назвавшаяся принцессой Гаэлона – самозванка. Просто он начал чувствовать себя както… будто его обсчитали на базаре. Ненамного, но обсчитали. Недодали того, что он потом всю жизнь будет тратить, рассказывая всем встречным и поперечным о том, как в его доме останавливалась ее высочество, будущая королева… невеста его величества Эрла Победителя, того самого, который поверг Константина…

А уж спутники принцессы выглядели и вовсе странно.

Здоровенный парень в кожаном доспехе, с топором за спиной – еще ничего. Но другие двое рыцарей в своих невиданных пугающих облачениях смотрелись, словно ратники воинства демонов, исчадия Темного мира.

Подавая блюда, Барбак старался не поворачиваться к этим двоим спиной и не приближаться на расстояние вытянутой руки. От волнения и подобострастия, от усердия и непонятного иррационального страха перед рыцарями в диковинных доспехах Барбак взмок. Он уже выставил гостям все, что было приготовлено на ужин для его семьи, и принялся беспощадно потрошить собственные запасы, гремя полками в кладовой, опрокидывая лари и горшки. Желание угодить затмило здравый смысл: когда то, чем можно было угостить, уже стояло на столе, Барбак не остановился. Он водрузил на стол корзинку с сырыми яйцами, приткнул между плошек и кувшинов цельный свиной окорок. За этим последовали головка козьего сыра размером с только что рожденного козленка, вязанка с луком, несколько ниток сушеных грибов… Когда съестное в доме закончилось, запыхавшийся староста молвил:

– Один момент, ваше высочество! – и ринулся со всех ног во двор.

Принцесса рассмеялась. Она еще не притрагивалась к еде – поэтому ее спутники также не начинали ужин. Оттар, сидящий рядом с Литией, откровенно томился: разливал вино по глиняным кружкам, переставлял блюда и миски с места на место, беспрестанно покашливал, дергал себя за жидкую бороденку, постукивал ногами под столом и скрипел табуретом.

– Истинно говорят, – поглядев на него, произнес Герб. – Победи себя – и ты сумеешь победить любого противника. Помню, как ты, брат Оттар, в Укрывище Туманных Болот одержал славную победу над своей гордыней. Видно, твой аппетит – зверь пострашнее тщеславия. Ты должен быть благодарен ее высочеству: сейчас она на твоей стороне в этой битве.

Словно дразня северянина, принцесса подняла из миски кукурузную лепешку (Оттар хищно изготовился схватить окорок, лежащий прямо на столе рядом с ним), но, повертев ее в руках, положила обратно. Воин судорожно выдохнул сквозь стиснутые губы. Принцесса снова рассмеялась.

– Прости меня, сэр Оттар, – тут же спохватилась она, заметив, как обиженно нахмурился верзила. – Но ты так потешно ведешь себя, что я не сдержалась… Что ж, не буду больше испытывать твое терпение…

Она отломила кусок лепешки и положила его в рот, тем самым подав знак, что можно приступать к еде. Но Оттар брякнул на стол тяжелые кулаки.

– И что в том, что я голоден и хочу поскорее насытиться? – осведомился он. – Мое тело требует пищи, потому что ему нужны силы. Разве быть сильным – неважно для настоящего воина?

– Ты только начал учиться быть воином, брат Оттар, – сказал Герб. – На Туманных Болотах ты постиг многое, но еще больше тебе предстоит постичь. Чем сейчас заняты твой разум и твои чувства?

Верзила угрюмо хмыкнул. Ответ на этот вопрос казался столь очевидным, что его не нужно было даже озвучивать.

– Рыцарь всегда и везде должен видеть и слышать, что происходит вокруг него, – сказал Герб. – Всегда и везде. Разум и чувства воина никогда не ослабевают. И уж точно никогда не находятся в покое. Ты говорил о том, что сила важна для воина. Разве забыл, чему учили тебя Мастера Укрывища?

– Разум – вот главное оружие рыцаря, важнейшая сущность воина, – отчеканил северянин. – А тело – лишь послушный инструмент. Но… брат Герб. И оружие нужно иногда чистить и точить.

Кай и Герб переглянулись. Лития прыснула со смеха.

– Обучение у вас, досточтимые сэры, – проговорила она, – стремительно изменяет сэра Оттара в лучшую сторону. Как и меня, впрочем. Но в самом деле… Большой мир – это не Туманные Болота. Вы, сэр Кай и сэр Герб, привыкли жить на Болотах в состоянии нескончаемой войны, потому что иначе там просто не выжить. Но мне кажется, что здесь, в Большом мире, не следует контролировать окружающую действительность с той же тщательностью, что и за Стеной. Опасности встречаются здесь гораздо реже. А силы разума тоже нуждаются в отдыхе.

– Большой мир коварен еще и тем, – проговорил Кай, обращаясь, скорее, к Гербу, чем к прочим собеседникам, – что у оказавшихся в нем создается иллюзия относительной безопасности. Но это именно иллюзия…

Герб кивнул. Притихший Оттар слушал, ничего не говоря. Но заговорила принцесса.

– Опасности таятся и в Большом мире, – сказала она, – я не говорила, что их нет вовсе. Но, сэр Кай, мне подумалось о том, что, если беспрестанно искать врага, можно найти его там, где его и вовсе нет. Вот, например, сейчас… Что может угрожать нам здесь – в этой деревне, в этом доме, окруженном толпой моих подданных? Предположим, какиенибудь душегубы и вознамерились повредить нам. Но, чтобы напасть, сначала они должны будут пробиться через крестьян. И уж тогдато мы точно их заметим.

– Вы забываете, ваше высочество, – почтительно молвил Кай, – о вероятности того, что опасность может угрожать вовсе и не нам. А этим самым крестьянам. А наш Долг – оберегать людей от Тварей.

– Но откуда же здесь взяться… – начала было Лития и не успела договорить.

В комнату ввалился Барбак. В одной руке – под мышкой – он держал отчаянно визжащего поросенка. Другой – тащил за собой парнишку лет восьми.

– Прикажете зарезать и изжарить, ваше высочество? – тяжко дыша, осведомился староста.

Принцесса от неожиданности едва не подавилась лепешкой. Оттар гыгыкнул.

– Да нет! – поняв, что развеселило северянина, воскликнул Барбак. – Не пацана… Это сын мой. Я всего лишь желаю, ваше высочество, завтра отправить его с вами, чтобы он показал вам дорогу к замку барона Жарома. А ну, поклонись ее высочеству, щенок!

Парнишка, застывший от смущения и страха перед высокими господами, получил подзатыльник и пал на колени.

– Еды здесь достаточно, добрый человек, – улыбнулась Лития. – Да и провожатые нам не нужны. Мы не будем останавливаться у барона. К чему лишние задержки в пути?

Поросенок всетаки вырвался и с визгом прыснул прочь из комнаты в приоткрытую дверь. Староста вздохнул и пинком отправил своего отпрыска туда же, куда улизнул поросенок.

– Позвольте тогда спросить, – склонился Барбак, – может быть, еще чегото желаете?

– Благодарю тебя, добрый человек, – ответила Лития. – Ты и так уже сделал для нас достаточно.

Герб глянул на Кая. Тот кивнул ему и обратился к Барбаку.

– Я желаю коечего, – сказал юный рыцарь. – Я желаю знать, как ты допустил такое, что человек, укушенный оборотнем сегодня ночью, до сих пор не умерщвлен? Ты разве не знаешь о том, что бывает с теми, в чью кровь попала слюна оборотня?

Барбак обалдело вытаращился на Кая. Оттар выронил нож, которым собирался отмахнуть себе кусок окорока. Принцесса приоткрыла рот.

– Вашшш… сссветлость… – изумленно просипел Барбак. – Откуда же вы могли узнать?.. Я же ничего еще не говорил вам… Я же… пока туда, пока сюда… Разве ж в первую очередь о таком вываливают?

– Ты должен был сообщить нам о том, что в ваших краях появился оборотень, сразу, как только увидел нас, – строго сказал Кай. – Деревня избрала тебя старостой, значит, это твой долг – заботиться о безопасности и благополучии ее жителей. Сам ты не сможешь с ним справиться. Следовательно: твоя прямая задача сообщить о чудовище, убивающем вверенных тебе людей, тем, кто сильнее тебя. Потребовать защиты. Почему ты не сделал этого?

Староста хрипел и булькал горлом, силясь выдавить хоть слово.

– Но откуда, сэр Кай, вы узнали об оборотне? – спросила принцесса.

– Рыцарь всегда и везде должен видеть и слышать, что происходит вокруг него, – повторил слова Герба Кай. – Всегда и везде. Поэтому искусство видеть и слышать – это первое, чему обучают на Туманных Болотах.

Принцесса обернулась к окну, за которым все так же восторженно гудела толпа.

– Вы неплохо постигаете искусство видеть и слышать, ваше высочество, – продолжил юный рыцарь, – и вы вполне могли бы выудить из разговоров сгрудившихся во дворе крестьян нужную информацию. Но вам не пришло в голову делать это. Потому что вы считали, что ни вам, ни окружающим вас людям ничего не угрожает.

Кай посмотрел на Оттара. Тот, уже поняв, о чем скажет ему товарищ, понурил голову.

– А чувства и разум брата Оттара были заглушены страстным желанием поскорее утолить голод, – сообщил рыцарь.

– Нигде и никогда не следует ослаблять внимания, – подытожил Герб, когда Кай замолчал. – Мир может казаться безопасным, но это не так – опасность всегда растворена в нем. Об этом мы и пытались сказать вам, ваше высочество, и тебе, брат Оттар…

– Крестьянин этой деревни, Аж, – произнес Кай, обращаясь к принцессе, – вчерашней ночью подвергся нападению оборотня, по глупости своей отправившись к охотнику Варгу по темноте. Ажу удалось спастись и даже – как он сам успел рассказать – ранить Тварь. Но оборотень успел укусить его. Аж добрался до деревни и упросил Сима Бородача прижечь рану огнем. Вам нужно знать, ваше высочество, если слюна оборотня заражает человека – его уже нельзя излечить никакими снадобьями и никакой магией. Рано или поздно в человеке проснется зверь. Поэтому укушенного непременно нужно уничтожить. Этого до сих пор не сделали. Велите старосте немедленно послать людей и умертвить Ажа.

Лития взглянула на Барбака. Тот топтался на пороге, вытирая обильный пот с лица.

– Так это ж… – прохрипел староста. – Известно нам все это… Но Аж никому никогда не делал зла. Уважают его у нас. Оно бы и надо приткнуть его, да ни у кого рука не подымается… Его Сим Бородач в погреб сунул, он там так и сидит. Стонет. Никому неохота в погребто лезть. Можно, конечно, и огня в погребушку накидать, так и хижина Сима тогда сгорит…

– Аж еще жив, – заметил Кай, – потому что у него в деревне нет врагов. Человек так устроен, что не может убить другого человека. Человек убивает того, кого считает врагом, потому что для убийства необходима причина. А крестьянин по имени Аж уже мертв, – взглянул Кай на Барбака, – Тварь сидит в оболочке его тела. Вот эту Тварь вы и должны уничтожить.

– Еще раньше надо было сделать вот что, – присовокупил Герб, – обратить внимание на охотника. Что заставляет его жить в отдалении от людей?

– Так это ж… – одурело потряхивая головой, бормотнул староста, – подозревали мы его, как без этого… Но Варг дважды при полной луне входил в деревню – уже после того, как чудовище объявилось в наших краях. Он не чудовище, нет… И домашние его – тоже не могут быть оборотнями. Потому как не бывало того, чтобы люди и чудища под одной крышей жили.

– Ты себе и представить не можешь, староста, – горько усмехнулся Кай, – как часто люди Большого мира мирятся с Тварями…

– Я велю тебе, староста Барбак, – произнесла Лития, выслушав рыцарей, – послать людей, чтобы умертвить того, кого вы знали под именем Ажа.

– Ага, так… – опустился староста на колени. – Сделаем, ваше высочество. Оно, конечно… так и надо.

– Давайте поедим, – предложил Герб. – До полуночи у нас еще есть время. А потом отправимся на охоту за Тварью.

– Вот это правильно! – возликовал Оттар и набросился на еду.

– Хорошо бы быстрее покончить с чудовищем, – сказал Кай, подвигая к себе миску с просяной похлебкой. – Завтра чуть свет – выходить.

– Добрые господа… – промямлил Барбак. – Да как же вы это… Баронские ратники с ним не справились, людей грызет просто, как кот мышей, а вы… Кто ж вы такие, добрые господа?

– Болотники это, – не отрываясь от похлебки, ответил Оттар.

ГЛАВА 5

Когда к пограничной крепости прибыли уцелевшие ратники с сожженной заставы, воины гарнизона и думать забыли о старикебродяге Гарке. Его даже не окликнули, когда он двинулся вдоль стены, а потом – прямо по дороге, ведущей к городу Сирису.

Когда крепость осталась далеко позади, Гарка обогнал небольшой отряд всадников, скачущих во весь опор.

Старик шел, не останавливаясь, весь день, хотя по обочинам дороги несколько раз вырастали хижины деревень. И, когда стемнело, упал и заснул прямо на дороге, не имея даже сил отползти из липкой грязи на траву.

Возможно, Гарк проспал бы до самого вечера, если бы около полудня его не разбудил шум. Увидев движущуюся навстречу колонну тяжеловооруженных конных воинов, старик поднялся и, шатаясь, поспешил убраться с дороги. Сидя на обочине, он насчитал не менее сотни всадников. Замыкала шествие колесница с колесами в половину человеческого роста, в которой сидели четверо в красных балахонах, расписанных символическими изображениями языков пламени. Гарк без труда узнал эти балахоны: такую одежду имели право носить только маги Сферы Огня.

– Не поможет… – пробормотал старик, проводив мутным взглядом воинскую колонну. – Если они взялись за дело, значит, уже ничего не поможет…

Один из всадников бросил Гарку кусок хлеба, видимо приняв старика за нищего. Да, впрочем, кого, кроме нищего, можно было теперь увидеть в Гарке? Жуя на ходу, старик двинулся дальше.

Через несколько часов он поравнялся с телегой, увлекаемой двумя волами. В телеге, среди овечьих, коровьих и конских шкур, нашлось место и для путника, а правящий телегой скорняк, возвращавшийся в Сирис из местной деревни, оказался так добр, что позволил старику это место занять.

В город они въехали, когда небо уже накрепко сковали сырые весенние сумерки.

Наутро Гарк, переночевавший под стеной какогото случайного строения, отыскал дом господина Варкуса. Знаменитый крафийский историк жил в огромном особняке, окруженном высоченной стеной. Старик, оглядев свое изорванное и забрызганное грязью одеяние, тяжело вздохнул. Нечего было даже и думать проситься на прием к известному ученому. Да и на что он, вообще, надеялся, стремясь сюда? Что он скажет Варкусу? Как объяснит цель своего визита? Он и для самого себя не сумел бы четко сформулировать свои ближайшие действия. Гарк точно знал – что ему делать. Но совершенно не представлял – как. На всякий случай он подошел к воротам особняка, оказавшимся не обычными деревянными, а – решетчатыми, скованными из металлических, причудливо изогнутых прутьев, которым искусно придали вид древесных ветвей. За воротами виднелся уютный ухоженный сад, в центре которого располагался фонтан с мраморными бортиками. Такого великолепия Гарк увидеть не ожидал. Как не ожидал увидеть Гарка в непосредственной близости от ворот привратник. Изумленный наглостью оборванца, он даже не нашел слов. Чтобы прогнать старика, просунул между прутьями копье и сделал несколько довольнотаки красноречивых выпадов.

Гарк пошел вдоль стены. Обойдя особняк, он заметил маленькую калитку, явно предназначавшуюся для слуг. Мгновенно в просветлевшей голове старика вспыхнул план. Проникнуть во двор под видом клянчащего подаяние нищего ему скорее всего удастся. А потом… А потом он найдет способ предстать перед господином Варкусом.

«В конце концов, – сказал себе Гарк, – кто как не ученыйисторик способен понять меня?..»

Он толкнул калитку, и та – о чудо! – свободно подалась. Старик шагнул под освежающую тень повесеннему ярко зеленеющих деревьев. От калитки вела извилистая тропинка, но в самый последний момент Гарк струсил. И осторожно двинулся в глубь сада, надеясь неизвестно на что.

Пройдя несколько шагов, остановился – услышал негромкое поскуливание неподалеку. Конечно, как он сразу об этом не подумал: этакий богатый дом должны охранять собаки! Сжавшись от страха, Гарк присел, ожидая, что вотвот изза какогонибудь дерева на него вылетит громадный сторожевой пес.

Но ничего не произошло. Старик, стыдясь самого себя, медленно, с трудом выпрямился.

«Великие боги! – горько подумал он. – В кого ты превратился!..»

Однако скулеж не утихал. Неожиданно Гарк сообразил, что это вовсе не собака скулит. Это тянет ктото жалобную песню. Путник пошел на голос… и скоро остановился, прильнув к стволу дерева.

Спиной к нему стоял на коленях совершенно лысый, невысокий, худой и сутулый человек, одетый в такие лохмотья, на фоне которых собственная одежда Гарка могла показаться камзолом придворного вельможи. Этот сутулый ловко подрезал сверкающим кривым ножом едва проклюнувшиеся у корней дерева побеги. Оказавшись так близко от этого человека, Гарк вдруг понял: несмотря на то что мотив песни ему незнаком, слова он разобрать может. И, сообразив, откуда ему известны слова, вскрикнул от изумления.

Сутулый садовник вскочил на ноги и обернулся. Нож блеснул в его руках кривым грозным лезвием, но, пораженный, Гарк даже не отпрянул.

– Ага, – скрипуче вымолвил садовник, разглядывая старика. – Опять я забыл калитку запереть. Сколько вас в дом господина Варкуса пролезло, а?

Гарк не сумел ничего ответить. Садовник странно подмигнул ему и, переложив нож в другую руку, достал из поясной сумки кусок хлеба, обгрызенный и облепленный какойто дрянью.

– На! – подманивая Гарка, словно собаку, проскрипел он. – Бери! И убирайся отсюда, покуда тебя не заметили.

Садовник снова подмигнул, на этот раз другим глазом. Кажется, это непонятное, ни с чем не вяжущееся подмигивание являлось следствием болезни; судя по всему – душевной. Мужчина не просто подмигивал. Лицо его постоянно непроизвольно искажалось: открывались и закрывались глаза, вздрагивал подбородок, криво приоткрывался рот, обнажая темные дурные зубы. Морщины то появлялись, то исчезали на лице, поэтому нельзя было с уверенностью сказать, сколько лет садовнику – сорок или семьдесят.

– Ты… – хрипло выговорил старик. – Ты сейчас пел…

– Пел, – с готовностью согласился тот и подмигнул старику. – И что с того? Люди поют, когда им плохо, люди поют, когда им хорошо. А мне всегда хорошо… И всегда плохо.

– Язык, на котором твоя песня… Это язык глогов. То есть, я имею в виду, язык древней расы, жившей на этих землях еще до того, как здесь появились люди. А не тех полузверейполулюдей, в которых выродилась эта раса, и которых – как говорят – еще можно встретить на заснеженных вершинах Серых Камней Огров…

– Неээ… – кривя рот, беспечно ответил садовник. – Какие еще глоги? Какие Серые Камни?.. Я сам, из своей головы, пою всякую бессмыслицу.

– Эти древние слова обладают могучей силой, – сказал Гарк, внимательно глядя на мужчину и пока что не понимая, как к нему относиться. – На этом языке складываются магические заклинания для всех Сфер. Произносить их вслух, не боясь самых страшных последствий, может только опытный и сведущий маг…

– Или сумасшедший, – подмигнул садовник. – Верно ведь? Сведущий маг или сбрендивший с ума полудурок!

На мгновение в голову Гарка пришла мысль, что перед ним сам великий ученый господин Варкус. На самом деле – почему бы и нет? Оделся в лохмотья и работает в своем саду… Мало ли причуд у богатых мудрецов? Но тут лысый садовник сунул палец в рот, пустил слюну и осклабился так глупо, что старик эту свою мысль сразу же отринул. Но откуда же тогда этому слабоумному известен древний язык магических заклинаний?

– Ладно, – сказал Гарк. – Как бы то ни было… Я пришел издалека. И мне нужно видеть господина Варкуса по очень важному делу.

– Ага, – со всхлипом втянув вязкую ниточку слюны, хихикнул лысый. – Тогда ты промахнулся. Нету здесь господина Варкуса.

– Но это его дом?

– Его, чей же еще.

– А где же он тогда?..

– В Талане, где ему еще быть, – охотно пояснил садовник, не переставая гримасничать. – В славном городе Талане, столице нашего великого королевства. Господин Варкус там почти безвылазно живет – в Таланском королевском дворце! А сюда изредка выбирается. От трудов своих отдохнуть.

– В Талане, – протянул Гарк. – Это… далеко отсюда?.. – безнадежно спросил он, зная о том, что Талан находится в центре Крафии.

– Ууу! – загудел садовник и замахал руками. – Далеко! И сказать нельзя, как далеко!..

Гарк в изнеможении присел на траву. Значит, все напрасно. Его долгий путь сюда… Этот тоненький волосок надежды… Все напрасно. Все погибнет, и он ничего не сможет и не успеет сделать. Садовник протянул ему кусок хлеба, и старик – не понимая и не чувствуя того, что делает – принял краюшку и стал есть ее.

– Где ж ему еще быть, как не в Таланском королевском дворце, – продолжал между тем болтать лысый садовник. – Чтобы неустанно трудиться над жизнеописанием действующего монарха, нужно постоянно при нем находиться. Подумать только: какое великое дело он делает, наш господин Варкус, дело, которому посвятил всю свою жизнь! Грядущие поколения обязаны знать каждое мгновение жизни выдающегося человека, ее величества королевы Крафии Киссиарии Высокомудрой!

Гарк поднял голову.

– Знаменитый историк господин Варкус занимается именно тем, о чем ты сейчас говорил? – спросил он.

– Конечно. Разве ты не знал? Все в Крафии знают, что подлинная история человечества – это история жизни знатных особ. Господин Варкус удостоился чести жизнеописать ее величество. Другие историки Крафии – менее выдающиеся – ведут хроники славных деяний прочих высокородных лиц.

В груди старика вскипела злость. Да что же это такое?! Сумасшедший – будто прочитав потаенные его мысли – издевается над ним?! Нет, бред все это. Дело в том, что он, несчастный бродяга Гарк, уже давно в пути, обессилел и телом, и, как видно, умом. Вот и мерещится всякое…

– Я пришел издалека, – повторил старик. – Прослышав о том, что Крафия – избранная Безмолвным Сафом земля, я положил для себя встретиться с самыми мудрыми сынами этого королевства. Я ведь… – Тут старик помедлил. – Я ведь и сам немного… ученый. Мое имя… Мое имя – Гарк.

Садовник дурашливо захохотал.

– И что же именно ты изучаешь, господин Гарк? – спросил он.

– Все науки мне одинаково интересны, – ответил старик. – Я немного историк, немного математик, немного географ…

– Маг?

– Нет, – твердо ответил Гарк. – Эта область познания мне незнакома.

– Однако ты говорил о том, что знаешь язык, на котором составляются заклинания…

Старик взглянул на садовника пристальнее. Тот подмигнул ему поочередно обоими глазами и высунул язык.

– Знания древних языков доступны и историкам, – сказал он.

– Истинно! Истинно! – вскричал сутулый. Но тут же осекся, втянул лысую голову в плечи и украдкой оглянулся по сторонам.

– Скажи мне, добрый человек… – попросил Гарк. – Знаешь ли ты имена ученых мужей, живущих в этом городе? Скажем… историков? Но… понимаешь ли… меня интересуют не те, которые занимаются жизнеописанием знатных деятелей государства. А… другие…

– Другие? – переспросил садовник, и глаза его сверкнули. – Что ж… Слыхал ли ты о некоем историке Клуте?

Это имя отозвалось в душе старика болью былых времен. Времен, когда все только начиналось. Времен трудов, опасностей и мечтаний, которым – как тогда казалось – суждено было сбыться вскорости.

– Клут! – выдохнул Гарк. – Да, да! Клут! Жив ли он? Неужели он живет в этом… Сирисе?

– Он жив, – ответил садовник. – Но зачем он тебе? Этот недостойный пасынок науки дошел в своих измышлениях до таких бредней, что ни один из уважающих себя мудрецов Крафии не рискнул бы назвать его своим собратом по ремеслу.

– Меня не волнует, что думают о нем. Скажи мне, как найти Клута? – жадно спросил Гарк.

Садовник задумчиво поковырял в носу.

– Может быть, скажу… – произнес своим скрипучим голосом, – а может быть, и нет. Память моя стала дырявой, как мои одежды. Вот что… Гарк. Ты устал с дороги. Не желаешь ли ты немного отдохнуть? Добрый господин Варкус, приняв меня на службу, дал мне каморку в подвале своего дома. Там найдется лежанка, и там найдется коечто вкуснее и питательнее куска хлеба.

– Я с радостью принимаю твое приглашение.

– Только не шуми. Добрый господин Варкус не позволяет мне приводить в дом чужаков. Ктонибудь видел тебя, когда ты входил во двор?

– Нет, никто… Привратник только… я появился у ворот, но он прогнал меня.

– Но возле калитки никого не было, когда ты входил?

– Никого.

Лысый садовник кивнул старику, повернулся и пошел кудато в гущу деревьев. Походка у него была дерганой, подпрыгивающей, словно лысый ступал не по земле, а по тлеющим угольям. Гарк устремился вслед за садовником.

Пройдя через сад, они оказались у самого дома, выложенного белым камнем и имеющего аж три этажа. Под стеной, в том месте, где остановился лысый, виднелся прикрытый коряво сколоченной крышкой лаз.

– Иди за мной, – сказал садовник, откинул крышку и начал спускаться под землю. – Закрой за собой… – прогудел он, уже исчезнув во тьме.

Гарк повиновался.

Он недолго шел в полной темноте, шаря перед собой руками. Вскоре вспыхнул ярким светом зажженный факел. И, проморгавшись, старик увидел перед своим лицом поблескивающее лезвие кривого ножа садовника.

– Ты говоришь, тебя интересует Клут? – осведомился садовник голосом какимто новым, вовсе не скрипучим, а ясным и чистым.

– Что ты делаешь? – пролепетал Гарк.

– Просил указать тебе дорогу к Клуту? Так вот ты и отправишься туда, куда не так давно ушел историк. Дорога будет недолгой. И легкой. Хорошая дорога. Единственное, чем она плоха – так это тем, что обратно по ней вернуться не получится.

Гарк молчал. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал. Понимал, что сейчас случится, но это понимание почемуто не вызвало в нем ни страха, ни тоски. Он испытал даже чтото вроде облегчения.

– Имеешь ли ты что сказать напоследок, называющий себя Гарком? – звонко осведомился лысый садовник. И кривое лезвие сползло ниже. К горлу старика.

Тот пожал плечами. Он увидел, что лицо сумасшедшего волшебным образом разгладилось. Будто ктото провел по нему исцеляющей ладонью. Время тянулось ненормально долго. Словно Гарк стоял так – с ножом, приставленным к горлу – уже несколько часов. Чтобы както скоротать долгие эти часы, старик начал прикидывать: а что же и вправду можно сказать перед ликом неминуемой смерти? Наверное, чтото важное, имеющее исключительное значение для всей его жизни. Для главного дела всей его жизни.

И он сказал:

– Невежды возводят города.

Холодный клинок чиркнул ему по горлу и окрасился кровью.

– Болотники… – ошалело пролепетал староста Барбак.

Лицо его неестественно исказилось, он осел на задницу.

Некоторое время староста только хлопал глазами и беззвучно разжимал и сжимал губы. Потом тихо произнес:

– Не надо нам…

– Что – не надо? – удивилась принцесса.

– А не надо… Чудището – не надо…

– Говори толком! – рявкнул на Барбака Оттар. – Чего мямлишь?

– Ваше высочество! – завопил вдруг староста и пополз на коленях к принцессе. – Владычица светозарная! Велите, чтоб болотники не вязались в наши дела! Не надо нам! С чудищем мы сами справимся! К его сиятельству барону Жарому опять пошлем, он десять ратников отрядит! Да и мы всем миром соберемся, лес прошарим, логово поганое найдем, и… А болотникам велите, чтобы не ходили никуда! Пожалейте нас, ваше высочество! Детей малых пожалейте!

Он совсем уж было добрался до изумленной Литии, но Оттар поймал его за шиворот и отшвырнул в угол. Треснувшись головой о стену, Барбак замолчал. Только всхлипывал тихо:

– Рази ж мы знали, кто они такие… Не надо, нет… Лучше уж оборотень, чем с этакими дело иметь…

Кай и Герб молча ели. Оттар передернул плечами, недоуменно усмехнулся и посмотрел на принцессу. Золотоволосая Лития потерла ладонью лоб.

– Ничего не понимаю, – сказала она. – Я слышала както, что во дворце рассказывали какието пугающие небылицы про болотников, но, познакомившись с сэром Каем, очень скоро убедилась, что все это чушь. Староста! Ты можешь внятно сказать, почему вы так боитесь рыцарей Ордена Болотной Крепости Порога?

– Ась? – прекратив всхлипывать, воззрился на нее Барбак. – Какая Крепость? Какие рыцари?! Мы никаких рыцарей не боимся… Чего нам их бояться?..

– Рыцарей Болотной Крепости! – громоподобно повторил слова принцессы Оттар.

– Болотной Крепости?..

– Ну, глухомаань… – протянул северянин. – Ты что, упырь лесной, про Пороги ничего не слыхал?

– Слыхал, слыхал, как не слыхать… – забормотал староста, не смея смотреть в сторону Кая и Герба. – Порог… Это дыра такая в нашем сотворенном Неизъяснимым мире… Через дыру ту ползут ужасные страшилища: драконы, пыхающие огнем и ядовитым дымом. Как не слыхать! Дыра эта – Порог то есть – в Скалистых горах расположена, и там стоит Горная Крепость, рыцари которой не пускают драконов к людям, доблестно бьются с ними. Его величество король Гаэлона Эрл Победитель – оттудова, из этих самых горных рыцарей!.. Говорят еще, – сделав паузу, чтобы перевести дыхание, торопливо продолжал Барбак, – есть еще одна такая дыра… Далекодалеко на севере, в том месте, где Ледники Андара спускаются во Вьюжное море. Там тоже Крепость стоит. Северная называется. Изза Северного Порога, что на дне Вьюжного моря, тоже чудища лезут. Да не драконы, а, говорят, еще пострашнее драконов – морские твари, один клык у которых размером с лошадь. Только, сдается мне, россказни все это… Не бывает таких чудовищ, чтобы клык размером с лошадь. И Северной Крепости, думается, вовсе нет. Страшная сказка такая…

– Северной Крепости – нет! – хмыкнул Оттар. – Тебя бы туда – на Побережье! Живо бы убедился, что – сказка, а что – правда. Крретин… Нет, какая стерва, а? – постепенно накаляясь, говорил северянин. – Мы, рыцари Ордена Северной Крепости Порога, жизни свои кладем, чтобы морских Тварей сдерживать! Мерзнем, голодаем, по полгода света не видим, а он – сказка! Это ято – сказка?! – загремел верзила, приподнимаясь. – Это ято – россказни?! Это менято – и вовсе нет?! Ах ты, гадина!

И, словно для того, чтобы доказать, что он создание из плоти и крови, а не мираж, Оттар схватил со стола пустую плошку и швырнул ее в старосту. Плошка с треском разбилась о голову Барбака.

– Сэр Оттар! – воскликнула принцесса. – Ты же убьешь его!

– Рыцари Порога не убивают людей, – прорычал северянин. – Но, когда следует вразумить – вразумляют! Как же этому скоту по башке не зарядить, если он подругому не понимает никак?! Три Порога в нашем мире! Три! И три Крепости закрывают три Порога! Горная Крепость, Северная и Болотная! Понял ты? И рыцари Северной и Болотной Крепостей не менее достойны уважения, чем рыцари Горной Крепости! Понял, дурачина?! Не менее, а даже – более! Вот так!

– По… понял, господин, – корчился в углу Барбак, – пусть три… Сколько угодно… Нас это не касаемо. Это дело храбрых и могучих рыцарей – защищать нас от страшилищ, лезущих изза Порогов. Разве Пороги эти, Крепости и страшилища – доступны нашему разумению?..

– Тебе бы в ноги поклониться сэру Каю и сэру Гербу – рыцарям Болотной Крепости Порога – за то, что они покой твой оберегают, – гаркнул северянин, вроде бы немного успокоившись, – а не дрянь всякую глупую о них нести… Что же у вас, у народишкато, мозги набекрень, а?

– Ведь сказали же, что они… эти господа – болотники… – недоуменно всхлипнул староста, искоса бросая осторожный взгляд на Кая и Герба. – А теперь говорите, что они – рыцари… Как же вас понимать, добрый господин?

– Так болотники – не рыцари тебе, что ли? – хрястнул кулаком о стол Оттар. – Вот тупой ублюдок! Как сэр Эрл – рыцарь Горной Крепости, как я – рыцарь Северной Крепости, так они – рыцари Болотной Крепости!

– И лучше воинов, чем рыцари Болотной Крепости, не найти во всем мире! – заговорила принцесса, глядя то на Кая с Гербом, то на старосту. По лицу Литии было видно, что она испытывает стыд за глупого своего подданного. – Потому что те Твари, что приходят изза Болотного Порога, неизмеримо ужаснее Тварей, приходящих изза двух других Порогов.

– Это так, – подтвердил Оттар. – Горные и северные рыцари не продержались бы в бою близ Болотного Порога и пары мгновений!

– Учиться у таких великих воинов, как болотники, большая честь даже для меня, принцессы Гаэлона, – присовокупила Лития.

Барбак искривил окровавленное лицо в безнадежной попытке понять, что же хотят донести до него его принцесса и этот гневливый верзила.

– Как же это?.. – прохныкал он. – Рыцари – это одно. А болотники… – староста передернулся, – совсем другое… Какие же болотники – рыцари?.. Совсем не понимаю я вас, добрый господин…

– Зарраза тупорылая! – рявкнул северянин, снова замахиваясь на несчастного Барбака – на этот раз кувшином.

Староста, скорчившись в углу, заскулил. Было странно смотреть, как этот здоровый и крепкий мужчина плачет, словно малое дитя, размазывая по лицу сопли и кровь, струящуюся из рассеченного лба. Но еще более странно было видеть, какой непереносимый, животный страх возбуждают в нем рыцари Кай и Герб…

– Ваше высочество!.. – позвал он. – Да пущай он меня хоть всю ночь колотит! Только скажите, чтобы… болотники чудище не убивали!.. Не надо! Только не они… Сами справимся. А не справимся… пусть нас всех сожрут лучше, но с болотниками дела иметь не будем… Ваше высочество!

И Герб, и Кай продолжали трапезу, словно не замечая бившегося в истерике старосты.

– Да объясни ты, наконец! – повысила голос изумленная Лития. – Почему это слово «болотники» внушает тебе такой ужас?!

– Как вы не понимаете, ваше высочество, как вы не понимаете?! – заверещал Барбак, видимо совсем ополоумев от страха, – они ж такие, эти болотники… Чего им стоит оборотня убить? Да ничего! Потому как они – еще хуже этого оборотня! Куда как хуже! Сказывают, все они как один – колдуны и демоны! Сказывают, они кровь младенцев пьют и человечиной питаются, Харану Темному поклоняются, жертвы ему приносят… Оттого и сила им такая дадена! Пожалейте нас, ваше высочество!.. Болотники… Они детей воруют и к себе в логово уволакивают… Сказывают, они взглядом могут убить! Или слюной своей ядовитой! Они огонь могут вызвать с неба! Могут землю всколыхнуть, в гибельную топь ее обратить… Могут морок навести, заставить мать детей собственных пожрать, могут кишки в утробе в змей превратить! Они добрых людей мытарят, калечат. А ежели им разбойники какие встретятся, то они разбойников тех не трогают. Они – зло, ваше высочество! Зло!..

– О, великие боги!.. – выдохнула Лития.

– А ежели они плату потребуют за то, что чудище истребили? – взвизгнул Барбак. – Детей наших себе на пожрание?..

– Ваше высочество! – кровожадно оскалился Оттар. – Ежели разрешите, я сейчас этому дураку ум вправлю… через одно место!

– Прекрати, сэр Оттар. Сэр Кай! Сэр Герб! Почему вы молчите?

Кай положил обглоданное свиное ребро на стол. Вытер губы ладонью.

– Мы знаем, что люди боятся нас, – сказал он. – А боятся они, потому что их страшит все непохожее на них и все непонятное им. Люди так мало знают о мире, в котором живут. И не хотят знать больше. Люди неразумны и слепы. Там, где благо, – они видят зло. А зло понимают как правду. Многие из людей не знают, кто они и зачем живут, – в этом причина их слепоты.

Герб опорожнил кружку. Аккуратно поставил ее.

– Для того чтобы вечерами шептать друг другу пугающие истории, людям достаточно одного лишь Горного Порога, – проговорил он, обращаясь к принцессе. – И ничего странного нет в том, что сведения о Северной и Болотной Крепостях не доходят до большинства подданных Шести Королевств. Если знание истины не жизненно необходимо, истина перестает быть нужной.

– Когда я думаю о том, сколько мне придется сделать, когда я стану королевой, – сказала Лития, – мне становится не по себе. Тысячи и тысячи людей живут, не зная, кому обязаны своим спокойствием.

– Как не знать, ваше высочество! – подал голос староста, преданно глядя на принцессу и желая, видимо, оправдаться в ее глазах. – Его величеству сэру Эрлу обязаны! Вам, ваше высочество, обязаны… Рыцарям Горной Крепости… – Он поймал взгляд северянина и, втянув голову в плечи, скороговоркой добавил: – Другим… разным рыцарям обязаны. И конечно, Высокому Народу! Но избави нас боги от болотников!..

– Те, кого вы, кретины, называете болотниками, – заорал выведенный из себя Оттар, – и есть рыцари Болотной Крепости Порога!

Барбак застыл в той позе, в которой и застал его крик северянина: низко припав к полу, будто жаба.

– Ступай и сделай то, что велела тебе ее высочество, – вывел его из ступора спокойный голос Герба. – Укушенный оборотнем должен умереть. Убей его сам, если не можешь заставить сделать это жителей своей деревни.

Староста, шатаясь и обалдело мыча, покинул комнату.

– Наши умения и способности всегда вызывали у людей оторопь, – спокойно проговорил Кай, поднимаясь изза стола. – Наши поступки для них непонятны. Разве удивительно, что о нас слагают такие истории?

Герб, встав, оправил на себе пояс, попробовал, легко ли покидает ножны меч.

– Брат Оттар, останься с ее высочеством, – сказал он. – Мы постараемся управиться поскорее.

Очнулся он в полной темноте и первые мгновения не мог понять, где находится и что произошло накануне. Но, стоило открыть глаза и поднять голову, острая вспышка боли пробудила его разум. Поход к охотнику Варгу… Покупка ножа… Обратный путь домой… И нападение чудовища…

Аж застонал, попытавшись встать на ноги. Левая рука практически не действовала – он едва мог приподнять ее. Рана на плече пульсировала дикой болью, боль разливалась по всему телу, отдаваясь в голове яркими всплесками. Аж попробовал нащупать рану здоровой рукой – когда ему это удалось, заскрипел зубами. Слезы сами собой брызнули из его глаз.

Чудовище ужасными своими клыками выдрало из плеча кусок мяса, должно быть, с кулак величиной. Рука крестьянина никогда не обретет прежнюю подвижность и, скорее всего, начнет сохнуть… Но и это не было самым страшным. Ядовитая слюна чудовища попала в его кровь. И вряд ли огонь смог уберечь Ажа от заражения. Ведь всем известно, что огонь может помочь, только если рану прижечь немедленно после укуса. А сколько он бежал через ночной лес?..

Лучше бы чудовище сожрало его, как и других жертв. Он и так фактически мертв. Как только взойдет на ночное небо полная луна, Аж Полторы Ноги обратится громадным волком, жаждущим человеческой крови…

Над его головой послышались какието звуки. Вскинувшись, парень призывно вскрикнул, но вместо крика из пересохшего и сдавленного мукой горла вырвался хриплый, похожий на рычание, стон.

Наверху ктото испуганно охнул – и простучали быстро удаляющиеся шаги. На голову Ажу посыпалась труха.

Некоторое время он сидел неподвижно. Потом с удивлением понял, что глаза его привыкли к темноте. Крестьянин увидел очертания полок, на которых смутно белели непонятные предметы размером с человеческую голову. Он подковылял к полке, вытянув вперед здоровую руку. Пальцы его наткнулись на холодную шероховатую поверхность обожженной глины. Кувшин! От неловкого движения Ажа сосуд покачнулся и упал с полки. Аж тут же услышал глухой треск и почувствовал запах кислого молока.

И сразу же стало ясно: он в погребе. Крышка погреба закрыта, и лестница вытянута наверх.

Вот оно что. Его спустили сюда… Но не убили. Почему не убили? Разве найдется на этих землях хоть один человек, который не знает того, что укушенный оборотнем непременно сам станет оборотнем? Может быть, у него всетаки есть надежда? Может быть, огонь всетаки помог?

Несколько минут, пока не устали и не задрожали ослабевшие ноги, Аж стоял у полки, напряженно размышляя. Потом сел на холодный и сырой земляной пол. Криво усмехнулся.

В памяти вдруг всплыли события прошлогоднего лета. Тогда Бешеный Вак, мужик сухой и резкий, получивший свое прозвище за чрезмерную вспыльчивость, поймал на своем заднем дворе бродягу, пытавшегося увести овцу. Дело было на самом рассвете, когда сон особенно тягуч и сладок, – на это, видать, и рассчитывал вор. Не учел он только того, что в деревнях встают рано, обычно еще до света – должно быть, сам бродяга привык чаще живать в городах. Вак, вооруженный дубиной, выгнал воришку на улицу… Сейчас, сидя в сыром подвале, снедаемый болью и смертной тоской, Аж вдруг ясно увидел то утро.

На отчаянные вопли Вака сбежалась почти вся деревня. Встревоженный, прихромал и сам Аж… Остывшая за ночь земля холодила босые ноги, из дворов – тут и там – со всех сторон раздавалось мычание коров, которых некому было выгнать… Люди, вставшие плотным кольцом, разноголосо вопили. Захлебывались лаем деревенские лохматые собаки. А в центре кольца, как безумный, в одних портках скакал Вак. В руках Бешеного была короткая дубина. Узкая безволосая грудь Вака, несмотря на прохладное утро, блестела от пота. Тот, вокруг которого в приступе неистовства метался Вак – молодой парень с испитым лицом, неровно поросшим клочковатой бороденкой, – сидел на земле, поджав под себя ноги, руками обхватив плечи. Голова парня была задрана вверх, он испуганно зыркал глазами тудасюда. Будто пытался поймать на лицах окружавших его крестьян хоть чтото, что могло его успокоить. Но видел он только злобу и враждебность. Бродяга не кричал, не умолял и не двигался с места. А жители деревни сыпали проклятиями, подбадривая Вака. И тот, в который раз уже слыша призывы «размозжить башку ублюдку», все ближе и ближе подступал к воришке, заносил дубину для удара – но почемуто не бил. Аж и сам выкрикивал несколько раз чтото вроде: «Кончай с ним!» Ну а как же еще поступать с такими гадами? Работаешь изо дня в день, чтобы прокормить жену и малых детей, руки в кровь стираешь, а тут является какойто чужак – и норовит тебя в одночасье лишить твоего родного, кровного, тяжко заработанного. Сволочь! В землю затоптать такого, как поганую змею! Аж и сам бы воришку прибил, да както… боязно было начинать самому. Человека убить – это ж не курицу… В деревне, конечно, случались драки, особенно часто – в праздники, но обходилось без серьезных увечий, дрались кулаками, иногда – колошматили друг друга дубьем. Разбойники в эти края не забредали, так что никому из местных никогда не приходилось брать в руки оружие с целью убить или ранить когонибудь… Может, если бы воришка бросился бы на когото или попытался бежать… Или хотя бы заорал… ктонибудь из толпы и решился бы. Но он только сидел, сжавшись, пытаясь уцепиться испуганным взглядом хоть за когото. Вот в толпе мелькнула красная рожа старосты Барбака, мелькнула и скрылась. О том, что воришку следовало скрутить и везти в баронский замок, Аж тогда почемуто не подумал. И, наверное, никто из деревенских не подумал тоже…

Вак, все распаляясь и распаляясь от крика, прыгнул наконец на воришку. И ударил. Но не дубиной, а ногой по физиономии. Бродяга запрокинулся навзничь. Из ноздрей его брызнула кровь. Вак взвизгнул. Он взмахнул своей дубинкой. И принялся колотить ею воришку – по плечам, по спине, по голове… И тогда деревенских как прорвало. Каждый изо всех сил стремился к бесчувственно растянувшемуся по земле телу, чтобы хоть раз ударить. Аж и сам попробовал было протолкаться к воришке, но куда там… Когда толпа расступилась, растеклась в разные стороны, в побуревшей от крови пыли осталось лежать бездыханное тело. Истоптанное и изорванное так, что в нем и человеческие очертания с трудом можно было распознать. Кровавый кусок мяса, обернутый в лохмотья, а не тело…

Аж пошевелился во тьме.

Он понял, что остался жив вовсе не потому, что жители его деревни рассчитывали, что он какимто образом избежит страшной участи. А потому что не нашлось такого человека, который расхрабрился бы первым нанести удар. Впрочем, в том, что такой человек рано или поздно найдется, крестьянин не сомневался. Пошлют за баронскими ратниками в конце концов. Или… замуруют в этом погребе и заморят голодом…

Наверху опять забубнило множество голосов. Потом скрипнула деревянная крышка, и Ажа окатило волной ослепительного света. Голоса стали слышны отчетливо, и среди них – отчаянным визгом прорезался женский, такой знакомый!

– Илька! – ахнул Аж.

Причитания жены резко стихли, будто Ильке зажали рот. Потом на Ажа, слепо моргающего в желтом световом четырехугольнике, пала тяжелая тень.

– Глянь… – услышал парень. – Не обратился еще.

– Да куды, – сказал еще ктото. – Лунато пока не взошла… Поспеть надо, пока не взошла. Потом с ним не справимся.

Обоих говоривших Аж узнал. Первым был тот самый Бешеный Вак. Вторым – Сим Бородач. Это к Бородачу Аж ввалился, спасшись от чудовища. Это значит, в его погребе он сейчас находился.

– Слышька! – позвал Вак. – Эй! Как ты там?

– Мне… – постарался выговорить яснее Аж. – Мне… больно…

– Больно, говорит, – повторил за Ажем Вак. – Слышь, мы тебе сейчас веревку бросим. Обвяжись, мы тебя вытащим.

Сразу вслед за этим на колени парню упал моток веревки, скрученной из конского волоса.

«Вот и все», – мелькнуло в голове.

– Давай, давай, – крикнули сверху, – бери веревкуто! Обвязывайся покрепче.

Аж сцепил зубы. Жуткая мысль резанула его. Как же теперь Илька с детьмито? Как они проживут? Кто будет работать на поле? Кто за овцами будет ходить? Ведь погибни он, погибнут и они… Свет, падающий сверху… неровный, пятнистый. Свет горящих факелов. Значит, сейчас уже сумерки. Значит, почти сутки прошли с тех пор, как чудовище напало на него. А он, кроме боли, не чувствует никаких изменений в своем теле. А если огонь и впрямь поборол страшную заразу? А его убьют…

И натура Ажа Полторы Ноги, превратившая его из калеки в одного из самых справных крестьян, снова взяла вверх. Если есть хоть крохотная искра надежды – не сдаваться. Бороться до конца.

– Огонь… – хрипнул Аж. – Огонь сжег яд, попавший в рану. А я не чудовище! Я человек!

– Слышь ты, – удивленно гукнул Вак, – говорит, человек он…

– Чего вы раскудахтались? – Аж узнал голос старосты Барбака. – А ну быстрее!

– Дак не привязывается он.

Аж решительно отпихнул от себя веревку.

– Пусть взойдет луна! – прокричал он селянам. – Ежели я обернусь чудищем – бейте без пощады. А ежели нет… Погодите, братцы! Жену с детьми пожалейте!..

Староста Барбак топал ногами и пихал в сторону погреба каждого, кто попадал ему под руку. В хижине Сима, где вот уже целый день толпился народ, сразу стало просторно – люди, уворачиваясь от тычков Барбака, ломились наружу.

– Прыгайте в погреб! – ревел староста. – Кому говорят?! Бейте его там! Убить надо чудище, убить, пока не поздно! Прыгайте, а то хуже будет! Всем будет хуже!

– А ежели цапнет? – удирая, обронил ктото. – Сам прыгай, если такой умный…

Он остановился только тогда, когда остался один в хижине – среди поломанной утвари и перевернутых скамеек и стола. Шагнул к распахнутой двери.

То, что увидел староста, заставило его икнуть от страха и юркнуть обратно в хижину. Болотники – юноша и старик – размеренным, но быстрым шагом шли по единственной деревенской улочке, направляясь к лесу. Народ, сгрудившийся вокруг хижины, притих. Коекто от греха подальше брызнул огородами подальше отсюда: первое, что сделал староста, поспешно покинув свой дом, – это дал знать землякам, кем на самом деле оказались двое из его гостей.

– Болотники… – зашелестело над головами попятившихся с дороги рыцарей людей.

Болотники изменили направление. Теперь они шли к хижине. Староста заметался меж стен, ища, куда спрятаться. Но спрятаться было негде – только нырнуть в погреб, где стонало жуткое чудовище, находящееся до времени в человечьем обличье. Возможно, одурев от страха, он так и поступил бы, но отчаянный крик, донесшийся со двора хижины, отвлек его.

Кричала Илька.

Трясясь и цепляясь за дверной косяк, Барбак высунул голову во двор. Улица, прекрасно просматривающаяся сквозь жиденький плетень, была пуста. Гдето вдалеке скулили собаки – даже они не осмеливались лаять и бросаться на ужасных болотников. А низкорослая Илька, растрепанная и зареванная, бросилась в ноги юношеболотнику, он шел первым.

– Добрые господа! – захлебывалась Илька. – Пощадите, добрые господа!

Она попыталась ухватить болотника за ногу, но отчегото у нее это не получилось – и женщина грохнулась в пыль.

– Добрые господа! – завопила она, кидаясь теперь в ноги старику в пугающих шипастых доспехах. – Не губите мужа моего!

Как и юноша, старик неуловимоловко избежал того, чтобы бесстрашная от отчаянья крестьянка поймала его за лодыжку.

– Тварь должна быть уничтожена, – строго молвил старый воин, проходя мимо барахтающейся в пыль Ильки.

– Да не тварь он! Ведь не знаете наверняка, добрые господа!

Это восклицание болотники оставили без ответа.

Барбак отпрянул в хижину. И спустя пару ударов сердца порог ее перешагнул юноша. Мельком глянув на старосту, он опустил забрало и обнажил меч. Увидев диковинно искривленный багровый клинок, староста зажмурился.

– Помилуйте, – только и пролепетал Барбак, – старался я… Что уж с этими тупоумными поделаешь…

Когда он открыл глаза, болотника в хижине не было. Болотник прыгнул в погреб.

Он стоял, прижавшись к стене. Он и сам не понял, как это случилось – прямо перед ним оказался закованный в черные доспехи рыцарь. Лицо его было закрыто решеткой забрала, а в руке страшным багровым светом светился изогнутый клинок меча. Откуда взялся этот рыцарь?

Аж успел выкрикнуть:

– Не надо!

Это не возымело никакого действия. Багровый клинок метнулся к нему, и пленник, понимая уже, что сейчас умрет, проорал чтото срывающимся больным голосом.

Клинок замер у его лица. Аж перевел дыхание. Потом заорал снова. Этот безмолвный черный рыцарь пугал его так сильно, что парень даже не отдавал себе отчета в том, что именно орал. Но пронзительные его мольбы неожиданно подействовали. Клинок с лязгом влетел в ножны. Рыцарь одним движением сбросил с правой руки латную перчатку (наверное, она крепилась к основному доспеху какимто хитрым замком) и вытянул вперед руку. Потом, безошибочно угадав в полутьме местонахождение ужасной раны, вложил в нее беспощадно твердые пальцы.

Такой боли Аж не чувствовал никогда. Глаза его взорвались снопом ярких искр. Ноги подломились, и парень лишился чувств.

Когда Кай выволок наружу крестьянина, шею которого оплетала веревка, Барбак охнул и рванулся к выходу. Но на пороге хижины столкнулся со старикомболотником, едва не напоровшись на шипы его доспеха. Герб удивленно нахмурился, глядя на Кая.

– Он не может являться Тварью, – ответил Кай на безмолвный вопрос старого рыцаря.

– Он укушен оборотнем, – возразил Герб, – рано или поздно этот человек станет Тварью – обращение неотвратимо.

Кай дернул конец веревки, который держал в руках. Аж, постанывая, открыл глаза. Понемногу парень приходил в себя.

– Тварь – есть нечеловек, вредящий людям, – сказал юноша. – Когда он молил меня о пощаде, он прокричал о том, что на нем нет вины. Он никогда не причинял людям никакого вреда.

– Пока – не причинял, – уточнил Герб. – Но как только взойдет луна…

– Да, – сказал Кай. – Но сейчас он еще остается человеком. На нем еще нет крови, а значит – на нем еще нет вины. Следовательно, он не подпадает под определение Твари. Убив его сейчас, я изменю правилам Кодекса. Не забывай, брат Герб, пока мы не создали новые правила, мы обязаны придерживаться прежних.

– Что ж… – подумав, проговорил Герб, – возможно, ты прав.

Он обернулся к старосте.

– Ступай, – сказал ему старик, – успокой людей. Пусть они расходятся по домам. Хоть это приказание ты способен исполнить?

– Есть и еще коечто, – добавил Кай, когда Барбак выбежал из хижины. – Посмотри, брат Герб…

Старик присел на одно колено, склонившись над едва шевелящимся Ажем. Сняв перчатку, он ощупал ужасную рану, сочившуюся кровью из разрывов запекшейся корочки обожженной плоти. Аж издал дикий крик и снова потерял сознание. Словно не понимая, какую жуткую боль он причиняет парню, а точнее – не принимая этого во внимание, старик тщательно исследовал рану.

– Странно, – поднявшись, сказал он.

– Да, – кивнул Кай. – Следы от резцов и клыков – практически одинаковые. Ты знаешь об оборотнях больше, чем я, брат Герб…

– Строение пасти оборотня, – покачав головой, проговорил Герб, – такое же, как и строение пасти волка – только много больше. Исключений не существует. А зубы, разорвавшие тело этого крестьянина… они равны по длине и толщине. Как зубцы гребенки.

– На крестьянина напал не оборотень?

– На крестьянина напала другая Тварь. Скорее всего, похожая на громадного волка – оттогото здешние жители и спутали ее с оборотнем.

Аж пошевелился. Кай достал из поясной сумки крохотный шарик – две скрепленные смолой ореховые скорлупки. Осторожно разъединив их, юноша капнул яркокрасной, как кровь, жидкостью на пересохшие губы парня. Аж тотчас открыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Это придаст тебе силы, – сказал Кай, снова запечатывая орех, – чтобы идти. Мы возьмем тебя с собой. Мы не имеем права оставлять тебя среди людей, пока не узнаем, что за Тварь на тебя напала.

Ночной лес казался теперь Ажу совсем чужим. Хоть ветра не было совсем, парню чудилось, что древесные корявые ветви шевелятся и листва на них шепчет чтото угрожающее. Тьма колыхалась вокруг, будто живой и сильный зверь, ожидающий момента, когда люди заберутся поглубже в его раззявленную пасть – чтобы сомкнуть ужасные челюсти.

Парень тащился вперед – туда, куда увлекала его веревка. В кромешной тьме едва можно было различить силуэты деревьев, и небо было черным и низким, как крышка погреба, в котором совсем недавно нашел себя парень. Эти жуткие рыцари шли впереди, но Аж не видел их. Мало того, он даже не слышал, как лязгали их доспехи, не слышал, как трещали сучья под их ногами. Словно никаких рыцарей и не было. Словно волокла Ажа на веревке – сама тьма. Это странное снадобье, смочившее ему губы, было, видимо, волшебным. Неимоверная усталость и слабость от раны покинули тело. Даже боль чувствовалась приглушенно. Обычной бодрости Аж не ощущал, но ему было ясно – под действием снадобья он сможет держаться на ногах еще очень долго.

А потом на небо выкатилась луна, и все вокруг оказалось забрызганным ее мертвенным светом. Аж моргнул и замер, увидев два клинка, направленных ему в лицо.

– Он остался человеком, – прогудел рыцарь в черных доспехах изпод опущенного забрала.

– Пока, – отозвался рыцарь, на доспешных шипах которого тусклым серебром отливал лунный свет. – Возможно, Тварь, ранившая его, не обладает ядом, способным изменить человека. Возможно, у яда этой Твари другие свойства.

– Возможно, в слюне этой Твари вовсе нет никакого яда, – добавил черный рыцарь.

– Возможно и это, – согласился его товарищ.

Клинки исчезли в ножнах. Аж сглотнул. И тут только осознал, что – спасен! Он не превратился в оборотня! Он не стал кровожадным чудовищем! Значит, он выживет!.. Невольно парень рассмеялся. Ноги его задрожали, и он опустился на землю.

– Оставайся здесь, – сказал ему черный рыцарь.

Оба рыцаря исчезли – бесшумно и молниеносно – прежде чем смысл услышанной Ажем фразы успел проникнуть в его разум. Крестьянин остался один.

Первое время он не испытывал страха. Он вообще не испытывал ничего, кроме громадного облегчения. Потом на дне его сознания, точно слепые рыбы в черном омуте, затолкались смутные мысли: о чем разговаривали между собой эти люди? Чудовище, напавшее на него, выходит, вовсе не оборотень? Тогда что это за монстр?

И кто они такие, эти рыцари? И куда они сейчас подевались?

Аж осторожно огляделся, стараясь не шевелиться, чтобы не издать даже слабого звука. Теперь, когда на небе появилась луна, он разглядел, что находится на поляне, недалеко от жилища Варга. Парень припомнил, как его волокли сюда – веревка то и дело натягивалась, не давая Ажу замедлить ход. Несколько раз те, кто вел парня, меняли направление. Каким образом они ориентировались в темном лесу, в котором, скорее всего, ни разу не были, – оставалось непонятным. Но двигались рыцари быстро, словно точно знали, куда шли.

Парень снова огляделся. И на этот раз заметил, что нижние ветви ближайшего к нему дерева обломаны – и обломаны явно недавно, сломы еще не успели потемнеть. Кустарник, росший по краям поляны, в нескольких местах был помят. Но ведь рыцари передвигались бесшумно, словно не касаясь ни земли, ни ветвей кустарников и деревьев… Аж опустил голову и вздрогнул – прямо рядом с ним на траве темнело большое пятно. Он осторожно протянул руку и сорвал испачканную чемто травинку. В его пальцах тонко хрустнуло. Травинка была покрыта хрупкой корочкой запекшейся крови. Аж открыл рот – и оглядел поляну снова. Это же то самое место, где на него напало чудовище. И это его, Ажа, кровь на траве…

И тут же неподалеку от полянки треснула сухая ветка. Потом еще одна. И еще… Тихий треск становился ближе – ктото, крадучись, приближался к парню. Аж зажал себе рот здоровой рукой, чтобы не заорать. Но тотчас сообразил, что идея не привлекать к себе внимание – это сейчас совсем не то, что нужно. Отняв ото рта ладонь, он протяжно завопил.

Шаги стихли. Потом снова возобновились – но теперь они отдалялись.

И вдруг чтото резко свистнуло в том направлении, где раздавался треск. Отчетливо щелкнул удар – и большое тяжелое тело обрушилось на землю.

Аж затаился, он боялся даже дышать.

Впрочем, томиться в неведении ему пришлось недолго. Спустя всего три удара сердца на поляне показался черный рыцарь. Он брел, согнувшись, – тащил за собою нечто темное, косматое и громадное, издали похожее на несуразное чучело медведя. Вслед за черным рыцарем деловито ступал рыцарь в шипастых доспехах. Даже не глядя на окаменевшего от страха Ажа, черный рыцарь опустил на траву поляны свою ношу. Выпрямился и поднял забрало.

Первое, что заметил парень: мечи воинов были вложены в ножны. А второе: то, что они принесли с собой, оказалось тушей какогото неведомого существа, сплошь покрытого серой шерстью, со вполне человеческими конечностями, но несоразмерно громадной башкой, поволчьи вытянутой, и с пастью, в которой поблескивали в лунном свете чудовищные зубы, похожие на загнутые костяные пальцы.

Чудовище! То самое чудовище, собиравшее кровавый урожай с окрестных земель.

– Оно… сдохло?.. – прошелестел Аж.

– Вовсе нет, – спокойно ответил черный рыцарь. – Мы не имеем права убивать его.

Аж вытаращил глаза. А то, что случилось потом, он осознал не сразу. Рыцарь в шипастых доспехах наклонился над телом, погрузил обе руки под нижнюю челюсть чудищу и, поставив ногу ему на шею, резким рывком… оторвал от тулова чудовищную башку. Ни капли крови не упало на землю. Черный рыцарь шагнул к своему товарищу, и оба этих странных человека принялись изучать мертво оскаленную голову, передавая ее из рук в руки.

Аж был полужив от ужаса и безумия всего происходящего.

– Довольно интересно, – произнес наконец черный рыцарь. – Очень интересно…

А рыцарь в шипастых доспехах, проведя еще раз пальцами по зубам зверя, добавил:

– Эти штуки могут легко отхватить человеку конечность… – Он глянул в сторону Ажа и закончил: – Тебе повезло…

– Невежды возводят города… – проговорил Гарк.

Острая боль полоснула его горло. От отшатнулся назад, ударился спиной о стену – и схватил себя за горло, инстинктивно ожидая, что сейчас из длинной резаной раны ударит фонтан крови.

Но всегото несколько капель просочилось между его пальцами. Сумасшедший садовник, разинув рот, отшвырнул от себя кривой нож с окрашенным кровью клинком.

– А посвященные обрушивают царства, – громким шепотом закончил он начатую стариком фразу.

Долго, очень долго эти двое смотрели друг другу в глаза. И в сцепившихся взглядах их пульсировали, загораясь и угасая, то надежда, то отчаяние, то страх, то радость, то долгожданное облегчение, то враждебное недоверие.

– Кто ты? – наконец первым нарушил молчание лысый садовник. – Откуда ты знаешь тайные слова? Ты… ты ведь не простой бродяга, верно?

– Более важно, кто ты, – отняв руки от горла и рассматривая окровавленные ладони, проговорил старик. – И откуда ты знаешь тайные слова. Я уже говорил тебе свое имя, а ты так и не назвался. Ала Прекрасная! Ты едва не убил меня.

– Моя рука дрогнула, когда ты сказал… то, что сказал, – признался садовник. – Прости…

В глазах его снова сверкнула подозрительность. Со змеиным проворством он метнулся к своему ножу, схватил его.

– Они могли узнать тайные слова, – прошипел он, угрожая ножом старику. – Они могли послать тебя ко мне… Я так и знал, что они никогда не оставят меня в покое!

– Кто ты такой, чтобы они интересовались твоей персоной? – повысил голос Гарк. Судя по всему, он отлично понимал, о ком говорит лысый садовник. – Назови мне свое имя! И убери нож! Видно, боги смилостивились и помогли мне в моих безнадежных поисках. Если ты хранишь тайные слова еще с тех времен, когда все начиналось… какая глупость умереть вот так – от руки соратника.

Садовник опустил нож. Но клинок все равно смотрел в сторону Гарка.

– Не делай резких движений, – посоветовал он. – Что же, я назову тебе свое имя. В конце концов, если ты послан ими, это ничего не изменит. Но если вдруг… – Лысый не договорил. – Мое имя, – сказал он, – Клут.

– Ты – Клут? – поразился Гарк. – Но… ты же сам говорил мне, что Клут – мертв. По крайней мере, я понял это из твоей речи.

– Я не лгал, – оскалился садовник. – Клутисторик действительно умер. Клут – уважаемый ученый муж – мертв. Несчастья, непонимание и позор убили его. А ничтожный садовый слуга, чье имя никого особо не интересует… и которого по случайности зовут тоже Клут… еще поживет… Поживет еще… Досточтимый Варкус оказался настолько добр, что приютил у себя бедолагу, чей разум когдато вмещал в себя знаний больше, чем иная библиотека, а теперь пуст, как гнилой орех… Досточтимый Варкус дал несчастному место садовника в своем доме, но избегает встречаться с ним лицом к лицу. Хотя первое время пытался снадобьями и магией вернуть прежнего Клута… Но нет, еще никому не удавалось вернуться из Темного мира, вместилища почивших душ и обиталища демонов. Клутученый мертв. Остался только Клутсадовник, Полоумный Клут, как некоторые зовут его в этом городе… А что ты знаешь о Клутеученом, бродяга?

– О, многое! – чуть улыбнулся Гарк. – Когда над Шестью Королевствами взошла Алая Звезда, когда те, кто правил, были низвергнуты, когда воцарилась новая власть – нам казалось, что великая победа уже одержана. Что до наступления Царства Человека остается совсем немного. Мы ошибались. Но немногие из нас поняли это вовремя. Сам Константин – Тот, О Ком Рассказывают Легенды – до последнего отказывался признавать, что поражение неизбежно… А Клут был одним из тех, кто, воодушевленный временными успехами, поспешил донести до людей – Истину.

– Он… то есть я… Я не был настолько глуп, чтобы обнажить людям Истину целиком. Я только хотел подготовить их. Когда в Талане после нескольких дней кровавой неразберихи прочно утвердились у власти маги Сферы Огня, на ученом собрании я сделал доклад… основной мыслью которого было то, что разделение магии на Сферы: Огня, Смерти, Бури и Жизни – искусственно. И утверждение того, что человеческий разум не способен вместить в себя знания всех четырех Сфер, – ложь. Ведь Константин, Великий Константин – сумел освоить все Сферы магии! Разделением магии на Сферы мы обязаны – им. Они сделали это. И сделали для того, чтобы закрыть от людей возможность изучения всей области магии. Для того, чтобы люди никогда не смогли постичь общей картины мироздания… Я хотел, чтобы люди задумались над тем, к какой же всетаки цели ведет нас всех Константин. К моему изумлению, даже самые ученейшие, самые мудрейшие мужи не поняли, о чем я говорю. А потом… когда рвущиеся к власти правители стали меняться так же часто, как ночь сменяет день, те, кто поддерживал меня, один за другим стали исчезать…

– Исчез и сам Клут, – закончил Гарк.

– Да…

– Ты прячешься здесь от них, – медленно сказал старик. – Скажи… Ты… остался один? Больше никто не выжил… из Круга Истины?

Последняя фраза снова тряхнула садовника – и снова зажгла в его глазах огоньки недоверия.

– Ты хочешь знать, как отыскать других спасшихся? – недобро усмехнулся он. – Так знай: не осталось никого! Совсем никого! Круга Истины в Крафии больше не существует.

– Ты лжешь, – уверенно сказал старик.

Кривой нож снова заплясал в опасной близости от горла Гарка. Но на этот раз он не отпрянул и не поднял рук, чтобы защититься. Напротив, расправил плечи, высоко вскинул голову. Сановная властность, давно и тщательно скрываемая, распрямилась в нем.

– Я должен знать это, – ответил он, прямо и гордо глядя на того, кого когдато звали Клутом. – Если я этого не узнаю – значит, напрасен был мой долгий путь сюда, в Крафию. Значит, напрасна была вся наша борьба. Значит… напрасна была вся моя жизнь… Или отвечай мне. Или убей меня прямо сейчас.

– Послушай, Гарк… – начал было Клут.

– Меня зовут не Гарк, – прервал его старик. – Как ты скрываешься под маской полубезумного садовника, так и я вынужден таиться под личиной бродяги. Мое настоящее имя – Гархаллокс.

Клут уронил нож.

– Гархаллокс… Ты – Гархаллокс?! Ты… Указавший Путь?.. – пролепетал он. – Ты Архимаг Дарбионской Сферы Жизни? Ты член Совета Ордена Королевских Магов? Ты тот, кто вместе с Константином основал Круг Истины? Ты тот, кто стоял у самых истоков нашего великого дела? Ты выжил? Это невероятно!

– Я выжил. Когда они сокрушили Константина, я находился в Дарбионе. Еще до битвы в Предгорье Серых Камней Огров я понимал, что Константин обречен. Потому что никакое поистине великое дело не по силам одиночке. Как бы силен этот одиночка ни был. А Тот, О Ком Рассказывают Легенды видел в людях, до последнего вздоха верных ему, только ярмарочных марионеток, послушных его воле…

– Константин и вправду был самым могущественным магом, какие только рождались на землях Шести Королевств. Он был первым и единственным, кто познал все четыре Сферы магии. Ему и вправду не было равных…

– В его невероятной силе пряталось черное зерно его поражения. Невозможно построить Царство Человека, свободного от их влияния, – на человеческих же костях…

Они замолчали. Потом Клут протянул руку и дотронулся до рукава пропыленного рубища Гархаллокса, очень осторожно дотронулся, словно боялся, что Гархаллокс – мираж, плод его истерзанного разума, и может раствориться в затхлом воздухе подземной каморки в любой в момент.

– Я заблаговременно покинул Дарбион, – продолжал Гархаллокс. – Со мной ушли те, кто остался мне верен. Я знал, что для них я слишком опасен. Они непременно будут охотиться за мной, а тогда под угрозой окажутся все, кто будет рядом. Поэтому я убедил соратников, что продолжу свой путь в одиночестве. Я никому не сказал, куда иду. Честно признаться, тогда и сам не совсем четко представлял, куда направлюсь и что буду делать. Мне казалось: все кончено. Константин повержен. Круг Истины разорван. А человечество, имевшее шанс рано или поздно узнать правду, снова раболепно прославляет своих незримых пастырей. Я сменил имя. Я – один из самых могущественных магов Шести Королевств – заклялся применять магию. Чтобы не облегчать им задачу найти меня, я блуждал по Гаэлону потерянно и бессмысленно. Я постоянно терзался мыслью: что же делать? Неужели все кончено бесповоротно?.. Что могу я – один? Что может жалкая горстка людей, знающих о них – Истину? На смену горечи и тоске неизбежно пришло отчаянье. Во мне не осталось желаний. Даже желания умереть. Таким я пришел в Крафию, край, осененный милостью Безмолвного Сафа. Королевство, где более всего почитается тяга к познаниям, где поклоняются искусству, где боготворят магию… Я думал, что здесь, в Крафии, все совсем подругому, чем в прочих королевствах. Я думал найти здесь… если не единомышленников и соратников, то – по крайней мере – людей подобного моему склада ума…

Клут улыбнулся, издав горлом похожий на смех булькающий звук. Заметив это, Гархаллокс прервал свою речь.

– А еще принято верить, – сказал Клут, – что именно Крафия является прародителем человеческой мудрости. Крафия – средоточие мудрости Шести Королевств.

– Разве это не так? – удивленно поднял седые брови бывший архимаг Сферы Жизни.

– Люди – везде люди, – ответил бывший ученый муж. – В Крафии они ничем не лучше и ничем не хуже, чем где бы то ни было.

– Что ты хочешь этим сказать?

Клут снова улыбнулся.

– Я уже рассказал тебе о Варкусе, – проговорил он. – Поверь мне, Указавший Путь, почти все мудрецы и ученые Крафии – более или менее варкусы. Пища, питающая их умы, давно пережевана предыдущими поколениями.

– В любом деле есть профаны и просвещенные.

– Когда я имел неосторожность прочитать свой доклад, я получил возможность отделить одних от других, – сказал Клут.

– И просвещенные…

– И просвещенные, кои подняли головы, когда Алая Звезда взошла на небо Шести Королевств, вышли под свет этой звезды. Все, кто алкал Истины, явили себя. Надо ли напоминать тебе, что с ними стало? Подумай, Указавший Путь, тысячелетия стояло королевство Крафия. Почему же они не трогали нас? Потому что Варкус и подобные ему – неопасны для них. Ты думаешь, они, тысячелетиями неусыпно контролируя прочие королевства, по какойто причине выпустили Крафию из виду? Здесь все как везде. Только… оболочка немного другая…

– Если ты прав, – резко подался к своему собеседнику Гархаллокс, – почему же они теперь вознамерились уничтожить Крафию?!

Глаза Клута утратили блеск – точно пыль легла на них.

– Еще вчера я считал, что слухи о страшном оружии князей Линдерштерна – всего лишь слухи, – сказал он. – Но сегодня весь город гудит о сожженных негасимым огнем пограничных заставах… Говорят, только магия способна противостоять этому оружию. Но после Смуты в королевстве осталось так мало магов…

– И магия… – сказал Гархаллокс.

– Что?

– И магия тоже… не способна… Они даровали Линдерштерну смертельную мощь.

Клут часточасто заморгал. Он смотрел на старика и словно не видел его, погрузившись в свои мысли.

– Когда я понял, кто руками линдерштернских князей стремится стереть с лица земли Крафию, – заговорил снова Гархаллокс, и голос его зазвучал живо и горячо, – я сызнова обрел смысл существования. Если Крафии уготована такая печальная участь, значит – Крафия тревожит их. Значит, они полагают ее опасной. Или стали полагать после всего того, что случилось… А чего более всего они не терпят в людях? Страсти к познаниям, ибо она всегда приводит к открытию Истины. Вот для чего боги оставили мне жизнь – так подумал я. Постараться спасти хоть немного из того, что они так страстно хотят уничтожить! – Гархаллокс говорил уже очень громко, но, видно, сам не отдавал себе в этом отчета.

– Говорю тебе, и в Крафии все так, как и в прочих королевствах, – ответил Клут. – Те ученые мужи, те маги, кто начинает коечто понимать, бесследно и незаметно исчезают. Остаются не представляющие для них опасности. Историки, множащие никому не нужные сведения. Математики, ведущие нехитрые расчеты теми же способами, какие были в ходу у многих предыдущих поколений. Маги, ни один из которых не способен за всю свою жизнь создать нового заклинания. И другие… Здесь нечего спасать.

– Почему тогда Крафия поставлена ими на край гибели?

– Чтобы уничтожить почву, на которой может вырасти нечто, действительно угрожающее установившемуся порядку, – быстро ответил Клут.

– Значит, они уничтожат тысячи людей только… из предусмотрительности? Или?..

Гархаллокс смотрел на Клута, ожидая, что тот продолжит его фразу. Клут утвердительно кивнул.

– Прочитав тот доклад, – тихо проговорил он, – я открыл миру часть того, что знали только посвященные из Круга Истины. Этим я приговорил себя. И этим привлек внимание…

Он замолчал, кусая губы. Видно, то, чего он сейчас не решался сказать, очень редко говорилось вслух.

– Никого из Круга Истины не осталось в Крафии, – медленно произнес Клут. – Я не лгу, Указавший Путь; как это ни горько, но это правда. Но… Но на почве, которую они жаждут выжечь своим негасимым пламенем, все же выросло коечто. Давно. Еще раньше, чем появился Круг Истины. Долгие годы потаенного существования воспитали в них предусмотрительность, которая и помешала им не открыть себя Кругу.

– О чем ты говоришь?!

– Поймешь… Позднее.

– Делая шаг, делай и второй, Клут! Скажи мне!

– Я и так произнес слишком много. Но только потому, что ты – это ты. Ты сам все увидишь, Указавший Путь.

– Увижу – что?

– Кого. Хранителей.

– Хранителей? Каких Хранителей? Я никогда не слышал, чтобы когото называли так…

Клут улыбнулся ему. И сейчас, глядя в его ясные глаза, бывший архимаг поразился горькому умению ученого представлять из себя безумного. Клут молчал. Гархаллокс понял, что он не скажет больше ничего. По крайней мере, сейчас.

– Значит, всетаки у нас есть надежда? – спросил бывший архимаг.

Клут ответил ему тем, что выразительно опустил и поднял веки. Видимо, это означало – да.

– Так вышло, – сказал он еще, – я никак не могу стать Хранителем. Но ты, Указавший Путь, кажется, годишься…

ГЛАВА 6

Узкая и крутая лестница с выщербленными ступенями вела с нижнего яруса дворца в тюремные подвалы. Его величество король Гаэлона Эрл Победитель спускался туда, сопровождаемый только посыльным из свиты первого королевского министра Гавэна. Король никогда раньше не бывал в этих подвалах и без провожатого вряд ли нашел бы дорогу, тем более что посыльный вел его дальними коридорами, в которые даже случайно не забредал никто из вельмож. Посыльный бодро бежал впереди, освещая путь факелом. Но то и дело останавливался, чтобы подождать Эрла.

Король двигался медленно, беспрестанно болезненно морщился, будто каждый шаг давался ему с трудом. Хотя… впрочем, так оно и происходило. Ворот его мантии был высоко поднят – Эрл еще и придерживал его рукой, словно пытаясь скрыть свое лицо, серое и исхудавшее. Над воротником лихорадочно блестели в окаймлении гноящихся век глаза короля. А губы Эрл держал плотно сжатыми, ибо знал – открой он рот, и все, оказавшиеся в тот момент в радиусе нескольких шагов, задохнутся от жуткого гнилостного зловония.

Впрочем, смрадное дыхание и все более расползающаяся по телу чудовищная язва не так угнетали короля, как появившееся два дня назад ощущение того, что тело его все меньше и меньше принадлежит ему. Мышцы, ранее налитые юной силой, сейчас старчески одряхлели. В голове постоянно кружилась черная муть, путавшая мысли. Тело словно неотвратимо умирало, упрямо не желая отпускать из своего плена душу.

Вчерашний день король провел в своих покоях, ни разу не поднявшись с постели. Несмотря на все предосторожности, по двору уже поползли слухи о неожиданно приключившейся с его величеством хвори. Об этом не замедлил доложить тот же Гавэн, присовокупив к своему докладу еще и туманные известия о том, что его люди уже вышли на коекакой след. И, возможно, очень скоро будет что противопоставить страшному недугу.

Эти новости не обнадежили короля. Проклятая позорная болезнь ослабила не только его тело, но и дух. Выплывая время от времени из дурнотного сна, он начинал осознавать, что жить ему осталось немного. Не дождется он, пока Гавэн завершит поиски путей к спасительному исцелению… И единственные, кто могут ему помочь, – это эльфы. Но обратиться к ним – значило стать презренным в их глазах. Дети Высокого Народа, мудрые и прекрасные, так далеко отстояли от человеческой подлой и грязной жизни, что даже и думать о снискании помощи с их стороны было для короля нестерпимо стыдно. Эльфы сражались на его стороне в войне против Константина, они гибли, жертвуя драгоценными своими жизнями во имя избавления людей от беззаконной и жестокой власти ужасного магаузурпатора. Эльфы остановили свой выбор именно на нем, на нем одном, на Эрле, тем самым выделив его, подняв над остальным человечеством. И что получилось? Тот, кому суждено было стать величайшим правителем величайшей Империи за всю историю человечества, – оказался добычей собственной глупости, рабом низменной страсти… Одним неразумным поступком перечеркнув все, что было достигнуто им самим и эльфами, вложившими в него немалые силы. Разве Высокий Народ – узнай он о том, в какую мерзость Эрл вляпался, – посчитает его достойным чести стать властелином Империи людей?!

Наконец, натужно заскрипев, отворились перед королем и его провожатым массивные двери подвала. Стража, подчиняясь знаку посыльного, низко склонила головы – и не поднимала их, пока Эрл не прошел в темный и низкий коридор. В коридоре было полно охраны – больше, как показалось королю, чем было необходимо.

Пройдя по коридору и преодолев еще несколько пролетов ведущей вниз лестницы, Эрл переступил порог комнаты с низким потолком, тесно уставленной жуткими конструкциями, предназначенными для того, чтобы освежать память и развязывать языки упрямцам и молчунам. Король остановился на пороге пыточной комнаты и напряг мутнеющее зрение, чтобы оглядеться.

Здесь сильно пахло подземной сыростью, мокрым железом и еще чемто кислым, неприятным. Горели укрепленные на стенах факелы, и в их свете он увидел большую группу людей: первый королевский министр господин Гавэн, несколько человек из его свиты – и еще два министра, наиболее приближенные Гавэну. Эрл заметил, как, кланяясь при его появлении, эти двое испуганно переглянулись. Заметил и вспомнил, что еще вчера приказал повернуть к стене все зеркала в своей опочивальне – кого угодно испугало бы измученное лицо юного короля.

«Этито почему здесь? – со злобой подумал Эрл, бредя меж пыточных орудий к людям. – Хотя… все равно от людей ничего утаить невозможно…»

– Зачем ты посылал за мной, первый министр? – стараясь, чтобы его голос звучал тверже, осведомился король. – Тебе разве не известно о том, что мне нездоровится? Я мог бы выслушать тебя в своих покоях.

– Ваше величество! – шагнул к нему Гавэн. – Прошу простить меня, но… ваше присутствие здесь было необходимо. Я послал за вами, но…

Гавэн выглядел несколько растерянным. Люди его свиты застыли, опустив головы и не поднимая взгляда на короля.

Первый королевский министр махнул рукой. Придворные расступились. На стене, у которой стоял Гавэн, на массивном, вделанном в камень металлическом кресте висел полностью обнаженный человек. Тело его было оплетено сложной системой цепей и колодок – такого типа кандалы использовались для удержания магов и колдунов. Пленить мага – штука сложная. Ведь для опытного чародея не составляет никакого труда прочесть заклинание и произвести пассы, превращающие самые надежные кандалы в труху. А суть предназначения этих кандалов заключалась в том, чтобы удерживаемый не мог пошевелить ни одним из членов своего тела и не произнес ни слова. Широкие обручи стискивали плечевые, локтевые и запястные суставы, пальцы были помещены в тесные железные колодки. Прикованные к нижней вертикальной части креста ноги оказались обездвижены таким же образом, даже на пальцах помещались тяжелые колодки. Кованые пояс, ошейник и тяжелый перехлест цепи, проходящий через грудную клетку, предохраняли от движений корпус человека. На лице прикованного чернела диковинная конструкция, слегка напоминающая намордник для боевых псов. Четыре пары клиньев держали челюсти в полуоткрытом положении, вытащенный изо рта язык был насажен на длинные шипы.

Изза «намордника» король не сразу узнал того, кто был прикован к кресту.

Тулус, маг Сферы Жизни.

Выпученные, налитые кровью глаза и посинелые губы перекошенного рта ясно говорили о том, что маг был мертв.

– Что это значит? – спросил Эрл, делая несколько шагов вперед.

Те, кто находились ближе всего к королю, отступили. Посыльного, который привел сюда Эрла, смрад королевского дыхания заставил отбежать к дверям.

– Нужно было, чтобы вы услышали то, что этот человек сказал нам… – пробормотал господин Гавэн.

– Я не умею разговаривать с мертвецами, – ответил юный король.

– Он был жив, когда я посылал за вами, ваше величество. Это… он повинен в том, что мучает вас…

Эрл выпрямился, сквозь зубы его с шипением прорвалась струя зловонного воздуха.

– Что ты делаешь, первый королевский министр? – процедил он. – Не ты ли клялся не выносить мое бесчестье на обсуждение двора. Жаль, в эту каморку не помещается много людей… А то ты собрал бы здесь всех придворных!

Он положил ладонь на рукоять меча.

– Не было никакого бесчестья! – выкрикнул Гавэн, отшатнувшись. – Ваше величество, извольте выслушать меня! То, что случилось, – это чудовищный обман! Это предательство, ваше величество! Это заговор против вас! Заговор, который мне удалось раскрыть – только чудом! Это государственное дело, ваше величество!.. И каждый во дворце должен узнать об этом!

– Что? – переспросил Эрл.

Он тяжело дышал. Удар гнева расплескал последние его силы. Сейчас король едва держался на ногах.

– Велите мне говорить, ваше величество! – молитвенно сложил руки на груди Гавэн. – И вы узнаете все!

– Говори… – буркнул Эрл. – Но сначала… Все, кроме первого королевского министра господина Гавэна, покиньте это место.

Министры и придворные из свиты Гавэна ринулись к выходу.

– Я велел тебе держать твои расследования в тайне! – хрипло проговорил Эрл, как только они покинули пыточную. – Ты и сам прекрасно понимал, что это – необходимо! Я не верю в твой злой умысел, но… Объясни, в чем дело?

– Прежде всего, – заговорил Гавэн, проворно кидаясь к стене, чтобы подвинуть оттуда королю скамью. – Давайте вспомним о том, что недуг ваш – магического происхождения. Это не дурная болезнь. Это злоумышленники хотели, чтобы вы так думали…

– Фрейлину подослали ко мне? – спросил Эрл, с помощью Гавэна тяжело опускаясь на скамью.

– Вряд ли, – ответил первый королевский министр. – Скорее всего, на нее обратили внимание, когда вы, ваше величество, заинтересовались ею. В серьезных делах нечасто используют женщин, а если и используют, то ни во что их не посвящают. Быть может, в ее духи подмешали особое зелье. Или чтото еще подобного рода…

– Кто подмешал? Этот… Тулус… Это его рук дело?

– Да, я совершенно убежден в этом, – вздохнул Гавэн. – Как и в том, что в этом мерзком преступлении замешал не он один… Я, ваше величество, начал свое расследование с Тулуса – потому что только он и фрейлина Ариада… простите, ваше величество… имели возможность касаться вашего тела.

– Насколько я могу судить, с Ариады уже спросить не получится…

– Вы правы, ваше величество, – смело глядя в глаза королю, ответил Гавэн. – Мой долг – заботиться о моем короле. И я пойду на все что угодно, чтобы исполнить этот долг. Мы следили за магом и сделали обыск в его покоях – конечно, в его отсутствие, – продолжал первый министр. – И то, что мы нашли, повергло нас в ужас. – Гавэн снова вздохнул. – Судя по свиткам и книгам, амулетам и зельям, с которыми работал Тулус, удалось выяснить, что в круг его интересов входила не только магия Сферы Жизни. Вопреки древним запретам он изучал также магию Сферы Смерти и Сферы Огня. Делал то, что до Константина никто делать не осмеливался… Делал то, на что после свержения беззаконной власти Константина мог пойти только безоговорочный и убежденный враг королевства.

– Что с того, что он изучал магию больше, чем другие члены Ордена?.. – вяло поморщился Эрл. – С этим, безусловно, следует разобраться, но разобраться в свое время. С чего ты решил, что Тулус повинен в том, что со мной произошло? Что сказал Тулус? И… почему он мертв?

– Он сдох, ничего не успев сказать, – проговорил Гавэн и ударил кулаком правой руки по ладони левой. – Мои люди схватили его сразу после того, как я узнал о результатах обыска. Его доставили сюда, приковали к стене. Я швырнул ему в лицо обвинение в попытке покушения на короля, ваше величество! И придворные, и маги слышали это! А значит, скоро об этом будет говорить весь Дарбион… Но я ни словом не обмолвился о фрейлине… И, как только он услышал, что я послал за вами, лицо его затряслось, словно свиной студень, губы посинели, на них выступила пена… Его сердце разорвалось от ужаса, что придется нести ответственность за совершенные злодеяния. Никто не мог предугадать этого… Мне говорили, что, схваченный, Тулус не пытался протестовать и возмущаться. Он дрожал и выл в страхе – как дрожат и воют все, кто знают за собою вину…

– У тебя есть доказательства его вины?

– Он безусловно преступник, ваше величество…

– Он повинен в нарушении запретов на изучение магии в пределах более чем одной Сферы! – крикнул король, и на излете фразы голос его сорвался на хрип. – А нам нужен злодей, который сделал из меня… это чудовище…

– Ваше величество… – выждав некоторое время после крика Эрла, мягко заговорил Гавэн. – Молю вас, выслушайте меня!

Король шумно и прерывисто дышал, низко опустив голову. Он чувствовал, что из носа и глаз его начала сочиться какаято вязкая дрянь, но для того, чтобы утереться, нужно было собраться с силами.

– Что представлял собою когдато могущественный Орден Королевских Магов к тому времени, когда мы с победой вернулись в Дарбион? – заговорил первый министр. – Всего лишь жалкую горстку запуганных стариков. По крайней мере, так могло показаться на первый взгляд. Рассудите здраво: когда Константин, поправ все законы и традиции, взошел на престол Гаэлона, большинство магов Ордена поддержало его – это еще не считая тех, кто оказался в числе заговорщиков. Итак, большая часть королевских магов без какихлибо колебаний приняла сторону узурпатора. Как же! Он великий маг, могучим умом объявший знания всех четырех Сфер! В награду за службу он дарует немыслимую силу! Но в Ордене оказались и такие, кого Константин обошел вниманием. И такие, кто не захотел ему служить. Первые испуганно притихли, а вторые – покинули Дарбион.

– Покинули… – с усилием проведя ладонью по лицу, глухо проговорил Эрл. – Чтобы сражаться на нашей стороне. И погибнуть.

– Они были героями! – с готовностью поддержал Гавэн. – Они, конечно, были героями. Но героев всегда мало – один на сто, два на тысячу. А остальные? Большинство, те, кто пошел за Константином, были уничтожены. Те, кто остался в захваченном врагом Дарбионе, улизнули вместе с подлым приспешником Константина – бывшим архимагом Сферы Жизни Гархаллоксом – как только до них дошла весть о поражении узурпатора…

Эрл молчал.

– Я спрашиваю, – продолжал Гавэн, – что такое сегодняшний Орден Королевских Магов? Кучка ли запуганных стариков? Они попустили беззаконную власть. Они не осмелились выступить против Константина. Только за это их следовало бы казнить…

– Других магов у нас нет, – с трудом выговорил Эрл. – А что за королевство без Ордена Магов? Я распорядился устроить школы магии – и как можно больше, только так мы со временем возродим Орден…

– Я уже указывал вам, ваше величество, на опрометчивость этого шага.

– Я помню. И ты… И эльфы… Но без… мощного магического Ордена Империи не выстроить…

– А Высокий Народ?! – всплеснул руками Гавэн. – Их магия куда сильнее магии людей! С нами ведь эльфы! Теперь нам незачем беспокоиться об усилении магической мощи королевства! Тем более что после войны народ совсем перестал доверять магам… Поверьте, нам вовсе не нужен Орден Магов! Вы же видите, что происходит! Соблазн любомудрия, желание обрести силу толкают магов на путь, по которому первым прошел Константин! Даже сейчас над Дарбионом незримо витает мрачная его тень… Жажда силы и власти неистребимы в человеке. Думаете, Тулус – единственный, кто преступил запреты? Я уверен, что нет. Это – заговор, ваше величество! Заговор с целью погубить вас, испоганить память о вас – и освободить престол для нового Константина! Вы же не забыли о том, что до сих пор никто не знает, где прячется Гархаллокс? А если он совсем рядом? Если это в его руках нити заговора?

Эрл поднял руку, и Гавэн выжидающе замолчал. Но прошло время, необходимое человеку, чтобы дюжину раз вдохнуть и выдохнуть, прежде чем король произнес первое слово.

– О чем ты сейчас говоришь?.. – голосом слабым и совершенно больным сказал Эрл. – Я умираю, дядюшка… О, почему я не погиб в Предгорьях Серых Камней! Кончить свою жизнь вот так… Лучше любые муки, чем такой позор… Мне необходимо исцеление! Понимаешь, ты?.. Исцеление!

Гавэн встал на колени перед королем.

– Вы даровали мне свободу действий, ваше величество, чтобы я спас вашу жизнь и вашу честь, – сказал он. – Разве я не делаю этого? Я полностью убежден, что стою на правильном пути! Я знаю врагов, нанесших вам удар! Кто, кроме них, может желать вам позорной смерти? Ну кто? Осталось только сделать последний шаг!

Первый королевский министр откашлялся и заговорил быстрее и суше:

– Вашей волею я распорядился собрать Совет Ордена Королевских Магов в Башне Сферы Жизни. Весь Орден, кроме, конечно, Тулуса, находится сейчас в башне. Башня оцеплена дворцовой стражей. Клянусь жизнью, ваше величество, я своими руками задушу каждого из этих подлых изменников, но вырву у них ваше спасение. Верьте мне – вырву! Каждый мерзавец хочет жить. Так вот, изо всего Ордена в живых останется тот, кто исцелит вас. Если они наложили заклятие, значит, они сумеют его и снять… Все будет хорошо, ваше величество! Вы поправитесь! Скоро вы и думать забудете о том, что произошло… Вспомните, сколько еще нам предстоит сделать! Вспомните о том, какие великие дела ждут нас! Вспомните, какие планы мы обсуждали! Марборн! Высокий Народ уже сделал так, что из всех кандидатов на его престол остался лишь один – как и обещали. Все прочие… исчезли из мира людей, ваше величество! Мы вот настолько… – Гавэн показал королю кончик указательного пальца, – вот настолько близки к тому, чтобы контролировать весь Марборн! А это уже половина пути к созданию Империи! Да что там! Более половины!

Эрл невысоко поднял голову. Шея его дрожала и кривилась на сторону. Он кашлянул, и на губе его повис грязнобурый комок слизи.

– А что, если ты ошибаешься? – чуть слышно спросил король. – Что, если… никто из магов не виноват?..

– Я знаю, что я прав, – твердо ответил Гавэн, поднимаясь на ноги. – И знаю, что через несколько часов вы будете исцелены.

– Делай, как считаешь нужным. В конце концов… это единственный шанс… На какуюлибо еще попытку не останется времени… Я думал, у меня в запасе несколько месяцев. А сейчас понимаю, что счет идет на дни… или даже часы… Кликни моих слуг… Я хочу уйти отсюда… Я хочу прилечь.

– Как будет угодно вашему величеству, – склонился Гавэн.

Придворные вельможи, его величество король Гаэлона и первый королевский министр ошибались, полагая, что эльфы стали много реже удостаивать Дарбионский дворец своими визитами. Дети Высокого Народа реже позволяли людям видеть и слышать себя – вот в чем было дело.

Когда в сырой духоте пыточной прозвучали слова Гавэна: «Как будет угодно вашему величеству!» – Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени заговорил, обращаясь к Лилатирию, Хранителю Поющих Книг, Глядящему Сквозь Время:

– Этот гилугл неплохо справился, – сказал Орелий. – Я бы даже сказал – очень хорошо.

– Хорошо, – согласился Лилатирий. – Хотя… к чему было так все усложнять? Неужели нельзя другими средствами убедить короля свести на нет деятельность магов в королевстве? Мы здесь для того, чтобы делать дело, а не заниматься играми.

– Что может быть потешнее, чем забавляться гилуглами? – со смехом отозвался Орелий. – И никакого между тем ущерба нашему делу… Да и не ты ли сам мучаешь этого гилугла, заставляя его страдать от боли? Он и без этого сделает все, что ему прикажут. Ах, любезный Лилатирий, без игр – умрешь со скуки.

– Очевидно, так думал и Аллиарий. Разве решение, принятое по отношению к нему, не стало для тебя уроком?

– Рубиновый Мечник поставил под угрозу бесценные жизни детей нашего народа. За что и поплатился. А я всего лишь забавляюсь гилуглами. Можно подумать, ты этого никогда не делал.

Голос Лилатирия зазвучал тяжелее:

– Эти гилуглыне так уж просты, Принц Хрустального Дворца…

– Не можешь забыть, как рыцари Порога щелкнули тебя по носу? – рассмеялся Орелий. – Став однажды посмешищем сам, ты теперь уже не так легко относишься к играм с гилуглами? Предпочитаешь просто мучить их? Это так вульгарно… Постой! Да ты мстишь им! Через этого старого гилугламинистра – мстишь всему этому племени за свою обиду!

– Главная из разыгранных тобою фишек – король Эрл – тоже рыцарь Порога, – желчно заметил Лилатирий. – Смотри, как бы и ты не встал на мое место…

– Король – рыцарь Горной Крепости. А те, кто не дал тебе привести во дворец… все время забываю, как прочие гилуглы называют эту свою самку…

– Лития, – подсказал Лилатирий. – Принцесса Лития. Да, я знаю, кто они. Рыцари Болотной Крепости. Один из них не первый раз встает у меня на пути.

– Сильная фишка, – оценил Орелий. – Будет очень интересно сыграть ею. Ннну что ж… – протянул он, меняя тему разговора. – Пожалуй, пришло время передать Гавэну… – старательно выговорил он, – то, что исцелит нашего короля. Как и было обещано.

– Не раньше, чем Орден Королевских Магов перестанет существовать.

– Не беспокойся. Я знаю, что делаю.

– Вот и славно. Значит, с этим покончено.

– Теперь позволь покинуть тебя, любезный Лилатирий. Дела требуют моего присутствия в Крафии. И знаешь, Глядящий Сквозь Время, я чувствую, что там меня ожидает нечто важное…

– Нечто важное? Что же это?

– Один из гилугловвзывает к Высокому Народу, – коротко ответил Орелий. – Гилуглпросит помощи у Высокого Народа.

– И только? – угрюмо спросил Лилатирий. – Сейчас каждый второй гилуглна землях Шести Королевств алчет нашей помощи в ничтожных своих делах. Эти существа, кажется, скоро и вовсе перестанут молиться своим богам. Все они теперь считают, что Высокий Народ только и делает, что устраивает их жизни, избавляя от болезней, нужды и прочих страданий. Всякий из нас способен слышать зов гилуглов, Орелий, и я – не исключение. Эти молящие завывания ни на мгновение не смолкают в моей голове, не смолкают и в головах прочих из Высокого Народа. Но следует обращать внимание лишь на мольбы тех, кто может быть нам полезен. Этот твой гилуглиз таких?

– Следует обращать внимание на всех, кто взывает к нам, – наставительно молвил Орелий. – Это трудно, но необходимо. Именно так мы сумеем не упустить чегото важного.

Лилатирий пренебрежительно фыркнул.

– Чем этот молящий гилуглотличается от тысяч таких же? – спросил эльф. – Он – какоето значительное лицо в аппарате управления одного из государств гилуглов?

– Он просто маг, – сказал Орелий. – Маг Сферы Огня. Из Крафии.

– Так почему ты считаешь, что он может быть нам полезен?

– Потому что, когда я захотел посмотреть на него, я его не увидел.

– Как это?

– Он находится в таком месте, которое скрыто от глаз Высокого Народа.

– Как это? – все не мог понять Хранитель Поющих Книг. – Разве есть на землях гилугловместо, куда не может проникнуть взор Высокого Народа?

– Получается, что есть, – кивнул Орелий. – И мне очень хочется это место отыскать. Не сомневаюсь, что очень скоро это у меня получится.

В центре деревни, на площади у храма Нэлы Милостивой, там, где обычно ставили свои телеги бродячие торговцы, этой ночью было светло, как днем. Никто из крестьян не спал; даже женщины, старики и малые дети сгрудились вокруг поставленных кольцом шестов с укрепленными на верхушках факелами. Громадную башку чудовища крестьяне передавали из рук в руки. Каждый хотел подержать ее – тяжелую и жуткую – в руках, заглянуть в пустые глазницы, в одной из которых еще истекала мертвенным синеватым светом болотная гнилушка. Некоторые любопытствующие осмеливались даже вложить руку в пасть, ощупать холодный металл зубовкрючьев – а то и просунуть руку дальше, в волчье горло: пространство внутри головы было заполнено хитрым переплетением железных крючков, деревянных блоков и прочнейших нитей, скрученных из звериных жил. Бешеный Вак, нетерпеливо отнимая башку у одного из своих земляков, нечаянно засунул пятерню в рваную дыру шеи – и за чтото там зацепился пальцем. Ужасные челюсти, словно ожив, резко захлопнулись, клацнули чудовищные зубы. Мужик, на свою беду задержавший у себя башку Твари, едва успел отдернуть руку, но и то – лишился кончика указательного пальца.

Пока испуганно заверещавшего бедолагу оттаскивали в сторону и перевязывали, Вак вертел голову в руках, хмыкал и дивился:

– Это ж надо такое удумать… Ровно как живая…

Шкура оборотня, такая большая, что ею можно было целиком накрыть лошадь, интереса к себе не вызвала. Она уродливым комом валялась у шестов с факелами, пока ктото ее не подпалил. Не желая гореть, шкура шипела и источала черный вонючий дым.

Аж, переодетый в белую рубаху, перевязанный смазанными целебными мазями тряпками, сидел прямо на земле поодаль от гомонящей толпы, клочки факельного света лишь изредка падали на него. Его жена и дети стояли рядом. Вот уже, наверное, два часа они уговаривали Ажа пойти в хижину и отдохнуть. Но тот отчегото не уходил.

Странное чувство испытывал Аж Полторы Ноги. Если бы ктонибудь спросил его сейчас, как он себя чувствует, он бы не нашелся, что ответить: плохо ему или хорошо… Будто чтото в нем непоправимо изменилось… а вместе с этим изменился и весь мир вокруг.

А староста Барбак, чрезвычайно оживившийся, сновал в толпе тудасюда, важно размахивая руками, расталкивал кучки особенно плотно сгрудившихся крестьян и очень строго выкрикивал чтото, за общим шумом не слышное, – словом, изо всех сил создавал видимость того, что ночное это сборище целиком и полностью им контролируется. Немного подустав, он остановился и, надсаживаясь, начал орать, жестами призывая к себе жителей деревни.

В кольце шестов, в ярком световом круге, стояли четверо: рыцариболотники Кай и Герб, северный рыцарь Оттар и ее высочество принцесса Лития. У ног их валялся полуодетый человек с веревочной петлей на шее. На щеке и на боку полуодетого багровели свежие порезы, а на лбу темнела большая, налитая синей кровью шишка. Глаза этого человека были полны кипящим ужасом. Он беспрерывно говорил, резко вздергивая голову то к одному из рыцарей, то к принцессе, молитвенно сложенные руки его крупно тряслись. Злобные вопли летели в него из толпы, словно камни. Но он их будто не слышал, страстно продолжая чтото рассказывать. Лития и Оттар смотрели на полуодетого с ненавистью и гадливостью. Болотники же рассматривали его со спокойным интересом.

– …с самого детства натерпелся я зла от лихих людей, – задыхаясь, говорил человек с петлей на шее. – Я – дитя еще – с папашей и мамашей… и сестрами малыми… на хуторе жил. Както раз торговцы заявились, встали на ночлег. Вином угощали… и папашу и мамашу… и мне наливали. Папашато надулся вина и под лавку упал. А торговцы… сами пьяные, безумные… стали мамашу насильничать… Папаша проснулся от криков… Они его бить стали… мамашу… меня бить… сестер малых… До света это продолжалось… Родителей моих до смерти забили… Как протрезвели торговцыто – взяли в ум, что учинили… Испугались. Меня и сестер связали, дом заперли и огня накидали. Загорелось все. Боги спасли тогда, руки я развязал, да в подпол сполз… Выжил. С тех пор помутилось у меня в голове. Сколько уж лет прошло, а тот пожар как сейчас перед глазами стоит. Иногда в голове все ровно черным туманом затягивает. Временами сам не ведаю, что творю… Пощадите меня, ваше высочество! Пощадите, добрые господа! Не виноват я… Болезнь во мне… жрет меня болезнь… Не казните…

– Он, видно, с востока, – проговорил Герб.

– С востока я пришел, верно! – протянул руки к старику человек. – Как вы узнали?

– Я родился в тех краях, – сказал Герб. Он обратился к принцессе: – Тамошний древний обычай не велит казнить тех, кто совершил преступление в беспамятстве.

– Подданные Гаэлона, – резко сказала принцесса, – живут по законам королевства. Не оглядываясь на всякие дикие обычаи.

– Этот обычай не лишен смысла, – задумчиво проговорил Кай.

Четверо мужиков с топорами на плечах вошли на площадь. Толпа тут же подалась к этим четверым. Барбак, ожесточенно работая локтями, продрался к мужикам первым.

– Может быть, – тряхнула головой принцесса. – Но это к нему не относится. Эта гадина лжет. Не было никаких торговцев. Не было пьяной драки. Все, что он говорил, – ложь.

– Нет, ваше высочество, – учтиво поправил Литию Кай. – Не все. Когда он говорил о пожаре, в его словах не было лжи.

Человек с петлей на шее сжался и замолчал.

– Магия… – едва слышно пробормотал он. – Проклятая магия…

– Это не магия, – пояснил Кай, спокойно глядя на него. – Одна из наук, которые изучала ее высочество на Туманных Болотах, была о том, как отличить ложь от правды по выражению лица говорящего или по его голосу. Совершенно необходимая наука для будущей королевы.

Кай перевел взгляд на принцессу.

– Мы продолжим изучать эту науку, ваше высочество. Вы не вполне еще овладели ей, иначе определили бы: единственное, о чем не соврал этот человек, – о пожаре, в котором погибли его родители.

После этих слов полуодетый обмяк – страстное желание оправдаться перед господами отошло от него. Лицо разгладилось до мертвенной неподвижности, но рот плотно сжался. Он опустил голову.

Лития не успела ответить Каю. В огненный круг вступили только что явившиеся на площадь мужики. Среди них был и староста.

– Ваше высочество! – заговорил Барбак. – Все сходится! В доме его, в подполе, много вещей разных нашли. Одежда, утварь, оружие… И меч баронского ратника тамотко был. Говорили ж, что оборотень жрет жертв вместе с одеждой… Одеждуто он снимал, только койкакие клочки раскидывал…

– Не удивлюсь, – проворчал молчавший до этого Оттар, – что на заднем дворе или в очаге человечьи кости валялись.

– И я не удивился бы, добрый господин! – немедленно поддакнул Барбак, по лицу которого легко можно было прочитать радость от того, что так все хорошо закончилось, и в свете этого события потускнели его прежние проступки, вызвавшие неудовольствие рыцарейболотников. На Кая и Герба он все же избегал смотреть прямо, страшился. – Уу, погань! – замахнулся Барбак на человека с петлей на шее. – Прямо так бы тебя и раздавил! Кто ж подумать мог, что это самое чудище – и есть наш Варг! Да и как человеку могло в голову прийти такое: переодеваться оборотнем, чтобы прохожих грабить?!

Услышав свое имя, полуодетый человек у ног рыцарей и принцессы вздрогнул. Инстинктивно почуяв осторожный страх крестьян перед болотниками, он чуть придвинулся к старику Гербу. Тот, взглянув на него, задумчиво покачал головой.

– У него жена и сын, – сказал Кай. – Их допросили?

– Тут вот какое дело… – сразу сменил тон староста. – Они ж – мужиков в дом не пускали. Пришлось калитку рубить. Ну, порубили, вошли. А они – ублюдок этого гада и его баба – кинулись на мужиков. Оба с ножами…

– Мне энтот щенок руку прокусил, – басом сказал один из пришедших.

– Пришлось их… того… – закончил староста. – Ну, а подругомуто как? Да и осерчали на этот выводок лесной люди…

Герб нахмурился. Но ничего не сказал.

– Теперича все просто, – снова осмелев, заявил Барбак. – Этого лиходея мы трогать не будем, нет… Нет, я сказал! – прикрикнул он на недовольно загудевших жителей деревни. – Мы его к барону в замок отвезем!

– Да башку ему срубить – и все дела, – буркнул Оттар и, закинув руку за спину, погладил рукоять своего топора. – То есть не мы… Пущай они срубят. Или сожгут. Мы же не можем… Рыцари Болотной Крепости не убивают людей… Хотя какой из него человек…

– Там, в замке, – продолжал староста, – пусть его светлость барон Жаром решит, что с ним делать. Нам за это награда будет. Всей деревне награда будет! – повысил он голос, чтобы его услышало как можно больше собравшихся.

И его услышали.

Толпа задвигалась, пропуская идущего к световому кругу. Крестьяне притихли, когда к старосте приблизился Аж Полторы Ноги. Парень хромал сильнее обычного, лицо его было бледно, но решительно.

– Всей деревне, говоришь, награда будет, – произнес Аж придушенно и зло, наступая на Барбака. – Да как бы не так… Себе больший кусок отломишь – это уж как водится.

– Ты чего? – забормотал староста, бросая косые испуганные взгляды на принцессу и рыцарей. – Чего городишь?!

Аж неожиданно для всех рассмеялся. То непонятное, что ворочалось в его душе все время, пока он сидел поодаль от гомонящей толпы, теперь просилось наружу. Шагнув из темени на свет, парень одновременно будто вышагнул за рамки обычного себя. Ему теперь было легко и свободно – так, как никогда в жизни не было.

– Ежели бы ты, гад, с баронским кузнецом договора не имел, не надо было бы всей деревне железяки у тебя втридорога покупать! – заговорил Аж. – А как торговцы в деревню приезжают – кто у них соль скупает подчистую? И нам же потом продает, и цены ломит такие, что хоть землю вместо соли жри?! Не ты? Да ежели б не ты, разве я по ночному времени в лес двинулся бы? Ты не лучше этого зверя, Барбак! Не лучше, да! Кто, когда тяжбы разбирает, ту сторону берет, откуда ему подарок пожирнее несут? Не ты? Его светлость барон Жаром тебе землю доверил делить! По справедливости ли ты делишь? Себе и родне – получше. А что останется – тем, кто побольше тебе притащит. А уж всякую дрянь – остальным! Так, земляки?

Народ недоуменно молчал. Ктото из задних рядов робко вякнул:

– Так… – но на него сразу стали оборачиваться, и он замолчал.

– Ах ты ж… – пришел наконец к себя Барбак. – Поганец ты! При ее высочестве такие мерзости говорить!.. Смутьян! Власть не уважаешь, плюгавец хромоногий! Да изза тебя всей деревне… Скрутите его, мужики! Вместе с Варгом к барону повезем! Пусть барон рассудит, кого из преступников какой смертью казнить!

Четверка с топорами первой двинулась к Ажу. Но двинулась както неуверенно. Аж, не пытаясь бежать, стоял, широко расставив ноги. Он тяжело дышал. И по бледному лицу его медленно расплывалась усталая улыбка – так улыбаются люди, совершившие наконец то, что давнымдавно собирались совершить.

– Ишь ты какой… – хмыкнул Оттар, разглядывая Ажа.

Кай вопросительно глянул на Герба.

– Не трогать, – негромко проговорил Герб.

Принцесса, быстро шагнув к нему, прошептала на ухо:

– Что вы делаете, сэр Герб? По законам королевства владетели земель судят за преступления, случившиеся на их землях… Этот паренек выступил против старосты, назначенного бароном. Нельзя оставлять такое без ответа. Не вздумайте защищать его! Если этот… Барбак… действительно нерадиво исполняет свои обязанности, нужно просто известить об этом барона.

– Сначала, ваше высочество, необходимо разобраться, о каких именно преступлениях его светлость барона Жарома извещать, – ответил Литии Герб.

– Ваше высочество, – обернулся к Литии Кай, – разве вы услышали в словах Ажа ложь?

– Нет, – ответила принцесса. – То, что он говорил, – правда.

– Болотники могут вмешиваться в дела людей, – напомнил Кай изменение в правилах Кодекса. – Когда творится несправедливость и гибнут безвинные…

Он вдруг опустил взгляд на Варга.

– Что отличает человека от нечеловека? – спросил юный рыцарь так тихо, что можно было подумать, будто он задает вопрос самому себе. – Человек ответствен перед другими людьми. Это его Долг – быть ответственным перед окружающими.

– Эта… тварь, – сказала принцесса, явно имея в виду Варга, – тоже заботилась о своих близких… То есть о своей семье.

– О собственных детенышах заботятся и дикие звери, – вступил в разговор Герб. – А мы говорим о людях. О тех, кого должны оберегать от Тварей. Мы никого не собираемся судить. Мы просто хотим помочь.

– Долг… – произнес Кай, очнувшись от своих раздумий. – Послушай, брат Герб. И ты, брат Оттар. И вы, ваше высочество… Я скажу о том, что все мы давно и крепко знаем. Мы люди – и у каждого из нас должен быть свой Долг. Это и делает нас людьми. Что такое Долг? Это великое дело, которое направлено на благо остальных людей. Долг – тяжелейшее бремя, одному вынести его зачастую не под силу. Поэтому каждый должен делать то, на что способен.

– Верно, – улыбнулся Герб.

– Верно – для Туманных Болот, – заметила принцесса. – Если там, близ Болотного Порога, жить, не зная Долга, – Твари одолеют людей. А Большой мир… здесь сложнее. То есть нет – проще… Вы думаете, для старосты его должность – тяжкое бремя? Совсем наоборот.

– Бремя, – серьезно подтвердил Кай. – Только он этого не понимает. А непонимание это непременно приведет к беде.

Оттар, почесав в затылке, усмехнулся.

– Как же! – сказал он. – Здесь тебе, брат Кай, не Туманные Болота. Большой мир! Самая мелкая падла рвется к власти. Что ж она – бремя себе потяжельше ищет? Да ты на его дом посмотри… и на лачуги остальных крестьян. А лучше – на ряху его глянь. И на брюхо. Уж точно не от натуги брюхо у него так набухло.

– При чем здесь его брюхо? – удивился Кай. – Человек Долга может быть обжорой, пьяницей, прелюбодеем… Это неважно. Важно только одно – чтобы он старательно исполнял свой Долг.

– Болотники обязаны спасти невиновного от смерти, – говорил дальше Кай. – Значит, болотники тем более должны вразумить человека, отступившего от своего Долга. Ибо отступление от Долга – куда как страшнее смерти… Барон Жаром наложил на него бремя Долга, – продолжал Кай, кивнув на открывшего рот старосту. – И бремени этого он не вынес. Если он не способен справедливо управлять людьми – в чем мы уже имели возможность убедиться, – пусть делает то, что ему под силу. Обрабатывает землю и платит оброк.

– Да как же ж… – застонал староста. – Ваше высочество, что же это такое?..

Принцесса слушала Кая.

– Я совсем не новичок в Большом мире, – говорил юный рыцарь. – Я успел убедиться в том, что он устроен так же, как и мир людей, живущих на Туманных Болотах. Крестьяне обрабатывают землю и платят оброк, как и ремесленники в городах платят налоги – всяк своим господам. За что господа обеспечивают им защиту. В свою очередь феодалы и городские власти платят налоги в королевскую казну. И тоже вправе требовать защиты от короля. Каждому отведено свое место. Но вот чего я не понимаю: почему же так часто люди Большого мира не видят своего Долга?

– Великие боги! – печально покачала головой принцесса. – Я слушаю вас, сэр Кай, и думаю о том, как всетаки огромна пропасть между Туманными Болотами и Большим миром. Что ж… – позволила она, – вразумляйте крестьян, сэр Кай. Даю вам на это право…

– Только, брат Кай, не думай, что они тебе за это спасибо скажут, – заметил Оттар.

– Как следует поступить с тобой, Барбак, я уже говорил, – произнес Кай. – У тебя вполне хватит сил работать на земле. Я рад снять с твоих плеч бремя, которое тебе не под силу. Теперь – Аж. Увечье не позволит ему прокормить семью. Но он – единственный из всей деревни, кто понял, что вправе требовать от старосты должного выполнения его обязанностей. Значит – он сумеет с этими обязанностями справиться.

Крестьяне молчали, обалдело переглядываясь. Наконец ктото из них подал голос:

– Как же нам бытьто, ваше высочество?

– Право жителей деревни смещать и избирать себе старосту, – сказала принцесса.

– Ну да, – шепнул Оттар. – Мы уедем, а тут все как было, так и останется.

– Не думаю, – сказала Лития. – Нам, наверное, все же придется навестить барона Жарома. Надо же доставить туда эту мерзость… – Она пихнула ногой Варга. – Следует проследить, чтобы он попал в замок. Не ровен час убежит…

Крестьяне снова загудели. Удивительно, но про лжеоборотня успели забыть.

– Он не поедет в замок, – сказал вдруг Герб.

– Почему? – удивилась принцесса. – Я надеюсь, что этотто… не подлежит вразумлению.

– Не подлежит, – произнес Герб. – Вразумляют – людей. И барон может судить – людей. Мы говорили о том, что есть человек, и о том, что есть Тварь. Человек имеет право жить среди подобных себе только в том случае, если он подставляет плечо под общую ношу. Выполняя посильную работу, он связывает себя с другими. Существо, которое мы сегодня поймали, – уподобилось Твари. Оно поступает как Тварь. Оно несет смерть. Оно даже приняло облик Твари. Это его выбор – стать Тварью. А Долг болотников – уничтожать Тварей.

– Я не согласна с этим, сэр Герб, – возразила принцесса. – Он сделал убийство своим ремеслом. Чем он отличается от обыкновенного разбойника? А разбойники подлежат суду.

– Тела его жертв находили обглоданными, – проговорил Кай. – Скажи мне, – обратился он к Варгу, – что ты делал с мясом убитых тобой людей?

Варг поднял голову и обвел взглядом присутствующих. Отчаянная злоба текла из его глаз. Он давно уже понял, что обречен. Варг ничего не ответил, но это его молчание оказалось красноречивее любых слов.

– В лесу полно дичи, – сказал Кай. – Для охотника не составит никакого труда прокормить себя и свою семью. А он еще и сбывал награбленное торговцам. Он и его семья жили в достатке… Он не голодал.

– Давайте я его прикончу? – предложил Оттар, вытягивая топор изза спины. – Глядеть мне на него тошно… Раз уж так получается, что он и не человек вовсе, как ты говоришь, брат Кай…

Герб жестом остановил северянина.

– Он не голодал, – повторил Кай. – Он жрал человечину, потому что представлял себя существом, не принадлежащим к человеческому роду. Существом, не связанным с обществом людей ничем. Быть может, он стремился доказать самому себе, что он – выше других. Что обычные нормы и запреты не для него… Впрочем, это совсем не обязательно… и неважно.

Он перевел взгляд на старосту.

– Важно то, – сказал Кай, – что каждый, кто отступает от своего Долга, теряет связь с людьми, окружающими его. И малопомалу перестает быть человеком. И рискует рано или поздно обнаружить себя Тварью, пожирающей плоть людей.

– В том или ином смысле, – быстро добавила принцесса.

– Да нет, – сказал Кай. – В самом прямом смысле.

Толпа смолкла совершенно. Многие смотрели на Варга, будто тело его уже начинало покрываться шерстью, а изо рта полезли клыки.

– У каждого человека, – продолжил Кай, – есть выбор. Остаться человеком, ступив на дорогу Долга. Или отказаться от всякого Долга, став паразитом. Тварью. Ибо Тварь – и есть паразит на теле человечества. И до того часа, пока мы не сделали выбор, мы не можем считаться людьми – в истинном смысле этого слова. Человеками.

Герб разрешающе кивнул Оттару. Северянин с готовностью взмахнул топором и шагнул к Варгу.

А Варг вдруг встрепенулся. Он вскочил на ноги, затравленно озираясь, и, скрючив пальцы, будто звериные когти, вытянул руки к принцессе.

– Не врал я про пожар! – резко захохотал он. – Ваша правда, не врал! Только никаких торговцев не было! Не было! Я сам хутор подпалил! Не сидеть же вечно в той грязи?! А с пустыми карманами далеко не уйдешь. А папаня мне медяшку паршивую жадовал и отпускать меня не хотел никуда… А я не желал за свиньями дерьмо выгребать до конца своих дней! Не для того я на этот свет появился…

Северянин даже остановился, открыв рот.

– Брат Оттар, – проговорил Кай, – закончи дело.

Оттар ухнул, размахиваясь. Свистнуло раскрашенное факельным светом лезвие топора. Заверещал Варг, присев, чтобы отпрыгнуть… Но не успел.

И рухнул с разрубленным лицом на землю.

А Кай вдруг рассмеялся. В его смехе слышалось облегчение. Так смеется человек, не чаявший уже выбраться из темного подземелья и вдруг заметивший впереди свет.

– Все проясняется, брат Герб, – обратился он к старикуболотнику. – Все вновь становится на свои места. И вот это вот… – он поднес сжатый кулак к своей груди, – то, что меня мучило столько времени… тает, уходит…

Часть вторая

Запретное искусство

ПРОЛОГ

Саркофаги были огромны – даже по меркам Тайных Чертогов. Огромны, как дома, а проходы между их рядами – широки, словно улицы. И потому Усыпальница походила на город. Город, погруженный в вечный сумрак. И сквозь сумрак этот слепо таращились с невероятной высоты изголовий и изножий саркофагов гигантские изваяния сказочных чудовищ, истинных имен которых теперь не помнил даже сам Высокий Народ.

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков шел меж саркофагов. Много часов минуло с тех пор, как он ступил в Усыпальницу, а он все шел, не сбавляя шага, выглядывая в сумраке тот саркофаг, что был нужен ему.

Шелестящее бормотание пропитывало древний сумрак.

Это были голоса Засыпающих.

Время жизни, отпущенное каждому из Высокого Народа, так велико, что может показаться, будто эльфы живут столько, сколько им хочется. И оставляют этот мир только тогда, когда сами этого пожелают. Но и сам процесс умирания эльфов чрезвычайно долог. В мире людей могут пройти века и эпохи, прежде чем эльфийский старец в своем саркофаге окончательно погрузится в бесстрастное небытие. А до того – Засыпающие будут лежать во внешнем беспамятстве, внутренне витая в какихто только им известных мирах. Или, поднимаясь из саркофагов, не имеющих крышек, говорить друг с другом о тех стародавних временах, когда мир был совсем юн. Старцы Высокого Народа постепенно и неохотно отходят от жизни. В делах Тайных Чертогов они уже не участвуют, не выступают на Форуме, но молодые эльфы нередко навещают Усыпальницу, чтобы спросить у старцев совета…

Аллиарий остановился у одного из саркофагов, над изголовьем которого разевал пасть чудовищный каменный змей.

– Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка, – произнес он, и серебряная маска на его лице холодно блеснула в почти непроглядной темноте, когда эльф задрал вверх голову. – Сын твоего сына пришел, чтобы говорить с тобой.

Некоторое время было тихо. Потом в недрах саркофага родился мощный шуршащий скрежет – ктото невероятно огромный зашевелился на ложе из древнего камня.

– Видно, чтото действительно необычное произошло с тобой, если ты решилсятаки навестить меня, Призывающий Серебряных Волков, – глухо донеслось из саркофага. – С тех пор как я перешел в Усыпальницу, я тебя не видел.

– Случилось, – подтвердил Аллиарий.

Гдето недалеко, должно быть в соседнем саркофаге, над изголовьем которого навеки застыла серая громадина жуткого полумедведяполубыка, раздался глубокий шумный вздох – словно порыв пыльного ветра вырвался из пасти обвалившейся пещеры.

– Дети Высокого Народа теперь редко навещают Засыпающих, – прогудел голос из этого саркофага. – Им не нужна наша мудрость. Они считают, что сами знают, как править и Тайными Чертогами, и миром гилуглов…

Рубиновый Мечник поморщился под своей маской. Если бы не крайняя нужда, он бы ни за что не пришел сюда. Засыпающие, конечно, мудры, но вот старческое их брюзжание способно кого угодно вывести из себя.

Саркофаг Тауруса задрожал. Высоко над головой Аллиария – на кромке стены саркофага – с треском сомкнулись пальцы чудовищно огромной руки. Сам Рубиновый Мечник легко мог бы разместиться на этой ладони. Ведь, подобно деревьям, эльфы растут всю свою жизнь и к преклонным годам достигают таких размеров, что земная твердь уже не может их держать. Наверное, если бы ктото из эльфийских старцев вздумал покинуть Усыпальницу, на первом же шаге за ее порогом он глубоко погрузился бы в землю.

А потом над саркофагом словно воздвиглась скала, – Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка сел на своем последнем ложе. Космы длиннейших волос пепельным водопадом обрушились на необъятные плечи, на которых едва держались истлевшие лохмотья когдато великолепного одеяния. Серое лицо Тауруса покрывала причудливая паутина тонких морщин – точно к коже пристали мириады мертвых змей. Черная и кривая трещина безгубого рта подрагивала, выпуская облачка пыли. Но глаза старца пульсировали алыми всплесками огня, поджигая темноту, как у молодого.

Аллиарий невольно подался назад. Действительно, давно уже он не посещал Усыпальницы… И уже успел забыть о том, что облик эльфастарца далеко не так прекрасен, как облик эльфа, у которого впереди долгиедолгие века жизни…

«Будь на моем месте гилугл, – вдруг подумал Призывающий Серебряных Волков, – он бы рухнул замертво. Его сердце точно не выдержало бы вида Засыпающего… А ведь и я когданибудь стану таким…»

Эта мысль заставила его содрогнуться.

– Говори, – раскатилось наверху, точно гром, повеление Тауруса.

– Я хочу Инаиксию, – сказал Аллиарий, – Лунную Танцовщицу Инаиксию, Принцессу Жемчужного Дома. Сестру и возлюбленную Лилатирия, Хранителя Поющих Книг, Глядящего Сквозь Время. Я хочу, чтобы она любила меня, а не его. Я хочу, чтобы она была моей, а его… а своего брата – возненавидела с той же страстью, с какой любила с самого их детства и любит сейчас.

Аллиарий замолчал. Таурус рассмеялся, осыпав пылью саркофаги вокруг себя.

– Чего ты хочешь больше, Призывающий Серебряных Волков, – спросил он, – чтобы Инаиксия любила тебя? Или чтобы она ненавидела Лилатирия?

– Я хочу и того, и другого с равной силой, – ответил Аллиарий. – Моя любовь к Лунной Танцовщице исчисляется столетиями. Но моя ненависть к Хранителю Поющих Книг разгорелась недавно… и полыхает все ярче и ярче. Ты, отец моего отца, и здесь способен видеть и слышать все, что происходит в Тайных Чертогах. Ты знаешь, в чем причина моей ненависти.

– Форум… – неожиданно прогремел голос старца, поднявшегося из саркофага с рогатым чудовищем над изголовьем. – Мы знаем, что произошло на последнем Форуме, Аллиарий. Лилатирий выступил на Форуме, и Форум решил, что в той битве, в месте, называемом гилуглами«Предгорье Серых Камней Огров», погибло слишком много воинов Высокого Народа.

– И потому тебя, Призывающий Серебряных Волков, отозвали из мира гилуглов, – продолжил Таурус. – Тебе нельзя более делать то, что ты делал до сих пор. И право хранить Темный Сосуд передали Глядящему Сквозь Время. Да… На моей памяти было лишь несколько случаев, когда Форум выносил столь тяжелое наказание. Подумать только – запрет, ограничивающий свободу действий…

– Враг оказался силен! – повысил голос Рубиновый Мечник, поворачивая голову то к одному, то к другому собеседнику. – Слишком силен! Я вел за собой воинство Высокого Народа, я сражался в первых рядах – и знаю, о чем говорю. Великая победа всегда достигается ценой великих жертв! Я говорил об этом, говорил! А Форум послушал его, Лилатирия!

– Коекто из бывших там, в Предгорье, тоже считает, что Лилатирий прав, – возразил Дитя Небесного Быка.

– Лилатирий обратил мой народ против меня, – крикнул Аллиарий. – Если бы не он, решение Форума было бы другим. Мне плевать на гилуглов, в конце концов, но… отняв право хранить Темный Сосуд, Форум тем самым лишил меня славы героя! Мое имя опозорено, Таурус. И… Инаиксия смеется надо мной. Во всем этом виноват – Лилатирий! Но он поплатится! Клянусь тенями наших предков – поплатится!

Последнюю фразу Рубиновый Мечник проорал изо всех сил.

Ответом ему был – громовой многоголосый смех.

– Молодые… – отсмеявшись, произнес старец из соседнего с Таурусом саркофага. – Неразумные… Вот вы и начали пожинать плоды дел своих. Если бы вы чаще навещали нас, если бы вы слушали, что мы говорим вам, а не то, что хотите от нас услышать… Что породило ненависть между тобой и Хранителем Поющих Книг, между двумя сынами Высокого Народа?.. Разве только Инаиксия? Можешь не отвечать.

Аллиарий тяжело дышал, опустив голову, сжимая и разжимая кулаки. Молчал.

– Сколько уже вы живете бок о бок с гилуглами, а все не научились понимать их, – заговорил теперь Алмазный Мечник Таурус. – Видно, для этого нужно больше времени… Пойми, Аллиарий, унижать себя играми с гилуглами– опасно. Начиная погружаться в их мир, ты уподобляешься им. Пятнаешь себя грязью их низости. Малопомалу они перестанут видеть разницу между самими собой и – Высоким Народом. Не прекословь! – громыхнул старец, заметив, что его внук оскорбленно вскинул голову. – Так оно и было, так оно и есть, так оно и будет. Когда ты был еще слишком юн, чтобы покидать Тайные Чертоги, многие из нас, тех, что покоятся сейчас в Усыпальнице, жили среди гилуглов, даря им частицы бесценной нашей мудрости. А они жадно хватали эту мудрость своими пастями, не настолько уж они и глупы, чтобы не делать этого… Поголовье гилугловмножилось, росла их сила – и в конце концов ктото из этого жалкого племени стал думать, что их народ – равен нашему. И что самое страшное: они ненамного ошибались. Минуло бы всего несколько поколений, и гилуглысделались бы столь могущественны, что контролировать их стало бы сложно. Более того… на землях, заселенных гилуглами, появились полукровки – дети, рожденные в результате связей гилуглови Высокого Народа…

– Как отвратительно! – передернуло Аллиария. – Я знаю, что подобные мерзости случались в старые времена… Какое счастье, что сейчас такого не бывает. Сейчас все знают, что дочь Высокого Народа никогда не понесет от гилугла. Как и самка гилуглане даст потомства от такого, как мы. В Тайных Чертогах издавна принято развлекаться с этими существами, но вот уже тысячи лет я не слышал ни об одном случае, чтобы… – Он снова передернул плечами.

– Раньше полукровки рождались не так уж редко, – прервал Рубинового Мечника Таурус. – До тех пор, пока на Тайный Чертог не было наложено соответствующего заклинания. Об этом не принято говорить, потому что это – позор нашего народа. Все полукровки были уничтожены давнымдавно… Почти все. Это случилось задолго до Великой Войны.

– Дети Высокого Народа убивали друг друга? – еще больше удивился Аллиарий. – Как такое возможно? Я думал, полукровки вымерли сами, потому что природа не терпит неестественного…

Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка поморщился – и извивающиеся морщины на его лице исторгли облачка пыли.

– Дети Высокого Народа убивали не друг друга, – произнес он. – Ублюдков среди истинных. Знаешь ли, полукровки не столь отвратительны, сколь опасны. Представь себе существо, красотою облика и магической силой сравнимое с эльфом, но имеющее разум гилугла. Сколько бед может наворотить эта тварь?

– Ты сказал: почти все были уничтожены? – провел ладонями по своей маске Призывающий Серебряных Волков.

– Остался один, – помолчав, ответил за Тауруса старец из соседнего саркофага. – Он скрылся от нас в мире гилуглов. В неразберихе Великой Войны это удалось ему. Возможно, его уже нет в живых. По крайней мере, долгие столетия мы не видели и не чувствовали его. Мы называли его – Не Имеющий Имени.

– Я слышал о нем, – проговорил Аллиарий. – Конечно, слышал. Не Имеющий Имени… Но никогда этим особо не интересовался.

– Потому что этим не принято интересоваться, – подтвердил старец. – Но, скорее всего, Не Имеющий Имени покинул мир гилуглов. Рассудить здраво, он должен был это сделать, потому что знает: рано или поздно обнаружит себя. Мы увидим его, где бы он ни прятался. Мы его почувствуем, как бы он ни пытался помешать нам сделать это. Я не сомневаюсь. Знаешь почему? Потому что вынужденный жить среди гилуглов, он вынужден и довериться им, а доверять этим грязным животным нельзя. Они предадут его.

– Мы говорили о причинах, которые вынудили наш народ развязать Великую Войну, – напомнил Таурус. – гилугловстало много, и они стали сильны. Да… Но не так сильны, как сейчас. Понимаешь? Они сейчас сильнее, чем тогда! Пришло время для новой Великой Войны, а что делаете вы? Вы помогаете им создать Империю – для чего? Вы что, забыли, с кем сражались в Предгорье? С теми, кто открыто выступил против Высокого Народа! Такого раньше не случалось никогда, но – если уж случилось однажды – несомненно, повторится. Ибо мысли, когдалибо рожденные, накрепко впиваются в плоть мира… Гилуглы больше не верят нам.

– Этих скотов… как они называли сами себя – Круг Истины, – усмехнулся Аллиарий, – мы перерезали – всех до одного.

– Ты слушаешь меня. Призывающий Серебряных Волков? Враг погиб, но мир уже не тот, что был раньше.

– Это ты меня не слышишь, Дитя Небесного Быка, – огрызнулся Аллиарий. – Круг Истины уничтожен. А остальные гилуглымолятся на Высокий Народ. Их доверие к нам теперь выше, чем когдалибо! Мы позаботились об этом.

– Пройдет совсем немного времени, и на землях гилугловпоявится поколение, для которого мы будем – врагами! Этого не избежать.

– У меня такое чувство, Алмазный Мечник, что мы говорим на разных языках, – с усмешкой заявил Призывающий Серебряных Волков.

– Зачем вы помогаете людям создать Империю? – снова спросил Таурус.

Аллиарий глубоко вздохнул. Ну что за мука говорить с этими стариками!

– Но это же просто, Дитя Небесного Быка, – сказал он. – Ты сам говорил, что доверие гилугловк Высокому Народу упало. Как восстановить его? Дать гилуглампонять: все те мысли, что остались после Круга Истины, – есть ложь. Высокий Народ против объединения государств в Империю? Нет, мы именно помогаем создать эту Империю. Причем во главе с императором, самым великим, какого только можно представить. Этот болван, свихнувшийся на замшелых моральных принципах, отлично играет свою роль…

– Чушь! – громыхнул Таурус. – Путь, выбранный вами, – неверен. Вы сами роете себе яму, увеличивая могущество гилуглов. Когда Империя будет создана…

– Она не будет создана, – спокойно, както даже лениво проговорил Рубиновый Мечник Аллиарий. – Нынешнее поколение гилугловне успеет состариться, как их земли побуреют от крови. Империя – всего лишь приманка для гилуглов, только и всего. Ты утверждаешь, что необходима новая Великая Война? К чему сражаться Высокому Народу, когда гилуглысами сделают за нас всю работу? Нас осталось не так много, чтобы снова рисковать жизнями…

– Глупцы! – прогудел откудато из сумрака новый голос. – Какие глупцы! Думают, что насквозь видят гилуглов, тогда как совсем не знают их…

Аллиарий вздрогнул. Неподалеку раздались скрежет и шуршание. Облако пыли сделало сумрак совершенно непроглядным. Ктото еще из старцев поднялся в саркофаге. Пыль не успела улечься, как, возвестив о себе раскатом громоподобного кашля, поднялся еще один Засыпающий. А потом еще один и еще… Усыпальница оживала; тьма, пропитанная вековой пылью, заколыхалась вздохами, глухими невнятными восклицаниями… Рубиновому Мечнику стало не по себе. Ктото из старцев громко проговорил фразу, ни одного слова из которой Аллиарий не понял. Старцу ответили сразу несколько голосов – и снова Призывающий Серебряных Волков не понял ничего. «Теперь мы и на самом деле говорим на разных языках», – проскользнуло в голове у Аллиария.

Видно, то, о чем беседовал молодой эльф со своим дедом, взволновало Засыпающих.

– Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка, – позвал он. – Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать положение дел в мире гилуглов. Я пришел просить у тебя совета: как заполучить Инаиксию и проучить ее возлюбленного братца! Мне запрещено далее участвовать в судьбе этого мира, да мне это более и неинтересно…

– Тебе запрещено работать с гилугламив деле создания Империи? – спросил вдруг Таурус. – Но не запрещено посещать мир гилуглов?

– Конечно нет, – вскинулся Аллиарий.

Таурус с жутким скрипом развернул чудовищное свое туловище к остальным старцам, глядящим на него сквозь темноту, и проговорил пару непонятных слов. В ответ прозвучали несколько реплик.

– Слушай меня, сын моего сына, – снова обратился к Аллиарию Дитя Небесного Быка, – я помогу тебе советом – как сделать так, чтобы Инаиксия полюбила тебя. Но с Лилатирием ты должен разобраться сам…

– Как же я это сделаю? – воскликнул Рубиновый Мечник.

– Ты уже успел забыть, о чем я говорил тебе? Лилатирий погряз в интригах мира гилуглов. И потому стал более уязвим. Чем дольше он играет, тем больше из игрока превращается в фишку. Он сделал гилугловсвоим орудием, но это орудие может ударить по нему самому. И это случится – рано или поздно. Позаботься о том, чтобы все случилось пораньше. Это не составит для тебя особого труда. Пусть он споткнется… и уронит себя в глазах Форума.

– Что ж… – задумчиво проговорил Аллиарий. – Такое можно будет устроить. Но как это поможет мне завоевать сердце Лунной Танцовщицы?

– Об Инаиксии пока не думай, – сказал Таурус. – Я обещал тебе, что она будет твоей, как только ты сделаешь то, что сделаешь.

В сумраке Усыпальницы стоял мерный гул голосов старцев – они приглушенно чтото обсуждали. Аллиарий, размышляя, закусил губу.

– И еще, – заговорил снова Алмазный Мечник Таурус, Дитя Небесного Быка, – когда ты свалишь Лилатирия, мы устроим так, чтобы он потерял право быть Хранителем Темного Сосуда. И Сосуд снова вернется к тебе.

– Ты можешь сделать и это? – обрадовался Аллиарий. – О, о подобном я даже и просить тебя не осмеливался. Такое возможно?

– Возможно. Не один ты приходишь в Усыпальницу за советом. Но – услуга за услугу. Темный Сосуд ты передашь нам.

Этого Рубиновый Мечник явно не ожидал.

– Немыслимо! – ахнул он. – Хранитель – есть Хранитель. Как я могу передавать комуто вверенный мне артефакт? Это против всяких правил. Если я сделаю это… Святые Демоны! Это пахнет высшей карой, которой могут подвергнуть эльфа, – изгнанием…

– В этом артефакте, – заговорилзагудел сосед Тауруса, – заключена невероятная мощь…

– Я знаю, что такое – Темный Сосуд! – отмахнулся от него Аллиарий. – Это благодаря мне Тайные Чертоги получили его…

– Нет, не знаешь! – рыкнул старец. – И никто из вас не знает. Мы – Засыпающие – опасаемся, что нынешнее поколение Высокого Народа не устоит от соблазна пустить в ход великую силу Темного Сосуда – дабы воплотить в жизнь один из очередных безумных своих замыслов. Пусть лучше Сосуд будет у нас. Так спокойнее.

– Но… – все еще колебался Призывающий Серебряных Волков, – я просто не могу передать вам Сосуд. Я не имею на это права. Если ктонибудь в Тайных Чертогах узнает, что я…

– Тебе нужна твоя возлюбленная или нет?! – рявкнул Таурус, но старец из соседнего саркофага перебил его:

– Разве нельзя обделать дело так, чтобы никто ничего не узнал?

Аллиарий склонил голову.

– Инаиксия будет твоей, – пророкотал Таурус, – я обещаю. Твоей – навеки. Она будет любить тебя так же, как любит теперь своего брата. А его – возненавидит. Я обещаю, сын моего сына. И в моих силах сделать так.

– Хорошо, – выпрямился Рубиновый Мечник Аллиарий. – Плевать на все… Я покидаю Тайные Чертоги и возвращаюсь в мир гилуглов.

«Инаиксия будет моей, – проговорил Аллиарий уже мысленно. – Пусть даже ради этого мне придется… избавиться от Лилатирия…»

Ктото из старцев негромко рассмеялся – там, в глубине пыльной темноты.

ГЛАВА 1

Гилмо, капитан королевской гвардии Марборна, прослужил в пограничной крепости на южных склонах Скалистых гор более тридцати лет. По закону королевства за двадцать восемь лет безупречной службы на этом посту ему полагались графский титул и деревня не менее чем в дюжину дворов. Но около двух лет назад скончался Марлион Бессмертный, и со смертью его величества в Марборне начало твориться невесть что: высокородные кандидаты на престол устроили небывалую кровавую грызню. Нередко ктонибудь из них брал верх над остальными, и дело вроде бы шло к коронации… Но в Уиндроме, столице Марборна, являлся на свет исподволь созревавший, точно гнойник, заговор. И голова новоявленного властелина слетала с плеч, а в тронный зал вступал очередной знатный волк, подкупом, предательством и жестокостью выгрызший себе дорогу к престолу. Гилмо, который еще в юном возрасте давал клятву верности его величеству Марлиону Бессмертному, от этой нескончаемой круговерти просто тошнило. При таком хаосе – кто вспомнит в сотрясаемом переворотами Уиндроме о далекой пограничной крепости и о капитане ее гарнизона, которому вот уже два года как пора на заслуженный покой?

Но однако ж – три дня назад вспомнили! Гилмо принял в своей крепости гонцов из Уиндромского королевского дворца. И был извещен о том, что его сиятельство герцог Хаан Беарионский уже готовит дворец к собственной коронации. И о том, что времена смуты кончились, потому как его сиятельство славный герцог усядется на престол Марборна прочно и надолго.

Капитан аж скривился от таких новостей. Скривился и сплюнул под ноги гонцов. Не удержался.

Будущий монарх принадлежал к роду, имеющему корни в королевстве Гаэлон. В Гаэлоне, отделенном от Марборна пиками Скалистых гор, родственников герцога Хаана, должно быть, и посейчас проживает видимоневидимо… И как же еще мог капитан Гилмо отреагировать на подобные известия, если его крепость как раз и помещалась на границе Марборна и Гаэлона? Если капитан затем здесь и поставлен, чтобы следить – как бы со стороны соседа не пришло какой беды? И пусть войны с Гаэлоном не было уже более двухсот лет и никакого лиха с той стороны, кроме случайных горных разбойников, за все годы службы Гилмо не видал, но все равно он давно уже приучился расценивать Гаэлон – как врага.

Вместе с новостями из Уиндрома капитан получил и приказ от генерала королевской гвардии, имя которого ему ничего не сказало (подумать только, сколько генералов сменилось с тех пор, как в крепость последний раз долетали более или менее правдоподобные известия!). Приказ гласил: пропустить беспрепятственно через границу барона Гарпона Беарионского со всей его свитой. Барон является двоюродным братом герцогу Хаану и следует по приглашению на его коронацию в Уиндром. И не просто пропустить следовало барона, а еще и встречу ему организовать торжественную – вот как гласил приказ…

Скрепя сердце Гилмо принял приказ должным образом. Объявил его перед всем своим гарнизоном численностью в полсотни воинов. Но мысленно послал проклятие Хаану и всем его родственничкам. Будет на то воля богов, и грянет очередной переворот, и этот закрепившийся в родном капитану королевстве чужак вместе со своим братцем, держа в руках срубленную голову, побредет в Темный мир на поклон Харану. О Вайар Светоносный, когда уже установится в Марборне крепкая законная власть?! Но приказ есть приказ. Пропустить – значит пропустить. А насчет торжеств – это уж утритесь! Не бывать такому. Пускай потом этот барон жалуется кому угодно. Наказания Гилмо не боялся. Всем известно: заради коронации и не такие преступления прощаются…

Да, три дня назад получил капитан приказ. И вот сегодня охотники из крепости вернулись раньше обычного и вместо туш косматых горных козлов принесли весть: по восточной тропе движется к крепости хорошо вооруженный и многочисленный отряд.

Знать, барон Гарпон Беарионский пожаловал…

Гилмо скомандовал строиться заранее отобранному отряду в тридцать мечей. И выдвинулся к Орлиному плато, откуда быстро можно было спуститься на восточную тропу. Капитана смутил рассказ охотников о том, что приближающийся отряд насчитывает никак не меньше сотни воинов. Для баронской свиты многовато… Может, и не Гарпон вовсе идет на крепость? Лучше бы сначала посмотреть сверху на пришляков. Вдруг подвох какой?

Оказавшись на плато первым (Гилмо выдвинулся из крепости верхом, воины его гарнизона шли пешими), капитан соскочил с коня, снял с пояса старенькую подзорную трубу и припал к окуляру. Но и к тому времени, как на Орлиное плато подошли его ратники, тропа внизу оставалась пуста. Миновало чуть менее часа, когда капитан увидел в трубу, как изза скального отрога, за который поворачивала тропа, показались закованные в тяжелые доспехи всадники.

Вереница всадников растягивалась все дальше и дальше. Тех, кто ехали первыми, можно было хорошо разглядеть уже и невооруженным глазом, но изза поворота все текли и текли конные воины. По самым скромным подсчетам, чужаков было около ста пятидесяти человек.

– Это что ж такое… – пробормотал Гилмо, слыша, как позади него тревожно загомонили воины.

Война? Неожиданное нападение? А гонцы, следовательно, были вражескими засланцами? Да ну нет, не может быть… Покрутив седовласой головой, капитан попытался вытряхнуть из нее опасные мысли. Стали бы враги, обладая такой внушительной силой, мудрить с фальшивыми приказами? Это войско по камням разнесло бы его крепость, в землю втоптало бы жалкий гарнизон из полусотни ратников, половина из которых ни разу и не видала настоящей кровавой схватки… Бред…

Но что, если все так, как он и предположил?

– Пятеро остаются здесь, – дрогнувшим от волнения голосом сказал капитан. – Ты, Раям, ты, Шам… И ты, и ты, и еще ты… В случае чего спешно возвращайтесь в крепость, берите лучших коней и скачите в Лилам… он ближе всего от нас. Скачите и доложите все… что вы здесь видели… Остальные со мной!

Гилмо влетел в седло, уголком сознания отметив, что он еще, несмотря на почтенный возраст, довольно крепок и ловок. И через несколько мгновений капитан и возглавляемый им отряд поспешно двинулись вниз – навстречу неуклонно приближающемуся войску.

Восточная тропа пролегала между двумя отвесными скальными стенами, но была достаточно широка. Гилмо, не спешиваясь, смотрел, как прямо на него движется лязгающий железный поток. Он был взволнован, но страха не ощущал. Какой может быть страх, если за спиной – твое королевство? Пусть издерганное междоусобицами, залитое кровью своих сынов, но все еще остающееся великим, все еще могущее поспорить силою с самим Гаэлоном. Какой страх, если сейчас ты – не просто человек, а представитель своего королевства, длань его, клинок его?

Капитана и кучку воинов гарнизона заметили первые ряды войска, но… железный поток не остановился. Тяжеловооруженные всадники не придержали своих коней даже и тогда, когда до преграждающих им дорогу марборнийских ратников оставался всего десяток шагов – будто и не живые люди стояли у них на пути, а призрачные мороки, готовые рассеяться без следа – только коснись их.

Капитан Гилмо приподнялся на стременах.

– Именем его величества… – выкрикнул он и на мгновение сбился. Чьим именем? Какого величества? Во главе Марборна давно уже не появлялись те, именем которых можно было бы остановить целое войско.

– …его величества короля Марборна Марлиона Бессмертного! – неожиданно для самого себя закончил Гилмо. – Остановитесь! Вы вторгаетесь на марборнийские земли, и мой долг – предупредить вас об этом!

И первые пятеро всадников, едущие бок о бок, рыцари, вслед за которыми двигались их оруженосцы, везущие флаги с родовыми гербами, замедлили ход своих коней, а потом и вовсе остановились. От головных отрядов войска полетели назад предупреждающие команды, а ратники позади капитана облегченно выдохнули в несколько глоток.

– Кто ты, осмелившийся преградить нам дорогу? – подняв забрало, спросил один из рыцарей.

– Ратник королевской гвардии Марборна Гилмо, – сказал капитан пограничной крепости. – Страж земель своего королевства.

– Тебя не предупреждали о том, кто пройдет через твою крепость, капитан? – холодно поинтересовался рыцарь. – Ты не получал приказа встретить нас? Если то, что мы сейчас видим, ты полагаешь торжественной встречей, то ты очень ошибаешься.

Рыцари, восседавшие в седлах рядом с говорившим, рассмеялись. Рассмеялись и оруженосцы, слышавшие разговор.

– Если ваше имя, господин, не барон Гарпон Беарионский, я не буду с вами разговаривать, – ответил Гилмо медленно и почтительно.

– Слезь со своей клячи и преклони колени, собака! – загремел всадник, находящийся справа от того, кто первым обратился к капитану. На шлеме этого всадника красовался пышнейший плюмаж из алых и яркожелтых перьев. – Перед тобой благородный рыцарь, подданный великого королевства Гаэлон! Слезь с клячи, кому сказано!

Гилмо молчал. Страха он попрежнему не ощущал. Даже и волнение пропало. Какойто непонятный восторг наполнял все его существо. Старый капитан чувствовал в себе такую могучую силу, какой не ощущал никогда в жизни. Он будто существовал ради этого вот момента. Будто настоящая его жизнь начиналась только сейчас, а все, что было до этого, – несколько затянувшаяся подготовка.

– Да о чем с ним толковать! – рявкнул обладатель аложелтого плюмажа и с длинным лязгом потянул из ножен меч. – Почему вы терпите такое, досточтимые сэры? Какаято стайка простолюдинов…

Гилмо не опустил руку к оружию. Он лишь крупно моргнул, когда рыцарь обнажил меч. Но остался сидеть в седле прямо.

Однако рыцарь, заговоривший с капитаном первым, не дал своему товарищу тронуться вперед. Он положил руку ему на плечо и очень тихо проговорил несколько слов. Всадник с ярким плюмажем скорчил злобную физиономию, шумно сплюнул и бросил меч обратно в ножны. Затем обернулся и сказал чтото одному из оруженосцев. Тот проворно соскочил с коня и со всех ног бросился обратно по тропе.

Довольно много времени прошло в относительной тишине. Рыцари негромко переговаривались между собой, бесцеремонно разглядывая Гилмо и его людей. Несколько раз гаэлонские всадники дружно, но приглушенно рассмеялись.

Капитан молчал. Смотрел прямо перед собой. Заслышав торопливые шаги позади, он едва сдержался от порыва обернуться. Лишь когда его ухватили за ногу, позволил себе наклониться с седла.

Раям, один из пятерых ратников гарнизона, оставленных капитаном на Орлином плато, бросая испуганные взгляды на рыцарей, горячо зашептал на ухо Гилмо. Шептал Раям недолго, но, когда капитан выпрямился, стало видно, что лицо его не покраснело от прилива крови, как того следовало ожидать. А напротив – почемуто побледнело.

– Делай, как я велел, – приказал он Раяму. А сам обернулся к рыцарям… и неожиданно улыбнулся. Но не им, как они могли подумать. А самому себе. В это мгновение старому капитану стало предельно ясно, как следует поступать дальше.

Строй гаэлонского воинства зашумел. Крайний в переднем ряду рыцарь тронул поводья, и его конь прошел несколько шагов вперед, освобождая дорогу всаднику, выехавшему к Гилмо.

Всадник этот был очень тучен. Из доспехов на нем были только кираса, надетая поверх великолепного камзола, и шлем. Длинный плюмаж из белоснежных перьев спускался с железной макушки до самого конского крупа. В проеме открытого забрала виднелось безбородое холеное лицо с очень крупными носом и губами. Вероятно, изза этих физиономических особенностей всадник больше походил на добродушного бражника, чем на воякурыцаря.

– Ты, капитан, один из самых храбрых людей, которых мне приходилось встречать, – голосом хриплым и задыхающимся, как у всех страдающих чрезмерным весом, проговорил всадник с белым плюмажем. – Или один из самых глупых. Меня зовут сэр Гарпон Беарионский. Тебе известно мое имя?

– Я слышал его, милорд, не далее как три дня назад, – ответил Гилмо. – Когда мне передали приказ пропустить вас и вашу свиту на земли великого Марборна.

– Тогда чего ради ты устраиваешь всю эту канитель? – усмехнулся барон. – Это чудо, что мои люди не зарубили тебя…

– Мне было приказано пропустить вас, милорд, и вашу свиту, – повторил капитан. – Но не войско в полторы сотни мечей. И не войско в… более чем три сотни мечей, что идет по тропе следом, как мне только что доложили.

– Пятьсот мечей, – спокойно поправил сэр Гарпон. – Это – отряды королевской гвардии Гаэлона.

– Вы понимаете, что это значит, – сказал Гилмо. – И я понимаю, что это значит. Я не могу пропустить сюда столько ратников, милорд. А вы и ваша свита могут проехать.

За спиной барона ктото из рыцарей гневно фыркнул. Сэр Гарпон Беарионский поднял руку, требуя тишины.

– Что ж, – сказал он. – Такой поступок достоин уважения. Счастлив король, которому служат такие воины, как ты, капитан.

– Я приносил клятву верности его величеству Марлиону Бессмертному, да восславится в веках память о нем, – сказал Гилмо. – Никому более я не клялся.

– Поехали со мной, капитан, – предложил вдруг барон. – Ты немолод, но… твердости твоего сердца позавидует любой юноша. Поехали со мной, не пожалеешь.

– Как это я поеду с вами, милорд? – удивился Гилмо. – Мое место здесь. Крепость с гарнизоном в полсотни ратников вверена мне. Что же мне, бросать их?

Барон хрипло рассмеялся – его смех был почти неотличим от кашля.

– Действительно, – произнес он. – Об этомто я и не подумал. Что ж… – Гарпон вдруг помрачнел. – Дело ясное…

– Хочу еще предупредить вас, милорд, – сказал капитан. Было заметно, что ему приятен разговор с бароном, тогда как гаэлонские рыцари таращились на собеседников с явным недоумением. – Я послал гонцов в близлежащий город с сообщением о том, как велика на самом деле ваша свита.

– Предусмотрительно, – кивнул Гарпон. – Только, мне кажется, одного или двух гонцов было бы вполне достаточно. Незачем, капитан, посылать сразу несколько десятков.

Гилмо обернулся. За его спиной осталось менее дюжины ратников. Остальные поспешно отступали по тропе – к подъему на Орлиное плато. Заметив, что их капитан смотрит на них, ратники с осторожной трусцы перешли на бег.

– В последний раз велю тебе, – повысил голос барон. – Уйди с дороги!

Капитан вынул из ножен меч. Рыцари и оруженосцы вразнобой завопили. Легко и свободно стало Гилмо. Впервые за два года вакханалии, в которую был погружен его родной Марборн, душа капитана обрела устойчивый покой.

– Я не имею права, – сказал он.

Казалось, барон и не ждал иного ответа. Зачемто кивнув Гилмо – точно на прощание, – он развернул коня и поскакал вдоль скальной стены.

Пятерка рыцарей кинулась на капитана, точно псы, спущенные с цепей. Гилмо успел только размахнуться своим мечом, но мощным ударом его вышибли из седла и затоптали копытами. Из семерых оставшихся с ним ратников гарнизона только трое попытались оказать сопротивление, но были тут же зарублены. Остальные четверо бежали. Их догнали у самого подъема на плато.

Железный поток загремел дальше на юг, в сердце королевства Марборн, к Уиндрому.

ГЛАВА 2

Крафийский Сирис здорово отличался от любого крупного города Гаэлона. Городские здания поражали своими размерами: даже в Дарбионе редко можно было найти дом в три этажа, а здесь и пятиэтажные громады не являлись редкостью. И – сколько ни смотри – нельзя было отыскать пару не то что одинаковых, а даже и похожих друг на друга домов. Создавалось такое впечатление, что архитекторы, подчиняясь прихоти хозяев, изо всех сил стремились придать каждому строению уникальный вид. От обилия лепных украшений на стенах; каменных фигур обнаженных великанов и сказочных чудищ, как бы держащих на своих могучих плечах или раскинутых крыльях крыши; от множества облеплявших основное здание узеньких башенок, явно имевших чисто декоративное назначение, потому что поместиться в такую башенку мог бы разве что ребенок, – рябило в глазах. На фронтонах многих домов красовалась статуя какогонибудь божества (чаще всего, конечно, можно было увидеть фигуру Алы Прекрасной или Безмолвного Сафа), а иногда встречались и целые скульптурные композиции. Словом, чужестранец, впервые оказавшийся в Сирисе, мог бы подумать, что крафийцы строят дома вовсе не для того, чтобы жить, а для того, чтобы любоваться ими… Мощенные белым камнем улицы были довольно широки и поэтому – светлы; высокие здания не заслоняли от горожан солнечного света. На каждом перекрестке обязательно помещался либо фонтан, либо статуя, очевидно установленная в память какоголибо знатного горожанина. Центральные улицы Сириса кишели народом, но нельзя было встретить на них ни одного всадника (равно как и кареты или телеги) – только крытые паланкины, несомые четырьмя или шестью слугами, изредка величественно рассекали гомонящую толпу…

Правда, как отметил Гархаллокс, шагая по течению людского потока, и в просвещенной Крафии горожане предпочитали не выносить помои в канавы, а выплескивать их из окон на улицу. Да и нищих в Сирисе оказалось почемуто много больше, чем в том же Дарбионе. Или, может быть, то были не нищие, а какиенибудь уж очень выдающиеся ученые мужи, настолько погрузившиеся в свой внутренний мир, что всяческие обычаи мира внешнего ничуть их не волновали…

Здесь, в центральной части Сириса, дыхания войны совсем не чувствовалось. Знатные и богатые не покидали родных домов; к тому же, казалось, в городе не было ни одного ратника, кроме тех, конечно, что днем и ночью выхаживали по городской стене. Ее величество королева Крафии Киссиария Высокомудрая распорядилась все войска из близлежащих городов стягивать к предгорным рубежам, где продолжали полыхать заставы, а мелкие стычки начинали перерастать в полномасштабные сражения… Королева в далеком Талане и помыслить не могла о том, что горцы осмелятся на чтото большее, чем нападения на пограничные заставы и близлежащие к Белым горам селения. Сколько уже лет длится вражда с горцами, а ни разу еще не случалось такого, чтобы эти грязные варвары смогли взять хотя бы один из крафийских городов.

«Все когданибудь бывает в первый раз, – думал по этому поводу Гархаллокс. – Киссиарии невдомек, что на этот раз все совсем не так. Вовсе не линдерштернцы угрожают Крафии. А те кто смотрят, действующие руками горцев. Те кто смотрятиграют наверняка. И близок час, когда к сердцу Крафии, уничтожая все на своем пути, хлынет полудикая орда, вооруженная смертоносным орудием, секрет действия которого неведом просвещенным крафийцам. Да и в Талане, кажется, еще не верят в существование этого оружия…»

Бывший архимаг на ходу горько усмехнулся этой своей мысли.

Он прожил в каморке Клута около недели. И эта неделя показалась Гархаллоксу вечностью. Каждое утро Клут уходил в сад и возвращался только к полудню. Они вместе обедали (садовник господина Варкуса питался преимущественно просяной похлебкой, кукурузной кашей и кукурузным хлебом), за едой обсуждая положение на границах королевства. Затем Гархаллокс снова оставался один – до самого вечера. Бывало и такое, что Клут не приходил обедать. Дважды он не являлся и ночевать. Тогда архимаг в великом беспокойстве мерил шагами каморку, борясь с искушением выйти наружу. Но так ни разу и не вышел. Исходя из того, что новый товарищ настойчиво советовал ему не покидать убежища, Гархаллокс сообразил: Клут все же верил в возможность слежки. И, кажется, проверял архимага – не проявит ли тот себя в чемто подозрительном… Както раз, спросив Клута прямо, почему он медлит представить его Хранителям – Гархаллокс получил ответ:

– Еще не время…

Уточнять, когда же это время наконец придет, архимаг почемуто не решался. И обиды на недоверие не показывал. Ему не хотелось испытывать на прочность невидимый мостик дружбы, перекинутый от его души к душе Клута. Наверное, по этой же причине он не заводил больше разговора о Хранителях – в тот день, когда познакомились бывший ученый и бывший маг, Гархаллокс принялся жадно выспрашивать об этих Хранителях, но… натолкнулся на вежливое молчание. Клут только улыбался и менял тему разговора. Должно быть, даже для таких бесед время еще не пришло…

«Пусть так и будет, – решил старик. – У него нет причин не доверять мне, но разве во мне дело?.. А что, если они все еще не выпустили меня из поля своего зрения? Вдруг враги незримо наблюдают за мной? Я же не могу проверить это… Чтобы проверить, мне нужно применить магию – но тогдато я более всего и рискую раскрыться… В переплетениях окутывающих мир энергетических потоков они ориентируются лучше, чем свирепые разбойники Вьюжного моря в звездной карте небес…»

Удивительно – от магии Гархаллокс отказался уже давно, но все никак не мог привыкнуть без нее обходиться. Он чувствовал себя примерно так, как должен себя чувствовать лесоруб, потерявший руку в битве с волками, но все же вынужденный продолжать заниматься своим ремеслом, чтобы жить.

День за днем проводил архимаг в тесной и душной каморке, на вырубленных в земле ступенях – туда из щелей двери падали косые лучи солнечного света, тянуло свежим, пропитанным запахами весенней листвы воздухом. А вечерами они с Клутом вели беседы. О былых временах. О том, как могла бы измениться жизнь всего человечества Шести Королевств, если бы события развивались не так, как это случилось тогда, а подругому. Тасовали бесчисленные варианты, будто игральные карты на засаленных трактирных столах… И нередко Гархаллоксу казалось, что Клут знает много больше, чем положено знать ученомуисторику, даже и очень сведущему. Знает, но предпочитает об этом не говорить. Малопомалу такое положение дел начало злить архимага – и он ничего не мог с собой поделать. Ведь он – Указавший Путь! Он – один из тех, кто создал Круг Истины! Гархаллокс, как мог, сдерживал раздражение, дорожа долгожданным обретенным соратником, но понимал, что рано или поздно оно прорвется. Сколько можно томить его в этой конуре? И кормить кукурузной кашей да недомолвками?

Но вот пришел тот день, когда Клут сказал старику:

– Пора. Сегодня мы отправимся к Хранителям.

Это оказалось таким неожиданным, что архимаг даже не нашелся, что ответить. В молчании они покинули дом господина Варкуса. Закрыв за ними калитку, Клут добавил:

– Иди вслед за мной – но не подходи слишком близко. И старайся из виду меня не потерять…

Последнего он мог бы и не говорить. Потерять из виду Клута казалось невозможным – даже в самой густой толпе. Над головами прохожих то на одной, то на другой стороне улицы высверкивала его коричневая лысина, то и дело прорезали монотонный городской гул визгливые выкрики: как только обретшие друг друга соратники вышли за пределы сада, ученыйисторик вновь превратился в полубезумного оборванцасадовника. Походка Клута опять стала развинченноподпрыгивающей, а лицо – мутнобессмысленным. Прохожие сторонились его. Клут то набрасывался на встречных с яростным лаем, то, подражая какойто птице, принимался размахивать руками и неуклюже прыгать, имитируя полет, то вдруг замирал в совершенно дикой позе. Несколько раз он ловкой ящерицей взбирался на попадавшуюся по пути статую или вскакивал на парапет фонтана и задирал свои лохмотья, обнажая те части тела, которые вообщето не полагается обнажать на людях.

Поначалу от поведения Клута Гархаллокса мутило. И дело состояло вовсе не в том, что поступки попутчика казались ему, как и всякому нормальному человеку, до крайности отвратительными, нет. В свое время ученый был достаточно известен в Талане, и разве так уж мал шанс, что ктонибудь мог его узнать в Сирисе? А Клут словно из кожи вон лез, чтобы на него обратили внимание… Но, подумав, Гархаллокс понял, что его новый друг поступает правильно. Более того – единственно верно. Спрятаться гденибудь в глуши, затаиться – это вовсе не выход. Рано или поздно тебя обнаружат. Жить под чужой личиной – посредством магии или банального ножа изменив внешность, подменив истинное свое прошлое прошлым выдуманным – тоже не выход. Правда всегда выплывает наружу, хочется этого тебе или нет. А вот оставаться самим собой, но при этом вести себя так, что те, кто знал тебя, испуганно шарахаются в сторону при встрече или печально качают головами, – это, пожалуй, правильнее всего. И пусть кто угодно и сколько угодно выражает свои сомнения по поводу того, притворяется несчастный Клут или нет. Как бы то ни было, какой спрос с того, кто время от времени, оседлав статую, рычит пособачьи и демонстрирует всем желающим свои причиндалы? Какой спрос с полоумного?

Они шли довольно долго – неустанно кривляющийся Клут впереди, а следом за ним – Гархаллокс, старающийся ничем не выделяться из общей массы снующих тудасюда горожан. Часа через два – или того больше – вызывающие восхищение строения, похожие на миниатюрные дворцы, вдруг исчезли, сменившись грязными лачугами. Это произошло так неожиданно, что Гархаллокс даже удивился: только что его толкали плечами, оттаптывали ноги бесчисленные прохожие, но стоило бывшему архимагу Дарбионской Сферы Жизни вслед за своим проводником свернуть в неприметный переулок, как мир вокруг изменился, точно вывернувшись наизнанку. Не стало всего этого архитектурного великолепия, пропала широкая светлая мостовая, бурлящая народом, и они оказались на извилистых, узких и грязных улочках, петлявших между уродливыми хижинами и мусорными кучами.

Навстречу попадались только угрюмые оборванные типы, либо равнодушно, либо враждебно поглядывавшие на путников изпод низко опущенных капюшонов, и лишенный внимания зрителей Клут несколько присмирел. Он все так же несуразно подпрыгивал на ходу, иногда всплескивая руками и бормоча под нос какуюто чушь – но и только.

В этих трущобах Гархаллокс почувствовал себя довольно неуютно. Он прошел пешком весь западный Гаэлон, но в подобных местах бывать ему не доводилось. Того и гляди, ктонибудь из здешних подозрительных лохмотников сунет тебе нож под ребро с целью поближе познакомиться с содержимым твоего кошелька. Правда, сообразив, что его внешний вид красноречиво свидетельствует о том, что денег – да и, скорее всего, самого кошелька – у него нет и быть не может, Гархаллокс приободрился.

Благополучно миновав трущобы, бывший ученый и бывший архимаг вышли к и вовсе странному месту. Похоже, что когдато здесь располагалась чьято усадьба, от которой ныне остались одни развалины, заросшие бурьяном, лохматыми кустарниками и кривыми черными, почти безлиственными деревцами. Гархаллокс пробирался через завалы камней, лез по кустам, пытаясь не потерять мелькающую впереди спину Клута. Развалины были безлюдны, но историк все не изъявлял намерения остановиться и перемолвиться словом со своим спутником, как будто ктото мог увидеть и подслушать их. Наконец, когда архимаг совсем было решился окликнуть товарища, тот оглянулся сам.

Лжесадовник тоже тяжело дышал. Он присел на камень, вытер пот со лба и тут же, строго взглянув на Гархаллокса, приставил палец ко рту. Старик приблизился к Клуту и присел рядом с ним – послушно не говоря ни слова. Очень тихо было здесь, только едва слышно стрекотали невидимые насекомые да гдето неподалеку раздавались гортанные вопли воронья. Несколько мгновений Клут напряженно вслушивался в расцвеченную птичьими криками тишину, потом бледно улыбнулся.

– Ну вот, – сказал он обычным спокойным голосом. – Мы почти на месте.

Гархаллокс посмотрел вокруг. За последние дни он отвык от долгой ходьбы, так что эта сегодняшняя прогулка далась ему очень нелегко. Натруженные ноги гудели, дыхание все никак не удавалось восстановить. Невольно он подумал о том, что простейшее заклинание в одно мгновение придало бы ему сил… и эта мысль, как крючком, зацепила и вытащила в сознание следующую – он дал себе слово больше не применять магию. Чего бы это ни стоило.

– В таких местах обычно поселяются те, кому не с руки лишний раз попадаться на глаза городской страже, – проговорил Клут. – Воры, бродяги и прочий сброд. Но здесь ты никогда никого не встретишь, хоть всего в четверти часа ходьбы отсюда – городская стена. Это место называется – Гнилой Угол.

Он снова улыбнулся и погладил себя по коленям:

– Предания говорят о том, что давнымдавно на этом месте стоял замок, вокруг которого и вырос город, – говорил Клут. – Последний хозяин замка, охотясь в окрестных лесах, забрел както в чащобу и неожиданно наткнулся на домик, где жила вместе со старухойматерью дева, прекрасная собою, в разговоре смелая и находчивая. Надо ли говорить, что рыцарь забрал деву в замок?.. И надо ли говорить о том, что старуха была самой настоящей ведьмой?..

– Что меня больше всего удивляет в таких преданиях, – заметил отдышавшийся Гархаллокс, – так это превозношение магических талантов диких ведьм и колдунов. Каждый знает, что они – всегонавсего умелые травники. Редко кто из них хоть немного постиг искусство магии… Дальше можешь не рассказывать. Рыцарь сделал деву своей любовницей, а натешившись, отправил с глаз долой, куданибудь подальше, скажем, на скотный двор. Ну а та – припомнив уроки своей матушки – наложила на ветреного любовника страшное проклятие. И не было тому больше счастья, ни ему самому, ни роду его. И закончилось все, конечно, пожаром, в котором никто не выжил. С тех пор место это считается гиблым. Потому что все обитатели замка, погибнув в пламени, не сгинули в Темном мире. Проклятые, снедаемые завистливой злобой к живым, они и сейчас рыщут на этих развалинах в поисках случайно забредших жертв. А обнаружив таковых, раздирают их тела на куски и выпивают кровь, тщетно пытаясь утолить смертный голод. Подобные предания можно услышать в любых уголках Шести Королевств. Неужели в Крафии верят в такую ерунду? Каким бы сильным ни было древнее проклятие, достаточно поработать опытному магу, чтобы его снять.

– О, это проклятие оказалось очень сильным! – поведал Клут. – Сколько уж маги Сфер пытались освободить эту землю от свирепых мертвецов – ничего не помогает. Все в городе знают, что упыри появляются здесь с завидной регулярностью, хоть днем, хоть ночью, и вот уже более двух сотен лет в городе и его окрестностях не находится смельчака, который заглянул бы в Гнилой Угол.

Гархаллокс фыркнул.

– Ты отдохнул, Указавший Путь? – осведомился Клут. – Тогда двинемся дальше.

Они поднялись и продолжили путь по развалинам. Подойдя к полуразрушенной башне, в которой целой оставалась только одна стена, Клут остановился. По стене вилась, уводя в никуда, лестница с выщербленными ступенями.

«Долго нам еще?» – хотел было спросить бывший архимаг, но не спросил.

Вопрос застрял в его горле, потому что по левую руку от себя он увидел колеблющийся человеческий силуэт. Нечто, имевшее очертания человека без шеи и с непомерно длинными руками, серое и полупрозрачное, словно лоскут дыма, плыло по устилавшим землю камням. Оно казалось нереальным и призрачным, но там, где видение проплывало, камни начинали пузыриться черной смоляной слизью. Вот оно миновало кусты – молодые листья на ветках скрючились и почернели, точно от сильного пламени. Оно приближалось к людям. В верхней части тулова с чмоканьем разверзлась треугольная дыра беззубой пасти, и в провале затягивающе заклубилась чернота небытия…

Гархаллокс вскинул руки в инстинктивном порыве сотворить защитное заклинание, но Клут схватил его за плечо. Обернувшись, бывший архимаг увидел, что товарищ его улыбается. Гархаллокс выдохнул и опустил руки. Глянув снова туда, где мгновение назад двигалось нечто, он не увидел ничего.

– А, – сказал архимаг, с неудовольствием ощущая, как сильно бьется его сердце, – морок… Неплохо для того, чтобы отпугнуть глупца. Но ты говорил, что маги Сфер работали здесь?..

– Это вовсе не морок, – качнул лысой головой Клут. – Не позавидовал бы я тому, кто отнесся бы к нему с таким легкомыслием.

– Упырь? – несколько удивился Гархаллокс. – Это… похоже на упыря, но не упырь… Признаться, я в первый раз вижу подобное создание. Что это за магия? Магия Сферы Смерти? Из какого мира вытащили эту тварь?

– Скоро ты все узнаешь, – ответил Клут. – Пока могу сказать только одно: в хрониках королевства осталось упоминание о тех магах, которые последними приходили сюда, чтобы снять проклятие. Их было пятеро: двое из Сферы Огня, двое из Сферы Жизни и один из Сферы Смерти. И это были сведущие и сильные маги. Они тщательно подготовились. Но никто из них не вернулся обратно.

– Я архимаг, – чуть помедлив, проговорил Гархаллокс, – вернее, был им. Но это все равно: я никогда не слышал и не читал о созданиях, которые могли бы уничтожить пятерых сильных магов. Хотя бы один из них должен был спастись.

– Просто они не знали, с чем им придется столкнуться, – сказал Клут.

Он ступил на первую ступень лестницы и стал медленно подниматься. Гархаллокс пошел за ним.

– Постой, что же это получается? – морщась, продолжил разговор бывший архимаг. – Оно… Кстати, как это называть?

– Зови их – Стражи.

– Они… Стражи – не напали на нас, верно?

– Потому что я имею право сюда входить. Коснувшись тебя по своей воле, я позволил пройти и тебе. Говорю же – скоро ты все узнаешь.

– Ты часто бываешь здесь?

– Довольно редко.

– Зачем нам туда взбираться? Ты хочешь показать мне то, что можно увидеть только с высоты?

– Просто иди за мной, Гархаллокс, Указавший Путь.

Больше они не разговаривали до тех пор, пока не поднялись на самый верх разрушенной башни – туда, где обрывалась в пустоту площадка, на которой едва хватало места, чтобы стоять вдвоем.

– Мы пришли, – сказал Клут, кладя ладонь на шершавую поверхность стены. – Вход – здесь.

– Я ничего не вижу, – борясь со вскипевшим в душе раздражением, проговорил Гархаллокс. В самом деле – что же это такое? Он – один из самых могущественных магов Гаэлона (пусть и в прошлом), а с ним обращаются как с сопливым подмастерьем! – Произнеси нужные слова или проделай необходимые пассы, чтобы вход стал виден. Может быть, довольно глупой таинственности?

– Никакой таинственности нет, – сказал Клут. – Вот же она, дверь…

Гархаллокс моргнул. Действительно, прямо перед ним в стене было вырезано четырехугольное отверстие, наглухо закрытое дверью из темного дерева. Впрочем, планки, из которых сколотили дверь, были пригнаны друг к другу неплотно. И в щели задувал ветер, накатывавший с той стороны стены. Гархаллокс усмехнулся. Он был достаточно осведомлен в магии, чтобы понимать: дверь не появилась в стене только что. Она была здесь и раньше, просто он, глядя на нее, ее не видел. Так действовали заклинания отвода глаз. И помещение, которое лежит за дверью, вряд ли находится на территории этого Гнилого Угла. Здесь располагается только вход в помещение – своего рода портал. А само помещение может находиться где угодно – может, за сотни дней пути отсюда, а может, и на соседней улице… Да и дверей таких может существовать сколько хочешь. И находятся они, скорее всего, если не в разных уголках Крафии… то по всей огромной территории Шести Королевств…

– Они могут сровнять с землей всю Крафию, – вдруг хищно усмехнулся Клут, – но в Скрытую Библиотеку им никогда не попасть!

– Скрытая Библиотека? Хранители прячутся здесь?

– Да, – коротко ответил Клут.

– Этот фокус с потайной дверью не представляет из себя ничего сложного, – не выдержал бывший архимаг. – Почему ты считаешь, что она для преследователей будет непреодолимой преградой? Вся человеческая магия для них – так же проста и примитивна, как для меня – заговоры деревенского лекаря, исцеляющего насморк!

– Ты не понимаешь, – сказал Клут и толкнул дверь. Та, скрипнув самым обыкновенным образом, открылась. – Только человек может увидеть вход в Скрытую Библиотеку. Человек – и никто другой. И войти сюда могут только люди. Им – вход закрыт.

– Чтобы добраться до Хранителей, им вовсе не обязательно являться сюда самим, – проворчал Гархаллокс. – Они всегда и везде обделывают свои дела руками людей.

Это выглядело странно – открывшись, дверь должна была явить пролом по ту сторону стены, где гулял ветер и расстилались под башней каменные развалины. Но за дверью матово пухла темнота, и из этой темноты явственно пахло подземной сыростью.

– Только человек… – пробормотал Гархаллокс. – Если то, что ты говоришь, правда… Что за магия здесь использована? Стражам не могут противостоять могущественные заклинатели, вход в эту… Библиотеку доступен только людям… Получается, что те, кого ты называешь Хранителями, обладают магией, которая не по силам – им? Кто они, эти Хранители?

– Люди. Люди, которым дарованы знание и защита.

– Защита? Значит, ктото еще стоит над ними?

– Да. Верховный Хранитель. Здесь уже можно говорить об этом…

– Кто он, этот Верховный?.. Неужели он маг более могущественный, чем те кто смотрят?

– Он не сильнее их. Он равен им по силам.

– Да кто же он такой?!

– Войди, и все узнаешь, – коротко ответил Клут и первым шагнул в темноту.

Гархаллокс последовал за ним. Дверь затворилась сама собой, и он пошел вперед, пытаясь понять, что же такое у него под ногами. Не камень и не земля… Ступеней старик не чувствовал, но ход явно вел вниз… Наткнувшись на спину Клута, архимаг Сферы Жизни остановился.

– Сейчас… – бормотнул лжесадовник. И чемто звонко щелкнул в темноте.

И темнота немедленно исчезла. Гархаллокс увидел перед собой довольно широкий коридор, стены, пол и потолок которого были выложены одинаковыми по размеру квадратными серыми плитами. Через каждые десятьдвенадцать шагов на потолке были укреплены округлые стеклянные лампы, похожие на драконьи глаза, – онито и давали свет, яркий и ровный. Оглянувшись зачемто назад, архимаг не увидел ровным счетом ничего – тьма снова вползла в его глаза. Гархаллокс повернулся к Клуту, который стоял впереди. И прищурился от яркого света.

– Великолепно! – искренне сказал старик. – Многие из Ордена Королевских Магов отдали бы несколько лет своей жизни, чтобы узнать секрет этого заклинания!

– А вот это не магия, – сказал Клут. – Мне трудно объяснить, откуда в лампах берется свет, я ведь историк, а не алхимик… Знаю лишь, что здесь используется некая смесь особых солей, выпаренных должным способом. Лампа изготовлена так, что туда не проникает воздух извне. Воздух подается по трубкам, скрытым под этими плитами. Опустив ручку… – он указал на бронзовый рычажок, торчащий из стены, – я пустил в лампы воздух, который действует на смесь, и она начинает светиться. В этом коридоре будет светло около четверти часа, потом воздух иссякнет, превратится в дым. Дым пойдет по трубкам в обратном направлении и снова поднимет ручку. И тогда можно будет опять пускать воздух в лампы, и они опять начнут давать свет. Удобно, не правда ли? Только смесь необходимо время от времени заменять…

– Поразительно… – вымолвил Гархаллокс. – Но… невероятно. Неужели в этом устройстве нет ни капли магии?

– Ни капли, – подтвердил Клут. – Пойдем, Указавший Путь, эти лампы – лишь малая толика того, что здесь есть.

Он пошел по коридору. Гархаллокс ненадолго задержался, чтобы приложить к бронзовому рычагу ладонь, – он не мог поверить в то, что услышал. Не ощутив прикосновения энергетических волн, архимаг не удержался и восхищенно щелкнул языком – действительно, никакой магии… Отняв руку, старик поспешил за своим проводником.

– Где они? – спросил, догнав Клута. – Где Хранители? Почему они не показываются? Разве нам не нужно дать знак, что мы здесь?

Ученый недоуменно взглянул на архимага:

– Ты что, Указавший Путь, вообразил, что Хранители выбегут к порогу встречать тебя? Они всегда очень заняты. И дело их настолько важное, что по сравнению с ним любые глупые правила приличий – ничто. Тревожиться об охране Библиотеки им не нужно. Никто не сможет пройти мимо Стражей. Никто не знает, где искать двери в Библиотеку, и никто не сумеет открыть их. Верховный Хранитель позаботился о том, чтобы ничто не отвлекало людей от работы. Я представлю тебя Хранителям. Но прежде… нас ждет еще одно дело. Я хочу, чтобы ты коечто понял…

Гархаллокс нахмурился. Честно говоря, именно восторженной встречи он и ждал от своих новых соратников. Ведь он – Указавший Путь! Один из тех, кто создавал Круг Истины, перевернувший с ног на голову все Шесть Королевств!

– Не сердись, – заметив выражение лица архимага, рассмеялся Клут. – Ты ведь совсем ничего не знаешь о Скрытой Библиотеке и Хранителях. Я ведь ничего тебе не рассказывал… К чему тратить на это время, когда очень скоро ты все поймешь сам. К тому же, скорее всего, Хранителям уже известно, что мы здесь. Глядика…

Ученый вытянул руку вперед и вверх. Гархаллокс посмотрел туда, куда он показывал, и увидел то, на что поначалу не обратил внимания: толстую изогнутую трубку, торчащую из стыка потолка и стены. Трубка оканчивалась выпуклой стеклянной линзой, в которой бывший архимаг заметил собственное перевернутое и многократно уменьшенное отражение. Еще одна такая трубка располагалась шагов через десять – тоже под самым потолком, но на противоположной стене. Еще одна – там, где коридор поворачивал влево.

– Что это? – спросил Гархаллокс.

– Неусыпное Око. Это устройство позволяет, находясь в закрытой комнате, наблюдать за происходящим в коридорах… и других помещениях, – ответил Клут. – Конструкция Ока похожа на конструкцию подзорной трубы: если смотреть через него, далекое становится близким…

– Я знаю, что такое подзорная труба, и мне знакомо ее устройство – подзорная труба входит в комплект вооружения гвардейских генералов уже несколько веков. Но как можно чтото увидеть в это Око, если ее трубка не прямая, а искривленная, будто дохлая змея?

– Зеркала и свет, – коротко сказал Клут. – Если тебя интересует Око… или еще чтото, можешь осведомиться у Хранителей. У тебя будет для этого много времени…

Скоро они вышли к повороту, и Клут, свернув, уверенно нажал еще один такой же рычажок. В свете вспыхнувших ламп Гархаллокс увидел, что коридор этот по длине уступает предыдущему и тоже оканчивается поворотом влево. Скоро он заметил, что в одной из стен располагается массивная железная дверь, лишенная ручки; там, где полагалось быть ручке, виднелась круглая панель – как раз под человеческую ладонь. Бывший архимаг остановился у двери. Вслед за ним остановился и бывший ученый.

– Как это работает? – жадно спросил Гархаллокс.

– Смотри… – Клут надавил на панель.

Раздалось короткое шипение, и вдруг махина двери взмыла вверх, точно потолок всосал ее. Гархаллокс ахнул.

– И здесь нет магии, – объяснил Клут. – Это… работает сжатый воздух и… чтото еще.

– Сжатый воздух? – изумился архимаг. – Что это? Как это воздух можно сжать?

– Я не знаю, – вздохнул Клут. – Я не механик, я историк.

За дверью обнаружилась комната, сплошь заставленная высокими, под потолок, шкафами, полки которых ломились от свитков и книг. О размерах этой комнаты судить было трудно: вопервых, потому что она освещалась только светом, падавшим из коридора, а вовторых, изза обилия шкафов почти не было видно ни стен, ни потолка.

– Что здесь? – вглядываясь в полутьму комнаты, но не рискуя перешагнуть порог под тяжелой дверью, осведомился Гархаллокс.

– Книги, – ответил Клут. Было видно, что ему приятен все разгорающийся интерес нового товарища. – В этом зале собраны книги, рассказывающие о прежних временах. В этой комнате – вся история Шести Королевств.

Историк ступил в комнату и повернул рычажок на стене у двери. Комнату тут же залил яркий свет. Гархаллокс последовал за своим проводником. И, встав рядом с ним, ахнул. Действительно, перед ним была не комната, а зал – такой же большой, как Тронный зал Дарбионского королевского дворца. Теперь, когда вспыхнул свет, можно было увидеть, что шкафы не загромождают пространство, а стоят ровными рядами – перед Гархаллоксом точно выстроилось войско исполинов, в проходе между отрядами которого виднелась далекаядалекая задняя стена.

– Ала Прекрасная… – выдохнул старый архимаг. – Здесь книг больше, чем в Королевском архиве и Библиотеках Сфер… Втрое… Да что там втрое! В десять раз больше! Скажи, тут, наверное, можно найти и книги, посвященные искусству магии?

– В этом зале – нет, – заявил Клут. – В следующем.

– Здесь есть еще такие же залы?!!

– В этой Библиотеке семь залов, в каждом из которых собраны книги на разные темы, – несколько даже снисходительно объяснял ученый. – А всего здесь тринадцать залов… Видишь ли, Указавший Путь, Скрытая Библиотека получила свое название в те стародавние времена, когда первые поколения Хранителей собирали, чтобы сберечь, – исключительно книги, свитки и записи заклинаний. Собирать все остальное они начали гораздо позже.

– Все остальное?

– Все, до чего сумел дойти человеческий разум. Все, что могли создать руки людей. Погодика…

Клут прошел вдоль одного ряда шкафов, остановился, пробежал пальцами по кожаным, металлическим, костяным и деревянным корешкам. Потом кивнул сам себе, осторожно извлек с полки одну из книг – громадный фолиант, обложка которого была вырезана из дерева, черного, просоленного морской водой, давно приобретшего свойства камня. Гархаллоксу приходилось видеть такие книги в Библиотеках Сфер. Возраст этих фолиантов исчислялся веками.

– Эта книга, – благоговейно проговорил Клут, – была создана более трех тысяч лет назад. Посмотри, Указавший Путь…

Он открыл книгу, перевернул несколько тяжелых пергаментных листов. И кивнул Гархаллоксу. Тот склонился над разворотом.

На одной из страниц был рисунок. Поглядев на него, бывший архимаг не заметил ничего странного. Неизвестный художник изобразил сцену из жизни королевского двора: монарх, которого можно было опознать по мантии и короне, простирал обнаженный меч над коленопреклоненными рыцарями, вероятно благословляя их на чтото. Несколько дам стояли поодаль. Обстановка дворцовых покоев, одеяния придворных дам, доспехи и оружие рыцарей и короля были выписаны детально и тщательно.

– Превосходный образец истинного искусства, – оценил Гархаллокс. – Но зачем ты показываешь мне это?

– Посмотри внимательнее. Неужели ты не понимаешь, в чем дело?

Архимаг еще какоето время изучал рисунок. Что здесь могло быть необычного? Наоборот: все ясно и понятно. Во дворце он видел десятки картин, на которых были запечатлены подобные сцены.

– Послушай, Указавший Путь… – начал Клут, и в его голосе Гархаллокс с некоторым удивлением отметил нотки торжественности. – Круг Истины был создан теми, в чьей крови жила ненависть к ним, к тем кто смотрят– жила на протяжении долгих веков, с того самого времени, как они, развязав Великую Войну, с бессмысленной жестокостью истребили большую часть человечества. Ненависть передавалась из поколения в поколение, и память о том, как они жгли селения, стирали с лица земли замки и целые города, вырезали семьи, не жалея ни стариков, ни женщин, ни детей, – не умерла. Да! И в нашей с тобой крови, Указавший Путь, растворена эта ненависть, доставшаяся нам от наших предков – не уничтоженных ими в той дикой бойне. Но нас очень мало… Было мало, а стало еще меньше: тех, кто знал Истину о той Войне и о мире, в котором мы живем. Тех, кто знал Истину о том, что люди не сами распоряжаются своими жизнями. О том, что это они решают судьбы королевств и народов. Они – пастыри, а мы – безмозглые и слепые овцы, которые не знают, куда их ведут и что их там ждет. Но и Круг Истины не знал всего, потому что самую страшную тайну человек – каким его сделали те кто смотрят– постичь не в состоянии. Константин оказался первым, кому удалось приблизиться к разгадке этой тайны. Как он стал самым могущественным магом во всех Шести Королевствах? Настолько могущественным, что даже они устрашились его мощи? Презрев древний запрет, он изучил все четыре Сферы магии. И обрел невероятную силу. Но он был маг и мыслил привычными для мага категориями. Он сделал только первый шаг к открытию тайны.

– Подожди, подожди! – взмолился Гархаллокс. – Что это за тайна? Почему ты говоришь загадками?

– Посмотри на рисунок. Здесь скрыто то, о чем я хочу сказать.

Архимаг уставился на рисунок в книге, которую Клут держал перед ним, но изучал его, нахмурив брови, совсем недолго.

– Ничего необычного я здесь не вижу, – сказал он.

– Вот! – поднял палец ученый. – В этомто все и дело! Смотри, убранство покоев, одежды людей… доспехи и оружие – все такое, каким ты привык видеть!..

– Конечно, – пожал плечами Гархаллокс. – Разве это удивительно?

– Но возраст этой книги более трех тысяч лет, – закончил Клут.

– Да хоть четыре тысячи… Что с того? Из века в век люди жили так, как жили их предки. Мир таков, каким его сотворил Неизъяснимый. Божественные дети его и дети их детей даровали людям знания, тем самым облегчив им жизнь. С тех пор мало что изменилось. Это знают все в Шести Королевствах.

– Именно поэтому я и сказал тебе, что люди не могут постичь тайну, открытую Хранителям, – выслушав Гархаллокса, со вздохом проговорил Клут. – Они очень постарались – и стараются по сей день, – чтобы люди оставались так же слепы.

– Я не понимаю…

– Ты уже увидел крохотную часть того, что составляет тайну, – и все равно не понимаешь. Слушай, Указавший Путь. Человек рождается неразумным и слабым. Идут годы, и он изучает мир, окружающий его. Он становится сильнее и умнее. Как крепнет его тело, так развивается и его разум. То же самое происходит и со всем человечеством в целом. Возраст народов исчисляется не месяцами и годами, а – веками и тысячелетиями.

– Ты хочешь сказать, что наши предки были глупее и слабее нас? – усмехнулся Гархаллокс. – Ты, видно, так долго притворялся сумасшедшим, что у тебя и впрямь помутился разум. Все великие заклинания написаны в прошлом. Все то, что отличает нас от диких огров и троллей, создано в прошлом. Давнымдавно… еще до Великой Войны…

Тут Гархаллокс, осекшись, замолчал. Клут закрыл книгу и аккуратно поставил ее на полку – на то место, с которого взял.

– Вот так оно все и есть, – повернувшись к архимагу, произнес ученый. – Я – историк… Все время после Великой Войны жизнь на землях Шести Королевств напоминает существование лягушек на болоте. До того, как восход Алой Звезды означил время Смуты, двести лет человечество не знало даже маломальски серьезного военного конфликта. Двести лет, Указавший Путь! И к чему тогда винить Варкуса и других?.. Они – хроникеры правящих династий, потому что больше им нечего изучать… Ты знаешь, как они… управляют жизнями королевств? Конечно, знаешь. Едва появляется тот, кто способен хоть както изменить существующий порядок, – этот ктото немедленно получает приглашение в Тайные Чертоги, где его ждет вечная жизнь, полная неописуемых наслаждений и неземных утех. Никто из людей не в силах отказаться от такого. И не отказываются. И исчезают навсегда. Тысячи лет во всех Шести Королевствах бытует поверье, что вечную жизнь в Тайных Чертогах может заслужить только самый достойный, самый умный, самый умелый… И Тайные Чертоги поглощают их всех – тех, кто мог бы сделать жизнь людей лучше и проще. А вместе с ними исчезает и все то, что они успели придумать и воплотить…

Гархаллокс пошарил вокруг себя руками – словно искал то, на что можно было присесть или хотя бы опереться.

– Лампы, дающие свет без огня… – прошептал он. – Двери, открывающиеся сами собой… Неусыпное Око… А что еще?

– Много всего, – ответил Клут. – Неизмеримо больше того, что ты успел увидеть. Оружие, способное уничтожать на расстоянии в сотни шагов… Повозки, влекомые не лошадьми, а силою пара… Станки, с помощью которых один лишь человек может производить одежду, утварь, книги, да что угодно – по несколько десятков штук за день… Заклинания величайшей мощи…

– Эти удивительные вещи изобретены нашими предками?

– Эти вещи изобретались на протяжении многих поколений. Но человечество так и не увидело их. И не скоро еще увидит.

– В это трудно поверить, – замотал головой Гархаллокс. – В это… невозможно поверить! Неужели человек способен создавать такое?

– Тысячи лет в головы людям вдалбливалось обратное. Как человек научился выращивать пшеницу, овес, кукурузу, пшеницу? Как он научился молоть зерна и печь хлеб? Как научился ткать одежду? Ковать металлические изделия? Приручать животных?

– Эти знания даровали людям боги, – быстро, но, впрочем, не совсем уверенно ответил архимаг. – Давнымдавно…

– Вот видишь… век идет за веком, а жизнь на землях людей не меняется. Люди пользуются тем, что давно им известно.

– Нет… – выговорил Гархаллокс. – Не совсем так… Время от времени придумывается чтото новое. Или улучшается чтото старое…

– Песчинки в море, – сказал на это Клут. – Капли в струях ливня. Если бы не они – жизнь людей менялась бы от поколения к поколению. Менялась бы к лучшему. Иногда мне хочется броситься на землю, выть и кататься – при мысли о том, каким могуществом обладало бы теперь человечество, когда бы те кто смотрятне выхолащивали его. Им не нужен сильный, умный и умелый человек. Им нужен такой человек, каким он был тысячи и тысячи лет назад. В сущности, роль, которую они предназначают людям, состоит только в том, чтобы мы охраняли Пороги, обеспечивая тем самым безопасность им же. Только и всего. В деревнях гусям и уткам тоже подрезают крылья: иначе птицы будут перелетать через ограды, удирая в озера и болота, тогда как их задача – давать хозяевам мясо, яйца, пух и перо… Вот она – великая тайна этого мира. И в тайне этой – чудовищное преступление тех кто смотрятпротив всего человечества.

– Невероятно, – снова повторил Гархаллокс. – Невероятно… А мы… не могли даже подумать об этом. И Константин… и он тоже…

– Константин – всего лишь человек. Такой же, как и ты. Разве ты увидел то, что увидел, если бы я не открыл тебе глаза?

Гархаллокс потер ладонью лоб и вскинул голову.

– Я должен посмотреть все, что находится в этой Библиотеке! – заявил он. – Я все еще… не до конца верю тебе, Клут. Прости…

– Незачем извиняться. Это не твоя вина. Это – их работа. Многовековая работа.

– Веди меня к Хранителям.

– Конечно, Указавший Путь, пойдем.

Они покинули зал, и дверь за ними с громким всхлипом закрылась.

– Кто они, Хранители? – спросил архимаг ученого, когда они шагали по коридору. – Как они проникли в эту тайну? Ах, да… Верховный Хранитель посвятил их, ты говорил. А он? Как ему все это открылось?

– Слишком много вопросов, – улыбнулся Клут. – Начнем по порядку. Итак, Хранители… Они – не обыкновенные люди. Они – те выдающиеся сыны человечества, в чьи головы приходили светлые идеи. Математики, механики, лекари, маги, историки, поэты, архитекторы, алхимики… Они должны были навсегда пропасть в Тайных Чертогах вместе со своими изобретениями, но были спасены – и доставлены сюда. Теперь они живут в Библиотеке, постигают те знания, что были принесены в эти стены до них, добавляют к тем знаниям свое – и работают, работают, работают. Создают новое, совершенствуют старое. Но главное: хранят и развивают все, что удалось вырвать из жадных лап тех кто смотрят. Умирают одни Хранители, приходят другие. Но достижения их – живут и множатся.

– Когда на небо Шести Королевств взошла Алая Звезда… – нетерпеливо прервал Клута Гархаллокс. – Почему же они не открылись Константину? Сдается мне, что дело тут вовсе не в мудрой предусмотрительности… Они могли бы – и вовсе не открываясь – передать Кругу Истины часть тех знаний, которые помогли бы в нашей борьбе. Оружие, например…

– Разве мощь войска Константина была недостаточна? – спросил ученый. – И потом – Хранители никогда не покидают Библиотеку. Это слишком опасно для всего нашего дела. Только Верховный Хранитель может выходить в мир.

– Почему же он, этот Верховный, не искал встречи с Константином?

Клут почемуто рассмеялся.

– На это есть своя причина, – сказал он. – Очень простая.

– И что это за причина?

– Пока я не могу тебе сказать, Указавший Путь. Ты ведь еще не стал Хранителем…

– Но ведь и ты не Хранитель? А знаешь куда больше, чем я.

– Все мы знаем ровно столько, столько нам положено знать…

В голове Гархаллокса вдруг мелькнула неожиданная мысль.

– Послушай, – сказал он. – Я ведь не первый, кого ты привел сюда?

– Нет, – с гордостью ответил ученый. – Я отыскал в Сирисе и его окрестностях множество достойных. Отыскал и доставил их сюда раньше того, как они сумели воплотить в жизнь свои идеи. То есть раньше того, как на них обратили бы внимание те кто смотрят. За последний год таких людей было двое. Да, их было двое… Механик и маг.

– И все они согласились быть Хранителями, хотя и не могли узнать от тебя всего об этом месте и о тех, кто живет и работает здесь?

– Один из них уже стал Хранителем, – сказал Клут. – Механик. Второй, маг… – Он вздохнул. – Тот оказался слаб. Очень слаб. Слабее чем все, кого я приводил до него. Потому что он не испытывает ненависти к тем кто смотрят. Он не знает этой ненависти, и поэтому ему неоткуда черпать душевные силы. Но он сведущий маг, достаточно талантливый. Раньше я не привел бы сюда такого, как он, остерегся бы. Но теперь так мало осталось магов!.. Пришлось рискнуть. Маклак… Его имя – Маклак, я забыл тебе сказать, он до сих пор отказывается работать с нами. Он до сих пор еще не привык к жизни в Библиотеке. И я боюсь, как бы с ним не случилось…

– Чего? – так и не дождавшись продолжения фразы, спросил Гархаллокс.

– Понимаешь, Указавший Путь… Мудрейшие представители человеческой расы – далеко не всегда и самые смелые. Некоторые пугаются того, что никогда более не увидят солнечного света, никогда не выйдут в мир. И впадают в отчаянье.

Гархаллокс остановился.

– И что же… Что же вы делаете с такими? – спросил он.

– Ты думаешь, мы убиваем их? Нет, Указавший Путь. Никогда. Видишь ли, сюда можно войти через одну из множества дверей. Но выйти обратно – невозможно.

– Односторонний портал, – определил архимаг. – Вот что такое ваши двери.

– Бывает, что отчаявшиеся вернуться к привычной жизни кончают с собой, – сказал Клут. – За ними присматривают, зная это, но… некоторые умудряются обмануть нас. За все время существования Библиотеки было четыре таких случая. Отчаянье этих несчастных оказалось слишком велико – и оно победило. Это большая потеря. Как правило, мы тщательно следим за нашими неофитами, стараемся больше говорить с ними, предоставить им на первых порах все, к чему они привыкли во внешнем мире. И – рано или поздно – они привыкают. Рано или поздно они смиряются. Первое время здесь всем нелегко. И ты тоже, Указавший Путь, привыкнешь к здешней жизни не сразу…

– Постой! – воскликнул Гархаллокс. – Ты привел меня сюда, сказав, что я достоин стать Хранителем… Не означает ли это, что и я тоже больше никогда не покину этого места?

– Конечно, – кивнул Клут, глянув на архимага с некоторым недоумением: мол, как это он до сих пор еще не уразумел такой простой вещи. – Я же говорю, это было бы слишком опасно. Хранителем нельзя стать по своей воле. Потому что никто снаружи не ведает о Хранителях. Ничего из Библиотеки не выходит наружу – иначе они давно бы их обнаружили… Хранителями становятся достойные. Их доставляют сюда, и они остаются здесь до конца жизни. А я… Мои знания не позволяют мне остаться в Библиотеке. То, что знаю я, уже написано в книгах, собранных здесь. Но ты, Указавший Путь… Ты – другое дело. Ты один из самых сильных магов Шести Королевств. Ты – архимаг! Тебе непременно найдется здесь дело! И ты обязательно станешь Хранителем! Разве ты не этого хотел, Указавший Путь?

Гархаллокс почувствовал, как холодок пробежал вверх по его позвоночнику.

– Дда, – ответил он. – Но…

– Что? – спросил Клут. Он посмотрел старику прямо в глаза, и тот поразился, какой непреклонной, жестокой твердостью светился взгляд ученого.

– Это же… неправильно… – непроизвольно сглотнув, сказал Гархаллокс. – Это же… Так поступают – они! Отнимая у человека право решать свою судьбу, как можно добиться для него свободы?

– Подругому нельзя. Время для борьбы еще не пришло. Константин попытался выступить против них открыто – к чему это привело? Сейчас наша задача – оберегать и приумножать человеческие знания. Для того чтобы когданибудь использовать их в новой войне. Когданибудь… Но – хватит пока разговоров. Идем! Теперь пришло время представить тебя Разису…

Клут двинулся дальше, и Гархаллокс поплелся за ним. Мысли бывшего архимага будто окутались вязким туманом. Радость, подхлестывавшая его весь этот день, когда он встретил соратника – того, кого столько времени мечтал найти, – испарилась. Жадный интерес к тому, что собрано в этой Библиотеке, – попросту исчез. Услышанное им от Клута словно оглоушило Гархаллокса. Некоторое время он никак не мог сосредоточиться на какойто одной мысли. Они прошли этот коридор и снова повернули налево. И в этот раз Гархаллоксу показалось, что коридор, по которому он идет, несколько короче предыдущего. Они прошли мимо еще одной закрытой металлической двери в стене и опять повернули – и опять налево. Теперь под ногами старика и Клута глухо стучали ступени, выложенные теми же серыми каменными плитами. Ступени уводили вниз.

Лестница вывела архимага и историка в очередной коридор, в котором имелось уже три двери – две располагались напротив друг друга. И одна, поменьше и пониже, чуть поодаль от них. Этот коридор был в длину не полсотни шагов, как тот, самый первый, а – гдето около тридцати.

«Скрытая Библиотека… – неожиданно стукнула в голове Гархаллокса мысль. – Это ведь башня… Башня наоборот. Растущая вниз, а не вверх…»

Он провел ладонями по лицу. Эта пришедшая вдруг в голову мысль пробудила его разум.

– Ты сказал: Разис, – обратился он к своему спутнику. – Кто это?

– Один из Хранителей, – ответил Клут. – Старейший Хранитель этой Библиотеки. Тебе обязательно нужно поговорить с ним. Потому что – я вижу – и ты, Указавший Путь, напуган предстоящим тебе подвигом.

– Напуган? – нахмурился Гархаллокс. – Вовсе нет. Я… скажем, обескуражен. И не предстоящим подвигом. А – его неотвратимостью.

– Это пройдет, – заверил Клут. – Разис – один из самых мудрых людей своего времени. Как и все Старейшие Хранители Скрытой Библиотеки.

– Надо полагать, – проговорил архимаг, чтобы сменить неприятную ему тему разговора, – Верховный Хранитель избирается из числа этих Старейших?

– Нет, – покачал головой ученый. – Верховный Хранитель – был, есть и будет. Никто никогда его не сменит.

– Человеческий гений дошел до того, что открыл способ, как смертным становиться бессмертными? – поразился Гархаллокс.

– Ты опять спешишь, – чуть улыбнулся Клут. – Очень скоро ты обо всем узнаешь.

И Гархаллокс замолчал, погрузившись в себя. Все то новое, что он узнал, обрушилось на него, точно бревна. Слишком много… Даже раздражение его иссякло. Разум его, стиснутый в завале, все искал возможности разглядеть в хаотичном нагромождении мыслей какуюлибо стройную закономерность. Но там, где вроде бы брезжил просвет – оказывался тупик. Чтото не сходилось… Многое – из услышанного от Клута – было неправильным… И опасным. Но ведь так не должно быть?

Они остановились у той двери, которая выглядела меньше прочих двух, находящихся в этом коридоре. Ученый наложил ладонь на округлую панель, дверь, точно вздохнув, взлетела вверх и исчезла в потолке. Гархаллоксу открылась крохотная комнатка, в которую едва могли поместиться три или четыре человека, – она походила на пустую кладовую комнату.

Клут вошел первым. Гархаллокс ступил следом за ним. И дверь тотчас же опустилась, отрезав их от пространства коридора.

– А это что такое? – вяло поинтересовался архимаг.

– Спускатель, – сказал Клут. – Он так называется, но – помимо того, что может опускать людей на нижние уровни Библиотеки – может еще и поднимать оттуда наверх. Чрезвычайно полезное изобретение. Многие из Хранителей стары, им трудно передвигаться по лестницам…

Он положил руку на небольшое колесо, которое Гархаллокс сначала и не заметил. Ученыйисторик принялся крутить колесо, и видно было, что оно поддавалось легко. С первым же оборотом гдето за пределами спускателя натужно заскрипелизабряцали детали невидимого механизма. У Гархаллокса перехватило дыхание, когда он понял, что эта тесная коробка стремительно понеслась вниз.

Рассвет еще едва брезжил, когда рыцарь Северной Крепости Порога сэр Оттар выехал в поле. По его левую руку, вдалеке, в голубой дымке, высились острые крыши какогото города (вчерашним вечером, когда путники останавливались на ночлег, они наблюдали, как этот город светился множеством огней). Впереди, почти что на самом горизонте, бесформенной лиловой шевелюрой громоздился лес. Высокое небо было еще мутносерым, темным, а у самой земли, над травами, белел слоистый туманец. И изза этого туманца казалось, что свет рождающегося дня должен не спуститься с неба, а подняться изпод земли.

Проехав около получаса в бесцветной тишине, слабо подкрашенной редкими трелями утренних птах, Оттар спешился, закрепил поводья на седле. И пошел себе дальше, низко опустив голову, вглядываясь в травы под ногами, изредка останавливаясь, чтобы поднять голову и принюхаться.

Травы, которые ему предстояло отыскать, непременно нужно было сорвать на рассвете, когда солнечные лучи еще не успели разогреть землю. Только тогда сваренное из них зелье, могущее исцелять от лихорадки и простуды, обретет наибольшую эффективность. Оттар шел, проговаривая про себя диковинные названия растений, припоминая их вид и запах.

Подумать только! Не так уж и давно он полагал магию – подлым искусством, недостойным уважающего себя и требующего уважения от других рыцаря. Воины его родины разили своего врага и безо всякой магии. Почти совершенно без магии обходились и рыцари Ордена Северной Крепости Порога, уничтожая Тварей, поднимавшихся из темных морских глубин. Но боги повернули дорогу судьбы северного рыцаря к Туманным Болотам. Только там, близ Болотной Крепости Порога, сэр Оттар понял, что есть и такие Твари, справиться с которыми без магии – невозможно. Будь ты опытнейшим рубакой и первейшим силачом, а ежели запорошат тебе глаза, заставив видеть то, чего нет, – грош цена твоим ратным умениям и твоей силе. А возможность залечить тяжкие раны чудодейственным отваром или просто даже заклинанием? А способность атаковать врага на расстоянии, не применяя оружия? Или отражать подобные атаки?..

Но главное, что постиг Оттар на Туманных Болотах, – необходимость учиться. Никогда не останавливаться на пути познания, будь ты безусый юнец или умудренный годами старец. Держать разум открытым, постигать новое каждый день и каждый час, не пропускать мимо своего сознания ничего, даже кажущегося ненужным и неважным.

Северный рыцарь был взбешен, когда ему отказали в праве войти в Болотную Крепость. Не сразу до него дошло, что сделано это было в силу однойединственной причины – он не достиг еще уровня рыцаряболотника, а значит, находиться в непосредственной близости от ужасного Болотного Порога – попросту было опасно для его жизни.

И Оттар дал клятву стать достойным войти в Крепость болотников. Он начал учиться. И все еще продолжал обучение, покинув Туманные Болота (благо учителя, лучшие, каких только можно вообразить, находились рядом с ним). Но только недавно он начал понимать, какую невообразимую бездну знаний ему придется впитать, чтобы стать таким же запредельным бойцом, как брат Герб или брат Кай. Истинно невообразимую бездну знаний… Понимание этого не заставило его опустить руки. Потому что на родине Оттара, в Утурку, Королевстве Тысячи Островов, говорили: как бы ни был крепок лед, рано или поздно росток пробьется к свету…

Но все же изучение магии давалось северянину трудно, труднее прочих боевых искусств, постижение которых являлось обязательным для болотников. Прежде чем получить возможность приступить к работе с заклинаниями, основам создания и правилам пользования амулетами и оберегами, Оттар должен был научиться познавать суть явлений мира, подойти к открытию потаенных механизмов управления этими явлениями… А для этого надо было привыкнуть жить, постоянно анализируя все, с чем сталкиваешься, принимать решения и действовать, руководствуясь исключительно разумом, а не чувствами и инстинктом. Только так проникнешь в изнанку действительности, и – следовательно – обретешь контроль над тем, что происходит вокруг тебя.

– Во всем этом мире не может быть ничего такого, чему нельзя было бы найти объяснения, – втолковывал Оттару Кай. – А отыскав объяснение, ты вникнешь в сущность явления. А вникнув в сущность, ты сможешь этим явлением управлять. Вот этото и есть магия. Искать непонятное и делать его понятным.

Северянин не возражал своему учителю. На словахто все было ясно. А вот на деле…

– Получается, – ожесточенно скребя в затылке, говорил Оттар, – на всем белом свете нет ничего невозможного. Все, чего тебе захочется, ты сумеешь сделать. Так? Магия, выходит, всесильна?

– Нет, – возражал Кай. – Всесилен – человек. Магия – всего лишь орудие в его руках. Средство постижения мира.

– Ну а ежели… – продолжал натужно размышлять северный рыцарь, – ежели так оно и есть… Почему же тогда люди всесилиято своего не видят? Живут – кроты кротами…

– Непонятное рождает страх, – отвечал юный болотник. – А страх ведет к отторжению и лени. Страх – вот то главное, что необходимо преодолеть прежде всего.

– Страх! – фыркал Оттар. – Ну, в этом ты чтото путаешь, брат Кай. Вот меня взять… Разве я чего боюсь? Да ничего! А в магию эту вашу въехать все никак не получается…

– Страх, брат Оттар, – отвечал Кай, – штука гораздо более глубокая и сложная, чем ты привык полагать.

– Чего тут полагать? – парировал северянин. – Страх – он и есть страх. Удел слюнявых слабаков. Я что – слабак, что ли? Получается, я не могу врубиться в магическую премудрость, потому что чегото боюсь?

– Да, – вдруг неожиданно подтвердил Кай. – Потерять себя прежнего. Потерять веру в то, что физическая мощь, коей тебя щедро наградили боги, не та сила, которая правит миром.

– Нет, этото я понял!..

– Ты не достиг окончательного понимания. Ты не признался в этом самому себе. Потому что подспудно знаешь: признаешься – и выпустишь из глубин своей души ужас осознания собственной слабости.

– Ууу… – стонал Оттар, ушибленный тяжестью этих громоздких слов. – А попрощето объяснить – это как, можно?..

– Можно, – соглашался Кай.

И разговор начинался сначала…

Взошло солнце. Тишина растворилась в пении полевых птиц и стрекотании очнувшихся от сна дневных насекомых. Искомые травы он собрал и сложил в поясную сумку – значит, задание, полученное от Кая, можно было считать выполненным. Пришла пора возвращаться в лагерь, чтобы поспеть к тому часу, когда его спутники снимутся с места. Оттар бросил взгляд в сторону далекого города и проглотил слюну. Завтрак он уже совершенно точно пропустит… но отобедать уговорились в стенах этого вот города. Денег, тех, что барон Жаром упросил принять его высочество принцессу Литию, оставалось еще порядочно. Должно было хватить на десяток самых шикарных трапез в самых шикарных трактирах. И это тем более хорошо, что до Дарбиона осталось не более трех дней пути – больше двух недель прошло с тех пор, как путники покинули гостеприимный замок щедрого барона.

Прежде чем вскочить на коня, северный рыцарь глянул в сторону леса, к которому здорово приблизился, пока искал травы. Глянул и… отпустил руку, сжавшую луку седла.

Над лесной опушкой беспокойно кружились птицы.

Слышать и видеть то, что другие ни за что не могут услышать и увидеть, то есть обращать внимание на детали, которым все прочие не придали бы никакого значения, – являлось, пожалуй, одной из самых сложных наук, постигаемых болотниками. Оттар не раз честно признавался самому себе в том, что пройдет еще немало времени, прежде чем он до конца освоит эту премудрость. И сейчас рыцарь довольно усмехнулся. Птицы явно чемто обеспокоились. Можно было рассмотреть опушку леса – там никого не наблюдалось. Поросли кустарника – и только. Но ведь у беспокойства птиц имелась причина… Значит, на лесной опушке чтото происходило.

– Хорошо… – пробормотал Оттар, – хорошо… Лучше, чем обычно.

Он даже оглянулся, словно ища когото, кто еще, кроме него самого, мог бы похвалить его за наблюдательность. Но ни брата Герба, ни брата Кая, конечно, рядом не увидел.

Тогда северянин взлетел в седло и направил коня в сторону леса.

Тех, кто прятался на опушке, он услышал раньше, чем увидел. Эти люди, впрочем, и не особенно таились. Иначе зачем им, залегшим в густом кустарнике, было бы перекрикиваться друг с другом, оглашать окрестности кашлем, сморканием и лязгом оружия?

«Не менее трех десятков, – определил Оттар, – ничего себе толпа… Непохоже на разбойничью засаду. Да и кого тут дожидаться, ранних грибников?..»

Тем не менее северянин вытащил из наспинной перевязи топор, а в руку, которой держал поводья, взял один из метательных ножей. Коня он пустил шагом, а сам низко пригнулся за конской шеей, чтобы обезопасить себя от возможных стрелковых атак.

Но никаких атак не последовало.

Когда до опушки оставалось всего несколько шагов, из ближайшего к Оттару кустарника вынырнула всклокоченная рыжая голова.

– Добрый господин! – трагическим шепотом запричитал рыжий. – Никак не можно ехать сюда! Уезжайте, уезжайте!

– Чего такое? – поинтересовался северянин.

– Нехорошо здесь! – также шепотом сообщил рыжий. – Нельзя!

– Что ж ты сожрал такое, любезный, ежели от своих кустиков людей отпугиваешь? – не удержался Оттар и сам гоготнул над собственной шуткой.

– А? – захлопал глазами новый знакомый.

Кусты зашевелились – и тут, и там. Прятавшиеся показали себя. Оттар с удовольствием отметил, что почти не ошибся в определении их количества – людей было немногим менее тридцати. Один из них – немолодой мужчина с очень худым лицом и бородой настолько пышной, что невольно думалось: такой бороды хватило бы еще на пару человек – глянул на северянина сурово.

– Кто ты, путник? – приглушенным строгим голосом спросил он.

Оттар внимательно оглядел мужчину. На нем были легкие доспехи пехотинца и круглый шлем. Вооружение пышнобородого разглядеть оказалось невозможно, так как кустарник скрывал его до пояса, но отчегото казалось: этот мужчина наверняка из тех, кто постоянно носит при себе меч или ручной топор. И умеет с ними обращаться.

В руках у тех, кто поднялся из своих укрытий, были копья и алебарды.

– А ты кто? – спросил в ответ Оттар.

Пышнобородый нахмурился, в свою очередь разглядывая северянина. По кожаному доспеху, боевому топору и нескольким метательным ножам, висящим на поясе, в Оттаре легко можно было узнать воина. А по тому, что он путешествовал в одиночестве и налегке – предположить наемника, ищущего хозяина.

– Я первым задал вопрос, юноша! – рыкнул пышнобородый. – И хочу услышать ответ на него как можно скорее. Иначе придется препроводить тебя в тюрьму города Арлема. А там умеют быстро развязывать языки!

– Ишь ты… – пробормотал Оттар, подумав, что пышнобородый, скорее всего, служит в городской страже. Но зачем он и его товарищи забрались так далеко от своего Арлема? – Рыцарь Ордена Северной Крепости Порога сэр Оттар! – подбоченившись, представился северянин.

Люди из засады пооткрывали рты. А пышнобородый озадаченно поскреб в затылке, для чего ему пришлось сдвинуть свой шлем набок. Некоторое время Оттар наслаждался произведенным эффектом. До Дарбиона оставалось всего три дня пути, и поблизости от великого города не могли не слышать о подвигах рыцарей Порога, уведших принцессу изпод самого носа узурпатора Константина.

– Тот самый? – недоверчиво спросил пышнобородый.

– А то ж, – коротко подтвердил Оттар. – Ну как – желание меня в застенки волочь пропало?

– Не гневайся, сэр Оттар… Как же нам тебя признать? Не видели ни разу… Слышать, конечно, слышали… Я – Гуам по прозвищу Длиннорукий, – сказал свое имя пышнобородый, – старшина городской стражи Арлема. А это мои ребята, городские стражники – два десятка отборных молодцов… Ну и еще семеро горожан – кто с нами согласился идти.

Оттар окинул критическим взглядом «отборных молодцов», пялившихся на него с разинутыми ртами. На родине северянина один престарелый охотник за тюленями мог бы с легкостью раскидать десяток таких «молодцов». Да, по правде говоря, чего ожидать от стражников захолустного городка?.. Они, наверное, только кабацкие драки разнимать приучены…

– Ну и что же, Длиннорукий Гуам, вы здесь делаете? – начальственным тоном спросил Оттар.

Тут арлемцы загомонили все разом. Гуам резко вскинул руку вверх, обрывая шум.

– Чего разорались?! – зашипел он, бросив быстрый взгляд в сторону леса. – С ума посходили?.. Мы, сэр Оттар, – заговорил, как и ожидал северянин, тоном почтительным, – здеся королевскую волю выполняем. Орду злых колдунов, которых пожечь надо, из леса выковыриваем! А они… Истинно – Андар Громовой послал тебя нам! Очень уж… сильные эти колдуны оказались. Не справляемся мы… Почитай, второй день тут стоим, сколько раз взять их пытались, и… Четверо уж полегло из наших. А назад нам ходу нет, потому как – королевская воля. И на подмогу к нам никто не идет. Стражники, какие есть в городе, все здесь. А горожане боятся. Кроме этих семерых…

– Колдуны… – протянул Оттар.

– Они, твари поганые! – подтвердил Длиннорукий. – Засели в чащобе – и никуда. Ну уж теперьто – с тобойто, сэр Оттар – мы быстро с ними справимся!

Оттар медленно спешился.

Он вовсе не испугался. Он попросту трезво понимал, что в битве с магами шансов у него немного. Чего стоит топор против пучка смертоносных магических молний? Наиболее здравым решением сейчас было бы – вернуться в лагерь и позвать на помощь брата Кая и брата Герба. Но это значило – погасить героический ореол собственного имени. Пусть и в глазах у кучки испуганных стражников и городских мужичков. На это северянин пойти никак не мог.

– Так, – деловито начал северный рыцарь. – Значит, в чаще засели?

– В чаще, – заторопился вперед Гуама рыжий. – Как мы к ним лезем, они страх на нас насылают, а потом и чудищ призывают всяких: демонов ужасных… а то и просто – волков и медведей. И мы того… отступаем…

«Удираем без оглядки», – перевел про себя Оттар.

– А как из леса выберемся, чудища отстают… Ну а кто не такой проворный… От того только косточки и остаются.

– Оборону держат, получается, – резюмировал северянин.

– Зачаровали они лес, – вздохнул Гуам. – Ублюдки нечестивые. Но уж с тобой, сэр Оттар, мы их быстро…

– Сколько их? – спросил рыцарь.

– Пятеро, – быстро ответил Длиннорукий.

– Где то место, в котором они скрываются?

– Мы не знаем. Мы даже не видим их. Просто – когда мы углубляемся в лес шагов на сто, вдруг страх нас такой охватывает: ни ногой, ни рукой не шевельнуть, а потом – изза деревьев появляются призванные ими твари. И… И все.

Оттар некоторое время напряженно размышлял. Единственный выход в этом положении – подкрасться незаметно, чтобы можно было разрешить дело рукопашной. Чтобы маги не успели пустить в ход грязное свое искусство. Но глупо было и думать о том, чтобы подкрасться к врагу незамеченным, имея за спиной толпу стражников с их копьями и алебардами.

– Пойду один, – сказал северянин. – А вы… коня постерегите.

Оттар укрепил топор за спиной – руки следовало освободить для метательных ножей. Это на тот случай, если его всетаки заметят и нужно будет вывести из строя как можно больше противников. Затем глубоко вдохнул и, словно пловец в холодную воду, скользнул в тень лесных деревьев.

Он двигался быстро и бесшумно, чутко прислушиваясь и внимательно приглядываясь к тому, что происходит вокруг него. Это нужно было для того, чтобы в необходимый момент замереть, став незримым для всего окружающего мира. Внезапно обоняние его резанул неестественный для леса запах. Остро пахло застоявшейся кровью. Пройдя несколько шагов вперед, Оттар остановился на краю небольшой полянки, трава на которой была вытоптана и вырвана почти полностью. По всей поляне темнели разбросанные среди комьев земли окровавленные части человеческого тела… Двух тел – понял северянин, приглядевшись внимательно. Двоих арлемцев неведомые твари растерзали, словно рассвирепевшие псы – тряпичных кукол. Оттар поднял голову вверх и увидел застрявшую на ветке оторванную ногу, обутую в прохудившийся сапог.

Он осторожно обошел полянку и скоро наткнулся на еще один труп. Труп, облаченный в дрянные доспехи, был целехонек. Казалось, стражник просто утомился и лег поспать под деревом, положив рядом с собой алебарду. Вот только на его горле багровели следы звериных зубов.

«Волчьи…» – мгновенно определил Оттар.

Все это означало то, что он шел в верном направлении. И что цель уже близка…

Неожиданно рыцарь упал на землю и замер. Затаиться Оттара заставили вовсе не подозрительный шорох или нечто, что он мог увидеть, а чувство опасности, которому за всю свою недолгую, но наполненную событиями жизнь юноша привык безоговорочно доверять. Было тихо и ничего не происходило, но он все не вставал. Рыцарь пролежал довольно долго, пока не решился поднять голову и осмотреться.

Ничего. Ничего и никого. Только беспечная птаха порхнула над его головой с одного куста на другой по какимто своим птичьим делам.

Но это чувство – словно ктото невидимый вперяет в него свой взгляд – не отпускало.

Северянин бесшумно выругался, снова приник к земле.

«Наваждение какоето», – подумал он.

Но это не было наваждением. Тягостное чувство близкой опасности, ощущение того, что он открыт для атаки неведомого чужака, стало еще более тягостным. Чужой взгляд прожигал доспехи, проникал под кожу, заставляя мышцы натягиваться и трепетать. Но и это оказалось не самым неприятным… Вскоре пришло другое чувство: будто чьято рука заползла в голову рыцаря, зарылась в его мысли, бесцеремонно перебирая их одну за другой.

И тогда в душе Оттара родился страх. Такой, какого он не испытывал никогда. Такой, какого он и не мог испытать. Страх беззащитной жертвы перед безжалостным и сильным хищником.

Оттар крепко зажмурился, осознав в какойто момент, что не может пошевелиться. В глотке у него забурлил крик, но… так и завяз во рту комом вонючей болотной тины.

Потому что весь этот кошмар вдруг кончился.

Несколько мгновений рыцарь еще лежал, тяжело дыша, ощущая, как ползут по телу медленные струйки вязкого пота. А потом стал приподниматься, готовясь в любой момент отразить нападение.

«Подлая магия, – мысленно зарычал северянин. – Вот оно что значит – как страхто напускают. Эти чародеи хотели заставить меня бежать. Как тех болванов… Но ничего у них не получилось!.. А теперь – держитесь!»

Он встал на ноги, держа перед собою метательные ножи. Если верить рассказам стражников (а не верить этим рассказам никакого повода не имелось), следовало ожидать появления чудища.

Но никого не было рядом. Никакой Твари, в которую можно было метнуть ножи. Не успел Оттар полностью осознать это, как услышал прямо перед собой все нарастающий зловещий шорох.

Рыцарь был готов к бою с каким угодно демоном (сколько он перевидал смертоносных Тварей за время своей службы в Северной Крепости Порога!), он, наверное, был бы даже раздосадован, если бы на него выскочил медведь или волк – или какая другая зверюга, не представляющая ни малейшей опасности для рыцаря Братства Порога… Но того, что он увидел, он никак не мог ожидать.

Эта Тварь…

Тварь имела небольшое черное тело – изогнутое во многих местах, как обрубок толстого корневища. Передвигалась она над земной поверхностью, и передвигалась очень быстро. Она мчалась на Оттара, ловко цепляясь то одной, то другой из множества длинных конечностей за ветви и стволы деревьев. Из разинутой пасти, располагавшейся в нижней части туловища, огромной плоской змеей высовывался черный язык, этим языком Тварь будто ощупывала воздух перед собой.

Северный рыцарь отступил на шаг и сцепил зубы, когда понял, что конечности Твари – никакие не щупальца и не когтистые лапы, а руки и ноги, очень похожие на человеческие, только намного длиннее.

– Не может… – высвистел Оттар сквозь стиснутые зубы, – быть…

Но Тварь была. Оживший кошмар из его снов. Чудовище, явившееся в реальность из небытия.

И снова сильнейший приступ страха скрутил внутренности рыцаря в тугой холодный комок. Оттар не побежал прочь от Твари только потому, что вопреки его сознанию сработал отточенный бесчисленными сражениями инстинкт воина.

И все изменилось. Оттар больше не думал. Рыцарь уже ухнул в холодную ярость битвы, как в прорубь, и все его чувства и мысли подчинились одной цели – уничтожить врага.

Он метнул в Тварь оба ножа, один за другим.

От первого ножа чудовище увернулось, скакнув на ветку выше, второй нож – поймала извивающимся языком. И швырнула добычу в зубастую свою пасть.

Северянин мгновенно вытащил оставшуюся пару ножей и отступил снова, прикидывая для броска скорость приближения Твари.

Последние два ножа он метал почти в упор. Но это не помешало Твари схватить их своим черным языком и пожрать. Освободившись от метательного оружия, Оттар выхватил из перевязи боевой топор и отпрыгнул за ближайшее к нему дерево – как раз в момент, когда Тварь бросилась на него, предварив атаку упругим ударом черного языка, пронзившим тот кусок пространства, который за мгновение до этого занимал рыцарь.

Тварь промахнулась, врезавшись в землю. Это позволило Оттару нанести по врагу хорошо рассчитанный мощный удар.

Тяжелый боевой топор со всего маху обрушился на корявое тело – повыше лязгающей зубами пасти – обрушился и… отскочил. Будто Оттар ударил не живое существо, а гранитный валун. Северянина отбросило назад. Он едва не выронил топор, правую руку свело гудящей болью.

Тварь развернулась, подпрыгнула и, уцепившись двумя парами рук за толстую ветвь, сильно дрыгнула ногами – раскачиваясь, чтобы прыгнуть. Никаких повреждений у чудовища заметно не было.

– Гнида… – изумленно прохрипел Оттар, перебросив топор в левую руку. – Ах ты ж гнида…

Удар, который он нанес, и на самом прочном камне оставил бы хоть какуюто царапину. Такой удар совершенно точно заставил бы Тварь если не опрокинуться, то хотя бы отшатнуться. Но в момент, когда топор врезался в ее тело, она даже не шелохнулась, будто рыцарь и в самом деле бил по скале. А еще удивила невероятная ловкость чудовища, с которой оно перехватывало брошенные умелой рукой ножи…

В голове Оттара снова зашевелились сомнения в реальности происходящего. Он словно находился в пространстве сна – где не действуют привычные законы. Этой Твари просто не должно было существовать. Она – порождение небытия, а не дитя действительности. Ей нет места в этом мире… Может быть, ее и нет здесь? Может быть, чудовище – просто искусно наведенный морок? Магический обман?..

Тварь прыгнула на рыцаря сверху. Уже не пытаясь атаковать или защищаться, Оттар отскочил в сторону, ударившись плечом о ствол молодого ясеня. Создание выстрелило в него змееподобным языком – северянин бросился на землю и откатился как можно дальше. А снова поднявшись на ноги, увидел, что язык Твари, как острейшим клинком, срезал древесный ствол.

Нет, это не морок… Да и глупо было бы такое предполагать. Те четверо, что полегли в этом лесу, – убедительное доказательство реальности напускаемых неведомыми магами на людей Тварей.

Чудовище скакнуло на дерево – а оттуда снова ринулось на рыцаря.

Оттар, почти не целясь, метнул в Тварь топор. Тяжелое оружие свистнуло в воздухе – и исчезло в зубастой пасти. Траектория и скорость полета чудовища нисколько не изменились, точно оно проглотило не тяжелый боевой топор, которым не всякий сможет и размахнуться, а – почти невесомого мотылька. Рыцарю, потратившему время для броска, не хватило доли мгновения, чтобы избежать столкновения. Какимто чудом он все же успел увернуться от хлесткого удара смертоносного языка Твари – язык вскользь резанул его по груди и плечу, вспоров дубленую кожу доспехов и грубую ткань рубахи. Будто каменная дубина великана, корявое тело чудовища сшибло Оттара на землю – с такой силой, что он катился несколько шагов – пока не ткнулся со всего маху в громадный, в два обхвата, пень.

Цепляясь за пень, воин поднялся. Голова гудела, под доспехами хлюпала кровь, во рту было солоно и горячо. Чудовище, урча, приближалось к нему, медленно, по кругу – словно понимало, что некуда деться от него обезоруженному и раненому человеку.

Ничего не оставалось, кроме как бежать. Но что дало бы позорное это бегство? Чудовище способно было, прыгая по ветвям, передвигаться с громадной скоростью. Лишь оказавшись на открытом пространстве, оно уже не смогло бы преследовать его с той же прытью – строение несуразного тела чудища такого не позволило бы… Но вырваться из леса никак не удастся, – Тварь настигнет его раньше.

От бессилия Оттар заорал.

Тварь скакнула вверх, пролетела над головой рыцаря и влепилась всеми восемью своими конечностями в ствол ближайшего дерева. И, до жути неестественно вывернув суставчатые лапы, обратила к северянину лязгающую зубастой пастью переднюю часть тулова. Оттар вскочил на ноги.

Тварь несколько раз хлестнула перед собой языком, сшибая листья с ветвей. Конечности ее напряглись – чудовище готовилось для очередного прыжка. Который – что вполне вероятно – мог оказаться для Оттара последним. Возможно, рыцарь сумеет увернуться от этой атаки, но Тварь, неуязвимая и не знающая устали, рано или поздно его достанет… Спасения не было.

«Человек всесилен, – горько качнулись в его голове слова Кая. – Потому что во всем этом мире не может быть ничего такого, чему нельзя было бы найти объяснения А отыскав объяснение, ты вникнешь в сущность явления. А вникнув в сущность, ты сможешь этим явлением управлять… Как тут вникнешь в сущность этого урода, если его вообще не должно быть здесь?..»

И тут его ожгло неожиданной мыслью – будто ударом плетью.

Чудовище прыгнуло на Оттара, со свистом рассекая воздух лезвием языка.

ГЛАВА 3

Двери спускателя открылись и выпустили Гархаллокса и Клута во тьму.

Архимаг прошел несколько шагов и остановился, наткнувшись на спину ученого. Он ожидал, что сейчас щелкнет рычажок – и вспыхнет свет, но этого не случилось. Клут впереди него с шипением втянул сквозь зубы воздух.

– Что происходит? – спросил Гархаллокс.

– Иди за мной! – откликнулся Клут.

Быстро удаляясь, зашлепали по каменным плитам его босые ноги. Гархаллокс рванул следом, и под подошвами его сандалий захрустели битые стекла.

«Ктото разбил потолочные лампы? – метнулась в голове архимага испуганная мысль. – Странно, что Клут не напоролся на осколки…»

Впереди послышался звучный всхлип – это, как догадался Гархаллокс, открылась дверь. Вытянув перед собою руки, чтобы ни на что не наткнуться, дальше архимаг пошел медленнее. Пока он в кромешной темноте гадал, переступил ли порог комнаты или еще нет – чтото мягкое и тяжелое неожиданно оказалось у него под ногами. Гархаллокс споткнулся и упал на это чтото… на ощупь напоминающее большой, туго набитый мешок, сплошь перемазанный липкой грязцой. Торопясь подняться, архимаг оперся на «мешок», руки его соскользнули, и старик ткнулся лицом в эту липкую грязцу. Гадливо отплевываясь, он запрокинулся назад, рывком поднялся и, шатнувшись, наткнулся на невидимый в темноте стол, с которого тут же загремели на пол какието склянки.

А поодаль – на расстоянии в несколько шагов – снова послышался механический вздох. Это открылась еще одна дверь.

– Иди за мной! – долетел до Гархаллокса голос Клута, приглушенный и злой.

Архимаг двинулся на голос, и под ногами его отвратительно чавкнуло.

– Я не вижу тебя! – в отчаянии крикнул Гархаллокс – темнота, в которой он увяз, пугала.

В ответ Клут снова зашипел – както незнакомо и страшно.

«Он что – может видеть в темноте?..» Эту мысль архимаг не успел додумать до конца. Потому что тьма мгновенно разорвалась ярким желтым светом. И «вспыхнувшая» действительность оказалась настолько неожиданной, что Гархаллокс, привыкший за долгую свою жизнь ко многому, едва удержался от вскрика.

Первое, что он увидел, – это стоящего на пороге открывшейся двери Клута. Странно преобразился Клут. В нем уже совершенно ничего не осталось от полоумного садовника. Лицо ученого выражало решимость и силу, осанка его утратила обычную сутулость – он словно и ростом стал выше. Над лысой головой Клута сиял, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, огненный шар. Этот шар и являлся источником света, заливавшего всю комнату, в центре которой обнаружил себя Гархаллокс. Комната эта была заставлена стеллажами, высотою достигавшими потолка. Книги и свитки наполняли полки. Почти вплотную к стеллажам стояли столы, а на столах поблескивали от огненного света бесчисленные колбы и котелки, над некоторыми из которых еще поднимался пар, а над некоторыми – дым.

А под ногами архимага плавал в луже крови труп старика. Длинный балахон еще недавно был светлым, но сейчас кровь сделала его чернокрасным. Этот старик погиб быстро и почти безболезненно – тут же определил ошарашенный Гархаллокс. Тяжелым мечом или топором старику, увлеченному работой, отделили голову от тела: хоть труп лежал на спине, голова, державшаяся на куске кожи, была неестественно вывернута лицом к полу. Архимаг посмотрел на свои руки – ладони оказались выпачканы кровью.

– Это Разис, – быстро проговорил Клут.

– Кто… кто это сделал?.. – прошептал Гархаллокс. – Ты же говорил, что Хранителям в Библиотеке ничего не угрожает?

– Мы опоздали всего на четверть часа, не больше, – не отвечая на вопрос архимага, сказал ученый и, поднеся руки к лицу, както поособому сплел пальцы.

Этот жест отчегото встревожил Гархаллокса еще больше.

– Ты говорил мне, что не изучал магии, – сказал Указавший Путь. – Как же мне тогда понимать?..

– Простенькое заклинание, чтобы осветить помещение, ты мог бы произнести еще ребенком, – снова не дал договорить Гархаллоксу Клут, – когда только еще начинал обучение.

– Но зачем ты лгал мне?

– Я не лгал тебе, архимаг. Просто я говорил только то, что тебе нужно было знать.

– Но почему? Неужели я бы, не понял? Неужели ты считаешь, что я недостаточно предан тому делу, которому посвятил всю свою жизнь?

– Говорю тебе снова: всему свое время. И сейчас уж точно не до пустых разговоров.

Из темноты расстилавшегося за открытой дверью коридора не было слышно ни звука. Мертвая тишина застыла в коридоре. Клут на мгновение замер, подняв голову вверх, к потолку, точно прислушивался.

– Что здесь такое творится? – выдохнул Гархаллокс. – Это они, да? Это – они?! Ты говорил, они ни за что не смогут пробраться сюда…

– Помолчи, ты мешаешь мне, – ответил ученый. Он выглядел крайне сосредоточенным. Не напуганным или встревоженным, а именно – сосредоточенным.

– Ты говорил, здесь безопасно!..

– А здесь и есть – безопасно, – резко перебил Гархаллокса Клут. – Здесь всегда было безопасно… – Дальше он говорил, обращаясь к самому себе: – Они появились здесь, на этом уровне… нет, выше… Уровнем выше. Они не использовали обычные входы – это очевидно – иначе я бы узнал о вторжении, как только оно произошло… – Клут закрыл глаза, и речь его стала медленнее. – Они сразу кинулись вниз – по лестницам, потому что пользоваться спускателем не умеют… Даже вряд ли представляют себе, что это такое. Разгромив нижний ярус, бросились наверх… Они… они появились группами… Ктото бросался вниз, ктото сразу бежал наверх. Неорганизованны… И сознание их помутнено – яростью, и ярость эта вызвана магическим вмешательством. Святые демоны! Вход еще не закрыт. Они… Нам следует ждать еще гостей…

– Мы же были наверху! На самом верхнем ярусе! Там ведь все тихо… И никого нет…

– Значит, они не успели добраться до самого верха. Тихо… Библиотека строилась так, что никакой звук не может просочиться из комнат в коридоры и с одного яруса на другой – чтобы Хранители, занятые своими занятиями, не мешали друг другу… – Клут на мгновение замер, и плечи его несколько раз вздрогнули. – И на дверях комнат и лабораторий нет запоров. Библиотека надежно защищена от вторжений! – вдруг выкрикнул он, со злостью взглянув на Гархаллокса, будто тот был виноват в случившемся. – Но внутреннее ее убранство предназначено не для зашиты от нападения, а для – работы!

– Они – это кто? – так же тихо, как и Клут, проговорил Гархаллокс. – Кто вторгся сюда?

– А теперь о том, что нам делать… – Не потрудившись ответить на заданный вопрос, Клут отвернулся от архимага. – Оставайся в этой комнате и постарайся сидеть под одним из этих столов тихо, будто мышь. В недоброе время ты пришел к нам…

– Ты обвиняешь меня в том, что это я привел врага?

– Нет. Ты не успел бы… К тому же… – Ученый протянул руку к Гархаллоксу, и тот почувствовал резкий укол в грудь – будто горячей рукой. – Это не ты… Нет, это не ты…

– Да кто ты сам такой?! – закричал Гархаллокс, отшатываясь.

– Я тот, кто нужен тебе, – ответил Клут, морщась изза того, что ему пришлось отвлечься. – И всему человечеству. Я – враг твоего врага.

– Но ты – не Клут! Только мы оказались в этой Библиотеке, я стал замечать, как ты… становишься другим… Я замечал, но… не мог полностью осмыслить это…

– Я – это он. Но он – это не я. Во мне много таких клутов, Указавший Путь… И, когда я пожелаю, я становлюсь одним из них. Береги себя, потому что ты нужен нам. Будет бой, но он скоро закончится.

С этими словами Клут выскочил в коридор. Гархаллокс остался стоять посреди комнаты. Он несколько раз вдохнул и выдохнул. В голове его царил полнейший сумбур. О чем говорил… тот, кто называл себя историком Клутом? Архимаг кинул взгляд на мертвое тело в луже крови…

– Береги себя… – пробормотал он слова, сказанные ему только что. – Потому что ты нужен нам…

Он покачал головой и вцепился себе в бороду. Гнев снова зарычалзаворочался в груди, как просыпающийся зверь. Довольно его – архимага, пусть и бывшего – водили за нос. Недомолвки, недоверие… Пустые разговоры. Невнятные обещания… Он целую неделю прожил бок о бок с человеком и не сумел разгадать его… Да, впрочем, и нечего было разгадывать, Клут стал другим, только войдя в Библиотеку…

Довольно! Указавший Путь сам будет решать, что ему делать! Сидеть под столом тихо, как мышь? Нет уж. Всю свою жизнь он привык таиться. Всю свою жизнь предоставлял действовать другим. И что из этого вышло? Он остался цел, тогда как многие другие сложили свои головы, но… В кого он превратился? В бессильного старика, у которого остались одни только мечты и чья единственная ценность в том, что он комуто нужен. Кому? Вот вопрос – кому?..

Довольно. Он последует за Клутом… или как там его понастоящему зовут… И выяснит все сам. Что здесь происходит и кто этот человек, который привел его сюда и обрек на вечное заключение в этих стенах…

– Пора бы и вспомнить, – тихо сказал сам себе, – кем я был до того, как отказался от магии…

Огненный шар, вращающийся над головой Клута, взмыл вверх и разбился о потолок с бесшумным взрывом. Но не угас. Языки пламени побежали во все стороны, и в то же мгновение весь сектор коридора – в полторадва десятка шагов от поворота до поворота – оказался ярко освещен оплетавшей стены пламенной паутиной.

В коридоре в изломанных позах валялось еще несколько окровавленных трупов. На них на всех были светлосерые балахоны, и никакого оружия в руках.

Гархаллокс остановился в нескольких шагах от Клута. Тот стоял спиной к нему. Подняв руки над лысой головой, он медленно загребал ладонями воздух – точно звал когото к себе. Фигура его, уже заметно истончившаяся и удлинившаяся, плавно колыхалась, будто стебель подводного растения. Рукава рваной рубахи теперь не прикрывали запястья, а оканчивались выше локтей, штанины грязных портков доходили только до колен.

И очень скоро гдето совсем близко послышался торопливый топот множества ног. Клут опустил руки. Рубаха его треснула, разойдясь по шву на спине.

«Он растет… – ошеломленно подумал Гархаллокс. – Он понастоящему растет… И мне не кажется. Что же это такое?..»

– Я же сказал тебе оставаться в комнате! – не оборачиваясь, проговорил бывший садовник. – Сейчас этот ярус будет кишеть врагами!

Голос того, кто называл себя Клутом, звучал непривычно высоко и режущетонко.

Гархаллокс не успел ответить. Изза поворота, тяжело дыша, вывалился низкорослый ратник в одежде из косматых звериных шкур, перетянутой многочисленными кожаными ремнями, на которых крепились метательные ножи и дротики с короткими древками. И одежда воина, и всклокоченная борода его, и массивный шлем, украшенный парой козлиных рогов, и небольшой круглый щит, и тяжелый топор – все было перепачкано кровью. Взгляд воина невнимательно скользнул по Гархаллоксу (точно архимага он вовсе не увидел) и уперся в Клута. Ратник яростно взвыл, подпрыгнул и ударил топором по мечу. Гархаллокс поразился тому, какой кровожадной злобой сверкнули его глаза – точно этот человек увидел в Клуте злейшего своего врага, поразить которого было бы величайшим наслаждением всей его жизни.

Воин бросился на Клута.

Тот вытянул по направлению к нему руку, с пальцев которой сорвалась крохотная и мутнопрозрачная – будто слепленная из сгущенного воздуха – многоконечная звездочка. Со свистом вращаясь и переворачиваясь, она полетела в косматого, успев за мгновенный свой полет вырасти до размеров ладони взрослого мужчины. Ратник сумел выставить перед собой щит, но воздушная звезда разнесла щит на куски – и с хрустом прорезала в теле ратника сквозную дыру, в которую свободно прошла бы голова. Воин опрокинулся навзничь.

– Этого следовало ожидать, – залязгал снова в коридоре нижнего яруса Скрытой Библиотеки пронзительный голос, – ратники Линдерштерна… Все горные князья теперь – псы тех кто смотрят… Но как им удалось отыскать Библиотеку? Как?! Как удалось провесить портал? Это невозможно. Здесь – это невозможно.

Воздушная звезда зависла под потолком, завращалась так быстро, что слилась в свистящий шар. Теперь она начала уменьшаться, словно теряя свою силу. Еще двое ратников, одетых в звериные шкуры, показались изза того же поворота. Звезда слетела к ним сверху. Первому воину она рассекла бок, едва не разрубив его надвое, второго – метнувшись к нему зигзагом – распорола от брюха до шеи, как рыбу. И, снова поднявшись к потолку, рассыпалась тонкими полупрозрачными нитями.

Гархаллокс вдруг с удивлением заметил, что губы его шепчут стандартную формулу открытия энергетических каналов. Тело архимага малопомалу начало наполняться будоражащей силой магии. И это полузабытое ощущение привело в восторг. Паника и страх покинули его. А мысли стали ясны – до такой степени, что старик осознал: он теперь в состоянии понимать и влиять на происходящее. Кажется, только сейчас он в полной мере понял – насколько же маг сильнее, умнее и лучше любого обыкновенного человека. К тому времени, когда архимаг закончил формулу, он словно бы полностью переродился, сбросив многодневную коросту ослабленности, усталости и тоски.

Он взглянул на Клута – новым взором, свободным от пелены оглушения испугом.

– Что ты задумал, Указавший Путь? – лязгнул Клут, начиная медленно оборачиваться к Гархаллоксу. – Ты возомнил себя воином? Ты ведь уже догадался – кто я?..

– Магия, создавшая Библиотеку, – это твоя магия, – проговорил архимаг, начиная пассы, долженствующие активировать Зевок Дракона. – Ты не произносишь заклинания, не замыкаешь на себе энергетические потоки… Магия просто течет из тебя, она заключена в твоей природе. А это значит – ты не человек.

– Человеку было бы не под силу управлять Скрытой Библиотекой. Ибо человек слишком слаб, чтобы противостоять им, тем кто смотрят. Разве то, что произошло с Константином, не научило тебя этому?

Теперь Гархаллокс мог видеть лицо того, кто говорил с ним. Впрочем, лицом это было назвать трудно… Безликая маска, состоящая из переливающихся одна в другую струй мутного тумана…

– Кто ты на самом деле? – спросил Гархаллокс.

– Я уже отвечал тебе на этот вопрос, – пронзительно и визгливо заскрежетала маска. – Я враг твоего врага. Я – Верховный Хранитель. Я – Хозяин Скрытой Библиотеки.

– Значит, ученый Клут на самом деле мертв? И ты лишь использовал его обличье?

– Нет. Он и десятки таких, как он, – не мертвы. Они живут во мне – их память, их мысли, их чувства живут во мне. Я один – но меня много. Я могу становиться каждым из них, когда пожелаю.

– Ты не человек. Зачем ты делаешь все это?

– Я делаю то, что делаю, чтобы сберечь спасенные от них знания людей.

Ратники в косматых шкурах хлынули сразу с двух сторон – изза обоих поворотов коридора. И ратников на этот раз оказалось около полутора десятков. Должно быть, это основная часть вражеского отряда прорвалась сюда, на нижний ярус, куда позвала их воля Верховного Хранителя.

– Зачем тебе эти знания?! – выкрикнул Гархаллокс, чувствуя, как между его ладонями закипает обжигающий ком стреляющего искрами пламени. – Для кого ты хранишь их?

– Для людей, – ответил Верховный Хранитель. – И для себя. А теперь спасайся, Указавший Путь. Я должен сражаться. Это мое дело. А у тебя – иное предназначение.

– Позволь мне самому решать, в чем состоит мое предназначение.

Они отвернулись друг от друга практически одновременно.

Гархаллокс поднял на ладонях к лицу искрящийся ком и сильно дунул. Та часть коридора, на которую был направлен Зевок Дракона, потонула в ревущем потоке пламени. Косматые ратники заметались в переплетающихся огненных языках уродливыми тенями. Криков слышно не было.

Верховный Хранитель развел руками – пол под его ногами запузырился, будто живая плоть, а мгновением позже «ожили» стены и потолок, крупная рябь пошла по ним, точно по воде. Коридор запульсировал, словно утроба гигантского червя. Хранитель со звонким хлопком свел руки перед собой. Пол, стены и потолок сомкнулись… И тут же разошлись снова и, утихнув, стали как прежде. Каменные плиты, покрывавшие их, оказались не повреждены. Разве что – испачканы… Нечто, бывшее только что живыми людьми – мясное месиво, завернутое в шкуры, – с трудом отлипая от потолка, стало падать на пол. Со стен медленно поползли кровавые ошметки, оставляя за собою длинный багровый след. Потом, звеня, со стен и потолка посыпалось переломанное оружие…

Гархаллокс снова повернулся к Хранителю. Пот крупными каплями стекал с побледневшего лица архимага. После долгого бездействия применение такого сильного заклинания, как Зевок Дракона, очень утомило его. Но сразу же Гархаллокс принялся шептать слова нового заклинания.

Верховный Хранитель, чья голова упиралась теперь в потолок, смотрел на старика, спокойно сплетя пальцы у груди. Лицо Хранителя уже обрело устойчивые очертания – и оно было прекрасно, это лицо, но в этой красоте нельзя было усмотреть ничего человеческого. Несоразмерно огромные миндалевидные глаза мерцали алыми огоньками, длинные волосы нежнозеленого цвета ниспадали ниже плеч… Отвратительные лохмотья одежды уже не скрывали изящно выточенного тела, светящегося удивительно белой кожей.

– Ты один из них… – прохрипел Гархаллокс. – Ты обманул меня… Как я мог довериться тебе!

– Ты и сейчас веришь мне, – певуче прозвенел Хранитель (голос его очистился от режущего слух лязганья). – Но сам себе не признаешься в этом. Иначе почему ты ударил Зевком Дракона не в меня, а в линдерштернцев?

– Я верил Клуту!

Вокруг тонкой фигуры Верховного Хранителя замерцали рождавшиеся из ниоткуда и тут же гаснущие зеленые бесшумные всполохи. Архимагу осталось завершить заклинание несколькими пассами.

– Значит, ты верил и мне. Ведь Клут – это тоже я. Я говорил его мысли и выражал его чувства. И ты неправ, сказав, что я – один из них. Я совсем другой. Я враг тем кто смотрят.

– Ты эльф! Великие боги! Эльф! Все, что ты говоришь, – ложь. Ты сам есть ложь.

– Теперь ты понимаешь, почему Верховный Хранитель не смог бы открыть Библиотеку Кругу Истины? Круг никогда не принял бы его.

Гархаллокс не ответил. Чтобы закончить заклинание, ему нужно было сосредоточиться.

– Искрящаяся Клеть, – с неким даже удовольствием выговорилвыпел Хранитель. – И сейчас ты не стремишься убить меня. Хочешь только пленить. Возможно, я ошибаюсь, и ты даже в глубине души не веришь мне. Просто боишься, убив меня, потерять то, что с моей помощью обрел… Вернее, получил надежду обрести.

Гархаллокс стиснул зубы, едва не сбившись в сложных пассах. Это существо угадало его мысли.

Зеленые всполохи стали ярче и гуще. В пропитанном кровью воздухе послышалось гудение.

Хранитель едва заметно шевельнул пальцем.

И Искрящаяся Клеть обрушилась на самого Гархаллокса. Переливающийся зелеными отблесками кокон плотно окутал архимага, лишив его возможности двигаться и говорить.

– Некоторое время мне будет не до разговоров с тобой, Указавший Путь, – сказал Верховный Хранитель.

Искрящаяся Клеть с гудением начала сжиматься, уменьшая и фигуру Гархаллокса. Архимаг распялил рот, беззвучно крича. Когда Клеть сжалась до размеров горошины, Хранитель поднял Клеть с пола двумя пальцами, откинул прядь зеленых волос и вложил ее в ухо. Затем быстрым шагом двинулся по коридору. Кровь и куски размозженной плоти чавкали под его ногами.

На лестнице ему попались еще двое ратников. Движением брови Хранитель заставил сердца воинов разорваться. Ратники умерли еще до того, как рухнули на ступени. Торопясь, Верховный Хранитель выскочил в коридоры следующего яруса. В открывшемся его взгляду коридоре валялось несколько трупов в светлосерых балахонах. Хранитель давно и хорошо знал всех убитых – каждого из них он когдато нашел и привел сюда. Горцев в этом коридоре не было, но из ближайшей комнаты раздавались дробный лязг железа о железо и хриплые крики.

Это была комната, отведенная Маклаку.

Оскалившись, Хранитель сплел пальцы у лица – и под потолком, прямо над выходом из комнаты Маклака, заревела черная воронка. Долго ждать, пока ратники Линдерштерна, колотя мечами по двери, случайно ударят по открывающей панели, не пришлось. Дверь со свистом взлетела вверх, освобождая проход.

Их оказалось трое, горцев, с воинственными воплями вылетевших в коридор. Двоих воронка мгновенно и без следа всосала в себя, третий успел отпрыгнуть назад, в комнату. Верховный Хранитель поймал взгляд воина, и тот уже не смог отвести глаза. Ратник медленно поднял меч и перерезал себе горло.

Хранитель вошел в комнату.

– Вот, значит, как… – прошипел он сквозь зубы.

Стены комнаты были совершенно голы. Обломки мебели, осколки реторт и колб, обрывки кожаных книжных переплетов густо усеивали пол. В воздухе кружились, будто хлопья снега, скомканные и изорванные бумажные и пергаментные листы – кружились и никак не могли упасть. А в центре комнаты, прямо в воздухе, мелко подрагивая, висело нечто, когдато бывшее человеческим телом.

Неведомая сила растянула голого Маклака, как скорняки растягивают на веревках шкуру для просушки. Волосы на голове мага, вздернутой незримыми путами кверху, стояли дыбом. Глаза на посинелом лице оказались открыты. Вопреки законам природы Маклак был жив. Хотя лопнувшая от напряжения во многих местах кожа его тела сочилась кровью, а в чудовищно расширенной кровавой рассечине, идущей от горла до паха, в рассечине, где сверху бело скалились сломанные ребра, а снизу до пола свисали сизые веревки кишок – угрюмо молчала темнота. Верховный Хранитель заглянул в эту рассечину, как в окно.

Оттуда пахнуло вовсе не вонью крови и развороченных внутренностей. А – пыльной травой, нагретым солнцем камнем, мужским крепким потом и горьким дымом. Верховный Хранитель смотрел сквозь пелену тьмы, как сквозь темный лед. И видел он громады скал, белых, точно молоко; видел горящие на скальных уступах костры, вокруг которых сидели воины в косматых шкурах…

Скрытая Библиотека была действительно надежно защищена от вторжения извне. И действительно, те, кто жил в Библиотеке, не имели никакой возможности покинуть ее. Но, как известно, в этом мире нет ничего невозможного. Маг Сферы Огня Маклак сумелтаки отыскать лазейку для бегства. Конечно, не без чьейто помощи. Ирония происшедшего заключалась в том, что он сам никак не мог этой лазейкой воспользоваться.

Почернелые губы мага дрогнули.

– Пощады… – просипел Маклак, и Верховный Хранитель увидел, как за оскалом ребер обозначились трепещущие легкие. – Молю, пощады!

– Тебе следует просить прошения, а не пощады, – ответил ему Верховный Хранитель. – Я ведь говорил тебе, те кто смотрят– есть ложь. И верить им – значит, губить себя. Что, собственно, и произошло… Ты, видно, просил их указать тебе путь, ведущий отсюда?

– Да… – едва слышно вымолвил Маклак.

– Ты получил, что хотел. Ты рад?

Маклак не ответил. Наверное, у него недостало для этого сил.

– Ты даже не представляешь, что ты сделал, – проговорил Верховный Хранитель. – Ты… Впрочем, это моя вина. Я сам привел тебя сюда, хотя знал, что этого делать не нужно…

Тут Хранитель прервал свою речь. Ледяным холодом ожгло ему затылок. Он резко развернулся – зеленые пряди длинных волос хлестнули пространство комнаты.

Никого.

Страх охватил Хранителя. Он стиснул челюсти и сжал кулаки, поняв, что тот, чей взгляд он почувствовал на себе, никак не может находиться в Библиотеке. Тот, кто смотрел на него, находился далекодалеко отсюда. Там, где пронзали небо белые скалы, там, где толпились вокруг костров воины в косматых шкурах.

Длиннорукий Гуам первым услышал треск ветвей, жалобные вскрики и приближающийся топот. Встрепенувшись, старшина стражников вскочил на ноги – около часа он и его люди провели в томительном ожидании.

– Глядика, – удивленно проговорил рыжий Ахар, тот самый житель города Арлема, что встретил в засаде Оттара. – Кажись, живой рыцарьто…

– А ты как думал? – обернулся Гуам, который и сам несколько мгновений назад сомневался в успешном завершении похода северянина. – Это ж… рыцарь Порога! Еще странно, что он так долго провозился…

На опушку выбежала девушка, смуглая и черноволосая, в изодранном платье. Завидев поднявшихся ей навстречу из кустов стражников, она, вскрикнув от испуга, повернула было назад… но тут же бессильно опустилась на колени и закрыла лицо руками. Следом за девушкой, держась друг за друга, выбрели двое мужчин. Обоим было не меньше пятидесяти лет, оба оказались грязны и изваляны в листьях и древесной трухе – щедро украшенные свежими кровоподтеками лица этих двоих пропитывала тоска безрадостной предопределенности. Мужчины повалились в траву, лишь поравнявшись с коленопреклоненной девушкой.

– Вяжите колдунов! – взвизгнул Длиннорукий, аж подпрыгнув от возбуждения.

Последним из леса вышел тучный лысый старик в камзоле, когдато добротном и даже щегольском, а сейчас – измятом и прорванном во многих местах. Он остановился поодаль от своих спутников, а когда к ним кинулись, обгоняя друг друга, стражники, вдруг басовито всхрипнул и, прихрамывая, припустил вдоль опушки. Сразу четверо, свистя и улюлюкая, бросились наперерез ему.

Появление Оттара, горделиво шагающего с топором на плече, в общей суматохе осталось почти незамеченным. Стражники, истомившиеся в долгой засаде, накинулись на вышедших на опушку людей с истинным остервенением. Приказ Гуама исполнялся с таким душевным подъемом, что, когда один из связываемых мужчин взбрыкнул слишком сильно стянутыми веревками ногами, его отдубасили так, будто он по меньшей мере зарядил комунибудь из стражников по физиономии.

По опушке пролетел отчаянный вой – это волокли обратно перехваченного в нескольких десятках шагов от места засады старика. Несмотря на возраст и тучность, старик яростно сопротивлялся. Четверо стражников едва справлялись с ним. И как только он, изловчившись, сумел свалить одного из них – на помощь воинам ринулись горожане, до этого только подбадривавшие служивых гневными выкриками. Но и тогда старик не сдался, а продолжал отбиваться, вопя и плюясь. Безнадежная его отвага передалась и троим его товарищам. Мужчины, уже крепко скрученные по рукам и ногам, принялись кричать и извиваться в траве. А девушка, длинно и пронзительно завизжав, вырвалась из рук того, кто держал ее сзади, и впилась ногтями в лицо подступавшего к ней с веревочной петлей стражника. На опушке поднялся невообразимый шум.

Оттар стоял в сторонке, наблюдая за происходящим устало и снисходительно – с некоторым даже презрением. Но, когда к нему подбежал запыхавшийся Гуам, северянин встрепенулся.

– А где Шикра, сэр Оттар? – заглушая вопли и визги, громогласно вопросил Длиннорукий.

– Это который Шикра? – подбоченившись, неторопливо переспросил северный рыцарь. – Такой тощий старикан ростом со сторожевую башню? Косматый, будто дворовый пес? Буркалы – во! Горят… И челюсть у него так далеко выдается вперед, что он может на ней без труда коромысло носить?

Видимо, рыцарь давно ждал, когда к нему обратятся, чтобы он рассказал, каким же всетаки способом ему удалось справиться со сворой грозных магов и превратить их в перепугано голосящую стайку жалких беглецов.

– Он, он, – закивал Длиннорукий Гуам. – Шикра – один в один описать его изволил, сэр Оттар. Он самый страшный колдун и есть. Ни в жисть к нему не подступились бы… ежели бы не королевская на то воля…

– Да чего там страшногото? – пренебрежительно скривился Оттар. – Ну, долбанул он меня заклинанием – в страх хотел вогнать… хе. Так и я же коечего смыслю в магиито. Не поддался. Потом чудище на меня напустил. Тут, признаться, пришлось малость попотеть…

Рыцарь небрежно стряхнул выступившие на кромке прореза на доспехе капли крови, выдержал паузу, которую тут же заполнил сочувственновосхищенный вздох старшины стражников, – затем продолжил:

– Как с тварюгой справился, пошел дальше. Направлението, откуда чудище вылезло, я сразу приметил. Крадусь, значит, и вижу…

Тут Оттар снова прервался, остро глянул поверх головы старшины и, приметив чтото, заговорил громче:

– Пятеро сидят вокруг костра. Дело ясное – колдуны. Потому как никому другому в этом лесу взяться неоткуда, да и сам костер – непростой. Угли тлеют, на углях в котле варево булькает. А дыма от углей нет! И варево пара не испускает. Только долго присматриваться мне не пришлось – этот… как его… Шикра – как вскинется! Не услыхал он меня, почуял. И сразу начал граблями своими вот так вот крутить…

Северянин замахал обеими руками, точно обороняясь от пчелиного роя. Шум на опушке между тем несколько утих. И прорезались один за другим несколько удивленных восклицаний.

– А я в него нож метнул. Ну и… утихомирил, – закончил Оттар. – Другие четверо какието слабенькие колдунишки оказались. Побрыкались малость, я коекому умаразума вложил – и всего делов. Как миленькие из леса побежали. Я им сразу заявил: пойду позади. И ежели услышу – кто заклинание шепчет или еще какую пакость сотворить пытается, башку оторву. Вот и…

– Кто же вас, сэр Оттар, так потрепал? – раздался вдруг на опушке звонкий девичий голосок.

Старшина рывком обернулся и, узрев позади себя троих всадников, от неожиданности брякнулся на задницу.

– Скажу, что Жадоед, ваше высочество, – хмыкнул Оттар, – так не поверите же…

Кай и Герб, восседавшие на конях обочь принцессы, обменялись понимающими взглядами. Подопечные Длиннорукого Гуама, которые в отличие от Гуама подъехавших всадников заметили уже давно, попадали на колени как подкошенные – лишь только «ваше высочество» прозвучало в утреннем воздухе.

– Чему ж не верить, – с улыбкой ответил за принцессу сэр Кай. – Малое Слово Потаенного Ужаса – заклинание несложное и довольно распространенное на землях Шести Королевств. Правда, применяется оно только против сущих невежд в магическом искусстве. Что может быть проще: спроецировать в действительности то, чего человек боится более всего, – а дальше жертва, ведомая своим страхом, сделает все сама. Любой маг – даже самый слабый – развеет это Слово без труда.

Оттар поскреб жидкую бороденку и искоса глянул на старшину, который торопливо поднимался на ноги – с тем, чтобы тут же и рухнуть на колени перед особой королевской крови и ее свитой.

– Я же развеял, – сказал северянин, и в голосе его уже не звучало ни нотки того бахвальства, с которым он начал живописать Гуаму свои приключения в лесу. Северянин говорил с болотником, как почтительный ученик говорит с уважаемым учителем. – Только я не сразу того… догадался. Пока до меня дошло, что чудище, которое живет лишь в моих кошмарных снах, просто не может оказаться в реальности, я здорово огреб… Я сражался с ним – и ничем не мог повредить ему. Казалось, с каждой моей атакой Жадоед становился только сильнее.

– Конечно, – пожал плечами Кай. – Вступая в схватку, ты тем самым признавал нереальное за реальное, самому себе доказывая право Твари на существование. Уничтожить своего врага ты мог только одним способом – осознать то, что Тварь – всего лишь фантом. Созданный тобою же призрак твоего ужаса. Ты веришь, что чудовище может ранить тебя – и оно ранит. Потому что тело всегда подчиняется разуму. Разум – вот самое страшное оружие человека. И в той битве это оружие повернулось против тебя самого.

– Тогда… – внезапно охрипшим голосом проговорил Оттар, – когда я шагнул навстречу Жадоеду… безоружный… я подумал: да не может же быть, во имя Андара Громобоя, не может быть, чтобы Тварь, которая на самом деле и существоватьто не должна, меня прикончила! И ухватился за эту мысль… как за рукоять топора. И поверил всем сердцем, что Жадоеда – нет. Он мне только мерещится. Поверил, потому что ничего другого не оставалось, что помогло бы мне выжить и победить. Только на миг поверил. Этого мига Жадоеду и хватило. Он вдруг… просто исчез. Как и не было его. Я один остался. И оружие мое валяется вокруг…

Северянин покрутил головой и шумно втянул ртом воздух – впервые за время произнесения этой речи.

– Вот теперь ты готов, брат Оттар, – с неожиданной торжественностью в голосе произнес Кай.

– А? К чему?

– К тому, чтобы приступить к изучению магии, – договорил Кай. – Ты доказал это, явив решимость воспринимать мир не как нечто, на что ты ни за что не сумеешь повлиять, чему надо неизменно покоряться. Ты понял необходимость, встречая вопрос, искать ответ на него. А как только начинаешь видеть мир под таким углом – становишься способен изменять его.

– Впрочем, – добавил молчавший до этого Герб, – для этого вовсе не обязательно становиться магом…

Оттар несколько раз мелко моргнул. Потом облизнул губы, точно готовясь чтото сказать… Но не сказал. Северянин вдруг ясно ощутил, как после слов Герба нечто изменилось в нем. Словно он шагнул на ступень вверх – ступень, ранее ему недоступную.

– Однако, – заговорил снова Герб, быстро оглядев притихших стражников и их пленных, – иногда бывает мало верно ответить на вопрос, который задает тебе этот мир. Иногда бывает важно – увидеть вопрос там, где его, как кажется, нет… Брат Кай… – произнес он, кивнув юному болотнику на четверых связанных.

Кай без слов понял, чего хочет от него рыцарь. Он соскочил с коня и подошел к тучному старику, тяжело дышавшему изза тесно стягивавших его пут. Опустившись на колени, вытянул над головой старика руки ладонями вниз и на несколько мгновений сосредоточенно замер. Затем поднялся и повторил ту же процедуру с остальными тремя связанными.

– Я так и думал, – закончив, сказал он Гербу.

– Ваше высочество, – обратился старикболотник к принцессе Литии, с интересом наблюдавшей за всем происходящим, – велите освободить пленных. Их схватили незаконно.

– Сэр Герб, – сказала Лития, – сэр Кай… Я еще не так хорошо, как вы, владею искусством видеть и слышать, чтобы вот так сразу понять – что же здесь происходит. Потрудитесь мне все объяснить, а уж потом призывайте к принятию какоголибо решения.

– Ваше высочество!.. – взвыл Гуам, не дав никому ничего объяснить. – Ваше высочество, никак нельзя того делать! Это ж… колдуны… Маги! – сказал он, исказив лицо гримасой крайнего отвращения. – По указу его величества Эрла Победителя все они должны быть сожжены заживо не позже чем спустя день и ночь после поимки! Мы ж королевскую волю выполняем, ваше высочество! Мы ж… не просто так… Мы ж это… городская стража славного Арлема! А я – Гуам… старшина стражи…

– Указ казнить этих магов издал Эрл?.. Его величество Эрл? – спросила Лития. – В чем же их вина?

– Как это – в чем? – не понял старшина. – Маги они… Колдуны мерзкие – вот в чем их вина…

– Король убивает магов только за то, что они – маги? – удивилась принцесса.

– Истинно так! – выдохнул Длиннорукий. – Мы ж их два дня караулили здесь, я ж… бойцов сколько потерял, когда схватить их пытался! Ежели б не доблестный сэр Оттар, так ничего б у нас и не вышло!

– Эти несчастные не владеют магией, – сказал Кай. – Их разум девственен, как никогда не паханное поле. Тому, кто сам практикует магическое искусство, понять это не составляет труда. Указ короля – каким бы этот указ ни был – этих четверых не касается.

– Братья! Ваше высочество! – запротестовал, очнувшись от своих раздумий, Оттар. – Погодите! Как это – они не маги? Меня чуть насмерть не уходили, а вы – освободить их!.. Не маги! А кто ж меня зачаровал тогда?

– Несомненно, тот, чья жизнь прервалась клинком твоего ножа, – ответил на это северному рыцарю Герб. – Я ведь говорил тебе, брат Оттар: надо искать вопросы и там, где все с первого взгляда вроде бы и ясно. Когданибудь ты этому научишься.

– Ну уж прямо так и везде вопросы искать, – зароптал северянин, ловя глазами недоуменные взгляды стражников. – Ежели король приказал, чего тут раздумывать? Делать надо – и все тут. Так рыцарский кодекс гласит. Воля его величества – неоспорима.

– Король своим указом велит заключать под стражу магов, – ровно проговорил Герб. – Эти четверо – не маги. Следовательно, стражники ошиблись. Ваше высочество… – Он почтительно, но в то же время и требовательно взглянул на принцессу.

В этот момент плененные – все, кроме хрипящего старика, на чью долю тумаков выпало больше, чем на долю остальных, – в один голос разразились жалобными мольбами о пощаде.

– Неплохо было бы сначала разобраться, что здесь происходит, – возразила принцесса.

– Безусловно, разберемся, – заверил ее Кай. – Но прежде всего – пусть этих людей освободят.

Нахмурившись, принцесса махнула рукой Гуаму:

– Ты слышал, что следует сделать.

Длиннорукий уже и не думал протестовать. Приступ изумленной досады его оставил – и он полностью осознал, кто перед ним. И, видно, теперь до ужаса боялся, как бы глупые препирательства не вышли ему боком. Хотя он уже поднялся с колен, но выпрямиться во весь рост не осмеливался. Стоял, скрючившись, как будто на плечах его громоздился здоровенный невидимый камень.

– Сслушаюсь, ваше высочество, – запинаясь, выговорил Гуам. – Я ж ничего… супротив вашего высочествато… никогда… Чего встали?! – заорал он на стражников. – Выполнять волю ее высочества и храбрых рыцарей Братства Порога!

– Ну а сейчас, – сказала Лития, когда пленные были развязаны, – поведай нам, старшина, о воле его величества Эрла.

– Да рази ж вы сами не знаете? – спросил Длиннорукий. – Правда… оно и понятно. Вы, ваше высочество, изволите издалека ехать, а гонцы из Дарбиона только дней пять назад в наш Арлем прибыли…

– Говори, стражник, о чем спрашивали, – подбодрил его Герб.

Гуам кашлянул в пышную свою бороду и растерянно огляделся. Стражники и горожане, встречаясь с ним взглядом, отводили глаза.

– Оно, значит, вона как нам сказано было… – промямлил он. – Глашатаи на городской площади шумели: кроме чародеев Сферы Жизни, никому более магией заниматься не дозволяется – особым королевским указом. То есть строгонастрого не дозволяется, вона как. Все это – потому что маги во дворце заговор учинили, его величество уморить хотели, наслав на него болезнь страшную, – об этом тоже глашатаи сказывали. Только господин Гавэн, который первый министр королевский, эти козни раскрыл… Маги – это всем известно – суть хитромудрые и себе на уме и так просто от своего ремесла не отстанут… Сколько мы через этих магов перетерпели! Константинто, а? Все помнят, как воинство его поганое через наш город проходило… Почти что всех мужиков и увел с собой на погибель… тех, что не догадались заранее в этот вот лес убегти… А магия Сферы Жизни – это ничего, это можно… Разве чего плохого от нее может быть? И больныхубогих врачует она, и за полямипастбищами ухаживать помогает, и скот растить…

– Погоди! – прервала Гуама принцесса. – Объясни толком, что именно глашатаи говорили! Как такое может быть, чтобы членам Ордена Королевских Магов запретили магией заниматься? Сколько раз за время нашего путешествия на дорогах Гаэлона мы встречали юношей и дев, торопящихся в Дарбион, где его величество Эрл вознамерился воссоздать изрядно поредевший за время Смуты Орден Королевских Магов… А теперь – такое… Не может ли быть так, чтобы вы указ неправильно поняли? Говори, что вещали глашатаи!

– Точното я не помню, – развел руками старшина городской стражи Арлема, – слова там какието больно мудреные были. А что я понял: этого Орденато уже и нет. Разогнал колдунишек мерзких его величество. И правильно, конечно, сделал… Нет, не всех разогнал, какихто оставил, совсем без маговто нельзя. Но и силу им давать тоже не стоит. А то – не ровен час – еще какой Константин нам на погибель объявится… Теперича, – продолжал Гуам, – все подданные великого нашего Гаэлона обязаны уши и глаза открытыми держать. И ежели узнают или подозрение заимеют, что ктото чародейства незаконные творит, так немедленно докладывать городским властям. Вот мы всем миром колдуновто и ищем.

– Чегото… – прогудел Оттар, – непонятно мне…

Принцесса молчала, явно ошеломленная подтверждением страшной новости.

– И находите? – спросил Кай у старшины.

– А?

– Магов, которые скрытно ремеслом своим продолжают заниматься, – находите?

– Еще как находим! – изобразив на физиономии крайнюю степень озабоченности, быстро ответил Гуам. – Еще как! Казалось бы, король волю свою объявил, так смирись и не прекословь! Вот, кто на виду был, так те подались кудато из города. Ну, кроме Шикры, что в Сфере Смерти состоял… А как присматриваться начали – сколько этих гадов до поры до времени таились!.. Думаете, эти пятеро, которых мы здесь два дня и две ночи пасли, – на весь город одни?

Как бы не так. До них еще десятка два сожгли – за пять дней всего. Ну, тех, что в Ордене не состояли, а колдовством все равно занимались…

– Ваше высочество! – вдруг подал голос, с трудом поднявшись на ноги, тучный старик, только что освобожденный от пут. Лицо его было в крови, один глаз заплыл, зато другой – сверкал непримиримой яростью. – Дозвольте мне говорить!

– А ну, заткнись! – захрипел на него Гуам. – Тебя, нечестивца, ее высочество помиловать изволила, а ты тут еще и пасть разеваешь.

– Помолчи! – прикрикнул на старшину стражников Герб – по мере того как вещал Длиннорукий, старый болотник все больше мрачнел.

– Я выслушаю тебя, – проговорила Лития.

Только начав говорить, старик неожиданно и надсадно закашлялся. Откашлявшись, выплюнул на ладонь сломанный зуб, со злобой швырнул его в сторону… и поднял на принцессу запунцовевшее лицо.

– Простите, ваше высочество… Мое имя Аркарак, я не житель Арлема, хотя частый гость его… Я купец и веду дела с торговцами сразу из нескольких городов… – Старик снова закашлялся и со стоном взялся обеими руками за грудь. Видно было, что ему трудно говорить. – Простите, ваше высочество… – снова сказал он. – Весть о новом королевском указе настигла в соседнем Арлему селении, и… я никак не думал, что эти перемены коснутся меня. Не буду долго докучать вам своим рассказом, скажу лишь, что, когда я прибыл в Арлем, один их тамошних торговцев, с прошлого года оставшийся должным мне довольно крупную сумму, донес на меня городскому главе. Якобы украшения, которые я продаю, на самом деле имеют силу амулетов. Это была ложь, ваше высочество… Никогда я не касался магии, кроме, конечно, тех случаев, когда мне нужна была помощь целителей из Сферы Жизни. Меня схватили… В подвале городской тюрьмы я познакомился с Темпой. – Стариккупец указал принцессе на черноволосую девушку, которая тут же вскинулась было чтото сказать, но тот жестом остановил ее. И продолжил: – Мать жениха Темпы обвинила ее в том, что она с помощью заклятий на крови приворожила к себе своего возлюбленного. Потом в подвал бросили Ата и Боя…

Пара мужчин, на чьих руках и ногах еще виднелись следы от веревок, низко поклонилась принцессе, когда она, следуя взглядом за указующим пальцем Аркарака, посмотрела на них.

– Они братья, – говорил купец, – младшие сыновья одного из богатейших жителей Арлема, престарелого ростовщика Уммана. Старший сын Уммана донес на Ата и Боя городским властям, обвинив их в том, что они призывают из Темного мира демониц ради удовлетворения похоти. Разумеется, это тоже была ложь… Последним в подвал привели досточтимого Шикру… Шикра не верил, что король, которому он верой и правдой служил всю свою жизнь, так поступает с ним и с братьями его по ремеслу. Этот достойный муж мог бы по кирпичикам разнести тюремные подвалы, да что там подвалы… Он мог уничтожить весь город, наслав на него ядовитый дождь или заставив мертвых восстать изпод земли, чтобы те пожирали живых. Он не стал этого делать. Мы упрашивали его помочь нам бежать и бежать самому, а он все медлил до того самого утра, когда нас повели на площадь. Только тогда он и решился. Со светлого неба спустил непроглядную тьму и под ее защитой вывел нас из города. Но дальше этого леса он идти отказался. Шикра говорил, что рано или поздно все разъяснится и что нет за ним никакой вины, чтобы впадать в трусливое бегство… Он просто хотел, чтобы нас до поры до времени оставили в покое.

– Какова бы ни была королевская воля, наш долг – исполнять ее! – не выдержал Оттар, который давно уже порывался заговорить. – Другое дело, что – верно ее нужно исполнять. А этот ваш Арлем… Прямо змеиное гнездо какоето!

Купец усмехнулся рассеченными губами.

– Город как город, доблестный сэр, – сказал он. – Как и множество других таких же городов. Да, упоминал ли я о том, что имущество казненного по обвинению в незаконном занятии магией делится пополам между доносчиком и городской казной? Уважаемый старшина об этом точно не говорил…

– Как?.. – булькнул Гуам, все время, пока говорил старик Аркарак, потиравший лоб и растерянно почесывавшийся. – Не говорил… Ну, оно и так понятно. Не в выгребную же яму денежки выбрасывать.

– О том, как следует поступать с имуществом казненных, было в королевском указе? – медленно спросил Кай старшину стражников.

– Да, сэр, именно так, – закивал Гуам.

Принцесса закусила губу. Щеки ее налились кровавым румянцем.

– Городского главу и прихвостней его – вот кого жечь надобно! – прорычал Оттар. – Сказано же было – магов хватать, а они!.. Так волю его высочества исказить…

– Здоровое древо не гниет быстро, – неожиданно проронил Герб.

Кай взглянул на старого болотника с сумрачным пониманием. Принцесса – с гневом.

– Мы не имеем права подвергать сомнению справедливость государственных мыслей короля, – сказала она. – Разве он враг своей стране, чтобы желать ей худа? Если он издал такой указ, значит, на то были свои причины.

– Мы не имеем права отворачиваться от того непонятного, что встает перед нами, – непреклонно возразил Герб. – Указ неумен и опасен для Гаэлона.

– Сэр Герб!.. – ахнула принцесса. – Нельзя говорить такое! Как бы то ни было, воля короля – закон! Ничего не может быть выше закона!

– Верность Долгу – может быть выше закона, – сказал Кай.

– Запрет на занятия магией сильно ослабит королевство, – продолжил старый болотник. – И его величество не может не понимать этого. Следовательно, чтото еще, чего мы не знаем, повлияло на его решение.

– Чтото еще, – повторил Кай. – Или – ктото. Нам нужно спешить, ваше высочество, – обернулся он к Литии. – Его величество нуждается в том, чтобы его – вразумили. Уж с этим вы спорить не станете…

С разинутыми ртами внимали стражники, горожане и освобожденные пленники словам болотников. Только старый купец Аркарак выглядел безучастным. Словно он знал наперед: после всего того плохого, что случилось с ним, лучше уже не будет.

– Слушайте меня, жители города Арлема! – приподнявшись в стременах, громко произнесла принцесса Лития. – Возвращайтесь в свой город и донесите его отцам мое слово: вернуть невинно осужденным их имущество – и сверх того заплатить им из городской казны по сотне золотых гаэлонов. Как только я окажусь в Дарбионе, я вышлю отряд гвардейцев в Арлем, чтобы проверить: повиновались ли вы моему приказанию. И не дай вам боги обмануть вашу принцессу. Поняли ли вы меня?

Взгляд принцессы остановился на Гуаме.

– По… понятно, – пробормотал старшина, – чего ж не понять…

Оттар вздохнул. По всему выходило, что завтрак ему сегодня не светит. Да и обед, вероятно, тоже. Он направился к своему коню, похлопал его по крупу – и взлетел в седло. Раны на теле северянина заныли от резкого движения. Что ж, и обрабатывать и перевязывать их придется в седле. Будто угадав его мысли, Кай проговорил:

– Заночевать остановимся там, где нас застанет ночь. Надо спешить, братья. Надо спешить, ваше высочество.

Четверка всадников развернула коней в сторону города, туда, где должна была пролегать проезжая дорога на Дарбион.

ГЛАВА 4

Жара к полудню разгорелась вовсю. Небо, раскаленное громадным солнечным шаром, словно стало еще выше, и дорога побежала быстрее: то взлетая на очередной невысокий холмик, то соскальзывая с него. Будто желтый змей по волнам необычайного зеленого моря, несла дорога вперед четверых всадников.

С самого раннего утра, как только растаяла ночь, можно было углядеть на горизонте очертания великого Дарбиона. Будто огромная скала, укрытая одеялом тумана, высился вдалеке древний город. Лишь через несколько часов пути стало возможным разобрать нацеленные в небо стрелы башен королевского Дарбионского дворца, увенчанные сверкающими под солнечными лучами игольными остриями шпилей. Тогда же и начали попадаться путникам выстроенные обочь дороги отряды стражников. Ратники приветствовали встреченных звонким боем мечей по щитам. Надо ли говорить о том, что дорога с самого утра была свободна от случайных прохожих?

Ее высочество принцесса Лития ехала впереди, оторвавшись от рыцарей на добрую пару десятков шагов. Рыцари, следовавшие за ней, давно уже вели неторопливую беседу, но принцессе не хотелось к этой беседе присоединяться. Всеми своими мыслями она была уже там – во дворце, где родилась и выросла. И откуда ей пришлось бежать, таясь, словно вору, – больше года тому назад.

– Ээх! – донесся до Литии сладострастный вздох Оттара. – И славная же встреча готовится нам в Дарбионе! Как мы быстро ни скакали, а молва все равно впереди нас мчалась. Так всегда и бывает. Брат Эрл… то есть его величество наверняка уже знает и день, и час, когда мы близ Дарбиона окажемся.

– Может, и молва мчалась, – усмехнулся Кай. – А может, и гонцы из тех городов и деревень, которые мы последние дни проезжали…

– Ну, все равно, – качнул головой северный рыцарь. – Эх, праздник будет. Вся чернь и шваль городская загуляет… на неделю, не меньше. Оно, конечно, бочек с вином, которые его величество на радостях народу выкатит, только на одну пьяную ночь и хватит, но тут уж… балбесам этим лишь начать. Как халява иссякнет, свои кошельки развяжут.

– В голосе твоем, брат Оттар, явственно слышится предвкушение, – с улыбкой проговорил Герб. – Как будто ты и сам собрался неделю пьянствовать.

– Не, не собрался, – с искренним сожалением произнес северянин, – ни наедаться, ни напиваться. Потому что я хозяин своему телу и способен его в узде держать. К тому же… – хохотнул он, – Жадоеда можно уже не опасаться. Появись он снова, я знаю, что с ним делать.

Упоминание о Жадоеде вовсе не развеселило болотников – как, вероятно, ожидал того Оттар. По лицу Кая пронеслась тень, словно прямо над его головой пролетела птица…

– А впрочем, – задумчиво молвил Оттар, быстро глянув на Кая и на Герба, – разве есть чтонибудь плохое в том, чтобы вкусно пожрать и опрокинуть кружкудругую пива – ежели случай выпадает? Не будешь же сухую корку водой запивать, когда на столе перед тобой эвона чего наставлено, а?

– Даже выбирая из кучки сухих корок менее сухую, – сказал Герб, – ты тратишь частицу себя, которую мог бы потратить на чтонибудь более важное. Человеку не нужно ничего, кроме того, что ему необходимо. Ничего, со временем ты к этому привыкнешь, и тебе уже будет казаться странным, что когдато ты был способен за общим столом выбирать себе кусок послаще.

– Так ведь сухой корочкой сыт не будешь? Загнешься от корочекто сухих? Вот, положим, ты великий воин, да? То есть не про тебя речь, брат Герб, хоть ты и на самом деле истинно великий воин, а про другого когонибудь, это я к примеру… Неужто великий воин не имеет права потянуться на другую сторону стола, ежели там кость, на которой мяса побольше? Что ж ты, изза этого малость поплохеешь, что ли? Изза этакойто мелочи…

– Нет мелочей! – неожиданно резко произнес Герб.

– Ну уж… – помедлив, буркнул Оттар, но тут же осекся и нахмурился, обдумывая слова старикаболотника. Из этих раздумий его вытащил голос Кая.

– Ты говорил, брат Оттар, – сказал юный рыцарь, явно возвращаясь к оставленной было теме разговора, – что королевская воля – непреложна. О том, что, если каждый начнет приказ, свыше данный, оспаривать, начнутся сумятица и неразбериха.

– Говорил, да, – согласился северный рыцарь.

– Так дело все в том, что не каждому дано такое право, – медленно проговорил Кай. – Ты прав и неправ, брат Оттар.

Лития придержала своего коня. Этот спор, начатый еще близ Арлема, от которого путников отделяло уже более двух суток пути, волновал ее, будущую королеву.

– Погодите, сэр Кай, – сказала она, поравнявшись с рыцарями. – Сэр Герб и сэр Оттар… А вы не слышали сказку о старом караванщике и его глупом сыне?

– Нет, ваше высочество, – ответил за всех Оттар. – Что за караванщики такие? Люблю сказки…

– В стародавние времена жил один караванщик, – начала Лития. – Долгие годы водил он караваны через безлюдные пустоши. И к старости нажил дом небольшой да мешочек с монетами. А как ослабел караванщик и не мог больше делом своим заниматься, так подозвал к себе сына и сказал: «Десять лет кряду брал я тебя с собою в странствия торговые, потому умеешь и знаешь ты все, что умею и знаю я. Следуй науке этой, и доживешь бессильные дни свои в тепле и сытости». А сын его на это ответил: «Долгие годы ты водил караваны через безлюдные пустоши. Реки золота текли через руки твои, а ты то золото удержать не смог. И осталось у тебя: только домишко плюгавенький да мешочек с монетами маленький. Не буду я науке твоей следовать, буду делать, как сам знаю…» «Что ж, – ответил старый караванщик присказкой, в ремесле его принятой, – твоя судьба, твоя дорога…»

– Вот паскуда малолетняя… – пробормотал Оттар. – Простите, ваше высочество…

– Собрался юный караванщик вести первый свой караван, – продолжала принцесса, строго глянув на северянина. – Не стал он нанимать воинов в охрану каравана, на этом денег сберег. Не стал корма в дорогу коням брать – и на этом денег сберег. Пришел к отцу и говорит: «Глядика, за одинто поход сколько мне привалило! Зачем воинов нанимать, если за десять лет только раз пришлось от разбойников отбиваться? Зачем корм коням брать, если и в пустошах трава растет?» На это старый караванщик ничего не стал говорить, потому как что бы он ни сказал, сын все равно посвоему сделает. Двинулся караван в путь. Кони колючки пустынные гложут, рты себе режут, хилеют день ото дня… Задумчив стал юный караванщик, пожалел, что не по отцову завету делал. Но до места, куда направлялся, дошелтаки караван. Ободрился юноша. Товар обменялипродали, двинулись обратно. Конито к колючкам привыкли, да и слуги караванные приноровились мять те колючки, чтобы коням рты не резать. Совсем повеселел юный караванщик. Вслух говорит: «Умнее я старикато своего! Как сам старым стану, не один домишко у меня будет – а десять громадных домов! Не горстка монеток, а – сундуки несчитаные золота!» Вернулся он благополучно в родную страну…

– Вернулсятаки! – обрадовался Оттар.

– Да до города его день пути еще оставался, – договорила Лития. – А купцы, которых водил он, в последнюю ночь, перед тем как расчет делать, взяли да опоили его и, обобрав до нитки, выбросили в придорожную канаву. Потому как за юным караванщиком никакой силы не стояло. Видно, не только для обороны от разбойников старый караванщик воинов нанимал. Так и пришел юноша домой – только с лохмотьями на плечах. С тех пор заклялся заветами старших да мудрых гребовать…

– Тото! – оценил Оттар. – Суть ясна. Слушай, чего тебе умные люди говорят, – и не рыпайся. Цел останешься.

Кай вдруг рассмеялся.

– Прошу простить меня, ваше высочество, – сказал он. – Но мне кажется, что мораль этой сказки не вполне применима к ситуации, которую мы обсуждаем.

– Отчего же? – спокойно спросила принцесса. – Помоему, коечто тут схвачено верно. Осуждая чьето решение, необходимо выяснить все до одной причины, по которым это решение принималось. Может быть, королевский указ и не совсем правилен… Но, вероятно, он – единственно уместный в создавшейся обстановке.

Она затихла, видно ожидая, что болотники и тут возразят ей. Герб молчал. А Кай, немного подумав, проговорил:

– Прямая дорога всегда короче извилистых троп. А ведь, петляя по тропам, рискуешь еще и заблудиться.

– Тот юный караванщик был прав, – неожиданно произнес Герб.

– Как это? – вздрогнул Оттар. – В чем это он был прав? В том, что без штанов домой вернулся?

– О чем ты говоришь, сэр Герб? – удивилась и Лития.

– Он увидел несовершенство системы, – пояснил Герб. – И пожелал, преобразив, ее улучшить. Но оказался не готов к этому, а одного желания мало. Для того чтобы чтото изменить, нужно стать лучше своих предшественников. А этот парень… Хотя он все же сообразил, что пустынные растения могут стать кормом для вьючных животных – если эти растения должным образом обработать. Но вот отказываться от услуг наемной охраны следует только тогда, когда уверен в том, что сам стоишь целого отряда.

– Это всего лишь сказка, – немного растерянно проговорила принцесса, – а вы рассуждаете так, словно… старый караванщик и его глупый сын и вправду существовали. Такие сказки и придумывали нарочно для того, чтобы донести до слушателей какуюлибо мысль.

– Я вижу вот что, – продолжал Герб, – если бы на месте юного глупого караванщика оказался ктото умнее, смелее и упрямее, он и вправду изменил бы все к лучшему.

– Я совсем не то хотела сказать… – пролепетала Лития.

– Ваше высочество, – вступил Кай. Он перехватил ход мыслей старого болотника быстро и точно, потому что это не стоило ему больших трудов – ведь мыслили они в одном направлении. – Ваше высочество… Долг брата Эрла… его величества Эрла Победителя – заботиться о своих подданных. Все решения, которые он принимает, исходят только из одного намерения – следовать своему Долгу. Подругому и быть не может. Но, издавая указ, исполнение которого ведет к выхолащиваю королевства, к ослаблению его, – он поступает неверно. Разве вы считаете, что этот указ – необходим для Гаэлона?

– Конечно нет, – пожала плечами Лития. – Но дело не в смысле самого указа. А в том, что это, возможно, временная мера, и подругому в данный момент поступить просто нельзя…

– Дело именно в смысле указа. Запрет на занятия магией – страшный удар по могуществу государства. А значит, этот запрет преступен. И никакие причины преступления не оправдывают. Долг короля – невыносимо тяжкий Долг. И, если брат Эрл оступился под этой ношей, наш Долг обязывает нас подставить ему плечо.

Принцесса молчала, опустив голову. Эти простые истины были так естественно понятны ей на Туманных Болотах! Когда она жила и училась в Укрывище, она и сама начала уже думать так, как болотники. Но возвращение в Большой мир незаметно, исподволь и понемногу вновь изменяло ее. Нет, не делало ее прежней, той, которая полагала жизнь болотников чемто наивным и мало привязанным к реальной действительности. Ее снова повернуло к мысли, что Большой мир слишком силен, чтобы победить его методами рыцарей.

Казалось бы – как это просто! Не лгать, не ловчить даже в ничтожных мелочах, никогда не сворачивать с избранного когдато раз и навсегда пути: даже если перед тобой непреодолимая преграда, которую разумнее было бы обойти окольной дорогой. Не выбирать из двух зол меньшее, по той только причине, что ты вообще чужд злу во всех его проявлениях, по той только причине, что стоишь по другую сторону зла.

Почему она опять стала сомневаться, что можно прожить, руководствуясь принятыми на Туманном Болоте принципами и ничем более?

Потому что знала, – Большой мир сильнее всякого своего обитателя. Большой мир пока что сильнее и ее самой, лишь немного глотнувшей из глубокого колодца познаний, который сотни лет рыли поколения рыцарей Болотной Крепости Порога.

Лишь сами болотники – они сильнее Большого мира. Но их здесь – всегото двое. Сумеют ли они победить?..

Впереди – на дороге, над одним из дальних холмов – заклубилось облако пыли. Еще раньше путники услышали дробный перестук копыт. Оттар встрепенулся.

– Ого! – сказал он. – Кажись, встречать нас едут. Не меньше полусотни всадников. То есть ровно полсотни… – Вытянув шею, Оттар чутко прислушивался, привычно определяя на слух то, чего не мог увидеть: постижение искусства видеть и слышать, как и было обещано северянину, продолжалось на протяжении всего пути из Туманных Болот. – И еще чтото… Телега – не телега… Ход легкий… Не телега, карета!

Он оглянулся на Кая и, получив от того одобрительный кивок, заговорил быстрее:

– Кони у всадников добротные, откормленные, но им тяжело… значит, рыцари в полном вооружении… Идут рысью. Шеренгами по пятеро всадников – как раз столько, сколько вмещает ширина дороги… Только рыцари, оруженосцев либо простых всадников среди них нет. Хотя… – Северянин мучительно наморщился. – Вроде бы один из всадников, что впереди скачет, без лат, да и конь его без брони – больно легко идет… Только вот… брат Кай… – закончив слушать, Оттар снова обернулся к юному болотнику, – не выйдет ли, как в прошлый раз, а? Ежели опять появится эльф и попытается ее высочество уволочь?

– Ежели опять появится эльф и попытается ее высочество уволочь, – в тон северянину ответил Кай, – то именно так, как в прошлый раз, и выйдет. Мы обязаны подчиняться воле короля, а не воле существа, не принадлежащего к человеческой расе.

– Но я думаю, – вступил в разговор Герб, – что твое беспокойство, брат Оттар, напрасно. Его величество извещен о том, что мы подъезжаем к Дарбиону, и те, кто скачут навстречу, посланы его волей, чтобы встретить нас и проводить во дворец.

– Да я и не беспокоюсь нисколько! – возразил Оттар с некоторой поспешностью, по которой можно было определить, что он как раз и беспокоится.

Очень скоро отряд из Дарбиона показался на вершине холма. Впереди отряда действительно летела закрытая карета, влекомая четверкой белых коней с гривами, выкрашенными в разные цвета: красный, черный, золотой и синий. Один из всадников, оторвавшись от своей шеренги, обогнал карету и, взмахнув рукой, отдал короткий приказ следующим за ним рыцарям. И рыцари в сверкающих под лучами полуденного солнца доспехах растянулись на холме и у подножия его широким полукругом, который как бы стремился уловить едущих по дороге путников. И от этого полукруга отделились трое: двое рыцарей и один человек – как и услышал рыцарь Северной Крепости, облаченный не в доспехи, а в камзол придворного, и при этом совсем безоружный. Трое всадников поскакали навстречу путникам. Каретный кучер, приподнявшись на козлах, свистнул и взмахнул длинным кнутом – и карета устремилась вслед за всадниками.

Принцесса и рыцари придержали коней, поджидая едущих к ним. А те осадили скакунов и спешились, не доехав до путников десяти шагов. Карету кучер остановил еще дальше – шагов за пятнадцать. Дальнейший путь трое встречающих продолжали пешком.

– Господин Гавэн! – вдруг ахнула Лития, узнав в придворном человека, занимавшего должность первого министра при ее отце, короле Ганелоне Милостивом. На лице принцессы отразилось недоверие, сквозь которое проглянули первые искорки зарождавшегося гнева.

– Ваше высочество! – почтительно выдохнул Гавэн, опустившись на одно колено перед принцессой сразу после того, как то же самое проделали подошедшие с ним рыцари. – Никакими словами не выразить мою радость от долгожданной встречи с вами! Приветствую и вас, доблестные рыцари, – поднявшись с колен, поклонился первый королевский министр рыцарям Братства Порога – каждому по отдельности. – От самого его величества короля великого Гаэлона Эрла Победителя, от всех преданных слуг его – позвольте мне благодарить вас за верную вашу службу!

– Мы принимаем твою благодарность, господин первый министр, – сказал Кай, внимательно глядя на Гавэна. – Хотя она несколько преждевременна. Поскольку служба наша еще не закончена. Да и не ради благодарности мы служим.

– Не ожидала увидеть тебя, господин Гавэн, ни здесь и сейчас, ни когдалибо еще, – медленно, словно подбирая слова, проговорила Лития. – Ведь, после того как заговорщики лишили жизни моего отца и верных ему людей… – принцесса подчеркнула последние несколько слов, – ты остался при дворе – служить узурпатору гаэлонского трона.

В глазах Гавэна чтото блеснуло… То ли тревога, то ли злость. Впрочем, он тут же смиренно опустил голову. И заговорил спокойно и размеренно:

– Константин и те, кто были с ним, оставили меня в живых. Клянусь, ваше высочество, я не вымаливал себе пощады. Хотя, признаюсь, в те страшные дни я каждую минуту со страхом ожидал, когда придут за мною, чтобы волочить в тюремные подвалы или на плаху… Но… Как и все долгие годы, что провел я при дворе подле его величества Ганелона Милостивого, я оставался едва ли не единственным, кто держал в голове важные дела Дарбиона и всего королевства. – Вероятно, для пущей убедительности Гавэн прикоснулся колбу кулаком, в котором сжимал берет, украшенный длинными перьями. – И Константин сохранил мне жизнь. Константин сохранил мне жизнь, потому что я был нужен ему, да, – договорил он. – Но я был нужен и Гаэлону.

– Ты стал служить Константину! – выкрикнула Лития. – Тому, кто подло умертвил моего отца и твоего господина!

– Я служил Гаэлону, ваше высочество, – мягко возразил Гавэн. – Во всем Дарбионском королевском дворце вы не найдете человека, кто стал бы утверждать обратное. Я не клялся в верности узурпатору. Я просто выполнял свой долг.

– Ты присягал Ганелону Милостивому! – воскликнула принцесса.

Гавэн на мгновение поднял взгляд на Кая.

– Сэр Кай тоже приносил клятву верности его величеству Ганелону Милостивому, – сказал первый королевский министр. – Но… должно быть, вы помните, ваше высочество, заговорщики оставили ему жизнь. Как и мне.

– Сэр Кай выполнял свой долг!

– Как и я, – веско произнес Гавэн.

Кажется, принцесса собиралась сказать чтото еще, но… неожиданно замолчала. А первый министр продолжал говорить: также неторопливо, аккуратно подбирая слова – точно нанизывал на нитку одну крупную бусину за другой. У господина Гавэна было достаточно времени, чтобы приготовиться к этому разговору.

– Позвольте мне сказать еще, ваше высочество, – добавил он, – как только представилась возможность, я покинул Константина. Я бежал в Серые Камни Огров, где его величество… тогда еще простой рыцарь Братства Порога сэр Эрл… копил силу для решающих сражений. В чем моя вина, ваше высочество? В том, что всю свою жизнь верно служил великому Гаэлону? Разве то, что я сейчас стою перед вами, – не доказательство этому?

Принцесса обвела взглядом своих рыцарей. Прочитав в ее глазах беспомощность и недоверие, Оттар свирепо оскалился. Герб непонятно качнул головой. А Кай произнес:

– Вы и сами, ваше высочество, можете определить: лжет этот человек или говорит правду…

– В его словах нет лжи, – тихо и как бы нехотя ответила принцесса Лития. – Но я…

Гавэн терпеливо и спокойно ждал, пока она договорит. Если вначале на его лице и можно было прочесть волнение, то теперь он явно ничего не боялся.

– Но я почемуто не совсем… верю ему, – закончила Лития.

– Как бы то ни было, этот человек следовал своему Долгу, – проговорил Герб. – Остальное – неважно.

Первый министр с достоинством поклонился старикуболотнику:

– Скажите мне, кто вы, сэр, чтобы я знал, кого должен поблагодарить.

– Мое имя Герб, – сказал болотник. – Я – рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога.

– Воистину, – вдохновенно проговорил Гавэн, – Братство Порога – достойнейшее Братство из всех, что когдалибо появлялись на землях Шести Королевств!

Оттар откровенно вызывающе хмыкнул.

– Ваше высочество, – поклонился принцессе первый королевский министр, не обратив на выходку северянина никакого внимания, – извольте пересесть в карету. Его величество выслал ее специально для вас.

– Я привыкла путешествовать верхом, – ответила на это Лития, не совсем, впрочем, уверенно.

Гавэн поджал губы.

– Ваше высочество… – сказал он, – разве допустимо, чтобы Дарбион увидел свою будущую королеву в этой простой дорожной одежде… и в седле?.. Вы себе и представить не можете, сколько собралось черни у городских ворот. Мы въедем в город в закрытой карете, а показаться горожанам вы сможете к концу дня, когда праздник на Дворцовой площади даст начало народным гуляниям. Во дворце, ваше высочество, вас ждут ваши фрейлины, бассейн с горячей водой и добрых две дюжины платьев…

Легкий румянец коснулся щек принцессы.

– Что ж, – невольно улыбнулась она. – Можно въехать в Дарбион и в карете.

Не колеблясь больше, Лития легко спрыгнула с коня.

Королевские ворота Дарбиона были открыты. Мост, опущенный через широкий ров, где мутно зеленела темная вода, украшали гирлянды цветов, очевидно дополнительно обрызганных благовониями, потому что витавшие в воздухе приторные запахи заглушали даже гнилую вонь стоячей воды. Ни одного человека не было на мосту и на дороге, к нему ведущей, но по обе стороны дороги – шагов на сто от городских стен – клубилась невероятная по многочисленности толпа. Стройные отряды городской и дворцовой стражи сдерживали ее. Эта работа, впрочем, особого труда стражникам не доставляла – в нескольких местах толпу рассекали выстроившиеся клиньями гвардейские сотни.

Когда на дороге показалась приближающаяся к воротам кавалькада всадников, толпа разразилась ликующими криками, которые почти тут же покрыли рев труб и грохот барабанов гвардейских музыкантов.

Первыми проскакали по мосту господин Гавэн в сопровождении пяти конных рыцарей. За ними загромыхала вереница всадников, в середине которой катилась карета, запряженная четверкой коней.

А вслед за вереницей ехали бок о бок трое рыцарей: в центре верзила в изрядно потертых, иссеченных во многих местах кожаных доспехах, с громадным боевым топором за спиной; а по обе стороны от него – рыцари, вид которых был столь необычен, что многие из собравшихся здесь зевак подавились приветственными воплями: замолчали, вытаращив глаза и разинув рты.

Трубы и барабаны смолкли, как только карета скрылась в воротах. И неожиданная тишина навалилась на толпу. Слышно было лишь, как гулко били по мосту конские копыта, как побрякивало оружие стражников и гвардейцев да как настороженно, неразборчивым бормотанием, переговаривались притиснутые друг к другу зеваки.

Между тем на мосту произошла заминка – замыкающие кавалькаду рыцари отчегото придержали коней, увязнув в воротах. Вынуждена была остановиться и странная троица.

Впрочем, причину мелкого этого недоразумения собравшиеся поняли быстро. Это попросту не сразу разминулись в воротах последние из кавалькады рыцарей и четверо всадников, выезжавших из города на мост им навстречу.

В бормочущей тишине отчетливо затрещали отрывистые команды гвардейских сотников и капитанов стражи. Отряды стражников замкнули дорогу позади моста через ров. Две сотни гвардейцев принялись перестраиваться таким образом, чтобы встать за стражниками.

– Оппа! – крякнул Оттар, когда дорогу рыцарям Братства Порога преградила четверка рыцарей. – Это еще что такое?

Один из тех, кто выехал за ворота – мужчина настолько худой и долговязый, что даже богато изукрашенные доспехи не скрывали непропорциональность его тела, – поднял забрало, выпустив наружу густую черноту бороды.

– Мое имя сэр Айман, – голосом резким и громким, в котором не читалось никаких чувств, проговорил рыцарь. – Я генерал гвардии его величества короля Гаэлона Эрла Победителя. Я нахожусь здесь, чтобы донести волю короля до рыцарей Ордена Болотной Крепости Порога сэра Кая и сэра Герба и рыцаря Ордена Северной Крепости Порога сэра Оттара.

Кай и Герб спокойно ждали, что скажет генерал. Они не переглядывались между собой, не смотрели по сторонам. Точно знали уже, что услышат. Толпа безмолвствовала, но, как только сэр Айман договорил, горожане загудели – первые ряды передавали сказанное последним.

– Не нравится мне это… – буркнул Оттар, завертев головой.

– Его величество отдал приказ… – снова взлетел над толпой пронзительный, как вороний клекот, голос генерала, – взять вас под стражу. Благоволите сдать оружие.

Ратники, появившиеся на мосту вместе с сэром Айманом, стали спешиваться. Оттар, вздрогнув от неожиданности, резко обернулся назад. Увидев ощетиненные алебардами ряды воинов за своей спиной, северянин свирепо оскалился.

– Под стражу?! – заревел он, подхватывая поводья. – Нас?!

Рыцарь ударил пятками своего коня – и тот взвился свечкой, едва не выдрав из седла Кая, который крепко ухватился за его узду.

– Брат Оттар! – предупреждающе крикнул Герб.

– Да что – «брат Оттар»? В чем дело?! За что нас под стражуто?!

– Выполняй волю короля, брат Оттар, – ровно проговорил Кай.

Северянин смолк и тяжело задышал, раздувая ноздри.

Кай первым отстегнул ремень, на котором висели его меч и несколько метательных ножей, и передал пояс подоспевшему к нему воину. Затем, закинув руку за спину, снял щит. Его примеру последовал Герб. Оттар дернулся в седле, словно сдерживая нестерпимое желание врезать сапогом по лицу остановившемуся рядом с ним с выжидающим видом ратнику. Потом с мучительным зубовным скрежетом вытащил свой топор и швырнул его на руки воину – так сильно, что тот не удержался на ногах.

По толпе прокатился ропот.

– В чем обвиняют нас, сэр Айман? – размеренно, будто интересуясь какойто безделицей, спросил Кай.

– Мое дело – взять вас под стражу, – так же громко и безэмоционально ответил генерал. – Его величество сам будет говорить с вами о том, в чем вы виноваты.

Тут ктото, невидимый в общей массе горожан, собравшихся встретить принцессу, вдруг заорал, надсаживая горло:

– Это ж они! Те самые, что на эльфов нападают! Убивцы! Нечестивцы!

Крик этот всколыхнул толпу. Будто волны пошли по ней. И тогда уже с другого места заверещал ктото еще:

– На месте их затоптать! Ишо возиться с ними!..

– Колдуны! – громыхнул голос совсем рядом с воротами. – Бей их, гадов! Бей их!

И тут только заклокоталазагремела вся толпа, разом – как грохочет со скал камнепад, обрушенный умелым броском булыжника. Поднялся многоголосый свирепый шум, тот самый, который, обволакивая разум, гасит все чувства, кроме одного – слепой ненависти. Такое происходит, когда принимаются бесноваться и те, кто знает, в чем дело, и те, кто вообще не понимает, что происходит. Когда самые робкие, словно лишившись ума, вопят громче других. Не потому, что общая ярость разжигает в них отвагу, а потому, что боятся повести себя не так, как другие…

Комок грязи пролетел над головой Оттара и шлепнулся на мост. Северянин подскочил, яростно зарыскал глазами вокруг, ища того, кто осмелился сделать это.

– Лучше будет, если мы уберемся отсюда, – прорезал рев толпы жестяной голос генерала. – Следуйте за мной, сэры.

Пушенный в северянина ком грязи словно бы послужил сигналом к обстрелу. Камни и земляные шматки полетели густо – будто обстрел начался не стихийно, а был заранее подготовлен. Герб качнулся в седле, уходя от свистнувшего рядом с его ухом камня. Еще несколько камней ударили в защищенную панцирем спину, но он даже не шелохнулся. О плечо Кая разбился ломоть подсохшей земли – потом одна за другой две пригоршни грязи шлепнулись в его спину и соскользнули, не оставив на черных доспехах никаких следов.

На лицо Оттара страшно было смотреть. Залепленное грязью, искаженное бессильным диким гневом, оно напоминало ритуальную маску демонопоклонника, срезанную с головы принесенного в жертву. Очевидно, поэтому даже на расстоянии угрожать рыцарю опасались. Основной град снарядов обрушился на Кая и Герба.

Стражники древками алебард пытались навести порядок, но те, до кого они могли дотянуться, лишь жалобно скулили, демонстрируя голые руки – а комья грязи и камни летели из гущи толпы.

– Держать стррой! – полетели над беснующимися горожанами тревожные крики гвардейских сотников. Видно, коекто из королевских ратников не утерпел и вытянул ножнами особо увлекшихся земляков. Еще немного – и волнение переросло бы в масштабное побоище.

– Поторопитесь, – строго сказал Кай ратникам, которые приняли от рыцарей оружие. Ратники и без того суетились, стараясь с тяжелыми кожаными мешками взгромоздиться на своих коней. – Если им дать еще времени, они начнут выплескивать ярость на стражников и гвардейцев. А в таком случае жертв не избежать.

Сопровождаемые генералом и его воинами рыцари Братства Порога въехали в город. По обеим сторонам улицы, по которым пролегал их путь, стояли отряды гвардейцев и стражников при полном вооружении. Кажется, чтобы организовать задержание троих рыцарей, в Дарбион стянули воинов со всех окрестных городов.

Рев толпы постепенно затихал. Но вот сквозь густую мешанину воплей и визгов тяжко забряцало железо. Это двинулись вслед рыцарям гвардейские сотни.

– Что же это такое происходит, а?.. – всхрипел бросающий по сторонам тяжелые злобные взгляды, как раскаленные медные стрелы, Оттар. – Брат Кай? Брат Герб? Что же это такое?..

– Чтобы я смог ответить на твой вопрос, брат Оттар, – сказал на это Кай, – попытайся облечь свои мысли в связную речь.

– Куда нас волокут?

– Нас ведут к его величеству, брат Оттар.

– Под стражей?! А оружие у нас отобрали – это как? Мы что – преступники?

– Разве ты нарушал когданибудь закон? – спросил у северянина старикболотник.

Этот вопрос озадачил Оттара. Даже гримаса ярости на его лице поблекла.

– Ну… нет… – пробормотал он. – Кажется… Да нет! Никогда я закона не нарушал!

– Тогда чего ты опасаешься? – поинтересовался Кай.

Оттар взглянул в лицо юному болотнику и вдруг почувствовал, как злоба, корежившая его, стала отступать. Кай вовсе не успокаивал тревогу северянина и не имел намерения унять его гнев. Стряхнув ненужный мусор, болотник просто обнажил очевидное. На самом деле: если за тобой нет вины, к чему тогда ждать чегото дурного?

– А оружие? – буркнул северянин. – Оружието зачем забирать? Что за рыцарь без оружия!

– Ты отдал людям генерала свой топор, – сказал Кай. – Но оружие твое осталось при тебе.

– У меня и нож забрали!.. – вякнул было Оттар. Но осекся… Вовремя понял, что имеет в виду Кай.

Кроме ратников короля, на улицах почти никого не было. То ли все горожане подались за городские стены, то ли дорогу к Дарбионскому королевскому дворцу заранее закрыли от случайных прохожих.

За дворцовыми стенами, у арки, венчавшей вход в Южную галерею дворца, Кай, Герб и Оттар спешились под пристальными взглядами безмолвных воинов, выстроенных по обе стороны от открытых дверей. Дворцовая площадь, оставшаяся позади, медленно заполнялась гвардейцами, шедшими следом за рыцарями Братства Порога.

– Сэр Кай, сэр Герб и сэр Оттар! – так же громко, как у Королевских ворот Дарбиона, произнес генерал Айман, остановившись на пороге входа в галерею. – Сдайте ваши доспехи и ваши амулеты.

Тут буйный нрав Оттара снова прорвался через броню разума.

– И портки снять?! – зарычал он на Аймана.

Генерал невольно отшатнулся. Но тут же взял себя в руки.

– Я выполняю приказ, – прогремел он, сверкнув глазами на северянина. – Извольте подчиняться воле его величества!

Оттар стащил с себя куртку и отшвырнул ее как можно дальше. Затем осмотрел свою рубаху, закостеневшую от пота, крови и грязи, с ругательствами снял и ее, обнажив могучий торс, покрытый застарелыми и свежими шрамами. Герб и Кай расстегнули ремни поясных сумок.

– Не советую открывать их, – сказал Кай, протягивая сумки одному из ратников. – Зелья и травы, которые там находятся, в неумелых руках смертельно опасны.

Герб отдал свои амулеты. Ратник, принимавший их, неловко повернулся и уронил один – заполненную чемто вроде жидкого огня полую косточку на кожаном ремешке.

– Осторожнее, – сказал Герб, подхватив амулет прежде, чем он успел упасть на вымощенную плитами черного камня землю. – Это Перст Зари. Будучи активированным, он мгновенно притягивает к себе кости любого живого существа, находящегося на расстоянии в два десятка шагов, с такой силой, что кости вылетают из тела, разрывая плоть. И активируется Перст без предварительного произнесения заклинания – его нужно просто разломить или раздавить. Или разбить. Амулет довольно хрупок – но в этомто и кроется секрет его эффективности.

Ратник побледнел. Он взял амулет у Герба правой рукой, придерживая собственную ладонь левой. Впрочем, этот прием помогал мало – обе руки тряслись одинаково крупной дрожью.

Болотники освободились от своих доспехов. Теперь, разоблаченные, они напрочь потеряли устрашающий вид демонических воинов. Даже странно было подумать: для того, чтобы их задержать, привлекли такое колоссальное войско. До того молчавшие ратники, стоящие вблизи от болотников, стали перешептываться. Коекто даже хохотнул в кулак. Кай и Герб оказались рядом с громадным верзилойсеверянином – двое в пропитанных насквозь потом подлатниках, в коротких, до колен, штанах, босиком. Худощавый невысокий юноша с длинными черными волосами, в которых белели две совершенно седые пряди, и костистый старик с аккуратно подстриженной серебряной бородой и редеющими уже на макушке волосами.

– Следуйте за мной, – прогремел голос генерала Аймана.

Их вели по бесконечным дворцовым коридорам, заполненным воинами так густо, что нередко приходилось становиться в затылок друг другу, чтобы протиснуться. Герб и Кай шли спокойно, глядя перед собой. Оттар вышагивал с излишней торжественностью – с высоко вскинутой головой и скрещенными на груди руками. Вот на негото придворные, попадавшиеся в залах, через которые они проходили, смотрели со страхом. Могучие мышцы северянина внушали не знавшим битв и тягот долгих путешествий вельможам какойто… брезгливый ужас. Точно они наблюдали изловленного в лесу страшного зверя, покрытого от кончиков ушей до когтей грязью и кровью.

В одном из коридоров генерал королевской гвардии сэр Айман, следовавший впереди процессии, внезапно остановился. Остановились и гвардейцы, идущие рядом с ним. Остановились и рыцари Братства Порога, и замыкавшие шествие стражники.

Изза поворота, до которого оставалось не более пятнадцати шагов, послышались крики и звуки ударов – приглушенный лязг, будто ктото колошматил дубиной, выточенной из древесной ветви, по металлу. Сэр Айман обернулся к болотникам и Оттару. В глазах генерала прыгали, как две белки, удивление и испуг. Северянин напрягся, сжал кулаки. Стражники с лязгом повытаскивали мечи из ножен. А Кай вдруг улыбнулся. Герб же – сурово покачал головой, словно осуждая когото.

Айман коротким кивком послал гвардейцев вперед. Пятеро с обнаженными мечами в руках бросились выполнять приказ…

В коридор вылетела девушка в кожаном костюме путешественника, ладно обтягивающем ее тонкую фигуру. Следом за девушкой, задыхаясь и размахивая руками, выкатился первый королевский министр господин Гавэн.

– Назад! – срывающимся голосом закричал он, обращаясь, очевидно, к гвардейцам. – Любой, кто тронет волосок на голове ее высочества… будет сварен… в кипятке… еще до захода солнца!

Этот тонкий крик будто воздвиг между бегущими воинами и девушкой невидимую стену. Впрочем, стену – ощутимую только для гвардейцев. Врезавшись в преграду, ратники остановились так резко, что один из пятерых не удержался на ногах, рухнул ничком, загремев кольчугой по полу.

А принцесса Лития и не думала замедлять бег. Растрепанные волосы обрамляли ее лицо золотым облаком, пояса с мечом на ней не было, в руках она держала отломленную ножку кресла, массивную, явно тяжелую и уже изрядно расщепившуюся на конце.

Перепрыгнув через упавшего, она точным ударом сшибла первого, кто попался ей на пути. Зазвенел, подпрыгивая, сбитый шлем, а сам гвардеец отлетел в сторону и сполз по стене уже в бесчувственном состоянии. Ратники, не смея поднять клинка на принцессу, неуклюже затоптались на месте. За короткий отрезок времени, что надобен человеку, чтобы сделать единственный вдох, Лития успела опрокинуть еще двух гвардейцев. Один сломился пополам от мощного колющего выпада импровизированной дубинки в солнечное сплетение и надолго ушел в тошнотворномутное небытие, наверное пожалев напоследок, что его корпус защищает не кираса, а всего лишь кольчуга. Второй получил подсечку, заорал, выпустив меч – и уже в полете отхватил сильный удар ножкой кресла по затылку. Последнему, уцелевшему из этой пятерки, хватило ума отбросить от себя меч и упасть на колени, закрыв руками лицо.

– Ваше высочество… – выдохнул сэр Айман.

За Гавэном бежали, топоча ногами, стражники и гвардейцы. Вид у них был крайне растерянный.

Лития встала перед генералом, воинственно крутанув свое оружие.

– Так их! – не удержался от восклицания потрясавший кулаками Оттар. – Так их, ваше высочество! И я бы сейчас – уххх… – сорвался он на свирепый полухрипполурык.

– Немедленно освободить рыцарей Братства Порога! – вперив в сэра Аймана взгляд, от которого тот едва не нырнул, как улитка, в собственные доспехи, отчеканила Лития.

– Ваше высочество… – часто дыша, простонал Гавэн, привалившийся к стене несколько позади принцессы. – Ваше высочество… молю вас… Вам необходимо вернуться в ваши покои… Вас ждет бассейн… Вас ждут… Уж не думаете ли вы предстать перед его величеством в таком виде?..

– Не тебе, невеже, говорить мне о том, как я выгляжу! – резко развернулась к нему Лития. – Я повторяю, сэр… – Она вновь обернулась к Айману. – Я требую немедленного освобождения моих друзей!

Генерал уже пришел в себя. Когда он заговорил, голос его звучал хоть и почтительно, но твердо:

– Я выполняю волю короля, ваше высочество. Прошу простить меня, но вы… не в силах отменить его приказ.

– Сэр Айман прав, – произнес Кай. Он смотрел на принцессу както… как будто видел ее впервые. Да он никогда и не видел ее – такой. – Сэр Айман не может поступить наперекор королевской воле. Как и мы.

Принцесса обернулась к Гавэну:

– В чем обвиняют моих друзей? Почему никто не может мне объяснить этого толком? Куда ведут их?

– В Судебный… зал… – Гавэн никак не мог отдышаться. – Его величество ждет их там…

– Рыцари обезоружены и лишены доспехов! Так поступают с преступниками! А они вовсе не преступники! Я сильно сомневаюсь в том, что его величество знает обо всем, что здесь происходит!

– Уверяю вас, ваше высочество, знает, – отер со лба пот первый королевский министр.

– Ты говоришь, господин Гавэн, его величество ждет моих друзей в Судебном зале? – нехорошо сузила глаза Лития. – Тогда я пойду вместе с ними.

Гавэн колебался несколько мгновений.

– Как будет угодно вашему высочеству, – устало выговорил он.

– В этом нет необходимости, – неожиданно произнес Кай.

На него посмотрели удивленно.

– О ччем вы говорите, сэр Кай? – запинаясь, выговорила Лития. – Здесь творится чтото непонятное, и мой долг…

Тут и она замолчала, услышав приближающиеся торопливые шаги.

Его величество король великого Гаэлона Эрл Победитель показался изза того же поворота, откуда только что появилась принцесса.

Поступь короля была тверда. Полы длинной пурпурной мантии, которую по дворцовому этикету полагалось нести паре пажей, не мели пол, а развевались, не касаясь напольных плит. Пажи едва поспевали за королем, то и дело предпринимая комичные попытки поймать мантию.

Лития, не отрываясь, смотрела на Эрла. И в неостывших еще от гнева глазах ее на миг плеснуло нечто… странное. Диковинная и неустойчивая смесь радости, тревоги и ожидания, мгновенное выражение, готовое перерасти во что угодно иное. Так смотрит человек, которого в темноте зловонного переулка хлопнули по плечу, и, рывком обернувшись, он внезапно увидел позади себя улыбку знакомого…

Эрл заметно изменился с тех пор, как принцесса видела его последний раз. Юноша превратился в мужчину. Он стал крупнее и, кажется, выше ростом. Юношеская подвижность лица застыла твердой печатью зрелости. Едва заметной серой паутиной обозначились тонкие морщинки у глаз и уголков рта. Король двигался стремительно, но во всем его облике неуловимо читалось чтото нездоровое. Должно быть, такое впечатление создавалось от того, что кожа на лице Эрла выглядела неестественно свежей, неровно розовой, примерно такой, какой она становится, нарастая вновь после сильного ожога.

Расстояние между королем и принцессой равнялось пяти шагам, когда все, кто находился напротив Эрла, склонили голову. Лития на мгновение замешкалась с поклоном.

Эрл остановился перед принцессой.

– Я рад, – широко улыбаясь, проговорил он, оглядывая по очереди Литию, Кая, Оттара… замедлив взгляд на Гербе. – Я несказанно рад снова видеть вас, друзья.

Король поцеловал руку Литии. И ненадолго замер подле нее. Они взглянули друг на друга. И один и другая словно хотели чтото сказать… Но, видимо, эти слова были из тех, которые говорятся наедине. Принцесса опустила глаза, а Эрл, дрогнув губами, отступил от невесты.

Он посмотрел на Оттара. И шагнул к нему. Северянин смущенно шмыгнул носом, начал было бессвязную фразу:

– Дак оно ишь вона как… – И Эрл порывисто обнял рыцаря, надолго задержав в объятиях.

Отпустив Оттара, король подошел к Каю. Юный болотник глядел на Эрла с какимто испытующим интересом. Но, когда горный рыцарь обнял его так же крепко, как и северянина, Кай с готовностью ответил на объятия. Эрл рассмеялся и хлопнул Кая по плечу. Гербу Эрл подал руку и, когда тот с поклоном принял ее, обхватил кисть старикаболотника обеими ладонями.

– Сэр Герб это, брат… ээ… ваше величество, – запоздало представил Герба Оттар, – рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога. Он друг и учитель брата Кая, брат Э… то есть ваше величество…

– Я счастлив принять тебя в своем дворце, сэр Герб, – сказал Эрл.

– Искренне благодарю вас, ваше величество, за гостеприимство, – ответил Герб, и в тоне его голоса не было ни малейшей ниточки издевки. Старик говорил от всего сердца.

Король отступил на шаг назад. Взгляд его случайно упал на замершего у стены Гавэна, и лицо короля подернулось серым пеплом, словно он вспомнил о чемто очень неприятном.

– Мне успели доложить, господин Гавэн, – обратился к первому своему министру Эрл, – о безобразии, случившемся у ворот Дарбиона.

Первый королевский министр вздрогнул.

– Чернь, – быстро проговорил он. – Эти болваны неверно поняли происходящее. Но сэр Айман и его капитаны сделали все возможное, чтобы пресечь волнения в корне.

– Ваше величество! – звонко заговорила Лития. – Верно ли говорил сэр генерал, что вы приказали взять под стражу рыцарей Братства Порога?

Король нахмурился.

– Это так, – сказал он.

– Это по вашему распоряжению, ваше величество, у моих друзей отобрали оружие и доспехи? – продолжала принцесса.

– И амулеты, – снова подтвердил Эрл. – Мне жаль, ваше высочество, но такие действия предусматривает процедура взятия под стражу… Я рассчитываю на то, – продолжал он, – что мои братья поймут меня – мне действительно пришлось отдать приказ взять вас под стражу. И сделал я это, потому что так диктует мне мой королевский Долг. Вскоре все разъяснится, – сказал Эрл, посмотрев на Литию. – Следует только вначале… уладить коекакую формальность. И я хочу, чтобы мы покончили с этим как можно быстрее. В Судебном зале все готово? – спросил король у Гавэна.

– Да, ваше величество, – ответил тот, – все собрались и ждут вас… И рыцарей Братства Порога.

– Да в чем же вина рыцарей? – воскликнула принцесса. – Ваше величество, скажите вы – в чем их вина?! Если это тот досадный случай близ города Ардоба… Или в окрестностях Арлема… Сэр Кай! Почему ты молчишь? Ведь разъяснить это недоразумение проще простого!

– Меня радует то, что совсем скоро мы будем иметь возможность разговаривать с его величеством, – негромко проговорил Кай. – Вы знаете, ваше высочество, как важен этот разговор и как долго мы его ждали. Ни к чему начинать его в спешке.

– Сэр Кай… – опешила Лития. – Глядя на вас, можно подумать, что вас радует то, как повернулись события.

– Все идет так, как и должно идти, – сказал Кай.

– Ваше величество, – снова обратилась Лития к Эрлу. – Скажите мне – что ждет моих… наших друзей?

Эрл дернул бровью, как от укуса насекомого.

– Вам не стоит беспокоиться, ваше высочество, – сказал он. – Разве вы думаете, что я способен причинить вред своим братьям?

– Но их будут судить! И я тоже должна присутствовать в Судебном зале!

– Сожалею, ваше высочество, – тут же сказал ей первый королевский министр господин Гавэн. – Разве вы не помните законов? Только мужчины имеют право входить в Судебный зал.

Лития закусила губу. Она умоляюще взглянула на короля. Эрл улыбнулся ей в ответ.

– Ваше высочество, – сказал король. – Закон есть закон. И… к чему вам утруждать себя? Мы постараемся управиться поскорее. А потом все вместе – и я, и вы, и мои братья: Кай, Оттар и Герб… и господин Гавэн… все – усядемся за пиршественный стол. Близится ночь – великая ночь большого праздника!

Часть третья

Казнь

ГЛАВА 1

На уступах северных склонов Белых гор пылали костры. Монотонный глухой бой барабанов, от которого тревожно ныло сердце, раскачивал синюю ночную темень. Ратники восьми княжеских дружин Линдерштерна усеивали уступы, нависавшие над небольшой площадкой, окруженной со всех сторон скальными стенами. В одной из стен темнел зев пещеры, и перед этой пещерой у большого костра сидели восемь жрецов – восемь седобородых голых стариков, увешанных амулетами из камня и кости. Ратники напряженно наблюдали, как жрецы, упершись руками в землю, раскачивали головами в такт заунывному барабанному бою. Жрецы на запертой скалами площадке были не одни. Восемь князей стояли поодаль от пещеры, взволнованно переговариваясь, наклоняясь друг к другу и то и дело стукаясь костяными коронами.

Прошло уже более часа с тех пор, как довольно многочисленный отряд воинов в полном боевом облачении вошел в пещеру.

Минуло уже более часа – и… ничего.

– Духи Древних оставили нас, – прошептал князь Бродигдред на ухо князю Грабрадизу, – Духи Древних не принимают жертву…

– Не может того быть, – прошептал князь Грабрадиз на ухо князю Бродигдреду. – Духи Древних вернулись к своему народу навсегда. Теперь они никогда нас не покинут. Ведь было же сказано: пришло время, когда народ Линдерштерна покорит все Шесть Королевств, и восстанет на землях людей могущественное княжество! Единая власть сожмет в кулак Шесть Королевств!

– Духи Древних запретили нам сражаться между собой, – поддакнул князь Рагатристель, слышавший этот разговор, как слышали его и другие князья. – Духи Древних повелели нам забыть старые обиды ради будущего блага наших подданных! Духи Древних дали нам смертьогонь! Великие свершения только начинаются! Первой падет Крафия, а затем – и все остальные королевства.

Подземный удар сотряс горы. И из пещеры вырвалось облако густого красного дыма. Жрецы повскакивали на ноги – все, кроме одного, который так и не вышел из транса. Красный дым рассеялся быстро, и жрецы, похватав из костра горящие палки, ринулись в пещеру. Всплески огня осветили серые каменные стены – в пещере было пусто.

– Радуйтесь! – огласил Белые горы громким воплем тот, кто выбежал из пещеры первым. – Духи Древних приняли нашу жертву!

Князья облегченно заулыбались. С уступов в темное небо полетели восторженные крики.

Лишь один жрец все так же ритмично раскачивал головой, хотя барабаны смолкли, как только пещера, поглотившая ратников, отрыгнула красным дымным облаком. Малопомалу шум стих. Теперь все смотрели на находящегося в трансе жреца.

Принц Хрустального Дворца Орелий, Танцующий На Языках Агатового Пламени, не видимый никому из присутствующих, презрительно усмехнулся с вершины одной из скал.

«С этими гилугламиработать куда проще, чем с теми, кем теперь занят Лилатирий, – подумал Орелий. – Проще, хотя, конечно, не так интересно…»

Принц пошевелился, вытянул перед собой руку, и от его пальцев по темному воздуху побежала рябь, будто он погрузил руку в воду. Рябь быстро улеглась – перед Орелием возникло колеблющееся окно в пространстве, и в том окне побежали залитые кровью и заваленные трупами в светлосерых балахонах подземные коридоры, по которым метались, врываясь в комнаты и круша все на своем пути, ратники в косматых звериных шкурах.

«Этот обычай жертвоприношений очень удобен, – рассеянно подумал Орелий. – Когда угодно можно заполучить сколько угодно рабов, послушных тебе до последней капли крови. Правда, пришлось переправлять гилугловнебольшими группами, но… что с того? Сопротивления они почти не встретили… Эти странные затворники совсем не воины… Сколько они провели в своем подземелье? Судя по тому, какое количество забавных поделок они успели настругать, очень много. Наверняка в этих лабораториях и мастерских копошилось не одно поколение – ведь гилуглыживут так мало…»

– А некоторые из поделок были даже весьма остроумны… – мысленно проговорил Принц Хрустального Дворца. – Но тем хуже…

То, чем занимались затворники, было вредно и опасно для Тайных Чертогов. Поэтому расправиться с гилугламии уничтожить все, ими созданное, Орелий постарался как можно скорее. Раз – и ничего нет, как и не было.

Потому что – не должно было быть.

Но всетаки чтото еще тревожило Орелия. Как могли эти люди так долго скрываться от всевидящего Ока Высокого Народа. Как они умудрились так глубоко и надежно упрятать свое убежище и так умело и хитро защитить его от возможного вторжения? И самое главное – они знали, от кого это свое убежище защищать. Орелию пришлосьтаки поломать голову, чтобы найти способ переправить туда ратников. Подумать только, если бы этот трусливый маг не воззвал к Высокому Народу… Не родился ли бы через какоето время в этих подземельях новый Круг Истины? Надо сообщить об этом происшествии на Форуме. А вдруг подобные подземелья есть гдето еще?

«Какие всетаки зловредные существа – гилуглы, – подумал Орелий. – И чем умнее они становятся, тем труднее с ними работать. Насколько просто и спокойно обходиться с горными варварами! Лучше бы всетаки гилуглыбыли такими же, как они…»

И вдруг эльф вздрогнул – в преломленном пространстве он узрел нечто такое, чего никак не ожидал увидеть. Принц долго всматривался, силясь понять, что же значит это увиденное, – и, наконец, понял. Пронзительное злобное шипение вырвалось изпод его серебряной маски – и, подчиняясь этому шипению, громче и резче завизжал, хлеща скалы, ветер.

Почуяв на себе ожог раскаленного ненавистью взгляда, Верховный Хранитель не колебался долго. Змея страха, сотни лет жившая в нем, взметнулась, раскручивая тугие кольца. Резким взмахом руки эльф рассек пространство, словно мечом – полотняный полог. Открылась косая черная дыра, края которой искрились алыми всполохами. И он шагнул в эту дыру, навсегда покидая с таким трудом взращенное детище – Скрытую Библиотеку. Возможно, чтото или когото из этой Библиотеки еще и можно было спасти. Но Верховный Хранитель не стал делать этого. Страх гнал его.

Принц Хрустального Дворца Орелий, Танцующий На Языках Агатового Пламени долго не мог прийти в себя.

– Не Имеющий Имени, – повторял он, – Не Имеющий Имени… Последний из ублюдков! Вот кто стоит за всем этим… Гилуглыслишком глупы и слабы, чтобы самостоятельно создать такое потаенное подземелье. Не Имеющий Имени…

Для Орелия не составило большого труда узнать полукровку. От Не Имеющего Имени, внешним видом ничем не отличавшегося от других эльфов, отчетливо веяло чемто чужим, грязным, отвратительным… От него несло гилуглом. Уж Орелиюто не знать гилуглов! Полукровка… Теперь Танцующему На Языках Агатового Пламени было ясно, что это такое. Это как… кусок безупречно прозрачного горного хрусталя, внутри которого шевелится уродливый червь. Мерзость!

Наконец он опомнился. Посмотрел вниз, туда, где все еще раскачивался в трансе жрецгорец.

Нужно было закончить дело.

Без малейшего усилия Орелий втолкнул в голову жреца слова, которые должны были услышать истомившиеся уже в ожидании и снова начавшие тревожиться князья Линдерштерна.

Жрец замер. И поднялся на ноги. Его лицо выглядело застывшим, точно маска серого льда, двигался он заторможенно.

– Радуйтесь! – хрипло выкрикнул горец. И продолжал выкрикивать дальше, на одной ноте, никак не интонируя, исторгая слова отрывистые и резкие, как скрежет клинка по камню. – Духи Древних говорят, что нам следует ждать еще три солнца и три луны. Пока не присоединятся к нам князья Равигнед и Адраргум со своими дружинами! Только тогда позволено нам будет обрушить свою мощь на Крафию!

Рев восторга стал ему ответом.

– Князь Равигнед и князь Адраргум! – радостно воскликнул Бродигдред. – Нас будет еще больше! Аагага! – захохотал он, грозя кулаками туда, где, скрытая скалами, расстилалась долина, на которой располагалась Крафия. – Кто нас тогда остановит?! Кто?!

Судебный зал Дарбионского королевского дворца располагался в Башне Правосудия и занимал целиком весь верхний этаж. Вечерняя фиолетовая зыбкая полутьма, пахнущая дымом и сыростью, ползла в зал через узкие и высокие окна. Каждый из множества укрепленных по стенам факелов горел – но сумрак душил огонь. Языки оранжевого пламени почемуто вязли в полутьме, а не рвали ее на куски. И поэтому, пока не зажгли светильники, многим из собравшихся в зале было не по себе.

Пол Судебного зала представлял собой четыре гигантских ступени, ведущие от входных дверей до вырезанного из черного камня Судейского кресла, располагавшегося у противоположной от входа стены. Таким образом, правящий монарх, который по закону королевства являлся на Королевском суде и обвинителем, и защитником, и судьей, восседал в кресле на четвертой, самой высокой ступени, а стражники, контролирующие двери, и придворные, явившиеся в зал в качестве зрителей, – размещались на первой, самой низкой. Стражников на первой ступени было очень много – почти вдвое больше, чем любопытствующих придворных.

Третью ступень занимали те, кто имел право участвовать в вынесении приговора: члены Королевского Совета министров.

Вторую – те, кто имел право голоса на Королевском суде – представители наиболее древних и знатных родов.

Вдоль стен ступени были соединены лестницами.

Изза того, что первая и вторая ступени оказались переполнены, все большие напольные светильники, выполненные в виде нагих дев, держащих на вытянутых руках чаши, в которые наливалось горючее масло, подняли на третью и четвертую ступени. И обе нижних ступени погрузились в липкие сумерки.

Посередине третьей ступени имелось небольшое – по грудь человеку среднего роста – возвышение: куб в пять шагов шириной, сложенный из камней неприятнобагрового цвета. Возвышение это, предназначенное для размещения подсудимых, называлось Красная Горка. По виду своему эта Горка очень напоминала эшафот. Впрочем, в одной из дворцовых легенд говорилось о том, что когдато она и выполняла функции эшафота. Дескать, в давние времена приговор, вынесенный в Судебном зале, приводился в исполнение немедленно. Поговаривали еще о том, что Красная Горка не всегда была красной. Камень, из которого сложили куб, изначально имел снежнобелый цвет – и побагроветь его заставили потоки крови казненных преступников… Вполне вероятно, что не врала старая легенда: иначе как было бы объяснить наличие сточных желобков, выдолбленных на каждой из четырех сторон Красной Горки?..

Мрачное это было место – Судебный зал, где вершился Королевский суд. Сотни лет назад воздвигли Башню Правосудия, и с тех пор ничего не поменялось в зале. Разве что громадные зазубренные крюки, на которых когдато развешивали трупы казненных, сняли еще при Ганелоне Милостивом. Но тяжелые цепи до сих пор свисали с потолка, и, когда из окон тянуло сквозняком, они угрюмо полязгивали, раскачиваясь.

Когда на Красную Горку ввели рыцарей Порога, сумрак, стягивавший первую и вторую ступени, заколыхался приглушенными восклицаниями, в которых слышались любопытство и удивление.

Третья ступень хранила молчание.

Четвертая была пуста. Традиции требовали того, чтобы король и обвинитель вошли в зал последними. Ибо как только король усаживался в Судейское кресло, двери Судебного зала запирались – и отпереть их разрешалось только тогда, когда приговор оглашался.

Трое стояли на Красной Горке, возвышаясь над всеми присутствующими. Болотники спокойно ожидали начала действа, а Оттар нетерпеливо переминался на каменной поверхности. Встреча с королем ободрила его. Казалось, предстоящее мероприятие волновало рыцаря лишь постольку, поскольку отдаляло тот момент, когда начнется пир.

При появлении его величества гомон на нижних ступенях стих. Эрл поднялся на четвертую ступень и остановился у Судейского кресла. Гавэн, обязанный выполнять функции обвинителя, морщась и часто дыша после подъема по лестнице, встал по левую руку от кресла.

– Да свершится воля закона! – провозгласил Эрл древнюю формулу и опустился в Судейское кресло.

Звучно лязгнули внутренние запоры на дверях зала.

Король кивнул Гавэну. Первый министр выступил вперед, разворачивая свиток, который держал в руках. В Судебном зале молниеносно установилась полная тишина – стало слышно даже, как потрескивает пламя факелов да невнятно шумят городские улицы, вновь заполнившиеся вернувшимся изза стен народом.

Гавэн начал читать:

– Да не обагрятся руки наши кровью праведных, но черная кровь злодеев пусть хлынет подобно ливню…

Это была стандартная фраза, с которой начиналась всякая обвинительная речь, но, кажется, Оттар не знал об этом. Северянин вздрогнул и вперил непонимающий взгляд в Эрла. Горный рыцарь едва заметно кивнул ему и успокаивающе приподнял ладонь с подлокотника кресла.

И тогда в Судебном зале на мгновение стало очень светло. Пламя факелов и светильников качнулось, как от порыва сильного ветра. На четвертой ступени – по правую руку от короля – неслышно возникла светящаяся нечеловечески высокая фигура. Судебный зал ахнул. А мгновение спустя заклокотал криками радостного изумления.

Неожиданная световая вспышка угасла, и Судебный зал вновь пропитался полутьмой. Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время еще излучал свечение, но уже совсем не яркое, а ровное и холодное – так светится солнце сквозь лед. Лилатирий хрустально выпел, обращаясь к Эрлу:

– Желаю здравствовать тебе долгие годы, повелитель Гаэлона, – а затем небрежным взмахом руки приветствовал и всех прочих.

Вероятно, появление эльфа оказалось неожиданным и для короля. Эрл вздрогнул, предприняв явно неосознанную попытку подняться с кресла. Но быстро оправился и снова откинулся на спинку – по правилам Королевского суда Судья не должен покидать свое кресло в течение всего времени заседания.

– Приветствую тебя, Лилатирий, Хранитель Поющих Книг, Глядящий Сквозь Время, – ответил король.

Сбившийся Гавэн старательно и низко поклонился эльфу – и вопросительно глянул на короля.

– Продолжай, – разрешил Эрл.

Тотчас снова стало тихо. И в этой тишине отчетливо лязгнуло окончание произнесенной северным рыцарем фразы:

– …ишь ты, да это ж тот же самый!..

В глазных прорезях серебряной маски Лилатирия вспыхнул и угас алый огонек. Но он ничего не сказал.

Прокашлявшись, Гавэн возобновил чтение. Текст обвинения был написан по правилам, принятым много сотен лет тому назад. Поэтому то, что читал министр, более походило на одну из тех баллад, каковые исполняли придворные менестрели и поэты, развлекая трапезничающих вельмож. Невольно поддавшись очарованию этого сходства, Гавэн уже с первых строк начал играть голосом, подделываясь под напевную манеру:

– …И был шестой день месяца таяния снегов, когда из великого города Дарбиона вышел, держа путь на юг, отряд славных рыцарей короля под предводительством доблестного сэра Бранада. Воля его величества короля Гаэлона Эрла Победителя вела храбрых воинов; и целью похода их было – встретить ее высочество принцессу Гаэлона, дочь Ганелона Милостивого, прекрасноликую Литию, что возвращалась в Дарбион из далекой крепости, стоящей на ужасных Туманных Болотах. Двадцать пять дней и двадцать пять ночей, не останавливаясь, двигались рыцари на юг…

Далее Гавэн столь же высокопарно описал встречу отряда Бранада и принцессы, сопровождаемой рыцарями Братства Порога, неожиданное явление эльфа Лилатирия и последовавшее потом сражение… Первый королевский министр излагал события относительно верно – почти не уклоняясь от истины, – но не упоминал ни о никакой мотивировке действующих лиц. Как будто текст обвинения составлял бесстрастный наблюдатель, своими глазами видевший происходившее – но с высоты птичьего полета, откуда нельзя было разобрать деталей. Тем не менее тон изложения событий, выбор эпитетов и описательных характеристик с самого начала ясно давали понять слушателям: рыцари Бранада и эльф Лилатирий являлись в высшей степени положительными персонажами, тогда как вступившие с ними в бой болотники выглядели сущими злодеями, северный рыцарь Оттар – их бессловесным, верным и злобным псом, а принцесса Лития – несчастной жертвой своих злонамеренных спутников. Подобная форма донесения информации также являлась стандартной для обвинительной речи. Всетаки обвинение – оно и есть обвинение.

– …и молвил мудрый Лилатирий, дитя Высокого Народа: «Пусть принцесса пойдет со мною, ибо в моих силах доставить ее во дворец в одно лишь мгновение ока!» – читал дальше Гавэн. – Но закричали яростно сэры Кай, Герб и Оттар, заскрежетали зубами и затопали ногами. «Нет! – сказали они. – Не бывать тому, чтобы ее высочество пошла с доблестным сэром Бранадом! Не бывать тому, чтобы ее высочество пошла с мудрым Лилатирием!» «Раз так, – молвил тогда Лилатирий, – пусть волю короля исполнят клинки его верных слуг!» Но оказались сэры Кай и Герб умелыми магами, и обрушили они жуткое свое колдовство на доблестных рыцарей сэра Бранада. Но мудрый Лилатирий даровал верным слугам короля отвагу льва, ловкость ондатры и мощь медведя. И уравнялись тогда силы противника, и прекрасная Лития с ужасом взирала на грохочущую битву…

Первая и вторая ступени взволнованно загудели, когда Гавэн закончил читать обвинительную речь. Третья ступень переговаривалась деловито.

– Эва как… – довольно громко проговорил Оттар. – Почти и не соврал, а все равно нас душегубами выставил…

Гавэн свернул свиток и спрятал его в рукаве. Потом отступил, предоставляя слово королю.

Эрл говорил, не поднимаясь с места.

– Таким образом, – произнес он несколько напряженно, – рыцарям Братства Порога сэру Каю, сэру Гербу и сэру Оттару выносятся два обвинения. Первое: неподчинение королевской воле. Второе… – Тут повелитель Гаэлона чуть сбился, поглядев на Гавэна, и сразу же после этого покосился в сторону Лилатирия, застывшего в каменной неподвижности. – Второе – оскорбление досточтимого Лилатирия, представителя Высокого Народа.

Ни у кого из присутствующих слова короля удивления не вызвали. Только Кай и Герб переглянулись. А Оттар, нахмурившись, вдруг встрепенулся.

– Ваше величество! – выкрикнул он. – Я, как и все рыцари королевства, законы назубок знаю! В Своде ни слова об эльфах нету! Нету, я точно помню! Или, может быть, – с сомнением добавил он, – уже новый закон принят?

– Свод законов великого Гаэлона неизменен… – медленно выговорил Эрл.

– Позвольте мне говорить, ваше величество? – выскочил вперед господин Гавэн.

– Говори, – разрешил Эрл с видимым облегчением.

– Да, в Своде законов королевства нет ни слова о Высоком Народе, – заторопился первый королевский министр. – Но там ясно сказано: если найдутся такие, кто будет чинить препоны делам государственным, если будут они уличены в этом, да считаются изменниками королевства, да падет на них королевский гнев. А если вина их особо тяжка, да будут они умерщвлены казнью жуткой, каковой король посчитает нужным подвергнуть их, – без запинки воспроизвел по памяти Гавэн текст закона. – Высокому Народу подданные великого Гаэлона обязаны победой над войсками узурпатора престола! – повысил голос первый королевский министр. – Высокий Народ, совершив столь благородный поступок, и сейчас не оставляет нас своей милостью! Заключение и поддержание союза с Высоким Народом – жизненно необходимо Гаэлону! И скажите мне, уважаемые сэры, разве почитание Высокого Народа – не есть государственное дело?

Первая и вторая ступени зашумели бессвязно, но явно одобрительно. Члены Королевского Совета с третьей ступени высказались более конкретно:

– Истинно так!.. Не может быть подругому!..

– И скажите мне теперь, – закончил Гавэн, – оскорбление досточтимого Лилатирия, сына Высокого Народа, героя войны с узурпатором гаэлонского престола, возлюбленного брата нашего королевства, – не деяние ли, могущее привести к разрыву союза с Высоким Народом?

Реакция зала, последовавшая мгновенно, была единодушной и бурной:

– Истинно так!

Король медлил. Гавэн выжидающе посмотрел на него. Тот ответил тяжелым взглядом. В глазах первого министра мелькнуло удивление. Он словно говорил: «Я обвинитель и делаю только то, что должен…»

– Два обвинения, – повторил король. – Неподчинение королевской воле. Измена королевству.

Король прервался, и первый министр тут же воспользовался этой паузой:

– Оба обвинения в равной степени тяжки. Оба караются смертной казнью…

– Поэтому вина обвиняемых… – вступил снова Эрл, – должна доказываться тщательно, и приговор выносится только в том случае, если не осталось никаких сомнений, что преступления действительно свершались.

Король едва заметно побледнел. Кажется, уверенность в том, что все обойдется благополучно, покинула его. Дело, которое представлялось нетрудным, обернулось какойто неожиданно пугающей стороной.

– Итак, уважаемые и благородные сэры… – начал говорить Гавэн, но Эрл прервал его:

– Братья! – громко произнес он, глядя на болотников и Оттара както… просяще. – Я верю в то, что вы разъясните нам происшедшее и снимете с себя ужасные эти обвинения. Я знаю, что в помыслах ваших не было и не могло быть злых намерений… И я всем сердцем с вами, братья. Но Долг короля – это Долг короля. И поэтому я обязан теперь спросить вас о поступках, совершенных вами. Я обязан выслушать вас и отлущить ложь от правды в словах ваших. И вынести приговор.

Король смотрел на болотников, но болотники молчали.

– Рыцари Болотной Крепости никогда не лгут, – буркнул Оттар. И заткнулся.

– Пришло время говорить, – мягко подсказал обвиняемым Гавэн.

Болотники молчали. Молчали, не выказывая никакого беспокойства или страха. Точно вопреки общему мнению считали, что время говорить еще не пришло. Молчал и Лилатирий. В глазных прорезях его маски тлели алые огоньки, мерно и тускло – и нельзя было угадать намерений нежданно явившегося в Башню Правосудия представителя Высокого Народа… Он словно тоже чегото ждал. И король, коснувшись отверделым взглядом болотников, а потом и эльфа, вдруг подумал о том, что и для Лилатирия, и для Кая с Гербом выдвинутые обвинения ровным счетом ничего не значат. А то главное – одинаково важное для всех, для людей и для эльфов – еще не было затронуто этим вечером в Судебном зале.

Порыв ветра хлестнул из окон. Тяжко загремели, заплясав, цепи, свисающие с потолка.

И тогда взорвался Оттар.

– Да чушь это все, брат Э… то есть ваше величество!.. Чушь! – вскричал он, потрясая кулаками поочередно на все четыре стороны. – Дичь просто! Какие мы злодеито? Какие? С чего нас к душегубамто причли?! Ты и сам… То есть вы и сами помните, как мы ее высочество принцессу выкорябывали – вот из этого самого дворца, когда он кишел изменниками, будто труп червями! Сами помните, как этот Константин поганый в жены ее взять хотел, а мы – не дали ему сделать это! Как через весь Гаэлон продирались к Болотной Крепости, отбиваясь от псов Константина, по пятам нашим следовавших! И после этого мы – изменники?

– Вас судят не за это, – быстро проговорил Гавэн. – Вовсе не за это. Спрос за другое. И старые заслуги сейчас веса не имеют. Так ли, вашего величество?

– Закон есть закон, – глухо произнес король. – И Долг есть Долг, – совсем уж неслышно добавил он, словно обращаясь к самому себе.

– Закон! – воскликнул Оттар. Он тоже пару раз с некоторым удивлением оглянулся на безмолвствующих болотников. – Рази ж мы законто нарушали? Дело было так, ваше величество… Кто такой Бранад, мы и знать не знаем. У города Ардоба нас встретил отряд ратников – это да, было. Только еще раньше явился эльф – вот этот самый, я его, голубчика, запомнил…

Судебный зал вскипел шумом.

– И говорит, мол, – продолжал Оттар, ни на кого не обращая внимания, – а пойдемте, ваше высочество, со мной. Я, дескать, вас к его величеству и доставлю – не успеете и глазом моргнуть. Мы глядим, а ее высочество уже и того… сомлела… Знать, он колдовство свое применил, очаровал ее то есть. Получается, против воли принцессы ее забрать хотел! Это что – это правильно, да? Он и говорил, конечно, что королевской волей к нам послан – от этого мы не отказываемся. Но только – как ему верить, ежели он уже раз пытался ее увести! Эльф – не государев человек, чтобы его слушать. Он на службе у вас, ваше величество, не состоит. Следовательно, и веры его словам нет. Да и сейчас мне вот неясно: с вашего ли позволения эльф действовал?

– Досточтимый Лилатирий, – признал король, – заранее осведомил меня о своем намерении доставить ее высочество в Дарбион.

– Ишь ты… – покрутил головой северянин, – осведомил… Ну а дальше, ваше величество… Брат Кай дал ему от ворот поворот. Эльф и озлобился. И королевским рыцарям, которые только подоспели, башки затуманил – они по его приказу, ровно псы цепные, кинулись на нас. Тут нам уж времени не было разбирать: кто сэр Бранад, а кто не сэр Бранад. Так вот и получилось, ваше величество, волю вашу нам никто не объявлял. Кроме эльфа. Но ведь он на то права не имеет, ага? А рыцари дрались с нами не по вашему велению – ежели вы, конечно, не давали им приказа рубать нас почем зря безо всяких объяснений – рыцарями эльф повелевал. И насчет оскорбления… – Оттар подбоченился. – Такого тоже не было. Не оскорбляли. Да и как нам успетьто было? Он воинов в бой кинул, а сам – деру задал… Да и спросили бы самого этого Бранада, который тем отрядом командовал, – как дело было. Он бы рассказал…

– Сэр Бранад, – сказал Гавэн, – со своим отрядом еще не вернулся в Дарбион. Воины так сильно пострадали в той битве, что не день и не два не могли прийти в себя…

Шум в зале возрос до такой степени, что в середине своей речи Оттару пришлось сильно повысить голос, чтобы перекричать собравшихся. Но последние несколько фраз он договаривал в почти полной тишине. И, когда замолчал, довольно долго никто ничего не говорил.

– А вот эти слова рыцаря Ордена Северной Крепости Порога сэра Оттара, – нарушил наконец тишину неуверенный голос господина Гавэна, – вот эти речи его… разве нельзя считать оскорбительными?

– Говорю, как было, – уверенно заявил Оттар, с удовольствием отмечая, как разгладилось и порозовело лицо короля, пока он держал слово, – не вру. Ежели б я обзывался или посылал… досточтимого Лилатирия куданибудь… далеко – тогда другое дело.

Бодрый ответ северного рыцаря, растерянный голос первого королевского министра господина Гавэна, бездействие и молчание Глядящего Сквозь Время, но главное – лицо короля, который был явно доволен объяснениями Оттара: все это смутило и первую, и вторую, и третью ступени. Люди не знали, как им реагировать. Коекто шепотом переговаривался, но большинство только озиралось, стараясь угадать, в каком направлении будут развиваться дальнейшие события.

– Сэр Оттар! – преувеличенно грозно насупив брови, подал вновь голос Гавэн. – Ваша грубость возмутительна!

– Какая грубость? – простодушно удивился Оттар, который нутром почувствовал, что завладел ситуацией; и – судя по тому, что болотники не прерывали его – делал все правильно. – Это ты еще не слышал, как я грублю… Ежели б я загрубил, ты б от страха башмаки свои проглотил.

Гавэн подавился слюной и мучительно закашлялся, будто ему в глотку и вправду запихнули пару башмаков.

– Я не думал, что в твоем доме мои слова будут подвергать сомнению, повелитель Гаэлона, – золотым колоколом зазвучал голос Лилатирия в притихшем Судебном зале. Игнорируя болотников и обнаглевшего Оттара, эльф обращался к Эрлу.

– Никто и никогда не обвинит во лжи моего друга и друга всего королевства, – ответил король спокойно и с достоинством. – Скорее всего, здесь дело в том, что мне неверно передали вести о случившемся.

– Ваше величество… – шепнул Гавэн.

– Помолчи, первый министр, – оборвал его Эрл.

– Возможно, так оно и было, – не стал спорить Лилатирий. – Случилось недоразумение, и я только рад, что теперь все благополучно разрешилось. Почти все.

Эрл вздохнул. И облегчение ясно было слышно в этом вздохе.

– Что же еще осталось неясным? – спросил король. – Сэр Оттар ответил на все обвинения. И, насколько я могу судить, вина моих братьев только в том, что они вели себя не вполне почтительно по отношению к тебе. Смею надеяться, ты соблаговолишь принять их и мои извинения.

Северянин с готовностью разинул пасть, чтобы чтото опять ляпнуть, но осекся под строгим взглядом короля. И благоразумно промолчал.

– Мне неприятно осознавать, что ты не понимаешь, повелитель Гаэлона, что же всетаки происходит, – произнес Лилатирий. Он говорил, глядя на Эрла, но както так выходило, что каждый, кто был в зале, воспринимал слова эльфа, как будто они адресовались вовсе не королю, а ему лично. – Впрочем… вам, людям, не дано видеть более того, что дано видеть. Но именно ради того, чтобы заставить вас прозреть, Высокий Народ и вышел к вам, покинув Тайные Чертоги. Мы хотим, чтобы на ваших землях царил мир. А мир невозможен без установления единого для всех порядка… Теперь послушай меня, повелитель Гаэлона, и постарайся понять, о чем я хочу сказать тебе. Ибо если сейчас твой разум не откроется моим словам, то позже драгоценное это понимание ты обретешь ценою большой крови… Лишь двенадцать дней тому назад ты даровал своему королевству мудрый указ, упраздняющий Орден Королевских Магов; запрещающий деятельность магов всех Сфер, кроме Сферы Жизни. Ибо Сфера Жизни – единственная отрасль магического искусства, не практикующая боевую магию, а значит – и не представляющая опасности для человечества. Издав этот указ, ты повернул развитие магии на путь созидания, а не разрушения.

Лилатирий на мгновение умолк. И в Судебном зале повисла тишина… какаято ощутимо пустая – какая ощущается сразу после того, как стихает музыка. Да речь Хранителя Поющих Книг и воспринималась слушателями как музыка. В том смысле, что трогала в первую очередь сердце, а уж потом – пройдя через призму чувств – впитывалась в разум. Способность к очарованию была естественной способностью Высокого Народа. Чтобы полностью завладеть вниманием зала, эльфу вовсе не нужно было сознательно применять магию.

– Не мне говорить тебе, повелитель Гаэлона, как опасно чрезмерное увлечение потаенным искусством магии, – продолжал эльф. – Тот, кто достигает могущества, достигает и коечего еще. Жажды властвовать. Ибо Сила и Власть – есть две части единого целого, и одно никак не возможно без другого. Сила всегда будет искать Власти. А Власть никогда не устанет стремиться к Силе. Разве двух заговоров, возникших в среде магов, недостаточно для того, чтобы убедиться в истинности моих слов?

Лилатирий снова замолчал, давая понять собравшимся, что этот вопрос вовсе не риторический.

– Вполне достаточно, – первым ответил король. – Только благодаря вмешательству бдительного господина Гавэна я остался жив… – Он тряхнул головой, рассыпав по плечам тщательно завитые золотые кудри. – Я бесконечно благодарен Высокому Народу за то, что они предупреждали меня о необходимости издать этот указ… И глубоко скорблю, потому что не сразу последовал их совету. Впрочем… Я уже достаточно наказан за свое легкомыслие… Но все же… нельзя забывать о том, что этот указ – временная мера. Пройдут годы, и мрачная слава Константина угаснет. Всетаки полноценное развитие человечества невозможно без развития магии.

– Не годы, – поправил эльф короля. – Не годы, повелитель Гаэлона, а столетия…

Три нижних ступени одинаково одобрительно зашумели. Оттар тер кулаком лоб и недоуменно оглядывался. Очарование эльфа коснулось и его. Болотники молчали.

– Однако, – сказал еще Эрл, – кажется, напомнить о последнем моем указе и о причинах, побудивших меня издать его – не было целью твоей речи, досточтимый Лилатирий, Глядящий Сквозь Время?

– Мы говорили о Силе и Власти, – певуче зазвенел, пронизывая все пространство зала, голос эльфа, и люди притихли, внимая этому голосу. – О том, что Сила должна принадлежать Власти, а Власть – обладать Силой. Если же появляется какаялибо сила, превосходящая Силу Власти, Власть перестает быть Властью. Это очень просто, повелитель Гаэлона.

– Действительно, это несложно, – ответил король. – Но что ты хочешь этим сказать?

– Я явился сюда, повелитель Гаэлона, – сказал Лилатирий, – чтобы сообщить тебе о том, чего ты еще не знаешь. В окрестностях города Арлема люди, которых ты судишь, освободили четверых, приговоренных к смерти за незаконные занятия магией.

Эрл широко распахнул глаза и приподнялся в своем кресле. Он посмотрел в сторону рыцарей, стоявших на Красной Горке, и взгляд его поймал Оттар.

– Это… правда? – спросил король.

– Да, ваше величество… – ответил Оттар тихо. – Но…

Он часто заморгал, словно пытаясь сбросить с глаз пелену, потом вдруг с силой ударил, себя по щеке ладонью.

– Да, – громче повторил северянин, стряхнув с себя путы эльфийского очарования, – но те, которых мы освободили, были невиновны! Невиновны они были! То есть никакой магией они не занимались. Облыжно их обвинили, ваше величество! Вот и брат Кай с братом Гербом подтвердят. Уж онито врать не будут! Потому как болотники – никогда не лгут!

– Брат Кай? – вопросительно произнес король. – Брат… Герб? Может быть, вы скажете хоть чтото? Почему вы молчите?

Кай вдруг улыбнулся.

– Потому что болотнику негоже попусту болтать языком, – просто сказал он.

– Попусту?! – громче, чем требовалось, воскликнул Эрл. – Оправдывать себя на Королевском суде – это, повашему, попусту болтать языком?

– Оправдываются преступники, – ответил на это Герб, – а мы не преступали закона, ваше величество. А нужные пояснения нашим действиям дал брат Оттар.

– Люди, которых мы спасли от несправедливой казни, – произнес Кай, – на самом деле не были виновны в том, в чем их обвиняли. Они никогда в своей жизни не изучали магию и, следовательно, никогда не применяли ее.

– Ты слышал, досточтимый Лилатирий? – повернулся Эрл к эльфу. – Я не могу не верить сэру Каю, потому что знаю – он не способен ко лжи.

– Я и не говорил, что рыцари освободили магов, – заявил Хранитель Поющих Книг. – Я сказал, что они освободили тех, кого исполняющие королевский указ приговорили к смерти.

– Ну вот, кажется, и все, – произнес Эрл и хлопнул в ладоши. Улыбка осветила его лицо. – Суд подошел к концу. Обвиняемые доказали свою невиновность, и мне не о чем больше спрашивать их. Я и не сомневался, что так оно и будет… Осталось только одно… Сэр Кай, сэр Герб и сэр Оттар! Готовы ли вы принести свои извинения досточтимому Лилатирию? Конечно, после того, как по нерушимым правилам Королевского суда – члены Совета свершат приговор?

Холодное свечение, которое все еще излучала фигура эльфа, вспыхнуло сильнее.

– Не торопись, повелитель Гаэлона! – воскликнул он, и звонкие хлысты его голоса заставили заплясать цепи, свисающие с потолка. – Не тебе и не им решать, что именно я пожелаю потребовать, чтобы смыть нанесенное мне оскорбление! И – Королевский суд еще не окончен! Не думаешь ли ты, что я явился сюда просто для того, чтобы выдвинуть обвинения, которые так легко опровергнуть?

Лицо Эрла помрачнело.

– Да, ваше величество, – неожиданно проговорил Кай. – Нам бы не хотелось, чтобы эта встреча закончилась так быстро. Наш Долг – говорить с вами и вразумить вас. И чем скорее это произойдет, тем лучше.

– Пусть сначала говорит досточтимый Лилатирий, – хмуро сказал король юному болотнику.

– Как будет угодно вашему величеству, – согласился Кай, поклонившись.

– Оскорбление, нанесенное болотниками, – заговорил эльф, – тяжело, ибо касается не только меня. Но и тебя, повелитель Гаэлона.

– Меня? – удивился Эрл.

– И всего королевства, – веско добавил эльф. – Оскорбление… Речь вовсе не о неосторожных словах. Речь о гораздо более важном, неизмеримо более важном. Послушай меня, повелитель Гаэлона. Болотники не преступали закона, о нет! Преступающие закон – осознают, что совершают злодеяние, поэтому вынуждены либо прятать следы и отпираться, либо изыскивать для себя оправдания. Такое поведение говорит лишь о том, что преступники признают силу закона; волю и слово короля. Болотники же, презрев твою волю и твое слово, вершат свой закон, действуя так, как полагают правильным – они. А не ты. Ты называешь их братьями, повелитель Гаэлона, но верны ли тебе твои братья? Верный королю, узнав о том, что схвачены люди, приговоренные на основании королевского указа к смерти, только поддержит приговор. Сделать или даже помыслить подругому – верный королю попросту не имеет право.

– Но, досточтимый Лилатирий… – неуверенно произнес Эрл. – Ведь те несчастные из города Арлема и впрямь были схвачены и осуждены несправедливо…

Эльф досадливо взмахнул рукой.

– Справедливость! Нельзя вершить великие дела, руководствуясь справедливостью! Это непростительная слабость!

– Слабость? – вскинулся Эрл. – Городские власти, с излишней прытью исполняя указ, хватают невиновных!

– И что же будет, если твои подданные сменят излишнюю прыть на излишнюю осторожность? – холодно вопросил Лилатирий. – Сколько настоящих злодеев успеет уйти от заслуженного наказания? И не окажется ли среди этих злодеев еще одного Константина? Никто не может поручиться. Спасти сотнюдругую невиновных, чтобы впоследствии погубить тысячи и тысячи, – вот цена справедливости. Ты не можешь позволить себе справедливость, повелитель Гаэлона. Мы – не можем позволить себе справедливость! – Эльф протянул руку к креслу, на котором сидел король, как бы показывая, кого он имеет в виду, говоря это «мы». – Закон всегда превыше справедливости. А беспрекословное исполнение закона – и есть основа Власти. А крепость Власти – и есть порядок. Ты забыл, повелитель Гаэлона, ради чего Высокий Народ заключил союз с людьми?

Король ничего не ответил на это.

– Болотники не признают твою власть. – Голос Глядящего Сквозь Время стал ниже, превратился в пугающий рокот, от которого у находящихся в зале оледенели внутренности. – Болотники не признают Власть. Потому что они не боятся твоей Силы. По той причине, что они сами осознают себя – Силой. А Сила и Власть – есть две части единого целого, и одно никак не возможно без другого. Сила всегда будет искать Власти…

Чтото происходило в Судебном зале, чтото непонятное. Воздух сгустился и потемнел. Древние камни стен затряслись вполне ощутимой тряской, однотонная их чернота вдруг поплыла мутномолочными полосами, свивающимися в спираль, и оттого казалось, будто не камни это вовсе, а выпученные от ярости бесчисленные глаза невиданного какогото чудовища. Пламя факелов и напольных светильников затрещало длинными белыми искрами. А цепи под потолком оглушительно залязгали жутким зубовным лязгом.

Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время, стоя в ореоле багровокровавого свечения, вытянул неестественно удлинившуюся руку по направлению к Красной Горке.

– Сила всегда будет искать Власти! – грохотал эльф. – Твоей власти, повелитель Гаэлона! Власть уходит к тем, кто сильнее! Так будь сильнее тех, кого ты называешь братьями! К этому призываю я, пришедший сегодня в твой дом, чтобы предостеречь тебя! Призываю от лица всего Высокого Народа, заключившего союз с человечеством. Мы союзники, повелитель Гаэлона, помни об этом. Мы делаем одно дело. И я требую для тех, кто несет нам, нашему союзу, опасность и беду, – смерти!

Четыре ступени Судебного зала Башни Правосудия не выдержали сумасшедшей концентрации напряжения. Многие из тех, кто стоял на первых трех ступенях, вдруг, потеряв разум, кинулись кудато и увязли в толпе, и забились там, истошно вопя, ударяя соседей локтями и коленями. Ктото забился в истерике, истошно визжа; ктото – напротив – застыл изваянием. Несколько стражников, стоявших ближе всех к двери, побросали алебарды и принялись судорожно ломиться в закрытые двери, не замечая засовов. Один из министров с третьей ступени, подогнув колени, полуприсел и, страшно вращая глазами, затянул басовитый протяжный вопль. Оказавшийся ближе всех к вопившему всплеснул руками, открыл рот, словно желая сказать чтото, но вместо слов из горла его вырвался раскат безумного хохота.

Господина Гавэна вдруг одолела икота, да такая сильная, что он вынужден был уцепиться за Судейское кресло – частые нутряные толчки швыряли его тело то в одну, то в другую сторону, грозя и вовсе уронить.

Его величество Эрл Победитель стиснул руки на подлокотниках. Золотые кудри короля, вмиг утратив пышность, потемнели от обильного пота. Челюсти Эрла были крепко сжаты – до кровяных пятен на скулах.

Рыцарь Северной Крепости Оттар обеими руками схватил себя за плечи, точно боялся, что его вотвот разорвет изнутри. Он расслабленно выдохнул, только когда Кай раскрытой пятерней толкнул его в затылок.

Очарование Высокого Народа имело одну особенность. Самые сильные чувства, обуревавшие эльфа, мгновенно распространялись на существ, в тот момент оказавшихся поблизости. И далеко не все существа были способны вынести жуткую эту атаку на разум.

Герб закончил шептать в прижатую к губам ладонь. Отняв ото рта руку, он повернул ее ладонью кверху, чуть пригнул пальцы. В горсти старикаболотника вдруг заблестела горка порошка – настолько мелкого и легкого на вид, что в материальность его трудно было поверить. Герб осторожно подул себе на ладонь.

Порошок молниеносно разлетелся на весь зал, осыпался на головы людей невесомыми крохотными искрящимися и сразу же тающими снежинками.

И сила наваждения иссякла.

Пламя факелов и светильников загудело ровно, стены вновь обрели законную неподвижность. Те, кто орал, замолчали. Те, кто оказался на полу, поднимались, смущенно отряхиваясь, стараясь не глядеть на окружающих. Бившиеся в истерике, все еще продолжая всхлипывать, непонимающе хлопали глазами, будто только вырвались из душных объятий скверного сна. Только цепи под потолком все раскачивались, сталкиваясь друг с другом, звеня и скрежеща.

– Дрррянь… – тряся головой, прорычал Оттар, ни к кому, впрочем, конкретно не обращаясь.

– Ты закончил свою речь, эльф? – осведомился Кай у Лилатирия.

Глядящий Сквозь Время не ответил ему.

– Могу ли я теперь начать говорить? – обратился Кай к Эрлу.

Король отпустил подлокотники кресла. С трудом, будто мышцы шеи у него онемели, он повернул голову к Лилатирию.

– Они не заслужили смерти, – сказал Эрл. – Ты слышишь меня, Лилатирий? Они не заслужили смерти. Я не позволю причинить вред своим братьям.

– Если ты говоришь так, повелитель Гаэлона, – ответил Хранитель Поющих Книг, – значит, ты так и не понял, о чем я рассказывал тебе. Жаль.

– Так позволено ли мне говорить? – спросил снова у короля Кай.

– Да, – хрипловато ответил Эрл, – говори.

И Кай начал говорить.

ГЛАВА 2

– Отпуская меня в Большой мир во второй раз, – начал свою речь рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога сэр Кай, – Магистр Скар дал мне и такое задание: выяснить, на самом ли деле вы, ваше величество, заключили союзе Высоким Народом. И в том случае, если таковой союз и вправду заключен, – разобраться: допустимо ли считать вашу власть законной?

Ропот недоумения слабым дуновением прошелестел по Судебному залу: люди, наполнявшие помещение, не вполне еще оправились от пережитого потрясения.

– О чем ты говоришь, брат Кай? – недоуменно вопросил Эрл.

Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время отступил к стене и, скрестив руки на груди, принял позу наблюдателя. Теперь высокая его фигура испускала тяжелое медное свечение.

– Долг рыцарей Болотной Крепости – уничтожать Тварей, защищая от них людей, – охотно объяснил Кай. – Издавна болотники полагали Тварями – нелюдей, несущих зло человеку. Но мы в своей Крепости слишком мало знали о Высоком Народе, чтобы определиться: считать их Тварями или нет. Они – нелюди, это ясно. Но имеют ли они цель навредить людям? За время своего путешествия по Гаэлону, наблюдая и размышляя, мы пришли к выводу – нет, Высокий Народ не стремится принести зло в мир людей. У них другая цель. Следовательно, эльфов нельзя считать Тварями. И они не подлежат уничтожению. И вашу власть, ваше величество, следует признать законной.

Лилатирий коротко и зло рассмеялся. Эрл, не говоря ни слова, прямо смотрел на Кая. Странное выражение укрепилось на лице короля – он будто только сейчас увидел юного болотника впервые. Должно быть, так казалось ему оттого, что за последнее, богатое событиями время король уже начал забывать и почти забыл о том, какой же человек этот Кай. И вот теперь вспомнил.

– Став правителем королевства, – говорил юный болотник, – вы взвалили на себя тяжкое бремя Долга – оберегать и заботиться о своих подданных. Вы – наш король и наш брат, ваше величество, и наш Долг – помочь вам, если вы оступились на избранном вами пути. Наш Долг – вразумить вас.

– Что же это такое?.. – прошептал Гавэн.

– Изданный вами указ… – проговорил Кай. – Он опасен и вреден для королевства. Совершенно недопустимо останавливать развитие магии, даже на время. Это значительно ослабит могущество Гаэлона, сделает страну более уязвимой для врага.

– Но… – произнес Эрл, и многие в зале поразились, как спокойно – и даже почти смиренно – звучит голос короля, – но сколько зла пережил Гаэлон от магов. Я не хочу, чтобы это повторилось.

– Враг есть враг, – ответил Кай. – Если он практикует магию, это вовсе не значит, что опасна – магия. Это значит, что опасен враг. Случись такое, что восстанут против королевской власти все кузнецы Гаэлона, ведь не будете вы ставить вне закона кузнечное ремесло?

– Нельзя сравнивать ремесленника, едва умеющего держать в руке меч, и могущественного мага, способного одним заклинанием уничтожить целый город, – возразил Эрл.

Гавэн ужом скользнул к Судейскому креслу.

– Ваше величество! – громко зашептал на ухо королю. – Почему вы позволяете обвиняемым так разговаривать с вами? Какое право они имеют вмешиваться в политику государства?

– Замолчи, господин первый министр, – не оглянувшись на Гавэна, сказал король.

Гавэн осекся… И отступил в сторону. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки. Он стер с лица растерянное и удивленное выражение, и, сложив руки на животе, стал почтительно внимать речи болотника.

А эльф Лилатирий, оторвавшись от стены, подался вперед. Он даже чуть склонил набок голову, внимательно слушая невысокого юношу в грязном и вонючем подлатнике, босоногого, в смешных коротких штанах. Глядящий Сквозь Время выступил из тени на свет, и отблески пламени от ближайшего факела заиграли на его серебряной маске.

– Отчего же – нельзя сравнивать? – произнес Кай. – Только изза того, что один способен стать более серьезным противником, чем другой? Разве допустимо каждого подданного полагать возможным врагом? Указ, который вы издали, ваше величество, мог быть продиктован глупостью или трусостью…

Король вздрогнул. Но сразу же опомнился. Кай вовсе не хотел оскорблять его. Он констатировал факт. И справедливость его слов сейчас была для Эрла очевидна.

– Но я знаю, что вы не трус и не дурак, – продолжал юноша, – значит, вы приняли решение издать указ по другой причине. Насколько я мог понять из слов эльфа, именно эти существа, с которыми вы заключили союз, потребовали от вас сделать это.

– Я – король Гаэлона, брат Кай! – Эрл дернул подбородком. – Никто не может требовать от меня принятия того или иного решения! Такая обстановка сложилась в королевстве, что именно сейчас лучше всего было бы поступить именно так: упразднить Орден Королевских Магов и строго ограничить деятельность магов в городах Гаэлона. Известно ли тебе, брат Кай, что совсем недавно дарбионские маги Ордена устроили заговор с целью погубить меня и захватить гаэлонский трон?

– Да, я слышал об этом. Но я не знаю подробностей.

– Поверь мне, – помрачнев, сказал король, – что лучше бы тебе и не знать этих подробностей… А насчет того, что ктото вправе вынуждать меня принимать те или иные решения – ты ошибаешься. Ни для кого не секрет, что Высокий Народ временами дарует мне советы, как поступать… Но решения я принимаю сам. И единственное, чем я руководствуюсь, – это требованиями королевского Долга.

– Уж не хочешь ли ты сказать, сэр Кай, – бросив тревожный взгляд в сторону Лилатирия, быстро спросил Гавэн, – что Высокий Народ, благодетели и спасители человечества, обсуждавшие с его величеством последний указ, глупцы и трусы?

Кай потер подбородок. Взглянул на Герба, как бы о чемто безмолвно спрашивая у него. Тот кивнул.

– Нет, – коротко ответил Кай.

– Благоволение Высокого Народа к нашему королевству, – тут же вдохновенно заторопился первый королевский министр, – есть великая милость богов! Лучшее, что случалось с подданными Гаэлона за всю его историю! Неужели так трудно понять, сэр Кай, – без помощи мудрых эльфов его величество ни за что не одолел бы воинство Константина! Без помощи мудрых эльфов королевство нипочем не оправилось бы так быстро после разрушительных Смуты и войны!

– Позволительно ли мне будет задать вопрос уважаемому Лилатирию? – неожиданно обратился Герб к Эрлу.

Король обернулся, посмотрел на непроницаемую маску эльфа и, не дождавшись никакого протеста, проговорил:

– Спрашивай. Глядящий Сквозь Время ответит тебе. Если пожелает.

– Скажи мне, Лилатирий, – заговорил старикболотник, – что побудило Высокий Народ начать дарить добром подданных королевства Гаэлон?

Третья ступень в растерянности молчала. Первая и вторая возмущенно загудели. Как этот непонятный мутный старикан, про которого плетут невесть какие пугающие небылицы, осмелился спросить такое? Это же… все равно что спросить у солнца: чего это оно вздумало освещать и греть землю, наливая силой все живое?.. Были в толпе и такие, кто поспешил начать двигаться поближе к дверям и стенам. А ну как могущественный Лилатирий сейчас окончательно осердится на нечестивца и вознамерится незамедлительно испепелить его? Как бы случайными искрами не зацепило и ни в чем не повинных зрителей… Все слышали, в чем обвиняли болотников, но мало кто на самом деле верил, что три рыцаря сумели обратить эльфа в бегство. Скорее всего (должно быть, так рассуждали они) мудрый Лилатирий не стал пачкать о них руки гдето там, на задворках королевства. Решил, что лучше будет предать их Королевскому суду… После которого дворцовый палач выдаст им то, чего они заслуживают. В назидание прочим.

Однако Хранитель Поющих Книг не предпринял никаких попыток немедленной расправы. Со снисходительным интересом он ответил вопросом на вопрос:

– Я потребовал для тебя смерти, рыцарь. Вместо того чтобы беспокоиться о собственной судьбе, ты берешь на себя смелость беспокоиться о судьбе Гаэлона?

– Долг болотников – оберегать людей, – сказал на это Герб. – К тому же я знаю законы Гаэлона, которые говорят о том, что ты, эльф, не имеешь права выносить приговор. Ты не имеешь даже права голоса на Королевском суде.

– Ну что же… – явственно усмехнулся под своей маской Глядящий Сквозь Время. – Высокий Народ не скрывает своих намерений. Нам выгодно, чтобы на землях людей царили мир и порядок. Как и самим людям. Собственно, поэтому и был заключен между нами союз.

– Ты и подобные тебе заботитесь о благополучии человечества, чтобы защитить собственный народ?

– Мы делаем то, что мы делаем, потому что желаем делать это, – теперь в певучей речи Лилатирия зазвучали нотки презрения. – Мы поступаем так или иначе исключительно потому, что полагаем то или иное решение удобным для себя.

– Это все, что я хотел услышать, – сказал Герб.

– Рад, что удовлетворил твое любопытство, – насмешливо ответил эльф.

– Брат Кай… – произнес старикболотник, передавая право говорить своему юному другу.

– Ваше величество, – сказал Кай. – Позвольте мне обратиться к вам.

– Ты начнешь вразумлять меня, брат Кай? – с кривой улыбкой осведомился король.

– Да, – серьезно ответил болотник, не заметив или не пожелав заметить иронии в словах Эрла.

– Я слушаю тебя, брат Кай.

– Ваше величество, каждым словом своим и деянием вы следуете Долгу короля. – Кай говорил медленно и размеренно. Видно, то, что он говорил, он успел хорошо обдумать и взвесить. – Но всякий может ошибиться, и Долг рыцаря Болотной Крепости велит мне указать на ваши ошибки.

Гавэн спрятал руки в рукава, он прищурился, поджал губы – весь как бы сжался, спрятался в самого себя в инстинктивном желании обезопаситься от того неслыханного, что произойдет сейчас. А в том, что сейчас произойдет чтото неслыханное, он не сомневался.

– Королевству Гаэлон не нужен союз с Высокий Народом, – просто выговорил Кай.

Зал в ужасе замер.

– Вам необходимо расторгнуть этот союз, – продолжил Кай.

Никто ни на одной из четырех ступеней не говорил ни слова. Более сотни пар глаз были уставлены на его величество короля Гаэлона Эрла Победителя. Но, вопреки ожиданиям абсолютного большинства, король не разразился гневными воплями. Король даже, кажется, не особенно удивился. Он словно бы уже предполагал, что скажет юношаболотник.

– Ты многого не знаешь, брат Кай, – негромко и устало произнес Эрл. – Все мы обязаны Высокому Народу своими жизнями… Могу сказать и еще коечто: будущие поколения также будут обязаны жизнями Высокому Народу.

– Позвольте мне спросить, ваше величество, – спокойно продолжил Кай. – Разве, руководствуясь понятиями Долга, необходимо искать помощи у тех, кого ведет неДолг? Разве допустимо позволять им влиять на себя?

Эрл задумчиво пригладил волосы. Он сидел в Судейском кресле сгорбясь и опустив голову. Странное чувство охватило короля после того, как начали говорить болотники. Он, правитель самого могущественного из Шести Королевств, вдруг ощутил себя слабым и малозначащим. По сравнению с рыцарями, которые стояли напротив него на Красной Горке. И по сравнению с эльфом, неподвижно возвышавшимся за его спиной. Это чувство больно жалило, и королю потребовалось полное напряжение воли, чтобы превозмочь его.

– На тех, кто не соизмеряет свои действия с понятиями Долга, было бы преступно полагаться, – говорил дальше Кай. – И суждения их ложны, поскольку основаны на желаниях, кои легко меняются одно на другое.

– Ты не понимаешь… – проговорил Эрл, – сколько времени ты провел уже в Большом мире, ты все равно не понимаешь… Если бы ты находился на моем месте, брат Кай, ты размышлял бы подругому. Гаэлон погиб бы, погибли бы все Шесть Королевств, если бы Высокий Народ не даровал нам свою помощь. Только с Высоким Народом мы обрели ту силу, которая позволила нам противостоять Константину. Эльфы спасли нас, а теперь, когда все беды позади, ты утверждаешь, что заключенный с ними союз надо расторгнуть?

– Я говорю о том, что не стоило его заключать, – сказал Кай.

– Но – отвергни мы помощь Высокого Народа – мы обрекли бы себя на верную смерть! Себя и тысячи тысяч подданных Гаэлона! – со внезапным раздражением воскликнул Эрл. – Тебя не было там, в Предгорьях Серых Камней, брат Кай! Ты не знаешь, о чем говоришь! Ради успеха очень важного для всех дела можно и нужно пойти на союз с кем угодно! Пусть даже с недавним врагом! Это не значит перейти на сторону врага. Это значит заключить временное перемирие. Это – дипломатия, брат Кай! Это… если хочешь, военная хитрость!

– Ваше величество!.. – предостерегающе зашипел на ухо королю Гавэн.

Эрл возбужденно отмахнулся от своего министра. Но, опомнившись, все же счел необходимым прокомментировать свои слова Глядящему Сквозь Время:

– Досточтимый Лилатирий! Не примите на свой счет мои рассуждения. Я пытаюсь убедить сэра Кая в том, что он заблуждается!

– Я не так глуп, повелитель Гаэлона, – отозвался эльф, – чтобы не отличить высказанные вами мысли от оскорблений в свой адрес.

– Военная хитрость? – поднял брови Кай. – К чему она?

– Чтобы победить! – резко и громко произнес Эрл.

– Но для того, чтобы победить, нужно просто сражаться, – сказал Кай тем же спокойным тоном, каким говорил и раньше. – Хитрость – это обман, а обман не достоин воина и рыцаря. Что же касается дипломатии – то это просто поиск выгоды, более удобного кривого хода.

– Но как одержать победу в том случае, если противник намного сильнее тебя?! – вскричал король уже в полный голос.

– Если ты уверен в своей правоте, тебя ничто не остановит. Осознание своего Долга делает тебя непобедимым. Осознание Долга – и более ничего. Хитрят и обманывают трусы. Те, кого страшат боль, смерть и мнение окружающих; ведь, в конце концов, все сводится к этому… Но если ты идешь дорогою Долга – боль и смерть для тебя ничего не значат. Поэтому я и утверждаю, ваше величество: союз с Высоким Народом не нужен.

Проговорив это, Кай замолчал. Эрл мрачно глянул на него:

– Ты все сказал?

– Все, ваше величество, – поклонился рыцарь. – Вразумив вас, я исполнил свой Долг по отношению к вам.

Юный болотник улыбнулся – бесстрашно и доверчиво. Так улыбаются, когда завершают трудное дело, за которое ожидают похвалы.

– Если захочешь, – угрюмовато произнес король, – вернемся к этому разговору позже… Сейчас не совсем удобный момент. Вас, мои братья, ждет вынесение приговора… Члены Совета! В ваших руках судьбы рыцарей Братства Порога: сэра Кая, сэра Герба и сэра Оттара. Обвинения в неподчинении королевской воле с них сняты. Остается обвинение в измене королевству… Прошу Совет учесть, – очень веско договорил Эрл, – что рыцарями не было пролито крови. Не был причинен ущерб королевской казне… И то, что свершили они, – свершили не по злому умыслу, а по недомыслию. Я не считаю вину моих братьев тяжкой! Они не заслужили смерти! Они заслужили наказание, которое научит их впредь быть более осторожными в словах и действиях, – закончил король.

Наверное, в тот момент весь зал вперил ожидающевопросительные взгляды в эльфа Лилатирия. Даже король, помедлив, повернулся к нему.

Но Глядящий Сквозь Время безмолвствовал.

– Виновны! – выкрикнул король.

Это означало, что время оправдательных и обвинительных речей прошло. Теперь выяснилось, что обвиняемые виновны, предстояло только определиться со степенью наказания. «Виновны, виновны…» – прошелестело по ступеням.

– Виновны! – зарявкали стражники, стоящие у двери.

Их возгласы предназначались посыльным, которые дежурили по ту сторону дверей. По традициям Королевского суда полагалось при помощи Колокола Правосудия, укрепленного под крышей башни, уведомить город о том, что вина обвиняемых признана.

Господин Гавэн наконец расслабился. Все оказалось не так серьезно, как он ожидал. Только боги знают, как давило на него предстоящее прибытие болотников в Дарбион! Степень их доверия к Высокому Народу ясно была видна из того происшествия близ города Ардоба, да и о боевых качествах рыцарей с Туманных Болот Гавэн имел представление. Первого королевского министра бросало в дрожь всякий раз, когда он вызывал в воображении сцены, которые могли бы развернуться на Королевском суде. Гавэн очень опасался большого кровопролития – потому и стянул в Дарбион столько войск. Потому и запихнул в Судебный зал такое количество стражников, какое только смог запихнуть (понимая, впрочем, что надежды на них маловато, а вернее, нет никакой), но необходимости вмешательства стражников пока, к счастью, не предвиделось.

С тех пор как он получил от Лилатирия соответствующие распоряжения (да и, конечно, до того), Гавэн много размышлял на тему болотников. Но до сегодняшнего дня образ их мышления первому министру никак не удавалось уловить. Он, безусловно, понимал, что действия рыцарей с Туманных Болот подчинены определенным правилам, но события, происшедшие в Дарбионском королевском дворце сразу после переворота, означенного появлением на небе Гаэлона Алой Звезды, говорили о том, что эти правила болотники могут непредсказуемо перестраивать. Это Гавэна настораживало и озадачивало. Он прекрасно осознавал, что сокрушить болотников выставленными против них многочисленными отрядами не удастся. Вряд ли удастся даже впечатлить их этими отрядами. Гавэн помнил то жуткое сражение, разыгравшееся во дворце вдень, когда рыцари Братства Порога уводили из города принцессу. Он имел возможность убедиться, на что способен Кай – один болотник. А теперь их ожидалось – двое… Но все же от замысла собрать под стенами Дарбиона внушительное войско министр не отказался. Кто знает, как повернутся события… Глупо пытаться сражаться с болотниками. Но еще глупее – оказаться перед ними вовсе без защиты.

Чтобы успешно обделать дело, Гавэну следовало уповать на одно: смертельный приговор должен был исходить от его величества короля Гаэлона Эрла Победителя, только от него. Насколько Гавэн понимал мироощущение болотников, они не выступят против члена своего Братства, ни за что не выступят. По крайней мере, Гавэн на это надеялся… А что до того – как убедить Эрла отправить на плаху своих братьев… По этому поводу первый министр волновался меньше всего. Уж своего племянника он имел возможность хорошо изучить. Эти три волшебных слова: благородство, честь и долг… Понятия, вбитые в златокудрую королевскую голову с самой колыбели, на самом деле являлись своего рода кандалами, ограничивающими свободу действий. Для него, для короля, – кандалами, а для людей умных и понимающих – удобным рычагом. С помощью этого рычага Эрла можно было подвигнуть на многое… Понастоящему Гавэна теперь тревожила только реакция болотников на предстоящий приговор. Обвинениято они восприняли спокойно… На болотниках висели кандалы – еще крепче, туже и тяжелее, чем на Эрле. По идее с рыцарями с Туманных Болот проблем возникнуть не должно… Но… все же кто разберется в этих темных людях? Когдато принцессе удалось убедить сэра Кая, поклявшегося не обнажать меч против людей, вступить в схватку с гарнизоном Дарбионского королевского дворца!..

Да, успокаиваться было рано… Ничего еще не кончилось. Осталось главное.

Приговор.

Вот когда его объявят, тогда и начнется самое интересное.

– Вторая ступень! – сильно повысил голос Эрл. – Ктонибудь желает воспользоваться своим правом голоса? Или вам нужно время, чтобы обдумать предстоящую речь?

Вторая ступень загомонила.

– Да чего обдумыватьто, ваше величество! – выкрикнул из гущи знатных богатеев барон Шильда, как смутно припомнил Эрл, знаменитый тем, что в пору своей молодости в глубоко нетрезвом виде обменял родовой замок на поцелуй какойто неприступной красотки, имя которой благополучно кануло в Лету; правда, проспавшись, юный барон без труда отбил замок у красоткиного папаши – ведь по уговору Шильда отдавал один только замок, а его воины оставались при нем… – Чего обдумыватьто! – крикнул барон. – И так все ясно, ваше величество!

– Я слушаю тебя, сэр Шильда, – сухо откликнулся король.

Но тот явно не был настроен держать речь. А высунулся лишь по причине застарелой привычки к озорству и сумасбродству.

– Ну, это… Как его светлость господин Лилатирий говорил, – пробубнил Шильда, – так оно, значит, и есть. Эти болотники как есть вредные типы для королевства. А с такими типами известно что делать надо.

– Что делать? – зло спросил Эрл.

– Ну… – потупился барон под прямым взглядом короля. – Известно что…

– Ктото еще желает высказаться? – вопросил Эрл, когда барон замолчал.

Со второй ступени никто больше высказаться не пожелал.

– Третья ступень, – зычно объявил король. – Настал ваш черед решать судьбу обвиняемых. Сколько понадобится вам времени, Королевский Совет министров?

Шестеро членов Королевского Совета коротко посовещались. И один из них, господин Варрах, тучный старик с голым и заплывшим нездоровым жиром лицом, похожий на белую жабу, обряженную в изукрашенный камзол, ответил:

– Мы готовы, ваше величество!

– Не желаете ли вы сказать чтонибудь, прежде чем начнете?

– Нет, ваше величество. Это излишне.

Эрл провел ладонями по глазами. Страшная догадка прорезала морщины на его лице.

– Тогда я настаиваю, чтобы вы… чтобы ты, господин Варрах, высказался сейчас.

– Как пожелаете, ваше величество, – тихо ответил министр. – Что до меня, так мудрее пожертвовать всего несколькими жизнями, чтобы избавиться от малейшей опасности разрушения союза с Высоким Народом.

Король вздрогнул.

– Ктото… ктото еще из членов Совета… будет говорить? – спросил он, и по Эрлу ясно было видно, что он боится услышать от остальных министров то, что уже услышал от Варраха.

Министры молчали.

– Ты хорошо поработал, досточтимый Лилатирий, – хрипло произнес Эрл, обернувшись к эльфу.

Глядящий Сквозь Время ответил холодно:

– Я не скрывал своего отношения к тем, кого называют болотниками, повелитель Гаэлона. И, произнося речь в Судебном зале, я лишь высказал свое мнение.

Эрл повернулся к Гавэну.

– Ваше величество… – поклонился первый министр, – я делаю то, что требуется королевству.

У Эрла был вид человека, попавшего в ловушку. Он помедлил, прежде чем произнести древнюю формулу, означающую, что совещание третьей ступени кончено:

– Прощение в руках Светоносного. А закон в руках человеческих… Начнем.

Оттар с Красной Горки взирал на происходящее хмуро и подозрительно. Кай и Герб наблюдали спокойно. И вроде как даже с интересом. Будто то, что сейчас свершится, не имело к ним никакого отношения.

Господин Гавэн отошел в угол и вернулся с большим глиняным кувшином в руках. Первый министр держал сосуд на вытянутых руках и без особого напряжения, из чего можно было понять, что тот совершенно пуст.

Он поставил кувшин перед Судейским креслом, у ног короля.

Члены Королевского Совета министров по одному стали подниматься на четвертую ступень. Каждый из них опускал руку в кувшин и, вероятно, чтото бросал на дно. Но при этом не было слышно ни малейшего звука.

Удивительная тишина стояла в Судебном зале. Только полязгивали цепи, раскачиваемые легким сквозняком из окон, да с улицы доносились разнузданные пьяные крики. Жители Дарбиона вовсю праздновали возвращение своей принцессы, увлеченно опорожняя полсотни бочек скисшего в королевских подвалах вина. Господин Варрах, отвечавший за увеселение горожан, распорядился хорошего вина городским забулдыгам не выставлять. Хватит с них и кислятины. На дармовщинку, как известно, и баранья желчь за милую душу пройдет.

Лицо Эрла застыло в напряженном ожидании. Он буравил горящим взглядом каждого, кто подходил к нему. Министры же – напротив – старались глаза на короля не поднимать.

Удивительная тишина стояла в Судебном зале…

И в этой тишине раздался приглушенный голос верзилысеверянина:

– Чего это они делают?

– А мне показалось, ты знаком с правилами проведения Королевского суда, – проговорил в ответ ему старикболотник.

– Законы я знаю, это да, – пробурчал Оттар, – этому меня учили, как и любого другого рыцаря. А как Королевский суд проходит, не знаю. У нас в Северной Крепости только основному учили: Своду законов да правилам этого… как его… этикета. И то – из всего этикета мы только и узнали, как следует на рыцарский поединок вызов подавать. И все. Сэр Оргат нас учил. Он вояка был еще тот. А грамотей – слабый.

– Негоже, брат Оттар, – укоризненно произнес Герб. – Завтра же помимо обычных упражнений мы займемся и изучением всего того, о чем ты не узнал в положенное время.

«Великие боги! – мысленно воскликнул Гавэн. – Надо же… Истинно, Красная Горка не знала еще таких удивительных обвиняемых…»

Над головами собравшихся раскатился мощный удар, от которого поплыли во все стороны волны гулкого звона. Это посыльный добрался наконец до звонаря, ожидающего сигнала у Колокола Правосудия.

– Члены Совета определяют меру наказания виновных, – объяснял тем временем Герб Оттару, и старикаболотника слышали все, кто был в зале. – Тот, кто считает, что виновные достойны смерти, опускает в кувшин золотой гаэлон, который достают из собственного кармана, а вовсе не из королевской казны – так велит традиция. Если большинство членов Совета оставят в кувшине золотой, преступников казнят, а монеты – опять же по древней традиции – достанутся их семьям. Ну а тот, кто полагает, что преступника не следует казнить, не опустит в кувшин ничего. Тогда Судья, то есть король – сам решит, какому наказанию подвергнуть виновных. Кувшин принято наполовину заполнять пылью. Чтобы заранее не было слышно: положил ли кто туда монету или не положил ничего…

– А ежели они все положат в кувшин по монете? – поинтересовался Оттар. – Нас что, это самое?.. – присвистнув, он выразительно чиркнул себе большим пальцем по горлу.

– Видишь ли, – сказал Герб, – право окончательного принятия решения принадлежит Судье, то есть королю. Это ведь Королевский суд. Но король обязан учитывать мнение Совета. За всю историю Гаэлона не было еще случая, чтобы мнение Совета и зала разошлось с мнением Судьи. Судья всегда присоединяется к большинству.

– Ты прав, брат Герб, – неожиданно подал голос Эрл. – Судья присоединяется к большинству. Но решение короля – есть решение короля. И окончательное – только оно.

Последний из членов Совета поднялся на четвертую ступень, сунул сжатый кулак в широкое горло кувшина и направился обратно к лестнице, ведущей на третью ступень, где ждали его остальные пять министров.

– Кончено, – проговорил Гавэн.

Первый министр был бледен. Он то и дело облизывал губы. Но глаза его светились решимостью. Лилатирий качнулся вперед. И встал рядом с Судейским креслом.

– Кончено, – выдохнул Эрл. Он поднял голову на обвиняемых, и Гавэн увидел на лбу короля крупные капли пота. – Братья, – глухо проговорил король, – сейчас я разобью кувшин и сосчитаю, сколько золотых гаэлонов находится в нем. А после этого…

Он не договорил. Шум за окнами башни усиливался. Удар Колокола Правосудия всколыхнул Дарбион. Можно было разобрать и отдельные выкрики:

– Жги их! – вопили улицы.

– На пресветлых эльфов руку подняли! Смерть им!

– Смерть! Смерть!..

Эрл поднял кувшин и с размаху швырнул его об пол. Брызнули во все стороны глиняные осколки, поднялась туча мельчайшей пыли… и зазвенели, подпрыгивая на плитах, золотые монеты. Их было шесть.

– Клянусь, ваше величество, – шептал королю, окаменевшему в своем кресле, господин Гавэн, – я не думал, что так выйдет… Но… что случилось, то случилось.

Король молчал.

– Вы слышите, что происходит на улицах, ваше величество? – надрывался шипением Гавэн. – Как бы не вышло волнений… Если народу не дать того, что он хочет… Это может кончиться плохо… Молю вас, ваше величество, подтвердите приговор.

Король молчал.

– Повелитель Гаэлона, – бесстрастно произнес Лилатирий. – Я предупреждаю тебя: не удовлетворив мое требование казнить этих рыцарей, ты рискуешь потерять расположение Высокого Народа. Только две жизни, мне нужны всего две жизни. Этого рослого грубияна можешь помиловать и определить ему наказание, какое сам пожелаешь. Я говорил тебе: меня не трогают пустые слова. Меня беспокоит другое… Решай, повелитель Гаэлона. Судьба твоего королевства… Судьба будущей Империи – в твоих руках.

Сказав это, Лилатирий снова отступил к стене.

Король молчал.

– Только не сейчас… – шептал Гавэн, – только не сейчас. Войско барона Гарпона Беарионского уже в Уиндроме. И власти нынешнего короля Марборна его величества Хаана Беарионского ничего не угрожает. А это значит – Марборн наш! И это – основа нашей Империи! Объединив силы двух могущественнейших королевств, мы с необыкновенной легкостью покорим прочие государства. Ваше величество, нужно сделать выбор. Ваши чувства похвальны, но вы должны вырвать их из груди! Во имя будущего Шести Королевств, во имя спокойной и мирной жизни сотен тысяч – вы обязаны поступиться тем, что для вас так дорого… Ваш королевский долг…

– Хватит! – неожиданно проговорил Эрл и поднялся с Судейского кресла. – Все, что ты мне собираешься сейчас сказать, господин Гавэн, я уже слышал от тебя. И… Ты прав. Чего стоят жизни двух рыцарей, когда на кону счастье сотен тысяч? И Долг короля велит мне переступить через боль моего сердца. Потому что превыше Долга не может быть ничего.

Эрл шагнул вперед и остановился на самом краю четвертой ступени. Прямо напротив Красной Горки, откуда смотрели на него рыцари. Кай и Герб – со спокойной серьезностью, а Оттар – разинув рот и не веря своим ушам. Да и Гавэн не мог опомниться от удивления: не понадобилось долгих уговоров, не пригодились тщательно подготовленные доводы и аргументы. Как быстро поддался король! Поневоле подумаешь, нет ли здесь подвоха?..

А Эрл вовсе не выглядел подавленным. Совсем наоборот: лицо его светилось какойто радостной торжественностью. Будто он вот только что нечто понял для себя. Нечто важное…

– Что вы скажете мне, братья? – спросил король.

Оттар промычал чтото невразумительное. Махнул обеими руками и отвернулся.

– Все, что мы имели сказать вам, ваше величество, – проговорил Кай, – мы уже сказали. И теперь предаем свои жизни в ваши руки. Следуйте своему Долгу и не останавливайтесь ни перед чем.

– Закон предусматривает возможность помилования обреченных. Я могу не утверждать приговор.

– Исполнение Долга превыше закона. Делай так, как лучше для твоего королевства.

– Не вы ли сами говорили, что союз людей и Высокого Народа – не нужен? И теперь готовы погибнуть ради того, чтобы этот союз не был разорван?

– Ты – король. И решать – тебе. Наш Долг был в том, чтобы вразумить тебя. Ты услышал наши слова, и они рано или поздно сделают свое дело.

И вдруг король улыбнулся.

– Да будет так, – сказал он. – Как велят древние традиции, я соглашаюсь с мнением большинства. И подтверждаю смертный приговор для рыцарей Ордена Болотной Крепости: сэра Кая и сэра Герба… Рыцарь Ордена Северной Крепости Порога сэр Оттар наказания не понесет никакого. – Эрл помедлил немного, словно ожидая реакции собравшихся… коей не последовало. Судьба Оттара никого здесь не интересовала. – Но пока не свершится казнь, сэр Оттар будет содержаться под стражей… – Эрл выдержал еще одну паузу и договорил: – Казнь свершится на рассвете.

Осторожно подошел к королю господин Гавэн.

– Ваше величество, – шепнул он. – Какой смертью умрут приговоренные? Их казнят отсечением головы мечом, как и полагается казнить благородных сэров?

Эрл не посмотрел на него.

– Это совершенно безразлично, – сказал он.

Спустя час, когда на небо выкатился Небесный Странник, что значило начало четвертого часа ночи, дверь королевской опочивальни приоткрылась.

Король находился один в своих покоях – одетый лишь в нательную рубаху и портки. Мантия была накинута на его плечи, потому что из открытого окна задувал холодный ночной ветер, колебля огоньки свечей и светильников. Король сидел у стола боком, оседлав скамью, точно коня. Пальцы его легонько постукивали по золотому кубку, вина в котором не убавилось ни на каплю с тех пор, как этот кубок принесли.

– Ее высочество принцесса Гаэлона Лития! – негромко объявил стражник, пытливо наблюдая за реакцией короля.

Эрл дрогнул уголками губ. И, разрешительно кивнув, плотнее закутался в мантию.

Принцесса была одета в пышное платье, длинный подол которого взметнул пыль с каменного пола, когда она стремительно влетела в королевскую опочивальню. В глазах принцессы горела ненависть.

– Что вы наделали, сэр Эрл? – прошептала она сквозь зубы, когда дверь закрылась.

– Не совсем прилично являться вам сюда, ваше высочество, в такой час, – сказал Эрл, отметив, что Лития обратилась к нему не так, как подобает обращаться к королю. А так, как она обращалась к нему когдато давно. Когда принцесса была дочерью правящего монарха, а он – всего лишь рыцарем Горной Крепости Порога, прибывшим в Дарбион на королевскую службу.

– Что вы наделали, сэр Эрл? – настойчиво повторила Лития.

– Я сделал то, что должен, – ответил король. – Поступить иначе я не имел права.

– Вы прямо глядите мне в глаза… – выговорила принцесса, немного помедлив. – Признаться, я думала, что вы и вовсе не примете меня. Это еще хуже, чем я ожидала…

Король бледно улыбнулся.

– Желаете вина, ваше высочество? – предложил он.

– Нет, – резко ответила принцесса.

Она так и стояла у двери.

– Я говорила с господином Гавэном, – продолжала принцесса, – господин министр осмелился явиться ко мне сразу после Королевского суда. Насколько я поняла из его осторожных намеков… король Гаэлона теперь обязан выполнять любую прихоть Высокого Народа. Чтобы только не сорвалось великое дело, задуманное совместно эльфами и правителем самого могущественного из Шести Королевств. – Она отчетливо выделила слово «великое». – Господин Гавэн не говорил прямо, но нетрудно было сделать вывод о том, что это за дело. Вы собираетесь покорить соседствующие с Гаэлоном королевства, ведь так?

Эрл кивнул.

– Так, – сказал он. – Покорить и утвердить на землях Шести Королевств единую власть. И это действительно великое дело. – Король также сделал ударение на слове, которое выделила в своей речи принцесса. – Империя, которая будет создана, станет гарантом будущего спокойствия своих подданных. Пока это государственная тайна. Но очень скоро она перестанет быть таковой.

Ненависть в глазах Литии поугасла. Возможно, потому что она не совсем понимала причины странного спокойствия Эрла. Она явно ожидала совсем другой реакции на свое появление в королевских покоях.

– Я многому научилась за время, проведенное с болотниками, – заговорила принцесса медленнее, внимательно глядя на короля. – И многое поняла. Например, то, что иногда нам приходится многим жертвовать, чтобы чегото достичь. Но я твердо уяснила и еще коечто. Если возникает такая необходимость, жертвуют собою во имя других. А не другими во имя себя.

– Это интересная мысль, ваше высочество, – сказал Эрл. – А вы… сильно изменились с тех пор, как я последний раз видел вас.

Лития глянула на него с недоумением.

– И еще, ваше высочество, – проговорил король. – Казнь состоится на рассвете, как вы уже, конечно, знаете. И я бы не советовал вам являться туда. Это совершенно ни к чему. Пожалуй, нет… не так. Я запрещаю вам, вам высочество, присутствовать на казни болотников. Ступайте.

Давая понять, что аудиенция окончена, король отвел взгляд от принцессы и поднял со стола кубок.

Покинув Судебный зал, Гавэн не отправился в свои покои. Радостное воодушевление кипело в нем.

«Сделано! Сделано! Сделано!» – стучало у него в голове.

Так просто и легко все прошло – ему даже с трудом верилось в удачу. Впрочем, предчувствие того, что успешное завершение дела могло еще обернуться крахом, не покидало его. А значит, надо было действовать наверняка.

Первый королевский министр кратчайшим путем добрался до заднего дворцового двора, называемого среди прислуги – Грязным. Миновав мрачное, полуразвалившееся здание старой конюшни, он быстрым шагом двинулся вдоль стен королевской псарни. Грязь чавкала под его ногами. Псы, почуявшие незнакомого им человека, подняли лай и визг. Гавэн завернул за угол псарни и оказался перед длинным и низким каменным строением, напоминавшим вросшую в землю казарму. Гавэн постучался в узкую решетчатую дверь. Как только под его кулаками загремели массивные прутья решетки, собачий лай и визг тут же смолкли. Министр выждал некоторое время и постучал снова.

Густым звериным смрадом несло изза решетки. Гавэну пришлось постучаться еще раз, прежде чем он услышал шаркающие шаги, и по ту сторону решетки возник горбатый старик с безбородым, изъеденным застарелыми язвами лицом.

– Чего надо? – хрипло буркнул горбун, подслеповато щурясь на королевского министра.

– Ты не узнал меня, Марун? – спросил Гавэн, морщась от вони.

– Господин Гавэн! – Голос горбуна подобрел. – Давненько я не видал вас… Подождите, я схожу за ключами…

– Не нужно, Марун! – поспешно отказался Гавэн. – Поговорим и здесь. Как ты думаешь, зачем я пришел?

Горбун поскреб пальцами с обломанными черными ногтями изуродованное лицо.

– А что вас могло привести ко мне, как не мои парнишки… – с некоторыми сомнением проговорил он.

– Ты прав, Марун.

– Да неужто и на самом деле, а?! – Лицо горбуна покривилось в радостной ухмылке. – Вот ведь, а?! А ж знал, что так оно и будетто! Я ж знал, что мы когданибудь понадобимся! С тех самых пор, как его величество Ганелон запретил использовать моих парнишек, – знал! А они в полном порядке, парнишки мои. Не желаете посмотреть на них, господин Гавэн?

– Нет, – покачал головой министр.

– Ну, как знаете.

– Приведи в порядок своих… питомцев, Марун, – сказал Гавэн. – Они будут нужны мне на рассвете.

– Они готовы прямо сейчас, – заявил Марун. Он подмигнул первому королевскому министру и, хихикая, спросил. – А Зубастый Ровто не засыпали еще, нет?

– Не засыпали, – заверил его Гавэн. – Кто ж его засыпет – земли и камней понадобится целая гора. Сам Ганелон не стал с этим возиться… Ну, значит, на рассвете… – закончил он. – Увидимся, Марун.

Откудато из темной глубины здания, на пороге которого переговаривались министр и Марун, долетел тоскливый вой. Гавэн вздрогнул и отошел на шаг от решетки.

– Увидимся, – все так же хихикая, попрощался горбун.

Господин Гавэн повернулся и зашагал прочь. В эту ночь ему не придется спать. Нужно как следует подготовиться к казни.

ГЛАВА 3

– Не спать! – гаркнул капитан Сван и огрел культей левой руки Глазастого Вграда, сидя прикорнувшего у сырой подвальной стены.

Вград хрипло взблеял и вскочил на ноги, стремительно вылетев из теплой утробы дремоты в действительность. В широко распахнувшихся глазах его осмысленность появилась не сразу – несколько мгновений в них зияла туманная пустота.

Про Вграда еще с детских лет говорили: «Ошиблась Ала Прекрасная. Такие глаза – а парню достались…» Глазам его и впрямь могла позавидовать любая красавица. Большие и темные, удивительно красивой миндалевидной формы, обрамленные длиннющими ресницами, они смотрелись на рябом простоватом лице Вграда странновато. Как смотрелось бы на плешивой корове с раздувшимися боками оттороченное мехом и украшенное золотым шитьем седло скакуна с королевской конюшни. В ранней юности Вград необычностью своей внешности гордился. Кто другой вынужден был завоевывать внимание противоположного пола молодецкой удалью да звонкой монетой, а Вграду достаточно было бросить одинединственный томный взгляд изпод длинных ресниц – и любая неприступная красотка моментально сдавалась на милость победителю, объявляя о капитуляции застенчивым хихиканьем. Но, поступив на службу в дворцовую стражу, парень вдруг с удивлением осознал: то, что в общении с девками и бабами являлось преимуществом, в мужском обществе может стать предметом насмешек. Чары томного взгляда перед сослуживцами оказались бессильны. «Гляди, как буркалы вытаращил! Ровно рак! – хохотала казарма, встречая новичка. – Надо же, глазастый какой… Как щенок, которому яйца прищемили…» «Чего смотришь теленком? – рычал на учебной площадке капитан Сван. – Взгляд дворцового стражника должен быть грозным! А ты, сопляк, глядишь, как соску выпрашиваешь…» В общем, горько пожалел Вград, став стражником, о том, чем одарили его боги. И наверняка с радостью согласился бы, если бы какойнибудь опытный маг предложил ему обменять его чарующие очи на банальные, серенькие, ничем не выделяющиеся гляделки…

– Не спать, говорю! – прорычал капитан Сван, снова замахиваясь культей.

– Не сплю я… – пискнул Вград, вытягиваясь перед капитаном в струнку. – Присел только, чтобы это… ногу почесать.

Несколько мгновений Сван сверлил глазами стражника.

– Еще раз замечу – три зуба долой, – предупредил Сван. Потом нахмурился, припомнив чтото, усмехнулся сам себе и двинулся дальше по коридору, тускловато освещенному редкими факелами.

Стражники, до появления в этом коридоре капитана дремавшие, трепавшиеся друг с другом или игравшие в кости, сейчас недвижно стояли вдоль стен, расправив плечи, старательно втянув животы под кольчугами и стиснув рукояти алебард. Глазастый Вград, принявший жертву за всех своих товарищей, угрюмо постанывал, потирая ушибленный затылок.

На левой руке капитана Свана отсутствовала кисть. Увечье он получил не так давно, но службы не оставил. А напротив – обернул беду себе на пользу. Казарменный кузнец по его заказу перековал обыкновенную латную перчатку таким образом, что она – превращенная в могучий металлический, никогда не разжимавшийся кулак – легко и прочно крепилась к культе. Этот железный кулак капитана Свана очень быстро завоевал славу грозного оружия. Не один десяток стражников успел отведать беспощадную силу латного протеза, а сам капитан поднаторел в своих воспитательных методах до такой степени, что приноровился вышибать с одного удара ровно столько зубов, сколько сам желал. Сама собой у него выработалась система наказаний: за не особо тяжкую провинность он выбивал один зуб. За провинность средней тяжести – два. А если под его левую руку попадался стражник, напортачивший серьезно, – таковой лишался сразу трех зубов.

В эту ночь капитан Сван, обходивший с проверкой коридоры, лежащие недалеко от Тухлой Дыры – самой глухой, грязной и надежной камеры тюремных подвалов Дарбионского королевского дворца, – успел наказать уже четверых стражников. И все четверо получили по полной – лишились каждый трех зубов. Ибо таков был приказ, полученный Сваном от его сотника: охранять Тухлую Дыру как зеницу ока. И сообщать наверх о всяком подозрительном пустяке. В казармах этой ночью спать вовсе не ложились – бодрствовал весь гарнизон стражников, готовый в любую минуту по приказу обрушиться в тюремные подвалы. Кроме того, на Дворцовой площади дежурили три сотни гвардейцев.

Глазастый Вград не заработал законной зуботычины по очень простой причине: у него давно не осталось ни одного зуба. Казарменную кормежку жевал он деснами, окостеневшими настолько, что ими можно было, пожалуй, дробить орехи…

Капитан Сван шагал по коридору, зорко оглядывая своих подопечных. Когда до толстенной, обитой железными полосами двери, запирающей Тухлую Дыру, оставалось около полутора десятка шагов, капитан вдруг остановился и тревожно потянул ноздрями сырой воздух.

– Чего это? – удивленно вопросил он. – Чем это… пахнет у вас?

Стражник, на котором остановился суровый взгляд Свана, затрепетал:

– Не могу знать, господин капитан… Ничем вроде и не пахнет…

– Как не пахнет? – зарычал Сван. – Ясно же чую… сладким чемто несет… Вы что? – вдруг определившись в подозрениях, заревел он. – Бабу сюда привели?!

– Нникак нет… – пробормотал стражник. – Рази ж мы не понимаем… Какая баба?

– Не понимаете?! – затопал ногами Сван. – Вот именно что – не понимаете! Думаете, кого мы охранять тут поставлены? А?

Этот вопрос – кого же приказано охранять с таким тщанием, уже обсуждался стражниками задолго до появления в коридорах капитана Свана. Все эти ратники служили первый год; стражников, нанятых на службы еще при Ганелоне Милостивом, почти уже не осталось – мало кто из «стариков» пережил смутные времена недолгого правления Константина, а кто пережил, воспользовался первым удобным случаем, чтобы оставить дворец – слишком уж опасным стало ремесло стражника. Поэтому сейчас в тюремных коридорах близ Тухлой Дыры не было никого, кто имел несчастье участвовать в той жуткой кровавой бойне, которую учинили трое рыцарей Братства Порога, когда уводили из дворца ее высочество принцессу Литию. Кроме капитана Свана – он тому сражению и был обязан своим увечьем…

Говорили стражники промеж собой: осмелившиеся оскорбить пресветлого эльфа Лилатирия болотники сидят в Тухлой Дыре, дожидаясь завтрашней казни. Говорили, да только сами себе не оченьто верили. Про болотников, конечно, ходило множество страшных сказок, но эти двое оборванцев – худощавый парнишка и седобородый старик – никак не походили на рыцарейболотников, какими их принято было представлять. Да и потом, ежели они на самом деле являются такими сильными воинами и искусными магами, что даже с самими могущественными эльфами могут поспорить, – почему спокойненько помалкивают за запертой дверью Дыры, не предпринимая никаких попыток освободиться? Кого надо было получше стеречь, так это верзилусеверянина. А его почемуто поместили не в Тухлую Дыру, а в одну из обычных камер в соседнем крыле подвалов. И приставили к той камере всегото двоих ратников. Даже сюда время от времени нетнет да и долетали яростные вопли и тяжкий грохот цепей – верзила то и дело начинал бесноваться… Нет, начальствуто, безусловно, виднее, но, наверное, оно всетаки того… слишком уж чудит. Да, впрочем, кто их разберет, начальников этих… А может быть – говорили еще – лишенные своих чудесных доспехов, оружия и амулетов болотники утратили всю силу. Ведь не рыпаются же они! И на Королевском суде не рыпались, и здесь, в застенках. И какой смысл полусотне воинов глаз не смыкать всю ночь? И какой смысл держать наготове еще несколько сотен ратников?

– Приговоренных охраняем, господин капитан, – ответил стражник на вопрос Свана.

– Приговорееенных… – брезгливо глядя на воина, протянул капитан. – Знали бы вы…

Он вдруг понял, что никакие объяснения здесь не помогут. Не поверят эти дурни в то, что довелось ему видеть своими глазами.

Капитан махнул рукой и двинулся дальше. Но через пару шагов снова остановился.

– Нет, чем пахнетто? – сморщившись, снова спросил он. – Будто как… цветами, чтоли?

Тут уж и те из стражников, которые находились рядом с капитаном, задвигали носами, шумно принюхиваясь.

– Чую! – вдруг обрадованно воскликнул один из ратников. – Пахнет, да! Сладко… – Стражник зачмокал губами, словно пробовал на вкус кусок фруктового пирога. – Даже на языке чувствуется…

Вслед за ним зачмокали и захлюпали носами и другие стражники. Ктото – подальше от капитана, за его спиной – восхищенно ахнул. Ктото даже заржал от удовольствия. Но Сван почемуто не обернулся на наглеца. Хмурясь, он принюхивался и поглядывал по сторонам, ища источник странного сладкого запаха.

– А вона! Вона! – завопили дальше по коридору.

Капитан бросился на этот голос. И скоро врезался в плотное кольцо стражников, обсуждавших чтото с приглушенным возбуждением. Растолкав ратников, Сван увидел то, что их так заинтересовало. На грязном, мощенном булыжниками земляном полу лежал цветок – такой, какого никогда раньше капитану видеть не приходилось. Более всего цветок напоминал птицу с удивительно красивым цветным оперением. Множество длинных и узких лепестков нежно переплетались друг с другом, образуя неправильной формы шар размером с человеческую голову. Словно клюв, подрагивая, смотрела вверх крупная тычинка, осыпавшая пыльцу… Вблизи цветка сладкий запах был так силен, что щипало язык, и глаза резало, будто их заливал горячий сироп.

Сван отшатнулся, кашляя.

– Кто его приволок сюда? – зарявкал он, сам, впрочем, понимая, что никто эту штуку незаметно в тюремные подвали приволочь не мог. – Нука… тащите его наверх. Пусть там разбираются…

Несколько человек сразу сунулись было к цветку, но их словно отбросило волнами нестерпимо сладкого запаха. Закрывая ладонями лица, кашляя и чихая, ратники стали пятиться прочь от цветка.

Тычинка задрожала сильнее, осыпая еще больше пыльцы. Но вот удивительно: пыльца та почти моментально растворялась в воздухе, не долетая до пола.

«Что за диковинная дрянь… – подумал капитан, пятясь по коридору. – Надо к сотникам посылать. И поскорее!..»

Тут же он представил, как будет мямлить и путаться посланный ратник, представ пред очи большого воинского начальства: «Тамотко, в подвале, цветок лежит большой, красивый… И воняет так чудесно, аж продохнуть нельзя… Вот господин капитан и велел мне вам об этом сообщить…» Представил это Сван и скривился.

Факельное пламя стало потрескивать. И в свете танцующих косматых огненных языков под потолком вдруг явственно обозначились облачка полупрозрачного маслянисто посверкивающего тумана. Облачка быстро разрастались, сливаясь в одно облако, заполняющее пространство коридора дурманящим сладким ароматом.

Слюна во рту капитана стала вязкой. Он вдохнул еще несколько раз, покрутил головой и чихнул. Аромат, сгущаясь, становился все более приторным, и уже никакого удовольствия обонявшие его не испытывали. Аромат стал чересчур сладким. Аромат уже обжигал носы и рты стражников изнутри. Лица и открытые участки кожи быстро покрывались липким, словно ягодное варенье, налетом. И от налета этого кожу щипало и жгло.

– В горле режет, – сдавленно пожаловался тот самый ратник, который первым после капитана почувствовал сладкий запах.

Маслянистое облако быстро распространялось по коридорам. Слоистые волны хлестали во все стороны сразу, удивительно и жутко преломляя перспективу. Сван, зажавший себе нос и рот, с ужасом наблюдал, как пол и потолок менялись местами, как фигуры его ратников изменяли форму, то вытягиваясь в каплеобразные нити, то сплющиваясь в бесформенные шары.

«Нет, – стукнуло в голове капитана, – надо уводить людей. Не ровен час – ядовитым этот запах окажется…»

– Не дышать! – крикнул Сван, внутренне подивившись своему приказу – как это можно не дышать?.. – Отходить к лестнице! Держать строй по двое и не паниковать!

Странно, но он не услышал собственного голоса. Замолчав, даже не понял: кричал на самом деле или нет… Горло закипело болью, точно ошпаренное кипящей смолой. Вокруг капитана бесновались, размахивая конечностями, беспрестанно изменяющиеся, словно ставшие жидкими, и постоянно перетекавшие один в другого стражники. Бесновались – но совершенно бесшумно. Ничего не было слышно в помутневших маслянистых сумерках тюремных коридоров. Ничего, кроме странного глухого бульканья. И отчегото Свану стало предельно ясно: он не оглох. Этот приторный туман поглотил все звуки.

Капитан рванул к выходу – туда, где начинались ступени длинной винтовой лестницы, уводящей из тюремных подвалов на нижние ярусы дворца. Лицо его горело. Надо было непременно как можно скорее дать знать сотникам о случившемся. Это проклятые болотники пустили в ход свою магию – они, гады, кто же еще! Потому, сволочи, и не рыпались раньше времени, что знали: могут уйти в любой момент…

– Гады! – не удержавшись, хрипнул капитан. И хватанул ртом большой глоток маслянистой дурманной отравы.

На этот раз обожгло не только рот и гортань, но и кишки. От острого приступа боли у Свана отказали ноги. Просто подломились в коленях, как будто кости в них вдруг превратились в кисель. Капитан рухнул на пол, естественным движением выставив вперед руки, чтобы защитить от удара лицо. Но руки не подчинились, отчегото став мягкими, какимито не своими. Оторвавшись от культи, беззвучно поскакал по полу знаменитый железный кулак капитана Свана. Сван, ткнувшись носом в пол, попытался встать, но не смог. Ему показалось, что в кисель превратились не только его кости, но и он сам.

А потом зрение капитана померкло. И он уже не мог видеть, как один за другим падают на пол его стражники, разевая рты в неслышном крике. Как пузырится и стекает с лиц ратников и с его собственного лица кожа, плавясь, точно восковая корочка. Как крупными тягучими каплями стекают превращенные в вязкую массу мышцы… Как обнажаются кости – и тут же тоже начинают пузыриться и таять…

Глазастый Вград окаменел у стены. Теперь он своим видом более чем когдалибо еще оправдывал собственное прозвище. Ибо, взирая на беззвучную чудовищность происходящего, и без того большие глаза его были выпучены до предела, положенного человеческой природой. Ни одной мысли не появлялось в голове Вграда. Страх парализовал его разум. Только когда полсотни стражников вместе с капитаном Сваном превратились в лужицы темной грязцы, вытекающей из пустых доспехов, парень начал чтото соображать.

«Бежать отсюда!» – решил он, но не сумел сделать ни шага. То ли страх был тому виною, то ли чтото еще. Маслянистый туман, почемуто не тронувший Вграда, понемногу стал рассеиваться. Пламя факелов сделалось ровнее.

Вград на мгновение очнулся от оторопи. Дернулся… и снова замер.

Разум его омертвел. Мгновенно потух, будто огонек свечи под сильным ударом сквозняка. Но тело Вграда еще жило.

Двое стражников у двери камеры, где громыхал цепями и проклятиями рыцарь Ордена Северной Крепости Порога, удивленно уставились на Вграда, размеренно шагавшего прямо к ним.

«Не иначе как Сван послал с чемнибудь», – подумал первый стражник.

«Лицо у него какоето… Как заледеневшее. Наверное, Железный Кулак опять зверствует», – подумал второй.

Но Вград, приблизившись, ничего говорить не стал. Еще на ходу он опустил свою алебарду и, оказавшись на расстоянии шага в три от стражников, резким выпадом проткнул насквозь одного из них. Коротко звякнуло мощное копье, расколов звенья кольчуги. Второй стражник ненадолго пережил своего товарища. Вград деловито и быстро заколол и его.

– Эгей! – прогремел за дверью охрипший голос. – Чего там такое?

Вград никакого внимания на этот вопрос не обратил. Переступив через трупы ратников (заколотый последним, впрочем, еще хрипел, пуская кровавую пену из рта), он двинулся дальше. Коридоры, которыми шел стражник, были безлюдны и темны. Но отсутствие света не мешало Вграду. Большие глаза его словно обрели способность видеть во тьме. Через некоторое время, несколько раз безошибочно свернув в путаных разветвлениях древних ходов, он выбрел к высокой двустворчатой решетчатой двери, у которой тускло светил укрепленный на стене догорающий факел. За решетчатой дверью располагалось хранилище личных вещей узников королевской тюрьмы. Скорчившись на низкой табуретке, рядом беспечно похрапывал стражник. Подходя к двери, Вград, не замедлив шагов, вогнал ему копье алебарды под ухо, разорвав яремную вену. Захлебываясь кровью, стражник слетел с табуретки.

А Глазастый, уронив алебарду, остановился перед мощным замком, охватившим массивной дужкой два крайних прута дверных створок. Постоял так несколько мгновений, опустив голову, свесив руки и подогнув колени, похожий на куклу, оставленную кукловодом. Замок мелко затрясся и вдруг осыпался черной пылью. Тогда Вград вздрогнул и вскинул голову, будто то, что управляло им, вновь вошло внутрь.

Он толкнул дверь и вошел в хранилище. Спустя четверть часа снова появился коридоре, нагруженный двумя большими кожаными тюками. Сгибаясь под их тяжестью, вернулся в коридор, где нашли свою смерть полсотни его товарищей. Встал перед дверью Тухлой Дыры – несокрушимой преграды, состоящей из цельных бревен, обитых толстыми металлическими полосами так часто, что дверь производила впечатление целиком выкованной из железа. Тело Вграда снова обмякло, руки уронили тюки и бессильно обвисли…

Чтото затрещалозахрустело в черном глазке замочной скважины. Из отверстия плеснуло фонтанчиком черной трухи, и дверь Тухлой Дыры, скрипнув, приоткрылась.

Глазастый Вград опять вздрогнул, оживая. Потом, нагнувшись, втащил тюки в Тухлую Дыру.

Камера, называемая Тухлой Дырой, и впрямь напоминала дыру. Или колодец. Ступив за порог, Вград оказался на выщербленных ступеньках лестницы, круто и далеко уводящей вниз. Дыра была так глубока, что свет факелов, падающий из коридора, не достигал ее дна, угасал на середине лестницы и только чуть рассеивал сырую мглу, угрюмо молчащую внизу. Глыбистые стены и толстая дверь глушили всякий звук. Узники, прикованные цепями к стенам, могли сколько угодно вопить и стенать, но в коридоре их никто не услышал бы.

Однако узники, заключенные в Тухлую Дыру этой ночью, и не думали вопить и стенать. Сидя друг напротив друга, они о чемто спокойно разговаривали, и лишь скрип открывшейся двери отвлек их от неторопливой этой беседы.

Вград отпустил тяжелые тюки – он все равно не смог бы стащить их по крутой лестнице. И тюки, громыхая содержимым, скатились к ногами узников. Узники прервали свой разговор. Глазастый, двигаясь с механической неторопливостью, спустился вниз и остановился перед ними.

– Чего тебе понадобилось от нас, дух? – спросил Герб, глядя не на Вграда, а в пустоту над головой Глазастого. – И как ты осмелился нарушить волю короля, заточившего нас сюда?

Вград заговорил. Голос его звучал удивительно несуразно: то понижался до хриплого баса, то взлетал к звенящему писку – губы Глазастого почти не двигались, а вот горло раздувалось и опадало, точно голосовые связки его вибрировали от напряженного желания передать звук так, как диктовала это чужая воля, покорившая человеческое тело.

– Вы свободны, рыцари, – проскрежетало горло Вграда.

– Ты не вправе освобождать нас, – сказал на это Кай, чуть пошевелившись, отчего цепи, приковывавшие его к стене, тихо звякнули. – Кем бы ты ни был.

– Возьмите свои доспехи, свое оружие и свои амуле… – Вград вдруг снова обмяк, прервавшись на полуслове. Лицо его помертвело.

Чтото коротко и сухо треснуло в темноте, и цепи спали с рук и ног узников. Но Кай и Герб не торопились подниматься. Глазастый дернулся и распрямился, как рыбий пузырь, наполнившийся воздухом.

– Вот так… – лязгнул он. – Теперь все. Вас ничего не держит здесь.

– Ты ошибаешься, – ответил Кай. Как и старикболотник, говоря, он глядел не на стражника, а поверх его головы. Точно мог увидеть там того, кто дергал не принадлежащего самому себе ратника за незримые ниточки. – То, что держит нас здесь, прочнее любых цепей и каменных стен. Неужели непонятно, что мы здесь по воле короля? И наш Долг – следовать его слову?

– Кто ты, дух, пленивший тело человека? – спросил Герб.

– Я – друг вам, – сказал дух горлом Вграда. – Поверьте, я желаю добра вам. И я не дух по природе своей. Я обладаю плотью. Но в данный момент мне было удобнее явиться к вам в бесплотном облике. Если хотите… называйте мне духом…

– Он довольно осмотрителен, – проговорил Герб, обращаясь к Каю. – Он не стал являться сюда во плоти. Опасался, что мы примем решение уничтожить его? Или не опасался, а – знал?

– Или боялся когото еще, не нас, – ответил Кай.

Из распяленного рта Вграда вырвалось свистящее шипение.

– Я не ошибся, избрав вас, – просипел трясущимся горлом стражник. – Да… вы единственные из смертных, кому под силу свершить это…

– Свершить – что? – спросил Кай.

– Свершить справедливость, – ответил Вград.

– Что ты имеешь в виду, произнося это слово?

– Вы приговорены несправедливо. Эльф по имени Лилатирий, Глядящий Сквозь Время виновен в том, что вы обречены на смерть. Он и только он.

– Это не так, – сказал Герб. – Король подтвердил приговор. И сделал это в трезвом уме. Это был его выбор.

– Глядящий Сквозь Время убедил его казнить вас. И вы были свидетелем этому. Именно он! Разве король, брат ваш, желал вашей смерти?

– Действия Высокого Народа, заключившего союз с его величеством, – произнес старикболотник, – неверны. Мы обязаны были разъяснить это королю, и мы выполнили свои обязательства. Если король, выслушав нас, решилтаки предать нас смерти, значит, так тому и быть. Наш Долг – до конца следовать воле короля.

– Король подтвердил приговор, потому что этого хотел Лилатирий. Глядящий Сквозь Время просто пожелал вашей смерти – поэтому вы здесь. И поэтому вы умрете на рассвете. Ваша смерть нужна Лилатирию, чтобы удовлетворить собственные амбиции. И еще – он боится вас. Он чувствует, что вы опасны для него. Ведь согласитесь: будете ли вы мертвы или останетесь жить, никак не может повлиять на судьбу королевства. Лилатирий попросту использовал обстоятельства, чтобы погубить вас. Он – ваш убийца.

– Нам нет никакого дела до эльфа, – сказал Кай. – И до всего Высокого Народа. У них свой путь, и он не должен пересекаться с путем, по которому идет человечество.

Горло Глазастого Вграда всклокотало. Слюна брызнула из его рта.

– Вы не попытаетесь спастись от неминуемой смерти? – взвизгнул он. – Почему? Что может быть – в этом мире и во всех других мирах – превыше жизни?

– Превыше жизни – Долг, – просто ответил Герб.

– Долг… – булькающе прохрипел Вград. – Но разве ваш Долг не велит вам защищать людей от Тварей?

– Именно так, – подтвердил Кай.

– И вы настолько слепы, что не видите в эльфе Лилатирии – Тварь? – Дух, управляющий телом Вграда, очевидно, попытался передать в своей речи насмешку, но голосовые связки Глазастого отобразили только скрежещущий хрип.

– Тварь – нелюдь, причиняющий людям зло, – ответил Герб. – Высокий Народ несет людям – благо. Но делает это не по велению Долга, а преследуя свои цели. Получается, что благо, приносимое людям Высоким Народом, не есть конечный результат деятельности эльфов. И, вполне возможно, со временем это благо превратится во вред. Эльфы не враги людям. Но союз с Высоким Народом – не нужен человеку. Именно об этом мы предупредили короля.

Вград отрывисто засвистел хриплым вибрирующим свистом. Должно быть, это означало смех:

– О, как мало вы знаете о Высоком Народе, если говорите такое! Не враги! Я считал вас умнее… Союз с Высоким Народом не просто не нужен людям. Союз с Высоким Народом – губителен для людей!

– Мы немного знаем об эльфах, дух, – согласился Герб. – Но еще меньше о том – что ты такое. Зачем тебе понадобилось освобождать нас и убеждать в том, что эльфы – суть Твари? Не потому ли, что желаешь погубить Лилатирия нашими руками?

– Я всего лишь добр к вам, – хрипнул Вград. – Я дарую вам жизнь и свободу, потому что таково мое желание. Я хочу открыть вам глаза! Я даю вам возможность отомстить за себя! Восстановить справедливость, жестоко покарав вашего убийцу – Хранителя Поющих Книг Лилатирия, Глядящего Сквозь Время. Я хочу помочь вам защитить ваш народ – от эльфов.

– Трудно сказать, кому больше нужен этот союз, – проговорил Герб. – Людям или эльфам. Именно люди защищают Высокий Народ от Тварей, ползущих изза Порогов. Зачем эльфам губить человечество? Ты лжешь, дух. И делаешь это неумело и неубедительно.

– Я не могу узнать голос, которым ты заставляешь говорить этого несчастного, дух, – вдруг задумчиво сказал Кай, – но эти интонации… и манера речи… кажутся мне знакомыми…

– Говорю тебе снова, дух, – произнес Герб. – У нас нет оснований считать эльфа Лилатирия Тварью. Следовательно, он не враг нам. Он убедил короля подтвердить смертный приговор. Но что не сделает тот, кто находится в плену своих страстей?.. Я не вижу смысла и дальше слушать твою ложь. Уходи сам, или я изгоню тебя из этого тела.

Герб поднял руки, между пальцами которых тонкими змейками пробежали красные искры.

– Погоди, брат Герб, – остановил старика Кай. – Я почти уверен: когдато я говорил с этим созданием, но тогда оно не было в облике бесплотного духа…

– Погоди! – заверещал и дух, и в несуразной неправильности его речи мелькнули злость и страх. – Я не лгу вам! Какой мне смысл лгать?

– Чтобы погубить Лилатирия, – ответил Герб. – Это очевидно. Неясно только, для чего тебе понадобилось это. Но мы – не орудие в твоих руках.

– Нет… Нет! Постойте… Я не лгу. И знаю, как доказать вам это!

– Как же? – насмешливо спросил Кай. – Отличить ложь от правды в речах людей несложно. Но, к сожалению, это не срабатывает, когда устами людей говорят духи.

– Вам известно чтонибудь о Ритуале Хаоса? – произнес вдруг стражник.

Кай вопросительно взглянул на Герба.

– Да, – ответил старикболотник. – Это очень древний ритуал, – начал объяснять рыцарь Каю. – Он был в ходу в те далекие времена, когда демоны часто поднимались к смертным. Ритуал Хаоса – это соглашение между существами, принадлежащими к разным мирам или разным расам. Между существами настолько разными, что им трудно понять друг друга. Ритуал Хаоса использовался тогда, когда этим существам необходимо было договориться между собой о чемлибо. Чтобы исключить недоверие.

– О чем же ты хочешь договориться с нами, дух? – спросил Кай.

– Я хочу, чтобы вы узнали правду! – заскрежетало снова горло Вграда. – Я хочу, чтобы свершилась справедливость!

– После совершения Ритуала Хаоса одно существо может спрашивать другое о чем угодно, – продолжал Герб. – И спрашиваемый не сможет солгать. Ложь сожжет разум того, кто произнесет ее. Но допустимо задать всего три вопроса. И Ритуал Хаоса должен проводиться по свободной воле каждого, кто участвует в нем.

– Довольно интересно, – оценил Кай. – Мы будем спрашивать, а ты отвечать. Что ж мы с удовольствием послушаем тебя, дух.

Голова стражника Вграда Глазастого затряслась. Из глотки его вырвался нечленораздельный злобный вой.

– Ты окончательно разгневал духа, брат Кай, – усмехнулся Герб. Но в усмешке этой чувствовалось напряжение. Действительно: решившийся на Ритуал Хаоса не смог бы рассчитывать на то, что ему удастся водить своих собеседников за нос. А это могло означать лишь одно…

И лицо Кая стало серьезным. Таким, каким бывало перед началом битвы.

– Глупцы… – проскрежетал дух. – Безумцы… Вы не принимаете дружескую руку, протянутую вам. И в то же время позволяете врагу вашему – убивать вас. То, что вы называете Долгом, слепит вас, лишает разума! Теперь понимаете, что я не играю с вами?

– Не трать слов попусту, дух, – сухо сказал Герб. – Начнем Ритуал.

Он поднялся на ноги и сделал знак подняться Каю.

– Повторяй за мной, – велел Герб юноше.

Старикболотник закрыл глаза и заговорил нараспев.

Слова, которые он произносил, не смог бы понять никто на землях Шести Королевств – за исключением только самых опытных и знающих магов. И, казалось, эти слова не растаяли в воздухе, а, будучи произнесенными, остались в пространстве незримыми, тяжело перемещающимися в темном воздухе глыбами. Замолчав, Герб воздел руки и очертил над своей головой круг. Как только он сомкнул руки, круг этот вспыхнул дрожащим красным светом.

Кай повторил слова Ритуала без единой ошибки, хотя раньше никогда не слышал этого заклинания. Круг, который он очертил, зажегся желтым.

Тело Вграда снова обмякло. Но за мгновение до этого губы стражника задергались, выпустив пронзительно визжащий речитатив – дух обозначил свое участие в Ритуале.

Над головой Глазастого медленно нарисовался белый огненный круг.

Три круга сошлись в один – ярко вспыхнули и пропали… казалось бы, бесследно – но сразу после вспышки в темноте Тухлой Дыры чтото изменилось. Будто бы тьма стала другой. Не обычной темнотой, способной развеяться от солнечного луча или языка пламени, а первозданной тьмой, никогда не знавшей света.

Сила Хаоса пропитала тьму Тухлой Дыры.

Тело Вграда встрепенулось и выпрямилось – дух снова вошел в него.

– Спрашивайте меня, смертные, – проскрипело горло стражника. – Спрашивайте, и вам станет известно то, чего еще не знает ни один из людей, живущих на землях Шести Королевств.

Рыцари переглянулись.

– Я буду первым, – негромко сказал Каю Герб. – Следует точно формулировать вопросы, чтобы получить ясный ответ – узнать именно то, что тебя интересует. Ответь мне! – повысил голос старикболотник. – Почему Высокий Народ встал на сторону брата Эрла в войне с Константином?

– Потому что Константин являлся врагом Высокого Народа. Власть над Шестью Королевствами была нужна ему, чтобы иметь достаточно сил сражаться с эльфами. Это не Высокий Народ сражался на стороне людей. Это люди сражались на стороне Высокого Народа.

– Почему после войны с Константином и победы над ним Высокий Народ вознамерился помогать людям?

– С радостью отвечаю тебе на этот вопрос, смертный, – проскрежетал стражник. – То, что люди полагают благом, даруемым Высоким Народом, – лишь обман. Высокий Народ явился людям, чтобы контролировать их и направлять туда, куда угодно эльфам. Потому что война показала, как сильны могут быть люди. Потому что Высокому Народу не нужно сильное человечество. Высокому Народу – опасно сильное человечество. Ибо люди – только рабы. Все, что они делают, должно идти во благо Высокому Народу. Эльф Лилатирий обещал королю Эрлу помощь в создании великой Империи. Но никакой Империи не будет. Правление первого же Императора завершится колоссальной смутой. Претенденты на трон будут отчаянно резать друг друга, десятки тысяч мужчин полягут на полях сражений, тысячи городов и деревень будут выжжены… Численность людей уменьшится более чем вдвое. В конце концов Империя распадется на добрую сотню королевств и княжеств, которых уже не нужно будет опасаться. И все станет как раньше… После Великой Войны.

Болотники снова переглянулись.

– Он не лжет, – сказал Кай, но в голосе его читалось сомнение.

– Он не может солгать. Ритуал Хаоса не позволит ему этого, – ответил Герб.

– Остался еще один вопрос. – Звуки, доносившиеся из глотки Вграда, изменились. Речь духа стала более ровной, голос не прыгал уже вверхвниз. Видно, дух приспособился к человеческим связкам. – Спрашивайте, смертные…

– Я спрошу, – хмуро проговорил Герб.

– Ты хочешь узнать, в чем истинные причины откровенности этого духа? – криво усмехнулся Кай.

– Нет. Его действия говорят сами за себя. Ему нужна жизнь эльфа Лилатирия. Более этого он не скажет, если не пожелает, ибо Ритуал Хаоса позволяет отвечать на вопрос сколь угодно коротко. Важнее узнать то, что он хотел скрыть. Например… кто он такой на самом деле?

Дух молчал. И это молчание достаточно красноречиво говорило о том, что Герб – прав.

– Не трудись, брат Герб, – произнес Кай. – Я узнал его. Ты сам учил меня не забывать то, что когдато слышал. Однажды он уже говорил со мной. Давно… Тогда, когда он и еще двое из его народа вознамерились забрать с собой ее высочество принцессу Литию в Тайные Чертоги. Его имя – Аллиарий. Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков. Это он явился сюда бесплотным духом, похитив у человека его тело… Которое, кажется, привлекло его внешним сходством с его настоящим телом…

– Тварь старательно убеждала нас в том, что она – Тварь, – проговорил Герб. – Как странно. Поистине эльфы – такие же рабы страстей, как многие из смертных. Как же сильно он ненавидит этого Лилатирия, чтобы решиться предать ради своей ненависти свой же народ.

– Разве вы не должны испытывать чувство благодарности по отношению ко мне? – снова заскрипелзаскрежетал голос из глотки Глазастого. – Почему вы называете меня Тварью, смертные? Я ведь не враг вам, я принес вам – благо истины!

– Не ты сейчас спрашиваешь, а мы, – оборвал Аллиария Кай. – Остался еще один вопрос… – Он поглядел на Герба, и тот разрешающе кивнул.

– Прежде чем потратить последнюю возможность спросить меня, подумайте лучше – что вы хотите узнать, – торопливо проговорил Аллиарий. – Я могу подсказать вам, как найти эльфа Лилатирия. Более того, могу помочь вам подобраться к нему. Вам надо спешить, смертные. Потому что этой ночью Лилатирий покинет Дарбион, ибо все, что хотел совершить, он совершил…

– Где находятся Врата в Тайные Чертоги? – задал последний вопрос Кай.

Тихий клекот потек изо рта стражника Вграда. Глаза стражника выпучились, ноги задергались, а руки поднялись к груди и искривились судорогой. Резко затрещали суставы вывернувшихся пальцев.

– Ты хорошо подумал, смертный, прежде чем спросить? – просипел Аллиарий. – Его нет там… Лилатирий сейчас не в Тайных Чертогах. Он здесь, в мире людей.

– Мы не спрашивали тебя, где эльф Лилатирий, – строго и даже, пожалуй, грубовато отрезал Герб. – Отвечай.

– Вы глупы, смертные… – с явным усилием прохрипел Аллиарий. – О, как вы глупы! Нет никаких Врат… Дети Высокого Народа тысячи лет назад обезопасили себя от… какоголибо вторжения. Дети Высокого Народа вольны покидать Тайные Чертоги и входить в мир людей там, где им вздумается. И возвращаться… тогда, когда сами этого пожелают. В любое время. В любом месте. И никогда никто из смертных не войдет в Тайные Чертоги по своей воле… Вы потратили все вопросы, но так и не узнали того, что вам нужно…

– Того, что тебе нужно, – сказал Кай.

– Глупцы, – глухо хрипнул Аллиарий. – Глупцы…

Как только это последнее слово вырвалось из глотки Глазастого, непроглядная тьма задвигалась, будто черная вода на дне речного омута… И вновь стала обыкновенной темнотой. На верхние ступени лестницы, ведущей в Тухлую Дыру, легли отблески факельного света из коридора.

– Кончено, – провозгласил Герб завершение Ритуала.

Тело Вграда рухнуло на пол. Болотникам понадобилось более четверти часа для того, чтобы привести стражника в чувство. Когда Вград открыл глаза и слабо застонал, схватившись обеими руками за горло, Герб сказал ему:

– Приведи сюда ратников. Пусть отнесут эти тюки туда, где им место.

Вград вскочил, дико озираясь. Через секунду, поняв, где он находится, ратник взвизгнул и кинулся вверх по ступенькам. Оставшись в одиночестве, болотники уселись у стены. Некоторое время они молчали. Потом Кай проговорил:

– Это будет серьезный противник.

– Эти Твари умны, – кивнул Герб. – Да, брат Кай. Это будет серьезный противник. Но против нас им не выстоять. Как бы ты ни был умен, хитер и силен, но – ставя личное превыше общего – ты нипочем не сможешь свершить великое. Не потому ли эльфийская магия оказалась неспособна сдержать Тварей Порогов?..

Вскоре в коридоре послышались крики ужаса и тревоги. Болотники все так же спокойно сидели у стены. Королевскую волю нужно было исполнить до конца.

ГЛАВА 4

Этот сад, с трех сторон огороженный наполовину развалившимися стенами, дарбионцы предпочитали обходить стороной. Несмотря на то что четвертой своей стороной сад примыкал к дворцовой стене, даже в светлое время суток здесь вряд ли когото можно было увидеть. Разве что бродяги из Ночного Братства изредка заглядывали сюда, проникая через проломы в стенах. Преимущественно ради того, чтобы оставить под деревьями труп ограбленного прохожего или своего же собратавора, убитого в случайной кабацкой драке. Городская стража в этих местах не появлялась. Дворцовые же стражники иногда прочесывали сад, выволакивая успевшие уже разложиться тела – чтоб не смердели. Но какое дело дворцовой страже до темных делишек Ночного Братства?

Впрочем, этот сад только назывался – сад. Никто никогда никакие фрукты в нем не собирал. Не росли плоды на здешних яблонях, сливах, грушах, вишнях и прочих деревьях, долженствующих плодоносить от раза до трех в год. Не росли, и все. И каждый горожанин точно знал – почему. Потому что, как говорят, там, где пролилось много крови, урожая хорошего не бывает…

Сад был посажен тридцать лет назад. В тот день, когда его величество король Гаэлона Ганелон Милостивый своей волей запретил проводить казни в Зубастом Рву, объявив, что считает подобные действия чересчур варварскими и неоправданно жестокими. Тогда же и расчистили в самом центре Дарбиона место под Поле Плах – площадь, где с той поры и до сего дня приговоренных к смерти отправляли на тот свет вполне цивилизованными способами: отсечением головы мечом или топором, повешением, четвертованием, колесованием или сожжением.

В ночь накануне казни болотников сад вырубили, обнажив глубокий ров, ощеренный по краям почерневшими от солнца и дождя могучими кольями. Полуобвалившиеся стены укрепили камнями и бревнами таким образом, что на обновленных этих стенах теперь могли поместиться несколько сотен зевак – со стен прекрасно было видно дно Зубастого Рва. Кроме того, вычистили подземное помещение, соединенное со рвом коротким и просторным коридором, проверили и смазали маслом механизмы, поднимающие решетки, которые отсекали этот коридор от пространства рва. В общем, никакого сложного ремонта место предстоящей казни не потребовало – тридцать лет все же не такой уж большой срок…

Еще затемно стал собираться народ, оповещенный о казни глашатаями, которые всю ночь разъезжали по городу на телегах, нагруженных бочками со сладким вином, – это вдобавок к угощению от господина Варраха сделал свой подарок городу господин Гавэн.

Горожане были крайне возбуждены. И щедрой дармовой выпивкой, и предстоящим развлечением, и с невероятной скоростью распространившимися по всему Дарбиону слухами о ночном происшествии в тюремных подвалах. Наверное, не нашлось бы ни одного человека в городе, кто не слышал о том, что приговоренные к смерти болотники пытались сбежать, но дворцовая стража ценою колоссальных потерь всетаки сумела их задержать. Как обычно в подобных случаях, нашлись знатоки, которым были известны подробности; ктото говорил о том, что болотники приняли облик прекрасных обнаженных дев и соблазнили стражников на то, чтобы те открыли им двери Тухлой Дыры. А ктото с пеною у рта клялся, что ни в кого болотники не превращались, а наоборот – самих стражников превратили в крыс, а дверь своей камеры взломали, потому как помимо магических навыков обладали немереной силищей…

То и дело в толпе гулявших всю ночь горожан вскипали драки; пара дарбионцев, наугощавшихся халявным вином, едва не свалилась в Зубастый Ров – еще до того, как вокруг Рва выставили стражников. Какаято развеселая компания взобралась на самый верх одной из стен и принялась орать песни… Другими словами, даже и до того, как с первыми лучами солнца на дворцовую стену вынесли королевские знамена и окрестности огласил оглушительный рев труб, зевакам было на что поглазеть…

Трубы возвещали выход короля. Его величество король Гаэлона Эрл Победитель взошел на высокую дворцовую стену в полном боевом доспехе, поверх которого была надета алая мантия, скрепленная на груди золотой пряжкой в виде родового герба Эрла – головы льва. Два оруженосца несли за королем его шлем и щит. Подняв руку в ответ на приветственные вопли толпы, Эрл уселся в приготовленное для него кресло. Позади кресла встали члены Королевского Совета министров во главе с господином Гавэном. Кроме короля и его свиты на стену взошли гвардейские генералы и генералы дворцовой стражи и несколько важных вельмож. Великие капитаны гвардии и сотники стражи с немалыми отрядами ратников выстроились под стеной. Народ все прибывал, и очень скоро генерал дворцовой стражи сэр Айман распорядился перекрыть ведущие к Зубастому Рву улицы – иначе оцепление стражников вокруг Рва было бы смято и ратники вместе с особо любопытными горожанами обрушились бы в Ров. Тогда зеваки густо облепили крыши близлежащих домов.

Король махнул рукой, давая сигнал трубачам. И под истошный вой труб отряд гвардейцев с обнаженными мечами подвел ко Рву болотников, закованных в ручные и ножные кандалы. При виде приговоренных народ засвистел и заулюлюкал. Но в этом шуме уже не было слышно ненависти и страха. Теперь, лишенные оружия и доспехов, оборванные и в цепях, болотники не вызывали у горожан ничего, кроме презрения и смеха.

Рыцарей поставили на колени у края Рва. Гвардейцы, поигрывая мечами, окружили их. Небо уже потеплело, и солнечные лучи играли на обнаженных клинках и доспехах гвардейцев, на алебардах стражников, на кирасах капитанов и сотников. Утренний легкий ветерок тронул свисавшие с дворцовой стены длинные знамена. День обещал быть спокойным и солнечным.

Прогрохотала короткая барабанная дробь – пришло время для Маруна с его «парнишками».

Толпа умолкла, затаила дыхание, когда почти неслышно поднялась решетка, отделяющая подземный коридор от дна Рва, – и из коридора выметнулась стремительная черная тень.

По рядам зрителей пронеслись вздохи изумления и ужаса. Даже стражники попятились подальше от кольев у края Рва.

Пес был размером с жеребенка. Могучие мышцы перекатывались под лоснящейся голой шкурой, черной, без единого светлого пятнышка. Длинные острые уши торчали, как рога. Пес поднял башку, разинул неимоверно вытянутую и плоскую, словно у змеи, пасть, оскалил мощные ослепительнобелые клыки и, сощурив на солнце бесцветные, как молочная пенка, узенькие глазки, протяжно завыл. Длинная цепь, крепящаяся к его широкому, утыканному шипами ошейнику, натянулась. Пес прянул назад и припал мордой к земле, точно готовясь прыгнуть. Потом, глухо рыча, поднялся и замер, широко расставив лапы.

Неслышно перебирая лапами, на дно Рва одна за другой выбежали еще одиннадцать таких же тварей – и каждая волочила за собою цепь. Как только цепь натягивалась, пес застывал, будто окаменев.

Последним из коридора вышел Марун, на руки которого были намотаны концы двенадцати цепей – по шесть цепей на каждую руку.

Даже Гавэн, видевший горбуна всего несколько часов назад, теперь с трудом узнал его. Тощие ноги старика были обтянуты алым трико. Несуразное тулово с уродливым наростом на спине покрывала алая куртка. Алый колпак венчал лысую голову.

Изрытое язвами лицо Маруна сияло.

Как долго он ждал этого часа! Тридцать лет! С тех пор как его величество Ганелон запретил затравливать приговоренных к смерти псами, Марун редко показывался из своего логова. Первые несколько лет он просто не верил в серьезность запрета и ждал, когда же к нему придут и позовут, чтобы он снова явил публике плоды редкого своего мастерства. У него не укладывалось в голове – как можно запрещать этот вид казни, самый красочный и захватывающий из всех возможных?! Что там четвертование или сожжение? Взмахнуть топором или поднести факел к охапке хвороста сумеет даже последний идиот. А сотворить с приговоренными то, что когдато, три десятилетия тому назад, творил с ними Марун при помощи своих «парнишек», – это уже настоящее искусство. Псы, подчиняясь его командам, могут одним махом перегрызть человека надвое. Могут откусить голову или какуюлибо из конечностей. Могут сорвать лицо с черепа или ударом когтистой лапы перебить кость. А могут и отрывать от тел вопящих приговоренных небольшие куски плоти – точно в тех местах, где указывает Марун, чтобы человек, уже наполовину съеденный, все еще жил и мучился. И все это псы умеют проделывать либо абсолютно бесшумно, либо с устрашающим рычанием и воем. Да… Подобные представления всегда вызывали у зрителей бурю восторга. Но знали бы эти болваны, сколько времени и труда нужно вложить, чтобы вырастить глупых слюнявых щенков в таких вот безжалостных и послушных тварей! Сколько вдумчивого внимания, скрупулезной старательности и ежедневной работы требуется, чтобы год за годом скрещивать сук и кобелей различных пород, отбирать из каждого помета самых крупных, здоровых, умных и сильных щенков – как делали и дед Маруна, и отец Маруна, и сам Марун? Никто этого не знает… Но ничего. Сегодня Марун покажет, на что способны его «парнишки». На что способен он сам! Народ будет рукоплескать ему, а новый король, несомненно, осыпет наградами.

Горбун не сомневался, что так оно и будет.

Для начала он встал в центр и заставил псов пробежать вдоль стен Рва. Народ завороженно наблюдал за громадными монстрами. Затем псы под громкие команды горбуна прыгали высоко в воздух, рычали, скалили зубы, ползали на брюхе… Для того чтобы заставить «парнишек» сделать чтолибо, Маруну не требовалось оглашать свое желание вслух – произнесение команд предназначалось для зрителей, которые были уверены, что черные чудовища понимают человеческий язык. На самом же деле Марун управлял псами, дергая за их цепи с той или иной силой. В заключение слуги Маруна выпустили в Ров двух волков, пойманных в окрестных лесах этой ночью. Один из псов загнал и в мгновение ока разорвал хищников в клочья – пока остальные одиннадцать стояли рядом со своим хозяином. Удаляясь обратно в коридор, Марун с удовольствием слушал ликующий рев толпы. То ли еще будет… Они не видели и сотой доли того, чему он обучил своих «парнишек». Вот когда в Ров бросят приговоренных, тогда и начнется настоящая потеха… Правда, горбун заметил, что псы несколько нервничали – им никогда не приходилось видеть большого скопления народа, – но Марун был уверен: он справится, и все пройдет прекрасно…

Бледный от бессонной ночи господин Гавэн, стоя полевую руку от королевского кресла, несколько раз заглянул в лицо Эрлу. Король был совершенно спокоен. И это спокойствие вовсе не показалось первому министру напускным. Гавэн едва заметно нахмурился.

«Пока все хорошо, – сказал он сам себе. – Все очень хорошо. Что может помешать казни? Эти твари сильны и жестоки, как демоны. А болотники скованы, обездвижены, лишены оружия и доспехов… К тому же на псах ошейники, отражающие любую магию. Болотники умрут сегодня, и ничего их не спасет…»

Кая и Герба спустили на дно Зубастого Рва при помощи веревок. Спустившийся следом кузнец быстро и умело приковал их цепи к кольцам, вбитым в глубоко вкопанные в землю бревна – таким образом, что болотники могли стоять, но не имели возможности сделать ни шага в сторону или даже поднять руку. Когда кузнеца вытащили на поверхность, Гавэн прокашлялся и подошел к кромке стены. Пронзительно взревели трубы, привлекая внимание собравшихся к министру.

Гавэн прокашлялся, дождался тишины и начал:

– Рыцари Ордена Болотной Крепости Порога были признаны Королевским судом и самим его величеством королем Гаэлона Эрлом Победителем виновными в измене нашему великому королевству! Третья ступень приговорила рыцарей к смертной казни, и его величество подтвердил приговор!

Народ отреагировал на эту короткую речь воплями радостного нетерпения. Марун здорово завел толпу – теперь каждый из находящихся близ Зубастого Рва жаждал, когда же наконец начнется кровавое развлечение.

– Так тому и быть! – выкрикнул Гавэн. – Пусть злодеев покарают мощь закона и королевский гнев!

Под рев зрителей министр отступил назад. И глянул на Эрла, которому только и осталось – что дать сигнал к началу казни. И тогда все будет кончено. Но король не поднимал руки.

– Ваше величество, – наклонился к нему министр. – Пора…

– Я буду говорить, – негромко произнес король.

– Что? – удивился Гавэн. – Но народ в нетерпении… Как вам будет угодно, ваше величество, – быстро опомнился он.

– Его величество будет говорить! – крикнул министр.

Гомон и крики горожан стихли тотчас же. Король поднялся со своего кресла.

– Подданные великого королевства Гаэлон! – произнес он, глядя почемуто не вниз, а кудато перед собой. – Рыцари Братства Порога сэр Кай и сэр Герб должны быть казнены. Так решил Королевский суд, и так решил я сам. Ради блага королевства, которое я поклялся оберегать – они должны быть казнены. Мой Долг короля обязал меня подтвердить смертный приговор. Но никто… – последнее слово раскатилось над толпой, и Гавэн похолодел, моментально и полностью уяснив для себя, кого именно Эрл имеет в виду, – никто не может остановить меня, рыцаря Братства Порога, когда я считаю своим Долгом защитить друзей!

В полной тишине Эрл протянул правую руку к оруженосцу. Тот недоуменно глянул на короля. Эрл толкнул его в плечо. Оруженосец вздрогнул… Не сразу он понял, что от него требуется. Но, когда понял, протянул королю шлем, который тот тут же надел. Второй оруженосец дал королю щит. Эрл глубоко вдел руку в крепления щита – так, что ладонь осталась свободной.

И прыгнул со стены.

Наверное, никто даже не успел толком испугаться. Эрл, крутанувшись в полете, схватился за знамя, свисавшее со стены почти до самой земли. Знамя, сшитое бараньими жилами из кусков продубленной кожи, затрещало, но выдержало. Соскользнув на землю, Эрл двинулся прямо ко Рву. Гвардейцы и стражники шарахнулись с его пути. На ходу Эрл сорвал с себя алую королевскую мантию – сверкнула, отлетев в гущу воинов, золотая пряжка, – несколькими молниеносными движениями перекрутил мантию на манер жгута и, схватив в кулак оба конца этого жгута, накинул его на один из кольев. И шагнул в Ров. Кол не выдержал веса облаченного в доспехи Эрла, наклонился и, медленно выворотившись из земли, полетел вслед за королем. Но Эрл, уже стоявший на дне Рва, без труда увернулся от кола.

Король подошел к болотникам, внимательно наблюдавшим за ним, и вытащил из ножен меч. Он взмахнул мечом – как и должен был сделать, чтобы отдать приказ выпустить псов.

Слуга, стоящий у ворота, открывающего решетку подземного коридора, не сводя вытаращенных глаз с короля, который смотрел прямо на него изпод поднятого забрала, налег на ворот.

Решетка, открывающая коридор, поползла вверх…

– Ваше величество! – заорал обретший наконец голос Гавэн. – Что вы делаете, ваше величество! Остановитесь! Не спускать псов! Не спускать…

В Ров один за другим, звеня цепями, выкатывались громадные псыубийцы. К слуге, все так же сомнамбулически вращающему ворот, кинулись стражники. Слугу сшибли с ног, но дюжина чудовищных псов и ведший их горбун в алом колпаке, который, находясь под землей, не мог слышать речи короля и видеть того, что случилось за несколько мгновений до того, как начала подниматься решетка, уже покинули коридор. Решетка с лязгом упала.

Король опустил забрало шлема.

– Ваше величество! – орал Гавэн, бегая тудасюда по дворцовой стене. – Остановитесь!

Члены Королевского Совета застыли там, где стояли. Происходящее оглушило их. Марун, увидев рядом с приговоренными короля, резко натянул цепи, сдерживающие псов. Псы ответили на это злобным рычанием. Но все же остановились.

Шум толпы нарастал подобно шуму начинающегося ливня. Сначала редкими каплями прозвучали чьито вскрики. Потом гомон усилился и, наконец, загрохотал оглушающим воем. Этот вой раздражал псов, прекрасно чувствующих разлитое в воздухе волнение. Черные твари скалили клыки и скребли лапами землю. Один из псов медленно двинулся вперед – к приготовленным для него жертвам. И его примеру последовали остальные одиннадцать. С Маруна слетел его колпак, подошвы башмаков горбуна зашуршали по земле – псы тащили его вперед. Задыхаясь, Марун дергал то за одну, то за другую цепь…

– Верно ли я поступил? – не оборачиваясь к болотникам, спросил Эрл. В его голосе не было вопросительной интонации.

– Ты следовал своему Долгу, – ответил Герб. – А значит – не имеешь права сомневаться.

Гавэн просто обезумел. За всю свою жизнь он перенес столько жутких ситуаций, но то, что творилось близ Зубастого Рва сейчас, – было просто чудовищно. Первый королевский министр никак не мог опомниться. И поэтому появление рядом с собой верзилы Оттара, растрепанного и запыхавшегося, с залитой кровью могучей голой грудью, воспринял как продолжение всего этого бешено закрутившегося бреда. Ктото из генералов попытался остановить северянина, но тот двинул его локтем в голову, и генерал загромыхал доспехами вниз по каменным ступеням ведущей на стену лестницы. Больше никто задерживать Оттара не осмеливался. Верзила кинул взгляд на пустое кресло, потом на дно Рва… И, мигом оценив ситуацию, сиганул со стены, метя ухватиться за знамя, по которому соскользнул Эрл. Ухватился и, быстро перебирая руками, стал спускаться, но на этот раз дубленая кожа не выдержала. Знамя разорвалось надвое, когда до земли оставалось совсем немного. Оттар упал, но тут же вскочил. Махнул кулаком несколько раз, сбив с ног подскочивших к нему, перехватил занесенную над его головой алебарду – и пинком отправил ее владельца (теперь уже бывшего) в непродолжительный полет. Расстояние до Рва он преодолел в два длинных прыжка. И через мгновение уже стоял рядом с болотниками и королем.

– А я знал!.. – шумно дыша, заявил Оттар Эрлу, переламывая древко захваченной алебарды о колено. – Знал, что какнибудь так оно все и выйдет… Не может же быть, чтобы наш брат, и…

Он мельком оглянулся на рычащих черных псовгигантов и крутанул алебарду с вдвое укороченным древком – действуя ею, как топором.

– Мне под утро водицы испить принесли, – ухмыльнулся рыцарь. – Грех было такой возможностью не воспользоваться… Ну и… Ты не думай, брат Кай, – мгновенно посерьезнел он. – Я вовсе не хотел помешать вам исполнить волю короля! Я хотел… участь вашу разделить. Уж помирать – так всем вместе. Верно я говорю, ваше величество?!

Гвардеец, молчавший во всеобщем гаме, один из тех, кто вел к месту казни болотников, медленно подошел ко Рву и остановился на самом краю, покачиваясь, точно на чтото решаясь. А потом вдруг ухнул вниз. Поднялся и, прихрамывая, подбежал к своему королю. И встал рядом с ним, крепко сжав рукоять меча.

– Уберите… псов… – хрипел со стены Гавэн, но вряд ли его ктото слышал.

Впрочем, и без его приказов ворот пытались провернуть, повиснув на нем, сразу несколько человек. Но механизм решетки намертво заклинило. А черные псы, растревоженные диким шумом, щеря клыки, все ближе подходили к людям на дне Рва. Марун, на бледном лице которого резко выделялись темные пятна язв, ожесточенно манипулировал цепями. Но теперь, кажется, понимал, что до того момента, когда зверюги окончательно выйдут изпод его контроля, остались считаные мгновения.

В Ров спрыгнул еще один гвардеец. И еще один. Гавэн, там, на стене, взялся за голову, уже не пытаясь чтото сделать. Молчали рядом с ним, растерянно переглядываясь, и другие придворные. Первый королевский министр господин Гавэн тоскливо смотрел, как прыгали в Ров гвардейцы и стражники. Коекто из простых горожан выворачивал колья из ограждения и тоже прыгал на дно Рва – чтобы встать рядом с королем.

– Они ведь еще четверть часа назад жаждали увидеть кровавую расправу… – простонал вслух свои мысли министр. – А сейчас… Проклятые болотники… Свели с ума целый город!

Тонкая мальчишеская фигурка легко слетела в Ров. Паренек, приземлившись, ловко кувыркнулся через голову – и оказался подле короля. В руках у паренька был меч.

– Ваше высочество… – звеняще выговорил Эрл. – Только не вы… Я же запретил вам являться на казнь!

– Я не забыла об этом, – тряхнула золотыми волосами принцесса Лития, сменившая пышное платье на свою кожаную дорожную одежду. – Но вот я о чем подумала – если сознательно преступаешь королевскую волю, понимая, что тебя неминуемо ждет наказание, смиренно приняв это наказание, ты искупаешь свою вину? А, сэр Кай?

– В ваших словах нет логики, – сказал Кай.

– Здесь опасно, ваше высочество! – рыкнул Эрл. – Смертельно опасно! Этим тварям не страшны ни клинки, ни магия. Вряд ли ктото переживет этот бой. Брат Оттар!

– А? – с готовностью откликнулся северянин.

– Попытайся освободить брата Кая и брата Герба!

Оттар послушно взялся за цепи, приковывающие Кая к врытому в землю бревну, напрягся… Даже в таком страшном шуме было слышно, как затрещали его могучие мышцы…

– Нет… – прохрипел он, отшатнувшись, – ничего не получается.

– Опасно? – услышал вдруг король удивленный голос Кая. – О чем вы, ваше величество?

В этот момент один из горожан, сверзившихся в Ров, в приступе пьяной отваги замахнулся колом на псов. Для тварей это стало последней каплей. С рычанием черный пес взвился в воздух… потащив за собою Маруна и всю свору…

Пронзительный свист вонзился в тварь, как стрела.

Пес рухнул на землю прямо перед вцепившимся в свой кол дарбионцем. И пополз назад, скуля, как побитая дворняжка. Спасенный горожанин сел там, где стоял. Потом качнулся, закатил глаза и провалился в глубокий обморок.

Сэр Герб свистнул еще раз – както необыкновенно заливисто. Громадные черные чудовища, поджав хвосты, отступали. Марун, поднявшись с земли, смотрел, как жмутся к решетке коридора его «парнишки», и, кажется, не верил своим глазам.

Не верили своим глазами и все, кто видел молниеносное превращение грозных монстров в жалких щенков.

– Как это?.. – опустив меч, пробормотал обернувшийся к болотникам Эрл.

И тут Оттар вдруг звонко хлопнул себя ладонью по лбу и расхохотался. И принцесса, посмотрев на верзилусеверянина, тоже улыбнулась. Очевидно, эти двое одновременно припомнили то давнее утро на опушке леса близ захолустного городка Ардоба.

– Это же всего лишь животные, – сказал Кай. – А подчинять себе животных умеет любой болотник.

– Этому не учат в Укрывище, – улыбаясь, повторил свои слова, сказанные там же, под Ардобом, Оттар.

Герб ответил северному рыцарю так, как и тогда:

– Этому учит старый Аша, что живет на Грязном пастбище, у берегов Горши.

Король поднял забрало. А потом и вовсе снял шлем.

– Ну что же, – серьезно проговорил он, бросив взгляд в сторону решетки, около которой растерянно стоял горбун в окружении своих скулящих псов. – В Своде законов Гаэлона ничего не сказано о том, что приговоренных можно казнить дважды. Вы исполнили свой Долг, братья, выполнив мою королевскую волю.

Кай повел плечами – и просто вынул руки из цепкого захвата кандалов. Затем присел на землю и так же легко освободил ноги. Герб сделал то же самое. Примолкшие люди, и на дне Рва и на поверхности земли, во все глаза смотрели на болотников. На тех, кто сумел пережить собственную казнь с такой же легкостью, с какой ребенок перешагивает ручеек.

Эрл не слукавил и не сжульничал, когда сказал о том, что болотники исполнили его волю, волю короля, приговорившего их к смерти. Ибо то, что для всех людей стало бы смертью, для болотников таковой не являлось. Смерть для рыцарей Туманных Болот не была последним пределом, окончательным расчетом. Смерть для рыцарей Туманных Болот была просто очередным препятствием, которое возможно преодолеть. Неуклонно следуя дорогой Долга.

Решетку всетаки подняли, и совершенно потерянный Марун увел с собой все так же скулящих псов, из которых Герб, видно, надолго вышиб их кровожадную свирепость…

Первый королевский министр господин Гавэн, стоя на стене, смотрел вниз и ничему уже не удивлялся. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Все провалилось. Все получилось совсем не так, как он планировал. Такого исхода сегодняшней казни министр не ожидал. Да и кто мог подумать, что произойдет это… неслыханное, невообразимое…

Но это произошло. А значит – жить ему осталось ровно столько, сколько понадобится Лилатирию, чтобы принять решение уничтожить его, господина Гавэна, первого королевского министра.

Даже странно, почему этого до сих пор не случилось. Действительно, странно…

Гавэн прислушался к себе. Положил руку на левую сторону груди, где под сердцем жило существо, готовое в любой момент – по приказу одного из Высокого Народа – сомкнуть когти, пронзив его плоть. Ничего первый министр не ощутил. Он не выполнил того, чего от него требовали, и должен был умереть. А он до сих пор жив. Почему?

Может быть, эльфы пощадили его?..

Смешно. Он слишком хорошо изучил Высокий Народ, чтобы поверить в это.

Может быть, они дадут возможность Гавэну искупить его вину? Всетаки министр столько сделал для них и столько еще сможет сделать… Он им нужен!

Вот это вполне может быть. Впрочем, сейчас Гавэн не чувствовал ни страха, ни тревоги. Вот както так – не чувствовал, и все. Вонзи притаившийся в груди гад свои острые когти в его сердце – он бы и не дрогнул. Все равно теперь, все равно. Все кончено.

А может быть, Высокий Народ почувствовал в этих болотниках то, что в этот день почувствовали многие в городе Дарбионе?.. То, что почувствовал и сам Гавэн?

Необоримое могущество, равного которому еще никогда не рождалось на землях Шести Королевств. Силу, которой невозможно противостоять.

«Но все это неправильно… – вяло подумал министр. – И они сами – неправильные… Такие, как они, могут быть лишь орудием в руках тех, кто трезво понимает, что к чему. А если такие, как они, начнут действовать по своей воле, наступит хаос… Люди ведь, в сущности, мало чем отличаются от животных. Людям необходимо есть, пить, размножаться – это и есть истинная цель человеческого существования. Это есть истинный смысл. Это и есть хорошо. Это и есть – правильно. Разве трудно понять, что именно это и несет в наш мир Высокий Народ? Просто жить… Спокойно и радостно. Так, чтобы и тебе было хорошо, и других не задевать. А все остальное – пустое дребезжание слов… Всегда рождались те, кто стремился изменить существующий порядок – создать новый мир – лучший, как они сами считали… И всякий раз это кончалось большой кровью…»

– Кончится и на этот раз, – вслух произнес первый королевский министр. – А я проиграл. Мы – проиграли. Я и Высокий Народ.

Он вдруг почувствовал острую жалость к себе и своему королевству. И тоску по временам правления Ганелона Милостивого – по тем временам, когда жизнь текла тихо и размеренно. Как надо. И собственная судьба стала ему окончательно безразлична.

«Что эти проклятые болотники натворили… – подумал он еще. – Что они сделали с Эрлом? К чему они приведут Гаэлон?..»

И только его сознание впитало эти мысли, как первый королевский министр ощутил горячий и сильный толчок в груди. Косматые радужные хвосты закрутились в его глазах. Он упал, и изо рта его плеснул упругий фонтанчик черной крови.

Когда тело Гавэна закончило содрогаться, из левой ноздри министра выбралось, мелко перебирая крохотными коготками, странное существо, похожее на паучка. И ловко скользнуло в трещину между камнями дворцовой стены.

На балконе верхнего яруса Башни Ветров, самой высокой башни Дарбионского королевского дворца, стояли бок о бок, глядя вниз, на великий город Дарбион, рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога сэр Кай и рыцарь Ордена Горной Крепости Порога, король Гаэлона его величество Эрл Победитель.

Со дня казни болотников прошло семь дней. И до сих пор дети Высокого Народа не являлись Эрлу. Многие в Гаэлоне ждали ответной реакции эльфов на происшедшее в Зубастом Рву, но… почемуто ничего не происходило. Зато за пределами королевства творилось чтото неладное, тревожащее…

Соединенные дружины князей Линдерштерна захлестнули немалую часть Крафии. Горные варвары практически полностью стерли с лица земли город Сирис и захватили еще несколько городов. Королева Крафии Киссиария Высокомудрая спешно собирала войска близ Талана…

Герцог Хаан Беарионский не успел со своей коронацией. Он попросту бесследно исчез, а отряды его двоюродного брата барона Гарпона Беарионского были атакованы на подступах к Уиндрому неким юным графом Саватеем, очередным претендентом на престол Марборна. В битве под Уиндромом войско барона потерпело поражение. Гарпон Беарионский вынужден был спешно отступать, и отступление это больше напоминало бегство. Хотя граф Саватей преследовать поверженного противника не стал. Оказавшемуся без высокой поддержки в чужой стране барону приходилось силой отбирать у населения коней и провизию, что, естественно, популярности ему среди марборнийцев не добавляло. Было ясно, что феодалы Марборна, чьи владения располагались на пути Гарпона к родному Гаэлону, барона к Скалистым горам не пропустят…

Хотя лето еще только вступало в свои права, в Кастарии вдруг забушевали лесные пожары. Сильный ветер не стихал ни днем, ни ночью. Горели селения, огонь подступал к крупным городам… Кастарийцы вырубали деревья на пути пожаров, насыпали земляные валы, но пламя какимто непостижимым образом распространялось все дальше и дальше…

Жизнь в Гаэлоне словно застыла, а мир вокруг него продолжал меняться.

– Создание Империи на землях Шести Королевств – мера необходимая, – проговорил Эрл. – Только так мы сможем обеспечить мир и спокойствие для всего человечества.

– Создание Империи – разумная мысль, – кивнул Кай. – Но Империю можно создать и своими силами.

На это Эрл не ответил. Он нахмурился, задумавшись о чемто. И, кажется, Кай понимал, что тревожит короля.

– Сдается мне, вы все еще не верите в то, что я рассказал вам, ваше величество, об истинных целях Высокого Народа, – сказал он.

– Разве я могу усомниться в твоих словах, брат Кай? – удивился Эрл. – Нет, дело не в этом… А что, если ты разговаривал вовсе не с Аллиарием? Что, если вам с братом Гербом явился вовсе не эльф? А тот, кто… тот, кому невыгоден союз людей и Высокого Народа?

– Я уверен в том, что я слышал и видел, – сказал Кай. – А вы, ваше величество, продолжаете сомневаться.

– Или… – будто не слыша болотника, продолжал Эрл, – Аллиарий нашел способ обмануть Ритуал Хаоса. Ведь – по твоим словам – он сам предложил провести его? Ты же знаешь, как велико могущество эльфов.

– Могущество?.. – улыбнулся Кай. – Они сильные воины, но истинное могущество вовсе не в этом. Их слабость в том, что у них нет такого понятия как – Долг. Как может быть сильным тот, кого победила страсть? Тот, кто идет на поводу у своих желаний? Стремясь свести счеты с недругом, Аллиарий без сожалений предал собственный народ.

Эрл некоторое время молчал. Затем оперся локтем о парапет и взглянул в лицо Каю.

– Скажи мне, брат Кай, – произнес он. – Начав полагать эльфов – Тварями, ты ведь имел право не считать мою власть законной. Почему же ты и брат Герб остались в Тухлой Дыре? А не явились прямо ко мне, чтобы сообщить… жуткие новости?

– Потому что, – просто ответил Кай, – тогда в Судебном зале мы увидели перед собой короля Гаэлона, истинного короля. Сомневаться в законности власти которого не имело смысла. Эльфы хитры, ваше величество. Эльфы сумели обмануть вас. Сумели обмануть нас. И всех людей.

Еще четверть часа прошло в молчании. Эрл несколько раз взглядывал в лицо Кая, точно желая о чемто спросить, но не решаясь сделать это. Наконец он отвернулся, лег грудью на парапет балкона. И тогда спросил:

– Брат Кай… Я говорю с тобой как друг. Скажи мне… – Он мучительно поморщился, подбирая слова. – Скажи… сердце ее высочества свободно? Нет, я не о том хотел спросить… Она… Она и ты… Вы не?..

– Я и ее высочество – «не» что? – непонимающе проговорил Кай.

Король даже рассмеялся от облегчения.

– Ничего. Ничего, забудь… – Тень тревоги снова легла на его лицо. – Просто, брат Кай, – заговорил он доверительно, – мне кажется, что принцесса… както не очень рада предстоящей свадьбе. Нет, она, конечно, не давала мне никакого повода. Тем более что ничего подобного не может быть! Но… она очень изменилась с тех пор, как я последний раз видел ее. Она… словно повзрослела на несколько лет. Рядом с нею я чувствую себя так… словно мы были друзьями в раннем детстве, а теперь вот встретились… будто бы через два десятка лет, и… и то, что сближало нас когдато, теперь уже… стало неважным. А она… Когда она смотрит на меня, это… както… А когда смотрит на тебя, она… Ничего, забудь! – Он выпрямился, энергично махнул рукой и отвернулся, точно жалея о том, что наговорил. – Давай больше не будем к этому возвращаться?

– Хорошо, – пожал плечами Кай.

Рыцарей хлестнуло упругой волной ветра. Эрл даже пошатнулся. Кай не стронулся с места. За крохотную долю мгновения до удара он крепко взялся руками за парапет.

– Всетаки, – проговорил Эрл, – довольно странно, что Высокий Народ так неожиданно покинул нас. Ничего не выясняя, ничего не попытавшись предпринять… Возможно, они просто дают мне время, чтобы я… – Король не договорил.

Кай отпустил парапет и выпрямился.

– Высокий Народ понял, что вы вышли изпод контроля Лилатирия, ваше величество, – сказал он. – Но я думаю, это не так – вы все еще во власти Высокого Народа. Да… От того, что предлагают эльфы, непросто отказаться. Это же так заманчиво – добиться чегото великого, но малой кровью. Только суть в том, ваше величество, что так не бывает. Никогда. И утверждающий обратное – лжец.

– Я не знаю, что будет дальше с королевством и со всеми нами, – вдруг признался король Каю в том, в чем не признался бы никому другому. – Не знаю, что случится завтра. Все это довольно… тягостно. Как еще повернется судьба?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, ваше величество, – просто сказал Кай. – Судьба?.. Судьба – это то, чего мы стоим. Судьба – это мы сами. Разве можно сомневаться в том, кем ты будешь завтра? Просто делай, что должен делать. Больше ничего в этом мире и во всех прочих мирах не имеет смысла.

В тот самый момент, когда рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога сэр Кай произнес эти слова, через Торговые ворота Дарбиона въезжала телега, груженная дровами. Лошадьми правил здоровенный краснощекий парень лет шестнадцати, а рядом с ним сидел старик в темном плаще с капюшоном. Изпод капюшона, низко надвинутого на лицо, торчала борода, явно недавно постриженная и окрашенная в яркокрасный цвет. Заплатив привратникам обычную мзду, парень причмокнул и несильно хлестнул поводьями лошадей.

– Сейчас все время прямо, потом свернешь налево, – прогудел изпод капюшона старик. – Потом скажу, как дальше, все равно сейчас ничего не запомнишь…

– А то ж, – беспечно откликнулся парень. – Налево, направо… где упомнитьто?

Оказавшись на шумных улицах Дарбиона, старик приподнял капюшон, разглядывая прохожих, дома…

– Как давно я здесь не был, – вздохнул он. – А ничего не изменилось. И вместе с тем – изменилось так много!

– Гы, – отреагировал парень. – Непонятно. То много, то немного… Что это значит, Гарк?

Старик снова вздохнул.

– Всетаки непонятно, Саор, – сказал он, – или как тебя называть?..

– А как еще называть? – удивился парень. – Саор я и есть… Зовут меня так.

– Непонятно, – договорил старик. – Из всех возможных оболочек ты избрал себе этого несчастного юного лесоруба, здоровякадурачка… Мне сложно с тобой разговаривать. И я никак не могу сообразить – ты играешь роль или в самом деле твоя умственная деятельность ограничена пределами этого жалкого разума?

Парень ответил, нимало не задумываясь:

– Саор – это Саор. Думаю, как Саор, чувствую, как Саор. Так хорошо. Неопасно. Никто не узнает. Никто не найдет. Они – не найдут. Но это не навсегда. Это на время. И ты со мной, Гарк. Ты подскажешь и направишь. Это хорошо, что ты со мной, Гарк. Хорошо, что ты мне веришь.

«Верю, – подумал старик. – Потому что пока мне некому больше верить. Потому что больше мне пока не на что надеяться…»

А вслух он сказал:

– Теперь снова налево, а потом прямо. Там будет базар. Мы продадим дрова, телегу и лошадей. Там наверняка найдется и постоялый двор, где можно будет остановиться.

– Ага, – жизнерадостно подтвердил Саор.

Старик помолчал немного. Затем заговорил негромко, просто произнося вслух свои мысли:

– Великие боги, как много было сделано Хранителями и как неожиданно и глупо все это пропало… Неужели ничего нельзя было спасти? Совсем ничего?

Парень услышал его. Страх исказил пышущую здоровьем мордаху.

– Ничего, ничего! – забормотал он. – Надо было убегать! Страшно, страшно! Они бы убили меня, если бы я быстро не убежал!

Телега громыхала по улицам Дарбиона. Краснощекий парень, правящий ею, уже оправился от испуга. Он весело глядел по сторонам, подмигивал служанкам, спешившим навстречу с корзинами провизии (близился обеденный час), свистел собакам, перебегавшим дорогу, щурился на яркое солнце. Он вел себя точно так, как и ведут себя подобные краснощекие парни.

А старик замолчал, задумавшись.

«Слухи в королевстве ходят самые невероятные, – вот что думал он. – И трудно понять, что правда, а что нет. Но ясно одно: те кто смотрятпо какимто причинам оставили Гаэлон. Навсегда ли? На время? Так или иначе, это связано с болотниками… Вот какие союзники мне нужны! Вот зачем я здесь… Мы – здесь. Борьба продолжается. Жизнь – продолжается…»

Эпилог

Пыльную шепчущую тишину Усыпальницы нарушил рокот голоса Алмазного Мечника Тауруса.

– Ты справился, сын моего сына, – проговорил Дитя Небесного Быка. – Кто бы мог подумать, что ты сделаешь это так быстро. Форум посчитал работу Лилатирия неэффективной, и теперь Глядящий Сквозь Время лишен права сотрудничать с тем гилуглом– правителем. Правда, временно, но все равно – Лилатирий утратил доверие Форума. И право быть Хранителем Темного Сосуда. Это хорошо. Очень хорошо… Я скажу тебе коечто еще, Рубиновый Мечник. Ты сделал гораздо больше, чем понимаешь.

Аллиарий оглянулся, хотя никого за его спиной не было.

– То, что знаешь ты, – прошипел он, – знает ли ктонибудь еще?

– Только тот, кому это нужно знать, – был ему ответ.

Аллиарий вздрогнул.

– Не бойся, сын моего сына, – насмешливо произнес Таурус. – Влияние Засыпающих на то, что происходит в Тайных Чертогах, несколько сильнее, чем предполагаете вы, молодые. Не бойся.

– Я не боюсь, – сказал Призывающий Серебряных Волков, – я пришел за тем, что вы мне обещали. Мне нужна Инаиксия!

– Не раньше, чем ты принесешь нам Темный Сосуд. Таков был уговор.

– Но я еще не стал Хранителем Темного Сосуда!

– Ты станешь им, – заверил внука Таурус, Дитя Небесного Быка. – И очень скоро. Мы позаботимся об этом. И, когда ты получишь Темный Сосуд, когда принесешь его нам – тогда и получишь свою награду.

Над головой Аллиария загремел смех. Древней пылью осыпало Аллиария. Старец, покоящийся в саркофаге напротив саркофага Тауруса, поднял голову.

– Да… – густым басом пророкотал старец. – Великое дело совершил ты, Рубиновый Мечник! Поистине великое!..

Сумрак Усыпальницы заколыхался, встревоженный смехом Засыпающих. Аллиарий затравленно заозирался.

– Вы знаете! – тонким голосом воскликнул он. – Вы все знаете! Вы… наблюдали за мной? Если Форуму станет известно…

– Я же сказал тебе, сын моего сына, не бойся, – произнес Таурус. – Мы не дадим тебя в обиду. В том, что случилось в мире гилуглов, виновен Лилатирий. Он, и никто другой. Разве не так?

– Так, так! – закивал Аллиарий.

– Так считает Форум, и так оно и есть на самом деле.

– Я знаю, – вздохнул Аллиарий.

– Ничего не бойся, – повторил Дитя Небесного Быка, – уходи. И возвращайся тогда, когда у тебя будет Темный Сосуд.

Когда Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков покинул Усыпальницу, к Таурусу обратился старец из соседнего саркофага:

– Тебе не жаль твоего внука, Дитя Небесного Быка?

Видимо, ответ Тауруса был известен старцу заранее. Оба Засыпающих рассмеялись. Их смех поддержали еще несколько старцев.

– Близок тот час, когда мы овладеем силой Темного Сосуда, – сказал Таурус. – И тогда все станет как раньше. Этим соплякам давно пора преподать урок – как обходиться с гилуглами.

Последняя крепость

Том 2

Пролог

Он почувствовал их присутствие еще до того, как они появились — потому что незваные гости не таились от него. Рывком приподнялся на широкой постели и откинул балдахин. Танцующие огоньки множества напольных светильников, расставленных по всему пространству громадной королевской опочивальни, съежились и словно бы застыли, превратившись в подобия желтых осенних листьев. И со стен, и с потолка сползли к стоящей в центре опочивальни кровати серые тени, похожие на бесшумных громадных кошек. Сползли и замерли.

«Это должно было когда-нибудь случиться», — подумал он.

А потом вспыхнул свет. Настолько яркий, что ему не сразу удалось разглядеть его источник. А разглядев, он спрыгнул с постели и накинул на плечи алую мантию. Поднимая мантию с кресла, заметил, как дрогнула рука, инстинктивно потянувшись к рукояти меча, висящего в перевязи на резной спинке кресла.

Их оказалось пятеро. Это они излучали свет, заливавший опочивальню ровными холодными волнами. Маски невиданного багрового металла поблескивали на их лицах. По лезвиям необычайно длинных и тонких мечей, висящих на поясах этих пятерых, пробегали змеистые золотые искорки… Он — король Гаэлона его величество Эрл Победитель — выпрямился перед своими незваными гостями во весь рост. Но и с высоты своего роста ему приходилось глядеть на них, задрав голову.

— Приветствую детей Высокого Народа в своем доме, — проговорил Эрл.

Невозможно было понять, кто из пятерых заговорил с ним. Голос певуче зазвенел в голове у короля, а багровые маски остались неподвижными. Впрочем, к середине фразы Эрл узнал этот голос.

— Это мой последний разговор с тобой, рыцарь, — не отвечая на приветствие, произнес Хранитель Поющих Книг Лилатирий, Глядящий Сквозь Время, — твое предательство убило во мне всякую охоту и дальше дарить тебе и твоим подданным благо мудрости Высокого Народа.

Лилатирий выдержал паузу. Стукнули запертые на засов ставни за спиною Эрла, и струи ветра, просочившиеся в щели ставен, колыхнули закрывающую окно портьеру, потекли по полу, устланному медвежьими и оленьими шкурами, плеснули по босым ногам короля. Но длинные и легкие до почти совершенной прозрачности плащи эльфов сквозняк не шелохнул.

— Высокий Народ настолько милостив, что решил дать тебе возможность искупить свою вину, — договорил Хранитель Поющих Книг.

Для того чтобы сказать то, что он собирался сказать, королю потребовалась вся его воля. Не так-то просто перечить тем, кому просто нельзяперечить. Но, промедлив, Эрл не успел даже раскрыть рта.

— Ты и вправду считаешь, что Высокий Народ ведет королевства людей к гибели? — прозвучал в его голове голос Лилатирия, Глядящего Сквозь Время. — Ты и вправду веришь в это?

Мысли людей для Высокого Народа были открытой книгой.

— Я не хочу в это верить, — признался король.

— Ты и не веришь, рыцарь, — на этот раз к Эрлу обращался не Лилатирий — Орелий, Принц Хрустального Дворца, Танцующий На Языках Агатового Пламени. — Вернее, колеблешься, выбирая — верить или нет. Но — оставь сомнения: те, кто принесли тебе эти вести, лгут.

— Они не могут лгать, — тихо ответил Эрл. — В этом все дело.

— Разве ты плохо знаешь людей? — усмехнулся Орелий. — Все лгут, рыцарь. А те, которые утверждают, что никогда не солгут, лгут чаще и охотнее других. Прозрей, рыцарь. Именно они, пытавшиеся ввести тебя в опасные заблуждения, и послужили причиной твоего предательства.

— К чему эти пустые разговоры?! — Голос этот, жестко лязгнувший в голове короля, не принадлежал ни Орелию, ни Лилатирию. Это говорил кто-то из тех троих, что пришли вместе с Танцующим На Языках Агатового Пламени и Глядящим Сквозь Время. — Послушай меня, неблагодарный смертный. Склонись перед могуществом Высокого Народа, явившим тебе и твоим подданным освобождение от жестокой власти называвшего себя Константином. Сделай то, что от тебя требуется. И только тогда обретешь прощение!

— Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса — прав, — заговорил Лилатирий. — Ты утратил наше доверие, рыцарь. И, чтобы вернуть его, тебе придется постараться. Первое, что ты должен сделать, — уничтожить двоих, нанесших тяжкое оскорбление Высокому Народу. Тебе известны их имена. Кай и Герб. Рыцари Ордена Болотной Крепости Порога.

Эрл не колебался.

— Я не сделаю этого, — сказал он.

В следующее мгновение будто кружка крутого кипятка выплеснулась ему в глаза. Король отшатнулся, хватая ртом воздух. И тут же позвоночный столб его превратился в раскаленный кинжал, буравящий плоть невыносимой болью. Не удержавшись на ногах, он упал на колени.

Ментальная сила эльфов такова, что низшие существа, оказавшиеся рядом, чувствуют их эмоции на вполне физическом уровне. А гнев, как известно, одно из самых сильных чувств…

Когда боль начала таять, а кровавая пелена в глазах рассеялась, Эрл снова обрел способность видеть и двигаться. Тяжело дыша, он поднялся на ноги, обвитый медленными нитями черного дыма, — мантия его дымилась, источая сильный запах гари.

Обстановка в опочивальне изменилась.

Король не сразу сообразил: то, что он видит, происходит на самом деле или это всего лишь обман обожженного сознания. Эльфы, до того стоявшие неподвижно, будто обряженные статуи древних богов, пришли в движение. Изящно изгибающиеся фигуры плавно закружились в пространстве, словно привидения. Казалось, их ноги вовсе не касаются покрытого звериными шкурами пола. Тонкие клинки мечей сверкали в руках детей Высокого Народа.

Еще не понимая, что случилось, но нутром чувствуя потрескивающие в воздухе сигналы опасности, король метнулся к креслу и схватил свой меч.

А потом высокие двустворчатые двери опочивальни распахнулись — с такой силой, что, треснув, отвалилась одна из створок и загудели камни мощных дворцовых стен. Яркий свет, заливавший комнату, хлынул в коридор, как поток воды в трюм ладьи с пробитым бортом. И в дверном проеме возникли две невысокие фигуры. И упали в коридор за их спинами длиннейшие тени.

Сэр Кай и сэр Герб, рыцари Ордена Болотной Крепости Порога, облаченные в свои доспехи, изготовленные из панцирей, шкур и костей Тварей Туманных Болот, с обнаженными мечами в руках ворвались в королевскую опочивальню.

Потом все происходило так быстро, что разум Эрла с трудом успевал фиксировать события.

Потолок вдруг вспух множеством мутных пузырей, с липким чмоканьем свесившихся вниз на тонких нитях — будто громадные слепые головы на хлипких шеях. И едва Эрл успел увидеть, как разверзаются черные и кривые пасти этих голов, со всхлипами втягивая в себя воздух, Герб, метнувшись вперед, швырнул вверх нечто белое, остро изогнутое, похожее на звериный клык. Клык громко хлопнул, взорвавшись тысячью мельчайших осколков, разлетевшихся во все стороны, — и головы-пузыри исчезли. Только лохмотья призрачной мутно-черной плоти закружились под потолком уродливыми птицами. Трое эльфов, обнажив мечи, бросились наперерез болотникам, двое остались у дальней стены. Тела эльфов сверкнули мимо Эрла белыми молниями, и король снова ослеп на несколько мгновений. Чуть проморгавшись, он услышал металлический звонкий лязг, и в белесом мареве, бултыхающемся в его глазах, вспыхнул сноп искр. Потом еще раз и еще… А потом лязганье стало непрерывным — словно десяток невидимых кузнецов заработали своими молотками. Эльфы, то взлетая, то опускаясь, метались вокруг болотников с такой скоростью, что стремительные тела их превратились в размытые световые пятна. И едва можно было рассмотреть людей за мгновенными просверками этих пятен, за вспышками искр, сопровождаемыми звонким лязгом клинка о клинок. Трудно было рассмотреть людей… Людей? Нет, одного человека… Эрл вдруг понял, что в схватке, кипящей перед ним, участвует только один болотник. Второй куда-то исчез. Погиб?

И тут за спиною короля, сшибаясь, зазвенели клинки. Он начал разворачиваться. Так молниеносно сменяли друг друга картинки действительности, что собственные движения казались его величеству медленными и неуклюжими. Мимо лица со свистом пролетела багровая маска. Эрл услышал режущее нервы шипение и боковым зрением заметил согнутую в неестественный зигзаг фигуру, а мгновением позже — завершив разворот — сумел увидеть и лицо… Лицо эльфа, корчащегося прямо перед ним и начинающего уже бессильно оседать. Лицо, в котором не осталось ни толики прекрасного. Больше всего оно напоминало теперь оскаленную от боли голую кошачью морду. Хищно сверкнули мелкие и острые выпяченные зубы, полыхнули горящие ненавистью громадные, налитые красным глаза. Шипение переросло в визг, и из оскаленной острозубой пасти вырвался рваный всплеск яркого света. Жизнь покинула тело эльфа, и он упал на пол безвольной тряпичной куклой. Кай (а значит, там, у распахнутых дверей, один против троих сражался Герб) ни секунды не медлил над поверженным врагом. Оттолкнувшись ногами от пола, он прыгнул на второго противника, но тот с невообразимой ловкостью ушел от удара, закрутившись в гудящее веретено желтого пламени.

От дверей донесся нечеловеческий, истошный, шипящий визг. Эрл, обернувшись на этот визг, вскрикнул, но за шумом битвы не услышал своего голоса. Против Герба сражалось только два противника — голова третьего покатилась по полу. Подпрыгнув раз и другой, голова потеряла маску и, остановившись у ног короля, съежившись, почернела, словно от огня.

Чувство опасности заставило Эрла снова обернуться. Он только и успевал, что следить за ходом боя. Только и успевал, что крутить головой. Участвовать в бою… Об этом не могло быть и речи. А если бы он мог участвовать в сражении, имел бы для этого силы — вступил бы он в бой? Осмелился бы обнажить клинок против Высокого Народа? Он и сам не знал ответа на этот вопрос…

Разбрызгивающее огненные капли веретено неслось прямо на короля. Когда он поднял меч, чтобы защититься от неминуемого столкновения… вернее, когда только подумал поднять меч — веретено немыслимым каким-то образом пролетело мимо и замерло в дальнем углу, резко остановив вращение. Огненные гудящие языки опали, явив эльфа в маске багрового металла, с одной стороны покрытой жирной копотью. Меча в руках эльфа не было, а была тонкая изогнутая трубка с неровным черным наростом на конце — будто мертвый цветок на искривленном стебле. Рядом с королем невесть как очутился Кай.

— Ложитесь на пол, ваше величество, — услышал Эрл голос юного болотника и поразился тому, как спокойно — безо всяких признаков одышки — звучит этот голос. — Ложитесь на пол и постарайтесь не поднимать головы.

Говоря, Кай перехватил меч левой рукой, на которой был укреплен щит, а правой — сорвал с пояса метательный нож. Король не успел последовать совету болотника. Кай сам сбил его с ног. Падая, Эрл успел увидеть, как пронзил пространство опочивальни короткий нож, как впился он точно в правую глазную прорезь багровой маски — и исчез, погрузившись в голову эльфа с рукоятью.

Но за мгновение до этого эльф сломал стебель и раздавил черный бутон в кулаке.

И тут же королевскую опочивальню… а казалось, и всю башню… а возможно, и весь дворец целиком… а может быть, и весь этот мир… сотряс мощнейший удар.

На некоторое время король словно бы потерял самого себя. Очнулся он лежащим на каменных плитах, обжигающих его обнаженное тело не холодом, а почему-то — жаром. Мысль о том, куда подевались покрывавшие пол шкуры и что сталось с его мантией и с мечом, проплыла в голове. Сквозь пульсирующий грохот крови в ушах к нему прорвался откуда-то сверху перезвон клинков. Эрл моргнул, и действительность закрутилась кувырком. Неведомая сила подбросила его величество… Он с размаху врезался во что-то, с треском под ним развалившееся. И, уже вскочив на ноги посреди разорванных перин и простыней, посреди деревянных обломков — в облаке перьев и пуха, — сообразил, что пару ударов сердца тому назад был приплюснут к потолку…

А звуки ударов клинков стали реже… и тише…

Эрл заозирался, разгоняя взмахами рук пух и перья. Он увидел, как сэр Герб, рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога, в длинном выпаде вышиб меч из руки сражающегося с ним эльфа. Тот прыгнул в сторону, щупая руками воздух — будто искал дыру в пространстве, куда можно было нырнуть. Но не нашел, не успел. Меч Герба вошел в спину эльфа и показался из середины груди. Страшная сквозная рана полыхнула мощными лучами белого света. Мгновенно обмякшее тело соскользнуло с клинка, мягко шлепнувшись на пол — уже бесформенной грудой каких-то черных струпьев. Эрл увидел, как сэр Кай, рыцарь Ордена Болотной Крепости Порога, отшвырнул от себя щит и левой безоружной рукой хлестнул по воздуху в направлении окна — туда бежал от него, как-то уж очень медленно, сильно прихрамывая, последний из оставшихся в живых эльфов.

Ладонь левой руки Кая окуталась дымом — дымные струи вытянулись плетью. Но плеть не достигла своей цели. Полуобернувшись, эльф («Кто это? — подумал Эрл. — Орелий, Лилатирий или кто-то еще?..») свирепо сверкнул багровой маской и ловко и безошибочно прочертил в воздухе диковинный знак.

Пятно непроглядной тьмы упало на эльфа. Дымная плеть отдернулась от этой тьмы, поджалась… и развеялась тонкими, быстро растаявшими струйками. Свистнули через всю опочивальню и бесследно пропали во тьме три ножа, которые один за другим метнул в эльфа Герб.

Четырежды стукнуло сердце Эрла, и порыв ветра из окна, на котором косо висели полуоторванные ставни, разогнал черное пятно.

Эльф исчез бесследно.

И сразу стало очень тихо. Слышно было, как где-то в дворцовых коридорах перекликаются встревоженные стражники, бряцает оружие и стучат по каменным плитам пола подкованные сапоги.

Король окинул взглядом разгромленную опочивальню. Переломанная мебель, шкуры, сбитые в комья, лохмотья портьер, пятна копоти на обнажившихся плитах… Углядеть в этом кавардаке трупы эльфов было сложно. То, что осталось от детей Высокого Народа, напоминало обугленные чучела, многократно уменьшившиеся, чудовищно скукоженные, полностью лишенные каких-либо индивидуальных примет. Даже маски потеряли первоначальный свой цвет, почернели. Кай, двинувшись через опочивальню, наступил на одну из них — кажется, специально. Она хрустнула под его ногами и рассыпалась в пыль. Эрл вдруг подумал, что, стоит только коснуться какого-нибудь из эльфийских трупов, и он также превратится в труху… Понимание того, чтоздесь произошло, медленно заполняло его сознание. Он открыл рот, но произнес вовсе не то, что собирался. Бесполезная фраза вырвалась сама собой.

— Всыпать плетей этим ленивым ублюдкам, — хрипло проговорил король, имея в виду стражников.

И болотники поняли, о ком он говорит.

— За что же? — осведомился Герб, подходя ближе к Эрлу и снимая с головы ощетиненный шипами шлем. — Ратники, дежурившие у дверей опочивальни вашего величества, усыплены магией. Как и ваши пажи. Придут в себя они только к вечеру. А ближайший караул поспел сюда так скоро, как смог.

Словно в подтверждение его слов на пороге опочивальни показалась тройка стражников. Гремя алебардами, они завязли в дверях. И замерли с разинутыми ртами, глядя на Кая и Герба в доспехах и с мечами в руках и на короля, стоявшего рядом с болотниками, — обнаженного, перепачканного копотью, с пухом и перьями, застрявшими в спутанных золотых волосах.

— Как это — поспел так скоро, как смог? — наморщившись, спросил Эрл у Герба.

— Бой продолжался чуть более минуты, — просто объяснил болотник. Лицо его было мокрым от пота. Под глазами резко обозначились темные полукружия. Видать, это сражение стоило ему многих сил.

Эрл изумленно моргнул. Он был убежден, что бой длился никак не менее часа.

— Один все-таки ушел, — стащив с головы шлем, промолвил Кай, с сожалением цокнув языком, — так досадуют охотники, упустившие часть добычи. — Это скверно.

Юный болотник выглядел свежее. Но и у него волосы были мокры, точно его только что окатили лоханью воды. Две его налипшие на щеки седые пряди потемнели и среди остальных черных уже почти и не выделялись.

— От битвы к битве мы учимся, — сказал Герб. — Новые Твари появляются постоянно, и новых Тварей бить всегда труднее, чем тех, с которыми мы сражаемся годами. В следующий раз будет легче.

Это «в следующий раз» больно ужалило короля. Он отыскал глазами мантию — изорванную и обожженную, поднял ее, накинул на плечи и зябко запахнул полы.

— Они вернутся, — медленно выговорил Эрл. — Что тогда будет с Гаэлоном?

Хоть вопрос, кажется, и не предусматривал ответа, Кай сказал:

— Гаэлону придется нелегко… Но, ваше величество, не следует бояться трудностей.

— Я ничего не боюсь! — резковато отозвался король. Но тут же умерил тон. — Боюсь, — все-таки признался он. — Боюсь за свое королевство. За своих подданных. За свою будущую жену. И за будущих наших детей.

Он бросил взгляд в сторону стражников и, нахмурившись, жестом отослал их.

— Встаньте в конце коридора, — приказал король. — Никого сюда не пускать.

— Это верное решение, — одобрил Кай. — Останки Тварей могут обладать вредоносными свойствами. Необходимо изучить трупы.

— Необходимо изучить трупы… — медленно повторил Эрл и содрогнулся при мысли о том, чьи трупы собрались изучать болотники. — Да… Думаю, пока что это происшествие должно держать в строгой тайне. Как бы не было волнений в народе. Пусть никто не знает, что за гости посетили меня этой ночью.

— А мне кажется, ваше величество, — сказал Кай, — нет причин скрывать от людей истинного лица Тварей, угрожающих им.

— Нет причин, — снова повторил слова болотника Эрл. — Но… всему свое время.

— Главное, ваше величество, — проговорил Герб, глядя королю в глаза, — что вы понимаете: Высокий Народ — суть Твари. А Твари подлежат уничтожению.

— Я понимаю, — глухо произнес Эрл, — но…

— Но, кажется, не верите, ваше величество, — договорил за него Кай. — Так бывает, — задумчиво добавил он, взглянув на Герба, — когда сложно совместить воедино — пониманиечего-либо и верув это что-либо. Нищий, которого тащат к виселице, прекрасно понимает, что скоро умрет. Но до последнего не верит в это, надеясь на чудо.

Эрл промолчал. Вряд ли ему понравилось сравнение с нищим. Хотя он и мысли не допускал о том, что Кай, брат его, способен сознательно нанести ему оскорбление.

— Высокий Народ — Твари, — повторил Герб. — И, значит, там, где они проникают в мир людей, лежит Порог. И, значит, нужно строить еще одну Крепость, которая навсегда замкнет этот Порог. Четвертую Крепость. Последнюю Крепость.

Кай кивнул, он прекрасно понимал, о чем идет речь. А вот Эрл, король Гаэлона Эрл Победитель, — не понимал.

— Как это? — хмурясь, спросил он. — Как это вы так определили: где лежит этот Порог? Ведь эльфы вольны входить в мир людей где угодно и когда угодно. Вы сами говорили мне об этом…

— Эльфы появляются в мире людей, — сказал Герб, — потому что люди сами дозволяют им это. Люди желают этого. Эльфы приходят, чтобы посулить исполнение желаний… А взамен забирают жизни.

— Четвертый Порог лежит здесь… — сказав это, Кай коснулся сложенными щепотью пальцами лба, — и здесь. — Он приложил руку к левой стороне груди. — В голове и сердце каждого человека. В душе и разуме человека. В сокровенной его сущности.

— Говорите яснее, — попросил король. Он выискивал среди обломков кресла свою одежду.

— Как прикажете, ваше величество, — пожал плечами Кай. Для него-то уж все было яснее ясного. — Люди подвержены страстям. И потому слабы. А слабый человек не способен достичь желаемого своими силами. Он всегда будет искать возможности обходного пути… Как проще и удобней. И когда явится Тварь, он с великой радостью откликнется на посулы Твари. Только ему невдомек, что это он, он сам призвал к себе Тварь.

Эрл быстро завязал шнурки штанов, влез в сапоги и натянул нательную рубаху.

— Люди слабы, — согласился он, взявшись за шнурки рубашки, — это каждому известно. Всегда так было и всегда так будет. Даже… — он дернул уголком рта, — даже… не самые худшие из людей иногда бывают вынуждены прибегнуть к чьей-либо помощи. К помощи Тварей… И вовсе не из-за того, что снедаемы страстями. А потому что не видят другого способа исполнить свой Долг.

Герб покачал головой.

— Единственный способ исполнить Долг — это следовать Долгу, — сказал он. — Я думал, вы уже поняли это, ваше величество.

— Не всегда веришьв то, что понимаешь, — невесело усмехнулся Эрл, одергивая на себе камзол. Он уже закончил с одеванием и теперь оглядывался в поисках своего меча. — Только очень сильный человек… истинно сильный человек способен верить в себя и ни в кого больше. Такой сильный… как вы, болотники. Я уже сообразил, о чем вы хотите сказать мне, — если все люди будут сильны, верны себе и своему Долгу, так и Высокому Народу, играющему на человеческих слабостях, путь в мир людей окажется закрыт.

— Именно так, — кивнул Кай. — Вы все поняли правильно, ваше величество.

Королевский меч с головой виверны на рукояти, говорящей о принадлежности обладателя меча к Братству Порога, поблескивал под одной из стен опочивальни. Клинок был скрыт скомканной медвежьей шкурой, а поверх шкуры косо торчал напольный светильник с переломленной ножкой.

— Только все дело в том, — говорил король, шагая к своему мечу, — что не каждый сумеет стать болотником. Далеко не каждый. Ты рассказывал мне, брат Кай, о том, как на Туманных Болотах юнцы становятся рыцарями… Да и брат Оттар много чего поведал о том, как проходит обучение в Северной Крепости. Поверь мне, по доброй воле пройти через такие испытания смогут… из тысячи — один или двое. Да ты и сам это знаешь. Разве все из тех, кто обучался в Укрывище, стали рыцарями Ордена Болотной Крепости Порога? А сколько и вовсе уходили с Болот в Большой мир?

— В Большой мир уходили немногие, ваше величество, — возразил Кай. — Да и то — половина из ушедших потом возвращалась. А рыцарями становились только те, кто понимал: его путь — это путь воина, верно, ваше величество. А другие охотились в болотных лесах, чтобы снабжать Крепость дичью, выращивали рис и просо, изготавливали одежду, доспехи, оружие и утварь… лечили раненых… И все они — и рыцари, и охотники, и земледельцы, и мастеровые, и лекари — по праву называли себя болотниками. Болотником стать непросто, ваше величество. Но именно каждый может стать болотником. Если очень этого захочет.

— Если захочет… — усмехнулся король, остановившись над своим мечом. — А люди обычно хотят совершенного иного, брат Кай. Денег и власти, например. Деньги и власть. Да… в конечном итоге все упирается в это… Как ты объяснишь необходимость… стать болотником… ну, скажем… человеку, который сызмальства привык презирать тех, кто сам себе портки надевает или ложку до рта доносит? Все-таки ты еще плохо знаешь людей.

—  Вразумитьможно каждого, — уверенно сказал Кай.

— Для болотников нет ничего невозможного? — произнес король.

— Для болотников нет ничего невозможного, — спокойно подтвердил рыцарь.

Эрл наклонился над своим мечом. Взялся за рукоять и потянул меч к себе. Глухо зашуршал по шкуре светильник и клацнул о каменную плиту пола. Соскользнула на пол медвежья шкура. А под ней оказалось и кое-что еще — нечто похожее на обглоданную огнем, скрученную из тряпок куклу. Эрл замер, глядя, как по клинку его меча скользит то, в чем еще совсем недавно кипела жизнь. Тело… Тело одного из тех, перед которыми трепетали и падали ниц короли и князья. Одного из тех, кто вершил судьбы королевств; одного из тех, сокрушить которого казалось немыслимым… Невозможным.

Некоторое время Эрл стоял неподвижно, пораженный этой мыслью.

Потом выдернул меч из-под останков эльфа. Черный скукоженный труп с легким шуршанием рассыпался прахом.

Король обернулся к болотникам.

— И как же вы намереваетесь начать строить эту Крепость… Сокровенного Порога? — спросил он.

— Мы еще не все обдумали, — ответил за обоих болотников Герб. — Но в самые ближайшие дни откроем вам, ваше величество, наши замыслы.

— Сокровенный Порог, — вдруг улыбнулся Кай. — Крепость Сокровенного Порога… Мне нравится это название, ваше величество.

В конце коридора, который охраняли трое стражников, подоспевших первыми к королевской опочивальне, послышался шум. Спустя три удара сердца на пороге показался полуодетый Оттар. Трое стражников висели на нем, поблескивая кольчугами, как большие рыбины.

— Они были здесь? — заорал верзила-северянин. — Были, да?

Он жадно заозирался.

— И все кончено, — констатировал Оттар, острым глазом различив останки эльфов среди обрывков и обломков. — Почему вы не взяли меня с собой? — обратился он к болотникам.

— Потому что ты не готов к таким битвам, — ответил Герб.

Оттар проворчал на это что-то неразборчивое.

— И как все прошло? — осведомился он.

— Четыре Твари уничтожены, — сказал Кай. — Одной удалось сбежать.

— Четы-ыре… — протянул северянин. — Ежели бы я был с вами, от нас не ушла бы ни одна Тварь!

— Я запретил кому бы то ни было входить в мою опочивальню, — строго проговорил Эрл.

— А все правильно, — сказал Оттар. — Никто еще и не входил, ваше величество. Эти парни меня задерживали… Задерживают, — поправился он и стряхнул с себя стражников. С металлическим грохотом они обрушились на пол. — Мы просто немного того… переместились по коридору. Позвольте мне войти, ваше величество?

— Позволяю, — не удержался от улыбки король.

Когда смущенно потирающие ушибленные места ратники были снова отправлены в конец коридора, Оттар заговорил неожиданно серьезно:

— Они такие неустрашимые и могущественные бойцы, как принято считать?

— Они сильные противники, — сказал Кай. — Но сила их вовсе не в воинских навыках и магическом мастерстве. Сила их в том, что люди в них верят. А в бою… Скажем так, на Туманных Болотах я встречал Тварей гораздо более опасных. Но ты, брат Оттар, все равно еще слишком неопытен, чтобы биться с эльфами.

— Мхм-м… — хрипнул северянин, сжав кулаки.

— Не печалься, брат Оттар, — успокоил его Герб. — Тебе наверняка еще представится возможность сразиться с детьми Высокого Народа.

— Вы… — Оттар искоса глянул на Эрла, — вы уже сказали брату Эрлу?.. О том, что… ну…

— Пока слишком рано, — проговорил Кай. — Мы будем говорить с его величеством тогда, когда у нас все будет готово.

Эрл ощутил несильный, но все же довольно неприятный укол. Болотники и рыцарь Ордена Северной Крепости Порога обсуждали, как защитить человечество от власти Высокого Народа — без него. Намеревались сообщить ему о своих выкладках только после того, как закончат их разрабатывать. А впрочем… как иначе? Что он смог бы подсказать им?

Оттар прошелся по опочивальне, подолгу останавливаясь там, где чернели останки эльфов.

— Как пить дать нарочно подгадали, чтобы явиться под самую свадьбу, — громко поделился своими соображениями он. — Вот гады… Что они хоть говорили тебе, брат Эрл?

Рыцарям Братства Порога — Оттару, Каю и Гербу было официально даровано право обращаться к королю без должного «ваше величество», именуя действующего монарха — братом и по имени. Но лишь один северянин пользовался этим правом. И то чаще всего, когда при разговоре не присутствовали посторонние. Болотники предпочитали обращаться к Эрлу так, как это было предписано рыцарским этикетом.

— Говорили… — повторил Эрл, подумав еще о том, что ни Каю, ни Гербу не пришло в голову поинтересоваться, какой разговор состоялся у него с посланниками Высокого Народа. — Они милостиво даровали мне последний шанс сохранить союз. Ценою жизни всего лишь двоих людей.

— Надо думать, ты отказался, — хмыкнул Оттар.

— Отказался, — кивнул король.

— Вы отказались отдать Высокому Народу наши жизни, ваше величество? — вдруг уточнил Кай. — Или отказались от возможности спасти союз с эльфами?

Эрл снова дернул углом рта. Эта привычка появилась у него не так давно. Да и — привычка ли? Скорее… первое проявление какого-то расстройства, запустившего когти в его разум.

— Я отказался казнить тебя и брата Герба, — честно ответил Эрл.

В коридоре снова послышались шаги. Но на этот раз никакого шума не было. Эту особу, направляющуюся в королевскую опочивальню, стража остановить не посмела. Только, очевидно, предупредила о приказе короля.

Лития влетела в опочивальню с обнаженным мечом в руках. Первым, на кого она бросила тревожный взгляд, был юный рыцарь-болотник Кай, — и это обстоятельство отметили все присутствующие, кроме, кажется, Оттара.

— Что здесь произошло? — выдохнула она. — Я слышала шум…

Болотники и Оттар поклонились принцессе. Только тогда она спохватилась и склонила голову перед королем.

Принцесса после своего возвращение во дворец совсем недолго забавлялась придворными нарядами. Пышные платья, сильно стесняющие движения, она очень скоро сменила на более привычные кожаные куртку и штаны. Правда, тот костюм, который пошили ей по ее специальному заказу портные Дарбионского королевского дворца, по качеству и покрою здорово отличался от того, который она носила во время своего путешествия к Туманным Болотам и обратно, но все равно в дворцовых залах он смотрелся диковато. Но как в ином одеянии Лития могла ежедневно упражняться с болотниками Каем и Гербом в фехтовании на мечах, стрельбе из лука, метании ножей и прочих воинских искусствах? Тренировки занимали большую часть ее времени, и даже подготовка к свадьбе ничего не изменила в обычном распорядке дня ее высочества. Нельзя сказать, чтобы Эрлу все это очень нравилось. Но, по крайней мере, он ни разу не позволил себе сделать своей невесте замечание. Видимо, считал, что после свадьбы все изменится.

— В коридоре собираются люди, — сообщила Лития. — Шум слышали многие… Итак… Это произошло?

— Да, ваше высочество, — ответил ей Эрл. — Это произошло.

— Был бой… Вы не пострадали, ваше величество?

— Я не пострадал. Брат Кай и брат Герб появились вовремя, — ровно проговорил король.

— И?.. — Принцесса вопросительно оглядела мужчин.

— Расколошматили нелюдей, — сказал Оттар. — Один, правда, убег. Вот и я говорю, ежели я поспел бы — всех бы здесь положили.

Эрл шагнул к Литии и протянул ей руку.

— Позвольте проводить вас, ваше высочество, к вашим покоям, — предложил он. — Все уже кончено. И не след будущей королеве находиться в такой грязи. А по дороге я расскажу вам подробности случившегося.

«Она примчалась сюда, чтобы помочь — мне, — сверкнула в его голове неожиданная и такая желанная мысль. — Мне! Или… — Тут же начал угасать огонек радости. — Или… вовсе не мне?..»

Он решительно оборвал мысленную свою речь.

Лития приняла его руку. Но, уже уходя, обернулась к болотникам и северянину.

— Что же теперь будет? — не спросила, просто проговорила она.

Часть первая

Гаэлон должен быть уничтожен

ГЛАВА 1

Эта гора, возвышавшаяся всего в двух сотнях шагов от южных ворот Дарбиона, называлась Бычий Рог. Вершина ее чуть нагибалась к земле, оттого гора и впрямь напоминала рог быка-исполина, в незапамятные времена завязшего в земной тверди. Окрестности Бычьего Рога всегда были безлюдны, разве что пастухи коз из близлежащей деревеньки забредали сюда, чтобы отдохнуть в тени, пока их подопечные щипали травку и обгладывали кустарники. Да вездесущие мальчишки, городские или деревенские, иногда предпринимали вылазки к Бычьему Рогу — полазать по горным кручам, сунуть нос в неглубокие пещеры и поискать среди огромных валунов поросли ежевики. На вершину Рога, где ветер раскачивал кривые ветви чахлых деревьев, вряд ли кто-нибудь когда-нибудь поднимался — разве что те самые мальчишки. Ну а кому, кроме малолетних несмышленышей, придет в голову тратить силы и время на такое совершенно бесполезное занятие?

Но сегодня подножие Бычьего Рога кишело народом. Городские бедняки и мужики из расположенных рядом деревень, сгрудившись кучками, возбужденно обсуждали что-то между собой, орали кто во что горазд, размахивали руками… Люд побогаче и посолидней — торговцы и мастеровые — вели себя более сдержанно: переговариваясь, неодобрительно поглядывали на распоясавшуюся бедноту. В сторонке, в окружении стреноженных коней, располагались со своими слугами знатные дарбионцы. Благородные мужи неспешно вели беседы и, казалось, вовсе не замечали шумного соседства, видно почитая чернь чем-то вроде необязательной части пейзажа — пасущегося стада, например, или вороньей стаи, рассевшейся на камнях и ветвях кустарников.

Как обычно бывает при большом стечении народа, шныряли в толпе совсем уж подозрительные типы, на рожах у которых без труда прочитывалась готовность хватать все, что плохо лежит.

Были здесь и такие, кто в ожидании того, что вот-вот должно произойти, разлеглись на травке с нехитрой закуской и выпивкой. Кое-кто из этих компаний затягивал уже песни, кое-кто затевал перебранки, грозившие перерасти в потасовки.

Но больше всего среди собравшихся оказалось людей молодых: совсем сопливых мальчишек, юношей, у которых только-только начали пробиваться усишки, и парней того возраста, когда ты уже вполне взрослый для того, чтобы иметь жену и детей, но еще слишком незрел для того, чтобы все свои силы отдавать семье и работе, предпочитая этому забавы с друзьями.

Мальчишки с головою ушли в свои игры: прыгали по камням подножия Бычьего Рога, гонялись друг за другом, лавируя между группами взрослых, сражались на мечах и копьях, роль которых с успехом исполняли сломанные ветви. Те, кто постарше, затевали поединки посерьезней — на кулачках. Ну а великовозрастные парни держались поближе к мужикам. Впрочем, многие из них поглядывали на веселье своих недавних сверстников с нескрываемой завистью.

Какой-то заросший бородой мужичонка (судя по изорванной запыленной одежде и испитой багровой физиономии, бродяга, тащившийся в Дарбион в поисках дармового куска хлеба), углядев с дороги толпу у подножия горы, решил, что великий город еще пару часов потерпит и без него, — и свернул к Бычьему Рогу.

— А чего это, добрые люди, тут такое творится? — осведомился он, остановившись у одной из выпивающих компаний. — Праздник, что ли, какой, а? Шел я мимо, дай, думаю, разузнаю… Любопытно стало.

— А тебе что за дело, борода? — подозрительно отреагировал один из бражников. — Шел мимо, вот и иди. Праздник ему… Обрадовался. Небось на дармовщинку выпить намереваешься?

— Что ты сразу гавкаешь, Браим? — раздался куда более добродушный голос. — Ты, добрый человек, сидай сюда… Рядом со мной. Хлебнешь малость?

— Еще спрашиваешь его, Агай! — хмуро гмыкнул Браим. — А зачем он тогда подходил-то?

— Тебя как звать? — осведомился Агай у бродяги.

— Зови Гусем, — отозвался бродяга. — Меня так все зовут.

— Ну и имечко! — покривился Браим. — Гусь! Гусь Бородатый!

— Не имя это, наверное, а прозвище, — предположил Агай.

Бродягу Гуся и вправду дважды упрашивать не пришлось. Он мгновенно приземлился под бок к добродушному Агаю, почтительно принял глиняный осколок с кислым вином.

— Тут, дружище, вовсе не на праздник мы собрались. — Агаю явно прискучила беседа со своими собутыльниками, и он рад был появлению нового лица. — Тут такое дело… В Училище мы, того… набираться пришли.

Гусь высосал вино, утер бороду грязной ладонью и только тогда вежливо поинтересовался:

— В какое Училище?

— Ты издалека идешь, еще, верно, не слыхал, — ответствовал Агай. — Его величество изволил указ издать. А в том указе сказано, что, мол, будет в Дарбионе такое Училище, где любого, кто только пожелает, учить будут для королевской службы. Понимаешь? Любого — кто только пожелает!

— Для королевской службы? — вытаращился бродяга. — Любого?!

— Ну. — Довольный произведенным эффектом, Агай даже захохотал. — Для королевской. И — любого. Хоть вот тебя.

Подергав себя за бороду, Гусь закашлялся. Толи от изумления, то ли намекая на то, что в горле у него все еще сухо и неплохо было бы глотнуть винца.

— И кормить тебя будут в этом Училище. И платить ничего за учебу не надо, — продолжал Агай, плеснув вина в подставленный бродягой осколок. — Наоборот, как год отучишься — получаешь сотню золотых гаэлонов и вдобавок назначение на службу его величества. Во дворце ли, в Дарбионе ли, в другом каком городе — про то в указе не говорилось. Это уж как будет, так будет. Только вот, говорили еще, что, как зачнешь в этом Училище учиться, ходу назад тебе не останется. Не отпустят, значит. То есть отпустят, но не раньше, чем через год. Когда все науки постигнешь.

Бродяга по прозвищу Гусь по очереди оглядел ухмыляющиеся лица бражников. Потом кивнул и состроил серьезную мину. Нисколько он Агаю не поверил, но покинуть компанию тем не менее намерения не изъявлял. Дурачили его, видно, да и пусть. От этого не полиняешь и кусок от тебя не отвалится. Зато — вон тот же Агай опять потянулся за кувшином. А в кувшине-то, как успел определить опытным глазом бродяга, больше половины прохладного кислого вина…

— Чудно тебе? — спросил Агай. — Вот и нам чудно тоже. Как-то оно… не по-людски получается. Ну, непривычно как-то. Но раз уж его величество так сказал — значит, дело верное…

— А чему учить будут? — решив подыгрывать мужикам и дальше, поинтересовался бородатый.

— Про это в указе говорилось, — сказал Агай. — Учить будут многим премудростям. Грамоте, счету, воинским искусствам. И даже… — он выдержал многозначительную паузу, — магии…

Бородатый Гусь инстинктивно втянул голову в плечи.

— Так ить… — пробормотал он. — Запретили ж ее. Строго-настрого… Кроме Сферы Жизни-то… А которые не подчинятся — тех на кострах палят… Разогнал магов-то его величество.

— Это он плохих разогнал, — со снисходительностью столичного жителя пояснил Агай. — Которые его погубить хотели. А хороших не разгонял. И на кострах у нас уже не палят никого. Ты и этого не слыхал? Тот указ вместе с указом об Училище на площадях читали.

— Ну дела-а… — протянул бродяга. — Вот ведь дела-а… — повторил он, как бы невзначай подвигая пальцем отданный ему в пользование глиняный осколок поближе к кувшину.

Браим неодобрительно покосился на бродягу, взял кувшин и налил себе полную кружку. Его примеру последовали все остальные. Бродяга с тоской посмотрел на кувшин, почти что опустошенный, и вздохнул.

— М-да, хорошо! — отпив из кружки, выдохнул Агай и ласково прищурился на солнце. — А помните, братцы, вино, каким потчевали на Поле Плах в день свадьбы его величества Эрла Победителя и ее высочества принцессы Литии? Эх и вкусное было!

— Главное, что много, а не что — вкусное, — возразил Браим. — Я вот, между прочим, до того, как бочки стали выкатывать, ни капли не пил. Спросите почему? Да потому что, когда бочки выкатили, все к ним рванули да драться начали, как водится. Только уж половина к тому времени едва на ногах держалась, а я — свеженький был. Одному по уху — раз! Второму — в нос! Всех раскидал и первым у бочек оказался.

Мужики закивали, отдавая должное уму и сообразительности Браима. Только Агай обиженно сморщился.

— По уху, по носу… — проворчал он. — Ты же мне по ребрам засветил, бычара дурной. Не помнишь? Я ж рядом с тобой стоял в той толпе.

— Стоял, — хмыкнул Браим. — Стоял он. Ежели б я тебя за шкирняк не поддерживал, стоял бы ты… Скажи спасибо, что не растоптали тебя…

Агай спасибо никому говорить не стал. Он надулся и замолчал. Тут Браим поглядел на бродягу. Бородатый Гусь сидел, трагически хлопая глазами, ни жив ни мертв.

— Эй, ты! — позвал Браим. — Слышь, борода? Ты чего скуксился?

— Неужто опоздал я?.. — простонал бродяга. — Неужто свадьбу уже отпраздновали?

Дружный хохот стал ему ответом. Даже Агай, забыв про свою обиду, рассмеялся.

— Шесть дней шел… — стонал бродяга. — И днями, и ночами… Под кустиком приседал отдохнуть на часок — и дальше шел… Ноги в кровь стер… О, Вайар Светозарный! О, лукавый Гарнак! За что же мне муки такие…

— На-ка хлебни, болезный, — протянул ему свою кружку Агай. — Да не причитай так громко. На твой век вина хватит.

Гусь окунул в кружку бороду и жадно захлюпал. Когда он поднял лицо, компания с жаром предавалась воспоминаниям о двух счастливейших в их жизни ночах, когда весь Дарбион праздновал королевскую свадьбу. Вздохнув, бродяга тихо отполз в сторону. На его исчезновение никто из бражников не обратил внимания.

Бородатый бродяга потолкался немного в гудящей толпе и, услышав там подтверждение рассказа Агая об Училище, решил пока что никуда отсюда не отлучаться. Конечно, дикие глупости — все эти разговоры о том, что король вдруг вознамерился задаром обучать кого попало различным премудростям, да еще и кормить, да еще и жилье предоставлять… Да еще и награждать сотней золотых после года такой жизни, да еще и — в придачу к золоту — на службу к себе брать. Но… кто его знает. Столько народу зараз не может просто так собраться. Уж на королевскую свадьбу не попал, так, может быть, здесь что-нибудь обломится…

Люди стали собираться у подножия Бычьего Рога с рассветом, а сейчас время близилось к полудню. Ожидание затягивалось, и нестройная разрозненная толпа начала организовываться в подобие общества. Кто-то из проголодавшихся аристократов послал слуг в город за провизией, в кругу знати на траве расстилались плащи, мужички из тех, что победнее, помогали слугам наломать веток для костра, за что были вознаграждены ломтями хлеба и остатками вина из фляг. Заверещал пойманный с поличным воришка — пытался срезать сумку с задремавшего деревенского парня. Земляки парня хотели было воришку, как полагается, при поимке немедленно отлупить, раздеть, обвалять в грязи и в таком виде отправить восвояси, но тут вмешались городские, из тех, что побогаче. Дарбионским мастеровым и торговцам подобный вид наказания показался варварским. Посовещавшись между собой, они решили, что воришка заслуживает всего лишь хорошей порки. Тут же появился и кнут, тут же появились и охотники привести приговор в исполнение. Но к доморощенным судьям и палачам явился слуга одного из аристократов и объявил: мол, господа интересуются, почему шум. Воришку поволокли туда, где закусывала и выпивала знать. Вместе с теми, кто тащил несчастного, повалили и все остальные. Благородные мужи, вольготно раскинувшись на плащах, приступили к судилищу, которое вдруг прервалось, когда выяснилось, что воришка умудрился улизнуть из рук мужиков, слушавших разглагольствования господ с раскрытыми ртами. Тогда праведный гнев и жажда наказать хоть кого-нибудь обрушились на тех, кто воришку стерег… Принялись судить незадачливых сторожей.

На троих мужчин, сидевших на большом камне под горой с самого рассвета, мало кто обращал внимание, хотя они явились к Бычьему Рогу первыми. Одеты мужчины были небогато и неброско. Невысокого роста юноша, в чьих длинных черных волосах белели две седые пряди, был в серой куртке и просторных кожаных штанах, заправленных в низкие сапоги. Мощный торс сидящего рядом с ним светловолосого верзилы обтягивала простая белая рубаха с закатанными рукавами. Штаны у верзилы были короткие, чуть ниже колен, а сапоги — пошитые из толстой воловьей кожи, с мощными подошвами, подбитыми металлическими шипами. Третий мужчина — сухопарый старик с аккуратно подстриженной белой бородой — одет был в белую рубаху и белые штаны, а обут — в кожаные легкие сандалии. Ни у одного из этих троих оружия при себе не имелось.

Когда слуги аристократов уже начали вязать упустивших воришку мужиков, юноша с седыми прядями в волосах взглянул на белобородого старика.

— Я думал, что откликнется одна молодежь, брат Герб, — сказал он ему.

— Предложение чересчур заманчиво, — улыбнулся Герб.

— Явился кое-кто из знати. Вот это хорошо. Это действительно хорошо. Признаться, я не предполагал, что кого-то из них заинтересует наше Училище. Впрочем… здесь только те, кого никак нельзя назвать богачами. И чье положение при дворе — невысоко.

— Это ж с ума сойти, сколько народа! — покрутил белобрысой головой верзила. — , Прорва народа! Сотни две точно наберется.

— Это еще только начало, брат Оттар, — сказал Герб. — Пока глашатаи объявили о наборе в Училище только в одном Дарбионе. Посмотришь, что будет твориться здесь через несколько дней — когда новости прокатятся по окрестным городам и селам. А что будет потом… спустя несколько недель…

Оттар хмыкнул.

— Кого только нет… — Он приложил руку козырьком ко лбу. — Гляньте, и сэр Матиан тут. Помните? Тот, кто на свадьбе его величества наблевал в блюдо с жареными куропатками, а потом свалился под стол. Я думал, он тут же и заснет, полез вытаскивать, чтобы его собаки не покусали, — а он сам их кусать начал, защищался… Конечно, помните, еще бы, такое забыть… Хэх… Но не пора ли начинать, брат Кай? — спросил он, потягиваясь.

Юноша снова взглянул на старика Герба. Герб разрешающе кивнул.

— Пора, — сказал Кай. И хлопнул Оттара по плечу. — Вот ты и начинай!

— Это я с радостью! — ответил верзила и с неожиданной для своего дюжего тела легкостью вскочил на ноги — прыгнул на соседний камень, откуда ловко вскарабкался на небольшую площадку: с этой площадки он мог видеть всех собравшихся, а все собравшиеся могли видеть его.

— Подданные великого королевства Гаэлон! — зычно заревел Оттар с высоты и взмахнул руками. — Эй, все! Ну-ка, посмотрите на меня!

На него посмотрели. Аристократы оживленно заговорили между собой — многие из них узнали рыцаря Ордена Северной Крепости Порога. А простой люд засвистел и заулюлюкал: кое-кто мог видеть Оттара рядом с королем на свадебной церемонии, но тогда одет северянин был совсем по-другому. Теперь же, в простой рубахе и коротких штанах, рыцарь мало чем отличался от обычного парня, одного из тех, кто пришел сегодня к Бычьему Рогу.

— Зачем вы явились сюда? — гаркнул северянин.

— Так знамо зачем, — ответил густым басом за всех здоровенный какой-то мужичина, по виду — кузнец или рабочий с песчаных отвалов, что располагались невдалеке от Дарбиона, — мы в Училище хотим. По указу его величества: каждый может, того… сотню золотых получить и место на королевской службе. Не так разве?

— Так, — подтвердил Оттар. — Каждый. Любой, кто только пожелает. Хоть хромой, хоть косой, хоть… В общем, каждый.

— И баба? — под общий гогот уточнил кто-то из гущи толпы.

— И баба, — неожиданно сказал северянин.

— А ты-то сам кто такой? — пробасил чернобородый. — Чего туда взгромоздился?

— А я тот, кто должен помочь вам… получить золото и место, как ты говоришь, — бодро ответил Оттар. — Только, чтобы все это заиметь, нужно год учиться. Про это забыли?

— Да готовы мы учиться! — раздался из толпы явно нетрезвый голос. — Чего там! За сотню золотых мы на что хошь готовы. Хоть вот прямо сейчас и начинай…

Послышался смех.

— И еще хочу всем напомнить — тот, кто поступит в Училище, должен будет пробыть там весь год, никуда не отлучаясь… Ну, разве что по особому позволению.

— Да хоть два года! — откликнулись из толпы. — Ежели кормят и поят, чего уходить? В таком разе меня вот, например, хоть коромыслом оттедова гони, я не уйду — зубами за землю цепляться буду.

— Готовы! — под общий смех прокричали сразу несколько глоток. — Готовы мы!

— А раз готовы, — весело оскалился Оттар в тон весельчакам, — так и правда — сейчас и начнем.

— Да где ж оно — Училище-то? — окликнул северянина еще кто-то.

— Отсюда не видать, — ответил верзила-рыцарь. — Но ворота в него — вот эта гора.

Народ недоуменно примолк. Кое-кто снова засмеялся.

— Значит, так, — заговорил Оттар серьезно. — Все, кто хочет попасть в Училище, снимают рубахи, куртки или плащи, связывают их в узлы… я покажу как, если кто не сообразит… И набивают узлы камнями — вон их сколько здесь валяется. А потом с этими узлами на плечах… — он очертил рукой в воздухе полукруг и ткнул пальцем вверх, — поднимаются на вершину Рога. И спускаются по ту сторону. Вас встретят. Кто путь этот преодолеет и камней не растеряет, тот, считай, уже и рекрут Училища. Понятно?

Народ все так же молчал. Но никто уже не смеялся. Такого поворота дела люди не ожидали.

— А что ж тут непонятного? — удивился Оттар. — Чего ждем-то? Набить узлы камнями — и вперед. Ну? Нет желающих, что ли? А на хрена, спрашивается, вы сюда перлись?

Понемногу, смущенно оглядываясь друг на друга, люди начали стаскивать с себя рубахи и куртки. И тогда к подножию горы двинулись благородные мужи. Слуги расчищали дорогу своим господам, не скупясь на пинки и затрещины.

— Сэр Оттар! — позвал северянина идущий первым краснощекий толстячок в камзоле, хоть добротном и опрятном, но лишенном всяческих украшений. — Приветствую вас! Сэр Кай и сэр Герб, приветствую и вас тоже. К глубокому моему сожалению, вы не изволили показаться раньше, по каковой причине и лишили меня и моих друзей удовольствия угостить вас кубком доброго вина, какового только два кувшина доставили мне с виноградников далекой Орабии…

Кай и Герб, поднявшись на ноги, ответили на приветствие поклоном.

— A-а, сэр Матиан! И вы здесь, граф! — воскликнул северный рыцарь, будто только что и заметил поздоровавшегося с ним. — Не видал вас со дня свадьбы его величества… Решили стать рекрутом нашего Училища?

Граф Матиан, владелец небольшого полуразрушенного замка в часе езды от Дарбиона и одной деревеньки в полдесятка дворов, улыбнувшись, развел руками.

— Увы, сэр Оттар, — учтиво проговорил он. — Мое время прошло. Но вот из моего сына… — он вытолкнул перед собой юнца, в отличие от него самого — щуплого и долговязого, — я уверен, получится отличный вельможа. Вам и учить его почти ничему не придется. Якоб умеет читать и недурно владеет мечом…

Мужики, услышав, как граф Матиан именует этого здоровенного парня, загомонили. Имена рыцарей Братства Порога в Дарбионе знали хорошо. Те, кто еще колебался — раздеваться им или погодить, — торопливо начали скидывать рубахи. Отношение горожан к болотникам и рыцарю Северной Крепости за последнее время резко изменилось к лучшему. Все-таки сейчас не было особ более приближенных к королю, чем эти трое рыцарей Порога.

— Отдаю должное вашему уму и смекалке, благородные сэры, — продолжал упражняться в любезностях граф Матиан. — Это испытание, которое вы придумали… — он с преувеличенным восхищением цокнул языком и покрутил головой, — просто великолепно! Среди черни слишком много ни на что не годного пьяного сброда. Надеюсь, в этом испытании отсеется половина из пришедших сюда жадных до наживы скотов… Осмелюсь дать вам совет: проведите и еще одно испытание — на знание грамоты. А? Или опробуйте поступающих в соколиной охоте и верховой езде. Или в бою на мечах. Ручаюсь, мой мальчик окажется первым из первых! Я сам учил его. Что ж… — закончил граф, — не буду вам мешать, благородные сэры. Скажу еще: не забывайте, вы всегда желанные гости в моем замке. Пойдем, Якоб, — сэр Матиан положил руку на плечо сыну, — поглядим, как это отребье будет карабкаться по валунам.

Оттар почесал в затылке и озадаченно посмотрел вниз — на Кая.

— Сэр Матиан, — проговорил юный болотник. — Возможно, вы несколько поторопились с выводами. Дело в том, что это испытание — для всех. Только поднявшись на гору с узлом камней на плечах и спустившись по ту сторону, можно стать рекрутом Училища.

Несколько минут граф переваривал услышанное. Вытянулись физиономии и у прочих аристократов.

— Не хотите ли вы сказать, сэр Кай… — запинаясь, начал Матиан, но не закончил. Потому что вступил Герб.

— Я Старший мастер Училища, — проговорил старик вроде бы и не громко, но почему-то его отлично расслышали все, кто находился в тот момент у подножия Бычьего Рога. — И я говорю: мне совершенно безразлично, кто начинает подъем. Но спускаются на землю по ту сторону горы — рекруты Училища. Это все.

Еще некоторое время аристократы переговаривались друг с другом. Между тем около десятка кандидатов в рекруты из простолюдинов (преимущественно молодые парни и мальчишки) уже успели набить свои рубахи и куртки камнями, укрепить их с помощью связанных вместе рукавов за спиной — на манер сумы. И теперь переминались с ноги на ногу, не смея начать испытание прежде господ.

— Чего вы ждете? — крикнул вниз Оттар.

— Так ить… — неуверенно ответили ему, — оно ведь… вот как…

— Быстрее начнем, быстрее закончим, — подстегнул еще северянин.

Граф Матиан повернулся и задрал голову. Лицо его было теперь пунцово-красным и лоснилось потом, будто он бежал час, не останавливаясь.

— Сэр Оттар! — дребезжащим голосом воззвал Матиан. — Не хотите ли вы сказать, что простолюдины начнут испытание первыми?

— Ты слышал, что сказал брат Герб, сэр Матиан, — ответил Оттар.

— Но это… это противоречит… противоречит всему! — выкрикнул Матиан. — Какое право имеет чернь лезть вперед благородных мужей?

Тогда заговорил Кай.

— Сэр Матиан, — сказал он. — Ваши предки когда-то заслужили право считаться сильнее, умнее и храбрее других. Достойнее других. Это же право вы получили по наследству. Не находите ли вы, что было бы справедливо — сейчас доказать ваше превосходство?

Граф не нашелся, что ответить. Он только беспомощно оглянулся на равных себе… и всплеснул руками. И дал знак слугам — те бросились разоблачать также растерявшегося юного Якоба.

Первые из кандидатов в рекруты Училища ринулись на валуны Бычьего Рога.

Немногим хватило задора, чтобы одолеть даже первую, относительно пологую, треть горы. Люди отчего-то вообразили, что подъем — это гонка, где только пришедшие первыми получат приз. Поэтому больше половины начавших подъем, сумев взобраться на небольшую высоту, второпях сковырнулись с валунов и покатились вниз, едва успев отцепить от себя узлы с камнями. Впрочем, серьезно никто не пострадал — болотники шли следом за кандидатами в рекруты и ловили испуганно вопящих, кувыркающихся по камням мужиков. Спасенные, потирая ушибы, к земной тверди спускались самостоятельно. У подножия ждал их Оттар.

— Какую ты ногу сломал? — увещевал он заливавшегося слезами парня. — Ну-ка, дай глянуть… И где она сломана? Синяк, и все. Где твоя рубаха? Набивай ее снова камнями, связывай, взваливай на плечи — и вперед… А ты куда полез? Эй, тебе говорю! Стой!

Мужичок, которого окликнул северный рыцарь, сползал с валуна, бессмысленно улыбаясь. Утвердившись на земле, он покачнулся, оборачиваясь.

— Узел твой где? — строго вопросил Оттар, подойдя к нему ближе. — Ясно же было говорено, только… Э-э, брат, — шумно потянув носом, прервал сам себя северянин. — Иди-ка проспись сначала.

Мужичок не протестовал. Он рухнул наземь и немедленно захрапел прямо там, где только что стоял. Оттар отволок его в сторонку и тут же метнулся обратно, чтобы схватить за шкирку давешнего здоровенного чернобородого мужичину.

— Эт-то что такое? — осведомился рыцарь, отнимая у него раздувшийся узел. — Ах ты… шкура ты, брат…

Мужичина смущенно покашливал, пока северянин вытряхивал из его узла комья земли, пучки травы и охапки листьев.

— Кого обмануть хотел? — рычал на него Оттар. — Меня, что ли? Дурья твоя башка, дать бы тебе за этакое хорошенько… А ну, бери камни! Еще раз что-нибудь замечу — пеняй на себя.

Первая людская волна, захлестнувшая Бычий Рог, быстро отхлынула. Никак не меньше двух десятков неудавшихся скалолазов, постанывая, лежали на травке. Еще столько же, отряхивая запыленную одежду и пиная валяющиеся под ногами узлы, стояли рядом — бросали враждебные взгляды на недостижимую вершину, собирались с духом, чтобы предпринять еще одну попытку. Несколько человек, нагрузив узлы камнями, вместо того чтобы начать штурм горы, занимались тем, что шипели друг на друга, выясняя, кто должен пойти первым, а кто — следом за ним. А кое-кто и вовсе, кажется, не собирался никуда карабкаться. Поглядывал на других.

Всего шестеро — молодые парни и крепкие мужики — упрямо продолжали ползти вверх по камням, приближаясь к вершине. Болотники сопровождали их.

— Н-да… — оценил Оттар, посмотрев вверх, — негусто… Эй, народ! — обратился он к собравшимся у подножия. — Чего зря тут толкаться? Давайте: или в гору, или по домам.

— Да как это по домам-то? — хмуро отозвались из толпы. — Сто золотых — не овечий же хвост… И на королевскую службу попасть хочется.

— Ну так и вперед, — пожал плечами Оттар. — Чего тогда рассусоливать?

— Да кости-то небось свои, а не чьи-нибудь, — ответил ему тот же голос. — Кому охота их ломать?

Северянин только хмыкнул. Возможно, он и сказал бы что-нибудь, но не успел — метнулся к ближайшему валуну, на который тройка слуг пыталась взгромоздить юного Якоба. Отпрыск сэра Матиана сосредоточенно хмурился и пыхтел. Сам граф громкими криками понукал слуг, один из которых тащил на себе предназначенный Якобу узел с камнями. Слуги другого аристократа — барона Тутама — оказались изобретательнее. Обвязав своего господина, малорослого рыжеволосого крепыша, под мышками веревкой, они взобрались на тот самый камень, где сидели, ожидая, пока соберется народ, рыцари Братства Порога, — и втроем тянули туда Тутама. Барон милостиво помогал слугам тащить себя, мелко перебирая ногами.

Оттар не стал тратить слов. Тычками и затрещинами разогнав слуг, он вручил отобранный у них узел Якобу и молча указал тому вверх. Потом схватил веревку, на конце которой болтался Тутам. Слуги барона, чтобы не сверзиться вниз, вовремя разжали руки — Тутам съехал по валуну на землю и мягко шлепнулся на задницу.

— Сказано же было! — рявкнул северянин. — Узел за плечи — и на гору! Чего непонятного?

— Сэр Оттар! — оскорбленно подступил к нему граф Матиан. — Где это видано, чтобы?..

— Узел на плечи — и на гору! — отрезал Оттар и отвернулся от графа.

Тот оторопело смолк. Но только на минуту.

— Чего глазами хлопаешь, болван?! — заорал Матиан на сына, растерянно прижимавшего к груди свой узел. — Оглох, что ли? Доблестный сэр Оттар что сказал? А ну — карабкайся, орясина!

Один из графских слуг отошел подальше от своих господ, задумчиво глядел вверх, как бы нечаянно крутя шнурки своего камзола и распуская их.

— Во, — подбодрил его Оттар, — и думать тут нечего. Скидавай камзол, сыпь туда булыжники. Парень ты крепкий, вмиг долетишь до вершины.

Слуга посмотрел на Оттара, потом оглянулся на графа. Тот ничего не сказал, только поджал пухлые губы. И парень, решившись, принялся развязывать шнурки. Его примеру последовали двое слуг барона Тутама.

— Ку-уда? — заревел на них Тутам. — А ну назад! Плетей захотели? Только посмейте мне шаг шагнуть к горе! Плетей получите! А вот жалованья — как раз не получите!

Угрозы эти на слуг не подействовали. Вернее, подействовали, но не так, как хотелось бы барону. Слуги, переглянувшись, стали разоблачаться быстрее.

Барон Тутам, хрипя проклятия, повесил через плечо узел с камнями и решительно направился к горе. Якоб (отец все-таки помог ему закрепить узел за спиной так, чтобы руки юноши оставались свободными) пошел следом за бароном. А потом к валунам подножия Бычьего Рога двинулись и другие. Вторая людская волна накатила на гору.

Гором, сын деревенского кузнеца, вскарабкавшись на широкую площадку, где могли уместиться человек пять, глянул вниз и довольно усмехнулся. Вона, ползут… Все подножие облепили, как мухи… Ладони парня были сбиты в кровь, спину ломило — скрученная узлом рубашка, укрепленная за плечами с помощью связанных между собой рукавов, трещала от тяжести наполнявших ее камней. Но это было неважно. Он не очень-то и устал, обогнав всех. До вершины оставалось всего-то — пара рывков. А спуститься вниз — это наверняка полегче подъема будет. И все — и он уже рекрут Училища! Самый первый!

Гором и не сомневался, что так оно и получится. А как же иначе? Ему совсем недавно исполнилось пятнадцать, а сильнее его во всей округе не было. Взрослые мужики — и те не осмеливались по праздникам биться с ним на кулаках после того случая, когда Гором на прошлогодний День Урожая закатал Битюгу Галу по лбу так, что того полночи водой отливали. И с тех пор не находилось для Горома достойного соперника. Даже отец родной парня драть побаивался. А ну как нарвешься, чего доброго, на молодой кулак? А драть сына было за что. Не проходило и дня, чтобы Гором в чем-нибудь не отличился. То своротит соседский забор, то собаку чью-нибудь придушит. То накостыляет кому-нибудь просто так, от скуки. А не далее как неделю тому назад Гором в одиночку разгромил трактир, что стоял на дорожном перекрестке недалеко от его деревни. В тот трактир парень часто наведывался — в надежде схлестнуться с кем-нибудь. Свои-то, деревенские, с ним не связывались, знали, чем дело может кончиться. А проезжающие не знали, не могли знать. В тот раз Гором вроде как случайно опрокинул кружку пива на какого-то купчика. А с купчиком за столом сидели два мордоворота, нанятые, верно, чтобы от лихих людей на дорогах товар охранять. Да еще кучер. Кивнул купец этому кучеру, тот поднял кнут — огреть нахала — и через мгновение полетел с лавки от крепкого удара в ухо. Мордовороты повскакали, взялись за дубинки — и пошло веселье. Когда все закончилось, в зале трактира не осталось ни одной целой лавки, ни одного целого стола. А уж про бутыли, миски, кувшины, кружки, челюсти, носы присутствующих и тому подобные более хрупкие предметы — и говорить нечего… Гором ушел домой довольный, хоть и несколько потрепанный. Наутро к его отцу явился трактирщик с жалобами, но, кроме пары синяков, не добился ничего — к нему из дома вышел не кузнец, а сам Гором… Только спустя пару дней узнал парень, что трактирщик, оказывается, получив от него по шее, отправился к деревенскому старосте. А староста, которому Гором давно уже был как заноза в заднице, обещал трактирщику известить о буйном сыне кузнеца самого его сиятельство барона Патрума… А у его сиятельства разговор короткий. Гончар Базум, года три назад по пьяной лавочке начистивший харю одному из баронских ратников, до сих пор томился в подвале замка Патрума. И сколько еще ему предстояло томиться — неизвестно. Потому что у его сиятельства не только разговор был короткий, но и — память. Законопатил мужика в застенки, да и забыл о нем…

Отец Горома, наущаемый, к слову сказать, всей деревней, давно уже намекал отпрыску, что пора бы приложить руки к какому-нибудь делу. Например, поступить на службу в городскую стражу Дарбиона. Сам Гором вроде бы и соглашался, но перебираться в город не спешил. Была у парня давняя и тайная мечта. С самого детства грезил он о разгульной и свободной жизни Лесных Братьев. Что там стража! Бродить по грязным улицам, подбирать пьяных и гонять базарных воришек? Подчиняться капитанам, которые — как всем известно — сплошь пьяницы и заядлые игроки в кости?.. Нет уж. Лучше стать разбойником — и непременно атаманом, чтобы никого над тобой не было. Никого! Чтобы делать все, что вздумается, все, что в голову взбредет. Вот это настоящая жизнь для такого удалого молодца, как Гором! Никто ему тогда не будет страшен. Ни барон Патрум, ни какой другой сиятельный господин. Ни… даже сам король!

Но разбойников поблизости не водилось. Уходить в неизвестность парню, привыкшему сладко есть и мягко спать, не хотелось. Но уходить надо было. Со дня на день должен был барон прислать ратников за Горомом. Собрался уж парень в Дарбион, в стражники наниматься, но тут пронесся слух про Училище. Из своей деревни только он один и отправился к Бычьему Рогу. Прочие деревенские понимали: нечего там делать, в этом Училище, ежели такой волчара, как Гором, туда поступит…

Парень ненадолго привалился спиной к камню, давая отдых плечам. Он уже собирался вставать и продолжать восхождение, когда на ту же площадку влез незнакомый ему мужик, жилистый, весь обвитый тугими веревками мышц. Узел из грязной и заплатанной кожаной куртки висел на спине мужика, на поясном ремне. Увидев Горома, он весело подмигнул ему — мол, молодцы мы с тобой, всех опередили. И улегся рядом, тяжело дыша, пропыхтел только:

— А чуть-чуть всего осталось, да, земляк?

Парень скривился. Не нужны ему были никакие земляки. Плевал он на всех. Все время до того момента, как началось испытание, просидел в сторонке, презрительно поглядывая на окружающих, ни слова никому не сказал. Ясно было, что среди этого пьяного сброда — он самый сильный, самый смелый и самый ловкий. Первый! И ни с кем первенство свое Гором делить не собирался. А этот незнакомец — вон какой, крепкий и ладный. Вдруг да и опередит его, Горома? Ну, конечно, в том случае, ежели Гором ногу подвернет… или еще там чего.

Мужик приподнялся. Дышал он уже размеренно, хоть все еще глубоко. «Быстро очухался», — с неудовольствием подумал парень. Мужик снова подмигнул ему, и это окончательно взбесило Горома. Он подтянул к себе ногу, готовясь пихнуть незнакомца. Тот, вероятно, уловил угрозу в его глазах — и рванулся, освобождаясь от тяжелого узла. Выругавшись, Гором скинул свой узел и вскочил на ноги. Мужик, уже изготовившийся бить или отвечать на удар, попытался остановить парня словами.

— Ты чего, земляк? С пьяной козой целовался?

— Поговори мне, гнида… — выдохнул Гором, сжимая кулаки.

Теперь они прекрасно были видны тем, кто находился у подножия. Да и карабкающиеся ниже в общем-то могли их увидеть. Завязывать драку при таких условиях Горому расхотелось. Этот мужик явно не промах, драться умеет (парень давно уже привык делить людей по единственному значимому для него самого критерию: стоящий это противник или нет). Драка могла и затянуться. А господа рыцари Порога увидят — как бы неприятностей не было. Он опустил руки. Немного расслабился, отступил на шаг и мужик (но держась при этом спиной к камню, а не к обрыву). И вот в этот-то момент, когда бдительность противника ослабла, Гором не удержался. Пригнувшись, он метнулся на мужика, выбросив вперед — снизу вверх — мощный кулак. Получив сильный удар в грудь, противник взлетел в воздух — и брякнулся о камень за своей собственной спиной. Кулак Горома вышиб из него дыхание. Разинув рот, мужик натужно засипел, силясь втянуть воздух в ушибленные легкие.

Гором поспешно присел. Теперь оставалось только пихнуть этого торопыгу — и он полетит вниз. Но парень выждал некоторое время, прислушиваясь. Вряд ли кто-то что-то успел заметить, но все же… Не услышав ничего подозрительного, сын кузнеца оскалился и сел так, чтобы было удобнее ударить мужика ногой. Сейчас этот «земляк» грохнется о землю, размозжит себе голову — и никто ничего не узнает. Убивать Горому приходилось и раньше. Полгода назад он пришиб дровосека в лесу. Не за какую-либо обиду и не для развлечения. Захотелось попробовать: а как это — забрать у человека жизнь?.. Тем более что в лесу лишних глаз не было, и ничем он не рисковал. Попробовал, забрал… И ничего особенного не почувствовал. Ну, как драка… С той только разницей, что поверженный противник не поднимется больше никогда.

Мужик все таращил на парня наполненные болью глаза. Он изо всех сил старался не потерять сознание, но ясно было, что вот-вот лишится чувств. На мгновение в голове Горома мелькнула мысль: «А может, ну его?.. Все равно он теперь не соперник…» Но воспоминание о том, с какой готовностью к схватке мужик вскочил на ноги, снова взметнуло в душе злость. Ведь если б не невольная хитрость парня, мужик не струсил бы вступить с ним в драку и, может быть, навесил бы ему пару ударов… Как такое простить?

Каким образом за его спиной появился кто-то еще, Гором не понял. Просто ощутил чье-то присутствие, встрепенулся и, перекатившись, поднялся, смутно видя нового противника боковым зрением. Не потрудившись приглядеться получше, он размахнулся, метя этому неизвестному кулаком в голову.

Но кулак Горома почему-то не достиг цели. Более того, выброшенную вперед руку вдруг пронзил кинжал острой боли, от которой в глазах сына кузнеца полыхнул сноп искр. Гором взвыл и махнул левой рукой уже почти наугад. И на этот раз кулак его проткнул пустоту, а где-то в районе локтя вспыхнул еще один очаг боли. Парень со стоном опустился на колени. Обе руки его попросту не действовали. Сквозь красную пелену перед глазами маячил чей-то тщедушный силуэт. Что этот человек сделал с ним, с могучим Горомом? Никто никогда ничего подобного с сыном кузнеца не делал… Когда пелена немного рассеялась, Гором увидел перед собой седобородого старика в простой одежде… Это же тот самый рыцарь-болотник! Сэр Герб!

Злость и обида угасли моментально. Из всех чувств остался лишь страх. Он осмелился поднять руку на благородного сэра! На… как он там себя называл?.. На Старшего мастера Училища! На болотника! Говорила же Горому мамаша — доведет его когда-нибудь до беды его буйная натура… Тут уж не баронскими застенками пахнет, а… как бы не виселицей. Убежал, называется, от беды… От дождика в пруд спрятался…

— Встань, — спокойно и негромко приказал старик. Это его спокойствие казалось Горому зловещим и внушало ужас.

Парень неловко и торопливо поднялся. Руки его болтались вдоль туловища, чужие и тяжелые, как два полена. Так страшно было парню, что он сказал слова, какие сроду никому не говорил.

— Про… простите, добрый господин… — пролепетал Гором. — Сэр Герб… простите меня, явите милость…

— За что же ты прощения просишь? — последовал неожиданный вопрос.

— За… Ну… Как же… Я ж… не разглядел… И вот… — совсем смешался парень.

— Ты причинил вред не мне, а тому человеку, — сказал болотник, указав на мужика, который надсадно кашлял, массируя себе грудь. — Следовательно, просить прощения должен у него.

«Действительно, крепкий оказался, гад, — мельком подумал Гором. — Сейчас жаловаться будет… скотина…» А вслух он сказал, оборотившись к мужику:

— Прости меня, добрый человек…

— Ну и дурной ты, парень, — просипел мужик, впрочем, кажется, без особой злобы.

— В сущности, это заложено в человеческой природе, — говорил между тем сэр Герб. — Оказавшись на вершине, стараться скинуть того, кто претендует на твое место… Простительная человеческая слабость… — задумчиво улыбнувшись и понизив голос, произнес он, словно не для своего собеседника, а для самого себя. — И, прося у меня прошение, ты на самом деле нисколько не испытываешь раскаяния в том, что сделал, — уже обычным голосом заговорил Герб. — Ты просто боишься наказания, потому что убедился: я — сильнее тебя.

Гором молчал. В голове его была совершеннейшая путаница. Он не понимал, что говорит ему болотник. Более того, он не понимал, зачем тот вообще с ним разговаривает.

— Наказания боится тот, кто слаб, — продолжал сэр Герб. — Тот, кто не уверен в том, что поступает правильно. Разве, напав на меня, ты поступил правильно?

Парень вздрогнул и затряс головой.

— Да нет же! — заторопился он, полагая, что забрезжило ему прощение. — Неправильно, это я знаю! Конечно, неправильно, добрый господин… сэр Герб!

— Тогда, зная, что ты поступаешь неправильно, почему ты решился на этот поступок?

Гором жалобно сморщился:

— А?

Герб повторил вопрос.

— А! — сообразил наконец парень. — Так я не знал, что я того… неправильно. Я ж не думал, что это вы… Я думал, это другой кто-то… Ну, из простых людей.

— Но ты только что просил прощение у одного из этих простых людей. То есть признал, что, напав на него, — поступил дурно.

Гором совсем запутался. И замолчал, опустив голову.

— Сейчас ты слаб, как и все другие, пришедшие сегодня к Бычьему Рогу, — сказал болотник.

Как ни был напуган парень, но при этих словах он вскинул голову. Это он-то слаб? Как и все другие прочие? Да ведь он!.. Взгляд Горома встретился со взглядом болотника.

— Желаешь снова попытаться проверить истинность моих слов? — спросил сэр Герб.

— Н-нет… — опустив глаза, промямлил Гором.

Еще бы он хотел! Этот рыцарь, нисколько не напрягаясь, сумел лишить его руки подвижности. На что же он окажется способен, если станет биться в полную силу? Да еще с оружием в руках?

— Итак, повторяю — ты слаб, — повторил Герб. — И все другие — тоже слабы. Его величество создал Училище, чтобы мы имели возможность научить людей быть сильными. Истинная сила человека — вовсе не в его мышцах. Не в его оружии и не в его деньгах. А в осознании того, что он поступает правильно. Сейчас постарайся уяснить себе вот это. А углубляться в этот вопрос… пока еще рано. И наказания ты боишься — как и полагается слабым — не напрасно, — договорил болотник. — Оно последует незамедлительно.

Гором моргнул и втянул голову в плечи.

А сэр Герб взял свернутую в узел рубаху парня, одним движением развязал ворот и высыпал камни. Один, впрочем, оставил. Затем взмахнул рубахой с камнем, запутавшимся в ней, как пращой — и зашвырнул эту «пращу» далеко-далеко — наверное, шагов за сто от Бычьего Рога.

— Пошел вниз, — приказал сэр Герб. — И когда снова начнешь подъем — будь осмотрительнее в своих поступках.

Гором только теперь ощутил, что руки его стало покалывать, чувствительность в них понемногу просыпалась. Он сжал и разжал кулаки. А потом поспешно, каждое мгновение рискуя упасть, принялся спускаться с площадки. Через несколько минут сын кузнеца уже облегченно улыбался. Пронесло! Чудной все-таки старик! На него с кулаками кидаются, а он — разговоры разговаривает… И подумать только — даже не прогнал! Видать, нужны все-таки королю такие сильные парни, как он, Гором.

Эта мысль, только родившись в голове, тут же столкнулась с другой — старик-болотник назвал его слабым. Ну да, по сравнению с самим-то рыцарем Гором слаб. А по сравнению с другими? То-то! Что-то не то говорил сэр Герб, что-то путал. А может быть, Гором просто не понял. Неважно. Важно то, что в этом Училище его научат, как стать сильным. То есть еще сильнее. Можно задержаться в Училище подольше, благо там и кормить, и поить обещали. А уж потом… Эх, какой атаман Лесного Братства получится из деревенского парня Горома!

Уже смеркалось, когда испытание подошло к концу. Пятьдесят шесть человек преодолели гору (в их числе оказался и Гором). Сэр Герб выстроил новоиспеченных рекрутов Училища в две равные шеренги и повел их в Дарбион. Оттар и Кай остались с теми, кому не по силам оказалось преодолеть кручи Бычьего Рога, — хотя некоторые из этих людей штурмовали гору не по одному разу. Люди сидели на траве, растирая ноющие мышцы, негромко переговаривались, вымотанные, покрытые пылью и ссадинами, в изорванной одежде — последнего нищего трудно было отличить от знатного господина. Какой-то Худосочный парень вдруг разрыдался, совсем как ребенок, уткнувшись носом в колени.

— Чего это он? — зашевелились вокруг.

— А он дом свой продал со всем добром, — вполголоса пояснил сидящий рядом с парнем. — Думал, раз уж Училище его содержать будет, так зачем теперь ему дом? Про испытание-то глашатаи не говорили…

Кай и Оттар стояли поодаль, наблюдая за происходящим.

— Да, брат Кай, — проговорил северянин. — Тухло как-то оно все выходит. Казалось бы, чего такого — по валунам попрыгать. Взобраться на гору и спуститься. А вон — больше половины даже на это не способны. Трудненько нам придется рекрутов-то набирать.

— Начинать всегда трудно, — отозвался Кай.

Оттар перевел взгляд на гору, безмолвной громадой нависавшую над ним. На одном из склонов темнела одинокая человеческая фигура.

— Пора этого настырного типчика снимать, — сказал он. — Целый день на камнях колупается, а даже середины пути до вершины пройти не может… На каждом валуне по часу висит…

— Почему бы тебе не называть этого человека по имени? — спросил вдруг Кай.

Северянин хмыкнул.

— Что ж, — сказал он, подбоченясь, — можно и по имени. Пора, говорю, Ажа Полторы Ноги с горы снимать. Не хватало еще бедолаге шею себе свернуть. А то мало несчастий на его голову свалилось. Надо, я думаю, ему прозвище менять. Что это такое — Полторы Ноги? И так видно, что он хромой. Прозвище должно больше о человеке говорить. Вот бы его назвать… скажем… Сорок Мучеников. А?

Кай молча смотрел на Оттара — ожидая чего-то. Тот пожал плечами.

— Ладно, — начал северный рыцарь говорить серьезно. — Через пару недель после того, как мы из его деревни ушли, крестьяне и вправду избрали его старостой. Жизнь в деревне и впрямь начала налаживаться, потому как Аж не под себя греб, а за общее дело радел. Только все это недолго продолжалось. Полыхнул в деревне пожар, и почти все дома — дотла… Дом Ажа первым сгорел — с него-то пожар и начался. Тушили, конечно, но в ту ночь ветер был сильный. Сам знаешь, брат Кай, эти хижины деревенские — только искре попасть в застреху… Кое-кто поговаривал, что тот пожар — дело рук бывшего старосты Барбака, да как докажешь? Барбак-то к родне съехал куда-то, с тех пор его и не видели. В общем, родители Ажа и жена с ребятами сгорели. А тут еще и деревенские начали против него роптать: мол, он виноват. Как-никак его хижина первой занялась… Быстро верную службу его земляки забыли. И сместили Ажа. Назначили старостой… — Оттар напрягся, припоминая, — Вака Бешеного, вот. А наш Полторы Ноги после этого родную деревню и покинул. В Дарбион подался в поисках лучше доли. Чуть не дошел — в трактире придорожном весть услышал о том, что его величество Училище открывает. Ну, как, освоил я науку видетьи слышать, а, брат Кай?

Не дожидаясь ответа, Оттар захохотал, вполне довольный собой. Кай кивнул:

— Ажа узнать нетрудно. К тому же пересказанную тобой историю он повторял несколько раз, изливая душу разным людям, пока не началось испытание. А как насчет того человека? — Он указал на валявшегося под кустом невзрачного мужичонку, который не участвовал в испытании по той причине, что, ожидая начала оного, нарезался до полумертвого состояния.

Северянин потер виски.

— Зовут его Шавал, — медленно проговорил рыцарь. — Лет ему… четвертый десяток пошел. Семьи нет. Выпить любит. Судя по цвету лица и неровному храпу — эта привычка вскоре его в могилу сведет. Судя по одежде и обувке — редко в его карманах даже медяки водятся. Ну… вот и все.

— Шавал — левша, — заговорил Кай, — поскольку левая его рука длиннее правой. Характерные мозоли на руках и привычный наклон головы говорят о том, что он привык работать с рубанком. На пальцах — вокруг ногтей — заметные потемнения. Это — следы въевшейся под кожу краски, которой покрывают мебель. Шавал — мебельщик. Вернее, был им — об этом можно судить по тому, что мозоли его застарелые, движения лишены четкости, присущей хорошим мастерам… и еще по тому, о чем он рассказывал своим собутыльникам. Девять лет назад он слыл прекрасным мастером. Половина аристократов Дарбиона заказывала у него мебель. Но — чуть только денег стало немного больше, чем он мог потратить — начал Шавал куролесить. Уже не сам шкафы и кровати мастерил, а на подмастерий всю работу свалил. Так понемногу растерял всех своих заказчиков, потом подмастерья от него разбежались, а потом и мастерскую пришлось отдать за долги, потому что аппетиты свои к вину и женщинам Шавал умерить не хотел. Не так давно он оказался на улице. И с тех пор занимается только тем, что шляется из кабака в кабак да пробавляется попрошайничеством. Впрочем, одно то, что он пришел сюда — значит, что не все для него потеряно.

Оттар скривился.

— Прийти-то пришел, — сказал он, — а что толку? Наугощался и свалился. На кой хрен нам такие рекруты нужны?

— У Шавала, как и у всех прочих, есть шанс изменить свою жизнь, — сказал Кай. — Стоит только постараться.

— Не шибко он старается.

— Ему нужна наша помощь. И он ее получит. Так ты спрашивал меня, освоил ли науку слышатьи видеть? Я скажу тебе: нет. Тебе еще надобно учиться. Как и мне. Постичь эту науку очень трудно, потому что это требует постоянного совершенствования. О скольких из присутствующих здесь ты сможешь рассказать так же подробно, как об Аже?

Северянин задумался.

— Человек десять наберется, — сказал он. — Те, кто больше и громче всех болтали. И те, кого лучше можно было рассмотреть.

— Я смогу — о половине подробно и об остальных — кое-что, — сказал Кай. — Понимаешь теперь?

— Ага, — кивнул Оттар. И вздохнул.

— Снимай с горы Ажа. Пора заканчивать сегодняшний день.

Несколько минут ушло у Оттара на то, чтобы снести на своих плечах к подножию Бычьего Рога Ажа Полторы Ноги, измученного до такой степени, что он едва мог разговаривать. Оказавшись рядом с Каем, парень поклонился — и чуть не упал. Оттар поддержал его под руку.

— Приветствую вас, сэр Кай, — пробормотал Аж. — Простите… я не осмелился подойти к вам раньше.

— Сядь, — ответил ему болотник. — Тебе нужно отдохнуть.

Запыленное и осунувшееся лицо Ажа потемнело еще больше.

— Я не устал! — воскликнул он. — Вернее, не очень устал. Молю вас, сэр Кай, позвольте мне… немного отдышаться и попробовать пройти испытание еще раз!

— Куда тебе! — хмыкнул Оттар. — Ты теперь на ногах еле стоишь!

— У меня еще есть силы! Если б вы меня не сняли с горы, сэр Оттар, я собрался бы с духом и — сумел бы вскарабкаться на вершину! А потом спуститься. Мне всего-то и надо было — найти опору, чтобы прислониться, передохнуть и передвинуть поудобнее узел с камнями.

— Если б я тебя не снял, ты бы грохнулся вниз, — отреагировал на это заявление Оттар.

— Позвольте мне пройти испытание!

— Испытание закончено, — громко произнес Кай.

Слыша этот разговор, люди стали подтягиваться к рыцарям. Аж замолчал, опустил голову. Совершенно обессиленный, он почти что упал на траву.

— Попробуй-то так-то… поелозить по кручам… — обиженно забубнил кто-то, — да еще с ношей на плечах… Мы ж не козлы горные. Мы к таким прогулкам не привыкли. И главное — зачем это все? Рази ж на королевской службе такое пригодится?

— Гвардейцев так не мучают, как нас, — подал голос какой-то тип с косматой шевелюрой, клоки которой падали ему на глаза. — Я-то знаю, сам служил четыре года.

— Чего ж ушел-то? — спросил его кто-то. — Выперли, поди?

— Ничего не выперли! Надо было, значит, вот и ушел, — с вызовом ответил косматый тип.

— А ежели лохмы твои со лба откинуть, не обнаружится там клейма вора? — рыкнул на типа Оттар.

Косматый отреагировал на это предположение следующим образом — отступил назад и смешался с толпой.

К Каю подошел Якоб, сын графа Матиана. За спиной его понуро молчали еще пятеро отпрысков высокородных семейств. Отцы юношей, окруженные слугами, возбужденно переговаривались между собой, бросая на рыцарей Братства Порога враждебные взгляды. И Оттар, и Кай без особого труда могли разобрать, чтотак увлеченно обсуждают благородные господа: они собирались жаловаться его величеству.

— Сэр Кай! — надтреснутым высоким голоском обратился к болотнику Якоб. — Позвольте мне сказать!

— Говори, — разрешил Кай.

— Я хочу вам… то есть мне нужно сказать… То есть я думаю, что выражу общее мнение, если скажу… — Юноша сбился и закашлялся, он явно волновался, говоря с болотником. — Если скажу, что испытание, коему… коего удостоились мы… чересчур сложно для нас. То есть — неоправданно сложно, я хочу сказать.

— Только преодолевая трудности, можно добиться чего-то, — ответил на это Кай. — И чем больше мы усилий к этому прикладываем, тем лучше результат. Следовательно, наилучший результат достигается тогда, когда дорога к нему сложнее всего.

— Да-да, — заторопился Якоб. — Это я понимаю. Но я вовсе не об этом хочу сказать вам, сэр Кай. Я вот о чем… Разве служения его величеству достойны лишь те, кто лучше других приноровились ползать по камням? Неужели достойный муж, постигший множество наук, искушенный в воинских искусствах, — не сумеет быть полезным королю? Получается, только какой-нибудь… горный охотник, привыкший лазать по скалам, но ничего не смыслящий ни в чем другом, имеет право стать рекрутом Училища? Посмотрите, кто прошел испытание! Тупоголовые увальни, все достоинства которых — цепкие пальцы и крепкие икры! Тогда как благородные и высокообразованные мужи, на которых только и может надеяться его величество, с этим вашим испытанием не справились! И это не случайно, сэр Кай! — Юноша воодушевленно выставил к небу указательный палец. — Это потому, что не так надо было испытывать будущих рекрутов!

Толпа мастеровых, деревенских мужиков и нищих одобрительно загудела — видно, каждый имел какую-либо причину причислить себя к «благородным и высокообразованным мужам».

— Можно я скажу, брат Кай? — встрял в разговор Оттар, который за то время, пока слушал выкладки Якоба, успел рассвирепеть до багровости щек. — А то ты начнешь сейчас рассыпаться: ежели да кабы… А я своими словами — чтобы всем было понятно, и высокообразованным, и тем, кто попроще… Чего с ними вообще разговаривать?! Ишь ты — не понравилось им испытание! Вам было сказано — каждый может стать рекрутом. И Бычий Рог преодолеть — может каждый. Нужно было только постараться! Понятно? — рявкнул северянин так, что Якоб и остальные отпрыски знатных семей непроизвольно попятились от него. — А насчет премудростей всяких — которыми некоторые тут хвастались — могу сказать: и я, и брат Кай тоже когда-то ни хрена лысого не умели! Научиться легко! Только прежде надо доказать, что достоин учиться!

— Не каждый на эту гору взберется, — пискнул кто-то, прячась за чужими спинами. — Вон тот хромоногий-то… Весь день бился, а взобраться не сумел. Ну не может хромой по горам скакать. А безрукий — не может плавать. Как с ним-то быть?

Аж, которого невидимый оппонент Оттара имел в виду, поднял голову.

— Я могу! — негромко, но упрямо сказал он. — Могу! Я все могу! Просто… устал, пока добирался сюда. Ежели бы день отдохнул — перемахнул бы эту гору вмиг.

Кай взглянул на парня, улыбнулся.

— Наутро мы снова начнем то же испытание, — сказал он. — С теми, кто явится сюда завтра, чтобы стать рекрутами Училища. Потому что другого пути в Училище — нет. И вы, не поднявшиеся на Бычий Рог сегодня, получите возможность сделать это еще раз. Я обещаю вам, что завтра у вас получится лучше, чем сегодня. А чтобы вы поняли, что я полностью в этом уверен, говорю вам: тем, кто завтра не улучшит свой результат, я предложу по пять золотых гаэлонов каждому — с тем условием, что он, получив деньги, немедленно уйдет прочь.

Некоторые в толпе воспрянули духом, начали переглядываться, не скрывая ухмылок. Бородатый бродяга по прозвищу Гусь, который тоже безуспешно пытался преодолеть подъем на Бычий Рог, расплылся в улыбке.

«Эх, повезло! — подумал он. — Хоть на королевскую свадьбу не попал, так пять золотых ни за что ни про что огребу!»

Аж Полторы Ноги выслушал предложение Кая безо всякого интереса. Лежа на траве, ощущая свое тело как один пульсирующий сгусток ноющей боли, он прокручивал в голове свое восхождение на гору, отмечал ошибки и обдумывал, как не допустить их завтра.

Он не ушел бы отсюда, даже если бы ему посулили и сотню золотых, и две сотни… Быть частью очень важного для всех дела — это желание раз и навсегда наполнило его жизнь. Другой судьбы он себе не желал. Потому что научился понимать: нечто иное — что угодно иное, что представляется значительным для многих людей — ничтожно и преходяще, как грязный мокрый снег под ногами осенним днем.

— Ты чего, брат Кай, тронулся? — шепотом поинтересовался Оттар. — Пять золотых каждому охламону, кто только этого пожелает! Ты чего?

— Они возьмут деньги и уйдут, — сказал Кай, — а на следующий день в каждом кабаке, где они остановятся пропивать золото, будут гудеть о неслыханной щедрости короля. Через несколько дней те, кто ушел, вернутся. И приведут за собою еще людей — многие сотни. Нам нужно спешить с постройкой нашей Крепости, брат Оттар.

— Ты и назавтра собираешься золотом сыпать? — осведомился еще северянин. — Это ж все-таки… Ну, как-то… Больно уж расточительно. Можно было и медяками отделаться, между прочим.

— Золото или медь… — пожал плечами Кай. — В сущности, разница невелика. И то, и другое — просто металл. Но, как ты говоришь, сыпать деньгами я больше не буду. Сегодняшнего раза будет достаточно.

ГЛАВА 2

— Прекрасная? — предложил Эрл.

— Это худшее прозвище, которое может получить королева, — сморщила носик Лития.

— Почему? — удивился Эрл. — Лития Прекрасная… Звучит, по-моему… прекрасно…

— Вот именно, — заявила Лития, — предсказуемо до ужаса. В нашем роду было шесть Прекрасных королев. Илона Прекрасная, Миария Прекрасная, Стилла Прекрасная, Равона Прекрасная, Урсула Прекрасная… Моя мать — Сциллия — тоже была Прекрасной. Когда королева ничем не запоминается за годы своего правления, она становится — Прекрасной. Как еще можно охарактеризовать первую женщину королевства?.. Такие прозвища дает королевским особам льстивый двор, и такие прозвища — пустой звук. Настоящие прозвища, могущие стать твоим вторым именем, рождаются сами собой. Это как бы… оценка того, что ты сделал. Того, что ты заслуживаешь. Могут пройти годы и даже десятилетия, прежде чем твои подданные сумеют оценить тебя. И наградить вторым именем.

— Меня прозвали Эрлом Победителем вскоре после того, как был сокрушен Константин, — сказал Эрл. — Еще до моей коронации. Я вернулся в Дарбион, и, когда следовал к дворцовым воротам, городские улицы вопили на разные голоса: «Да здравствует Эрл Победитель!» Выходит, то, как меня назвали, тоже работа придворных льстецов?

— О нет, — улыбнулась королева. — Ты начал свой путь короля с великого свершения. Не поручусь за то, что твой покойный дядюшка, господин Гавэн, не приложил руку к рождению твоего прозвища, но все равно оно — истинное. Заслуженное тобой.

Король и королева, беседуя, прогуливались по открытой галерее, пронзающей верхние ярусы семи башен северного крыла Дарбионского королевского дворца. Ветер трепал волосы Эрла, завивая пряди вокруг острых зубцов его золотой короны. Волосы Литии были уложены в высокую прическу — концы длинных белых лент, эту прическу удерживающих, взлетали на волнах ветра, как легкие челноки. Пышное платье на юной королеве было тоже белым — расшитое жемчугом, оно сияло под лучами летнего солнца.

Эрл остановился. Остановилась и Лития. Король провел ладонью по волосам своей королевы, пустил между пальцами белые ленты… Он припомнил, как уговаривал Литию не возвращаться после свадьбы к брючному костюму, который он называл про себя «мальчишеским». Это удалось ему без особого труда. Хотя Лития не то чтобы прониклась его убеждениями, что подобная одежда для королевы не подходит, — она просто уступила Эрлу, своему мужу.

— Разве то, что ты прекрасна, — неправда? — спросил король.

Лития, опустив глаза, чуть покраснела.

Удивительно, как все изменилось между ними после свадьбы. Вернее, после первой брачной ночи. Будто они снова вернулись в то блаженное время, когда впервые увиделись, уже заранее зная, что предначертано им быть вместе, быть мужем и женой. Будто и не было того разрушительного вихря, с воем промчавшегося по землям Шести Королевств, разбрызгивающего струи крови и языки пламени, перевернувшего все с ног на голову и надолго разбросавшего их по разным уголкам великого Гаэлона. Как и тогда, в пору мирного правления доброго короля Ганелона Милостивого, прогуливаясь по аллеям дворцового сада, они увлеченно познавали друг друга, так и последние дни и ночи, проводимые по большей части в сумраке опочивальни, они сближались все теснее и теснее. Но теперь сближение это было другое; самое интимное, какое только может быть между мужчиной и женщиной. Новая область отношений открылась им, как открывается прячущийся в скальной расселине горный родник — и они пили из этого родника и никак не могли утолить жажды. И если Эрлу была уже знакома эта жажда и сладостное ее утоление, то для Литии познание вечной тайны, доступное кухаркам и баронессам, нищенкам и королевам, оказалось величайшим откровением, величайшим открытием. Открытием новой жизни.

Смыкая объятия с наступлением темноты и размыкая их поутру, они и днем, одетые, в присутствии других людей, сохраняли в себе очарование ночи. Все, о чем они говорили, — были они сами. Все, о чем они думали, так или иначе касалось их прошлого и их будущего. О настоящем они не размышляли. Они им жили.

В эти дни Эрл был по-настоящему счастлив. Несмотря ни на что, все сложилось так, как и должно было сложиться. Это было счастье устоявшегося покоя — то, что, наверное, испытывает путник в конце долгого пути. И ему казалось, что как-то по-другому в его отношениях с женой уже никогда не будет.

И Лития… Она была так полна своей новой жизнью, что ничего внешнегов себя впустить не желала… Да и не могла. И ей тоже казалось, что и дальше все будет так, как есть сейчас.

— Разве то, что ты прекрасна, — неправда? — снова спросил Эрл, взяв в ладони лицо Литии.

— Не мне об этом судить, — тихо ответила королева.

От резкого и громкого крика, долетевшего откуда-то снизу, она вздрогнула. Эрл поморщился, повернулся на этот крик. Держась рядом друг с другом, супруги одновременно подошли к парапету и глянули вниз.

Далеко внизу, на заднем дворцовом дворе, колыхалась толпа разношерстно одетого народа. Двор этот назывался Грязным. Здесь располагались конюшни, псарни и большой скотный двор, где содержали животных, предназначенных для королевского стола. Здесь же, на Грязном дворе, посреди низких строений, громоздилась невысокая приземистая башня, угрюмо-черная, выстроенная очень давно и уже заметно покосившаяся на один бок. Когда-то в этой башне была казарма дворцовой стражи, но вот уже добрых полсотни лет как помещение казармы перенесли в другое здание. Полсотни лет башня пустовала; до тех пор, пока — двенадцать дней назад — Эрл не отдал постройку под Училище. Король готов был предоставить болотникам здание и получше, но старика Герба чем-то зацепило именно это. Вокруг черной башни и толпился сейчас народ — рекруты королевского Училища. Задрав головы, рекруты наблюдали за тем, как два десятка полуголых людей, связанных попарно длинной веревкой, карабкались на стену башни, на самом верху которой, на разобранной наполовину крыше, стояли рыцари Болотной Крепости Порога — Кай и Герб.

Голову каждого, кто находился близ башни или карабкался на нее, покрывала белая повязка — отличительный знак рекрута Училища. Эрл одобрительно усмехнулся: болотники не посчитали нужным тратить золото королевской казны на пошив формы.

Башню Училища и тот участок галереи, где находились сейчас Эрл и Лития, разделяло около десяти шагов, и крыша башни не достигала уровня галереи примерно на высоту в два человеческих роста. Таким образом, король с королевой и болотники могли даже разговаривать друг с другом, не особо напрягая горло. Глухой гомон толпы здесь, наверху, был почти не слышен. Собственно, во время этой прогулки Эрл и Лития и предполагали посмотреть, как же продвигаются у рыцарей дела с этим Училищем. Правда, заговорившись по дороге, они успели об этом позабыть…

Болотники поклонились королевской чете, как только поняли, что их заметили. Эрл поднял руку, приветствуя рыцарей.

— Не смею вам мешать! — громко проговорил король. — Я только хотел посмотреть — все ли у вас в порядке.

— Вы ничем не помешали нам, ваше величество, — ответил Герб.

— Нужно ли вашему Училищу что-нибудь еще, кроме того, чем вы уже обеспечены? — спросил Эрл.

— Благодарю вас, ваше величество, ничего, — сказал старик-болотник. — Хлеб, овощи и мясо нам доставляются вовремя. А воды вдоволь в колодце близ королевской кухни.

— Эта башня… — произнес король, прищурившись, разглядывая покривившуюся черную громадину, облепленную ползущими по ней людьми, — требует хорошего ремонта. Может быть, все-таки прислать вам каменщиков?

— Они будут только мешать, — покачал головой Герб. — Башню действительно необходимо укрепить, но с этим мы справимся сами.

— Просто невероятно, — проговорил король негромко. — Их всего трое, а они управляются с доброй сотней рекрутов… если только этих охламонов можно называть рекрутами… И не требуют помощи.

— Не вижу в этом ничего невероятного, — пожала плечами Лития.

Улыбаясь, королева разглядывала болотников.

— А где же брат Оттар? — в полный голос поинтересовался Эрл.

— Он у Бычьего Рога, ваше величество, — на этот раз королю ответил Кай. — Проводит испытание с теми, кто явился в последние дни к Дарбиону, чтобы поступить в Училище.

— Что ж… — кивнул Эрл. — Желаю вам удачи, братья!

— Благодарю вас, ваше величество, — откликнулся Кай.

— Благодарю вас, ваше величество, — присовокупил и Герб.

Люди, стоявшие вокруг башни, увидев короля, притихли. Один за другим они стали опускаться на колени. Эрл приветствовал их величественным жестом.

— Да здравствует Эрл Победитель! — заметались по Грязному двору нестройные восклицания.

И тут снова раздался крик, подобный тому, который привлек внимание королевской четы. Это кричал парень, уже почти добравшийся до вершины башни. На голой его спине вздулись неровные бугры мышц — распялив руки, он вцепился пальцами в щели между камнями, одна нога его стояла на неровности камня, а другая судорожно подергивалась, ища опоры. Очевидно было, что парень, уставший от долгого подъема, не видел теперь, за что уцепиться, чтобы подняться выше, — и начал паниковать. Он мельком глянул вниз, искривив шею, и снова завопил.

— Я тебе поору! — хрипло предупредил парня коренастый мужик, сцепленный с ним веревкой. Он находился пониже, но держался прочнее, стоя обеими ногами на большом камне, далеко выдававшемся из стены. — Я т-тебе… Держись, паскуда! Грохнешься, я тебе башку разобью, орясина!

Нелепая эта угроза (ведь сорвись парень, вниз полетели бы оба и, упав с такой высоты, непременно переломали бы себе конечности) никак не подействовала. Рекрут тоненько заскулил, в отчаянии закрутил головой.

Болотники внимательно наблюдали за ним. Каю или Гербу стоило только встать на колени и протянуть руку вниз, чтобы помочь несчастному. Но они этого не сделали.

— Держись, гадюка! — рявкнул мужик и моментально сменил грозный тон на умоляющий. — Ну соберись, миленький… Ну немного же осталось… Козлина ты вонючая…

— Помогите! — заголосил парень, обращаясь явно к болотникам.

— Рекрут Агвар, — заговорил Кай. — Тебе следует опереться на левую ногу, переместить вес тела на левую руку — и приподняться на две ладони, чтобы правая рука угодила в щель.

Голос болотника звучал спокойно и размеренно.

— По… помогите, сэр Кай… — всхлипывая, запричитал парень. — Во имя Нэлы Милостивой, помогите мне!

— Я же помогаю тебе, рекрут Агвар, — с некоторым удивлением отозвался Кай. — Я говорю — нужно опереться на…

— Дайте руку, сэр Кай! — завизжал парень. — Нет мочи держаться уже! Я пальцев не чую! Во имя Нэлы, явите каплю сострадания!

— Ты слышал, что я сказал, — проговорил Кай. — Другой помощи я оказать тебе не могу. Сострадание и состоит в том, чтобы предоставить тебе возможность помочь себе самому. Потому что ты в силах сделать это. Проделав это лишь раз, ты утвердишься в том, что глупо уповать на кого-то, просто боясь добиться желаемого самостоятельно.

— Нет сил! Нет сил, сэр Кай, добрые господа!.. Ежели я одну руку отпущу… — взвизгнул парень, — я сорвусь! Сэр Кай! Добрые господа! Сэр Герб!

— Ах ты падаль болотная! — взревел вдруг его напарник, предпринимая рывок вверх. — Дай только до тебя добраться, скотина, я т-тебе…

Рыча и плюясь от ярости, мужик взобрался повыше.

— Ставь ногу на мое плечо! — рявкнул он. — Ставь, говорю, подлюка!

Парень последовал его совету и, немного опомнившись, все-таки поднял голову и углядел ту щель, о которой говорил ему болотник. Он подтянулся к ней, уцепился… и через пару ударов сердца уже стоял рядом с рыцарями. Вслед за ним вылез и мужик — страшно оскаленный, только присутствием Кая и Герба удерживаемый оттого, чтобы немедленно учинить расправу над своим напарником.

— Рекрут Маар выполнил задание, — ровно проговорил Герб, хлопнув мужика по плечу. — Рекрут Агвар с заданием не справился.

— Слюнтяй он, а не рекрут… — пробубнил мужик. — Я вот как думаю, сэр Герб…

Тяжелый удар о землю и глухой стон, раздавшийся внизу, прервал речь рекрута Маара. Рекруты, те, кто ожидал своей очереди взбираться на стену, и те, кто уже успел справиться с заданием, сочувственно заохали, собравшись вокруг человека, рухнувшего вниз с высоты в три человеческих роста.

— Рекрут Барац выполнил задание, — спокойно прокомментировал Кай.

Проводив взглядом четверку мужиков, уносивших рекрута Бараца, прижимавшего к груди неестественно вывернутую руку, Эрл покачал головой.

— Как это понимать? — проговорил он. — Этот… Барац просто свалился, как куль с мукой, — и он выполнил задание?

Болотники услышали короля, хотя он не повышал голоса.

— Рекрут Барац, ваше величество, перерезал веревку, связывавшую его с напарником, — объяснил Герб. — Перерезал тогда, когда понял, что вот-вот сорвется и утянет напарника за собою.

— Однако он не взобрался на вершину башни, — возразил король. — Что — насколько я могу судить — и является условием выполнения задания. Это… просто милость рекруту за его добросердечие?

— Вовсе нет, ваше величество, — сказал Герб. — Давая это задание рекрутам, мы имели целью научить их доверять и помогать тому, с кем делаешь одно общее дело. Барац до того, как стал рекрутом, долгое время работал на западе королевства, в шахтах Глубинных Троп. Там этот урок усваивается быстро. Если будешь думать только о себе — погубишь и себя, и своих товарищей…

Эрл задумчиво потер подбородок. Потом взял Литию под руку. Король и королева двинулись дальше по галерее.

Довольно долго они молчали. Кажется, Эрл ждал, что скажет Лития. Но та ничего не говорила.

— Сокровенная Крепость — это утопия, — произнес наконец Эрл. — Может быть, у моих братьев и получится воспитать из некоторых рекрутов — людей Долга, но пропустить через Училище всех людей Шести Королевств… или даже одного только Гаэлона… это все равно что попытаться просеять через сито пески орабийских пустынь.

— Ты не веришь в Сокровенную Крепость? — подняла брови Лития.

— Откровенно говоря… нет, не верю. Не совсем верю.

— Создание Крепости — трудное дело, — сказала королева. — Очень трудное. Невероятно трудное. Самое трудное, какое только можно вообразить. Но — не невозможное. Потому что основное, чему учат на Туманных Болотах, — поверить в собственные силы. Когда ты понимаешь, что для тебя нет ничего невозможного, тогда и получаешь право называть себя рыцарем-болотником.

Эрл промолчал.

— Вот странно, — продолжала между тем Лития. — Ты не вполне поверил в злонамеренность Высокого Народа, но отказался от союза с эльфами. И утвердил создание Училища, хотя не очень-то веришь в успех предприятия болотников… Все твои действия как бы… осознанны только наполовину…

Эрл остановился и обернулся к своей жене.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, и голос его прозвучал резковато.

— Только то, что сказала, — пожала плечами жена.

Эрлу показалось, что на дне ее глаз блеснула льдинка.

— Мой Долг — чересчур тяжел, Лисичка, — не отдавая себе в том отчета, он впервые назвал так Литию при свете дня. — От моих решений и действий зависят жизни многих тысяч людей. И теперь скажи мне, могу ли я, зная это, предпринимать что-либо, не колеблясь и не сомневаясь?

— Но ведь ты… — Лития говорила очень тихо. — Ты… продолжаешь колебаться и сомневаться и тогда, когда решение уже принято…

— Очень часто на принятие решений дается слишком мало времени. Наступает такой момент, когда…

Громкий торопливый топот позади не дал королю договорить. Обернувшись, Эрл и Лития увидели пажа Бастиана, пухлого мальчишку лет десяти, который отличался тем, что, несмотря на внешность неповоротливого увальня, всегда и всюду поспевал первым. Быть Бастиану лучшим из пажей всех Шести Королевств, если б он не входил в число тех людей, для которых исполнить поручение быстро не всегда означало исполнить поручение качественно.

— Ваше величество! — размахивая руками, кричал Бастиан. — Ваше величество! Скорее, ваше величество!

За несколько шагов до короля паж опомнился и попытался остановиться, но скорость, с которой он бежал, оказалась столь велика, что мальчишка, споткнувшись, покатился по полу.

— Ваше величество! — выдохнул он, ткнувшись носом в королевские сапоги. — Там… такое случилось!..

— Поднимись и говори толком, — велел Эрл.

— Его поймали, ваше величество! — вскочив на ноги, радостно сообщил Бастиан. — Прямо так — р-раз, и все! И поймали! И пикнуть не успел, родненький, как скрутили его! Одним махом!

— Кого поймали и скрутили? — смеясь глазами над сбивчивой скороговоркой пажа, переспросила Лития.

— Его! — торжествующе выкрикнул Бастиан и вдруг осекся. — Забыл имя… — промямлил он. — Имя такое дурацкое у него… я и забыл. Как сюда бежал — помнил, а как шмякнулся…

— Окажется, что напрасно меня взбаламутил, всыплю дюжину плетей пониже спины, — не совсем, впрочем, серьезно пообещал Эрл.

Вслед за мальчишкой уже бежали придворные. Вид у них был взволнованный и растерянный. За придворными громыхали кольчугами и алебардами стражники.

— Действительно, случилось что-то важное, — проговорила Лития.

Эрл двинулся навстречу придворным.

— Он там, ваше величество! — крикнул бежавший первым. — Внизу, в Парадном зале! Прикажете спустить его в подвал?

— Да кого спустить в подвал?! — рявкнул Эрл.

— Его самого, ваше величество, — сообщил придворный, метнув на Бастиана быстрый взгляд. — Которого поймали…

— Клянусь, если этот балаган продлится еще мгновение, плетей придется отведать не одному только пажу, — пообещал король.

Тогда придворный, ссутулившись, приблизился к Эрлу и, оказавшись к нему вплотную, выпрямился и встал на цыпочки. И с опаской прошептал на ухо королю:

— Нельзя вслух называть его имя, ваше величество, когда он здесь… Все так странно… Как бы это не оказалось ловушкой. Но мы… я распорядился принять все необходимые меры безопасности… Это я распорядился, ваше величество! Барон Валисиан, ваше величество, если вы вдруг запамятовали моеимя…

— Я помню твое имя, Валисиан, — кивнул Эрл. — Помню и то еще, что ты ведаешь дворцовыми винными погребами. Поэтому никакого права распоряжаться насчет мер чьей-либо безопасности, кроме своей собственной, ты не имеешь. Где капитаны стражи? Где генерал Айман?

— Капитаны… — промямлил барон и вяло махнул рукой куда-то себе за спину. — Там они… Не подоспели. А сэр Айман… Он уже извещен. Наверное…

Король обернулся к подоспевшим стражникам и ткнул пальцем в барона Валисиана. Барон тотчас был взят под стражу.

— Держать до моего распоряжения, — приказал Эрл. — Я еще подумаю, как научить сэра Валисиана не путать свои обязанности с обязанностями других. Ваше величество… — обратился он к Литии, — вам лучше удалиться в свои покои. В Парадном зале, куда я сейчас отправлюсь, возможно, и на самом деле небезопасно.

— Я смогу постоять за себя, ваше величество, — серьезно ответила Лития. — К тому же, что мне может грозить, если вы рядом со мной? Позвольте мне пойти с вами.

Эрл мгновение помедлил и разрешающе кивнул.

Связанный человек оказался стар и худ. Сохранившиеся на висках и на нижней части затылка волосы были стянуты в тонкую белую косичку. Растрепанная борода связанного пестрела пятнами: мутно-ржавыми разводами начавшей уже сходить краски и ярко-алыми потеками крови.

Связанный лежал на каменном полу Парадного зала. Веревки окутывали его тщедушное тело плотным коконом от плеч до щиколоток — хватило бы и пятой части этих веревок, чтобы надежно обездвижить старика.

Когда в Парадный зал вошли король и королева, придворные поспешно подняли схваченного и поставили его на ноги. Многочисленные стражники, оттесненные вельможами в сторону, растерянно переглядывались. Там же, в сторонке, стояли и несколько угрюмых капитанов дворцовой стражи, явно подоспевшие к месту происшествия уже тогда, когда процедура пленения оказалась законченной.

Услышав приветствия, обращенные к королевской чете, связанный с трудом разлепил распухшие веки. Кончик свороченного набок носа дрогнул. Шевельнулись и расплющенные в синие лепешки окровавленные губы. Но старик не проронил ни слова — в рот его глубоко и крепко был забит кляп.

Эрл не сразу узнал пленника. Нахмурясь, он внимательно вглядывался в изуродованное лицо. А Лития, как только увидела связанного, вскрикнула от изумления. Глаза ее вспыхнули.

— Убийца! — выдохнула она и подалась вперед — в инстинктивном порыве то ли ударить старика, то ли плюнуть в него.

Эрл перевел взгляд на свою королеву, потом опять на связанного. И вдруг вскрикнул:

— Гархаллокс!

— Убийца… — глухо повторила Лития.

Придворные загомонили все разом:

— Он проник во дворец через Черные ворота!..

— С обозом рыбы!..

— Он смешался со слугами!..

— И, прокравшись туда, куда черни путь закрыт, передвигался безлюдными коридорами!..

— Еще бы! Он прекрасно знает каждый закоулок дворца!

— Он постарался изменить внешность!.. Он сам на себя непохож!

— Он задумывал страшное коварное преступление, ваше величество!..

— И если бы не я!..

— Если бы не я, ваше величество!..

— Это я его узнал, ваше величество!..

Эрл поднял руку, и гомон тут же смолк.

— Отдаю должное вашей храбрости, благородные господа, — произнес он. — Осмелиться напасть на одного из самых могущественных магов Шести Королевств…

— Он хотел обмануть нас, прикидываясь обыкновенным замарашкой! — хвастливо заявил кто-то, не понявший иронии, сквозившей в словах короля. — Только с нами этот номер не прошел! Нет! Не на того напал, грязный колдун!

— Довольно глупый ход для выдающегося мага — прикидываться замарашкой в самом сердце Дарбионского королевского дворца, — заметил Эрл. — Даже самый недалекий шпион сообразил бы, что в приличном камзоле он бы выделялся здесь гораздо меньше…

Весть о том, что в Дарбионский королевский дворец явился Гархаллокс, распространялась по дворцовым залам и коридорам со скоростью лесного пожара в ветреную погоду. В Парадный зал с каждой минутой стекалось все больше и больше народа. Гархаллокс и королевская чета оказались окружены плотным кольцом людей. Кое-кто из слуг даже карабкался на колонны, пронзавшие пространство зала, чтобы рассмотреть того, перед которым еще недавно трепетал весь Гаэлон. Среди толпы замелькали бело-синие колпаки магов Сферы Жизни. Их было немного, тихих пришибленных старцев, сумевших пережить и жестокое время власти Константина, и безжалостный разгром первым министром Гавэном когда-то великого Ордена Королевских Магов. И хоть пора гонений уже миновала — маги старались не обращать на себя внимания, держались за спинами вельмож и стражников. Только вытягивали шеи, чтобы хоть одним глазком глянуть на легендарного чародея Гархаллокса, одного из тех, кто стоял во главе жуткого Круга Истины, тайной организации, положившей начало небывалой кровавой смуте на землях Шести Королевств…

По знаку Эрла изо рта Гархаллокса вытащили кляп. Великий маг тут же утробно закашлял, заплевал кровью. С последним плевком вылетел из его рта и неслышно ударился о плиты пола кривой обломок зуба.

— Я не ждал тебя, Гархаллокс, — проговорил король. — Признаться, я думал, что тебя давно нет в живых.

Король смотрел на мага с задумчивым интересом.

— Как видите, ваше величество, я жив, — скрипучим голосом произнес архимаг.

— Зачем ты проник в мой дворец? — осведомился Эрл. — На военное вторжение твое появление непохоже… Что привело тебя ко мне?

— Велите развязать меня, ваше величество, — потребовал вдруг Гархаллокс. — Я пришел с миром… — Он огляделся по сторонам, с трудом поворачивая шею, зацепил в толпе взглядом кого-то — очевидно, одного из вельмож, избивавшего его с особым усердием. — Если бы я задумал недоброе, что помешало бы мне применить свою силу? Уж что-что, а скользить по теням, не видимым никому, — я умею. Умею и превращать кости своих обидчиков в жидкий огонь…

Пространство вокруг Гархаллокса, после того как он проговорил последнюю фразу, стало быстро расширяться. Пара вельмож, державших связанного мага, нетерпеливо задергались, явно намереваясь перепоручить эту роль кому-нибудь еще.

— Развязать, — приказал Эрл.

Когда на Гархаллоксе разрезали веревки, он чуть не упал.

— Подать сюда кресло, — приказал Эрл. — Я разрешаю тебе, маг, сидеть в моем присутствии и в присутствии ее королевского величества Литии… Прекрасной. Но это право ты получаешь только на сегодняшний день.

Собравшиеся в Парадном зале удивленно зашуршали. Лития с тревогой взглянула на своего супруга:

— Ваше величество, что вы делаете? Перед вами убийца Ганелона Милостивого, убийца моего отца! На его руках — кровь тысяч и тысяч подданных нашего королевства!

— Ваш отец, ваше величество, — спокойно обратился к Литии маг, опускаясь в глубокое кресло, которое ему подставили, — погиб во имя свободы людей. Я не хотел его смерти, но вышло так, что эта смерть стала необходимой для всего человечества. Иногда нам приходится делать то, чего мы вовсе не хотим. Но сделать это нам велит наш Долг.

— Сейчас ты будешь распространяться о том, как уважал и любил отца, — в тон ему заговорила Лития. — И о том, чего тебе стоило перешагнуть через эту любовь и это уважение…

— Ничего подобного, — улыбнулся разбитыми губами Гархаллокс. — Я никогда не любил вашего отца. Ганелон Милостивый был правителем… дряблым. Никаким. Но и он не заслуживал смерти. Просто так было нужно.

— А ты не боишься, что я сейчас убью тебя, Гархаллокс? — спросила вдруг Лития. — Убью голыми руками?

Эрл взял свою королеву за руки.

— Успокойся, — прошептал он ей в лицо. — Успокойтесь, ваше величество, — сказал громче. — А ты, маг, попридержи свой поганый язык. Пока его тебе не обрезали.

Гархаллокс снова улыбнулся. Непонятно было, отчего он держит себя так… не тревожась и с вызовом.

— А со мной в вашем дворце тоже не церемонились, — сказал Гархаллокс. — Я шел сюда, не скрываясь. Шел через Черные ворота, это правда. Потому что ни через какие другие, ваше величество, меня не пустили бы, а мне не хотелось препираться со стражей. Я спокойно добрался до самого Парадного зала — когда меня узнал один из твоих вельмож, барон Валисиан. Вы бы видели, как вытянулось его лицо! Точно он встретил привидение. Хотя, наверное, в тот момент он так и подумал… Досточтимый сэр Валисиан вопил, будто ему поджаривали пятки, и к нам сбежались все, кто находился поблизости. Когда досточтимый сэр Валисиан и все прочие немного оправились от испуга и вновь обрели возможность соображать, я попытался их успокоить, сообщив, что не собираюсь использовать магию. Тогда-то все и началось… На меня накинулись и вельможи, и стражники… Последних, впрочем, быстро оттеснили. Кто-то сзади хлопнул мне палкой по голове, и на какое-то время я потерял сознание. Очнулся тогда, когда меня, уже связанного, месили кулаками, ногами и тростями, словно тесто. Вот и все, ваше величество… Остальное вы знаете.

— Ты не сказал главного, Гархаллокс. Зачем ты пришел ко мне? — спросил король.

— Я пришел, чтобы служить вашему величеству, — ответил маг, — и всему великому королевству Гаэлон.

Уголок рта Эрла дернулся.

— Избави меня боги от такой службы, которую ты сослужил своему прежнему господину, Ганелону Милостивому, — сказал король.

— Я желаю говорить с вами наедине, ваше величество, — заявил Гархаллокс, оставив эту реплику короля без внимания.

Вельможи заахали, пораженные такой наглостью. Королева Лития сжала побледневшие губы. А король только усмехнулся… Затем двери Парадного зала распахнулись. Сопровождаемый десятком капитанов дворцовой стражи, в зал ворвался генерал Айман. Мечи некоторых из капитанов были обнажены, и в руках самого генерала блестел клинок. Впрочем, Айман, окинув взглядом запруженное людьми пространство зала, быстро оценил обстановку. Он бросил меч в ножны (его примеру тут же последовали капитаны) и поклонился королю.

— Прошу милости вашего величества, — выговорил он. — Я спешил сюда так быстро, как только мог… Гонцы застали меня уже у городских ворот — я собирался покинуть город, чтобы эти два дня провести, охотясь в Волчьем лесу…

— Самую ценную дичь, сэр Айман, ты упустил, — усмехнулся Эрл. — Гончие загнали зверя и… едва не разорвали его на части. Ты как раз кстати. Очисти этот зал от праздных зевак и распорядись, чтобы меня не беспокоили до особого моего распоряжения. Да… и пусть принесут еще два кресла!

— Будет сделано, ваше величество, — поклонился генерал.

Вельможи, принимавшие участие в задержании Гархаллокса, вознамерились было остаться в Парадном зале, но король ясно дал понять, что под «праздными зеваками» подразумевает и их тоже. Когда в зале остались только король, королева, маг и несколько стражников у дверей, разговор продолжился.

— Я знаю, что произошло той ночью, двенадцать дней назад, в опочивальне вашего величества, — негромко сказал Гархаллокс. — Не спрашивайте, как мне это удалось… такое мне вполне по силам. Следовательно, знаю и то, что вы приняли решение до времени оставить происшествие в тайне. Именно поэтому я попросил у вас аудиенции без лишних глаз и ушей.

Эрл медленно кивнул, постаравшись ничем не выдать волнения, охватившего его при этом сообщении. Он со своей королевой сидел в креслах, поставленных слугами напротив кресла, занятого магом.

— Среди приближенных ко мне — шпион? — только и поинтересовался он.

— О нет, ваше величество, — расслабленно шевельнул кистью Гархаллокс. — По крайней мере, мне ничего об этом не известно. Для получения сведений я использовал… свои средства.

— Значит, прежде чем решиться прийти сюда, — проговорил король, — ты наблюдал за жизнью во дворце. Ты явился открыто, зная, что рано или поздно тебя остановят на пути к моему королевскому величеству. И ты дал себя избить, хотя легко мог этого избежать. Такое поведение… несколько настораживает, Гархаллокс.

— Такое поведение вполне понятно, — прежде чем ответил маг, произнесла Лития. — Господин Гархаллокс стремится заслужить доверие вашего королевского величества.

— Когда-то… — заговорил маг, — в те времена, когда я был архимагом Сферы Жизни и главою Королевского Ордена Магов, подобное происшествие посчитали бы немыслимым. Чтобы обычный человек с улицы попал во дворец и свободно разгуливал по его коридорам… Об этом мало кто знал, но все входы и выходы дворца тщательно охранялись — не стражниками, нет, ибо обмануть человека ничего не стоит. Паутина множества заклятий висела над Дарбионским королевским дворцом, позволяя Ордену Магов наблюдать за происходящим. Таким образом, королевской семье никак не могли грозить неожиданные вторжения незваных гостей. Эту систему разработал я… совместно с тогдашним первым министром господином Гавэном, покойным дядюшкой вашего величества…

— И эта система помогла взбунтовавшимся магам быстро захватить власть во дворце, подавив сопротивление верных слуг короля Ганелона, продолжил за Гархаллокса Эрл.

— Эта система была мощным оружием, — не сбился маг. — А вам ли не знать, что оружие — всего лишь оружие. И его легко повернуть против кого угодно. Дело не в этом. Дело в том, что время правления его величества Ганелона Милостивого было временем расцвета Королевского Ордена Магов. И это во многом моя заслуга… А то, что осталось от Ордена сейчас… и Орденом-то назвать нельзя. Я пришел, чтобы служить вам, ваше величество. Я нужен вам.

— Он имеет наглость еще и набивать себе цену, — проговорила сквозь зубы Лития, глядя на Гархаллокса с ненавистью. — Не понимаю, как вообще с ним можно разговаривать…

Маг подался вперед. Несколько алых капель упали с его губ на плиты пола.

— Хотите, я расскажу вам о себе, ваше величество?.. — Он обратился к королеве. — Я родился и вырос в месте, где когда-то находился великий город Тлиперере, созданный магами древности. Слышали ли вы о нем? Уверен, что слышали. Этот город был истинным воплощением человеческой мечты. И погиб тысячи лет назад — тогда, когда бушевала Великая Война.

— Зачем ты рассказываешь нам об этом? — удивился Эрл. — Легенды о сказочном Тлиперере, городе-мечте с его хрустальными башнями, каналами, наполненными благоуханным вином, дорогами, которые двигались сами, подчиняясь желаниям ступившего на них человека, — знает с детства каждый в Гаэлоне. Люди создают подобные сказки для того, чтобы хотя бы в них сбывались их желания.

— Это не сказка! — повысил голос Гархаллокс. — Тлиперере существовал на самом деле! Вам бы спросить об этом у ваших… бывших союзников, ваше величество. Они бы без труда припомнили, как их боевые горгульи крушили когтями хрустальные шпили, как по улицам с самодвижущимися дорогами рыскали их серебряные волки, как огонь пожирал волшебные сады, а в каналах с вином плавали человеческие трупы! Они бы припомнили это, только вряд ли поведали бы об этом вам! Тлиперере создавался целыми поколениями магов, и я — один из потомков этих великих чародеев прошлого, в моей семье предания о городе-мечте бережно хранились сотни и сотни лет, передаваясь от отца к сыну. Как передавалась и ненависть к Высокому Народу, лишившему нас… и все человечество — воплощенной мечты. Мы-то знали, что Тлиперере — вовсе не сказка… Время шло, и нас, знающих истину, оставалось все меньше и меньше. И я… Я оказался последним. Последним из Тлиперере… Как и все в моем роду, я стал магом. Признаться, я не блистал талантами, но я был упорен и трудолюбив. И добился многого. Потом меня нашел Константин… — Гархаллокс вздохнул. — На землях всех Шести Королевств такие выдающиеся личности, как он, появляются раз в тысячу лет… Вопреки строгим запретам, он изучал все четыре Сферы магического искусства сразу — и, объединив знания Сфер, сумел обрести небывалое могущество… И узреть картину мира, недоступную прочим. Он понял, кто и зачем в незапамятные времена наложил запрет на изучение более чем одной Сферы. И узнал врага. И решил бороться с ним. Во всех Шести Королевствах он искал тех, в ком еще тлела ненависть к эльфам, ненависть, не угасшая за долгие годы, прошедшие со времен Великой Войны. Так появился Круг Истины. О, это были славные годы! Мы трудились неустанно, готовя рождение нового мира. Рождение царства людей! Но… всему этому не суждено было сбыться. Константин оказался заключен в темницу собственной мощи… и стал чудовищем. Я понял, что он обречен, задолго до того, как вы, ваше величество, и ваши… — маг скрипнул уцелевшими зубами, — ваши союзники… разгромили его войско в Предгорье Серых Камней Огров. Но я все равно оставался с ним, потому что мне некуда было больше идти и нечего было делать. Моя жизнь — с того самого момента, когда я встретил Константина, посвящена лишь одному — борьбе за свержение подлой власти Высокого Народа над человечеством. Освободить людей от эльфов — вот чего я желаю и к чему стремлюсь.

Гархаллокс прервался, перевел дыхание и заговорил снова:

— После того как мне пришлось бежать из Дарбиона, я думал, что все кончено. Скитаясь по Гаэлону, я каждый день ждал, что меня настигнет мстительная рука эльфов — как случилось со всеми, кто так или иначе был причастен к Кругу Истины. Попав в Крафию, я стал свидетелем того, как это благословленное Сафом Безмолвным королевство погибает, пожираемое ордами горных варваров Линдерштерна, направляемых эльфами. Мне удалось выбраться оттуда обратно в Гаэлон. И здесь я узнал о том, что в Дарбионе снова появились те, кто противостоит Высокому Народу. И это вдохнуло в меня жизнь… — Гархаллокса словно прорвало, речь его стала быстра и сбивчива, слова прыгали с губ вперемежку с капельками крови… — Я готов служить вам, ваше величество. Я берусь восстановить Орден Магов, ваше величество! Я обещаю сделать его сильнее, чем когда бы то ни было, — и я смогу это сделать. Смогу! Я вижу, что времена изменились, ваше величество, я вижу, что люди начали прозревать. Я вижу, что вы, ваше величество, стали прозревать. Позвольте мне служить вам, ваше величество. Я не потребую никакой платы, ничего не потребую… Умоляю, позвольте мне служить вам. Или… Или велите казнить меня. Зачем мне моя жизнь, если вы отвергнете меня? Один я не смогу сделать ничего. А больше никого, кроме вас, повелителя Гаэлона, во всех Шести Королевствах…

Гархаллокс замолчал внезапно, не закончив фразы. Лицо его застыло и потемнело — на несколько мгновений. А потом угасшая было надменная враждебность снова стала разгораться в его глазах. А Лития теперь смотрела на мага иначе. Словно не удержав бурно выхлестнувшиеся из него чувства, он приоткрыл для королевы истинную свою сущность — сущность человека, всего себя посвятившего одному-единственному делу, важнее которого он ничего не знает. Лития никогда не думала об убийце своего отца в таком ключе… Она неожиданно ощутила в нем… то, что постоянно ощущала в болотниках. Внутренний несгибаемый стержень, пылающую жаром сердцевину… Истинный источник великой силы человека. Этот источник давным-давно открыли в себе рыцари-болотники. Этот источник уже начал приоткрываться в ней самой и в северном рыцаре Оттаре. Но этого источника пока не чувствовал в себе ее супруг, Эрл.

Лития взглянула на короля. И произнесла:

— Поступайте как должно, ваше величество. В словах этого человека нет лжи, и доводы его ясны и понятны. Он безусловно может быть полезен. Но… этот человек все же противен мне… по причине, понятной всем нам. Что, в сущности, неважно. Поступайте так, как лучше для королевства.

Эрл отвел взгляд от Литии. Кажется, он и не собирался просить у супруги совета — как ему быть с предложением Гархаллокса. Уголки рта короля дернулись вниз.

— Я подумаю над твоими словами, маг, — сказал он. — А пока что… ты останешься во дворце. Но не вздумай злоупотреблять моим доверием! Ты не гость здесь. Но и не пленник. Ты будешь находиться под наблюдением в покоях, которые тебе выделят. Тебе запрещается покидать эти покои. Тебе запрещается разговаривать с теми, кто будет прислуживать и охранять тебя. Я дам знать, когда твоя судьба решится.

Гархаллокс вскинул голову и дерзко усмехнулся.

— Что ж, — ответил он. — Это, пожалуй, лучше, чем ничего… Но хуже, чем то, на что я рассчитывал.

Щеки принцессы снова покраснели от гнева. Эрл даже привстал. Первым его порывом было — схватить наглеца за бороду, стащить его с кресла и швырнуть на пол. Но вдруг он понял… Он все понял: почему Гархаллокс явился во дворец открыто и — как сразу догадался Эрл — просто спровоцировал свое избиение. Почему Гархаллокс, предлагая королю свои услуги, которые, если говорить откровенно, трудно переоценить, не ставит никак выгодных для себя условий… И вдруг, прерывая дерзкие речи, принимается умолять и говорить о том, что в случае непринятия его на службу готов безропотно принять казнь… И главное, Эрл понял надменность, пропитавшую лицо и речи мага, надменность, которую тот даже не пытался скрыть. Гархаллокс презирал его, короля Гаэлона. Презирал за то, что Эрл получил свою власть с помощью Высокого Народа, за то, что долгое время Эрл поступал так, как велели ему ненавидимые магом эльфы. Презирал яростно, но… король Гаэлона сейчас являлся тем единственным человеком, который был нужен ему, бывшему архимагу Сферы Жизни Гархаллоксу. Единственным, кто имел возможность сделать так, чтобы жизнь мага вновь наполнилась смыслом…

Что на самом деле руководило Гархаллоксом? Долг служить людям, как он сам говорил? Или страсть — пронесенная через века в крови поколений ненависть к Высокому Народу? Об этом надо было подумать… Хотя… И то, и другое было сейчас одинаково кстати.

Эрл лукавил, когда говорил, что не ждал Гархаллокса в своем дворце. Не так давно он думал о бывшем архимаге Сферы Жизни. Королю жизненно необходим был маг уровня Гархаллокса. Королевский Орден Магов действительно нуждался в восстановлении, ибо находился в крайне плачевном состоянии. Про себя король уже все решил — стоять Гархаллоксу снова во главе Ордена. Но… пусть он немного потомится в ожидании, пусть умерит гордыню и поймет: все будет именно так, как пожелается ему — королю Гаэлона, Эрлу Победителю.

Эрл кликнул ратников у дверей Парадного зала, приказал вызвать троих стражников. Затем, вдруг подумав о чем-то, велел позвать к себе еще и генерала Аймана.

Явившиеся стражники встали у кресла Гархаллокса, но тот отчего-то не спешил подниматься — будто имел к королю еще какое-то дело. Вслед за стражниками вошел сэр Айман. А с ним — сэр Кай и сэр Герб. Лица болотников были строги и озабоченны, что неприятно насторожило короля. Лития поднялась навстречу рыцарям.

— Сэр Кай и сэр Герб, — сказала королева. — Позвольте представить вам господина Гархаллокса. Мага, когда-то являвшегося правой рукой известного вам узурпатора Константина. После поражения, которое потерпел Константин в Предгорье Серых Камней Огров, господин Гархаллокс, опасаясь справедливого возмездия, бежал из Дарбиона и скрылся… Теперь он вернулся, чтобы предложить его величеству свои услуги по восстановлению Ордена Королевских Магов.

Кай кивнул, выслушав Литию.

— Господин Гархаллокс опытный и сведущий маг, к тому же обладающий талантом управления людьми, — сказал болотник. — И дело, которому посвятил свою жизнь, он полагает своим Долгом.

— Поэтому господин Гархаллокс — лучший кандидат на место главы Ордена Королевских Магов, — сказал Герб.

Гархаллокс, кряхтя и морщась, поднялся с кресла.

— Я несказанно рад видеть тех, о ком столько слышал, — кажется, с вполне искренним воодушевлением произнес он.

Но болотники его словно не заметили. И маг снова опустился в кресло.

Лития положила руку на руку супруга, словно говоря: «Вот видишь…» Эрл ответил ей легким пожатием пальцев. Он догадался, что королева обратила внимание болотников на Гархаллокса только для того, чтобы узнать их мнение относительно появления мага в Дарбионе. Большого удовольствия от этой догадки король не испытал. По-прежнему его жена считала мерилом всего и вся рыцарей Болотной Крепости. Но ведь главным человеком в королевстве являлся он сам, не так ли?

Впрочем, нельзя сказать, что Эрл не испытал некоторого облегчения от того, что болотники одобрили предстоящее назначение мага. Он и сам собирался посоветоваться с ними. Но… он — это он. Советоваться можно с кем угодно, а право принятия окончательного решения принадлежит все-таки королю. Но Лития полагала точку зрения брата Кая или брата Герба — истиной, не требующей никаких дальнейших обсуждений.

Герб между тем странной крадущейся походкой двинулся наискосок через весь зал, надолго замирая у каждой из колонн, точно колонны были струнами, протянутыми от пола к потолку, и старик мог почувствовать их колебания: по крайней мере, такое сравнение пришло на ум Литии, когда она стала наблюдать за Гербом. Кай — он остановился неподалеку от дверей — медленно поднял к своему лицу сложенные ковшом ладони и почти неслышно что-то зашептал.

Все, заметившие непонятное поведение болотников, удивленно замерли. А Гархаллокс вдруг встревожился — даже привстал, опершись руками о подлокотники кресла.

Эрл вопросительно поглядел на Литию. Та едва заметно пожала плечами. Она тоже не имела понятия, чем заняты Кай и Герб. Король собирался уже прямо окликнуть болотников, но тут к нему обратился генерал дворцовой стражи сэр Айман:

— Чего изволите, ваше величество?

— Чего изволю?.. — вздрогнул Эрл и нахмурился, припоминая. — Ах да… Вы уже определили тех, кто виновен в том, что посторонний беспрепятственно проник во дворец, сэр Айман?

— Я не знаю имен всех виновных, — ответил генерал, выражением лица давая понять, что он как раз занят этим делом. — Но узнаю в самом скором времени.

— Как только узнаете, — распорядился король, — гоните их в шею с королевской службы.

Генерал вздернул брови.

— Но, ваше величество, — несмело проговорил он, — не слишком ли строго вы караете? Господин Гархаллокс — искусный маг. Он мог использовать свои силы, чтобы проникнуть незамеченным.

— Он не применял магию.

— Но… такому могущественному магу вовсе не обязательно произносить заклинание, дабы повлиять на действительность. Вы же знаете… опытный чародей одним лишь взглядом способен заставить посмотревшего на него человека тут же забыть все, что тот видел. Может быть, ваше величество, достаточно понизить провинившихся в должности? А рядовых стражников выпороть плетьми на заднем дворе?

«Все как всегда, — утомленно подумал король. — Кто-то из виновных — родственник генерала… Или родственник приятеля генерала. Или ставленник того, у кого генерал в долгу…»

— Гнать в шею, — резче повторил король.

Он посмотрел на Кая. Тот, закончив шептать, дунул в свои ладони. Странный приглушенный гул пошел по залу — будто долетел откуда-то издалека удар колокола. Седобородый Герб, только услышав этот звон, остановился и, оскалившись, всплеснул руками. Из-под ногтей старого болотника потекли густые струи черного дыма.

Впрочем, Эрл не мог видеть Герба — тот находился у него за спиной. Герба увидел Гархаллокс. Маг, округлив глаза, встал на ноги.

— Постойте! — сорвавшимся голосом выкрикнул он. — Я прошу вас, не надо!

Лития тоже вскочила, инстинктивно ища у пояса рукоятку несуществующего меча.

Эрл, непонимающе глядя то на Гархаллокса, то на Литию, все же договорил только что пришедшую ему в голову мысль:

— Если они пожелают вернуться на королевскую службу — добро пожаловать в Училище. Нынче каждому по силам заработать право служить моему величеству… И, кстати, не по должности бдительный сэр Валисиан тоже… В чем дело, господин Гархаллокс?

— Ваше величество!.. — воскликнул маг.

Но договорить не сумел.

Кай с силой дунул в свои ковшом сложенные ладони, оттуда к потолку рванул столб серого дыма, мгновенно закрутившегося в воронку. Высокий потолок тотчас заволокло серыми клубами. И короткий нечеловечески-низкий рев сотряс зал. Рев был так оглушительно громок, что воспринимался как вполне материальная субстанция — будто громадный черный валун рухнул на пол.

Какая-то стремительная темная фигура выскользнула из клубов серого дыма под потолком — и заметалась между колоннами, словно гигантская перепуганная птица. Впрочем, кроме болотников, вряд ли кто-то из присутствующих в зале мог бы увидеть эту фигуру — с такой невероятной скоростью она двигалась.

Эрл и сам не понял, как в его руке очутился меч. Свободной рукой он обнял Литию и закружился на месте, пытаясь высмотреть предполагаемого врага. Перекошенные лица стражников замелькали перед ним. Он увидел, как генерал Айман ползал по полу, ловя подпрыгивающий, убегающий от него меч, — и только тогда понял, что пол зала трясется, словно по нему колотят молотами невидимые великаны. А потом Эрл увидел Гархаллокса. Бывший архимаг стоял, попирая ногами обломки кресла, и что-то кричал, воздев руки. Кровь брызгала из его разбитого рта, но ни слова из того, что он кричал, слышно не было. И Эрл осознал, что он вообще ничего не слышит. Это было очень странное ощущение — все вокруг вертелось абсолютно бесшумно. Должно быть, рев, ударивший с потолка, оглушил его.

Не отпуская Литию, король рванулся к магу. Тот заметил это, отшатнулся и, не удержавшись на ногах, упал. В это мгновение Эрл почувствовал, что Лития, вцепившись ему в локоть, пытается его остановить. Первой мыслью короля было — это Гархаллокс пленил ее разум, сделав королеву своей невольной союзницей. Но, обернувшись к Литии, Эрл понял, что это не так. Лития предостерегающе кричала ему что-то, чего он не слышал, и указывала наверх.

Король задрал голову, одновременно вскинув над головой клинок, чтобы защитить и себя, и жену от возможной опасности…

Под потолком билось в воздухе какое-то существо, словно сотканное из косматых лоскутов белесого тумана. Две дымных плети удерживали его. Конец одной плети являлся продолжением руки Герба, конец другой — руки Кая.

Оба болотника медленно вращали кистями рук, точно наматывая плети на кулак, — и существо, судорожно извиваясь, опускалось все ниже и ниже.

— Остановитесь… — проник в уши короля крик Гархаллокса, такой тихий и бессильный, что казалось, он шел из-под толщи воды. — Остановитесь, прошу вас…

— Это он болотникам, — догадался Эрл и вдруг услышал собственный голос. Оказалось, он произнес то, о чем думал, вслух.

Существо, опускаясь, слабело все больше. И окружающая действительность постепенно обретала привычные очертания. Пол больше не сотрясался. Дымная завеса под потолком рассеивалась… Стражники сбились в кучу, ощетиненную поблескивающими клинками. Генерал Айман поймал-таки свой меч и теперь шел к королю на подгибающихся ногах осторожно, будто каждый миг ожидал того, что жуткая свистопляска начнется снова.

И лучше стало слышно то, что, надрываясь, кричал Гархаллокс:

— Он пришел с миром! Сэр Кай! Сэр Герб! Он не тот, кого вы видите в нем! Он — другой! Он — враг Высокому Народу! Он пришел, чтобы предложить вам свои силы и свое знание!

Болотники, обменявшись взглядами, резко дернули свои плети — одновременно каждый на себя.

Существо грянуло на каменные плиты пола. Ошметья тумана разлетелись во все стороны, как перья подбитой птицы, и растаяли в воздухе… И тогда все, кто был в Парадном зале, увидели на полу стиснутого дымными плетями эльфа — без маски, с оплавившимися волосами, безобразно налипшими на голову, почти обнаженного, перепачканного копотью, — эльфа, неподвижно лежащего в какой-то изломанной позе, точно поверженная статуя древнего божества.

От изумления Лития вскрикнула. Эрл сжал зубы, удобнее перехватил рукоять меча. А стражники разразились испуганными криками. Большая часть из них, побросав мечи, ринулась в сторону выхода, но несколько — остались в зале, стянув вокруг короля и королевы плотное кольцо. Кай мельком оглянулся на тяжелую двустворчатую дверь, выплюнул несколько хриплых слов — дверь с треском захлопнулась за спинами беглецов, и выросшие прямо из напольных плит черные колючие стебли закрыли собой дверные створки.

На долгих три удара сердца установилась ломкая, будто осенний лед, тишина. Слышно было лишь, как глухо шипели магические плети, которыми болотники удерживали своего пленника. Потом Герб размеренно произнес:

— Действительно, это создание нельзя считать Тварью. Оно — не дитя Высокого Народа. Оно… другое, я чувствую это.

— Кто ты такой и как твое имя? — выкрикнул Кай.

Плененный поднял голову. По лицу его то и дело пробегала мутная рябь, и оттого нельзя было понять — красиво это лицо или отталкивающе.

— У меня нет имени, — негромко и певуче произнесло существо, показав из-за тонких губ острые и мелкие клыки. — Я — Не Имеющий Имени. Я пришел с миром.

ГЛАВА 3

Рекрут королевского Училища Гором глотнул из фляги и сморщился — вода оказалась теплой и отдающей тухлятиной. Через силу глотнув еще пару раз, он вылил остатки воды себе на голову, покрытую белой повязкой.

— Вот печет, — фыркнул рекрут, бросив флягу ее владельцу, худосочному пареньку, который, тяжело дыша, сидел на корточках рядом с ним. — На камнях яичницу жарить можно…

Паренек подобрал флягу, опрокинул ее над пересохшим ртом, надеясь смочить его хотя бы каплей, — и обиженно сморщился. Фляга была совершенно пуста.

— Чего рожу кривишь? — строго прикрикнул на него Гором. — Камни рассыпал? Рассыпал. Надо было узел покрепче вязать. Вали теперь вниз, собирай камни заново. Ну, поворачивайся!

Вздохнув, паренек начал спуск… А Гором, выпрямившись на валуне у самой вершины горы, упер руки в бока, наблюдая за тем, что творится внизу.

Ну и народищу стеклось к Бычьему Рогу! На две большие деревни хватит, наверное. Если всем взяться — так они эту гору по камешкам разберут за полдня. Такое бы испытание положили кандидатам в рекруты, вот бы смеху тогда было… Но испытание осталось прежним, и людишки карабкались на вершину Рога, кряхтя под тяжестью узлов и мешков, набитых камнями. Кто помоложе, поздоровее и половчее, преодолевали препятствие с первого или со второго раза. Остальные оставались у подножия горы на ночевку, чтобы на следующий день повторить попытку. Некоторые жили здесь по несколько дней. В окрестностях Бычьего Рога появились шалаши и палатки, предприимчивые торговцы из города каждый день привозили сюда на телегах хлеб, мясо, овощи, вино и пиво.

Мастер Кай и старший мастер Герб (так они сами велели называть себя — без «сэров», без «господ» и прочего) управлялись с рекрутами на Грязном дворе. А мастер Оттар ведал первым испытанием. Только разве один человек с такой прорвой народа совладает? Вот и второй день уже как начал мастер Оттар брать с собой к Бычьему Рогу помощника-добровольца из числа рекрутов. Вчера Гором такую возможность прозевал, а сегодня с утра сделал так, чтобы первым попасться северянину на глаза. Обязанности рекрута Горома на Бычьем Роге были нехитрые — следить за тем, чтобы все шло по правилам. Народишко-то жуликоват. Кто-то мешок свой или узел травой набивал вместо камней. Кто-то нанимал здоровягу какого-нибудь, чтобы тот — вроде бы как самостоятельно штурмуя вершину Рога — на самом деле помогал своему хозяину. А самые хитрожопые умудрялись ночью взбираться на гору налегке, набивать узел на самой вершине и прятаться там между валунами до утра. Когда с первыми лучами солнца на горе появлялись люди, они незаметно покидали свои убежища — и начинали спуск по ту сторону Бычьего Рога, довольные тем, что вдвое облегчили себе задачу… В это утро мастер Оттар троих таких гавриков отловил… Ну и еще Горому нужно было снимать с валунов тех, кто совершенно обессилел или поранился. В общем, ничего сложного.

Куда проще, чем в Училище. Задания-то эти, которые мастера выдумывали, Гором проходил без особого труда. Ну что там такого — камни тягать с места на место. Кучу громадных булыжников высотой с человеческий рост перетаскивали с одного конца Грязного двора на другой, — Гором за пару часов управился, а другие целый день валандались…

Или по тонкой жердочке ходить, провешенной меж двух столбов на порядочной высоте, — с этим Гором тоже легко совладал, вспомнив, как в детстве по заборам лазил. Или еще кое-что: мастера ставили рекрутов в пары и заставляли одного кидаться камнями в другого. Гором, будучи сопляком, таким манером подшибал соседских кур и уток, чтобы отнести их в лес, поджарить там и полакомиться. Так что тому, в кого он швырял камни, пришлось туго — редкий снаряд не попадал в цель. Зато потом, когда «охотник» и «жертва» поменялись ролями, пришлось несладко и самому сыну кузнеца. Обозленный и окровавленный его напарник старался изо всех сил. Несколько раз Горому не удалось увернуться, и он на своей шкуре ощутил, каково приходилось тем курам и уткам…

Конечно, выпадали задания и посложнее: например, третьего дня учил мастер Кай рекрутов подкидывать в воздух один за другим камни, подкидывать и ловить, чтобы камни не падали. Называлась такая штука — жонглирование… Выговорить еще труднее, чем исполнить… Впрочем, Гором быстро научился жонглировать сначала двумя, а потом тремя камнями, но переходить к четырем и пяти, как делали другие, не спешил. Нарочно то и дело ронял камни. Хотя мастер Кай говорил, что задание будет считаться выполненным лишь после того, как рекруты сумеют удерживать в воздухе сразу по десять камней, Гором надеялся, что уж до такого-то не дойдет… Рано или поздно мастера про эту блажь забудут — и наконец перейдут к тому, ради чего сын кузнеца и решил задержаться в Училище: обучению рекрутов искусству боя. Подождем. Попридуриваемся пока, покидаем камешки… Ему бы только эту науку освоить, и больше ничего не надо. Никакой королевской службы, ну ее к псам… Вольные леса и проезжие дороги, по которым путешествуют жирные купчики, ждут Горома…

А вот влезть на верхушку башни в связке с напарником — это оказалось легче легкого. Привязали к Горому какого-то хиляка, тот его на себе и вволок на крышу, приказав заранее: будешь дергаться — придушу. Виси знай. Тот и висел.

Короче говоря, задания — это ерунда для Горома. Самое поганое то, что мастера сразу поставили дело в Училище таким образом, что ни одному из рекрутов ни минуты поваляться в тенечке было нельзя. То воду носи, то двор мети, то овощи режь для похлебки… да еще и разговоры пошли, что вот-вот рекрутов заставят башню разбирать и заново складывать, чтобы еще сто лет простояла. А от такой работы сыну кузнеца и дома кисло было. Для того он, что ли, деревню свою покинул, чтобы здесь вкалывать?

Потому-то нынешней ночью прокрался к лежанке того парня, который помогал мастеру Оттару накануне. И, как мог доходчиво, объяснил, почему наутро с северянином к Бычьему Рогу пойдет именно он, Гором.

Парень, показывая, что понял, изо всех сил кивал головой. Говорить он в тот момент не мог. Трудно говорить, когда твое горло сжимает сильная ручища…

…Гором обернулся на свист. Мастер Оттар, показавшись на валуне неподалеку, призывно махнул ему рукой. Гором, ловко скользя по камням, добрался до северянина.

— Звали, мастер? — осведомился он.

— А то что — просто так руками махал? — подтвердил Оттар, глядя на рекрута с одобрением — тот за сегодняшний день приноровился лазить по кручам еще лучше прежнего. — Как, сильно устал?

— Да нисколько! — преувеличенно бодро отозвался Гором.

Мастер Оттар, простецкий детина, лишь на несколько лет старше самого Горома, нравился сыну кузнеца много больше двух других мастеров. Мастер Кай хоть и был с виду одних лет с Оттаром, но, по мнению Горома, чересчур важничал, вел себя так, словно ему по меньшей мере годов сорок или пятьдесят. А по отношению к старшему мастеру Гербу рекрут вообще испытывал почти что суеверный ужас, старался не попадаться тому на глаза.

— Хорош, — оценил Оттар, быстро оглядев Горома с головы до ног. — Здоровый парнина… Толк из тебя будет. Ежели, конечно, сам того захочешь. Теперь вот что — иди на ту сторону горы, собирай тех, кто прошел испытание. Таких уже с полсотни набралось. Вернее, сорок четыре человека. Считать хорошо умеешь?

— А то ж! — гордо ответил Гором. — Давно уж научился. Папаша учил, еще маленького. Чего тут сложного? Главное, до десятка выучить, а там уж — только десятки и складывай. До скольки хошь считать могу.

— Вот и валяй. Посчитай всех, только не ошибись. Построй в две шеренги по двадцати одному человеку в каждой и веди к Училищу. Понял?

— Чего не понять… — ответил Гором внезапно севшим голосом.

Вот это да! Его, сына кузнеца, да главным назначают — над целой полусотней! Конечно, временно, но разве это важно… Ай да мастер Оттар! Разглядел в нем достойного. Вот бы деревенские посмотрели на него, как он шествует во главе шеренг!

Сердце Горома колотилось бешено, когда он спускался к подножию Бычьего Рога. Он торопился — и сам не знал почему — так, что несколько раз едва не сорвался. Спустившись, бросился бегом к тому месту, где сгрудились новоявленные рекруты Училища, но… пробежав совсем немного, опомнился и зашагал медленно, с достоинством.

Рекруты сидели и лежали на траве, возбужденно переговаривались, часто смеялись — радовались тому, что (как они наивно полагали) главные трудности уже позади.

Гором подошел поближе и остановился. Поправил белую повязку на голове и скрестил на груди руки. Он ожидал, что при его появлении новички тут же повскакивают на ноги, но этого не произошло. Кое-кто оглянулся на него — и все.

— Ну, гады… — скрипнул зубами Гором. — Сейчас узнаете… Встать! — гаркнул он так громко, что едва не сорвал горло. — Встать, кому сказано!

Новички замолчали. И, удивленно переглядываясь, стали один за другим подниматься на ноги. Сын кузнеца даже вздрогнул, впервые испытав сладостное чувство власти над другими. Ничего подобного он раньше не ощущал. Это чувство было похоже на… радость от победы в трудной драке… только гораздо сильнее и приятнее.

— Меня зовут рекрут Гором, — сурово сдвинув брови, объявил парень. — Запомните с первого раза, дважды повторять не буду. Сейчас вы построитесь и… Кому там еще не ясно, что я приказал — встать! — рявкнул он, углядев, что кто-то до сих пор сидит на травке, продлевая мгновения блаженного отдыха. — По-другому объяснить?! Это я мигом! Ежели слова не понимаете, кулаками объяснять буду! Ты, лысый, не прячься за спинами, я тебя вижу! Встать, говнюк! А ты, борода, чего рот раззявил? Дома на лавке жопу чесать будешь, а здесь тебе не дом, понял?! Значит, сейчас вы построитесь в две шеренги, и я поведу вас в Дарбион, в Училище. Всем ясно?

— Ясно… ясно… — вразнобой прогудели несколько человек.

— Ну, ежели ясно, тогда и начнем, — отрубил Гором.

Полсотни пар глаз смотрели на него: внимательно, испуганно, недоуменно, ожидающе… И вдруг Гором смешался. Одно дело: приказать подняться на ноги, совсем другое — превратить эту толпу в две одинаковые шеренги. Как это сделать-то? Оказывается, командовать вовсе не так просто…

— Это… — буркнул он. — Сейчас… половина из вас в одну сторону… А вторая половина, значит, в другую…

Толпа беспорядочно заколыхалась сама в себе. И стала рассыпаться на множество кучек.

— Да не так! — заорал Гором. — Вот бараны! Сказал же вам — одна половина — туда, другая — сюда!

— Рекрут Гором! — К сыну кузнеца, сильно хромая, направился невысокий худощавый парень. — Позволь, я помогу. Лучше так сделать: вызывай по двое, и каждую следующую пару ставь в затылок предыдущей. Как раз две шеренги и получится.

Гором едва не выругался от изумления, узнав этого хромого недоноска. Он же явился к Бычьему Рогу в день первого испытания! Гором прекрасно помнил, как парень корячился на горных валунах, тратя на каждый шаг вверх столько сил, сколько ему самому понадобилось, чтобы преодолеть весь путь. Это что же — все шесть дней, которые прошли с той поры, когда Гором стал рекрутом, этот огрызок упрямо пытался пройти испытание? И — прошел? Да не может такого быть. Наверняка как-то исхитрился обмануть мастера Оттара. И теперь еще имеет наглость вылезать с советами! Внутри у рекрута все зачесалось от предвкушения забавы.

— Ишь ты… — прищурился Гором. — Думаешь, всех перехитрил? Нет, урод, не на тех напал. Нас, рекрутов королевского Училища, так просто не проведешь.

— О чем ты, рекрут Гором? — удивился парень.

— Сейчас поймешь, недоносок, — пообещал Гором. — Ну-ка, подойди сюда…

Он подался вперед, чтобы схватить хромоного задохлика за ворот грязной заплатанной рубахи, но тот вывернулся из-под его руки. Моментально озлившись, Гором пнул паренька, целя ногой в живот, но этот калека успел отскочить назад — несмотря на хромоту, движения парня были точны и ловки. «Пожалуй, он и на самом деле сумел пройти испытание», — подумал Гором. Но это уже было неважно. Не дав себя ударить, парень тем самым глубоко оскорбил сына деревенского кузнеца. А сносить оскорбления Гором не привык.

Новички зашумели, окружили Горома и хромоногого парня.

— Покажи ему, Полторы Ноги! — выкрикнул кто-то.

— Полторы Ноги, ты бы утекал лучше! — последовал еще один совет.

Гором знал толк в драках. Предположить, чтобы задохлик по прозвищу Полторы Ноги одолел его, он, конечно, не мог. Но покончить с ним надо было быстро и красиво. Не хватало еще прыгать здесь, пытаясь нанести точный удар — на потеху новичкам. И сын кузнеца решил применить свою любимую тактику.

— Успокойся, — крикнул хромоногий. — Чего ты взъелся-то на меня? Я не хочу с тобой драться, успокойся!

«Я тебя сейчас успокою…» — подумал Гором, а вслух сказал, остановившись и разведя руками:

— Кому ты нужен, хрен убогий, руки об тебя марать…

Гором ожидал, что после его слов парень, подумав, что драка не состоится, потеряет бдительность и не успеет углядеть летящий к нему кулак. Вот тогда-то Гором и ломанет… Но произошло неожиданное. В глазах Полторы Ноги вспыхнули обида и злость. Он без слов бросился на противника. Левую сторону лица Горома вдруг ожгло как огнем. Парень отскочил, сжимая кулаки, и лишь тогда сын кузнеца осознал: он только что у всех на глазах получил от этого недоноска, который и плевка-то его не стоит, хорошую оплеуху.

Взревев, Гором ринулся на парня. Замахнувшись правой рукой, он в последний момент ударил левой — целя хромоногому в правый бок, под ребра. После такого удара, как хорошо знал Гором, человек валится с ног как подкошенный. И полдня надо стараться, чтобы привести его в чувства. Но задохлик Полторы Ноги как-то умудрился вертануться, и удар пришелся по его тщедушному тельцу вскользь. Впрочем, такому доходяге и этого оказалось достаточно. Парень прокатился по земле добрый десяток шагов. Гором собрался было одним прыжком настичь его и добить, но внезапно нутром ощутил опасность. А обернувшись, наткнулся взглядом на мастера Оттара.

Тот стоял, уперев руки в бока, и смотрел на Горома в упор, серьезно и без улыбки.

— Значит, с первого раза ты не понимаешь… Придется тебе еще один урок преподнести. Чтоб ты уж точно понял.

Сначала Гором не сообразил, что мастер имеет в виду. А потом догадался: северянину, видно, старший мастер Герб о той драке, случившейся шесть дней назад, рассказал. Понял Гором, что сейчас отхватит и от этого мастера — на этот раз прилюдно. И захлестнул рекрута страх. Он втянул голову в плечи и забормотал что-то, смысла чего и сам не понимал… Но Оттар не стал его бить. А задохлик Полторы Ноги медленно поднялся, откашлялся, отплевался — и вдруг снова бросился в драку.

— Стой! — рявкнул Оттар.

Парень замер, тяжело дыша, морщась и кренясь на правый бок.

— Мастер Оттар! — собравшись с духом, заговорил Гором. — Я ж это… по справедливости… Он же ж нас всех обманул, потому как — такому недоделанному испытание не пройти! Я его хотел к вам доставить, а он кулаками начал сучить. Вот, все они подтвердят, так оно и было!

Новички молчали.

— Аж Полторы Ноги испытание прошел, — сказал Оттар медленно, точно думая о чем-то другом, — и получил право называться рекрутом Училища. Так… Ты стой здесь, — ткнул он пальцем в Горома. А ты поди сюда, — поманил северянин Ажа. — У тебя, кажись, получится…

Они отошли в сторону на несколько шагов: мастер Оттар и Аж Полторы Ноги. Гором остался стоять, окруженный новичками. Он не смел ни на кого поднять глаза, потому что казалось ему: как только он встретится с кем-нибудь взглядом, сразу хлестнет ему в лицо издевательский смех. Лишь раз он оглянулся на северянина и задохлика: Оттар втолковывал нечто Ажу, еще и показывая что-то руками, ногами, головой, всем телом…

Горому показалось, что прошло никак не менее двух часов, когда его окликнул Оттар:

— Рекрут Гором!

— Да, мастер Оттар! — встрепенулся сын кузнеца.

— Давай-ка, — сказал Оттар Горому, подталкивая к нему Ажа.

— Но, мастер Оттар…

— Никаких «но», — отрезал северянин и повторил. — Давай-ка.

Горому не надо было пояснять, что означает это «давай-ка». Он медленно двинулся на парня, ожидая какого-то подвоха со стороны Оттара. Но северянин подчеркнуто держался поодаль, не выказывая никакого желания ввязываться в схватку. Аж скользнул вперед, проделав короткий выпад кулаком. Сын кузнеца легко ушел от выпада, в свою очередь ответив размашистым ударом. Аж тоже уклонился, и тоже — без видимых усилий. Они обменялись еще несколькими ударами, как бы ощупывая друг друга. Понемногу настороженность Горома проходила. А вот гнев разгорался все сильнее и сильнее. Подумать только — его заставляют всерьез биться с этим карликом, с этим недоноском, с этим наглым выскочкой-уродом!

И он решился. Памятуя о ловкости Ажа, он не стал пытаться подловить его на точный удар. Начал действовать наверняка.

Рекрут Гором, приблизившись на нужное расстояние, прыгнул на рекрута Ажа, широко раскинув руки. При всем старании у парня не получилось бы уйти от такого захвата. И в момент, когда на костлявой спине Полторы Ноги сомкнулись крепкие пальцы Горома, — последний испытал настоящее наслаждение. Одного движения хватит, чтобы затрещали эти хлипкие ребрышки, чтобы они сломались, острыми осколками пробуравив внутренности колченогого наглеца… Не торопясь, стараясь прочувствовать миг победы и насладиться ею, Гором начал давить противника…

Аж отчаянно рванулся в медвежьем захвате, подгибая локти, стараясь высвободить прижатые к бокам руки. Это ему удалось лишь частично — он сумел поднять правую руку на уровень груди. Теперь кулак его упирался противнику в живот, а локоть — в предплечье. Гором ухмыльнулся при мысли о том, что сейчас Полторы Ноги рванется еще раз и, возможно, выпростает руку совсем. А дальше что? Будет совать свой кулачок ему в лицо? Ну нет, даже этого Гором теперь не допустит. До хруста сжав своего врага в гибельных объятиях, сын кузнеца откинул назад голову, чтобы с размаху врезать лбом в переносье Ажу.

И тут что-то вдруг лопнуло в брюхе Горома. Сила ушла из его тела, руки разжались сами собой, ноги стали деревянными, а из утробы поднялся к горлу упругий ком. Гором плашмя грохнулся о землю. Все тело его сводило судорогой, перед глазами плыло, в брюхе творилось вообще нечто невообразимое — словно стая жаб елозила там, ожесточенно суча лапками, чтобы выбраться через горло наружу. Его вырвало, но облегчения он не испытал. Наоборот, стало еще хуже. Он закрыл глаза, чтобы не так тошнило, но его вырвало снова, и во рту стало жечь от едкого желудочного сока. И тогда же Гором ощутил, что штаны его мокры, а задница и задняя часть бедер испачканы в чем-то липком и теплом. В нос ударила вонь, и — как плохо Горому ни было — он все же сообразил, что воняет это вовсе не рвотой… С великим трудом он повернулся на бок. И, с мукой открыв глаза, увидел, что над ним стоит Аж, держит перед лицом кулак, из которого торчит указательный палец, — и оторопело на этот палец смотрит.

Вокруг оглушительно гоготали.

— Видали! — разобрал Гором в этом гоготе чей-то восторженный визг. — Одним пальцем! Одним пальцем этого здоровягу в брюхо ткнул, тот и сомлел…

— Гляди, обделался! Честное слово — обделался!

— Эх, и воняет же… Ну и вонь… Сейчас меня самого вывернет.

— А это он нарочно дриснул, — авторитетно заявил кто-то, — чтобы, значит, его больше не трогали…

От невыносимого позора Гором зажмурился.

Но сильный толчок в бок заставил его снова открыть глаза. Теперь над ним стоял мастер Оттар.

— Тебе брат Герб объяснял, да ты, видно, не понял, — начал говорить северянин, и многоголосый шум сразу стих. — Попробую теперь я — по-простому. Считаешь себя сильнее других, потому что на тебе мяса больше наросло? Твое мясо легче легкого и одним пальцем одолеть. Истинная сила в другом…

Оттар замолчал и молчал довольно долго, пока новички снова не начали гомонить. Только Аж не произносил ни слова. Видимо, до сих пор был ошарашен тем, что так запросто — толчком пальца — победил здоровенного Горома.

— Вы все здесь, — заговорил снова Оттар, — пока еще одинаково слабы. Поэтому нет смысла трясти друг перед другом своим мясом. Как стать по-настоящему сильным — этому-то мы и должны вас научить. Понял теперь?

— По… понял… — простонал Гором, ничего не поняв.

— А теперь вставай… вытряхни из портков все, что там ненужного… Утри рожу и веди новых рекрутов в Училище, — сказал Оттар и пропал из поля зрения рекрута.

Гором попытался встать, и это у него получилось. Для того чтобы поднять глаза на новичков, ему понадобились все его душевные силы. И он был по-настоящему поражен, когда увидел, что никто уже не смеется. Но, случайно зацепив взглядом Ажа, Гором затрясся от ненависти.

Ух, этот недомерок! Из-за него это все случилось, из-за него! Это он во всем виноват! Гадина колченогая!

«Пресветлые боги! — беззвучно взмолился сын кузнеца. — Вайар Светоносный! Милостивая Нэла! Великий Андар Громобой! Дайте напиться его крови, а потом делайте со мной что хотите!»

— Тот, кто приходит с миром, не скрывает себя с помощью магии, — сказал Эрл.

— Это мера предосторожности. Я не мог знать, как примут меня… и господина Гархаллокса. Ведь мой облик напоминает облик эльфа… Хотя половина крови, которая течет во мне, человеческая. Отпустите меня! — прерывисто выпел полукровка, обращаясь к болотникам. — Ваша магия причиняет мне боль…

— Мы будем удерживать тебя столько, сколько продлится действие заклинания, — сказал Кай. — За это время мы должны узнать, что ты такое и чего от тебя ждать. Освободить тебя здесь, среди людей, которым ты можешь причинить вред, мы не вправе.

— Люди не враги мне! Я не собираюсь причинять им вред!

— Говори кратко и по существу, — сказал Герб. — Сила Серых Плетей иссякает, и времени у тебя мало.

Полукровка, растянутый на полу дымными плетями, мучительно поморщился. Видно было, что от малейшего движения и даже от каждого слова ему больно.

— Я — Не Имеющий Имени, — проговорил он. — Я — плод любви Далирибиуса, Звездного Лучника, Играющего На Струнах Лунного Света и госпожи Милины, фрейлины ее величества королевы Шафталии Снежноволосой…

— Впервые слышу о королеве с таким именем, — проговорила Лития. — Каким королевством она правила?

— Название этого королевства вам ничего не скажет, ваше величество. Оно погибло в годы Великой Войны, и люди не сохранили памяти об… Имбусе.

Эрл и Лития переглянулись.

— Полукровок, подобных мне, — продолжал Не Имеющий Имени, — Высокий Народ истребил вскоре после Великой Войны. Нас отыскивали и уничтожали безо всякой жалости — потому что само наше существование оскорбляло эльфов. Посудите, ваше величество… — полукровка выгнул шею так, чтобы взглянуть на короля, — как бы люди относились к уродам, которые рождались бы от противоестественной связи человека и пса?.. Мне удалось выжить. Долгие сотни лет я скитался по землям людей, постоянно страшась того, что меня однажды найдут и… убьют. Я никогда не был в Тайных Чертогах и вынужден был жить так, как живут люди. Годы шли, и я старел. Вне Тайных Чертогов время идет по-другому. Здесь, в мире людей, жизнь моя летит к финалу в десять раз быстрее. В конце концов я понял, что мне осталось совсем немного — каких-нибудь пять-шесть тысяч лет. Высокий Народ никогда не признает меня за своего. Людям я тоже не мог открыться, потому что тогда и эльфы смогут меня увидеть. Влачить жалкое существование изгоя и дальше — до тех пор, пока я не исчерпаю положенный мне срок, — вот и все, что мне оставалось. Но я… я решил бороться. За свое право войти в Тайные Чертоги и жить там той жизнью, которой я достоин. Но войти в Чертоги я могу лишь в том случае, если они опустеют. Я объявил войну Высокому Народу, но не мог победить… Против эльфов я был беззащитен и безоружен. Но я стал искать оружие, и я нашел его…

Пока он говорил, дымные плети слабели, утончались — и обвисали. Болотники уже не пытались натягивать их, потому, возможно, что не хотели испытывать их прочность. И Не Имеющий Имени получил возможность опустить руки, уперев их в пол, и выбрать для себя позу поудобнее.

— За то время, пока я скитался среди людей, я заметил одну закономерность, — заговорил он свободнее и громче, — Высокий Народ последовательно и скрупулезно изымает из мира людей тех, кто мыслит иначе, чем другие; тех, кто способен выдумать что-то новое. Все это могло означать только одно: эльфы не хотят, чтобы человечество развивалось. Вот в чем их слабое место! Сильное человечество — и есть оружие, могущее сокрушить Высокий Народ.

— Мне нравится то, что ты говоришь, — произнес Герб.

Судя по лицу королевы, ей тоже пришлись по душе слова полукровки. Эрл, наблюдая за пленником, хмурился.

Истончавшие плети еще держали руки Не Имеющего Имени, но уже совсем не мешали ему двигаться. Приободренный реакцией Герба, он приподнялся и сел, скрестив длинные ноги, положил руки на колени.

— Я начал действовать, — говорил он. — Опережая эльфов, я находил выдающихся магов, историков, математиков, механиков, поэтов, алхимиков, астрономов… Я укрывал их в месте, куда никогда не смог бы проникнуть ни один из представителей Высокого Народа. Там они жили и творили, ни в чем не зная нужды. Умирали одни, оставляя после себя свои изобретения и записи, а я приводил других… Это тайное место я назвал — Скрытая Библиотека. Со временем Библиотека стала настоящей сокровищницей знаний. Признаться, иногда меня поражало величие человеческого гения — многие вещи и устройства из тех, что хранились в Библиотеке, были выше моего понимания. Даже моего понимания!

— Это так, ваше величество! — встрял в речь полукровки Гархаллокс — маг сидел прямо на полу, широко раскинув ноги; он затрудненно дышал и, морщась, мял ладонью свой балахон на груди. — Мне самому удалось побывать в Скрытой Библиотеке… К сожалению, сразу перед тем, как она перестала существовать…

— Она перестала существовать? — живо переспросил Эрл, явно заинтересовавшийся этой частью рассказа Не Имеющего Имени.

— Увы, это так, — ответил полукровка. — Эльфы обнаружили Библиотеку… по вине одного из ее Хранителей. Им удалось перебросить туда ратников Линдерштерна, и… Я уже ничего не смог сделать. Если бы попытался… я бы погиб сам. Да… Скрытая Библиотека, которую я создавал сотни лет, теперь уничтожена, и все те сокровища, что хранились в ней, уничтожены также. И, когда это произошло, я думал, что все кончено. Все, для чего я жил и на что надеялся, — пошло прахом. Но, как и досточтимый господин Гархаллокс, я прослышал о переменах в Гаэлоне. И вот мы здесь.

Плети почти истаяли, превратившись в призрачные нити. Не Имеющий Имени выпрямился (глядя на него, с трудом поднялся на ноги и архимаг) и, с высоты своего роста окинув взглядом присутствующих, закончил — несколько более высокопарно, чем того требовал момент:

— И я, и досточтимый Гархаллокс — мы всю жизнь сражались за то, за что теперь приготовились сражаться вы. Мы потерпели поражение в этой войне, но мы не сломлены. Сама судьба свела нас вместе, ваше величество… досточтимые рыцари… И значит, предначертано нам отныне биться бок о бок.

Договорив, Не Имеющий Имени встряхнул руками, как бы ожидая, что призрачные путы тотчас спадут с него. Но дымные плети, напротив, потемнели и стали толще, обретя материальность. Полукровка поднял брови, поджал тонкие, точно нарисованные на белом лице губы… но ничего не сказал.

Генерал сэр Айман и его стражники смотрели на происходящее во все глаза. Мало кто из них понимал, о чем здесь вообще говорят. Но на лицах тех, кто понимал, отражался страх.

— Я не верю своим ушам… — криво усмехнулся Эрл, явно начинающий произносить какую-то фразу.

— Позвольте, ваше величество? — почтительно прервала его Лития. И, получив разрешение, задала вопрос Не Имеющему Имени: — Скажи нам, как так получилось, что Высокий Народ истребил всех полукровок, а ты — выжил? Где ты прятался?

Не Имеющий Имени чуть помедлил прежде, чем начать говорить. Очевидно, совсем не такой реакции он ожидал на свою речь.

— Я избрал своим убежищем человеческий разум, — ответил он.

— Говори яснее, — потребовала Лития.

— И короче, — добавил Кай.

На лбу юного рыцаря вспухли капли пота. Рука Герба, с которой текла одна из дымных плетей, удерживающих полукровку, подрагивала. Болотникам было непросто не давать заклинанию угаснуть. Но они не собирались освобождать своего пленника. Тот понял это. И в глазах его, нечеловечески громадных, замерцали алые огоньки тревоги.

— Это трудно объяснить даже сведущему магу, — заговорил он. — Я научился… сливаться с избранным мною человеком. Целиком — и телом, и духовной сущностью. Человек оставался самим собою, он говорил, действовал и даже мыслил, как и раньше, но… в нем был я. Я мог просто дремать в его разуме, лишь наблюдая за происходящим через его глаза, а мог и управлять его телом и его помыслами. За века своих скитаний я довел это искусство слияния до совершенства. Только так я мог утаиться от всеведущих эльфов, только так я мог выжить. Со временем я приноровился, покидая очередное тело, забирать с собой память того, кто носил меня в себе. Это очень полезно — постепенно накапливать в себе чужой опыт. Сейчас я даже затрудняюсь сказать, память скольких людей содержит мой разум. Я владею доброй сотней языков, на половине из которых, правда, люди уже не говорят. Я знаю тысячи заклинаний, я умею вытесывать скульптуры, обжигать горшки, свободно владею многими видами оружия, могу играть на любом музыкальном инструменте, слагать баллады… Всего и не перечислишь.

— А что делалось с человеком, когда ты покидал его? — спросила Лития.

Полукровка досадливо поморщился — как морщится взрослый, пытаясь объяснить ребенку то, что тот понять еще не в силах:

— Он оставался жить во мне. Своей памятью, мыслями, чувствами… А его тело… В конце концов, это всего лишь человеческое тело, хрупкая, несовершенная оболочка, обреченная на распад после короткого мига существования.

— Подумать только… — негромко выговорила Лития, повернувшись к Эрлу. — Тысячи лет он ходил по земле… Сколько же людей он загубил, чтобы сохранить собственную жизнь?..

Полукровка, явно не ожидавший, что разговор повернет в такое русло, посмотрел на Гархаллокса, словно безмолвно просил помощи. Маг едва заметно качнул головой, давая понять, что помочь здесьи сейчасон ничем не может.

— Да, я был вынужден поступать так, как поступал! — заговорил снова Не Имеющий Имени. — Иначе было нельзя.

— Ты убивал людей… — полувопросительно проговорил Кай.

— Убивал? Нет… Я же говорю — они все еще живут во мне. Их тела мертвы, но сами они живут, и будут жить еще очень долго. Гораздо дольше того, на что они могли бы рассчитывать, находясь в собственных телах. Можно сказать, я принес им благо…

Он уже понимал, что все идет не так. Он начал нервничать. И егочувство тревоги распространялось вокруг него, подобно дыму тлеющей звериной шкуры. Сначала тоненько звякнуло, треснув паутинной сетью, чудом уцелевшее громадное зеркало у дальней стены Парадного зала. Потом едва заметно зашевелились обломки мебели на полу. Потом у одного из стражников вдруг встали дыбом волосы, а у другого — обильно потекли слезы. Лития сильно побледнела и стала дышать чаще и глубже. Эрл взял ее за руку. Теперь король смотрел на полукровку совсем иначе, чем несколько минут тому назад.

— Я живу многие тысячи лет… — голос Не Имеющего Имени засвистел надреснутой свирелью, — я очень сильный маг… Я знаю об эльфах такое, чего не знает о них ни один из людей, — ведь я сам наполовину эльф. Я действительно буду вам полезен, ваше величество!

—  Мнеты не нужен, Не Имеющий Имени, — сказал Эрл. После тех слов, которые полукровку вынудила произнести Лития, король испытывал по отношению к нему только мстительную злобу.

— Вы совершаете ошибку, ваше величество! — воскликнул Гархаллокс. — Неразумно отвергать службу того, кто искренне ее предлагает!

— Неразумно с твоей стороны и при твоем достаточно пока шатком положении давать мне подобные советы, — резко ответил магу Эрл.

— Я… просто не понимаю, ваше величество… Вы приняли на службу господина Гархаллокса, а ведь он куда менее сведущ и опытен в искусстве магии, чем я…

— Ты уже слышал мое слово, Не Имеющий Имени, — сказал Эрл. — Я не собираюсь повторять то, что уже говорил.

И тогда Не Имеющий Имени обратился к болотникам. Судя по тому, что по стенам зала побежали, словно ящерки, молниеносные огненные всполохи, а у генерала Аймана и у половины его стражников пошла носом кровь, — полукровку обуял самый настоящий страх.

— Досточтимые сэр Кай и сэр Герб! — тонко выкрикнул он. — Ведь у нас с вами, у всех нас — у его величества, у господина Гархаллокса — одна цель!

Болотники переглянулись. И опустили руки. Дымные плети, держащие полукровку, вспыхнули множеством алых всполохов и мгновенно угасли. Не Имеющий Имени, разминая запястья, облегченно выдохнул:

— Я рад… Я искренне рад, что вы приняли верное решение.

— Мы не оглашали тебе свое решение, — сказал Герб. — А оно таково… — Герб глянул на Кая и, получив от него кивок, договорил: — Ты должен покинуть Дарбионский королевский дворец. И еще… говоря о том, что у нас, у его величества и у господина Гархаллокса одна с тобой цель, — ты ошибаешься.

— Что? Разве вы не полагаете Высокий Народ своими врагами? Разве вы не стремитесь уничтожить его?

— Высокий Народ — наши враги, — подтвердил Кай. — Но, сражаясь с ними, мы имеем своей целью уберечь человечество от их пагубного влияния. Это наш Долг. Это же считает своим Долгом и господин Гархаллокс. А ты решил противостоять эльфам только ради того, чтобы войти в опустевшие Тайные Чертоги, где, как ты считаешь, тебя ждет долгая и беспечная жизнь. Ты жаждешь гибели Высокого Народа только ради того, чтобы и самому стать одним из них. Единственным и последним — из них.

— У нас один враг… И в случае победы каждый получит то, на что рассчитывает, то, что ему более выгодно. Это же логично…

— Сражаться на стороне человечества в этой войне имеет право лишь человек, — сказал Кай.

— Но почему? — воскликнул полукровка. — Кто установил это правило?! Это же… в конце концов неумно — отвергать сильного союзника. Чего вы боитесь? Предательства? Вот это уже совершенно невозможно, ибо эльфы никогда не пойдут на союз со мной! Вы вступаете в войну ради блага всего человечества, я — чтобы спасти собственную жизнь! В конце концов, моя причина желать победы гораздо сильнее!

— Вот в этом ты ошибаешься, — сказал Герб.

— Но почему? Что может быть яростнее, искреннее и неколебимее для живого существа, чем жажда жизни?

— Понятие Долга, — кратко ответил старик-болотник. — Коим обладает — коим способен обладать — только человек. И никто более.

— Человек! Он всего лишь часть природы! Как и все живое: звери, птицы, рыбы… гномы, огры, тролли… даже эльфы! Все мы дети того сущего, что окружает нас. Все мы подчиняемся одним и тем же законам. Все мы хотим есть, пить, размножаться… Хотим жить! Что такого особенного можно предположить в человеке, чего лишены другие живые существа?

Болотник пожал плечами. Для него ответ на этот вопрос был очевиден.

— Это же очень просто, — проговорил он. — Все феномены природы несвободны. Такого не может быть, чтобы нечто в природе могло существовать иначе, чем оно существует. Летом — не может выпасть снег, а зимою — никогда не расцветут цветы. Волк питается дичью, а заяц — травой и кореньями. Гномы добывают руду в темных недрах гор и варят металл, а тролли ловят рыбу на болотах и в поймах рек. Если изменить условия жизни этих существ, они погибнут. Когда в Скалистых горах кончились залежи руды, что сталось с гномами, которые жили там? Они ушли оттуда, теперь подземелья Скалистых гор опустели… Когда жители южных рубежей Гаэлона стали осушать болота, чтобы иметь больше земли для построек и пастбищ, разве тамошние тролли удержались в своих жилищах?.. Ты сам никогда не был в Тайных Чертогах, однако не видишь смысла в своем существовании вне их… Все феномены природы несвободны. Свободен лишь человек. Потому что он имеет право выбора. Он может жить, подчиняясь тем или иным условиям, но он долженизменять их — потому что только так он становится человеком. В природе все и вся подчинено соответствующим причинам, все происходит — вынужденно. А человек достигает того, чего достигает, — свободным усилием. В этом и состоит суть Долга. Сделать из человека, который видит себя частью природы и потому не может считаться человеком в истинном значении этого слова, — Человека. То есть того, кто стоит надприродой. Кто идет дорогою Долга. Теперь ты понимаешь, Не Имеющий Имени, почему брат Кай говорил тебе, что сражаться на стороне человечества имеет право только человек?

Полукровка промолчал.

— А кто ты сам, Не Имеющий Имени? — спросил его Кай. — Ты можешь ответить на этот вопрос сам себе?

Полукровка молчал.

— Ты — один из Высокого Народа? — задал еще вопрос Кай.

— Нет! — быстро ответил полукровка. — Я не эльф!

— Да, — кивнул юный болотник. — Ты не эльф. В противном случае ты давно уже был бы мертв. Потому что Твари подлежат уничтожению. Ты — человек?

Не Имеющий Имени, кажется, хотел было ответить утвердительно, но осекся, бросив мимолетный взгляд на Герба.

— Получается, у меня нет выбора? — тихо проговорил он. — Я не смогу стать… человеком… в вашем понимании этого слова?

— В истинном понимании этого слова, — поправил его Кай.

— Ты так ничего и не понял, Не Имеющий Имени, — сказал Герб. — У тебя есть выбор. Тебе нужно лишь сделать его. А прежде всего — осознать необходимость этого. У тебя ведь даже имени нет… Приходи, когда будешь готов… стать человеком. Но сейчас — ты должен уйти.

— Вы прогоняете его? — устало произнес Гархаллокс. — Пусть он хотя бы останется во дворце! Пусть он… станет рекрутом вашего Училища! Ведь все королевство знает о том, что каждый может стать рекрутом!

— Каждый человек, — поправил Гархаллокса Кай.

— В его жилах течет человеческая кровь, — не сдавался маг. — Как и в ваших, сэр Кай. А вы могли бы поручиться за то, что среди ваших предков не было не-людей? В древности представители разных рас: Высокого Народа, Маленького Народа, людей и огров, троллей и орков — общались между собой гораздо плотнее, чем в нынешние времена. Разве кого-нибудь удивляет, что в поселках, расположенных близ гор, где находятся гномьи рудники, редко встретишь человека, чей рост превышает средний? Сэр Кай… простите меня, но… вы сами уверены в том, что все ваши предки были людьми?

— Нет, не уверен, — ответил Кай. — Откровенно говоря, — просто добавил он, — кроме матушки и деда, я из своей семьи никого и не знал. Отца никогда не видел. Матушка говорила, что он был странствующим рыцарем… Но теперь я сомневаюсь в том, что это правда. Единственное, что мне досталось от отца, — это имя. Меня назвали в его честь. Да, и еще… мечта стать когда-нибудь таким, как он. Отважным и благородным рыцарем.

— Вот видите!.. — многозначительно произнес Гархаллокс.

Кай ненадолго задумался. И, как бы сомневаясь, посмотрел на Герба:

— Брат Герб?

— Нет, — качнул головой старик-болотник. — Он сведущ в магии гораздо больше остальных рекрутов. И он гораздо более умелый воин. Но вместе с тем — он… менее человек, чем они. И вовсе не потому, что в нем смешалась кровь людей и Высокого Народа. Ему нужно не Училище, брат Кай.

И Кай кивнул, поняв, видимо, что имеет в виду Герб.

— Вы отпускаетеего? — воскликнула Лития. — Он же повинен в смерти множества людей! Ваше величество!..

— Никто не может быть наказан без суда — так гласит закон королевства Гаэлон. — Эрл с некоторым сожалением покачал головой. — А мне сдается, трудно будет найти доказательства этих убийств.

— Сэр Кай! Сэр Герб! — обратилась королева к болотникам. — Ведь ваш Долг — оберегать людей. Почему вы отпускаете убийцу, да еще оставляете за ним право — вернуться?

— Наш Долг — оберегать людей от Тварей, — сказал Кай. — Это существо нельзя полагать Тварью. Но и нельзя считать человеком. Не Имеющий Имени сам должен определиться.

— Но он убивает людей!

— Как и многие другие люди, не осознавшие себя людьми, убивает, чтобы выжить самому.

— Покинув сейчас дворец, он снова начнет убивать! Потому что вынужден будет убивать! Его необходимо взять под стражу!

— Его нельзя брать под стражу, — сказал Кай. — Тогда он лишится возможности выбора — жить ему так же, как и раньше, или изменить свою жизнь.

— Ваше величество! — Королева довольно сильно дернула Эрла за руку. — Почему вы молчите? Решать — вам!

Король взялся за подбородок, мучительно сморщился. «Эта задача слишком сложна для него», — сразу же поняла Лития, ощутив досаду и разочарование.

— Пусть он… оно… Пусть Не Имеющий Имени сам скажет, — сообразил наконец король, — что он намерен делать, когда… если он покинет дворец.

Полукровка довольно долго молчал. Потом проговорил, не глядя ни на кого из присутствующих:

— Я могу сказать лишь одно. Жить так, как я жил раньше… убегать и прятаться… я больше не буду. За тысячи лет мне это надоело.

— Верное решение, — сказал Кай. — Я могу дать тебе совет, Не Имеющий Имени. Отправляйся туда, где тебе не нужно будет прятаться, принимая чужие обличья. Туда, куда Высокий Народ уж точно не сунется.

— Есть такое место на землях Шести Королевств? — поднял голову полукровка.

— Да, — ответил Кай. — Болотная Крепость Порога. Отправляйся туда, Не Имеющий Имени. И возвращайся в Дарбион, когда заслужишь себе имя.

— Желаю удачи, Не Имеющий Имени, — проговорил Герб.

Полукровка ничего не ответил на это.

— Прости, Не Имеющий Имени, — сказал ему Гархаллокс. — Я не мог знать, что так все сложится.

Но полукровка и не взглянул на мага. Он медленно — будто ожидая, что ему помешают — поднял руки. Свел их над головой и замысловато сплел пальцы. Тотчас высокая и тонкая его фигура помутнела и задрожала, потеряв реальность и превратившись в размытое изображение в воздухе. Спустя два удара сердца полукровка Не Имеющий Имени исчез.

И сразу же, затрещав, втянулись в каменный пол черные колючие стебли, закрывающие дверь, — она тут же распахнулась. Толпа вооруженных стражников перекатилась через порог в помещение Парадного зала… И замерла, подчинившись жесту короля.

— Подите вон, — недовольно отмахнулся от них Эрл. — И пусть двери остаются закрытыми.

Удивленно гудя, толпа отхлынула обратно в коридор. Створки двери захлопнулись. Эрл подозвал к себе генерала Аймана.

— То, что произошло здесь, — сказал король, достаточно громко для того, чтобы его слышали все присутствующие в зале, — должно и остаться здесь. Понимаешь меня, сэр Айман?

— Да, ваше величество… — выдохнул бледный генерал.

— Или лучше будет?.. — вдруг задумчиво проговорил Эрл, выразительно посмотрев на Гархаллокса.

— Приказывайте, ваше величество! — с готовностью встрепенулся маг.

— Нет смысла применять магию, чтобы закрыть рты стражникам, ваше величество! — подал голос Герб. — Во-первых, как мне кажется, неправильным будет что-либо скрывать от своих подданных. А во-вторых… те, которые перед лицом жуткой опасности не ринулись прочь, спасая свои шкуры, а остались здесь защищать своего короля, — и есть верные ваши слуги. Им достаточно всего лишь вашего приказа.

— Благодарю тебя, брат Герб, — проворчал Эрл. — Но позволь мне хоть что-то решать как королю!

— Я всего лишь осмеливаюсь давать советы, ваше величество.

— Повторяю свой приказ, — обратился король к страже. — То, что произошло сегодня здесь, здесь должно и остаться!..

Спустя четверть часа королевская чета уединилась в своих покоях. Эрл, сбросив камзол, со вздохом облегчения упал поперек кровати, большим своим телом сорвав полог балдахина. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, стараясь вытолкнуть из своей головы мысли обо всем, происшедшем сегодня. Боги, почему нельзя хоть ненадолго отвлечься от дел и позволить себе, как это принято у всех венценосных молодоженов, месяц сладких пенок— путешествия вдвоем в отдаленный замок, безмятежное время, когда супруги принадлежат только самим себе?

Эрл открыл глаза и приподнялся.

Лития стояла у окна, хмурясь и покусывая губы. Королева о чем-то напряженно размышляла.

— Лисичка… — позвал Эрл, приглашающе похлопывая ладонью по постели рядом с собой.

Королева медленно обернулась.

— Послушай, — вдруг проговорила она. — Нашего сына… когда он родится и немного подрастет, обязательно нужно отправить на службу в Болотную Крепость Порога. Именно такой король — проведший несколько лет на Туманных Болотах — нужен Гаэлону.

У Эрла дернулся уголок рта.

— Ты хочешь сказать, что я?..

— Нет-нет, — торопливо перебила его Лития. — Нет. Ты — лучший правитель королевства из всех, кого можно представить. Сейчас. Но ведь, когда вырастет и возмужает наш сын, у нас уже будет другой Гаэлон.

Король вздохнул и, сместившись к краю постели, сел. Лития все так же смотрела на него, но взглядом затуманенным, невидящим.

— Иди ко мне, — позвал Эрл.

— Не сейчас, — тихо ответила королева. — Погоди…

Эрл опрокинулся на постель, забросил руки за голову.

«Наш месяц сладких пенокподошел к концу, — подумал он, — и она снова сделалась… такой, какой была до свадьбы… Недолго осталось ждать того дня, когда она, — король невесело усмехнулся, — снова натянет свой мальчишеский костюм…»

Следующая мысль была горька. Долго, очень долго Эрл хранил ее глубоко на дне своего сознания, изо всех сил стараясь не пустить на поверхность.

«Пожалуй, она никогда и не любила меня, — думал он, — по-настоящему. Как об этом поется в балладах… Теперь, когда она принадлежит мне целиком и полностью, я это могу определить точно. Я это чувствую яснее, чем когда-либо… — А впрочем, — продолжил он мысленный диалог с самим собой, когда Лития, тихо простившись, покинула покои, — может быть, все вот это… что у нас, — и есть любовь? И в жизни так у всех. А эти баллады… нужны только для безусых сопляков и старых дев».

Он невесело усмехнулся в одиночестве.

ГЛАВА 4

Ничего тяжелее нет, чем когда над тобой потешаются, — вот что понял Гором за последние два дня. Поневоле ему вспоминался Калк Криворотый, дурачок из его деревни, которому Гором, бывало, то задницу медом вымажет, чтобы тот извертелся в попытках ее облизать, то вместо жевательной смолы даст кусок окаменелого собачьего дерьма… Но одно дело — Калк Криворотый, ему от таких забав ни жарко ни холодно, он даже и сам хихикал, когда над ним ржали деревенские весельчаки, — на то он и дурачок. А совсем другое дело — сам Гором. Попробовал бы кто раньше посмеяться над ним, да что там посмеяться… Взглянуть косо — и то опасались.

А теперь…

Куда бы ни шел Гором, чем бы ни занимался — всюду его преследовал приглушенный смех за спиной. И ладно бы только приглушенный и только за спиной. К парню подходили и в открытую хлопали по плечу, совали под нос палец и спрашивали что-нибудь вроде:

— Чем пахнет?

— Ничем… — корежась от злости, отвечал Гором.

— То-то, — отвечали ему, шутя тыкали пальцем в живот и после этого повторяли вопрос: — А теперь?

Или кто-нибудь с невинным видом интересовался:

— Ты, малый, за обедом хорошо поел?

— Ну и что?.. — чувствуя подвох, в свою очередь спрашивал Гором.

— А то, что ежели хорошо поел — то близко ко мне лучше не подходи. Не надо близко. А то кто его знает…

Бывало, мужики и вполне сочувственно заговаривали с парнем:

— Это как же оно так получилось-то? Одним пальцем и такого здоровягу уходили… Чего-то не верится даже, хотя многие это видели. Скажи, паря, правда тебя Аж Полторы Ноги одолел? Правда? А то, может, врут?

— А правда, — сыпались и дальше вопросы, — что у тебя, малый, кишки ротом полезли?

— Да не ротом… — затеивали мужики обсуждение уже между собой. — Как они ротом-то полезут? Они другой ход найдут…

— Да какой бы ход ни нашли, все одно их надобно же обратно запихнуть… Без них, без кишков-то, и жизнь не жизнь. В них же едят, в кишки-то…

— Эй, малый! Как кишки-то запихивал обратно? Эй! Куда пошел-то? С тобой разговаривают…

Сколько раз мутнело от гнева перед глазами у Горома, сколько раз руки сами собой сжимались в кулаки, сколько раз сердце ныло от нестерпимого желания вколотить кому-нибудь из насмешников нос в глотку… Но он себя сдерживал. Он даже и не знал, что обладает такой силой воли. А впрочем, это вовсе и не сила воли была. Это была слабость, это был — страх. Дважды он затевал драку, и дважды его на этом ловили и наказывали… Да как наказывали! И Гором не сомневался, что — даже если и удастся ему подловить особо усердствовавшего в насмешках рекрута в укромном уголке — тут же в этом уголке окажется и кто-нибудь из мастеров… Не успеет он отвести душеньку… Что у них, у этих мастеров, дополнительная пара глаз на макушках, что ли?

Но самое чудовищное состояло в том, что после той памятной драки паскудного задохлика Ажа рекруты превозносили до небес. Молодняк — сопливые мальчишки, сумевшие пройти первое испытание на Бычьем Роге — ходил за этим ублюдком табунами. И на занятиях следили за ним даже старательнее, чем за мастером, который эти занятия вел…

Ух, как ненавидел Гором Ажа Полторы Ноги! Никого и никогда он так не ненавидел, как этого колченогого дохляка! Ему даже во сне снилось, как он подкрадывается к Ажу сзади, накидывается на него, как пес на куренка, — и душит, душит…

Три дня прошло с того чудовищного для Горома происшествия у подножия Бычьего Рога. И на исходе третьего дня сын деревенского кузнеца понял, что больше не выдержит всего этого кошмара. Все, с него хватит! Бесконечные насмешки, тупые шутки, хихиканье и гогот, да еще — гадина Аж, постоянно попадающийся на глаза.

Да еще задания, которые давались рекрутам (теперь эти задания мастера стали называть — уроки), становились все непонятнее и все труднее. Как на то рассчитывал Гором, мастер Кай не забыл о том, что каждый рекрут должен научиться жонглировать десятью камнями, — и рекруты все так же упражнялись в этом бесполезном мастерстве ежедневно и по нескольку часов. А те, кто не мог удерживать в воздухе одновременно меньше четырех камней (к таким относился и Гором), занимались жонглированием еще по два часа после того, как все остальные рекруты шли спать.

К этому идиотскому подкидыванию камней последние три дня добавились следующие уроки: рекрутов учили грамоте и счету. Гором выписывал веточкой на земле загогулины, долженствующие обозначать звуки живой речи, и потел от умственных усилий и злости по отношению к умникам, которые постигали эту науку быстро и с охотой. Кому нужна эта грамота? Всем известно, человеку, состоящему на королевской службе, достаточно уметь собственное имя написать — и все, и достаточно… Со счетом тоже оказалось не так просто. Гором быстро выяснил, что умение складывать и вычитать числа, — это еще далеко не все. Числа, как обнаружилось, обозначаются вовсе не палочками (так вел свою бухгалтерию отец Горома — сколько медяков ему заказчик должен, столько корябалось и царапин на стене кузницы), числа записываются определенными значками. И при помощи этих значков, получается, можно задавать любые вопросы и получать любые ответы. Ну, если, конечно, понимать, что к чему… А Гором не понимал. И не желал понимать.

Так парень, в первые дни красовавшийся перед другими рекрутами как первый по силе и ловкости, сейчас споро и неуклонно катился в разряд отстающих… Осознавая это, он даже и не старался.

Потому что мысль бежать из этого проклятого Училища уже возникла в его голове на следующий день после драки с Ажем Полторы Ноги. И вызрела, словно плод, в тот вечер, когда Гором случайно подслушал разговор рекрута Якоба, сыночка графа Матиана, и мастера Оттара. Дело было на кухне, где Гором, изнывающий от скуки и отвращения, чистил картошку, а Якоб пыхтел и отдувался на соседней лавке с пустым кожаным мехом на коленях — графский отпрыск только что натаскал воды для громадного котла, в котором варили незамысловатый ужин для всего Училища.

Верзила-северянин появился в дверном проеме, заслонив мощными своими плечами свет потухающего солнца. Узрев отдыхающего Якоба, он нахмурился.

— Вода — все? — коротко осведомился мастер.

— Все, мастер Оттар, — простонал Якоб, отирая лицо от пота.

— Дров маловато, — оценил Оттар, окинув взглядом кучу сваленных на полу чурок. — Давай-ка, принеси еще столько же. А тебе, — обратился он к Горому, — пошустрей надо бы ножиком орудовать. Чего рассусоливаешь? Скоро ночь, а у тебя ни хрена не готово. Не приноровился, видать, кухарить? Ничего, приноровишься. Значит, на тебе, рекрут Гором, следующие два дня — завтрак, обед и ужин. То бишь готовка, вода, дрова и мытье плошек. Понял меня, рекрут Гором?

— Понял, мастер Оттар, — буркнул Гором.

От такой перспективы сыну кузнеца тут же захотелось утопиться прямо в котле.

— Э-э… мастер Оттар, — поднялся с лавки Якоб. — У меня есть к вам разговор…

— Валяй, говори, — разрешил северянин. — Но, ежели речь твоя будет о том, что негоже тебе, благородному господину, жратву для черни готовить, ждут тебя, рекрут Якоб, два дня таких же подвигов, какие завтра начнет вершить рекрут Гором.

Весьма довольный своим остроумием, Оттар густо хохотнул.

— Нет, нет, — закрутил головой Якоб. — Я совсем не о том… Я же понимаю… Я вот о чем поговорить с вами хотел…

Он подозрительно покосился на Горома, но и это северянину не понравилось.

— Есть что сказать, скажи здесь, — потребовал он. — У рекрутов друг от друга секретов быть не может.

Якоб вздохнул. И, понизив голос до шепота, торопливо стал вещать, что, дескать, он в родовом замке привык к совсем другим блюдам, а от рекрутской кормежки у него рези в животе и по ночам такое бурчание, что спать невозможно не только ему самому, но и тем, кто помещается на ближайших к нему лежанках. И не разрешит ли ему, Якобу, мастер Оттар хотя бы некоторое время питаться отдельно от остальных.

— Это вовсе не потому, что я… что я… благородных кровей. Я правила Училища уже понял. Я потому что… плохо мне. Болею я от этой пищи. Разве рекрутам запрещено лечиться, если они заболеют? Мне мои слуги могут еду приносить. Или, если этого нельзя, я могу кого-нибудь другого посылать в трактир. Или сам могу ходить…

— Рекрутам запрещено покидать Училище без особого на то позволения мастеров, — сказал Оттар.

— Так вы бы и позволили, мастер Оттар… — робко попросил Якоб. — Я бы… хм… я бы… это самое… Я бы… ну… Я и вам бы чего-нибудь приносил, — собравшись с духом, договорил он. — А деньги у меня есть, не беспокойтесь, вот…

И он постучал по маленькой поясной сумочке. В сумочке глухо звякнули монетки. Гором моментально прикинул, что, скорее всего, вовсе не медяки там, а полновесное серебро. А может быть, даже и золотые гаэлоны…

— После того как рекрут Гором два дня будет кормить своих товарищей, то же самое предстоит и тебе, рекрут Якоб, — сухим, как песок, голосом проговорил Оттар. — И не два дня, а все четыре. Может, сготовишь что-нибудь такое, чего твое брюхо стерпит. А кошель свой… — северянин глянул на графского сыночка с явным презрением, — можешь выкинуть. Здесь он тебе точно не понадобится.

Сказал так мастер Оттар, круто развернулся и вышел. Якоб еще раз вздохнул и побрел за дровами.

А Гором уже не думал о том, что ему предстоит два дня подряд все немногочисленное свободное от уроков время убивать на кухонную работу. Потому что все мысли сына кузнеца были заняты тем, что с такими денежками, которые без толку висят на поясе Якоба, на воле можно неплохо прожить! Очень даже неплохо…

И план в его голове сложился сам собой.

— Следующей ночью… — вслух проговорил Гором и тут же испуганно огляделся по сторонам — не подслушал ли его кто. Никого не увидев, он повторил, ухмыльнувшись: — Следующей ночью…

Башня Училища имела три яруса, на каждом из которых располагались помещения, где когда-то жили стражники Дарбионского королевского дворца. Сейчас на первом ярусе башни ночевали рекруты. Постелями, подушками и покрывалами служили им собственные плащи, куртки и рубахи. Где спали мастера Училища — и спали ли они вообще, — не знал никто.

Когда на темный небосвод выкатился Небесный Странник, Гором осторожно поднял голову. Холодный свет звезды, проникая в башню через высокие и узкие окна, заливал громадное помещение, освобожденное от полусгнивших перегородок, серебрил неподвижные во сне тела рекрутов, спящих прямо на полу, вповалку… «Словно овцы в загоне», — подумал парень.

Он поднялся на ноги, разминая затекшее от долгого лежания тело. Неожиданно громко хрустнули плечевые суставы, и рекрут вздрогнул, испугавшись, что кто-нибудь проснется. Но тут же широко улыбнулся. Вот уж чего не следует бояться… Люди так выматывались в течение дня, что можно было по головам ступать, все равно никто бы и не подумал открыть глаза. Тем более если даже и предположить, что кто-то сейчас не спит, вряд ли этот кто-то расслышит хруст суставов Горома за многоголосым переливистым храпом, наполнившим башню доверху, словно пиво — кружку.

Сам же Гором ощущал необычайный прилив сил. Подумать только, уже утром он будет полностью свободен! Да еще и с приличной суммой в кармане драных штанов!

Где спал Якоб, Гором приметил еще с вечера. Но сначала надо было обделать кое-какое дельце…

Он сделал несколько шагов, перешагивая через похрапывающих рекрутов. Кулаки сжимались и разжимались, точно парень проверял мощь крепких своих пальцев. Да особых усилий ему и не понадобится… Стиснуть хлипкое тонкое горло спящего калеки — чего может быть проще? С этим и ребенок справится…

Внезапно Гором остановился и нахмурился. Там, где должен был спать ненавистный Аж Полторы Ноги, было свободное место — серебряный звездный свет холодил истертые камни пола. Рекрут огляделся. Нет, он не ошибся. Вот именно сюда улегся колченогий выродок. Справа: Прастур Одноглазый, слева… рыжий мальчишка, имени которого Гором не помнил. Что же это такое получается? Куда делся Аж?

«Почуял, гнида, смертушку свою, — скрипнув зубами, подумал Гором. — Почуял, паскуда, и перелег куда-то… спрятался…»

Очень зудело у сына кузнеца все же поискать своего врага, но он понимал: провозится долго, бродя между почти тремя сотнями спящих. А время сейчас дорого.

«Ладно, — решил Гором. — Боги милостивы. Боги столкнут меня еще с этой тварью. А я уж тогда постараюсь не сплоховать…»

Он двинулся туда, где спал Якоб.

Этот оказался на месте.

Гором опустился перед графским сынком на колени и легонько прошелся ладонью по его поясу. Здесь сумочка, здесь! Парень так обрадовался, что даже засмеялся в голос — тут же, впрочем, пришлепнул себе рот ладонью.

Дальше все было просто. Гором чуть приподнял обеими руками голову Якоба и быстро и сильно стукнул ею о каменный пол. Якоб хрипнул и обмяк.

«До смерти? — мелькнула у парня мгновенная мысль. — Вроде нет… Да какая разница!»

Разница вообще-то была. За убийство графского сына его стали бы искать дольше и тщательнее, нежели за простое ограбление. Но в тот момент такие мелочи Горома не волновали.

Он быстро расстегнул застежку, снял пояс вместе с сумкой и попытался нацепить его на себя. Тут вышла неприятность — пояс Якоба никак не сходился на могучей талии Горома. Поэтому пришлось открепить сумку и сунуть ее себе за пазуху.

После этого он покинул башню.

На Грязном дворе было тихо. Небесный Странник успел скрыться за набежавшей на небо тучей, и мир погрузился во мрак. Гором, двигаясь почти на ощупь, беззвучно ругаясь, достиг дальнего угла двора — того, где смердела выгребная яма, куда рекруты Училища справляли нужду. Морщась от вони, он нашарил рядом с ямой плоский камень и отвалил его в сторону. Под камнем в небольшом углублении лежал моток длинной веревки с привязанным на конце массивным крюком. Крюк этот Гором снял с котла на кухне (при помощи крюка котел навешивался на кольцо над очагом). Веревку парень стащил там же.

До желанной свободы оставались считаные минуты.

Сейчас он закинет крюк на стену, вскарабкается туда по веревке. А потом… останется только спуститься с обратной стороны и затеряться в лабиринте городских улиц. Ночью его за городские ворота, конечно, никто не выпустит, но рассвета ждать не так долго. А до рассвета его никто не хватится. Пока будут выяснять, что это такое случилось с Якобом и кого из рекрутов нет на месте, он уже успеет проскользнуть через одни из тринадцати городских ворот Дарбиона. И — ищи-свищи! Вольные леса ждут Горома, будущего атамана шайки Лесных Братьев!

Правда, с Ажем поквитаться не удалось, ну да ничего. Никуда он не денется: жизнь долгая…

Парень отошел от выгребной ямы на несколько шагов. Несмотря на кромешную темноту, крюк ему удалось закинуть с первой попытки. Гором повис на веревке, пробуя, надежно ли зацепился крюк, — и убедился: надежно.

Он уже поднялся по веревке на высоту в два или три человеческих роста, когда со стороны выгребной ямы долетел до него какой-то звук. Гором замер, напряженно, до боли в глазах вглядываясь во тьму. Но ничего не увидел. И ничего больше не услышал.

Он взлетел на стену, как петух на плетень. Отгораживающая от города Грязный двор ограда была узка — всего в локоть шириной. Поэтому парень двинулся по ней на четвереньках, нащупывая руками перед собой, где бы зацепить крюк, который он нес под мышкой, чтобы спуститься по ту сторону двора.

А потом…

Что именно случилось, Гором так и не понял. Какой-то подлючий камешек, скрежетнув, вывернулся из-под его колена. Парень взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие. Во тьму улетел крюк с веревкой — и звучно булькнул где-то внизу… Горома мгновенно прошиб озноб, когда он понял, что прямо под ним, под стеной, находится выгребная яма. Но предпринять что-либо уже не мог. Сорвавшись со стены, парень полетел вниз — обратно на Грязный двор.

Рекрут угодил прямо в зловонную яму — и это спасло ему жизнь. Но в тот миг, когда Гором с головой погрузился в дерьмо, тот факт, что ему повезло и он выжил, его мало порадовал.

Ожесточенно работая всеми данными ему природой конечностями, задыхаясь от жуткого смрада, парень сумел-таки вынырнуть на поверхность. И зашарил руками вокруг себя, отчаянно ища хоть что-то, за что можно уцепиться.

Но ничего не было. Как ни бился Гором, вонючая яма, словно болотная топь, тянула его на свое дно.

Он тонул в дерьме и сам себе не верил, что все это происходит на самом деле и, более того, происходит с ним. Погибнуть — так?! Что может быть нелепей, отвратительней и… смешнее… Наутро все Училище получит еще один повод посмеяться над деревенским увальнем…

Наверное, только эта мысль мешала парню сдаться.

Напрягая мышцы всего тела, выбиваясь из сил, рекрут боролся. Но эта борьба была лишь отсрочкой неизбежного. Он уже захлебывался, смрадная муть заливала ему глаза, а парень все шлепал и шлепал ладонями вокруг себя, пытаясь найти опору…

Что-то твердое ткнулось ему в ладонь тогда, когда макушка его уже скрылась под верхними слоями вязкой дряни. Гором судорожно сжал пальцы, ощутив в кулаке невесть откуда взявшуюся палку, рванулся, потянув палку на себя, потом ухватился за нее и второй рукой. Палка сначала сильно подалась, и Гором опять хлебнул полную глотку дерьма, но потом застопорилась… и медленно потащила сына кузнеца к спасительной тверди.

Он выполз из ямы, откашливаясь, жадно хватая ртом воздух и снова откашливаясь. По слипшимся его волосам прошлось холодное дуновение ветра, и все вокруг снова залил холодный синеватый свет Небесного Странника — туча, закрывавшая звезду, неуклюже поплыла к горизонту.

Гором открыл глаза и увидел над собою колченогого Ажа, по пояс перепачканного дерьмом, с длинной палкой в руках.

Сначала Гором ничего не понял. Сознание его объяснило нахождение калеки у выгребной ямы по-своему: Аж Полторы Ноги, смертный враг, явился сюда, чтобы поглумиться на парнем, своей палкой пробить ему голову и затолкать обратно в яму… Гором дернулся.

— Живой… — криво улыбнувшись, проговорил Аж. И, устало присев на корточки, повертев в руках палку, выбросил ее. — А я-то поначалу так испугался… Прихватило у меня живот посреди ночи, и пошел я… облегчиться. Сижу себе спокойно, слышу — чьи-то еще шаги. А темень вокруг — хоть глаз коли! Ну, думаю, такой же, как и я, бедолага, ту же беду сюда принес. Молчу. Может, думаю, это кто-то из благородных рекрутов, а они же, знаешь, смущаются, когда им с чернью рядом приходится нужду справлять. Видал ведь, кружком становятся, если кому-то из них приспичит, чтобы, значит, нас сиянием благородной задницы не ослепить. Темень… И вдруг прямо позади меня — ка-ак плюхнет! А потом еще раз — да громче! Как на меня брызнет это самое дело… Понял я — конфуз случился. Кто-то в яму угодил. Маленько посветлее стало, вижу — и впрямь кто-то барахтается. Да еще в самой середке как-то оказался — рукой не достать. Побежал искать палку, насилу нашарил ее в потемках… Вернулся обратно, тяну ее тебе, ты схватил… И дернул на себя — я едва палку не выпустил, затащило меня в яму по пояс. Еще немного, и оба так барахтались бы. Но — справился-таки я, осилил. Вытащил тебя… Чего молчишь? Ну… понятно, испугался очень… А кто бы не испугался?

В голове Горома был полнейший кавардак. Аж… спас его? Аж? Спас, хотя и сам чуть не утонул. По пояс в дерьме — тянул его из последних сил. И так спокойно и даже радостно рассказывает. Может, не узнал, кого из дерьма-то вынул?

— Ужин-то ты варганил, рекрут Гором, — сказал Аж, и парень понял, что последняя его мысль была ошибочна. — С твоего ужина живот у меня и пучил. И если б не пучил, не проснулся бы я посреди ночи. И некому было бы тебя вытаскивать. Вот штука-то…

Аж рассмеялся.

Нет, Гором положительно ничего не понимал. Как это так? Аж ему враг, получается, и он Ажу — тоже враг. Кто же рискует жизнью, чтобы спасти врага? Чушь какая-то…

— Зачем? — хрипло выговорил Гором.

— Что — «зачем»? — не понял Аж Полторы Ноги.

— Зачем ты меня вытаскивал?

— Как это — «зачем вытаскивал»? — все еще не мог сообразить Аж.

— Я ведь тебя… Я тебя сегодня ночью удавить хотел, — неожиданно для самого себя признался Гором. — И удавил бы, да не нашел быстро. А долго искать у меня времени не было. Спешил…

Гором замолчал. Аж тоже. И вдруг, о чем-то подумав, Полторы Ноги посмотрел на стену над выгребной ямой. Потом на Горома. Потом опять на стену и опять на Горома. И присвистнул.

— Вот оно что… — тихо произнес он. — Удрать ты хотел… Вот ты, значит, каков…

Сын кузнеца пощупал рукой за пазухой. Пусто. Сумка с деньгами безвозвратно канула в смрадной яме. Следовательно, то, что именно он ограбил Якоба, еще доказать нужно. И крюк с веревкой утонул… К чему же тогда признаваться в том, с какими именно намерениями он покинул этой ночью башню Училища?

— Ничего я не хотел, — сказал Гором. — Вышел по нужде и поскользнулся в темноте…

Аж хмыкнул и промолчал.

— И все-таки, — снова задал Гором мучивший его вопрос. — Зачем ты меня спас? Я тебя все равно рано или поздно прижучил бы… Неужели ты этого не понимал?

— Это ты пока еще ничего не понимаешь, — ответил Аж серьезно и как-то даже… сердито. — Таким, как ты, самые простые вещи долго втолковывать приходится. Мы ведь с тобой здесь одно дело делаем. И я, и ты… и все остальные. И поддерживать друг друга — это и есть наш Долг. Как же я мог мимо пройти, если ты попал в беду? Пусть у нас размолвка вышла, и ты зло на меня затаил, так это зло твое — не твое вовсе.

— Как это? — вытаращился на него Гором.

— А вот так. Мастера нам каждый день говорят: чтобы стать человеком, нужно прежде всего победить самого себя. Я как-то раз задумался: как же это — победить самого себя? Ведь если самого себя победишь, кто тогда победителем-то останется? А?

Аж смотрел прямо на Горома. И тот, отчего-то смешавшись из-за этого взгляда, пробормотал в ответ:

— Ты сам и останешься победителем.

— Ну а кого ты победил-то? — не унимался Полторы Ноги. — Кто проигравший-то?

Гором пожал плечами. Ему не хотелось думать. Он вдруг почувствовал, что как-то очень быстро устал. Это было даже больше, чем просто усталость. Это была — опустошенность.

— Во-от! — продолжал между тем Аж. — То-то и оно! Получается, что в каждом человеке кроме самого человека есть еще кто-то, кого надо побеждать, чтобы стать человеком. Выходит, этот кто-то — вовсе не человек. А кто он? — спросил Аж и сам себе ответил: — Он тот, кто есть — настоящий и первейший враг человеческий. Иначе зачем его побеждать? Я вот как думаю…

Видно, о том, о чем Аж Полторы Ноги говорил сейчас, он не говорил еще никогда и ни с кем. Аж сейчас и не замечал, что Гором его совсем не слушает. Тема, на которую он наткнулся невзначай, полностью захватила его.

— Я вот как думаю, — несся Аж на волне мысли, — человек сам по себе — всесилен и непобедим. Но с самого рождения живет в нем такая… тварь. Махонькая, но очень хитрая. Она и не дает человеку узнать, что он всесилен. Потому что, если человек про то узнает, он, конечно, эту тварь в первую очередь изничтожит. И, чтобы ее не распознали, гадину такую, она прикидывается, будто она сама человек и есть. Будто какая-то часть его. А на самом-то деле она, сволочь, чужая! Но, когда она шепчет человеку: не сумеешь, не осилишь, не справишься, человек понимает так, что это — голос его собственного разума. А разум, как наши мастера говорят, завсегда главнее тела. Вот и руки по приказу как бы разума опускаются. Ноги спотыкаются… И ты попросту вынужден делать то, что попроще, идти той дорогой, что полегче… Выбирать кусок послаще и постель помягче. Не самому создать — а у другого отнять, кто слабее. Так вот, и оглянуться не успеешь, как та тварь человека в тебе и сожрет… Спросишь меня, как же самого себя — то есть тварь в себе — победить? — толкнул Аж Горома в плечо, хотя последний и не думал ни о чем его спрашивать.

— А? — встрепенулся сын кузнеца и мутно посмотрел на Полторы Ноги.

— А вот как! — сказал увлекшийся Аж. — Перво-наперво надо уяснить: если от того, что ты делаешь, другим худо становится, значит, это тварь тобою помыкает… И еще… — Тут Аж засмущался, как будто говорил о чем-то очень личном. — Это я сам… для себя придумал… Давно уже — когда еще в Училище не пришел. Тварь-то, она нашими желаниями и управляет, так? Поэтому я всегда стараюсь поступать не так, как хочется, а — наоборот. Ну вот смотри — доедаешь обед, а глаз сам собою в общую миску уперся, где последний кусок лежит. Зудит у тебя схватить его поскорее, пока другой не схватил. Нельзя! — Аж взмахнул рукой и выпучил глаза. — Закончил ты очередной урок, от усталости шатаешься. Присел в тенек отдохнуть. Так и тянет прилечь, вздремнуть немного. Нужно — прямо в тот момент, как тебе эта мысль пришла — вскочить. Главное тут — ни мгновения не медлить. А то все, засосет… Поднялся, и иди себе… Работа здесь всегда и каждому найдется, какая хочешь. А какую хочешь? Конечно, чтобы полегче… Только ты сразу себе думай: это не ты хочешь, это тварь в тебе… И берись за то, за что другие только по принуждению возьмутся. Скажем… яму эту вычистить. А что? Ты сорвался, тебе повезло, что я рядом оказался. А вдруг кто-то еще в потемках в нее угодит. На самом деле! — загорелся Аж. — Давно пора ее вычистить! Давай с тобой этим и займемся, а, Гором?

Гором посмотрел на Ажа Полторы Ноги дико.

— Можете приступать прямо сейчас, — раздался голос позади рекрутов.

Оба парня вскочили на ноги. Мастер Кай, одетый и нисколько не заспанный, стоял в нескольких шагах от них.

«И не слышали, как он подошел… — мелькнуло в голове Горома. — А может… он давно уже здесь?.. Наблюдает…»

— Скоро рассветет, — деловито проговорил мастер Кай. — До начала уроков у вас есть три часа. Думаю, пяти-шести дней вам на эту работу хватит, если будете подниматься с Небесным Странником.

— …их называют — болотниками, — говорил Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса. — Битвы с чудовищами, приходящими из-за Порога, который в мире гилугловзовется Болотным, сделали из них непревзойденных воинов и могущественных магов. Эти болотники — вдвоем — уничтожили четверых детей Высокого Народа без особого труда. Я едва успел бежать… Вряд ли у нас получится одолеть их силой. Для этого нужно собирать целое войско, чего Тайные Чертоги сейчас не могут себе позволить — и так слишком много детей Высокого полегло в войне с Константином… Жизнь вдали от центров цивилизации научила болотников довольствоваться ничтожно малым. Они нисколько не ценят все то, что делает существование других гилугловчуть более сносным. Поэтому и договориться с ними нет никакой возможности.

Это место называлось Садом Благословенной Вечности. Сад располагался в самом сердце Тайных Чертогов — на вершине Великой Мифриловой Башни Порядка. Собственно, садом в человеческом понимании этого слова Сад Благословенной Вечности назвать было трудно. Там рос лишь один розовый куст, имеющий имя — Обитель Жизни. И стебли роз Обители, несмотря на удивительную гибкость, были толще и прочнее стволов деревьев мира людей. И вздымались в голубое, никогда не темнеющее небо Чертогов высоко-высоко. И бутоны роз Обители были кроваво-красны и огромны, точно живые сердца сказочных великанов. Когда в Тайных Чертогах рождался еще один из детей Высокого Народа, на Обители Жизни распускался еще один цветок. Со смертью эльфа цветок увядал. Сейчас куст насчитывал ровно четыреста шестьдесят три цветка.

На вершине Великой Мифриловой Башни Порядка, в Саду Благословенной Вечности традиционно проходили Форумы Высокого Народа, на которых обсуждались насущные проблемы и сообща выносились устраивающие каждого решения. Эльфы собирались именно здесь, потому что Обитель Жизни являлась лучшим напоминанием о том, что все в Тайных Чертогах равны между собой от рождения и до смерти.

Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса удобно, точно в постели, возлежал в лепестках бутона, распустившегося много тысяч лет тому назад в день его рождения. Усилием мысли он заставил стебель розы согнуться и опустить бутон немного ниже. Туда, где скользили по необычайно длинным и причудливо изогнутым листьям Обители Жизни, как по провешенным мосткам, разносящие напитки и яства золотые големы, похожие на больших суетливых жуков. Приняв от голема хрустальный кубок с вином, Гразуадий отпил глоток (хрусталь тонко звякнул о серебро его маски) и вздохнул, подняв глаза к небу. Хотя в этот момент он не мог видеть никого из своих соплеменников, каждый из которых возлежал в своем цветке Обители, он явственно чувствовал, что взгляды всех устремлены на него.

— Ты хочешь сказать, Певец Шепчущих Листьев, что Высокий Народ не в состоянии сокрушить всего-то пару жалких гилуглов? — услышал он голос одного из своих соплеменников.

— Когда ты последний раз покидал Тайные Чертоги, Левианий? — спросил он в свою очередь и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Ты, верно, уже и забыл, каков мир гилуглови каковы они сами… Четверо из нас погибли от рук этих двоих — четверо, Левианий! Если мы выступим против болотников войной, сколько еще детей Высокого Народа погибнет в битве с ними? Семеро? Десятеро? Такая цена за смерть двух гилугловсовершенно неприемлема. К тому же… Нельзя менять установившееся мнение всехпрочих гилугловнасчет того, что мы явились к ним с миром и благом, нельзя открыто обнажать оружие против этих… грязных созданий. Никак нельзя! Хватит с нас Великой Войны! Посеяв ненависть, не придется ли вновь сбирать урожай… в виде новых Кругов Истины и Константинов?

— В таком случае, как нам быть, Гразуадий? — спросил Бродящего В Сумерках Вечного Хаоса еще кто-то. — Неужели это чудовищное, невероятное, вопиющее преступление… останется без возмездия? Какой это был бы позор для всего Высокого Народа!

Гразуадий не успел ответить. Вопрос, заданный ему, волновал всех. В воздух над Обителью Жизни поднялась рокочущая туча гневных тирад, острыми молниями режуще сверкали в той туче злобные угрозы в адрес мерзких гилуглов. Сотни бутонов тревожно заколыхались на стеблях.

Гразуадий велел своему бутону подняться так высоко, чтобы его могли увидеть все участники Форума. Подобное действие означало, что он собирается сказать нечто важное, — и требовало тишины.

— Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков! — позвал Гразуадий, когда мрачная туча растаяла. — Я слышу голоса многих… Даже тех, кто входил в мир гилуглов последний раз лишь во времена Великой Войны. Но не слышу твоего голоса. А именно твое мнение могло бы стать полезным для всех нас. После гибели Лилатирия и Орелия никого, кроме тебя, кто так хорошо был бы знаком с тем, что творится сейчас в мире гилуглов, нет.

Аллиарий полусидел-полулежал в своем бутоне в какой-то неудобной позе, точно был нездоров. В руках он держал кубок с вином. По неровной дрожи кубка и еще по тому, как эльф клонил голову к плечу, можно было судить о том, что этот кубок — далеко не первый.

— Мое мнение… — вяло проговорил Рубиновый Мечник. — Мое мнение… По мне, так я вырезал бы всех гилугловподчистую. К большому сожалению, это сделать невозможно, ибо некому тогда будет оберегать нас от чудовищ, приходящих из-за Порогов…

— Ты пьян, Аллиарий! — удивился Гразуадий. — Ты позволил себе напиться на Форуме?

— Прошу прощения у Форума, — отозвался на это Аллиарий, но никакого раскаяния или даже сожаления в его голосе заметно не было.

Он допил вино и швырнул кубок вниз, где его подхватил один из золотых големов.

— Мы потеряли контроль над правителем Гаэлона, и потеряли его окончательно и бесповоротно, — сказал Рубиновый Мечник. — Жаль… С помощью этого гилугламожно было совершить многое. Но разве мало еще осталось гилуглов, облеченных властью?

Он вяло шевельнул пальцами. Бутон его цветка скользнул вниз. Аллиарий взял наполненный кубок, который подал ему голем, опорожнил его в несколько длинных глотков и продолжил:

— Поголовье гилугловдолжно быть уменьшено. Это то, к чему мы стремимся. Зачем придумывать что-то новое? Старые, проверенные средства работают безотказно… Пусть гилуглыуничтожают друг друга и дальше — это у них хорошо получается. И еще. Вовсе не обязательно являться им во плоти. Мы имели возможность убедиться в том, что эти существа стали опасны… А болотники… Возмездие… Если тропинка поросла колючим кустарником, что лучше: продираться через шипы, приложить массу усилий, чтобы вырубить кустарник, или просто пойти по другому пути? Ступить на соседнюю тропинку — это не позорно. Это разумно.

— Вы слышали, дети Высокого Народа, речь Рубинового Мечника Аллиария, Призывающего Серебряных Волков, — сказал Гразуадий. — Согласитесь ли вы со мной в том, что пришла пора вынести решение?

И в Саду Благословенной Вечности воцарилась тишина. Каждый из эльфов открыл разум для своего соплеменника. В мире людей минуло несколько недель, пока участники Форума пришли к единому мнению. В Тайных Чертогах — до того, как решение произнесли вслух (этого требовали традиции), Рубиновый Мечник успел осушить еще два кубка.

— Пусть гилуглысами уничтожают друг друга, — проговорил Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса. — Пусть это продолжается, пока их не станет втрое меньше против нынешнего числа. И мы приложим все усилия к тому, чтобы это случилось как можно скорее. А за преступление болотников кара постигнет все их королевство. Гаэлон должен быть уничтожен.

— Гаэлон должен быть уничтожен! — Этот приговор был подтвержден множеством голосов детей Высокого Народа.

Бродяга по прозвищу Гусь пришел в себя на заплеванном полу гостевой комнаты дарбионского трактира. Он прокашлялся, с трудом разлепил глаза, почесал бороду, осыпая на пол кусочки засохшей блевотины, потом пополз к кровати.

Влезть на кровать у него не хватило сил. Похмелье, владевшее им, было, судя по всему, царем и повелителем всех похмелий. Голова ощущалась разбухшим тряпичным шаром, ноги и руки тряслись так, что, казалось, вот-вот и они отвалятся.

Необходимо было как можно скорее излечиться.

Гусь, привалившись спиной к кровати, набрал в легкие побольше воздуха и заорал:

— Асан!

От собственного крика голова бродяги мгновенно налилась чугунной болью, а глаза защипало от прилива крови.

— Асан… — хрипнул еще Гусь и замолчал, понимая, что дальнейшего напряжения сил может просто не пережить.

За незапертой дверью комнаты послышались шаги. В комнату заглянул заросший пегими волосами оборванец, прислуживавший в трактире за еду и выпивку.

— Асан… — попытался улыбнуться трясущимися губами Гусь. — Родненький… Услышал… Волоки сюда пивца кувшинчик… Беги со всех ног, милый…

Но оборванец смотрел на Гуся враждебно и стремления бежать со всех ног не выказывал.

— Хозяин велел передать, чтобы ты за комнату заплатил, — хмуро сообщил он. — Четвертый день не платишь, обещаешься. И за вино тоже, которое вчера вылакал.

— Заплачу, — тут же пообещал Гусь. — Заплачу, родненький. Ты мне пивца сначала принеси…

— Хозяин велел передать, чтобы ты сначала заплатил, — сказал Асан. — А потом — хоть пивца, хоть винца… Чего хочешь…

— Да ты что?! — плаксиво возмутился Гусь. — Сомневаешься? Думаешь, у меня денег нет? Козел ты кудлатый… А как на мои кровные хлебал, небось не сомневался. А ну неси пива! — Бродяга попытался было пристукнуть кулаком, но не сумел сжать пальцы — настолько у него распухли руки. — Неси, сказано!

— Не принесу, — коротко ответил Асан и подался назад, в коридор. — Деньги плати, слышь… Вначале деньги — так хозяин велел передать.

— А-а-а… — захрипел Гусь, и на глаза его навернулись щедрые похмельные слезы, — вот оно как… Ну и гнида ты, Асан… А я думал — друг ты мне… Вот, смотри… — Он с третьей попытки сунул руку за пазуху. — Смотри… я сейчас вниз спущусь, за комнату рассчитаюсь, да куплю целый бочонок самого лучшего вина! Всех, кого увижу, угощу. Всех! А тебя, сука драная, и не подумаю. Понял? Понял?! А хозяину своему передай, что я не желаю больше в его клоповнике оставаться! Рассчитаюсь — и только вы меня здесь и видели… Кувшин пива пожалели!

По чумазому лица Асана стало заметно, что он начал колебаться.

— Ты бы заплатил сначала, — попросил он. — Ежели деньги есть, чего не заплатить? Заплати вперед, и будет тебе пиво.

— А вот теперь не желаю вперед платить! — закапризничал Гусь. — Ежели не верите мне — не буду, не желаю. Пошел вон отсюда, гад! Вон! — дрыгнул он ногами, шаря вокруг себя в поисках чего-нибудь, чем можно было запустить в слугу.

Асан скрылся.

Гусь выждал немного и заскулил:

— Эй! Асанчик, родненький! Ты куда? Ну не можешь кувшин пивца принести, принеси хотя бы стаканчик…

На этот раз ответа не было.

Бродяга тяжело вздохнул. Сладкая жизнь кончилась — понял он. Кончились пять золотых, которые заплатил ему невесть за что этот чудной рыцарь у горы Бычий Рог, кончилась и сладкая жизнь. А как здорово было: после скитаний по дорогам и жизни впроголодь поселиться в трактире, как господину какому-нибудь, жрать вдосыть и — главное — пить, пить и пить. Не думая о том, чтобы заныкать наутро пару глотков. Потому что утром праздник наверняка повторится — об этом пел ему перезвон монет в кошеле, висящем на шее под одеждой. И снова будет хозяин трактира улыбаться и кланяться, снова будут суетиться вокруг слуги, снова будут хлопать его по плечу и угодливо хохотать над его шутками люди, которые раньше и смотреть-то на него не стали бы…

Гусь попытался подняться, и это ему удалось. Морщась и охая, приложив руку к груди, словно пытаясь удержать в горсти бешено стучащее сердце, он подошел к окну, выглянул на задний двор трактира. За ночь грязь подморозило, ломкий ледок посверкивал под лучами утреннего солнца, и бродяге на мгновение померещилось, что двор усеян серебряными монетами. Он хмыкнул, но сразу же застонал от боли, раскалывающей затылок.

Все. Пришла пора покидать этот гостеприимный трактир. Конечно, не через двери — хозяин наверняка зацапает, а способом привычным и проверенным. Через окно.

Напоследок Гусь оглядел комнату, заблеванную, загаженную, засыпанную черепками глиняной посуды. И снова вздохнул.

Счастливые деньки провел он здесь! Наверное, самые счастливые в своей жизни. Пять золотых! Столько денег ему еще пропивать не приходилось. Да что там пропивать — в руках держать. А все спасибо тому чудному рыцарю… Гусь вспомнил строгое лицо юного болотника, и в испитой прогорклой душе его шевельнулось нечто… непонятное… волнующее… И почему-то опять на глаза навернулись слезы.

«Что это со мной»? — удивленно подумал Гусь и насильно попытался перевести мысли в другое русло.

Чего печалиться и сырость разводить? Свалилось же на него единожды невиданное счастье, грянул же праздник? Грянул. Пять золотых! Да-а… так счастлив он не был никогда за всю свою жизнь.

Эта мысль отозвалась в нем сомнением. Он вдруг припомнил далекое-далекое время, когда был молод, когда привычка к пьянству и безделью только-только начала пускать в нем корни. Он припомнил городок Мари, узкие и пыльные его улочки, маленький домик, тоненькую добрую девочку с доверчивыми глазами… Как ее звали? Анна! Да, точно, Анна! Да и его самого тогда никто не думал называть Гусем. Его тогда звали…

Гусь сморщился и потер виски.

Вот ведь… Харан вас всех раздери, имя собственное забыл… Тьфу ты… Кай! Ну да, настоящее его имя — Кай.

Гусь неожиданно понял, что уже несколько лет не произносил этого имени и применительно к себе его не слышал. Гусь, он и есть Гусь…

«И чего я тогда сбежал от этой… Анны? — продолжали бежать в его гудящей голове спотыкливые мысли, когда он медленно и неуклюже взбирался на окно. — Ведь как сыр в масле катался, слова худого от нее не слышал… Эх, а я ведь, кажись, малого ей заделал! Ну да, так оно и было… Потому и нарезал от нее ноги. Дети-то, они того… Визгу не оберешься. Опять же — на портках одних разоришься…»

Свесив ноги наружу, Гусь медлил прыгать. Сердце колотилось о ребра, аж в ушах отдавалось. Голова отяжелела настолько, что клонилась набок. А тело обмякло и под жесткой коростой многодневного запоя дрожало как студень… Гусь с натугой сглотнул. В горле его заклубился страх. Мучительный, внезапный и беспричинный. И виной этому было, конечно, похмелье.

«Сдохну ведь скоро, — подумал он. — Буду лежать в канаве, не имея сил пошевелиться, и ни одна собака кусок хлеба не подаст. Может… вернуться? До Мари далеко, но как-нибудь дошкандыбаю. А Анна… Она добрая. Она простит. Любила же она меня, эх, как любила! К тому же ребенок у нее от меня. Паренек… Или девка. Взрослая уж, поди. Обрадуются мне — папашка вернулся! И заживем…»

Гусь вдруг необычайно ярко представил себе сцену собственного возвращения, как его, отмытого от грязи и переодетого в чистое, посадят во главе стола, уставленного яствами, и Анна, красивая и тихая, такая, какой он ее помнил, поднесет ему кружку пенящегося пива…

Он даже всхлипнул от умиления.

Тут в коридоре послышались шаги.

Гусь воровато оглянулся и прыгнул вниз, во двор.

Но, зацепившись ногою за створку ставней, неловко перевернулся в полете и, ударившись о землю, сломал себе шею.

Часть вторая

Враг внутри

ГЛАВА 1

Этот безумец появился на Базарной площади Дарбиона словно из ниоткуда. Никто не видел, как он бродил в унылой толпе ежащихся от холода горожан между торговыми рядами с разложенными там скудными товарами, никто не видел, как он подходил к фонтану — еще год назад прекрасному мраморному фонтану, из которого любой желающий мог напиться чистой прохладной воды, а теперь просто почернелой несуразной громадине, за низкими потрескавшимися бортиками которой неподвижно темнела подернутая льдом вонючая застоявшаяся жижа.

Его заметили, когда он, взгромоздясь на бортик, пронзительно завизжал, просто так, без слов, привлекая к себе внимание, завизжал и воздел руки к серому, гнилому небу, осыпающему великий Дарбион ледяной мерзкой мокротью.

Ни клочка одежды на безумце не было, но и голым он не выглядел — из-за коросты и грязи, покрывавших почти все его тело, и из-за густой сети царапин и ссадин, свежих и подживших, пятнавших кожу там, где она была свободна от грязи. Длинные волосы безумца торчали во все стороны, точно пакля, отчего его грязная голова походила на многоногого паука; жидкая и короткая бороденка стояла колом, и ослепительно-черные зрачки стремительно метались в узких глазах.

— Добрые люди королевства Гаэлон! — провыл сумасшедший, когда народ стал оборачиваться к нему. — Слушайте, слушайте меня, добрые люди королевства Гаэлон!

— Еще один… — буркнул кто-то. — Сколько их теперь развелось, психов…

Народ стал медленно стекаться к мертвому фонтану. Все же появление безумца являлось каким-никаким, а развлечением… а их так не хватало людям этой жуткой промозглой осенью. Но не все двинулись к фонтану. Кое-кто бочком-бочком стал выбираться из толпы, будто в появлении сумасшедшего углядел предвестие чего-то нехорошего, что вот-вот должно было здесь произойти. Некоторые торговцы, не распродавшие еще свои товары, торопливо начали сворачиваться.

— Все умрете! — вопил безумец. — Все, все умрете! А я — мертвый уже, добрые люди! Я умер уже!..

Он подпрыгнул и ногтями полоснул себя по груди. Брызнула кровь — так далеко, что капли ее попали на лица тех, кто стоял ближе всего к фонтану.

— Нету спасения! Ниоткуда нету спасения, добрые люди!.. Репа! Репа! — взвизгнул безумный, приплясывая и тыча пальцем куда-то поверх голов мрачно внимающих ему горожан. Те, кто, послушавшись этого жеста, оглянулись, смогли увидеть торговца, перед которым на лотке лежали несколько сморщенных корнеплодов в кулак величиной. — Репа-то! — визжал безумец. Кровь бежала по его груди и животу, смешиваясь с грязью. — Прошлой осенью — медяк за корзину! А сейчас-то? Сейчас-то?! За пару серебром платим!

Торговец, на которого указал сумасшедший, втянул голову в плечи и суетливо стал собираться, ссыпая репу с лотка в мешок. Пухлые его, покрасневшие от мороза щеки враз опали и побелели.

— Головы! Головы наши гложет! — пронзительно завизжал безумец. — Черепушки облизывает!

И так убедителен был этот крик, что многие из собравшихся ясно представили себе, как щекастый торговец, жадно вращая глазами и клацая крепкими зубами, обгладывает желтоватые ссохшиеся корнеплоды, и впрямь похожие на человеческие головы…

Кто-то крикнул торговцу что-то гневное. Кто-то запустил в него окаменелым конским яблоком. Продавец репы даже не пытался отбрехиваться или лезть в драку. Он быстро смотался, волоча за собою свою громыхающую по камням мостовой тележку, и, видно, остался очень рад тому, что дело обошлось только одним-единственным конским яблоком. Другие торговцы, следуя его примеру, тоже не стали задерживаться на Базарной площади.

— Репа! Капуста! Бобы! Бобы!.. Бо… Больно! Больно! Кишки плачут! Дай! Дай! Бобы!.. — проводил их безумец совсем уж бессмысленными криками.

А к фонтану, на бортике которого бесновался голый, подтягивалось все больше народу. Окна близлежащих домов распахивались одно за другим.

Безумный тем временем перешел к очередной части своего представления. Он запрыгал на одной ноге, словно аист, вторую схватил обеими руками за ступню и притянул к животу. Ногтями он терзал ступню с такой исступленной жестокостью, что кровь прыскала на землю и на тех, кого толпа притиснула к самому бортику. Неестественная его поза, ломаные движения да еще эта кровь пугали и завораживали людей.

— Не чую! — с каким-то изумлением оглушающе комментировал он свои действия. — Не чую ничего!

Он отпустил ногу, со звериной ловкостью прыгнул вдруг назад, на центральную часть фонтана, вытесанную в виде взметнувшейся вверх стаи рыб, взобрался повыше и впился зубами в кисть руки.

— Не чую! — еще громче и истошнее завопил сумасшедший окровавленным ртом. — Ничего не чую! Мертвый я! Мертвый! Ничего не чую!

И эти вопли безумца были собравшимся понятны и близки. Минувшая зима — небывало суровая и почти бесснежная — оставила свои сине-багровые метки на лицах и телах почти каждого горожанина. И они очень хорошо понимали, как это — грызть до мяса собственное тело и ничего при этом не чувствовать.

Безумец влез еще выше. Он выпрямился на самом верху «рыбьей стаи» и стал приплясывать, каждое мгновение рискуя упасть, но не падая.

— Мертвый! Мертвый! — голосил он. — Ничего не чую!

Внезапно дикий танец его изменился. Теперь он подергивал плечами и хлопал себя по груди и бокам. Капли крови и грязи летели с него во все стороны, разгоряченное его тело исходило паром.

— Горю! — вопил сумасшедший. — Горю! Ай, горю! Но — мертвый, мертвый! Ничего не чую! Горю! Горю, добрые люди!

Толпа внимала ему молчаливо и мрачно. И в этой выходке бродяги не было, казалось, ничего такого уж странного для людей. Они слушали и согласно кивали головами. Такое удивительное взаимопонимание походило на результат магического воздействия, но — никакой магии тут не было… После лютой зимы, выкосившей в королевстве всех, кто не имел постоянного пристанища, задушившей хворями множество стариков и детей, — мгновенным высверком промелькнула весна — и сразу ударило на редкость засушливое и безветренное лето. Лето, спалившее на корню весь урожай, и без того обещавший быть крайне скудным. Лето, выпившее почти все пруды, озера и реки в королевстве. Лето, запустившее жуткое зубчатое колесо, в котором мелькали костяные спицы: голода, болезней, смертей; болезней, смертей, голода…

Сумасшедший вопил, взвизгивая и взлаивая, еще и еще… вопил почти бессмысленное, но люди безошибочно определяли в его воплях смысл. Видать, капелька такого же безумия, рожденного долгими страданиями, была в каждом из них.

Вот появился на площади и, прокладывая себе дорогу сквозь толпу, устремился к фонтану караул городской стражи, состоящий из трех ратников. Но человеческая каша засосала в себя стражников. Они остановились — и тоже стали вслушиваться в дикие крики безумца.

А все потому что… разве не правду он кричал? Все так и было, все так и есть — и все так и будет, как он кричал… И стражники тоже являлись сынами этого города и этого королевства. И общая боль оказалась их болью.

Гибнул, гибнул Гаэлон. Сначала стиснули его безжалостные клещи голода и болезней. Потом хлынул через Скалистые горы поток марборнийских войск. А его величество король Гаэлона Эрл Победитель, оставив во дворце молодую жену, двинул свою гвардию и войска вассалов навстречу врагу. Двинул, да только имелся ли у него хоть один шанс остановить вторжение?

Не было ни одного.

Не из-за того, что войско Эрла намного меньше марборнийского. Не из-за того, что ратники Гаэлона голодны и слабы от голода, да многие еще и больны… Нет, истинная причина этого — и вообще всех поразивших королевство бед — в другом.

Давно, уже к исходу зимы, стали тревожить Дарбион слухи о том, что Высокий Народ оставил Гаэлон. Что отвернулись эльфы от людей великого королевства. Да не просто отвернулись, перестали милостиво дарить благами своей мудрости. А обидевшись, прокляли Гаэлон…

О том, кто же осмелился совершить немыслимое — нанести оскорбление пресветлым эльфам, — говорили шепотом.

Болотники, чтоб их вечно рвали на куски демоны в Темном мире. Болотники, чтоб им пусто было… Болотники, из своих проклятых Туманных Болот выползшие… Болотники, кто же еще… Это они смутили короля, это они (поверить сложно, но в народе-то говорят) посекли делегацию эльфов, явившуюся, чтобы образумить его величество…

Справедливости ради следует заметить, что не все верили в то, что во всех несчастьях королевства повинны рыцари-болотники. Вернее сказать, долгое время — не все верили. А потом уж… Ведь если нагрянула беда, значит, кто-то в том виноват? Не может такого быть, чтобы виноватых не было. Ведь это издавна так повелось: найдешь виноватого, и кажется, что полегче стало… Есть кого ненавидеть.

А что насчет проклятия Высокого Народа и участи Гаэлона…

Тут уж распоследнему дураку понятно: если эльфы кого-то прокляли, значит, рано или поздно проклятому придет конец…

…Безумец вдруг замолчал и, по-собачьи опустившись на корточки, замер на самом верху фонтана. И страшно завыл, задрав клок бороденки.

Толпа задвигалась и бессвязно зашумела. А голый поднял над ними руку, заставив всех мигом умолкнуть. Несколько ударов сердца он находился в полной неподвижности, напоминая древнего идола, окруженного благоговейно молчащей толпой. Потом заговорил. Медленно, глухо и заунывно.

— Мертвый… Я мертвый… Мертвый… — повторял он, чуть заметно раскачиваясь в такт своим словам. — И вы умрете… умрете… умрете… Все… Все… Все умрете…

Прошло совсем немного времени, и толпа начала повторять за ним пугающие эти слова, будто заклинание. Сначала тихо, а потом все громче и громче. И замелькали в толпе какие-то личности, которых в самом начале — когда у фонтана появился безумец — вроде бы на площади и не было. И откуда-то оказались в руках людей дубины, ножи и вилы…

Очень страшно стало на Базарной площади великого Дарбиона.

Тот торговец репой, первым бежавший с площади, успел достигнуть уже трактира, где остановился. Быстро покидал с тележки в мешок свой товар, оглядываясь на бегущих к площади, откуда неслись пронзительные вопли безумца и собравшейся вокруг него толпы. Взбираясь по крутой лестнице на второй этаж трактира, запирая дверь своей комнаты, подпирая ее массивным шкафом, который в другое время самолично и с места-то не сдвинул бы, все бормотал:

— Оборони, Нэла Милостивая, защити меня, несчастного… Сейчас опять громить все начнут… Сейчас опять кровь польется… Оборони, Нэла Милостивая…

— Все умрете! Все умрете! — надсаживался безумец. — Бобы! Бобы! Бей! Бей! Репа! Репа! Дай! Дай… Умрете!..

Люди размахивали над головой руками, и толпа шумела все громче, становясь похожей на единое черное чудовище, кровожадно потрясающее щупальцами. Было ясно — еще немного, и криков сумасшедшего не станет слышно. Впитавшая в себя безумие толпа заглушит беснующегося у фонтана голого…

И вдруг дикие вопли смолкли — как отрезало. Сумасшедший слабо крякнул и сковырнулся с возвышения прямо в скованную ледком темную жижу. Мгновением раньше прилетевший невесть откуда камень угодил ему точно в лоб.

Расталкивая ополоумевших, медленно приходящих в себя горожан, к фонтану приблизился здоровенный парень в легкой, явно не по погоде, одежде и босой. Коротко стриженная голова его была повязана белым платком. Детина двигался уверенно и бесстрашно, а следом за ним семенил, заметно хромая, низкорослый молодой мужичок, одетый точно так же — и в таком же платке на голове.

— Белоголовые… — в несколько голосов ахнула толпа.

Не обращая внимания на глядящих на них во все глаза людей, те, кого называли белоголовыми, быстро вытащили безумца из слоистой смерзшейся вонючей жижи. Поставили его, уже начавшего слабо стонать и откашливаться, на ноги. Детина ловко вывернул грязные и окровавленные руки голого и кивнул своему товарищу:

— Подержи-ка, — и, пока тот держал, стащил с себя кожаный узкий пояс и скрутил сумасшедшему руки за спиной.

Люди наблюдали за происходящим молча. Очевидно, этих белоголовых тут очень хорошо знали, и по этой причине никто не решался с ними связываться. Но, когда детина, связав сумасшедшего, толкнул его в спину, собираясь увести с собой, толпа коротко колыхнулась и извергла из себя пятерых рослых мужиков, трое из которых были вооружены утыканными гвоздями дубинами, а двое — подобиями кистеней: попросту толстыми веревками с привязанными на концах массивными булыжниками.

— А ну, не трог убогого! — рявкнул один из мужиков и угрожающе взмахнул дубиной.

Остальные четверо принялись сторожко обходить белоголовых: вкруговую по обе стороны фонтана. Действовали мужики слаженно, и видно было по ним, что с нехитрым своим оружием они обращаться умеют.

Толпа стала откатываться. Передние пятились, давя ноги задним. Те, которые находились в последних рядах, поспешили отбежать в ближайшие переулки. Но все же несколько угрожающих (правда, не слишком уверенных) восклицаний полетели, будто пущенные неумелой рукой камни, в белоголовых:

— Чего приперлись сюда, оглоеды?!

— Звал вас кто?

— А ну, уматывайте, пока кости целы…

— Хватит измываться над людями-то!

— Того достаточно, что народ травите!..

На последний крик хромоногий мужичок отреагировал живо:

— А вот это ты врешь… — и в то же мгновение резко мотнул головой. Свистнувший мимо его уха нож ударился в потемневший мрамор фонтана и с треском разломился.

— Кому сказано, не трог убогого! — гаркнул снова мужик с дубиной. — А ну, ребята, давай заставим их потанцевать!

Последняя фраза являлась условным сигналом — судя по тому, как дружно мужики бросились на безоружных белоголовых.

Детина швырнул связанного безумца себе под ноги. Метнулся на мужика, прыгнувшего к нему, — казалось бы, метнулся прямо под удар оскаленной гвоздями дубинки. Мужик уже разинул рот, готовясь издать победный крик, когда его орудие размозжит повязанную белым платком голову, но детина перехватил его руку еще в замахе, одним движением выкрутил ее (дубинка отлетела в сторону) и рванул на себя, точно хотел вовсе оторвать. Страшно заревел мужик, грохнувшись на колени, правая рука его торчала из плеча косо и неестественно, словно палка, воткнутая в снежную кучу. И тут же взвыл второй нападавший, подбиравшийся к детине сбоку с веревочным кистенем, дубинка, должно быть, по нелепой случайности врезалась ему в лицо, прошив гвоздями щеку и выколов глаз. Не теряя времени, детина в белом платке скакнул на бортик фонтана, а оттуда взвился высоко — словно ярмарочный акробат, перекувыркнулся в воздухе — и приземлился точно за спиной у еще одного своего противника. Тот не то что не успел размахнуться кистенем, он, скорее всего, ничего и сообразить не смог. Детина врезал ему локтем в основание шеи, и мужик рухнул на камни площади лицом вниз.

Хромой действовал иначе. Движения его были не размашисты, как у его товарища, а — коротки, почти неуловимы, но так же убийственно точны. Два противника, вооруженных дубинками с гвоздями, бросились на него с разных сторон одновременно. Он стоял прямо, не выказывая ни малейшего намерения хоть как-то отразить удары или уйти от них. А потом… просто оказался на расстоянии шага от того места, где только что находился. Мужики сшиблись друг с другом, но на ногах удержались. Хромой скользнул к ним и нанес каждому два практически незаметных глазу удара в корпус — и не кулаком, а полусогнутым указательным пальцем. Результат этих молниеносных тычков оказался сокрушительным. Мужики попадали на землю и завыли, корчась, точно от невыносимой боли.

Детина тем временем подобрал один из кистеней и метнул его, совершенно не целясь, в сильно поредевшую толпу. Раздался смачный удар, и на камни площади без чувств шлепнулся шестой человек. Из разжавшейся руки и из обоих рукавов его куртки выкатились короткие ножи.

Детина за волосы вздернул на ноги уже вполне очухавшегося сумасшедшего. Безумец молчал и крупно трясся, озираясь по сторонам. Во взгляде его не было ничего безумного, а был — животный страх.

— Берем этих, брат Аж? — кивнув на валявшихся на земле мужиков, обратился детина к хромому, как к старшему.

— Ни к чему, брат Гором, — отозвался хромой. — Сам знаешь, они работают от крикуна. Кроме того, что он им платит за охрану, они ничего не знают и знать не могут. А вон тех гавриков придется захватить…

Он указал на трех стражников, которые толклись поодаль, видимо, никак не могли решить, что им предпринять: подойти ли к белоголовым или улизнуть прочь, пока их не заметили. Впрочем, иллюзий по поводу того, что брат Аж или брат Гором их не заметили, они не питали — из этого-то и проистекала их нерешительность.

— Быстро сюда! — рявкнул Гором.

Стражники уныло поплелись на зов, волоча за собой алебарды. Базарная площадь уже почти опустела, тем не менее стражникам понадобилось порядочно времени, чтобы добрести до белоголовых.

— Шевелить копытами быстрее, это как — можно? — строго осведомился Гором, когда стражникам оставалось пройти до него всего несколько шагов.

— Простите, господа рекруты… — тонко проскулил один из ратников.

— Прощения просим, — густым басом прогудел другой.

Третий ничего не сказал. А только влажно шмыгнул носом и провел кольчужным рукавом по глазам. Гором посмотрел на этого ратника с омерзением.

— У, гнида… — выплюнул он, оттопырив губы. — Была б моя воля, я б таких, как ты… Канавы тебе чистить, а не покой подданных его величества беречь!

— Про… простите… — выдавил из себя стражник. — Я ведь это… второй день только на службе. Я не знал ведь… Я — как они.

— Вы видели и понимали, что здесь происходит? — повернулся к двум другим ратникам Гором.

Те молча закивали головами.

— Вот лично я, господин рекрут… — вдруг с воодушевлением начал один из стражников, но Гором оборвал его:

— Начнешь плести, что вот-вот собирался арестовать смутьяна, а тут неожиданно появились мы, — оторву ухо.

— Брат Гором, рекрут Королевского Училища не должен лгать, — проговорил Аж, но не наставительно, а как-то… вроде как по давно и прочно приобретенной привычке.

— А я и не лгу, — хмуро ответил Гором. — Я его серьезно предупредил. Меня уже тошнит от таких объяснялок. Считай что каждый день их выслушиваю.

Стражник испуганно замолчал, приложив обе ладони к ушам, для чего ему пришлось бросить алебарду. Гором скривился.

— Идите за нами, все трое, — лаконично приказал Аж и, повернувшись к стражникам спиной, пошел прочь с площади. — За небрежение службой ответите по закону, — не оборачиваясь, добавил он. — Брат Гором!

— Ага?

— На тебе крикун.

— Да уж и так понятно, — откликнулся детина и зашагал рядом с Ажем, волоча за волосы спотыкающегося голого, все так же трясущегося и молчащего.

Смеркалось. На улицы Дарбиона, когда-то многолюдные, шумные и ярко освещенные факелами, а сейчас гулкие и пустые, опускалась черная и холодная осенняя ночь.

Несмотря на позднее время, Грязный двор оживленно гудел. Заканчивалось строительство третьей башни, где предполагалось, как и в остальных двух, сделать казармы для рекрутов Училища. По той причине, что и первая, и вторая башни давно уже были переполнены, рекруты старались завершить строительство как можно быстрее. Подгоняло их еще и то, что оставалось не так много — лишь перекрыть крышу да укрепить лестницы, ведущие с яруса на ярус.

Оттар только через два дня должен был вернуться с Собачьего хутора. Возвращение Герба ожидалось не ранее чем через пять-шесть дней — он налаживал работу на другом хуторе, название которому еще не успели придумать. Поэтому управление Училищем в ближайшее время целиком лежало на Кае.

Он задержался у строящейся башни всего на несколько минут. Среди рекрутов-новичков нашелся один опытный каменщик, поэтому руководство по завершению строительства вполне можно было доверить ему. Само собой разумеется, под присмотром кого-нибудь из старших рекрутов. Кай выбрал Якоба. Не потому, что Якоб лучше других понимал в мастерстве каменщиков, и не потому, что он доверял Якобу больше, чем прочим старшим рекрутам… Просто Якоб оказался первым, кто попался на глаза Каю. А главное из неписаных правил Училища гласило: старший рекрут долженуметь учиться. Пусть сын барона Матиана никогда ранее в своей жизни не сталкивался с тем, как перекрывают башенную крышу. Он долженкак можно скорее вникнуть в суть этого мастерства и овладеть им в совершенстве. Это означало то, что, когда строительство третьей башни Училища закончится, Якоб будет разбираться в кровельных работах не хуже чем тот новичок-каменщик.

Кай был абсолютно уверен в том, что так оно и произойдет. Ведь Якоб — один из старших рекрутов. То есть один из тех, кто отучился год — и остался в Училище. Чтобы учиться дальше и учить других.

Никто из первого выпуска, что состоялся два месяца назад, не потребовал себе сотню золотых и место на королевской службе. Более того, никому из выпуска это даже и в голову не пришло. Выпускники восприняли перспективу покинуть Училище и уйти куда-то еще — с недоумением.

Иначе и быть не могло.

Потому что именно этому здесь и учили: что золото и власть ничего не стоят без возможности следовать Долгу. Золото и власть — одни из тех костылей, что нужны слабым людям для достижения их целей. Идущий дорогой Долга человексилен сам по себе.

Кай пересек Грязный двор, до сих пор называющийся так лишь по давнему обычаю. Теперь двор был выложен плоским отшлифованным камнем — весь, кроме участков тренировочных площадок, покрытых толстым слоем утрамбованного речного песка. Все строения, находящиеся на территории двора, были отремонтированы либо снесены и выстроены заново — и блистали чистотой.

К слову сказать, в последнее время Училище разрослось далеко за пределы Грязного двора Дарбионского королевского дворца. Еще весной, столкнувшись с тем, что дворец начал испытывать трудности с обеспечением Училища провизией, мастера решили построить пару хуторов, где можно было бы выращивать овощи и некоторые зерновые культуры. Вскоре появились охотничьи хутора и хутора, где рекруты занимались рыбной ловлей. К концу лета общее число хуторов достигло дюжины, и, несмотря на гибельную засуху, Училище получило возможность не только кормить своих рекрутов, но и жертвовать немалые излишки городу, который давно уже задыхался в петле голода. И вот уже почти полгода, как на рекрутов Училища легла еще и обязанность следить за порядком в великом городе и его окрестностях, гасить очаги народных волнений, вспыхивающих то тут, то там; отлавливать, разоружать и сдавать стражникам банды разбойников, промышляющих на дорогах и предпринимающих налеты на небольшие деревеньки.

Его величество король Гаэлона Эрл Победитель специальным указом распорядился относительно этого, когда у городской стражи не стало доставать сил справляться со своими обязанностями.

На тренировочных площадках зажигали факелы. Оглянувшись, Кай определил, что в команде рекрутов, ожидающих его, недостает трех человек. Впрочем, до начала тренировки оставалось еще немного времени, и Кай собирался использовать это время, чтобы смыть с тела пот и грязь — несколько дней и ночей подряд он провел на строительстве башни, ненадолго отвлекаясь лишь на еду и проведение тренировок. Дел в Училище накопилось невпроворот, и, чтобы справиться с ними, просто необходимо было жертвовать сном.

В углу двора, за невысокой перегородкой, располагалась общая помывочная — длинный и невысокий дощатый помост, под которым для слива воды была выкопана канава. На помосте стояли несколько кожаных мехов в каркасе из ивовых прутьев, а рядом с помостом находился колодец с пристроенным к нему насосом. Как только в Дарбионе начались болезни, ежедневные водные процедуры для рекрутов Училища стали обязательными.

Здесь было тихо.

Ступив на помост, Кай покачал головой. Из всех ведер полными были только два. Новички из последнего набора, несмотря на то что их день заканчивался раньше чем у других рекрутов, выматывались настолько, что нередко не только не наполняли после помывки ведра, но даже, закончив ужин, норовили не убирать за собою миски со стола. Кай усмехнулся, направился с ведрами к колодцу. Усталость… еще одно оправдание человеческой слабости. А ведь сделать людей по-настоящему сильными — и было целью обучения в Училище.

Он налег на отполированную до блеска деревянную ручку насоса. Вода шла туго — чтобы достичь подземного источника, колодец пришлось копать очень глубоко.

Наполнив все ведра, рыцарь вернулся на помост.

И, взявшись за крючки куртки, вдруг замер, чуть сильнее, чем обычно, втянув носом воздух.

На лице его отразилось замешательство. Он даже подался в сторону, точно вдруг решил изменить свое намерение относительно помывки… Но остался стоять, пробормотав что-то неслышно…

С появлением у помоста королевской фрейлины Гаины приторный аромат лавандовых духов, который еще десять ударов сердца тому назад почувствовал Кай, стал настолько силен, что заглушил все прочие запахи. Кай тихо кашлянул.

Леди Гаина считалась самой привлекательной фрейлиной королевского двора — и дело тут было не только в точеной (хоть и чуть холодноватой) красоте ее белого лица, не только в соблазнительности идеальных форм… Что бы она ни делала, о чем бы ни говорила, любой мужчина, оказавшийся рядом, почему-то тут же проникался абсолютной уверенностью в том, что каждое движение, взгляд или слово леди Гаины предназначены именно ему, и никому больше. И уже на всех прочих, с какой-либо надобностью подходивших к Гаине, смотрел как на воров, крадущих то, что принадлежит ему по праву. Должно быть, королевская фрейлина обладала каким-то природным талантом покорения сердец… Кого-то боги наградили сладким голосом, кого-то медвежьей силой, кого-то — и вовсе диковинным умением вычитать и складывать в уме длинные числа… Дар же леди Гаины был еще более редким.

— Приветствую вас, сэр Кай! — с церемонным поклоном проговорила фрейлина, подойдя к юному болотнику. — Или вы предпочитаете, чтобы вас называли — мастер Кай?

Руки девушки были упрятаны в меховой муфте, причем муфту она держала таким образом, что приподнятая корсетом полуобнаженная грудь казалась еще выше. Округлые белые плечи фрейлины прикрывала совершенно прозрачная накидка нежно-розового цвета.

— Приветствую вас, леди Гаина, — поклонившись в ответ, суховато произнес Кай. — Обращение «мастер» обязательно для рекрутов Училища. Вы же можете называть меня так, как вам угодно.

— Мне угодно называть вас — отважный юноша рыцарь Кай, — сказала леди Гаина. — Как величают героев в старинных балладах… Вас это не обидит?

— Вовсе нет, — сказал Кай.

— Признаться, я давно искала встречи с вами, отважный юноша рыцарь Кай, — улыбнулась леди Гаина. — Но вы так редко бываете во дворце… Словно прячетесь от кого-то…

— Дела требуют моего присутствия в Училище, — ответил на это болотник. — Надобность посещать дворец возникает у меня нечасто, вы правы.

Он порадовался, что фрейлина произнесла последнюю фразу не в виде прямого вопроса. Ведь рыцари Болотной Крепости Порога не могут позволить себе лжи, и он обязан был бы сообщить леди Гаине о том, что действительно последние несколько раз предпочитал посылать во дворец рекрутов, а не являться туда самому, — и причина, по которой он принимал эти решения, сейчас стояла перед ним, благоухая лавандой.

— Поэтому я и осмелилась прийти сюда, на Грязный двор, — сказала леди Гаина, — искать встречи с вами, отважный юноша рыцарь Кай.

— Что привело вас ко мне? — учтиво осведомился юный болотник. — Прошу простить меня, — добавил он, — но времени у меня и впрямь мало. Сейчас я должен вернуться к моим рекрутам.

Леди Гаина чуть вытянула красные губки и подняла изогнутую, изящно подведенную бровь — как бы и сомневаясь в искренности слов Кая и одновременно милостиво прощая его за этот возможный невинный обман. Кай явственно почувствовал, как от этой гримаски на его загривке зашевелились волосы и что-то щекочуще-холодное побежало по коже спины.

— Разве вы не можете препоручить на время свои обязанности кому-нибудь из ваших… рекрутов? — спросила фрейлина, делая крохотный, почти незаметный шажок, чтобы стать к болотнику ближе. — Под вашим началом почти две тысячи человек. Управляться с этакой оравой одному — просто немыслимо.

— Две тысячи двести тридцать два человека, если быть точным… Старший рекрут Барац должен был заняться ребятами, которыми теперь займусь я, — сказал Кай. — Но мне пришлось отправить старшего рекрута Бараца с небольшим отрядом в городок Вартад. Там… очень неспокойно. Беднота, подстрекаемая Ночным Братством, грабит богатые районы, и стража города ничего с этим поделать не может. Так и получилось, что никого из старших рекрутов уже два дня в Училище нет. Правда, сегодня должны вернуться из городского дозора рекруты Гором и Аж, но… они до сих пор не вернулись. Поэтому никто, кроме меня, не сумеет провести эту тренировку.

— Удивительно, сэр Кай… — произнесла фрейлина голосом, из которого вдруг исчезли игривые нотки. — Каждый мужчина в Дарбионском дворце с великой радостью предпочтет беседе со мной какие угодно свои собственные дела. Но вы… Позвольте хотя бы поинтересоваться, чему вы сейчас будете обучать своих рекрутов?

— Искусству метания клинков, — ответил Кай. — Суть этой тренировки в том, чтобы рекруты могли мгновенно прочувствовать в руке тяжесть метаемого предмета, его форму и особенности балансировки, — он заговорил быстрее, наткнувшись на хорошо знакомую ему тему, — от этого зависит — с какой силой, каким замахом и по какой траектории запустить снаряд. Они будут метать в разнообразной очередности: ножи, большие, средние и малые, обоюдострые и кривые; серпы, заточенные гвозди и просто произвольные куски стали. Задача, которую им поставили, — сбить, расщепив, стрелы, пускаемые в них с расстояния в десять, двадцать и тридцать пять шагов. Стрелы, конечно, без наконечников, но…

Леди Гаина зевнула, прикрыв рот ладошкой, но Кай не остановился, пока не сказал о предстоящей тренировке все, что собирался сказать.

— Бойтесь быть скучным, отважный юноша рыцарь Кай, — рассмеялась фрейлина, когда он закончил. — Неужели вы считаете, что все эти подробности могут заинтересовать даму?

— Вы задали вопрос, — ответил Кай. — И мой Долг — дать на него как можно более полный ответ. Таковы правила кодекса рыцарей Болотной Крепости Порога.

— Рыцарей Болотной Крепости Порога… — подвигаясь еще ближе, очень близко, мягко выговорила леди Гаина, и Кай понял, что она повторила его слова только ради того, чтобы прикрыть ими совершенное действие.

Сейчас Каю достаточно было лишь чуть наклонить голову, чтобы коснуться своими губами губ фрейлины. Аромат лаванды кружил болотнику голову, но в этом ощущении не было ничего неприятного. Леди Гаина смотрела Каю прямо в глаза, а Кай чувствовал, как все тело его обволакивает непривычная слабость. И в то же время сладостное напряжение мощно и невыносимо стискивало его пах.

Опять! Опять… И теперь это— сильнее, чем когда-либо. Вот уже год как он живет в пределах Дарбионского королевского дворца, и вот уже год как его тело начало восставать против разума, и с этим становилось все труднее и труднее бороться. Раньше этобыло как мгновенные вспышки; что-то обжигающе горячее — и вместе с тем невыразимо приятное — начинало ворочаться в его груди, животе и паху, как только кто-нибудь из придворных дам бросал на него особыйвзгляд. Кай приноровился гасить эти вспышки, переключая мысли на что-либо другое, но совладать с внезапным их возникновением он не мог.

Рыцарь прекрасно понимал природу того, что творится с ним. Но легче ему от этого не становилось. Напротив, влечение к противоположному полу день ото дня все больше мучило его. И наяву. И — чаще и сильнее всего — во сне.

В какой-то момент он решил обратиться за помощью к своим братьям.

— Как быть? — почесал в затылке Оттар, явно озадаченный вопросом Кая. — Да как… Ну… Это же естественно, как есть и пить. Главное тут не увлекаться. А то, понимаешь, они, заразы, лезут и лезут, и того не хотят знать, что у меня времени особо нет с ними валандаться. Ну, то есть поваландаться-то можно часок перед сном, но они-то не только этого хотят. Они целиком тебя зацапать норовят. Особенно последнее время, когда только и разговоров во дворце и во всем городе что о нашем Училище. Скажу честно, брат Кай, одолели они меня. А теперь, значит, и до тебя добрались. Чего доброго, и на брата Герба глаз положат… Х-хе-х… Заразы они и есть, да… Но и совсем без них мужику нельзя.

— Пища и вода нужны для поддержания жизни в теле, — возразил тогда Кай. — Голод является реакцией организма на необходимость получать питание. А этотголод означает телесное стремление зачать потомство… И стремление это слабо поддается разуму — вот что меня беспокоит.

— Ага, — поддакнул Оттар. — Разуму того… не поддается. Но плохого-то в этом ничего нет. То есть никому ты плохого не сделаешь, ежели поддашься похоти разок-другой, когда совсем невмоготу. Даже наоборот — хорошо сделаешь. И себе, и… ей.

— Во всем этом много… животного, — мрачно заметил Кай. — Нечеловеческого… И потом… этоне является моим Долгом. А все, что не является Долгом, мешает мне исполнять Долг.

На такие доводы северянин не нашел ответа. Только молча развел руками. И Кай пришел с разговором к Гербу.

— Странно, что ты почувствовал это сейчас, — сказал старик, — а не пять-шесть лет назад. Впрочем, ничего странного… В то время, когда обычные люди постигают это, ты сражался с Тварями, приходящими из-за Болотного Порога, — все силы тела и разума были обращены к этой войне. Но от этогоне уйти никому. Рано или поздно желание обладать женщиной настигает всякого. Это сильнейшая страсть из тех, что обуревают людьми. Некоторые говорят, что эта страсть правит миром.

— Как мне быть, брат Герб? — спросил Кай. — Желание… оно ослабляет меня. Оно тревожит мой разум. Оно делает мое тело сильнее разума, как и всякое желание, всякая страсть. Разве не со страстями нашими мы должны бороться, чтобы подчинить тело разуму?

— Да, — согласился Герб. — Издавна великие воины и великие маги усмиряли плоть — дабы оставаться великими. Но производить на свет подобных себе — должен каждый человек. Иначе человеческий род перестанет существовать.

—  Должен? Долг… это категория разума. А страсть, что мучает меня, — это всего лишь разновидность телесного голода. Инстинкт, которому подчинены все живые существа.

— Закончи эту мысль, и ты получишь ответ, — улыбнулся Герб.

— Подчинив страсть к женщине разуму, я получу власть над этой страстью, — договорил Кай. — Я и сам понимаю… Но я спрашиваю — как достичь этого?

— Найди осознанную необходимость обладания женщиной, — ответил старик.

Кай задумался.

— Но в этом не может быть осознанной необходимости! — сказал он. — Кроме разве что стремления к продолжению рода…

— Женщина, понесшая от тебя, произведет на свет дитя, вырастить из которого человека— станет частью твоего Долга, — сказал Герб. — Вот и все, чего же проще? Остается только выбрать ту, которая достойна стать матерью твоего ребенка. Скажи мне, брат Кай, к кому из придворных дам ты испытываешь наибольшую симпатию?

Этот вопрос застал Кая врасплох.

— О каждом человеке, живущем и кормящемся при дворе, — медленно выговорил он, — я знаю больше, чем он сам о себе. Но тем не менее не могу сказать, что одна придворная дама чем-то сильно отличается от другой. Может быть, потому что они изо всех сил стремятся быть похожими друг на друга? Они одинаково праздны, разряжены, глупы и падки на различные удовольствия. Всех их я с большим удовольствием принял бы в Училище, но… человек сам должен сделать выбор — кем ему становиться… Меня не привлекает какая-то конкретная женщина. Меня привлекают… — Кай неопределенно покрутил кистями рук, пытаясь точнее сформулировать мысль, — все сразу… все равно кто…

Герб расхохотался.

— Звучит забавно, но я понял, что ты хотел сказать, — произнес он. — Что ж… Тебе нужно сделать осознанный выбор, брат Кай.

— Это будет сложно, — сказал юный болотник.

— Ничего не бывает простым, — снова улыбнулся Герб.

— О вас столько рассказывают… разного… — Фрейлина перешла на едва слышный шепот. Голос ее теперь был — просто теплое дыхание, в котором обретался смысл произносимых слов. — Многие считают вас — чудовищем, повинным в том, что Гаэлон стоит на краю гибели. А кое-кто именно в вас и видит спасение королевства… Но хочу вам сказать… дамы королевского двора полагают вас очень и очень… привлекательным. И жалеют, что вы уделяете им так мало внимания.

Кай отчаянно пытался сопротивляться собственному телу. Если бы на него воздействовала магия, он знал бы, как ей противостоять. Но здесь было нечто совершенно иное. Страсть, всеобъемлющее, воспаляющее плоть желание, действительно схожее с голодом или жаждой, но гораздо более сильное. Невероятно сильное. Ведь можно сколько угодно терпеть жажду, но… ни за что и ни на мгновение при этом не забудешь о том, что рано или поздно жажду придется утолить. Или умереть. Каю до дрожи в пальцах захотелось — вот прямо сейчас, в этот миг — схватить девушку, сжать в объятиях ее мягкое тело — так, чтобы она вскрикнула, так, чтобы лопнули одним разом шнурки корсета, все до одного. А потом… О том, что будет потом, Кай просто не имел понятия. Но знал, что эта его неосведомленность ровным счетом ничего не будет значить… И в тот же самый момент он ощутил дикое желание причинить своему взбунтовавшемуся телу какой-нибудь вред — например, до крови укусить язык. Тогда — и это он тоже точно знал — наваждение исчезнет. И он вынырнет из головокружительно сладострастного омута.

«Но разве погрузиться в этот омут — плохо? — шепнуло что-то внутри него. — Это не есть Долг, но разве этопротиворечит какому-нибудь из правил кодекса болотников?»

Крючки его куртки, поддаваясь мягким и ловким пальцам фрейлины, покидали свои прорези один за другим.

— Кажется, вы собирались освежить свое тело? — прочитал он в дыхании леди Гаины. — Вы позволите мне помочь вам, отважный юноша рыцарь Кай?

— В этом… — с натугой проговорил Кай, — нет необходимости. Мне не нужна ваша помощь, леди Гаина…

— Вы невежливы, сэр Кай, вы грубы… И… знаете что? Мне нравится ваша грубость… Почему бы вам не навестить меня сегодня в моих покоях? Я обещаю вам, отважный юноша рыцарь Кай, что вы никогда после не пожалеете об этом…

— Мне не нужна помощь, — повторил Кай. — Леди Гаина… простите, мне нужно спешить. Разве вас не ждут какие-нибудь дела?

— Дела? — надула губы фрейлина, расстегнув последний крючок. — Какие у меня могут быть дела? С той поры, как его величество Эрл покинул со своим войском Дарбион, королева большую часть своего времени проводит в Училище, а вовсе не во дворце. Мы, фрейлины, уже и забыли, когда последний раз видели ее величество. Тем более… вы же сами знаете, что ее величество две недели назад отбыла с отрядом рекрутов… куда-то… к демонам на плешь… Говорят, что ловить какого-то опасного разбойника, бесчинствующего в тех краях, хотя я лично в это не верю. Разве такое поведение пристойно королевской особе?..

— Я не знаю другого дела, более пристойного для королевской особы, — осторожно отстраняясь, проговорил Кай, — нежели избавление своих подданных от несчастий.

— А хотите узнать мое мнение? — прищурилась вдруг фрейлина.

— Простите, леди Гаина, не хочу, — признался болотник.

— Фу, какой же вы все-таки грубый, отважный юноша рыцарь Кай… Вот послушайте, ведь уже более года прошло со дня королевской свадьбы, а ее величество все не может понести от короля. Да и как у нее это получится, если они с весны проводят ночи в разных спальнях? Говорят, супружеская жизнь королевской четы давным-давно дала трещину… А когда мужчина не дает женщине то, чего ей нужно, женщина готова на все что угодно, лишь бы занять себя…

И тут в картине действительности что-то спасительно изменилось. Кай резко отпрянул, так резко, что прильнувшая к нему девушка едва удержалась на ногах.

«Что случилось?» — недоуменно спросила она, но не голосом, а глазами.

А потом и сама услышала шаги за своей спиной.

Ее величество королева Гаэлона Лития Прекрасная, одетая в дорожный кожаный костюм, который ее супруг мысленно называл мальчишеским, держала в одной руке короткий шерстяной плащ. Вторая рука королевы лежала на рукояти висящего на поясе кинжала. Лицо и непокрытые волосы Литии были серы от пыли.

Леди Гаина ойкнула и, поклонившись, исчезла.

— Приветствую вас, сэр Кай, — сказала королева.

Болотник облегченно выдохнул, отвечая на приветствие. Но не мог не заметить, что Лития взглянула на него… как-то странно. С какой-то обидой, что ли… И этот взгляд был похож на тот особый взгляд, коим одаривали Кая некоторые из придворных дам.

— Можно сказать, вы спасли меня, ваше величество, — улыбнулся он.

— А рыцари Братства Порога теперь очень популярны у благородных дам Дарбионского королевского дворца, — без ответной улыбки произнесла королева, — и это тем более странно, что многие подданные королевства склонны винить вас… рыцарей-болотников, во всех бедах, свалившихся на Гаэлон. Хотя… ничего удивительного в этом нет. Пресыщенность всегда рождает тягу к чему-то запретному и опасному.

— Вероятно, — пожал плечами Кай. — Я никогда не думал об этом. Судя по всему, вы вернулись только что?

Лития кивнула.

— И ваш поход завершился удачно, — утвердительно произнес Кай.

— И в этом вы не ошиблись, — сказала королева — ее глаза на мгновение сузились, и губы сжались. — Удачно для нас. А вот Бараку Бочке несколько не повезло…

— Вы доставили его и людей из его банды в Дарбион? — осведомился Кай. — Где они?

— Нет, сэр Кай, — с некоторым вызовом ответила королева. — Не доставила. Кажется, вы собирались… помыться, сэр Кай? С помощью фрейлины Гаины…

— На это уже не остается времени, — серьезно сказал рыцарь. — Мне нужно обучать рекрутов. Так что случилось с Бочкой?

— Не скажу, что он получил то, что заслужил, но он мертв, — проговорила королева и бросила плащ на одно из ведер. — Окажите мне услугу, сэр Кай, плесните мне воды на руки. Лицо горит от ветра…

— С удовольствием, ваше величество.

Через минуту Лития отирала мокрое лицо плащом. Кай молча ждал, когда она начнет свой рассказ.

— Разбойники действительно выдавали себя за болотников, — заговорила королева. — И действительно, помимо грабежей они жгли деревни, резали скот и отравляли колодцы, чем обычные разбойники, заинтересованные в том, чтобы не очень-то настраивать против себя народ и власти, вряд ли будут заниматься… Да, и слухи относительно наклонностей Барака подтвердились, — добавила Лития. — Он и его подонки на самом деле предпринимали налеты на деревни не для одного только грабежа и поджога. Они похищали малолетних детей, чтобы потом их в своем лагере… — Литию передернуло.

— И тем не менее, — тихо произнес Кай. — Мы не сражаемся с людьми. И не убиваем их. Судить людей и выносить им приговоры — не наше дело. Наше дело — защищать их от Тварей. Я предупреждал вас: встав во главе отряда рекрутов Училища, вы должны соблюдать правила кодекса рыцарей-болотников.

— А мы и не думали судить разбойников и тем более убивать их, — зло усмехнулась Лития. — Мы обезоружили банду и передали этих мразей родителям тех детей, которых они похитили.

— Это незаконно, — покачал головой Кай. — Разбойников должен судить дворянин, на земле которого они совершали преступления. Или — в том случае, если они способны внести пятьдесят золотых в королевскую казну — суд Совета Королевских министров. Простите меня, ваше величество, но ваш поступок противоречит закону.

— Да неужели? Король имеет последнее слово на суде Совета министров, а в отсутствие короля вся власть принадлежит королеве. Я вынесла приговор Бараку Бочке и его банде, а пятьдесят золотых, так уж и быть, передам казначею от имени Барака. Вы удовлетворены, сэр Кай?

— Да, ваше величество. Но все же Барака и его людей следовало допросить.

— Барак перерезал себе глотку, когда понял, что мы собираемся взять его живым. И я не сумела помешать этому. В конце концов разбойников было две дюжины, а нас — я да шестеро рекрутов. Я не оправдываю себя, сэр Кай, — быстро добавила королева, — я сознаю, что не справилась. Но я привезла с собой кое-кого из его банды.

— Вы же сказали, что все разбойники — казнены крестьянами? — поднял брови болотник.

— А это не разбойник. Это… — Лития поджала губы, что явно свидетельствовало: ей было крайне неприятно вдаваться в объяснения, — это Шуам, мальчишка из местной деревни. Барак похитил его около месяца тому назад вместе с другими детьми. Но не стал убивать после того, как… он и его ублюдки… В общем, он сделал Шуама чем-то вроде своей жены.

Кай потер подбородок.

— Поистине, — сказал он, — большой мир — очень странное место… Где этот мальчишка?

— Вместе с рекрутами на кухне. Как только они закончат с ужином, они явятся сюда… А что нового в Дарбионе, сэр Кай? Я не останавливалась во дворце. Оставив рекрутов на кухне, сама направилась сразу сюда. Есть какие-нибудь вести от его величества?

— Никаких, — ответил болотник. — Но, насколько я могу предполагать, войска Гаэлона уже достигли Ривенстальской равнины, а значит, вестей об исходе битвы с армиями Марборна ждать осталось недолго.

Королева вздохнула и устало провела ладонью по глазам.

— Вам нужно отдохнуть, ваше величество, — посоветовал Кай.

— Да… Что насчет крикунов?

— Ничего нового. Ничего того, чего бы вы не знали, ваше величество. За то время, пока вы отсутствовали, в городе не появлялся ни один из них.

Лития усмехнулась:

— А как поживают те пятеро крикунов, которых рекруты схватили ранее?

— Двое из них еще вчера прошли испытание подъемом на Бычий Рог, — ответил Кай. — Остальные… обучаются. И, надо сказать, их прилежание радует меня.

— Еще бы. На их месте я бы из кожи вон лезла… Должно быть, они до сих пор не верят тому, что их оставили в живых.

— Мы не убиваем людей, — привычно проговорил Кай.

— Да, я знаю, — тихо ответила Лития. — Долг рыцарей-болотников в том, чтобы защищать людей от Тварей. А Долг правителя королевства — в том, чтобы защищать людей от людей. И королям часто приходится убивать сотнями, чтобы сохранить жизни тысяч и тысяч. К сожалению, сейчас королевство не может позволить себе пресечь жесткой рукой поднимающуюся смуту — вся военная мощь Гаэлона стянута к Ривенстальской равнине.

Королева снова потерла глаза.

— Ваша работа… наша общая работа по обеспечению порядка в Дарбионе и его окрестностях, — сказала она, — не дает желаемых результатов. Погромы случаются все чаще и чаще. Королевские вассалы не платят налоги, жалуясь, что и своих-то людей не в силах прокормить, — хотя его величество, когда случился неурожай, распорядился снизить налоги для дворянства, как традиционно поступали короли Гаэлона в старину, в тяжкие для своих подданных годы. И число разбойничьих банд в окрестностях Дарбиона увеличилось чуть ли не впятеро по сравнению с прошлым годом. Если так пойдет и дальше, сэр Кай, королю Марборна нечего будет захватывать. Гаэлон пожрет сам себя.

— Мы добросовестно исполняем волю его величества, приказавшего нам обеспечить порядок в Дарбионе и близлежащих землях.

— Чтобы обеспечить порядок в Дарбионе, нужно прибегнуть к мерам более серьезным, чем — вразумление, — хмуро проговорила королева. — Несколько показательных казней позволили бы нам снизить число погромов… и заставить вассалов вовремя и в полной мере платить налоги в королевскую казну, что наиболее важно. Жаль, что у меня в Дарбионе сейчас нет нужного количества войск, чтобы я могла… навестить кое-кого из окрестных аристократов. А рекруты вашего Училища…

— Они не будут убивать людей, — спокойно произнес болотник. — Когда люди голодны и больны, они не могут быть довольны своей жизнью — и, конечно, ищут, как можно было бы выплеснуть недовольство, — говорил болотник. — В этом нет ничего необычного. И всегда найдутся те, кто возжелает воспользоваться сложившейся ситуацией ради собственной выгоды. Это тоже… нормально.

— Кто-то целенаправленно разжигает людей и толкает на погромы — посредством проклятых крикунов. О чем мы знаем совершенно точно. И, вполне возможно, этот кто-то подговаривает феодалов уклоняться от уплаты налогов. Цель у таких действий может быть лишь одна: ослабить и свергнуть существующую власть. Не думайте, что сказали мне что-то новое, сэр Кай.

— Мы найдем преступников, ваше величество.

— Времени для этого мало! — повысила голос королева. — Древние говорили: хочешь найти виноватых, ищи, кому это выгодно. А слишком многим выгодно свержение Эрла Победителя. В первую очередь — семьям тех, кто полагает, что их род более достоин престола Гаэлона. Таковых семей я могу навскидку назвать… около десятка, а если подумать, и еще больше. Это и Ночное Братство, предводители которого горазды ловить рыбку в мутной воде. Нельзя забывать и об эмиссарах Марборна, стремящихся облегчить задачу военного вторжения. И… А если за бедами, обрушившимися на Гаэлон, стоят… эльфы, сэр Кай? Только не говори, что не думал об этом. В таком случае, тайными нашими врагами могут быть и первые, и вторые, и третьи… А то и все сразу. Ведь эльфы предпочитают орудовать руками людей… Разве мы способны сейчас дотянуться до Высокого Народа, укрывшегося в своих Чертогах? Следует отвечать ударом на удар, если ты не в силах нащупать спрятавшегося противника.

— Пролитая кровь, — заметил Кай, — повлечет за собою еще большую кровь. Этого и добиваются те, кто смущает народ и знать. Этого и добивается наш враг. Следовательно, убивать обманутых, ваше величество, — это неверное решение.

— Но иногда — единственно необходимое.

— Обманутым может быть лишь слабый. Страшно быть слабым, — сказал Кай. — Слабый верит обещаниям недостойных, а не своему сердцу и разуму. Для того мы и строим Сокровенную Крепость, чтобы люди стали — людьми. Сильными. Непобедимыми. Это — путь к спасению подданных Гаэлона. И всего человечества.

— Ладно, — утомленно проговорила Лития, — кстати, вон, рекруты ведут сюда Шуама. Того самого парнишку, которого я вызволила из банды Барака Бочки, — добавила она, заметив, что Кай не смотрит в ту сторону, куда она указала.

— Да-да, — сказал болотник. — Это хорошо. Это очень хорошо.

Королева удивленно поглядела на него: чему это Кай так радуется? И тут же поняла…

Группа людей приближалась к мастеру Каю и ее величеству Литии Прекрасной наискосок через весь Грязный двор — со стороны главного входа. Впереди шли двое рекрутов: один — верзила с молодым и свежим лицом, которого еще не касалось лезвие бритвы, второй пониже ростом и постарше, сильно прихрамывающий при ходьбе. Верзила волок совершенно голого человека; пугливо озирающегося по сторонам.

— Еще один крикун, ваше величество, — сказал Кай. — Хорошо. Допросим сразу двоих — это сбережет нам время. Очень хорошо. А тренировку проведут старшие рекруты Гором и Аж. У них здорово получается работать в паре. Эти двое так сдружились в последнее время…

— Надеюсь, вы не станете возражать, сэр Кай, если я буду присутствовать на допросе? — осведомилась королева — кажется, не для того, чтобы действительно спросить у болотника разрешение, а просто из привычки следовать придворному этикету.

— Как будет угодно вашему величеству, — ответил Кай.

ГЛАВА 2

Герцог Хаан Беарионский провел коронацию и стал его величеством королем Марборна Хааном Счастливчиком. Прозвище это, полученное Хааном еще в бытность его герцогом, перестало оправдывать себя уже спустя шесть месяцев после того, как Хаан сделался королем.

Да, беды посыпались на короля Хаана, когда срок его властвования над королевством Марборн стал приближаться к половине года. Началось с того, что двоюродный брат Хаана, отважный барон Гарпон Беарионский, прибывший в Уиндром со своим войском ради укрепления новой власти, неожиданно и очень круто с Хааном поссорился.

Причина ссоры была ничтожной. Более того, она была глупой.

Как-то за ужином изрядно подвыпивший Гарпон, рассказывая какую-то шутку, хлопнул своего брата по спине. Его величество, который в тот момент изволил обгладывать фазанье бедрышко, поперхнулся костью и едва не отдал концы. Спас жизнь монарха все тот же Гарпон — треснув Хаана Счастливчика по спине второй раз.

Казалось бы, на этом инцидент можно было считать исчерпанным. Но Хаан наутро припомнил, как он перхал, колотя кулаками по столу, брызжа из глаз слезами, а изо рта — непрожеванным фазаньим мясом, — и обиделся. И за следующим ужином посадил за стол барона Гарпона не подле себя, как полагалось, а на два места дальше.

Тут пришел черед обижаться барону. И обида его была столь велика, что сразу после ужина он немедленно засобирался к себе домой, в родовой Беарионский замок, что высился на берегу полноводной Горши, протекающей в королевстве Гаэлон.

Счастливчик мог бы и исправить положение, что, кстати сказать, просто необходимо было сделать, ибо восшествием его на престол далеко не вся знать Марборна была довольна, но Счастливчик мириться с братом не пожелал. И Гарпон со всем своим войском покинул Дарбион.

Прошел месяц, и Уиндром осадили войска юного графа Ганаса Осагского по прозвищу Орленок. Надо было обладать безрассудной отвагой молодости, чтобы, имея войско, лишь немного превосходящее гарнизон Уиндрома, штурмовать громадный, отлично укрепленный город.

Весть о том, что его брату грозит беда, настигла Гарпона уже в Скалистых горах, разделяющих Марборн и Гаэлон. Не мешкая и не колеблясь, барон повернул назад. Но время уже было упущено. К осажденному Уиндрому все подходили и подходили войска марборнийских дворян, вдохновленные отвагой Орленка. И грянул штурм. И Уиндром пал. И Хаана Счастливчика, лишь легко раненного в жестокой битве, обезглавили на городской площади при большом стечении ликующего народа — храбрый Орленок Ганас Осагский полюбился подданным Марборна — и знати, и черни — гораздо более Хаана, который хоть и прожил всю свою жизнь в замке близ Уиндрома, но корни имел гаэлонские.

Гарпон узнал о гибели брата, когда до Уиндрома оставалась неделя пути. В Уиндроме его уже никто с добром не ждал, поэтому скрепя сердце барон во второй раз повернул обратно. Но воинов его обессилили долгие марши, а местное население к чужакам расположено не было. Поэтому войско, пущенное Орленком вслед за Гарпоном, настигло барона Беарионского, как только первые ряды его ратников снова увидели на горизонте голубые пики Скалистых гор.

Поняв, что увести ратников на родину ему не удастся, Гарпон с презрением отринул уверения своих оруженосцев в том, что небольшая группа, оторвавшись от основного войска, вполне может уйти от преследования марборнийцев и затеряться в горах. И принял бой во главе ударного отряда конных рыцарей. И пал смертью воина и мужчины на груде трупов врагов.

И спустя несколько недель после этой битвы юный граф Ганас Осагский по прозвищу Орленок взошел на престол королевства Марборн.

Неполный год собирал он силы, рассылая по всему королевству доверенных людей, долженствующих убеждать марборнийских аристократов в том, что миру и спокойствию их королевства угрожает лишь один враг — могущественный Гаэлон.

И Орленку верили. И собрал он невиданное войско в двадцать пять тысяч клинков (считая и королевскую гвардию, и вассальные отряды, и ополченцев, и наемников) — и двинулся в великий поход против Гаэлона…

Все это припоминал теперь его величество король Гаэлона Эрл Победитель, стоя в окружении генералов и оруженосцев на высоком холме рядом со своим шатром и всматриваясь в даль сквозь приближающие окуляры подзорной трубы.

Перед Эрлом расстилалась Ривенстальская равнина, та самая, на которой двести лет назад сошлись армии королевства Гаэлон и войско тогдашнего короля Марборна — Хагбена Грозного. Та битва в истории Шести Королевств считалась последней — целых два столетия. Но теперь, как и двести лет назад, южная часть равнины была темным-темна от вражьих полчищ, а над остриями копий под красным вечерним небом медленно и грозно колыхались сине-желтые флаги Марборна.

А за спиною Эрла подавленно притихло его воинство численностью в одиннадцать тысяч клинков.

Эрл опустил подзорную трубу.

— И все же, ваше величество, — хмуро проговорил генерал сэр Бранад, стоящий позади короля. — Нет никакой необходимости в том, чтобы именно вы возглавляли гвардейский конный отряд.

Эрл передернул плечами.

— Место короля — в первых рядах, — сказал он. — И хватит уже об этом. — Итак, действовать будем по утвержденному плану, — заговорил он снова после недолгого молчания. — Никаких изменений. Конный отряд графа Растильда бьет первым — врезается в ряды копьеносцев, нарушает строй противника и отступает, не втягиваясь в бой. А не то их конница зажмет Растильда в клещи. Отступает, снова бьет и снова отступает — и так до сигнала, упреждающего о том, что более такой маневр невозможен — противник подошел слишком близко. Или перестроился, выведя в авангард конных рыцарей. После этого сигнала вступают арбалетчики и лучники. Их задача — задержать наступление, снизить скорость врага, не дать ему нанести сокрушительный удар. Выполнив свою задачу, стрелки отступают по флангам за холмы, давая дорогу гвардейскому конному отряду, который ударяет противнику в лоб. И с флангов обрушиваются корпуса генерала Бранада и генерала Иврида… Орленок не должен подвести к месту сражения основные силы до того времени, как его наступающие отряды будут уничтожены! Это самое главное. Как только подтянутся основные силы марборнийцев, трубить общее отступление, которое будут прикрывать лучники. Мы уйдем к Вороньему лесу… — Эрл махнул рукой назад, где нависала над холмами мрачно-фиолетовая громада дремучего леса, на опушке которого были вырыты рвы и установлены заграждения из кольев и бревен. — В лес они не сунутся… Они вынуждены будут отступить, чтобы к сумеркам вернуться на свои позиции.

Генералы молчали. И король договорил:

— Таким образом — если все получится — мы сохраним людей и займем оборонительную позицию. Наутро следующего дня Орленок снова пойдет в наступление, только в лесу его воины не найдут ничего, кроме смерти… Эти смолистые ели так хорошо горят… Вот только бы дождя не было…

Рванул ветер с южной стороны равнины и принес горький запах дыма вражеских костров.

Генерал Иврид, темноволосый и смуглый, в черном доспехе, отбросил упавшую на глаза прядь волос, хрипло прокашлялся, зарыв кулак в бороду, и проговорил:

— Слишком уж много людей у Орленка… До Горши нам отступать не более пяти дней. А ну как он все же припрет нас к воде?

— Значит, будем сражаться в воде, — ответил Эрл. — А то, что у Орленка многотысячная армия — это вовсе не сильная его сторона, а слабая. Он будет полагаться на численное превосходство, и мы должны иметь это в виду. Наша тактика — мгновенные атаки и быстрые отступления. И ни в коем случае нельзя дать врагу втянуть наши войска в масштабное сражение… Ты хочешь предложить план получше, сэр Иврид?

— Нет, ваше величество, — буркнул генерал.

— Стало быть, трубите отбой. Завтра в бой.

Когда генералы потянулись с холма, Эрл ухватил за руку Бранада.

— Что насчет кастарийцев? — вполголоса спросил он.

— Третьего дня лазутчики донесли, что большой отряд — никак не меньше трех тысяч клинков — вышел из лесов Кастарии. Но пограничные города спокойны — никаких нападений не было.

— Третьего дня… — проворчал король.

— Лазутчики, высланные позже, еще не вернулись, — негромко сказал Бранад.

— Хотя уже сегодня должны быть в лагере.

— Да… Что-то задержало их… Ваше величество! — еще больше понизил голос генерал Бранад. — Вы посудите сами: к чему Орленку втягивать в войну еще и Кастарию? У него что — своих мечей не хватает?

— Но отряд все же появился в пограничных землях?

— Да… Но, скорее всего, это силы нескольких лесных князьков, объединившихся, чтобы отщипнуть себе добычи от приграничных городов Гаэлона.

— Три тысячи клинков… — проговорил его величество Эрл Победитель, отпустив руку сэра Бранада. — Не кажется ли тебе, что это слишком много для простого разбойного похода?

— Много, — согласился Бранад. — Но это вовсе не означает, что кастарийцы выступают в союзе с Марборном. Впрочем…

— Впрочем, это не имеет значения, — договорил за него Эрл. — Так или иначе, главная опасность для Гаэлона сейчас — это войско Орленка.

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков остановился у Врат Усыпальницы. Качнувшись, он едва не упал — оперся одной рукой о холодный мрамор стены и несколько раз с силой качнул головой, разгоняя колышущуюся муть. Аллиарий уже и не помнил, когда он был трезв в последний раз. Проклятое вино… Оно просто убивает его, но без вина было бы еще хуже. Не глядя, он протянул руку назад, и голем-слуга, неотступно следовавший за ним, вложил в ладонь полный кубок. Проливая вино на грудь, Аллиарий опустошил кубок. Допив, он заметил, что на нем нет его маски. Куда она делась? Да… не все ли равно…

Ноги его дрожали, но, входя в Усыпальницу, он старался ступать твердо. Впрочем, пройдя несколько шагов, эльф замер, удивленно озираясь.

Как здесь все изменилось! Вековечная пыльная тьма превратилась в серые, медленно клубящиеся, будто болотный туман, сумерки. Величественно высились в сумеречных клубах похожие на башни саркофаги. И странная тишина висела над этими саркофагами — будто бы гремел только что в Усыпальнице оживленный разговор, но при появлении Аллиария собеседники вдруг замолчали.

Рубиновый Мечник двинулся между рядами саркофагов. И только тогда увидел то, что должен был увидеть в первую очередь: Засыпающие не покоились на смертных своих ложах. Они сиделив саркофагах: огромные и неподвижные, словно идолы, выточенные неведомыми титанами из цельных скал. Лица их были темны и непроницаемы, точно закрыты масками серого камня, но Аллиарий ясно чувствовал: каждый из Засыпающих следит за ним, смотрит на него.

Он отшатнулся и судорожно схватил рукой воздух, точно пытаясь поймать что-то, — но голема-слуги рядом не оказалось, и некому было подать Рубиновому Мечнику очередной кубок вина. Никто, кроме детей Высокого Народа, не мог вступить в Усыпальницу Тайных Чертогов.

Аллиарий, пошатываясь, шел в необычной для этого места гулкой напряженной тишине, громко и неровно стуча подошвами сапог по древним плитам. Ему было страшно. Он невольно подумал о том, что — не будь он пьяным — он бы, скорее всего, давно уже повернул обратно.

— Приветствую тебя, сын моего сына, — пророкотал Таурус, Дитя Небесного Быка, когда Аллиарий достиг его саркофага. — Ты плохо выглядишь, Рубиновый Мечник. Что случилось с тобой?

Таурус не пытался скрыть издевку в своем голосе. Он говорил, и пыль из его шевелящихся морщин осыпала Аллиария. И страх покидал Рубинового Мечника, уступая место злости.

— Ты знаешь, что случилось со мной! — выкрикнул он. — Зачем ты спрашиваешь?!

— Я просто хочу быть вежливым, сын моего сына.

— Ты… Почему ты так поступаешь со мной? — завизжал Аллиарий. — Почему вы так поступаете со мной? — крикнул он, неуклюже поворачиваясь вокруг своей оси. — Вы же обещали! Вы же обещали! Инаиксия… Если раньше она милостиво принимала знаки моего внимания, то теперь совсем не хочет меня видеть! А вы обещали, что она полюбит меня!

— Возлюбленный брат Лунной Танцовщицы — Лилатирий — погиб, — ответил Таурус. — И она никоготеперь не хочет видеть.

— Я сделал то, что вы просили! Я принес вам Темный Сосуд! Я выполнил условие нашего договора! А вы?! А вы?!

— Ничего нет проще того, чтобы овладеть сердцем девы, насильно лишенной любви. — Это сказал не Таурус, это сказал его сосед. — Тебе нужно просто приложить немного старания…

— Старания?! — взвизгнул Аллиарий, обернувшись к заговорившему с ним Засыпающему так резко, что едва не упал. — Вы не говорили ни о каких стараниях! Вы сказали: если я сделаю то, что вы у меня просите, я получу Инаиксию! Вы обещали позаботиться об этом! Вы… Вы обманули меня! Вы… вы поступили со мной как… как с грязным гилуглом!

Взрыв громового хохота оглушил Аллиария. Казалось, засмеялись все Засыпающие разом. В Усыпальнице стало еще светлее.

— Посмотри на себя, сын моего сына, — прогудел, когда стих хохот, Таурус. — Ты ведь и впрямь стал похож на гилугла.

Рубиновый Мечник Аллиарий, Призывающий Серебряных Волков тяжело дышал, не находя слов, чтобы ответить на это чудовищное оскорбление. Пыль, которой осыпал его Таурус, поднялась с его одежды и волос и повисла над головой мутным потрескивающим облаком. Аллиарию и раньше приходилось испытывать злость. Но никогда он не чувствовал такую злость — бессильную.

— Вы обманули меня! — заорал он что было сил. — Вы просто… использовали меня! И вы думаете, это сойдет вам с рук? Вы думаете, я оставлю это без ответа?!

Смех смолк. В Усыпальнице снова стало тихо. Очень тихо. Жутко тихо.

— А что ты можешь сделать? — услышал Аллиарий тяжелый голос Тауруса. — Что ты сделаешь? Поставишь в известность Форум? Даже если так — что сможет сделать Форум?

— Увидите… — захрипел Аллиарий, сам не осознавая, что говорит. — Увидите…

И тут случилось невообразимое. Призывающий Серебряных Волков замер, глядя, как прямо перед ним с ужасающим скрипом и скрежетом воздвигалось нечто невероятно громадное, темное и страшное — становясь все больше и больше, выше и выше, заслоняя собою весь видимый Аллиарию мир. Вокруг Рубинового Мечника запрыгали каменные обломки, а он даже не мог бежать, спасаясь от них. Ужас приковал его к месту.

Таурус, Дитя Небесного Быка выпрямилсяв своем саркофаге… вернее, в том, что от этого саркофага осталось. Аллиарию теперь не было видно его лица, он мог разглядеть только где-то далеко-далеко наверху — черную тучу бороды.

— Ты угрожаешь нам? — загремело сверху. — Ты смеешь угрожать нам, Засыпающим, сын моего сына?

Хмель вышибло из головы Аллиария.

— Вы… вы открыли Темный Сосуд… — простонал он. — Вы… взяли себе его силу… Что я наделал…

— Я же говорил тебе, сын моего сына, — ответил Таурус. — Вы, молодые, даже представить себе не можете истинную силу Темного Сосуда. Мы приняли его, но время — для того чтобы его открыть — еще не настало. Оно настанет очень скоро. И тогда все изменится. Все изменится, сын моего сына! И в свете грядущих перемен — чего стоят какие-то обещания и какие-то договоры? Уходи отсюда, Рубиновый Мечник. И никогда больше не беспокой меня.

Аллиарий не колебался ни мгновения. Он повернулся и молча побежал прочь из Усыпальницы.

Еще одна зеленая молния ударила с почерневшего от гари неба — и раздвоенным драконьим хвостом на глазах у короля разметала в разные стороны двух конных рыцарей королевской гвардии Гаэлона. Несколько искр — длинных и острых, точно копья — пролетели над головой Эрла, срезав плюмаж из красных перьев со шлема. Король, держа щит чуть ниже уровня глаз, приподнялся в седле. Стискивая коленями рвущегося, храпящего от страха коня, он попытался оглядеться.

Ничего не разобрать…

Клочья черного дыма носились вокруг, мелькали бешено взбрыкивающие копытами кони, рыцари, сидящие на них, только и могли, что кое-как удерживаться в седлах… Языки оранжевого пламени с гулом вылетали из земли тут и там, раздирая воздух, людей, коней, рваные полотнища дыма, — все, что попадалось на пути; взметая и расшвыривая далеко по сторонам камни, ошметья грязи и пучки обгоревшей травы… А сверху хлестали, шипя, многохвостые зеленые молнии. И с жутким гулом пламени, с раздирающим шипением молний мешались стоны и крики смертного страха…

Из дымной тучи, низко летящей по-над землей, прямо под копыта коня Эрла вывалился безоружный человек, без шлема, в доспехах, сплошь черных от жирной копоти.

— Ваше вели… — моляще прохрипел человек, белки его глаз были ослепительны на абсолютно черном лице. Он не закончил фразы. Вырвавшийся из-под земли язык пламени поглотил его.

Позади что-то дико затрещало, будто ломаемый пополам ствол гигантского дерева, и, сориентировавшись по звуку, Эрл пригнулся в седле. Тяжелое и мягкое навалилось ему на плечи, Эрл дернулся, сбрасывая с себя… верхнюю половину безголового человеческого тела, голую и окровавленную. Конь пронзительно заржал, отпрыгивая в сторону, — но и там огненно сверкнуло, и на Эрла посыпались куски сплющенных доспехов вперемешку с рваными ломтями еще теплой плоти…

Король закричал от бессильной ярости. И взмахнул мечом. Где враг? Здесь нет врага. Только смерть… Длинная искра от ударившей совсем рядом молнии врезалась в его щит, едва не вышибив Эрла из седла. Вырвав из-за пояса рог, король что было сил в который уже раз протрубил в него сигнал общего отступления…

…Конный отряд графа Растильда трижды ударил в центр длинных цепей вражеских копьеносцев, медленно и неотвратимо надвигавшихся с юга. Как и было задумано — трижды ударил отряд и трижды отступил. В молниеносных схватках гаэлонцы не потеряли ни одного воина, уничтожив в то же самое время около сотни врагов. Отряды конных рыцарей Марборна, двигавшиеся по флангам корпуса копьеносцев, не предпринимали попыток взять Растильда в клещи — еще тогда Эрл подумал, что это дурной знак. Но менять план на ходу не решился. Все ведь шло вроде бы очень гладко…

Потом рыцари Растильда, оглашая окрестности победными криками, отступили за холмы. И на заранее определенные позиции вышли стрелки с луками и арбалетами. Небо потемнело от множества взвившихся в воздух стрел и арбалетных болтов. Как Эрл и предполагал, атака передних отрядов Орленка застопорилась, а затем и вовсе захлебнулась. Волоча за собою раненых, копьеносцы начали пятиться назад. Марборнийская конница остановилась, хотя не понесла почти никаких потерь, — что такое для тяжеловооруженного рыцаря стрелы и болты, бьющие с порядочного расстояния? Видимо, капитаны передовых конных отрядов Орленка не решились атаковать холмы без поддержки пехоты — опасались контратаки… И не зря опасались.

Полутысячный отряд королевской гвардии под предводительством его величества короля Гаэлона Эрла Победителя вылетел в лоб врагу.

Как сладко дрогнуло сердце Эрла, когда он увидел, что конница марборнийцев начала спешно разворачиваться! И как похолодело в груди у короля, когда он заметил, что рассыпающиеся пехотные цепи обнажают небольшой отряд, спокойно ожидающий приближения грохочущего неприятеля. Ратники этого отряда были в кожаных доспехах копьеносцев, только вот копий в их руках не наблюдалось. Лишь короткие посохи и амулеты, ярко сверкающие от избытка напитавшей их магической энергии.

Боевые маги.

Юный граф Ганас Осагский по прозвищу Орленок в этой битве сделал ставку вовсе не на численный перевес. А на то, что гаэлонцы несомненно уверятся, что он поступит именно так. Все время своего похода через Скалистые горы он тщательно скрывал магов, беря приступом пограничные заставы без их помощи…

Когда Эрл осознал, что происходит, было уже поздно что-либо предпринимать. Его отряд оказался на голом просторе Ривенстальской равнины, как на мясистой великанской ладони. Словно стая карасей, влетевшая на раскаленную сковородку… Позади холмы, вернуться на которые он уже не успеет. Впереди — отряд магов, атаковать который у него тоже нет шансов.

Эрл осадил коня, поднял его на дыбы и поднес к губам рог, чтобы протрубить общее отступление. Но ужасающий грохот, обрушившийся на Ривенстальскую равнину с мгновенно почерневшего неба, заглушил сигнал.

А потом начался весь этот ужас.

Молнии били все реже и реже. И пламя из-под земли вздымалось уже не так высоко. Дым понемногу рассеивался, поднимаясь в светлеющее небо черными извилистыми полосами, похожими на пряди волос утопленника. Стали слышнее стоны раненых и умирающих.

Эрл, тяжело дыша, крепко натянул повод, заставив взмыленного своего жеребца закрутиться на месте.

На полсотни шагов вокруг короля земля, обожженная, изрытая ямами, из которых все еще рвались огненные лоскуты, была усеяна конскими и человеческими трупами. От полутысячного отряда осталось около сорока рыцарей, почти половина из которых лишилась своих коней. Какими ничтожными теперь представились Эрлу потери марборнийцев после атак Растильда! Потери, которым так радовались воины Гаэлона!

Оборотившись на юг, Эрл понял, что он сам и прочие немногочисленные счастливцы, выжившие в пламени магических молний, недолго задержатся на этом свете, — возвращаясь с юга, тяжело ползли, как железные громадные змеи, отряды марборнийских пеших ратников. Обгоняя их, под нарастающий дробный стук копыт летели к обескровленному и ошеломленному ударному гвардейскому отряду гаэлонцев, рассекая воздух остриями поднятых копий, конные рыцари Орленка…

Битва была проиграна. Сейчас марборнийцы захлестнут жалкие остатки гвардейцев и, хрустя сапогами по их черепам, ломая подкованными копытами коней доспехи, войдут в холмы. На то, чтобы отступить, у королевских гвардейцев уже не было времени. Неполной полусотне уцелевших в устроенной магами бойне оставалось лишь подороже продать свою жизнь.

Эрл не чувствовал страха. Но на мгновение в него впилась острая жалость к себе — как прыгает на руки и вцепляется во взрослого перепуганный ребенок. Зубы короля сомкнулись против его воли — аж до боли в скулах, а в горле вспух шершавый комок. Его чуть не вырвало.

Пожалуй, если сейчас — прямо сейчас — повернуть измученного коня и, оставив на произвол судьбы своих гвардейцев, броситься бежать к холмам… тогда, вероятно, он и сумел бы сохранить свою жизнь.

«Нет, не для себя, — выплыла из глубин его разума вполне логичная мысль, — вовсе не для себя… Разве жизнь короля принадлежит королю? Она принадлежит его королевству и его подданным… Не для себя… Для войска, которому нужен полководец, для людей, которые верят в Эрла Победителя…»

И эта мысль, набирая силу, обретала над ним все большую власть…

И вдруг сорвалась и рухнула, в падении своем на мгновение обернувшись иной, обратной стороной. И, увидев эту сторону, от омерзения к самому себе в горле Эрла стало кисло, точно там закипела желчь. А что будет потом? Даже если предположить, что он сумеет сокрушить полчища Орленка? Никто никогда не забудет об этом позорном бегстве. И только один из ста сможет понять, что он сделал это не ради спасения собственной шкуры, а — для других. Братья-болотники и северный рыцарь сэр Оттар — поймут, это точно… А тысячи и тысячи других?..

В памяти народа, в легендах, которые поют пьяницы-менестрели по дорожным трактирам, прославляются герои, бестрепетно избравшие славную смерть взамен трусливого бегства. Дурак он был, когда решил возглавить ударный отряд, и теперь пришло время искупить свою глупость. Но — кровью. И ничем иным.

Король Гаэлона Эрл — Эрл Победитель! — не способен на позорный… пусть даже оправданный логикой поступок.

Эрл вздернул своего жеребца на дыбы и с криком взмахнул мечом, призывая к себе тех из гвардейцев, кто мог еще сражаться. Его увидели и услышали. Воины стали стягиваться к своему королю — кто верхом на конях, кто пешком, хромая и спотыкаясь. У некоторых, как заметил Эрл тотчас, не было при себе оружия. На ходу они рыскали глазами вокруг — высматривали оружие павших товарищей.

Эрл ничего не говорил. Все было ясно и без слов. Да и времени на произнесение речи не оставалось — уже можно было рассмотреть гримасы кровожадного задора на лицах врагов. Да и силы следовало бы поберечь.

«А мое войско? — мелькнуло в голове короля. — После моей смерти оно будет обезглавлено… Кто сможет вести воинов за собой? Иврид? У него недостанет для этого ума. Бранад? Он привык подчиняться, а не повелевать. Об остальных генералах и говорить не стоит. Слишком неопытны, слишком мало видели крови… А значит, не знают цены жизни…»

Он заглушил в себе колебания. Сигнал к общему отступлению был дан. И основная часть его войска уходила в укрытие, через холмы, к Вороньему лесу. И, следовательно, шанс хоть как-то спасти положение еще оставался. Наткнувшись на укрепления, враг, вполне возможно, и остановится…

Король обернулся на север. В последний раз. Только для того, чтобы убедиться в том, что его приказ исполнен.

На четыреста шагов к северу, у склонов холмов, темнели несколько колонн конных рыцарей. По развевающимся знаменам король узнал корпус генерала Бранада.

— Ах ты, ублюдок! — закричал Эрл, понимая, что Бранад его не услышит. — Отступать! Уходить! За холмы! За холмы! К лесу! Ублюдок! За неисполнение приказа — смерть! Ты забыл? Ты забыл, ублюдок?!

Он снова затрубил в рог. Он, конечно, трубил отступление, а не атаку. Но знамена корпуса Бранада колыхнулись — и вытянули полотнища на север. Бранад повел своих рыцарей на выручку королю.

И на свою погибель.

Однажды сэр Бранад уже нарушил приказ своего командира и был приговорен к смерти. Эрл — тогда еще не король Гаэлона, а простой рыцарь Горной Крепости Порога — вызвался привести приговор в исполнение. Он победил Бранада, но не отдал его жизнь Темному Харану. А, как позволяли обычаи, взял жизнь приговоренного себе. Бранад воспринял свою участь как и должно — с того момента он ни на минуту не забывал, что жизнь его принадлежит Эрлу. Потому что Эрл позволил ему жить.

Это случилось три года назад в Серых Камнях Огров, во дворе замка Полночная Звезда. Поэтому ничего удивительного не было в том, что в Дарбионском королевском дворце, куда вместе со своим господином Эрлом перебрался Бранад, об этом событии мало кто знал. Но тем, кто знал, было странно — почему это Бранада, заслужившего в великой битве в Предгорье Серых Камней рыцарское звание, а спустя два года за верную службу получившего генеральскую золотую цепь, редко-редко когда можно было увидеть в Дарбионе. Казалось бы, глубоко и искренне преданного человека, человека, который обязан ему жизнью, король должен держать при себе — любому монарху так необходимы верные люди… Но сэр Бранад, в очередной раз вернувшись из дальнего похода, вскоре отбывал снова куда-нибудь в пограничные земли. Будто Эрл гнал его от себя.

А дело было в том, что Бранад приходился человеку, утвердившему ему смертный приговор, — сыном. Пусть незаконнорожденным сыном, бастардом, ублюдком, но — сыном. Кровью от крови, плотью от плоти. И в тот момент, во дворе замка Полночная Звезда, когда Бранад осознал, что смерть отступила от него и подарена ему вновь жизнь, он увидел в Эрле, с которым был одного возраста, отца… То есть ему потом стало казаться, что это случилось в тот самый момент, а на самом деле, скорее всего, черты Эрла проступили в потускневшем образе родителяспустя какое-то не очень, наверное, короткое время.

Эрл чувствовал отношение Бранада к себе. И мало-помалу эта ненормальность стала его раздражать. Он ведь (и это Бранад тоже понимал) даровал ему жизнь не по причине внезапно возникшей симпатии или жалости и не по доброте души. А потому что тогда это было ему нужно — чтобы повлиять на рыцарей Серых Камней Огров, чтобы добиться осуществления своих планов.

Какое-то время Бранад неотлучно находился при Эрле. В недобрые минуты терпел и несправедливые слова, и гнев, вызванный кем-то другим. Он, бастард, ублюдок, ради спасения родного человека пошедший на преступление и тем же родным человеком приговоренный к смерти, сам, видно, не до конца понимал — чего он ждал и чего хотел от Эрла. Он не желал быть королю ни другом, ни братом, ни слугой. Он желал быть ему — сыном.

Бранад ощущал себя привязанным к Эрлу незримой цепью до изумления странных отношений. Про которые никому не расскажешь. Потому что никто не поймет. А если и поймет, то не так…

Эрл же, чувствуя тяжесть этой цепи, просто не мог видеть Бранада рядом с собой. И, как это обычно бывает, теплое, родственное любви чувство, не находя отклика, постепенно стало перерождаться в ненависть. Вскоре Бранад понял, чего он хотел от Эрла.

Вернуть долг. Навсегда расквитаться. И покончить с потаенной, терзающей душу мукой.

— Вперед! — позвал сэр Бранад своих людей, воздев к небу руку, сжимающую меч.

— Но, сэр… — изогнувшись в седле, чтобы взглянуть в лицо генералу, пробормотал один из оруженосцев, — его величество дал сигнал к общему отступлению… Мы же все погибнем! А те, кто каким-то чудом останутся в живых… будут казнены за нарушение приказа короля!

Лицо Бранада пылало ликующей решимостью.

— Погибнет король — погибнет все войско, — сказал он. — Так лучше умереть в честном бою, чем сдохнуть загоняемыми все дальше и дальше вглубь своего королевства — как зайцы. Мы должны вытащить оттуда его величество, понимаешь ты это? Вперед! — снова крикнул он и ударил шпорами коня.

Эрл еще раз протрубил общее отступление в надежде на то, что генерал сэр Бранад все же изменит свое решение. Оборачиваться и проверять, произошло это или нет, у него уже не было времени.

— Занять круговую оборону! — скомандовал король, взмахнув над головой мечом. — Пешие чередуются с конными! Защищать друг друга и держаться плотнее! Быстро!

Они успели построиться до того, как до них добежали первые из атакующих. Все же это были королевские гвардейцы, а не охламоны какого-нибудь вассала, который больше внимания уделял собственному брюху, а не подготовке своих ратников. Гвардию же Эрл обучал лично.

Спешенных гвардейцев оказалось примерно столько же, сколько и конных — именно это имел в виду Эрл, когда отдавал приказ. Такое построение являлось наиболее выгодным в этих условиях — пеший ратник не даст вражескому копьеносцу сбросить всадника с коня или пропороть коню брюхо. А всаднику сверху удобнее размозжить башку копьеносцу, покуда тот занят схваткой со спешенным гвардейцем.

Уже зазвенели клинки, когда Эрл чудовищным усилием воли сконцентрировал свои мысли на прочтении одного из боевых заклинаний, коим учили и по сей день учат рыцарей Горной Крепости Порога.

Прокричав последние строки, король обвел острием меча сияющий круг над головой. И тут же земля вокруг сбившихся плотным кольцом гвардейцев, задрожав, исторгла из себя кривые и острые алые шипы, на которых, завопив от боли и испуга, повисли марборнийцы, подоспевшие к противнику первыми.

Лоб и лицо Эрла покрылись липким потом. Тягучие капли, опустившись по краям бровей, обожгли уголки глаз. Но утереться король не мог — для того надобно было потратить несколько мгновений, чтобы поднять забрало. А каждое мгновение теперь следовало беречь. Дыхание Эрла сбилось. Он понял, что еще одно заклинание ему не прочитать — нужно было беречь силы. Молниеносно вокруг горстки гвардейцев захлестнулась гибельная петля врагов. Алые шипы, впитывая кровь нанизанных на них тел, разбухали и вытягивались, извиваясь, превращаясь в подобия остроконечных щупалец, жадно ищущих следующую жертву. И находили… и пронзали тела, облаченные в кожаные доспехи, насквозь. И искали снова. На каждом щупальце, безвольно побалтывая конечностями, трепыхались уже по пять-шесть захлебывающихся кровью умирающих. Но петля тем не менее стягивалась все туже и туже. Гвардейцы, укрытые алой хищной изгородью, кололи мечами и копьями орущих врагов, избежавших страшной участи повиснуть на извивающихся шипах. Заколотые падали, но на их трупы вскакивали новые воины… Чтобы спустя мгновение тоже рухнуть, обливаясь кровью. Вскоре марборнийцам, чтобы добраться до противника, приходилось карабкаться на груды мертвых тел.

— Хо-ха! — заревел один из гвардейцев Эрла, вращая над головой мечом, к лезвию которого прилип, точно слизняк, чей-то мертвый глаз. — Скоро вокруг вырастут башни из трупов!

И тотчас вылетевшее откуда-то вражье копье клюнуло его под подбородок. Гвардеец кашлянул фонтаном крови и, выронив меч, полетел с коня вниз. Конь его рванулся в сторону, но напоролся на три копейных острия сразу и завалился набок, конвульсивными ударами копыт сбив с ног двух случившихся рядом гвардейцев.

Алые шипы извивались все медленнее — точно отяжелев от множества повисших на них трупов — и никли к земле. Марборнийцы теперь без труда уворачивались от шипов, переставших представлять для них сколько-нибудь серьезную опасность.

Сила заклинания Эрла иссякала. Под королем убили коня, Эрл соскочил с седла, успев толкнуть умирающее животное так, что оно, падая, придавило нескольких врагов.

Копье ударило королю в прорезь забрала, острие, накрепко застряв в узкой прорези, чуть-чуть не достало до глаза. Круто качнув головой, Эрл вырвал копье из рук марборнийского ратника — и проткнул ему грудь коротким выпадом. И получил наконец возможность утереть пот с глаз — копье, вылетев из рук врага, сорвало и шлем с головы короля.

— Спина к спине! — крикнул Эрл. — Не дайте им растащить вас по сторонам по одному!

Прикрываясь щитом, в котором уже торчало полдюжины копий с обломанными древками, Эрл нанес один за другим три точных колющих удара. И три вражеских воина почти одновременно повалились наземь. Точнее — на мертвые тела своих собратьев, покрывавшие землю в два-три слоя. Ослабших и опустившихся шипов уже не было видно, их полностью скрывали груды окровавленных тел — человеческих и конских. Умирающие марборнийцы падали под ноги сражающихся спиной к спине королевских гвардейцев Гаэлона, и тем приходилось вставать на трупы врагов, приходилось попирать ногами своих павших товарищей, чтобы не оказаться заваленными мертвецами. Предсмертное предположение так и оставшегося безымянным гвардейского воина сбылось очень скоро, — Эрл и полтора десятка его людей спустя четверть часа после начала схватки бились на вершине жуткой кучи трупов, и впрямь походящей на основание башни… И башня эта становилась все выше… И защитников ее становилось все меньше — они один за другим скатывались к ее подножию, сшибая карабкающихся навстречу врагов.

Генерал сэр Бранад перестроил свой корпус в клин. И клин этот врезался в гущу марборнийского войска, словно зазубренный нож в живое тело — вошел глубоко и застрял.

Бранад сумел углядеть недалеко впереди фигуру короля, — Эрл и его воины бились на каком-то возвышении. Король был без шлема, золотые его волосы метались, как флаг, которым размахивают, чтобы позвать на помощь, — по крайней мере, именно это сравнение пришло в голову генерала.

Бранад рванулся туда, к своему королю, прорубая дорогу длинным мечом, его рыцари едва поспевали за ним, отбиваясь от пеших врагов, ломая ударами мечей и щитов копья с крюками у наконечников — этими крюками марборнийцы пытались зацепить всадников за доспехи и стащить вниз.

С флангов неуклонно сходились, будто смыкались мощные железные челюсти, два конных отряда Орленка.

До того возвышения, где сражался король, оставалось совсем немного — если бы пространство было свободным, его можно было бы преодолеть в четыре-пять длинных шагов. Гвардеец, защищавший спину Эрла, увидел рыцарей Бранада и радостно завопил. Тут же подобравшийся к нему марборниец с размаху поразил его боевой киркой в грудь, пробив доспехи. Гвардеец взмахнул руками, выронил меч, и немедленно в прорезь его забрала глубоко вонзился нож… Башня трупов стала выше еще на одно тело.

Бранад чуть придержал коня, пропуская вперед несколько всадников — и перегнулся в седле к одному из них, своему оруженосцу:

— Прекратить движение! Держать круговую оборону! Если нас зажмут с флангов — тогда точно конец! Переднему отряду следовать за мной!

Оруженосец кивнул и, откинув забрало, затрубил в рог.

С этого мгновения Бранад вдруг полностью уверился в том, что родившийся у него план вполне осуществим. Его корпус образовал подобие коридора, по которому всего-то и нужно было, что провести спасенного короля, вытащить Эрла с этой равнины к холмам. Основная задача заключалась в том, чтобы удержать коридор, не дать конным ударам с флангов смять его. И, когда король будет отбит, отступить за холмы — к основному войску Гаэлона.

Генерал пришпорил коня и снова заработал мечом, догоняя и обгоняя своих ушедших вперед всадников. Он подошел почти вплотную к Эрлу и его гвардейцам, увидел, что на самом деле представляет собой возвышение, благодаря которому стало возможным отыскать короля в кипящем море врагов, — и тут в брюхо генеральского коня воткнулось копье. Конь отчаянно заржал, брыкнул задними копытами и завалился на бок, Бранад едва успел выпростать ноги из стремян, чтобы вовремя покинуть седло.

Он не упал, твердо встал на ноги, и в следующее мгновение меч генерала размозжил голову марборнийскому ратнику. Спустя еще мгновение тот же меч, перерубив древко копья, отсек руку, это копье державшую. Марборниец застыл на месте, тупо глядя, как из обрубка его руки хлещет кровь, — Бранад сбил его с ног ударом щита. Всадники корпуса Бранада сгрудились вокруг своего генерала, прикрывая его, — но в этой тесной схватке не было никакой возможности уберечь коней. И животные умирали одно за другим со вспоротыми животами, проткнутыми шеями и подрубленными ногами. И не каждый всадник из тех, под которым убивали коня, успевал выпутать ноги из стремян, вовремя покинуть седло. Упавших затаптывали сразу же, забивали кирками и мечами, закалывали копьями, не давая ни малейшего шанса подняться…

Меч Бранада застрял в теле очередного врага. Генерал не особо старался высвободить клинок. Отпустив рукоять, он перехватил сжимающую боевую кирку руку сраженного ратника — в этой бойне такое оружие было гораздо более удобным, чем длинный и тяжелый меч. Копье ударило в щит Бранада, пробило его насквозь. Воин дернул застрявшее копье с такой силой, что лопнули лямки крепления щита, и тот остался на копье. Марборниец бросил свое ставшее бесполезным оружие, но вытянуть из-за пояса меч не успел, — Бранад, прыгнув вперед, разрубил ему не прикрытую шлемом нижнюю часть лица. Хрипя, ратник хватанул себя ладонью за то, что совсем недавно было его нижней челюстью, а сейчас представляло собой болтающиеся на кусках кожи утыканные желтыми зубами костяные обломки, — и, закатив глаза, упал на колени. На него сверху обрушился один из его соратников, убитый кинжалом, который Бранад взял в левую, освободившуюся от щита руку.

Генерал улучил момент, чтобы оглядеться, но не увидел никого из своих всадников. В прорезях забрал маячили одни только искаженные воплями вражьи рожи. «Меня просто оттеснили в сторону», — подумал Бранад, не допуская мысли, что все ратники, бывшие рядом с ним, мертвы. Где-то на периферии его зрения мелькнуло золотое знамя длинных волос Эрла. Король совсем рядом! Бранад яростно закружился на месте, отбивая один выпад за другим, рубя киркой древки копий, руки и головы. Но, отражая удары, прилетавшие с разных сторон, генерал тем не менее старался двигаться в том направлении, где все еще сражался Эрл. К тому времени, как вражеская кирка пробила доспех на левом плече генерала, глубоко воткнувшись в бицепс, вокруг него лежало не менее десятка мертвых и умирающих.

Пальцы уже не могли удержать кинжала, и рука не поднималась выше уровня лица. Бранад продолжал орудовать киркой, а раненой левой, с трудом действующей рукой отражал удары мечей и копий. После нескольких ударов доспешные части, защищающие руку, измялись, а вскоре кожаные ремешки, скрепляющие их, и вовсе оторвались. Генерал прыгнул вперед, на кучу трупов, сшиб с нее двух марборнийцев… Сзади в панцирь звонко ткнулось острие копья. Бранад покачнулся, но выстоял. Сбоку блеснул занесенный меч — и генерал едва успел подставить под удар левую руку, защищенную теперь только окровавленными лохмотьями подлатника и латной перчаткой.

Клинок лишь неглубоко взрезал щеку генерала, вырвав клок бороды. Бранад рубанул противника наотмашь, развернувшись, парировал свистнувшее ему в горло копье, а копьеносца свалил, ударом ноги сломав ему коленный сустав.

Кто-то тяжелый, воняющий потом и кровью, навалился на генерала сзади, одной рукой зажав ему шею между плечом и предплечьем, а второй — всадив нож в бок, промеж пластинами панциря. Бранад попытался скинуть с себя врага, но не смог. Задыхаясь, он опустился на колени… Но не земля была под ним, а — трупы, застывающие один на другом. И мучающая его ноша вдруг исчезла. Легкие генерала с надсадным хрипом наполнились воздухом. Бранад поднял голову, увидел Эрла — и едва узнал его. Лицо короля было полностью залито кровью, на скуле под глазом чернела страшная рубленая рана, дно которой поблескивало костной белизной.

— Вставай! — закричал король. — Спиной к моей спине!.. Сюда! — крикнул он еще, обращаясь к кому-то, кто мог находиться позади Бранада.

Бранад поднялся, оглянулся. Лезвие торчавшего в его боку ножа противно скрежетнуло о кромки панциря. Генерал увидел: над кожаными шлемами врагов колыхались плюмажи конных рыцарей его корпуса. Поднимались и опускались, вздымая фонтаны крови, длинные мечи. Всадники! Это, видать, прорвался-таки сквозь орды врагов передний отряд. Генерал отбил киркой выпад очередного врага, потянулся, чтобы выдернуть нож из своего тела, — и вдруг обнаружил, что ему нечем взяться за рукоять ножа. Кисть его левой руки была отрублена. Это открытие заставило его промедлить мгновение, которого вполне хватило подоспевшему марборнийцу, чтобы обрушить на голову генерала меч.

Бранад не упал, должно быть, удар пришелся плашмя. Но красный туман затянул его глаза. И сквозь этот туман он увидел, как огромный великан-марборниец, вооруженный булавой, припадая на подламывающуюся ногу, подкрадывается к Эрлу, обороняющемуся от окруживших его врагов. Генерал ринулся к королю, но верзила поспел быстрее. Могучим ударом булавы он опрокинул Эрла. И его величество Эрл Победитель, король Гаэлона, моментально скрылся с глаз Бранада — враги набросились на него, будто стая волков на льва. И замелькали, сверкая, ножи, мечи и кирки, кромсающие тело короля.

Заревев, генерал бросился в эту копошащуюся кучу. Кирку скоро выбили из его руки, он молотил врагов кулаком и кровоточащей культей. Он не почувствовал, как ему в нескольких местах пробили панцирь, как воткнули в шею копье. И как удар все той же булавы перебил позвоночный столб. Он вполз на окровавленное тело Эрла и закрыл его собою от нескончаемо сыпавшихся ударов.

Рыцари его корпуса подоспели спустя несколько ударов сердца. Но они уже ничего не смогли сделать. На том месте, где волны марборнийских воинов захлестнули генерала и его короля, вскипела короткая и кровавая схватка, ход которой переломили всадники воинства Орленка, раздавившие-таки с флангов корпус Бранада.

Последнее, о чем беспокоился потухающий разум генерала, было: успеет ли он умереть прежде короля? Если успеет — значит, боги в этот день были милостивы к нему. И даровали ему честь уйти, вернув Эрлу долг жизни.

ГЛАВА 3

Крикунаотвели к помывочной и усадили на помост. Кай поднял дорожный плащ королевы и отдал его задержанному, потому что того так трясло, что он едва мог говорить. Лития поступок болотника явно не одобрила. Но ничего не сказала.

Шуам оказался щупленьким длинноволосым пареньком с громадными синими глазами — и впрямь похожим на девочку. Двигался он сомнамбулически, а завидев Кая, окончательно оторопел. Рекрутам пришлось насильно усаживать его на помост, потому что тело Шуаму повиноваться отказывалось.

Кай начал допрос с крикуна.

— Имя?

— Что со мной будет, ваша светлость?! — в первую очередь взвыл крикун. — Я ведь никого не убил, никого не ограбил! Я же только… ну, кричал там всякое… Так я ж не по своей воле! Помилуйте меня, добрые господа! Что со мной будет?

— Ты нуждаешься во вразумлении, — ответил Кай на вопрос лжебезумца. — А значит, ты будешь вразумлен.

— Как это? — вытаращился крикун. — Меня… Меня не повесят? Не повесят меня, ваша светлость?

— Тебя не повесят. Я спросил у тебя твое имя.

— Грандаир, ваша светлость. Я родом из Крафии, из города Омрода, ваша светлость. Только я уже давно не бывал на родине; вот уж лет десять, а то и того больше, я скитаюсь по землям Шести Королевств. Скитаюсь, скитаюсь, ваша светлость, в поисках уголка, где может найти приют несчастный, который желает только одного — преданного служения искусству и… куска хлеба. Это, значит, я этот несчастный, ваша светлость…

Лжебезумец тараторил с торопливой угодливостью. Судя по его виду, он и не собирался ничего скрывать, поскольку был ошарашен тем, как его мгновенно схватили и взяли в оборот, ни на мгновение не усомнившись в его душевном здоровье.

Впрочем, и другие крикуны, которых допрашивали до него, вели себя так же.

— Чем ты зарабатываешь на хлеб? — задал Кай второй вопрос.

— Я актер! — задрав подбородок, выпалил Грандаир неожиданно гордо. — Я… — пискнул он, испуганный своим порывом, и тут же втянул голову в плечи, — странствующий актер я, ваша светлость… На ярмарках потешные представления устраиваю… Еще по деревням хожу, крестьян веселю… Но вы не думайте, ваша светлость, я и перед благородной публикой выступал, да, приходилось… К слову сказать, я лучший актер на землях Шести Королевств, да, ваша светлость! Когда я представлял самоубиение крафийского короля Аслана Благородного, так увлекся, что и впрямь кинжал себе в грудь воткнул. Неглубоко, правда, но все равно меня потом лекари отхаживали. Ну, конечно, иной раз перед представлением примешь кое-чего внутрь, чтобы… ну, для вдохновения. И такое можно выделывать — ого-го! Хоть руки-ноги себе переломать и башку расшибить, ваша светлость, и все равно не больно…

— Где набирал команду?

— Ка… какую команду? — захлопал глазами Грандаир. — Я один выступаю…

Лития, ставшая за спиной Кая так, чтобы ей хорошо было видно лицо допрашиваемого, нахмурилась. Лжебезумец моментально углядел это. Он послал королеве умоляющий взгляд и даже развел руками.

— Людей, которые должны были оберегать тебя, — уточнил Кай.

— Ах, эту команду! — сообразил наконец Грандаир. — Эту — да… Я набрал… Потому что мне так велено было… По трактирам искал. Ну и типы, скажу я вам, ваша светлость! Настоящие головорезы. Несмотря на то что я им платил, я же сам их и боялся. Они ведь меня, ваша светлость, два раза били и обыскивали — хотели все золото отнять зараз. Только я не такой дурак, ваша светлость, чтобы золото с собой таскать. Я денежки, которые мне дали, ваша светлость, в укромном месте схоронил.

— Сколько заплатили тебе?

— Десять золотых, — вякнул Грандаир.

Королева покачала головой.

— Лжет, — сказала она.

— Двадцать, — тут же исправился крикун. — То есть нет, тридцать… Ну хорошо, полсотни…

— Не лги, — строго сказал Кай.

— Сто золотых гаэлонов! — выкрикнул Грандаир и вдруг прослезился. — Сто полновесных монет! Ваша светлость, да за эти денежки-то на что угодно можно пойти! Слаб человек, ваша светлость, слаб… Жрать-то хочется, а жрать нечего… Работать я не могу, потому как талант у меня имеется, а отказываться от своего дара — великий грех перед лицом Гарнака Лукавого! И тут появляется эта дама. И сто золотых мне сулит за одно только выступление! Кто бы этакие денежки не взял-то? — закончил актер таким тоном, будто ожидал, что все присутствующие немедленно с ним согласятся.

— Дама? — удивилась Лития, взглянув на Кая. — Это что-то новое.

— Продолжай, — кивнул болотник актеру.

Торопясь, то принимаясь плакать, то начиная просительно улыбаться, Грандаир поведал болотнику и королеве (хотя вряд ли он осознавал, что девушка в простой кожаной одежде, стоящая перед ним, — королева Гаэлона) историю о том, как ему, валявшемуся в сточной канаве беднейшего района Дарбиона, вдруг среди ночи явилась богато одетая дама, разбудила его тычками башмака по физиономии и сделала предложение, от которого невозможно отказаться.

— Нет, сначала-то я, конечно, подумал, что это мне все спьяну привиделось, — тараторил лжебезумец. — Я ведь накануне малость того… перебрал. Но когда она кинула мне кошель с золотом… Сон как ветром сдуло. Тут, ваша светлость, самый пьяный человек протрезвеет, когда столько золота увидит…

— В чем конкретно заключалась твоя задача? — прервал его Кай.

— Сейчас скажу, — заверил актер. — Она, ваша светлость, говорила мне, чтобы я на городской площади, где соберется побольше народа, представлял сумасшедшего пророка. Чего проще — играть психа? И внушить толпе, что Гаэлон-то скоро совсем погибнет… Как будто никто этого и так не понимает… Простите, ваша светлость… Ну и еще то, что все это из-за того, что… из-за того… э-э-э…

— Говори и не бойся.

— Из-за того, что его величество Эрл Победитель, да продлит Вайар Светоносный годы его жизни, от Высокого Народа отвернулся, оскорбил, значит, светозарных эльфов. Вот…

— Постарайся вспомнить все, что тебе говорили. Постарайся воспроизвести речь этой самой дамы как можно более точно.

— Это я могу…

Грязный голый мужичок вдруг преобразился. Он поднялся, церемонно оправил на себе плащ, изобразил на лице спокойное достоинство и голосом, неузнаваемо утончившимся, начал размеренную речь. Этот Грандаир и вправду обладал недюжинным актерским талантом.

Выслушав актера, Кай обратился к Шуаму:

— Твое имя мне известно. Как ты попал в банду к Бараку Бочке — тоже. Скажи, почему Барак и его люди называли себя болотниками?

Испуг, заставивший актера тараторить без умолку, на парнишку воздействовал с противоположным эффектом. Шуам боялся поднять глаза и говорил едва слышно, почти шептал.

— Так им велено было… — прошелестел он. — И за то заплачено.

— Сколько?

— Бочке… сто золотых… Остальным… по тридцати…

— Кто и когда приходил в банду?

— Я видел… Давно… может быть, недели две или три назад… Приходил старик-нищий, сгорбленный. Парни сначала посмеялись над ним, потом обыскали… Денег при нем не было, но он сказал, что — ежели они… сделают, как он велит — он укажет им место, где спрятаны деньги. Они… они хотели его пытать, но Бочка запретил. Старик очень уж… ветхий был. От одной затрещины мог помереть…

— Дальше.

— Парни стали делать так, как велел старик. И он снова явился и сказал, где они могут взять деньги. И еще сказал, что станет им и дальше платить. Но… больше он не приходил. Потому что явилась ее величество с господами белоголовыми, и банды не стало… А меня… А я…

Тут Шуам вдруг разрыдался и долго не мог успокоиться.

— Я велю принести ему вина, — сказала королева.

— Нет, ваше величество, — качнул головой Кай, — вино ослабляет ум и память. Ему нужно просто успокоиться.

Лжебезумец, услышав, как болотник именует девушку в запыленной кожаной одежде, крякнул, раскрыл рот и сполз на колени.

— Встань, — приказал ему Кай. — Покажи мне, как ходила та дама, что заплатила тебе. Мне нужно увидеть ее походку. А ты, Шуам, пока что постарайся хорошенько вспомнить: как выглядел старик, как он говорил, как двигался.

— Я… — пробормотал Грандаир, — я, конечно… Ваше величество… Простите меня, ваше величество! Я ж не думал, что… Я ж не хотел ничего…

— Заткнись и делай, что велел тебе мастер Кай, — сказала Лития.

Она отошла на несколько шагов и тяжело опустилась на помост. Вытянула гудевшие от долгой верховой езды ноги. Ей жутко хотелось спать. Борясь со страшной усталостью, она смотрела, как Кай заставляет актера воспроизводить походку неведомой дамы, ее манеру говорить и двигаться. Грандаир старался изо всех сил, но болотник заставлял его повторять снова и снова. И актер вошел в раж. Если бы Лития не была бы так утомлена, ее наверняка посмешило бы это дикое представление.

Когда Грандаир выдохся, Кай снова взялся за Шуама. Здесь дело пошло туго. Парнишка с трудом понимал, чего от него хотят.

Королева утвердила локти на коленях и положила ужасно тяжелую голову на ладони. Глаза закрывались сами собой. Какое-то время Лития боролась со сном, но в конце концов усталость одолела ее.

Королева проснулась от чьего-то прикосновения. Открыв глаза, она увидела перед собой мастера Кая, который только что укрыл ее плечи дорожным плащом.

Было уже светло, и Грязный двор наполнился шумом. Со стороны тренировочных площадок раздавались резкие отрывистые команды и время от времени долетал стук учебных деревянных мечей. Из кухни тянуло запахом кукурузной каши. Лицо болотника осунулось и точно одеревенело.

Ни Шуама, ни Грандаира рядом не было.

— А где задержанные? — протирая глаза, осведомилась Лития.

— Я только что отпустил их в казармы, ваше величество, всех семерых, — сказал Кай, — о них позаботятся.

— Семерых? — непонимающе прищурилась королева.

— Мне пришлось пригласить сюда и тех пятерых крикунов, — сказал Кай. — Чтобы кое-что еще раз проверить.

— И что же, есть у вас какие-нибудь результаты? — потянувшись, спросила Лития. — Я со своей стороны могу сказать только одно: очевидно, что нам противостоит тайная организация. Отлично организованная и охватившая своей гнусной сетью достаточно большую часть королевства.

— Я так не думаю, — ответил Кай.

— Что? Почему же?

— Понимаете, в чем дело, ваше величество, — задумчиво проговорил болотник. — Крикуныи несчастный мальчишка Шуам, описывая тех… кто давал им задания, говорят о разных людях. Разного возраста, комплекции и пола. Но в описании каждого сквозит некая странность, которую вряд ли можно списать на дурную память и недостатки наблюдательности…

— И что же это за странность? — заинтересовалась Лития.

— Походка упитанного верзилы и худосочного хиляка никогда не будет одинаковой. Женщина всегда двигается иначе, чем мужчина. Старик не может говорить так, как говорит юноша, — начал объяснять Кай. — Люди даже дышат по-разному: кто-то шумно, кто-то тихо, кто-то размеренно, а кто-то часто — и тому есть веские и простые причины. Особенности человеческого тела диктуют манеру поведения человека — вот в чем дело. Трудно ведь ожидать от грузного коротконогого старца, чтобы он при ходьбе подпрыгивал и весело насвистывал при этом. Вероятнее всего, передвигаться он будет с трудом, волоча ноги, часто останавливаясь, чтобы отдышаться и откашляться.

— Это понятно, — пожав плечами, сказала Лития. — Но что вы хотите сказать этим, сэр Кай?

— Все семеро допрашиваемых описывали мне одного и того же человека, — проговорил болотник.

— Как это? — изумилась королева. — И старик, и женщина, и другие… Ни один самый умелый лицедей не способен так мастерски менять обличья.

— Лицедей, пожалуй, нет, — сказал Кай. — А вот маг — очень легко.

— Маг? — Королева задумалась. — Да, это возможно… Магические способности позволяют и мгновенно перемещаться на дальние расстояния… Но все же…

— Но и магу непросто полностьюперевоплотиться в того, за чьей личиной он хочет укрыть свое истинное лицо, — продолжал болотник. — Не то что непросто — а невозможно. Пусть другие видят в нем юную красавицу, но его-то разум обязательно должен осознавать, что на самом деле он облысевший из-за испарений ядовитых зелий, подслеповатый от долгих занятий с книгами и свитками мужчина. Иначе не может быть, ведь тогда маг не сумеет перевоплотиться обратно. Разум знает истину. А тело всегда подчиняется разуму. Маг может заставить людей воспринимать свой скрипучий задышливый голос как звонкий и певучий, но не сможет заставить разум забыть о своей одышке, вынуждающей его после каждых двух-трех слов делать паузу…

— Так кто он, этот маг? Вы теперь сможете описать его, сэр Кай?

— Только очень примерно. С уверенностью могу сказать лишь то, что это один и тот же человек, с помощью магии принимающий чужие обличья. Либо… — Кай нахмурился — видно, ему пришла в голову неожиданная мысль. — Либо человек, который подвергается магическому воздействию со стороны. Либо человек, управляемый… нечеловеком…

— Либо — он сам нечеловек! — воскликнула Лития. — Эльф!

— Вряд ли, — качнул головой болотник. — Этим Тварям проще являться людям в своем истинном облике.

— Действительно… В истинном облике… Или манипулировать людьми… Одним человеком. Продолжайте, сэр Кай.

— Все семеро описывают мужчину, — встряхнувшись, заговорил быстрее и громче Кай. — Он или стар или уже вплотную приблизился к преклонному возрасту. Он еще довольно вынослив и силен, но организм его уже заметно подточен… либо болезнью, либо полученным когда-то ранением. Пока это все. Вот если бы я сам побывал на месте этих семерых…

— Немного, однако же… — несколько разочарованно проговорила Лития, но тут же спохватилась: — Милостивая Нэла, да это же неслыханно, сэр Кай! Я и подумать не могла, что искусство видетьи слышатьможно отточить до такого совершенства.

— Благодарю вас, ваше величество, но до совершенства мне еще очень далеко, — поклонился Кай.

— И что же мы теперь будем делать?

— Прежде всего, и я и вы нуждаемся в отдыхе. А потом… будем продолжать делать то, чего от нас требует Долг.

— Вы не проводите меня во дворец, сэр Кай? — попросила вдруг Лития.

— Как будет угодно вашему величеству, — несколько удивленно согласился рыцарь.

Они пошли через Грязный двор. Королева двигалась медленно. Она несколько раз поворачивалась к Каю, но ничего не говорила. Точно хотела о чем-то спросить, но все не решалась. Наконец Лития произнесла:

— Сэр Кай… Вам нравится леди Гаина?

— Не больше чем остальные придворные дамы, — ответил болотник.

Следующий вопрос королева задала через несколько шагов:

— Вы… никогда не думали о женитьбе, сэр Кай? Обычно молодые люди в вашем возрасте… по меньшей мере уже имеют предмет вожделения… Или любви.

— Я не чувствую, что мне это необходимо, — сказал Кай.

Если ответ болотника на первый вопрос явно пришелся Литии по душе, то ответ на второй… поставил ее в тупик.

— К тому же, — добавил рыцарь, — я так мало знаю обо всем этом…

— Вы не чувствуете необходимости связать свою жизнь с жизнью другого человека? — проговорила королева.

— Все, что я делаю, должно быть подчинено моему Долгу, — пояснил болотник. — А женитьба… она лежит вне этих рамок. Следовательно, она мне будет мешать.

— Довольно необычный взгляд, — заметила королева.

— Почему? — спросил Кай. — Ваш брак с его величеством был продиктован необходимостью произвести на свет наследника, будущего короля Гаэлона. Разве не так?

Лития опустила голову. Еще несколько шагов они прошли в молчании.

— Простите меня, если мои слова не пришлись вам по сердцу, ваше величество, — заговорил юный болотник. — Я просто отвечал на ваш вопрос.

— Разве не так… Так, — негромко произнесла королева. — Но ведь, помимо Долга… — она с трудом подбирала слова, наверное, потому что никогда не говорила ни с кем на эту тему, — помимо Долга для женитьбы могут быть и другие причины…

— Какие? — спросил болотник.

— Любовь, сэр Кай, — сказала Лития и подняла глаза на рыцаря.

— Об этом я также знаю совсем немного.

— И я, — вдруг призналась Лития. — Правда, я поняла это не так уж давно…

Они остановились у ворот, отделяющих Грязный двор от внутреннего дворцового двора. Королева не отпускала Кая.

— Мне тяжело, сэр Кай, — неожиданно проговорила она. — Мне уже давно очень тяжело. Я так ждала возвращения в Большой мир… Я так хотела этого. Но, вернувшись во дворец, я осознала, что здесь… все совсем-совсем не так, как надо. Как должно быть. Как было и есть на Туманных Болотах.

Она ненадолго замолчала.

— И его величество, сэр Эрл, он… — королева мучительно наморщилась, ища нужное определение, — он… честный и благородный человек. Он — великий воин и просвещенный, умный правитель. Он красив и силен. Понимаете, сэр Кай, — Лития взглянула в глаза внимательно слушающего ее болотника, — когда-то я полагала, что сэр Эрл… Лучшего супруга, чем он, и желать нельзя. Он… просто идеален. Но с тех пор прошло много времени. Много утекло воды… и крови. Эрл… он дитя Большого мира. Он не такой, как… Жизнь близ Болотной Крепости Порога изменила меня, — закончила Лития. — Навсегда изменила.

— Жизнь близ Болотного Порога изменит кого угодно, — сказал Кай. — Ваше величество, — произнес он, — я вижу, что вам нужна помощь. Вам стоит только сказать мне об этом.

Королева посмотрела на него… сначала непонимающе… А потом ее губы дрогнули, и она громко рассмеялась. Не очень хорошим был этот смех. Таким смехом обычно взрывается накрутившееся до предела нервное напряжение.

— Идите, сэр Кай, — отсмеявшись, сказала Лития. — У вас много работы.

— Как будет угодно вашему величеству, — поклонился Кай.

Лития шагнула к воротам. Но вдруг обернулась.

— А быть может, это и к лучшему, — проговорила она, глядя сквозь болотника, — что боги не дали мне ребенка от Эрла…

Потом, не дожидаясь от собеседника никакой реакции на это высказывание, она покинула Грязный двор.

Кай направился обратно в казарму. Ему необходимо было отдохнуть хотя бы несколько часов. Но рядом с башней он обратил внимание на кряжистого немолодого мужчину, под белым головным платком которого угадывалась лысина. Мужчина сидел на земле, возясь с донельзя истрепанным башмаком. Одна нога его была боса и уже успела посинеть от холода. Заметив Кая, он проворно поднялся.

— Мастер Кай, — густым низким голосом проговорил мужчина, поклонившись, — простите, что обращаюсь к вам…

— Обращайся, рекрут Аркарак, — сказал болотник. — Ты только вчера прошел испытание, поэтому, вероятно, еще не знаешь: каждый рекрут имеет право говорить с мастером в любое время суток. Для этого не обязательно просить позволения.

— Вы узнали меня, мастер Кай? — Глаза Аркарака округлились. — Мы виделись один раз, больше года назад… под городом Арлемом… И с тех пор я сильно изменился.

— Да, — подтвердил Кай. — Живот почти исчез. Мышцы, прежде дряблые, снова налились силой.

— Это стоило мне немалых трудов, — усмехнулся рекрут. Где-то около месяца я пытался пройти испытание на Бычьем Роге, — это кого хочешь изменит. Мастер Кай… я купец, как вы, конечно, помните… То есть был купцом. Не буду лукавить, я пришел в Училище, потому что неурожай разорил меня и я нигде не мог найти работу. А семьи у меня нет…

— Последнее время многие приходят в Училище только по той причине, что не хотят умирать с голоду, — сказал болотник.

— Да, — кивнул Аркарак, — несмотря на дурацкие слухи о том, что в бедах Гаэлона виноваты рыцари-болотники… и о том, что продукты с хуторов, которые рекруты раздают горожанам и крестьянам даром, — отравлены… и… всякие другие враки…

— Тебе немало лет, рекрут Аркарак, — заметил Кай, — и ты избрал такой нелегкий путь, хотя наверняка мог устроиться где-то еще… Заработать на кусок хлеба может любой.

— А мне не нужен кусок хлеба, — расправил плечи бывший купец. — Я хочу место на королевской службе и сотню золотых. Я привык стремиться к лучшему.

— Что ж, и это неплохо… Это все, что ты хотел сказать мне, рекрут Аркарак?

— Да, мастер Кай. Я просто хотел… выразить вам свою признательность… поприветствовать вас… — Аркарак заметно смутился. — Мы же все-таки… некоторым образом знакомы… — Он зябко переступил с ноги на ногу.

— Здравствуй, рекрут Аркарак, — устало улыбнулся Кай. — Что с твоей обувью?

— С моей обувью? — Рекрут покрутил в руках башмак и раздраженно сплюнул. — Это не обувь, мастер Кай, это… простите уж, дрянь. Училище-то королевское, а башмаки выдают такие, что хуже некуда.

— Дай-ка. — Кай протянул руку. И, взяв башмак, быстро и внимательно осмотрел его. — Башмак починить нетрудно. Время сейчас тяжелое, поэтому приходится обходиться тем, что есть. Насколько я понял, с ремеслом сапожника ты не знаком, рекрут Аркарак?

— Не приходилось иметь с этим дело, — пожал плечами рекрут. — Когда у меня изнашивалась обувь или одежда, я покупал новую, только и всего. Не так давно я был довольно богат, мастер Кай. Быть может… — он замялся, — мне выдадут новую пару?

— И эти башмаки прослужат еще долго, — заметил рыцарь. — Если их починить.

Аркарак потер лоб.

— Хорошо, мастер Кай, — вздохнул он. — Знать бы только, к кому можно по этому поводу обратиться…

— По правилам Училища ты имеешь полное право обратиться за помощью к любому рекруту или мастеру Училища. Точно так же ты должен оказывать помощь каждому рекруту или мастеру, который обратится к тебе.

— Да, мне говорили об этом. А кто в Училище знаком с ремеслом сапожника?.. Простите, мастер Кай, что я отвлекаю вас своими вопросами, — добавил он.

— Ты скоро привыкнешь к нашей жизни, — пообещал Кай, — и отучишься воспринимать как одолжение то, на что ты имеешь полное право. Что же до твоего вопроса… Все мастера и многие рекруты умеют чинить обувь. Только не жди, что они сделают это за тебя. Тебе нужно будет научиться у них делать это самому.

— Что ж, — поджав пальцы на босой ноге, — сказал Аркарак. — Это вполне разумно…

Он огляделся по сторонам:

— Где бы еще найти того, у кого есть хоть немного свободного времени… Здесь все всегда заняты.

— Я перед тобой, рекрут Аркарак.

Аркарак испуганно вскинул брови и сделал попытку отнять у Кая свой башмак.

— Да Нэла Милостивая! Неужто вы, мастер Училища, будете возиться с такой ерундой!

Кай только усмехнулся. Рекрут задал вопрос, а правила кодекса болотников (который теперь стал и кодексом рекрутов Училища) обязывали дать на него полный обстоятельный ответ.

— Слушай внимательно, рекрут Аркарак, — начал он. — Нам понадобится кусок бечевки и небольшой гвоздь…

В коридоре, ведущем к опочивальне, Лития встретила Гархаллокса. Архимаг Сферы Жизни и Магистр Ордена Королевских Магов, кажется, сам разыскивал королеву.

Лицо Гархаллокса было встревоженно, и, заметив это, Лития закусила губу. Нехорошие предчувствия овладели ею.

Отношение королевы к архимагу поменялось давно и радикально. Гархаллокс, по воле его величества Эрла Победителя возглавивший Орден Королевских Магов, показал себя талантливым организатором и действительно опытным магом. Под его руководством Орден всего за год окреп и разросся до того, что почти достиг прежнего уровня. Гархаллокс работал с истинной исступленностью — за время, проведенное во дворце, он иссох и осунулся еще более. При дворе говорили, что он вообще не спит, поддерживая силы магическими зельями. Несколько последних месяцев, когда король Марборна Ганас Осагский по прозвищу Орленок объявил войну Гаэлону, Эрл проводил в Башне Ордена по нескольку часов в день. Лития знала: Эрл поставил Гархаллоксу задачу — за как можно более в короткий срок создать многочисленный и мощный отряд боевых магов. Учитывая то, что маги Сферы Огня, каковые в большей степени и занимались боевой магией, были практически полностью истреблены за время Смуты, задачу эту можно было считать почти невыполнимой.

Тем не менее Гархаллокс добился определенных результатов. Орден постоянно вел набор новых членов. Глава отбирал молодых учеников магов, совсем зеленых юнцов, не считаясь с их опытом в магическом искусстве вообще и с осведомленностью в Сфере Огня в частности, обращая внимание только на умение быстро и четко выполнять приказы. С отобранными он занимался лично, по какой-то своей системе, в особенности которой посвятил только одного короля. Впрочем, и Лития немного была в курсе… Эрл по ее просьбе открыл ей принцип идеи Гархаллокса.

— Понимаешь, Лисичка, — сказал он ей тогда, — это до смешного просто, но это сработает, когда придет время. Сделать из неофитов Ордена опытных боевых магов за несколько месяцев, конечно, невозможно. Но можно каждого из них обучить отдельным заклинаниям, добившись того, чтобы они этими заклинаниями оперировали безукоризненно.

— Тогда маги станут орудиями в руках их руководителя, — закончила мысль короля Лития. — А не самостоятельными единицами.

— Вот именно, — кивнул Эрл. — По отдельности они не будут представлять из себя сколько-нибудь грозную силу, но все вместе — умело направляемые — превратятся в мощную силу.

— Ты уверен, что у Гархаллокса все получится?

— То, что он намеревается сделать, является древним, почти забытым ритуалом. Ты слышала когда-нибудь о Карателе Вероломных?

— Н-нет… Кажется, нет.

— Не слышала, — удовлетворенно кивнул король, — и навряд ли кто-то из ныне живущих магов знает об этом ритуале. Гархаллокс очень сведущ, но и он наткнулся на упоминание о Карателе не так давно — изучая записи магов древности в поисках какого-то другого заклинания. А наткнувшись — понял: это именно то, что нужно…

Когда Эрл со своим войском покинул Дарбион, дело Гархаллокса было почти завершено. Уезжая, король оставил Литии указание: удовлетворять все требования архимага без исключения. Королева строго следовала этому указанию. Почти каждый день Гархаллокс присылал к ее величеству кого-нибудь из своих людей. И всякий раз посыльный получал то, что требовал.

А сегодня Гархаллокс явился к Литии лично.

— Ваше величество, крепитесь, — было первое, что сказал архимаг.

Лития побледнела.

— Говорите сразу, — произнесла она. — Сразу и все. У вас вести от его величества?

— Да… Я смотрелна него… Я виделбитву… Вы же понимаете, ваше величество, Ордену нужно быть в курсе того, что происходит…

— Я понимаю, архимаг. Не тяните, во имя Нэлы.

— Битва проиграна, — сказал Гархаллокс. — И его величество погиб. Я сам виделего смерть… Его и сэра Бранада. Мне очень жаль, ваше величество…

Лития молчала.

— Теперь вы, ваше величество, властитель Гаэлона, — сказал маг.

Лития молчала. Глаза ее не выражали ничего, словно она еще не поняла, что услышала.

— Ваше величество… — негромко позвал Гархаллокс.

— Благодарю вас, архимаг, — выговорила Лития.

Она двинулась вперед. Гархаллокс посторонился, пропуская королеву. Ступая очень твердо, она достигла своей опочивальни, вошла — и плотно закрыла за собою двери.

Архимаг постоял немного в пустом коридоре, покусывая губы. Потом вздохнул и, хмурясь, медленно побрел прочь.

Ее величество королева Гаэлона Лития Прекрасная медленно отодвинула полог балдахина и опустилась на постель.

Королева как-то… ничего не чувствовала. Пусто было в ней. И оттого она даже удивилась, когда поняла, что по лицу ее текут слезы.

Она припомнила, что последний раз плакала, когда узнала о смерти отца, короля Гаэлона Ганелона Милостивого.

Мысли и чувства возвращались к ней постепенно. Но о том, что она чувствовала и о чем думала тогда, так никто и не узнал.

Лития три дни и три ночи не покидала своей опочивальни.

Он тонул в бескрайнем море из кипящей лошадиной и человеческой крови. Тяжелые красно-черные волны то вздымали его высоко над косматой морской поверхностью — и тогда он мог видеть непроглядно темное небо, которое никогда не знало ни солнца, ни луны, ни звезд, — то, расступаясь, швыряли на самое дно. И ползающие там, на дне, демоны, безглазые и плоскобокие, вонзали в его тело лапы-крючья, стремясь затащить его в узкие донные расщелины, где царил уж и вовсе неописуемый ужас. Но крюки рвали плоть в лоскуты, не удерживая тело. И, беззвучно крича от жуткой боли, он снова взлетал к низкому темному небу. И снова погружался на дно.

Это продолжалось долго, очень долго. Целую вечность.

Но, когда и вечность кончилась, утопив в пустоте и море, и небо, боль осталась. Боль никуда не ушла. И он, тонувший, но не утонувший, тоже остался покачиваться на крыльях бесцветной пустоты — потому что боль не может существовать сама по себе. Ей необходим кто-то, кого можно грызть.

Он открыл глаза и ничего не увидел. Вернее, увидел — ничего. Пустоту. И спустя мгновение обнаружил, что пустота воняет конским потом, пылью и горькими травами.

Тело все еще ощущалось пульсирующим сгустком огненной боли, но теперь эта боль была другой. Не всеобъемлющей, как раньше, вмешавшей в себя море из лошадиной и человеческой крови, непроглядно темное небо и безглазых демонов, таращившихся из донных расселин. Она была обыкновенной, вполне выносимой — вроде боли, которую испытывает поджариваемый на медленном огне… или сжираемый заживо колонией муравьев.

Где-то над ним вспыхнул свет.

Он моргнул, потом моргнул еще раз. И, когда лохматые желтые пятна, плававшие в глазах, растаяли, увидел склонившегося над ним человека. Человек держал над головой масляный светильник, в плошке которого плясали язычки бледноватого пламени.

Некоторое время он смотрел на бесстрастное лицо склонившегося над ним, на его тонкие, плотно сжатые губы, глубоко запавшие глаза, обладавшие, казалось, способностью видеть гораздо больше, чем положено всем. Потом он заметил, что человек был одет в расшитый диковинными знаками балахон, — и понял, что перед ним маг.

Черты действительности медленно проступали сквозь небытие. Он, мучимый болью, понял, что лежит внутри крытой движущейся повозки — впрочем, лежал на чем-то мягком, что позволяло почти не замечать тряски.

Маг, подняв выше светильник, заговорил. Голос его был под стать лицу: холодный, ничего не выражающий.

— Рука прекрасно прижилась, — говорил маг, — словно бы и не была отсечена… Но за это я и не беспокоился. Равно как и за перебитые ребра, сломанные кости ног и глубокие раны на груди, животе и спине. А вот с пробитой головой пришлось повозиться. Мы сделали все, что могли, но я до последнего сомневался, что он будет жить, и, признаться, до сих опасаюсь, что он не сможет говорить, думать и чувствовать, так же, как и до… того, как его убили. Впрочем… я смотрю в его глаза и, кажется, вижу там мысль…

Маг говорил явно не с ним, только что вынырнувшим из небытия. А с кем-то другим.

Чуть повернув голову, очнувшийся увидел, что за спиной мага стоит еще один человек. Это оказался невысокий юноша с очень нежными, почти женскими чертами лица и курчавым светлым облаком волос. Юноша походил на весенний цветок, и очень странно было видеть, что он облачен в настоящие боевые доспехи. Лет юноше минуло — ну никак не больше пятнадцати.

Должно быть, паж. Но почему его лицо казалось незнакомым?

— Удивительно, — выдохнул паж. — Он… он живет! Он ведь был мертв, когда его нашли! Совершенно мертв!

— Всего несколько часов, — невозмутимо подтвердил маг. — Нам удалось вернуть душу в его тело… Вернее, в ту груду нарубленного мяса, которое представляло собой его тело. Но только боги ведают, чего нам это стоило.

— Воды… — попросил очнувшийся, глядя на пажа, — принеси мне воды…

— Заговорил… — с удивлением, прорезавшимся в бесстрастном голосе, молвил маг. — Я полагал, он уже никогда не будет говорить… Сильный человек. Очень сильный.

А паж, услышав слабый голос раненого, возрадовался совершенно по-детски.

— Он заговорил! Значит, он поправится. Правда ведь, Араир? Ты ведь говорил: если он заговорит, значит, обязательно поправится. Сэр Эрл, — обратился он, отстранив мага. — Вы поправитесь!

Сэр Эрл! Эрл! Это имя впилось в мозг раненого, словно игла. Вот тогда он по-настоящему пришел в себя. Потому что осознал себя — собой.

Спустя мгновение воспоминания облепили его разум черным пчелиным роем.

— Каков исход битвы? — захрипел Эрл, силясь приподнять голову. — Как корпус генерала Иврида — он укрепился на позициях? А сэр Бранад? Ему удалось отвести своих всадников на холмы? Постойте… — Эрл наморщился, припоминая. — Он… жив? А я… мои люди — сколько уцелело из отряда, которым я командовал?

Треклятущий Харан! Последние-то минуты той схватки окутывал плотный туман.

— Боюсь, из вашего отряда, сэр Эрл, не уцелело ни одного человека, — ответил паж. — Не считая, конечно, вас. А корпус, который столь безрассудно врезался в ряды пехоты марборнийского войска, был окружен с флангов тяжеловооруженными конными рыцарями королевской гвардии Марборна и тоже уничтожен.

— Иврид?! Генерал Иврид? Основная часть моего войска? Им удалось?.. — Эрл не сумел договорить, его задушил кашель — болезненный, какой-то огненный, рвущий внутренности.

— У Вороньего леса основная часть вашего войска была атакована кастарийским корпусом, — с явным сожалением проговорил паж.

— Кастарийским… — откашлявшись, едва слышно просипел Эрл. — Значит, и правда… Ублюдок Орленок… Мало ему своего сонмища ратников… Мало ему отряда магов… Он еще и кастарийцев склонил на свою сторону…

— Последовавшая затем лобовая атака ударных сил войска Марборна довершила разгром гаэлонских войск, — сказал еще паж, глянув на Эрла как-то странно. — И, надо заметить… боюсь, относительно кастарийцев вы не правы… Кастария первой предложила Марборну военный союз…

— Да что теперь Кастария… — горько выдохнул Эрл. — Значит… битва проиграна?

— Боюсь, не только битва. Вся война. Войско Марборна уже на полпути к Дарбиону. Со дня битвы на Ривенстальской равнине прошло одиннадцать дней. Вы были очень серьезно ранены, сэр Эрл, вы были почти мертвы. Только чудо и магия исцеления вернули вас к жизни.

— Но… — Эрл прикрыл быстро воспаляющиеся от света светильника глаза и тут же снова открыл их. — Но… Одиннадцать дней! Во имя Светоносного! Как же тогда… Если я жив и, кажется, в безопасности…

— В полной безопасности, сэр Эрл, — заверил юноша.

— …то какая-то часть моих войск спаслась от разгрома? — договорил король. — Где я?

— Боюсь, вы не совсем верно представляете себе ситуацию, — сказал паж.

Эрл скрипнул зубами. Его очень раздражало это постоянно проскальзывающее в речи юноши словцо «боюсь»… Робкий юнец… Сопляк с кудрявой башкой на тонкой шейке. Да кто он такой?

— Ты кто, демоны тебя раздери? — хрипнул на пажа Эрл.

— Я?

Юноша чуть пожал плечами и голосом, каким сообщают не являющиеся ни для кого новостями сведения, ответил:

— Король Марборна его величество сэр Ганас Осагский. По прозвищу Орленок, — чуть смущенно добавил он.

Три всадника въехали в деревню. Уставшие кони их шли неровной трусцой друг за другом, увязая в жидкой грязи на каждом шагу.

Деревня казалась совершенно безлюдной. Сырой ветер обсасывал голые черные ветви деревьев, лизал гнилую солому крыш. Бледные извивы дыма поднимались из труб только двух лачуг.

Под стеной одной из лачуг сидела женщина и, по-старушечьи сгорбившись, качала на руках сверток тряпья. Даже за добрую сотню шагов было видно, как грязны и засалены лохмотья, в которые обернут ребенок. Через несколько домов от жилища женщины на дороге показался голоногий оборванец. Приложив ладонь ко лбу, он глянул в сторону приближающихся всадников.

Из лачуги, у которой сидела женщина, вышел долговязый мужик, кутавшийся в плешивую волчью шкуру. Что-то с раздражением сказав женщине и не получив никакого ответа, пнул ее ногой. Та мотнула головой, не прекращая качать ребенка. Тогда мужик выхватил из ее рук сверток, несколькими дергаными движениями размотал его, бросил лохмотья на землю… В свертке оказался никакой не ребенок, а короткое полено. Мужик унес полено в лачугу. А женщина, посидев немного неподвижно, снова принялась раскачиваться — руки она держала у груди, словно и не заметила того, что в них уже ничего нет. Когда всадники поравнялись с ней, дым из трубы ее лачуги пошел гуще.

Оборванец разглядел наконец белые повязки на головах всадников. А разглядев, подпрыгнул на месте, развернулся и со всех ног бросился бежать к древнему замку, наверное, уже не одну сотню лет криво враставшему в холм, нависший над деревней.

— Все как всегда, — кивнув вслед улепетывающему оборванцу, проговорил один из всадников, крутолобый, крепкий в плечах, в груди, во взгляде… вообще весь очень крепкий, — хоть бы раз как-то по-другому нас встретили.

— Не боись, старший рекрут Барац! — не оборачиваясь, хохотнул ехавший первым Оттар. — Сегодняшним вечером все будет по-другому. Так я говорю, старший рекрут Якоб, или не так? — выкрикнул он.

Последний всадник ответил:

— Да… — но твердой уверенности в его голосе не ощущалось.

— Это владения твоего отца, ага! — догадался Барац. — Правда, что ли?

— Да, — подтвердил Якоб.

— Небогато, — насмешливо оценил Оттар, — но налоги в королевскую казну платить все равно надо… — уже серьезно добавил он.

Всадники оставили коней у подножия холма, к стенам замка взошли пешком. Оттар нес за спиной небольшой кожаный мешок с накрепко завязанной горловиной — в таких мешках путешественники обычно хранят припасы провизии.

На невысоких, щербатых от времени стенах по обе стороны от закрытых ворот уже толпились скверно одетые и скверно вооруженные люди. На одном виднелся помятый ржавый нагрудник, другие щеголяли драными рубахами и затасканными куртками. У всех у них на поясах висели длинные ножи, почти у каждого в руках был охотничий лук.

— Мастер королевского Училища Оттар по воле ее величества королевы Гаэлона Литии желает видеть его сиятельство графа сэра Матиана! — задрав голову, проорал Оттар.

В ответ ему со стены полетело сумрачное:

— Проваливай отсюда, мастер, подобру-поздорову… Не видишь, ворота закрыты, и его сиятельство никого не принимает.

— А когда-то ведь приглашал заглядывать почаще, — с притворной скорбью вздохнул Оттар, снимая с пояса и разматывая длинную прочную веревку с крюком на конце.

Насупившийся Якоб тронул его за рукав:

— Мастер Оттар, позвольте мне попробовать?

— Валяй, — разрешил северянин, не прекращая разматывать веревку.

— Эй! — крикнул Якоб, шагнув вперед. — Лаус! Фельд! Откройте ворота! Это я, молодой господин Якоб!

На стене коротко посовещались.

— Пошли вон, кому сказано! — взвизгнул обладатель ржавого нагрудника. — Нашли тоже дураков! А то мы господина Якоба не узнаем…

— Лаус! — крикнул еще раз рекрут. — Ты ослеп, что ли? Это же я!

Лаус откликнулся витиеватым ругательством. А стоявший рядом с ним даже и таких слов на ответ не потратил. Он натянул тетиву лука и пустил вниз стрелу. Оба рекрута и мастер Оттар не шелохнулись. Стрела вонзилась в землю в нескольких шагах от них.

— Попробовал? — осведомился Оттар. — А теперь я…

Он начал раскручивать крюк в правой руке — тот низко загудел, вкруговую рассекая воздух.

— Ну а вы знаете, что делать, — сказал он еще рекрутам.

Якоб и Барац сняли с поясов пращи, одновременно наклонились, чтобы поднять по камню.

Верзила-северянин закинул крюк на стену с первого раза — ловко и точно. Защитники замка загалдели, вытаскивая ножи. Мешая друг другу, они ринулись кто обрубать веревку, кто отцеплять впившийся в кромку стены коготь крюка. Рекруты взмахнули пращами. Один за другим свистнули два камня — и двое подоспевших к крюку быстрее прочих с воплями отскочили прочь, держась за ушибленные камнями места.

Оттар между тем быстро взбирался по стене. Один из лучников с риском для жизни свесился со стены, целя в него из лука, но, конечно, поразить стрелой цель, находящуюся прямо под собой, не сумел. Его, едва не сверзившегося, втащили обратно.

Еще несколько раз рекрутам пришлось точными бросками отгонять желающих снять крюк — пока северянин не перевалился через кромку стены и не вскочил тотчас же на ноги. Оттару не понадобилось даже пускать в ход кулаки. Как только он оказался на стене, защитники замка брызнули от него прочь — впрочем, убегая, они послали еще одну стрелу. Оттар без труда отбил эту стрелу локтем.

Рекруты взобрались следом за своим мастером. Дождавшись их, рыцарь быстро, но тщательно смотал веревку с крюком, повесил ее себе на пояс — из чего следовало, что покидать замок он собирается не этим же неудобным путем, а обычным, через ворота.

По лестнице, идущей вдоль стены, трое спустились во двор.

— Ну, веди, хозяин, гостей, — сказал северянин Якобу.

Во дворе царило редкостное запустение. Даже грязи не было видно, ее покрывал утоптанный слой объедков, глиняных черепков, человеческих фекалий и прочего мусора. В дальнем углу, у стены, белел полукружьями ребер полуразложившийся труп лошади.

— Н-да… — оценил Оттар. — Это похлеще того, что нам до сих пор приходилось видеть. Слушай, рекрут Якоб, а твой папашка-то живой вообще? Что-то непохоже, чтобы здесь остался кто-то благородных кровей.

— Не знаю, — буркнул Якоб. — Нам вот сюда, мастер Оттар…

Дверь в главную башню была гостеприимно открыта, побалтывалась от ветерка, скрипя на петлях. Северянин усмехнулся, отдавая должное смекалке защитников замка.

— Стратеги… — молвил он, пропуская рекрутов вперед. — Хитрецы, мать их…

На них напали, когда они только начали подниматься по узкой винтовой лестнице. Сначала с треском захлопнулась дверь, перекрыв единственный источник света, потом сверху загрохотал по выщербленным ступеням большой бочонок, набитый камнями.

Оттар одним могучим ударом ноги вышиб дверь и шагнул обратно во двор. Мгновением спустя идущий впереди рекрут Барац, прижавшись к стене, дождался, пока катящийся бочонок поравняется с ним, и, несильным толчком изменив его направление, отправил его в пустоту лестничного пролета. Следом за бочонком, вопя и размахивая факелами, вниз по лестнице бросились несколько человек — явно намеревающиеся атаковать поувеченные тела…

Северянин закончил первым. Когда рекруты Барац и Якоб выволокли из башни двух первых слабо стонущих оборванцев, Оттар уже стоял спокойно, потирая ушибленные костяшки на правой руке. У ног мастера валялись, не подавая признаков жизни, пятеро обезоруженных защитников замка.

— Еще один на ступеньках остался! — бодро рапортовал Барац. — Сейчас выволоку!

Оттар кивнул. Якоб, уложив того, кого тащил, в грязь, опустился рядом с ним на корточки.

— Фельд! — негромко позвал он. — Эй, Фельд!

Фельд, левый глаз которого заплыл чудовищной фиолетовой гулей, приоткрыл правый — и некоторое время мутно всматривался в сидящего перед ним.

— Го… господин… молодой господин Якоб?.. — блеюще выговорил он и лишился чувств.

Якоб вздохнул и поднялся.

— Узнал-таки, — прокомментировал Оттар, с интересом наблюдавший за происходящим. — Лучше поздно, чем никогда, как говорили у нас в Северной Крепости Порога.

Вернулся Барац, таща под руки последнего из защитников.

— Теперь — вперед, — скомандовал Оттар. — Надеюсь, нас больше никто задерживать не будет.

Якоб вел их и сам шел первым. Они поднялись на верхний ярус башни, прошли по галерее, соединявшей башню с основным строением. Проходя мимо одной из комнат, дверь которой, скорее всего, пошла на дрова для каминов и печей, Якоб остановился. Посреди пустой комнаты на куче грязного рванья, бывшего когда-то настенным гобеленом, лежала борзая сука, окруженная десятком повизгивающих щенят.

— Это была детская, — хмуро сказал Якоб.

— Почему это — была? — с усмешкой спросил Оттар.

— Это была моядетская, — пояснил Якоб.

На этот раз северянин удержался от комментариев.

Покои графа Матиана оказались пусты. Сквозняк из открытых окон шевелил пепел и золу, густо покрывавшую пол. Стены комнаты были закопчены, а в углу громоздились обгорелые останки большой кровати. Оттар и Барац переглянулись. А Якоб обронил:

— В главный зал, — и ускорил шаг…

Главный зал выглядел так, будто в нем уже не один год непрерывно шел пьяный дебош. Впрочем, вполне возможно, так оно все на самом деле и было. Длинный стол, идущий через весь зал, оказался завален грязной посудой и костями. Под столом ворчащие собаки грызлись из-за объедков. В огромном камине пылало пламя, а рядом с камином высилась гора переломанной мебели, явно приготовленной для сожжения. Во главе стола сидел, уронив заросшую нечесаными космами голову на руки, грузный человек. Перед ним стоял большой котел, из которого торчали обглоданные кости, кувшин с отбитым горлышком, валялось несколько ножей и меч.

Услышав шаги вошедших в зал, человек за столом медленно и с видимым трудом поднял голову.

— О, Милостивая Нэла… — проговорил Якоб.

Оттар присвистнул. А Барац взглянул на Якоба с сожалением.

Вид барона сэра Матиана был ужасен. Опухшее лицо его обрамляла заскорузлая клочковатая борода, в которой целиком спрятался рот. Глаза, превратившиеся в узкие щелки, открывшись, безумно сверкнули.

— Где шляетесь, поганцы? — прохрипел барон. — Кому было сказано — вина принести?! А ну-ка, постойте… Вы кто, Харан вас раздери, такие?..

Он подался вперед, натужно моргая.

— Сэр Матиан, — двинулся Оттар к столу, — долг вассала его величества короля Гаэлона Эрла Победителя велит вам своевременно и полностью платить налог в королевскую казну. Зная об этом, вы тем не менее с самого начала лета не отправляли в Дарбион ни медяшки… Мы пришли сюда, чтобы оказать вам помощь в отправлении вашего долга…

Матиан смешливо хрюкнул.

— Вона как! — высказался он. — Помощь мне оказать, значит… Это как понимать?..

— Вразумить вас, сэр Матиан, — ответил Оттар, с любопытством разглядывая барона.

— A-а… — дошло наконец до Матиана, кто именно стоял перед ним. — Белоголовые! Правду говорят, что вы теперь мытарями-то заделались… И до меня добрались… Налоги платить, говорите? А нету у меня ни хрена. Нечем платить-то… Видели, что в моих владениях творится? И так сейчас везде… Во всем Гаэлоне! А кто виноват?! Вы… смутьяны проклятые… болотники, чтобы вам всем… Через вас все началось… Как только вы в Дарбионе появились, так и началось. Все из-за вас! Эльфов… — Он попытался подняться, но снова упал в кресло… Шаркнул ладонью по глазам и неожиданно всхлипнул. — Обидели эльфов-то светозарных… Вот и лишили они Гаэлон милости своей… И обрушили проклятие… А что теперь? Все пропало! Погиб Гаэлон, и спасения нет… Короля зарубили на Ривенстальской равнине, войско его — недобитки жалкие — по дорогам рыщет, в банды сбивается, честных людей грабит, отбирает последнее… А Марборн идет, наступает… А вы — людей смущаете, куском хлеба к себе заманиваете! И сына моего вот так же смутили, обманули… забрали… Гады! Кому платить-то, говорю? Какая казна? Ничего не осталось… Короля теперь нет. Нет теперь короля-то!

Договаривая последние фразы, Матиан в такт своим словам несколько раз бухнул грязным кулаком по столешнице. Собаки с визгом выскочили из-под стола и, ощерившись на пришельцев, залились лаем.

Оттар оглянулся на Якоба. Тот стоял, опустив голову.

— Король погиб, спасая королевство, — согласился Оттар. — Но теперь Гаэлоном правит ее величество королева Лития.

— Королева? — с присвистом выговорил Матиан и оскалился не хуже своих собак. — Королева, говоришь? А я никакой королевы не признаю… Понятно вам? Она не меньше вашего виновата! — заорал он, срывая голос. — Мужа на войну отправила, а сама с главным вашим злодеем… спуталась! Да! Да! С Каем-болотником! — еще яростнее взревел Матиан, будто ему возражали, и он хотел возражающий голос заглушить. — Все уж об этом знают, весь Дарбион говорит и все окрестности его! Людей-то не обманешь! Слухи быстро разносятся… Шлюха она, а никакая не королева! Шлюха! Шлюха! Вонючая шлюха! Будь она проклята! И вы все вместе с ней!

— Ну хватит, — серьезно проговорил Оттар и, сжав кулаки, шагнул вперед. — Слов ты, видать, не понимаешь, вразумлять тебя по-другому придется. Не обессудь, ежели что…

Матиан все же поднялся на ноги, зашлепал ладонями по столу, судя по всему, стараясь нащупать рукоять меча. Но в руки ему попалась здоровенная кость с остатками мяса.

— Правды боитесь! — возликовал он, взмахнув костью. — Правда вам не по нраву! То-то оно и есть… Вразумить меня надобно, говоришь? Так я тебя сам сейчас вразумлю…

— Ты еще кружку на голову нацепи, — мрачновато посоветовал северянин, — и крышку вон… от котла в другую руку возьми — на манер щита.

Матиан этот совет пропустил мимо ушей. Он двинулся на Оттара, размахивая костью, а другой рукой держался за край стола, чтобы не упасть. Собаки, разъярясь еще пуще, с оглушительным лаем подступали ближе к пришельцам. Барац как-то особенно заливисто свистнул, и этот свист, точно кнут, стегнул по псам. Завизжав, они ринулись прочь из зала.

Якоб положил сзади руку на плечо Оттару.

— Позволь мне, мастер Оттар, — тихо сказал он. — Ты же видишь — он совсем ополоумел от пьянства… Он не соображает, что говорит.

— Давай, — разрешил северянин.

— Отец, — произнес Якоб, быстро приблизившись к Матиану. — Это я, отец…

Барон, страшно сопя, ударил его своей костью по голове. Якоб не стал уклоняться и защищаться. Оттар неодобрительно цыкнул языком.

— Отец! — схватив Матиана за плечи, закричал ему в лицо рекрут. — Это я! Сын твой, Якоб!

Кость выпала из рук барона. Он скривился, силясь понять происходящее.

— Якоб? — прошептал недоверчиво. — Якоб…

Лицо барона мгновенно размякло, точно ком снега в кипятке, из морщин в углах глаз покатились обильные слезы. Неудивительно, что и сам Матиан, и его слуги не узнали Якоба. Из неловкого, хлипкого, разболтанного, изнеженного юнца он превратился в ладно сбитого парня с твердым взглядом и уверенными движениями… Откровенно говоря, и сам барон сэр Матиан сегодняшний разительно отличался от барона сэра Матиана, каким он был год назад. Если б Матиана сейчас перенесли на обочину ближайшей дороги, никто из проезжающих ни за что не признал бы в нем барона, а увидел бы перед собой самого обыкновенного спившегося бродягу.

— Сынок… — забормотал Матиан, беспрерывно сглатывая, — ты вернулся, сынок… — Он принялся жадно ощупывать Якоба, как бы пытаясь удостовериться в том, что тот — не плод его воображения. — А у нас… погляди, вон что творится… Все погибло… А что не погибло — гибнет… Челядь вся почти разбежалась, а я… я… А тут вон еще — явились эти гниды… Чтобы последнее отнять. Сынок… Якоб вернулся! — закричал, пошатнувшись, барон, будто бы вокруг него толпились те, кто мог порадоваться вместе с ним. — Сын мой вернулся, поглядите! А? Радость какая! Поглядите все!

— Отец? — удивленно и даже испуганно воскликнул Якоб. — Тут никого нет… кроме нас…

Матиан тупо поглядел на него и затих.

За плечами Якоба вырос Оттар.

— Ты верно сказал, он ополоумел, — произнес северянин. — Такое бывает, когда человек пьет без продыху долгое время. Что ж… его счастье, а то б я ему за такие слова про ее величество… башку-то проломил бы…

Матиан, бормоча что-то, подался назад, и Якоб не стал его удерживать. Барон, шатаясь, прошел несколько шагов… и опустился на пол.

— Вина! — задушенно прохрипел он.

— Я принесу воды! — воскликнул Якоб и, подхватив кувшин со стола, ни на кого не глядя, покинул зал.

— Видать, тут и правда взять нечего, — сказал Оттар Барацу. — Но проверить все же стоит… До вечера провозимся… — Северянин потянулся. — А к утру надо быть в Училище.

— Не торопись, мастер Оттар, — посоветовал Барац.

— Чего это?

— Сдается мне, долго возиться не придется.

Оттар внимательно посмотрел на Бараца, и ничего больше выяснять не стал. В конце концов эти два рекрута, Барац и Якоб, дружили давно и крепко. И знали друг друга хорошо. Вообще, как-то так повелось в Училище, что почти каждый рекрут к концу своего обучения находил себе побратима, верного друга. Ни Кай, ни Герб не видели в этом ничего странного, но Оттара это удивляло. Ну, двое сдружились, ну, трое… Но не всем же разбиваться на пары! Северянин завел об этом разговор с Гербом, и старик-болотник сказал ему следующее:

— Так бывало всегда… На Туманных Болотах. Человеку столь же свойственно искать поддержку в ком-то, сколь и испытывать потребность подставлять кому-то свое плечо. Сейчас рекруты видят верного друга в том, кто им ближе… по какой-то определенной причине. Спустя год они станут видеть друзей во всех тех, с кем делают одно дело. Каждый из Училища будет им — верный и близкий друг и побратим.

Оттар и Барац уселись за стол. Барон сэр Матиан копошился на полу, бессмысленно мямля что-то… То ли пытался подняться, то ли желал поползти куда-то…

— И ведь в таких скотов превратились почти все разоренные аристократы, — проговорил рекрут Барац. — Просто смотреть противно, как они легко поддаются невзгодам… Почему?

— А не понимают, — просто ответил северянин. — Теряют то, что не очень-то и нужно, а думают, что потеряли все-все… Вот и начинают себя хоронить. А ну-ка, мы сейчас кое-кого из мертвых попробуем поднять.

Он подошел к Матиану и, склонившись, положил руки ему на макушку — громадные ладони северянина закрыли голову барона, как шапка. Матиан дернулся было… но тут же обмяк. Оттар, надавливая пальцами какие-то ему одному ведомые точки на черепе барона, зашептал что-то… Потом спустил руки на шею и быстро и сильно помял ее, как тесто… Один за другим хрустнуло несколько шейных позвонков…

Когда северянин отступил от барона, тот рухнул на пол как убитый.

— Вот так вот, рекрут Барац, — констатировал очень довольный собой Оттар, дуя на пальцы, точно они были обожжены.

Появившийся на пороге зала Якоб, увидев неподвижно лежащего отца, замер, уставив вопросительный взгляд на северянина.

— Все путем, — успокоил его Оттар. — Скоро очухается. И соображать будет маленько получше.

В руках Якоб держал кувшин. Руки его были по локоть выпачканы пылью. Поставив кувшин на стол, рекрут полез за пазуху и вытащил оттуда пригоршню женских золотых украшений.

— Это матушкины… — тихо проговорил он, отдавая золото Оттару. — Я думал, он все это давным-давно пропил… А нет — хранил.

— Может, забыл, где спрятано? — спросил негромко Барац.

— Вряд ли, — ответил Якоб. — Хранил…

Северянин молча снял со спины кожаный мешок, развязал его и ссыпал туда украшения. Потом завязал мешок и тряхнул его — там тяжело и звонко звякнуло.

— Пора в дорогу, — сказал рыцарь.

Якоб замялся.

— Ладно, — разрешил мастер. — Только недолго.

— Нет, мастер… — Якоб начал неуверенно, но договорил уже твердо: — Я должен остаться с отцом. Без меня, один… он умрет.

— Рекрут не имеет права покидать Училище без особого на то позволения мастеров, — напомнил северянин.

— Я прошу у тебя такого позволения, мастер Оттар.

Оттар покачал головой.

— Нет. Сейчас для нас важен каждый рекрут. Я не могу отпустить тебя.

— Тогда… Я возьму отца с нами, в Училище.

— Как знаешь, старший рекрут, — ответил Оттар, хмурясь. — Но… как бы труды твои не оказались напрасными. Барону Матиану вряд ли придется по вкусу жизнь в Училище. Ты и сам это знаешь.

— Что же мне? Просто уйти? — повысил голос Якоб. — Я должен спасти его!

— Ежели человек сам не принял решение, решать что-то за него — бесполезно, — сказал северный рыцарь. — Это уж — вернее верного: того, кто не желает быть спасенным, не спасти. Силком притащишь ты его в Училище — и что? Дальше-то? То-то… Ну… давай, старший рекрут. Времени у нас мало, так что — шевелись.

Оттар и Барац вышли из зала, остановились в коридоре. Они слышали, как плеснула вода, как охнул и хрипло застонал барон Матиан, приходя в себя. Как негромко заговорил Якоб. Он говорил довольно долго, и барон отвечал ему стонущим слабым голосом. Но вскоре голос Матиана стал громче.

— Вор! — закричал барон. — Вор! Грязный разбойник! Ты заодно с ними! Ты… ты недостоин носить мою фамилию! Видела б тебя сейчас твоя несчастная мать! Пошел прочь отсюда! Прочь! Проклинаю тебя! Проклинаю!..

— Пойдем, — кивнул Оттар Барацу. — Чего уши развесил?

— Как ты осмелился говорить мне такое, пес?! — неслось им вслед. — Чтобы я… барон сэр Матиан… да связался с ворами и погуби… погубителями королевства?! Никогда! Прочь от меня! Прочь!

Они вышли во двор. Слуг у входа в главную башню уже не было. Видно, придя в себя, те поспешили спрятаться от греха подальше.

Из окна далеко наверху вылетел кувшин и с треском разбился о землю.

— Вина мне! — вслед за кувшином полетел рваный хриплый голос. — Куда вы все подевались, скоты?! А ну быстро — вина!

Оттар и Барац открыли калитку в воротах замка. Якоб нагнал их уже у подножия холма.

Повозка остановилась. Эрл некоторое время лежал, слушая, как радостно ржут распрягаемые кони, как спешиваются, негромко переговариваясь, рыцари, сопровождавшие повозку в пути. Он повернулся на бок, дотянулся до кувшина, налил воды в кружку, с удовольствием отметив при этом, что руки его не дрожат от слабости.

Вода оказалась с горьковатым привкусом. В ней явно было растворено какое-то лекарственное зелье.

Полог распахнулся, впуская в полутьму крытой повозки свежий холод и какой-то остро волнующий запах…

«Снег», — догадался Эрл. Выпал первый снег.

В ярко белеющем проеме появился слуга, которого Эрлу приходилось видеть и раньше, — он приносил ему еду и отвары. На этот раз в руках прислужника был какой-то тряпичный узел.

— Сэр Эрл, — церемонно проговорил слуга. — Его величество Ганас доводит до вашего сведения, что наши войска встали лагерем, и стоянка продлится не менее двух-трех дней. Также его величество велел передать, что вам дозволяется свободно передвигаться по лагерю, не покидая его пределы.

Эрл промолчал. За все эти дни, которые он провел в охраняемой повозке, король не произнес ни слова — не считая того первого разговора с Орленком. Марборнийский король навещал его еще трижды, разговаривал любезно, справлялся о здоровье и осведомлялся, чего Эрл пожелает… Эрл молчал. Он не мог понять, для чего Орленку понадобилось оставлять его в живых. Но ясно было одно — ничего хорошего Эрла Победителя не ждет. Сэр Ганас Осагский был его врагом. А с врагами, как известно, предпочтительнее общаться на одном языке — языке стали. Только вот почему Орленок не прибегал к такого рода общению? Зачем, Харан подери, ему нужен был Эрл? И почему он так обрадовался, когда понял, что его пленник выживет?

Впрочем, о собственной участи Эрл думал мало.

С тех пор как ясный разум вернулся к нему, король Гаэлона Эрл Победитель напряженно размышлял об одном: можно ли было избежать такого разгромного, такого позорного поражения в битве на Ривенстальской равнине? Он прикидывал в уме варианты развития событий, переиначивал возможные тактические ходы, составлял планы атак и отхода… Но отряд боевых магов, замаскированных под простых копьеносцев, и стремительный удар с тыла кастарийского корпуса — ломали все его самые смелые предположения об исходе. А многократный перевес в численности марборнийцев довершал дело.

В конце концов Эрл пришел к неоднозначному выводу. И вывод этот его не радовал.

Орленок просто оказался сильнее и хитрее. Воинство Гаэлона с самого начала битвы было обречено на поражение…

— И вот еще что, сэр Эрл, — добавил слуга. — Его величество жалует вас одеждой со своего плеча. И тростью, дабы облегчить вам прогулку.

Он оставил узел у ног Эрла, положил туда же свежесрезанную тонкую трость из ветви орешника, поклонился и неплотно задернул полог. Узкий и холодный белый луч лег на лицо Эрла.

Король, морщась от ноющей боли во всем теле, сел. Потянул на себя узел. Там оказались штаны, сапоги, камзол и белье. Эрл поднялся (высота повозки позволяла ему, как он уже выяснил, стоять во весь рост). Затем медленно стащил с себя жутко воняющую потом длинную рубаху. Сразу стало холодно, но этот холод бодрил.

Перед тем как одеться, помедлил. Противно было надевать одежду с плеча врага, но очень уж его тянуло выйти наружу, пройтись по земле, дохнуть свежего воздуха.

И осмотреться.

Быть может, боги будут милостивы к нему, и ему удастся…

Эту мысль Эрл отогнал от себя как чересчур соблазнительную.

Щель неплотно задернутого полога давала достаточно света, чтобы он мог осмотреть себя. Жуткие багровые шрамы сплошь покрывали его тело. «Будто бычью тушу нарубили для продажи, а потом зачем-то решили заново сшить», — мрачно подумал Эрл. Он положил ладонь на правую сторону лица. Под глазом ощущался длинный и неровный, очень выпуклый шрам.

Эрл сильно похудел, потому камзол и штаны Орленка лишь немного жали ему. Сапоги же пришлись впору.

Прихватив трость, король покинул повозку, ставшую ему домом почти на три недели.

Одного взгляда ему хватило, чтобы понять: надеяться на побег по меньшей мере глупо.

Орленок расположил свое громадное войско в открытом поле, где невысоко вздымались холмы, поросшие рощицами. Всюду, сколько хватало взгляда, теснились шатры, палатки, навесы, телеги, повозки и фургоны… Торчали к небу флаги на длинных пиках — и еще выше флагов поднимались кажущиеся неподвижными ленты дыма от костров. Стреноженные кони хрупали овес из мешков, подвешенных к мордам… До Эрла донеслось отдаленное мычание — он удивленно обернулся и увидел большое стадо коров, расположенное на участке поля, наскоро огражденном воткнутыми в землю копьями, между которыми были протянуты веревки…

И люди… Поле кишело людьми — мужчинами, облаченными в металлические и кожаные доспехи, увешанные оружием. Ратники налаживали нехитрый обед на кострах, хохотали и гомонили, собравшись группами, чистили мечи и правили стрелы, перетягивали луки… От выпавшего снега на этом поле остался только запах — все вокруг было затоптано солдатскими сапогами в бурую чавкающую жижу.

А в рощах весело стучали топоры.

«К вечеру, — подумалось Эрлу, — половина холмов обнажится. Через два дня — от рощ не останется и следа…»

На севере, на горизонте, темнели башни какого-то города. Эрл попытался определить — что это за город. Но не смог.

Он двинулся наугад, пробираясь между кострами ратников. Тело подчинялось ему, но неприятная слабость холодила грудь тошнотой, то и дело начинала кружиться голова. Ореховая трость пришлась как раз кстати — дважды Эрлу пришлось останавливаться и опираться на нее, пережидая особо сильные приступы головокружения.

Он шел, и марборнийские ратники, мимо которых лежал его путь, поднимая головы, без стеснения пялились на него. Эрл не смотрел на них, стараясь высоко держать подбородок.

«Если кто-нибудь раскроет пасть и что-нибудь вякнет, — твердо решил он, — раскрою череп тростью — и будь что будет… Уж двух или трех-то я смогу уложить. Сил хватит…»

Но ратники замолкали при его приближении и начинали говорить только за его спиной.

Очень скоро король почувствовал, что его все-таки сопровождают. Остановившись вроде бы для того, чтобы передохнуть, он вычислил пятерых, незаметно следовавших за ним, — одетых в кожаные доспехи простых пехотинцев, конечно же простыми пехотинцами не являвшихся.

Эрл уже начал уставать и стал подумывать о том, не вернуться ли ему обратно в свою повозку, — как вдруг увидел на возвышении одного из холмов большой шатер. Вокруг шатра развевались королевские флаги Марборна и большое знамя с вышитым на нем гербом: черным орлом, держащим в когтистых лапах сноп пшеничных колосьев. Пятеро ратников, вооруженных алебардами, стояли у входа.

Эрл колебался несколько мгновений. Потом дернул уголком рта и повернул к шатру.

Он не мог пройти туда по прямой. Ему пришлось обогнуть немалый табун лошадей, затем — длинный навес, под которым спали вповалку, завернувшись в шерстяные плащи, около десятка ратников. Он оказался прямо перед большим костром. Над огнем, на жерди, укрепленной на двух рогатинах, висел котел, в котором булькало какое-то варево. Сидящие — кто на корточках, кто на щитах — ратники окружали костер. Они были так увлечены разговором, что даже не заметили Эрла.

— Не, не, не! — перекрикивая товарищей, надрывался рассказать свою историю здоровенный парняга со свежим синевато-красным шрамом, делящим надвое подбородок. — Вот с моим братом было… Да слушайте, задрыги, хорош ржать!

Из королевского шатра вышли двое. Тонкий силуэт и пышную кучерявую шевелюру одного Эрл узнал сразу. Это был Орленок. Приземистая фигура второго показалась королю знакомой. Но пара спустилась ниже — и скрылась за густым дымом костра.

Эрл пошел к шатру, огибая костер и сидящих вокруг него ратников.

— Мой брат, он сам худой-худой, смотреть страшно, — дорвавшись-таки до общего внимания, торопился рассказать парень со шрамом на подбородке, — а штуковина у него — ого-го… Всех девок в деревне огулял, они, стервы, сами под него ложились. Даже из соседней деревни в лесок на свиданки с ним бегали, лярвы… Потому как слух прошел про его штуковину-то необыкновенную… Вот как-то шел он с охоты, видит, по дороге карета пылит — графиня, значит, наша едет откуда-то в замок к себе. Брат, как полагается, отошел на обочину, поклонился. А карета — возьми и остановись…

Эрл, миновав костер, увидел, как Орленок и его низкорослый собеседник приблизились к небольшой группе всадников, явно ожидавших их. Орленок, стоявший лицом к Эрлу, сосредоточенно слушал, что говорит низкорослый. Эрл замедлил ход. Почему ему казался таким знакомым расшитый золотыми нитями камзол неизвестного, его широкий, сверкающий серебряными вставками пояс, на котором не было меча?.. Его пышная борода, такая пышная, что ее можно было видеть даже со спины, и бледная лысина, забрызганная старческими коричневыми веснушками?..

— И, значит, графиня открывает дверцу и начинает брата моего допытывать, — продолжал басить парняга, — кто, мол, такой, да откуда, мол, да куда… Брат мой ей все подробно докладывает. Сообразил, гаденыш, что и до графини слух дошел о нем… Ну, значит, посадила она его себе в карету, повезла в замок. Брат-то как возрадовался! Думает, вот уж повезло так повезло! С золота жрать будет! На золото срать! Привозит она его в замок, оставляет в покоях и велит раздеваться…

Этот низкорослый говорил почтительно, приглушенным голосом, — Эрл слышал только неразборчивый бубнеж. Орленок отвечал ясно и громко.

— Я рад, что могу на вас рассчитывать, барон, — сказал он. — И еще более рад, что мы с вами поняли друг друга… Отряд из сотни тяжеловооруженных всадников и трех сотен пеших мечников я пришлю к следующему утру…

Низкорослый несколько раз поклонился, бубня что-то, и повернулся, чтобы позволить подскочившему слуге помочь ему сесть в седло.

Эрл замер. Лицо его вспыхнуло, точно от оплеухи. Он узнал низкорослого. Это был старый барон Гаршильд, глава одной из самых богатых семей Гаэлона, владетель обширных земель, на которых находилось около трех десятков деревень и два крупных города — Аграид и Брускарт. Двое сыновей Гаршильда со своими отрядами ратников входили в состав корпуса генерала Иврида… И следовательно — полегли в битве на Ривенстальской равнине…

Или… нет, не полегли?

Взрыв грубого хохота оглушил Эрла. Это парняга со шрамом закончил свою историю.

— Смешно… — просипел кто-то из воинов, хлопнув рассказчика по плечу. — Хоть и не было на самом деле ничего подобного, все равно смешно… Сколько раз слышу — ржу, не могу…

— Чего это — не было на самом деле? — обиженно насупился парняга. — Да это с братом моим было, вот… порази меня Вайар, ежели вру! Он сам мне рассказывал!

— Старая история, дружище! — хлопнули парнягу по другому плечу. — И я ее раз сто слышал… И раз двести рассказывал.

— Да провалиться мне!.. — заорал парняга.

— Охо-хо! — заливался смехом кто-то шибко веселый. — Сдохнуть можно… Прямо так и сказала, а? «Посмотрите, дети, на мужичка… Будете плохо кушать, станете такими же…» А он-то уж губы развесил, он-то думал… Он-то… Хо-хо-ха!..

Орленок, заложив руки за спину, задумчиво качнулся на каблуках — раз и другой. Потом поднял голову, увидел Эрла. И, улыбнувшись, двинулся навстречу.

Хохот у костра тут же смолк. Ратники повскакали на ноги.

— Приветствую вас, сэр Эрл, — проговорил король Ганас, — искренне рад, что вы уже оправились настолько, что решились на прогулку. Вы можете спокойно гулять по лагерю, здесь вам ничего не угрожает…

Орленок замолчал, выжидающе глядя на Эрла — соизволит ли он на этот раз ответить ему или нет.

— Чего можно опасаться, если меня сопровождают пятеро ратников? — помедлив, все же буркнул Эрл.

Ганас широко улыбнулся.

— Вы же понимаете, это вынужденная мера, сэр Эрл, — сказал он, явно довольный тем, что его пленник заговорил.

Эрл смотрел на него, по-мальчишески тонконого, в коротком камзоле, поверх которого поблескивала простая, без украшений, стальная кираса. Кто он такой, этот Орленок? Совсем пацан, хлипкий на вид… как он сумел пробиться к власти, встать во главе могущественного королевства? Удержать эту власть, собрать громадное войско, которое сокрушило его, Эрла Победителя, армии? В чем секрет?

— Я прошу вас отобедать со мной, сэр Эрл, — неожиданно предложил Ганас.

Эрл несколько раз моргнул. «Ну что ж, — подумал он, когда приступ удивления отпустил его. — По крайней мере, я имею возможность хотя бы что-то узнать…»

— Пожалуй, — согласился он.

Кроме них двоих — короля Марборна и короля Гаэлона — за круглым обеденным столом, сколоченным явно недавно, еще пахнущим свежей древесиной, сидели семеро рыцарей — все довольно почтенного возраста — в доспехах, добротных, очень дорогих, начищенных до сияния, не имевших ни одной засечины, ни одной, самой крохотной, царапины.

«Очевидно, генералы доблестного и победоносного марборнийского войска», — подумал про них Эрл.

Орленок смотрелся среди своих генералов словно случайно затесавшийся в круг взрослых подросток. Генералы негромко переговаривались между собой, искоса, но с явным интересом посматривая на Эрла, глядевшего прямо перед собой. Лишь один из них привлек внимание гаэлонского короля: рослый мужчина средних лет, с лицом настолько грубым, что можно было подумать, что оно слеплено из каменных обломков. Рыцарь этот в общем разговоре не участвовал, прихлебывал вино из кубка и, думая о чем-то, меланхолически почесывал сильно выдающийся, похожий на булыжник, подбородок.

Когда они вошли в шатер, сэр Ганас представил сэра Эрла следующим образом:

— Прошу внимания, благородные сэры… Рыцарь Братства Порога, король Гаэлона его величество Эрл Победитель.

Под требовательным взглядом Орленка генералы один за другим поднялись и, называя свои имена, приветствовали Эрла неглубокими поклонами. Большинство этих имен были известны — все же Марборн являлся давним гаэлонским соседом, привычно опасным соседом, с которого не следовало спускать глаз… Не поднялся только рыцарь с грубо слепленным лицом.

— Величество? — игранул он жесткими бровями. — Это он когда был величеством… До битвы. А сейчас всего-навсего… — Рыцарь не договорил, многозначительно хмыкнув.

— Сэр Приор, — спокойно сказал на это Ганас, — перед вами не пленник мой, но гость. Поэтому вам следует вести себя с ним более уважительно.

Сэр Приор хмуро прокашлялся. А Эрл, как ни странно, вдруг почувствовал к нему нечто вроде симпатии. Марборнийский генерал сэр Приор вел себя по отношению к нему, королю вражеской страны, как и должно вести себя по отношению к врагу. А остальные генералы были неискренни.

— Тем более, — наставительно добавил Орленок, — что сэр Эрл сейчас не вполне оправился от страшных ранений и не в состоянии ответить вызовом на оскорбление, как полагается по рыцарскому кодексу. Впрочем, если сэр Эрл того пожелает, он может передать мне право поединка.

Лицо сэра Приора вытянулось.

— Я прощу прощения у сэра Эрла… — пробормотал он.

Эрл с удивлением посмотрел на Орленка. Действительно, по кодексу каждый рыцарь имел право бросить вызов любому другому рыцарю — исключая рыцаря, удостоившегося монаршей короны. Но в то же время король мог вызвать на поединок кого ему вздумается, конечно, если вызываемый принадлежал к знатному роду. Этим правилом нередко пользовались участники заговоров против правящей династии — провоцируя короля сражаться с заведомо более сильным противником… Неужели этот мальчишка Ганас готов рисковать своей жизнью и своей короной ради своего пленника, которому он по какой-то неведомой Эрлу причине благоволит и которого называет — гостем?

Впрочем, сэр Приор явно не горел желанием драться с Орленком. Хотя выглядел и являлся гораздо более серьезным бойцом, чем его король. Эрлу приходилось слышать о Приоре… Происходил он из семьи, чьи владения располагались на южных рубежах Марборна, и еще мальчишкой участвовал в походах на кочевников диких Земель Вассы, которые изредка беспокоили набегами южные границы королевства. Под началом Приора находилась, пожалуй, самая многочисленная армия в Марборне, состоящая к тому же из опытных, закаленных в сражениях бойцов. Этот рыцарь являлся, наверное, единственным в своем королевстве, кто мог бы оспорить у Орленка престол — не по праву происхождения, конечно, а по праву силы…

Орленок усадил Эрла рядом с собой, по левую руку. По правую руку от короля Марборна сидел мощный старик с длиннейшей густой бородой, облаченный в кольчугу тонкой гномьей работы, — наверняка возраст этой кольчуги составлял не одну сотню лет.

Генералы возобновили прерванный появлением Эрла и Ганаса разговор о каких-то хозяйственных делах, что-то о провизии и лошадях. Эрл взял из большой миски, стоящей в центре стола, жареную бычью лопатку. Ножа у него с собой не было, поэтому он оторвал кусок мяса зубами и начал медленно жевать. Есть ему тут же захотелось ужасно, но каждый проглоченный кусок падал в желудок, много дней знавший только лекарственные отвары и жидкие каши, словно окаменевший еж. Почти сразу в животе возникло колотье, вскоре начавшее отдаваться даже в груди. Эрл не без сожаления отложил мясо и дотянулся до другой миски, в которой горкой лежали какие-то темные шарики с кулак взрослого мужчины величиной. Он поднял один из шариков, оказавшийся неожиданно тяжелым. Повертел в руке, поднес к лицу. Шарик пах, словно мясной пирог.

— Ешьте, не бойтесь, — наклонился к нему Орленок. — Это довольно вкусно.

— Что это? — разглядывая шарик, спросил Эрл. — Традиционное марборнийское кушанье?

— С недавних пор — да, — рассмеялся Ганас. — Как вы, должно быть, заметили, сэр Эрл, войско мое довольно многочисленно. Чтобы прокормить такую ораву воинов, нужно очень много провизии…

— С давних времен завоеватели не слишком беспокоились по поводу этой проблемы, — сказал Эрл. — Войско, вторгшееся на вражескую территорию, питалось за счет припасов местного населения.

— Да, — легко согласился Орленок. — Но Гаэлон истощен голодом и болезнями. Вашим подданным, сэр Эрл, не хватает еды, чтобы себя-то прокормить…

— Отрадно слышать, что вы заботитесь о несчастных гаэлонцах, — усмехнулся Эрл, отметив, что сэр Приор после этих его слов вперил в него тяжелый взгляд.

А сам Орленок пропустил реплику Эрла мимо ушей.

— Мы везем с собою овощи и муку, — сказал он, — много овощей и муки. А также гоним скот. Но этого тоже недостаточно. К тому же стада задерживают передвижение войск, требуют, в свою очередь, корма, а овощи со временем портятся. К счастью, в детстве я много читал, и память моя сохранила много полезных сведений. Всегда найдется, чему поучиться у других народов. Кочевники Земель Вассы, например, в пору расцвета их цивилизации в дальние походы не брали ничего, кроме воды и уммукана… Это мелко перемолотое сушеное или вяленое мясо, своего рода мясная мука. Уммуканвообще не подвержен порче, занимает немного места и крайне питателен. Его можно употреблять в сухом виде, можно варить из него похлебку, можно смешивать с водой или молоком — чтобы поджарить на огне.

Эрл надкусил шарик, который все еще держал в руке. На вкус уммукандействительно был приятным.

— Недурно, — оценил он.

Орленок улыбнулся и сам подлил в кубок Эрла еще вина. У того зашумело в голове и после предыдущих двух глотков. Поэтому он, подняв кубок, только слегка смочил вином губы.

«Он все-таки разговорил меня, — подумал король Гаэлона, — что ж… когда-нибудь это все равно должно было произойти… Сдается мне, сейчас выяснится, зачем ему понадобилось вытаскивать меня с того света…»

— Не то чтобы я не был благодарен вам, сэр Ганас, — начал Эрл, — за то, что ваши маги… можно сказать, оживили меня… Но поступок ваш вызывает у меня недоумение.

Орленок спокойно и доброжелательно слушал Эрла.

— Зачем? — прямо спросил Эрл. — Зачем я вам? И… к чему эта игра в любезность? Какой, к Харану, я вам гость?! — Он говорил, все больше раздражаясь. — Меня удерживают здесь силой, попробуй я сбежать — меня наверняка бы остановили. Следовательно, я — пленник. Но — зачем? Надеетесь взять за меня выкуп? Казна Гаэлона почти пуста, голод и болезни разорили Дарбион!..

Длиннобородый старик, сидевший по правую руку от марборнийского короля, подал знак, и генералы стали торопливо подниматься со своих мест. Сэр Приор, выходя последним, оглянулся… помедлил, словно что-то хотел сказать… но вышел молча.

— И если вы ждете от меня чего-то такого, за что предполагаете купить мою жизнь, — ваши ожидания напрасны! — закончил Эрл. — Я вам не барон Гаршильд — паршивый старый предатель…

Раздражение отдалось одышкой и головокружением. К тому же неровно и отрывисто задергались губы побежденного Победителя. Чтобы скрыть это, Эрл прикрыл рот ладонью. Дыхание со свистом прорывалось между пальцами. Эрл сдерживал одышку и в упор смотрел на Ганаса.

Орленок в задумчивости взял в щепоть прядь своих волос у виска. Закрученная тугой спиралью прядь, распрямившись, оказалась неожиданно длинной.

— Во-первых, — негромко и размеренно заговорил Ганас, — ни я, ни кто-либо еще не собираемся торговать вашей жизнью, сэр Эрл. Боюсь, то, что вы сейчас в мире живых, а не в царстве Темного Харана, — воля богов, а не… результат моих происков. Вас… ваше тело нашли случайно — мои лекари, которые подбирали раненых. Если бы вас нашли на час позже… никакая магия уже не помогла бы. А если бы генерал вашего войска не подоспел к месту схватки и не закрыл вас своим телом, если бы его воины не прорвались туда, безнадежно пытаясь отбить его, и не полегли сами, погребя и вас, и его под кучей трупов, — вас бы разрубили на куски и растоптали в кровавую лепешку… Уж очень озверели мои ратники… Да и было от чего. О том сражении сейчас рассказывают легенды. Говорят, что каждый всадник из вашего отряда уложил не менее двух десятков марборнийцев. А вы сам, сэр Эрл, — так более полусотни… Говорят, что груды трупов высились на равнине горою едва ли не в человеческий рост…

— Возможно… — кивнул Эрл. То последнее, что сказал Орленок, польстило ему. — Но это не ответ на мой вопрос. Боги распорядились так, что лекари нашли мое тело… Незачем вы старались вернуть в него жизнь?

— Позволите мне отвечать по порядку, сэр Эрл?

— Как вам будет угодно.

— Во-вторых, — продолжил король Марборна, — называть барона сэра Гаршильда предателем — несколько опрометчиво…

— Вот так? — не удержался Эрл.

— Именно так. — В звонком мальчишеском голосе Орленка послышались стальные нотки, и как-то сразу стало видно, что, несмотря на свой юный возраст, никакой Орленок не мальчишка, а настоящий мужчина. — Несмотря на то что в Ривенстальской битве погибли его сыновья, барон решился ответить на мое приглашение согласием. Мы поговорили с ним… И он внял голосу разума.

— Другими словами, он сдался без боя, — кивнул Эрл. — Вручил вам ключ от городских ворот.

— В общем-то ему ничего другого не оставалось, — заметил сэр Ганас. — Это был единственный разумный выход.

— Правда? — хмыкнул Эрл. — Знаете, сэр Ганас…

«Когда же он потребует, чтобы я обращался к нему как должно: „ваше величество“», — мелькнула мысль в голове Эрла.

— Знаете, сэр Ганас… — чуть запнувшись, заговорил дальше гаэлонский король, — я в детстве тоже кое-что читал. Пятьсот лет тому назад король Марборна Шаргад Однорукий, перевалив через Скалистые горы, вторгся в Гаэлон с громадной армией. Король Гаэлона Мануил Серебряный Рыцарь, чье войско было вдвое меньше марборнийского, дал ему бой. Мануил был разбит. Шаргад продолжил завоевательный поход — к сердцу моего королевства, к великому городу Дарбиону. Но каждый город ему приходилось брать штурмом. Если же штурм не удавался, Однорукий тратил время на осаду, не желая оставлять врага у себя за спиной. Поход к Дарбиону растянулся на долгих полгода. И к решающей битве громадная армия Марборна сократилась вчетверо. И под Дарбионом Шаргад и его ратники сложили свои головы… У барона Гаршильда был выбор, сэр Ганас. Драться или сдаться на милость врагу. Он избрал последнее. Поэтому я и назвал его паршивым старым предателем.

— Боюсь, сэр Эрл, вы торопитесь с выводами… — вступил было в разговор Орленок.

Эрл уже вполне откровенно скривился от этого «боюсь»…

— Мне уготована участь Гаршильда? — без вопросительной интонации проговорил он — и по лицу Ганаса понял, что угадал правильно. Орленок не станет разменивать его жизнь на мелкие тщеславные монеты прилюдной казни или, допустим, выставления на всеобщее обозрение в клетке…

— Я давно хотел поговорить с вами, сэр Эрл. — Орленок поднялся на ноги и с кубком вина в руках прошелся вдоль стола. — Все ждал подходящего момента.

Эрл заметил, что юный король волнуется. Снова в нем проглянул мальчишка — скулы Ганаса зарозовели румянцем… смущения, что ли? Эрл снова удивился: да что это с ним?

За пологом, закрывающим вход, послышалась какая-то возня. Затем в шатер просунулась голова стражника в островерхом шлеме.

— Ваше величество… — тихо позвал он. — Прибыли из Астаграда…

Эрл вздрогнул. Астаград! Родовой замок генерала сэра Иврида, владения которого граничили с владениями барона сэра Гаршильда… Эрл сам даровал семье генерала эти земли… И теперь смутно припомнил о том, что в отсутствие Иврида распоряжался в принадлежащих ему владениях престарелый его родственник — вроде бы дядюшка… Или брат…

Впрочем, какая разница… Важно то, что дом погибшего на войне с Марборном генерала распахнул свои двери для врага…

— Прошу меня простить, — проговорил Орленок, устремляясь к выходу. — Боюсь, на некоторое время мне придется покинуть вас.

Эрл не ответил ему. Вереница самых разнообразных чувств прошла сквозь его сердце. Обида, тянувшая за собою злость… На хвосте которой сидела крепко вцепившаяся в душу горькая вина… Вслед за ней уныло тащился стыд… Стыд перед своими вассалами, вынужденными склониться перед чужаками. Перед вассалами, которых он уже не мог защитить. Которым ничем не мог помочь. Эрл ощутил себя отцом, чьих детей избивали и грабили на его глазах, а он, бессильный, вынужден был просто смотреть на это…

Потом Эрла ужалил страх. А что, если король Ганас введет сейчас сюда, в шатер, этого престарелого родственника сэра Иврида? Да нет никаких сомнений в том, что именно так он и поступит. И что скажет своему вассалу поверженный король Эрл Победитель?.. Сидящий за столом своего врага с кубком вина в руке?

Эрл судорожно дернул рукой, сшиб локтем кубок на земляной пол шатра. И вскочил.

— Успокойтесь, сэр Эрл, — услышал он мягко рокочущий голос длиннобородого старика, о котором за разговором с Орленком успел позабыть. — Его величество не сделает этого.

— Что? — резко обернулся к старику Эрл. — Чего не сделает?

— Того, чего вы боитесь, — пояснил старик.

— Ты маг? — почти бездумно спросил король.

— Нет, — чуть усмехнувшись в бороду, ответил старик. — Но я долго живу и хорошо научился понимать людей. Его величество не станет ставить вас в неловкое положение. Прежде чем предпринять что-то по отношению к вам, сэр Эрл, его величество обязательно постарается получить ваше согласие. Его величество — человек чести.

Мерный рокоток голоса длиннобородого подействовал на Эрла успокаивающе.

— А ты кто? — спросил он у старика.

— Мое имя — Каран, — с достоинством ответил старик. — Я — первый министр его величества. Так вот, наш король…

— Да кто он такой, этот ваш Орленок? — выдохнул Эрл. — Как у него… все так гладко получается? Кажется, он никогда и ни в чем не ошибается… Мир словно сам собой ложится к его ногам… Откуда он взялся?

— Можно сказать, — поглаживая бороду, медленно проговорил старик, — это вы, сэр Эрл, ответственны за то, что творится сейчас на землях Шести Королевств. Не было бы вас… люди никогда не узнали бы короля Марборна сэра Ганаса Осагского по прозвищу Орленок — таким, каким они узнали его.

— Что это значит?

— Человек, который ищет свой путь в жизни, всегда выбирает себе того, кто может послужить ему примером. Героя, на которого стремится быть похожим. Вашим героем, сэр Эрл, был ваш отец, славный сэр Генри, Магистр Ордена Горной Крепости Порога…

— Откуда тебе это известно? — поразился Эрл.

— От его величества.

— А он?..

— О, его величество многое знает о вас, сэр Эрл. Потому что его герой — это вы…

Эрл во все глаза смотрел на старика, не совсем еще понимая…

— Как и вы, его величество готовил себя для вступления в Орден Горной Крепости Порога. Но, к счастью для Марборна, обстоятельства помешали ему покинуть родное королевство. Его путь привел его на престол.

Услышав шорох отодвигаемого полога, Эрл развернулся ко входу в шатер. На пороге стоял Орленок. Он явно слышал последние слова старика — на скулах молодого короля снова играл розовый румянец.

— Это правда, — чуть хрипловатым голосом проговорил он.

Эрл провел рукой по глазам. Правда?.. Или его хотят запутать?.. Как неожиданно и странно все повернулось…

— Если это правда, — проговорил он, — что подвигло вас, сэр Ганас, на войну с Гаэлоном? Зачем вам желать гибели моего королевства?

— Гибели?.. — Орленок даже пошатнулся от такого обвинения. — Боюсь, вы не правы, сэр Эрл… Я не хочу ничьей гибели! Я всей душой желаю блага Гаэлону… и всем прочим королевствам!

— Это какой-то бред… — пробормотал Эрл, закрывая глаза.

На мгновение ему в голову пришла мысль, что все происходящее — нереально. Все происшедшее с ним за последние недели — только лишь молниеносный рывок его гибнущего разума. А он — настоящий — сейчас истекает кровью под гнетом многих трупов на грохочущей Ривенстальской равнине… И, стоит ему только открыть глаза, он увидит кровь и смерть… И это станет последним, что дано ему увидеть. Мир живых, устав мучить, навсегда отпустит его…

Эрл открыл глаза. Орленок смотрел на него, и лицо молодого короля светилось искренностью.

— Довольно литься крови на землях Шести Королевств, — сказал его величество Ганас Осагский. — Человечество должно жить в мире и покое. А это станет возможным только тогда, когда власть над королевствами будет принадлежать одному человеку.

Эрлу показалось, что он ослышался.

— Что? — прошептал он.

— Человечеству необходима Империя, — твердо договорил Орленок. — И мой Долг — построить ее. Так ведь, дядюшка? — обратился он к длиннобородому старику.

— Так, ваше величество… Ганас, мальчик мой, так, — ответил тот.

ГЛАВА 4

Фрейлины леди Гаина и леди Ветиана сидели на низкой скамейке, помещавшейся в округлой глубокой нише дворцового коридора. Кай услышал и узнал голоса фрейлин задолго до того, как приблизился к повороту, за которым скрывалась ниша. Впрочем, еще до того, как услышать голоса, он почувствовал тошнотворно-приторный аромат лавандовых духов, очень популярных в последнее время среди придворных дам.

Тема разговора фрейлин не стала новостью для юного болотника. Тем не менее он мучительно сморщился, едва понял, о чем говорят леди Гаина и леди Ветиана.

Теперь об этом судачил весь Дарбион. И, пожалуй, окрестности великого города тоже.

Увидев вышедшего из-за поворота Кая, фрейлины и не подумали заткнуться. Они лишь немного приглушили голоса — и затараторили с еще большим жаром, то и дело кидая в сторону болотника острые и быстрые взгляды.

Кай молча поклонился, проходя мимо. Фрейлины, чуть приподнявшись, отвесили церемонные поклоны и, усевшись обратно, захихикали.

— У них, говорят, давно уже это началось… — услышал Кай шепот за своей спиной, — еще когда они вместе на болотах на тех поганых жили… Как ее величество в Дарбион вернулась, так она немного от любимого-то своего поотстала… Конечно, как же она, не выйдя замуж за его величество-то, королевой бы сделалась? А теперь, когда его величество… будь милостив к нему Вайар Светоносный в небесном своем царстве, на войне сгинул, тут уж стесняться и скрываться нечего… Прямо не отходит она от болотника-то… Днюет и ночует в Училище…

Кай вздохнул, удивившись в который уже раз. Почему придворных так тянет лопотать друг другу на ухо небылицы? Почему для них это так увлекательно? Ведь это все — неправда. И они знают это, знают — но продолжают вязать одну нелепицу к другой, оплетая дворец липкой паутиной лжи… И сами путаются в этой паутине, принимая уже вполне искренне свое и чужое вранье за правду.

Действительно, Лития много времени проводила в обществе мастеров и рекрутов Училища. Но ведь это ее Долг, потому что они сообща делают одно дело. И в конце концов — как он сам, сэр Кай, рыцарь Болотной Крепости Порога, мастер королевского Училища, может допустить мысль о том, чтобы… заменить собою погибшего, защищая свое королевство, Эрла?

Кай не чувствовал к Литии того, что он чувствовал к прочим дамам Дарбионского королевского дворца. Королева была для него — в первую очередь — королевой. А уж потом — боевой подругой, человеком, с которым пройдено уже так много, что на него можно безоговорочно положиться в трудной ситуации, если таковая возникнет. Она попросту не могла быть объектом… мучительно сладких наваждений, животной телесной жажды — как эти слабые, вялые бабы… только на утоление такой вот жажды и годные.

И она сама, ее величество Лития…

Тут Кай сбился.

Ведь она, Лития, последнее время вела себя как-то… не совсем обычно. И этого трудно было не заметить. Что-то в ней появилось от придворных самок. Нет, нет, вовсе не в поведении и в привычках. Что-то во взгляде.

У дверей, ведущих в королевские покои, стояли два стражника, скрестивших на проходе алебарды, и капитан дворцовой стражи, дремлющий, опершись спиной о стену. Завидев Кая, капитан выпрямился, но как-то неохотно. Словно досадуя на то, что его отвлекли от дремоты.

— Ее величество ожидает вас, сэр Кай, — поклонившись, сообщил капитан.

Стражники лязгнули наконечниками алебард, открывая проход. Входя, Кай услышал, как капитан зевнул, и, шаркая ногами, отправился куда-то по коридору.

«Весь дворец, — подумал Кай, — да и весь город… точно околдованы. Все заражены каким-то безразличием. Все будто спят. Словно жизнь кажется им уже настолько отвратительной и будущее представляется таким безнадежным, что последнее, что остается, — спрятаться в теплую вонь собственной дремоты…»

Королева встретила его за столом. Она что-то торопливо писала, не глядя, обмакивая перо в хрустальную чернильницу.

— Сэр Кай… — подняла она голову, когда болотник вошел. — Сейчас…

— Вы звали меня, ваше величество, — поклонившись, сказал Кай.

Лития отложила перо, посыпала написанное золотой пылью и несильно дунула на лист. После чего указала Каю на скамью у стены напротив своего стола.

— Звала, — проговорила она. — У меня к вам есть разговор, важный разговор.

Кай кивнул, приготовившись слушать. Королева была одета не в свой обычный кожаный костюм, а в длинное платье, расшитое жемчугом. Плечи ее покрывала почти прозрачная белая накидка. И волосы королевы были не стянуты в пучок, закрученный на затылке, а собраны в высокую, тщательно уложенную прическу. Все это немного удивило болотника. Удивило и… взволновало. Должно быть, он просто отвык видеть Литию — такой.

В просторной комнате было немного прохладно — несмотря на то что в камине пылал, потрескивая поленьями, яркий огонь.

— Начну сразу с главного, — заговорила Лития. — Ни у кого уже не осталось сомнений в том, что Гаэлон обречен. Что бы мы ни делали, нам не спасти королевства… Пожалуйста, сэр Кай, слушайте меня и не перебивайте.

Кай слушал ее. Он и не думал перебивать. Он отметил только, что королева излишне напряжена.

— Король Марборна Ганас Осагский продолжает наступать на Дарбион, — говорила Лития. — Вассалы его величества Эрла… — она, на мгновение опустив глаза, коротко перевела дыхание, — безо всякого сопротивления присягают на верность Орленку. Что ж… марборниец действует умно. Он и не думает разорять их владения. Напротив — как докладывают лазутчики, — завоеватель дает надежду на то, что в будущем наша знать будет щедро награждена. После того, как он взойдет на престол Гаэлона, конечно. Он обещает им свое покровительство и даже ссуживает деньгами. Говорят, что те феодалы, которых голод и болезни разорили совершенно, — попросту бегут к Орленку, умоляя о покровительстве… Никто более не верит в то, что королевская власть Гаэлона просуществует хотя бы… месяц.

Кай внимательно слушал.

— Мастер Оттар и старший мастер Герб хорошо поработали, — продолжала королева. — Но и того золота, которое они собрали в пользу казны с гаэлонских аристократов, все равно недостаточно для организации сколько-нибудь многочисленного войска. Рекруты Училища… И я… Мы сделали все, что могли, но… ничего не сумели…

Говоря, Лития поднялась из-за стола и принялась прохаживаться по комнате.

— Тот тайный враг наш так и не вычислен и не найден, — проговорила она. — И теперь уже не будет найден. Да это и ни к чему… Он затих, затаился — успешно выполнив свою миссию.

— Ваше величество, — ответил Кай, когда королева прервала речь, — он будет пойман. Вы ведь обязали нас сделать это.

— Разве это теперь важно? — остановилась Лития.

— Рыцари Болотной Крепости всегда завершают дело, возложенное на них, — сказал Кай.

— Забудьте, сэр Кай, — проговорила королева как-то… устало.

— Сожалею, ваше величество, но никак не могу сделать этого.

— Неважно, — повторила Лития. — Все это теперь неважно. Скоро Орленок подойдет к Дарбиону. И все будет кончено.

Кай никак не отреагировал на это.

— Впрочем, — произнесла Лития, снова тронувшись с места, — есть еще ничтожная надежда отстоять королевство. Это — Орден Королевских Магов и архимаг Гархаллокс. И… рекруты Училища.

— Ваше величество, — качнул головой Кай, — вы же знаете, что мастера и рекруты Училища не имеют права убивать людей.

— Знаю… — тихо ответила королева. Она остановилась у дверей комнаты. — Но, сэр Кай, под вашим началом едва ли не три тысячи отборных бойцов — каждый из которых стоит целого отряда обычных ратников. Противопоставив такую силу воинству Орленка, мы, может быть, сумеем отстоять Дарбион. Хотя бы не сдадимся без боя! — повысила она голос.

— Мы ведь уже разговаривали с вами об этом, ваше величество, — нахмурился болотник. — Рекруты Училища не сражаются с людьми и не убивают людей. Вам ведь это известно лучше, чем кому-либо еще. Почему вы снова и снова возвращаетесь к этому разговору?

— Потому что мой Долг — защитить свое королевство и свой город, — твердо ответила Лития. — Защитить власть моих предков. Защитить династию. И не заставляйте меня напоминать вам, сэр Кай, что ваш Долг как королевского рыцаря оберегать свою королеву.

Последнюю фразу Лития озвучила довольно резко. Но Кая это не смутило.

— Жизни и чести моей королевы ничего не угрожает, — сказал он. — Ни я, ни брат Оттар, ни брат Герб и ни один из Училища не допустят, чтобы с вашей головы упал хоть один волос. Но рекруты не будут сражаться с людьми. Это совершенно невозможно. Они обучаются, чтобы стать рыцарями Крепости Сокровенного Порога. Обнажи они оружие против людей — и рухнет наша недостроенная Крепость. Наши враги — не люди. Наши враги — Твари.

— Люди умеют убивать, как и Твари.

— Это так, ваше величество. К сожалению. Слабые ищут еще более слабых, чтобы пожрать их. Звериный закон довлеет над людьми, мешая им стать — людьми. Но рано или поздно все изменится. Когда мы выстроим Сокровенную Крепость, люди станут другими. Рекруты не должны подчиняться звериным законам. А Крепость, которую мы строим, нужна всем: и Гаэлону, и Марборну… всем Шести Королевствам. Всему человечеству.

Кажется, королева не слушала этот ответ болотника.

— Я правильно поняла вас, сэр Кай? — спросила она. — Вы намерены оберегать мою жизнь. А вовсе не престол?

— Да, ваше величество. Рыцари Порога не сражаются с людьми.

— Одного Ордена Магов не хватит, чтобы выступить против войск Марборна. — Королева остановилась прямо против Кая. — Если Училище не будет сражаться за Дарбион… — Не договорив, она обняла себя за плечи, точно внезапно ей стало холодно. — Сэр Кай, я позвала вас, чтобы решить очень важный вопрос… Чтобы определить дальнейшую судьбу королевства… и свою судьбу.

— Это большая честь, ваше величество, — проговорил болотник. — Но разве я вправе делать этот выбор? По старинному обычаю подобные вопросы решаются действующим монархом совместно с Советом министров.

— Нет, — с непонятной горячностью возразила Лития. — Я жду решения от вас, сэр Кай… Без помощи Училища нам не отстоять Дарбион. А значит, и престол Гаэлона. Вы думаете, марборнийский король, заняв город и дворец, оставит меня в покое? Я — слишком большая угроза для его власти. Ему выгоднее убить меня. Или… взять меня в жены. Чтобы я родила ему наследника престола. Только уже не гаэлонского. Но — марборнийского.

— В таком случае вы и останетесь королевой, ваше величество, — сказал Кай.

Лития отпрянула от рыцаря, будто болотник отвесил ей пощечину. Некоторое время она не могла ничего сказать — только смотрела на Кая. Потом выговорила, очень тихо, но очень твердо:

— Я — королева Гаэлона. И я либо останусь королевой Гаэлона, либо умру. Мой род никогда ранее не был осквернен кровью чужеземных захватчиков! И такого не случится в будущем! А вы… А ты… Я думала, что вы…

По лицу королевы как бы прошла рябь, заставившая лицо задрожать. Лития тут же отвернулась, прижала ладонь ко рту и прикусила костяшку пальца. И, помедлив немного, медленно двинулась к окну. Кай, нахмурившись, крепко сжал в горсти хорошо выбритый подбородок.

— Почему вы так ничего и не поняли, сэр Кай? — не оборачиваясь, неожиданно проговорила королева. — Разве это так сложно — понять, что… О, великие боги!

Голос ее дрогнул, и она замолчала.

— Ваше величество, — заговорил Кай, — если таково будет ваше желание, мы можем сопроводить вас в Болотную Крепость Порога, как было уже сделано когда-то. Там вас никто не побеспокоит…

Королева не оборачивалась.

— И что мне там делать… одной? — голосом каким-то зыбким и слабым спросила она. — Ждать вести из Большого мира?.. Жить этими вестями. Стареть, понимая, что уже никогда на престол Гаэлона не взойдет тот, в чьих жилах течет кровь моего рода?

— Ваше величество, — сказал Кай. — Мне кажется, у вас есть что-то еще, что вы хотите сказать мне. Но никак не решаетесь.

Лития не ответила ему. Помолчав еще немного, она сказала:

— Сэр Кай, я более не задерживаю вас. Я узнала то, что должна была узнать, и… на этом все. Прощайте.

Болотник, поклонившись, покинул королевские покои.

Эрл словно заглянул в зеркало, замутненное туманом времени. Призрачные клубы колыхались, искажая отражение… И вот — вместо себя тогдашнего, юного и по-юношески уверенного в том, что именно ему, Эрлу, предрешено изменить этот мир к лучшему — он увидел Ганаса Орленка. Тем же искренним светом светились тогда глаза Эрла, та же печать счастливой предопределенности сияла в них…

В колышущейся мути памяти всплыло еще одно лицо. Худое и острое, с глубоко посаженными умными глазами. Господин Гавэн, первый королевский министр, родной дядюшка будущего короля Эрла Победителя. И тотчас волны побежали по поверхности зеркала. Худое лицо министра одним толчком раздалось вширь — и покрылось пеной белой бороды.

Первый министр его величества короля Марборна Ганаса Орленка господин Каран, посмеиваясь взглядом, смотрел из туманной зеркальной глубины.

Эрлу вдруг захотелось расхохотаться. Он едва сдержался и прикусил губу. Острая боль вернула его в реальность.

Оказалось, что Орленок очень увлеченно и, наверное, уже давно, рассказывал ему…

— Поймите, сэр Эрл, — говорил король Марборна, — Империя — есть залог спокойствия и порядка на землях Шести Королевств. Ведь если все существующие сейчас королевства станут единым целым — исчезнут и войны! Множество народов сольются в один, объединив знания поколений, обогатив этими знаниями друг друга… Вспомните об уммукане, сэр Эрл!.. Какая же ждет тогда человечество славная жизнь! Ох, если бы правители прочих королевств понимали это так же ясно, как понимаю я! Но… Увы. Кастария устрашилась возросшей мощи Марборна и только поэтому поспешила предложить нам союз. Это хорошо. Это значит, что Кастария станет провинцией Империи сразу после того, как провинцией станет Гаэлон… По-другому было нельзя, сэр Эрл, — проговорил Орленок словно бы извиняющимся тоном, — извечный и самый могущественный враг моего королевства — это Гаэлон. Первым делом надобно покорить Гаэлон, а уж после…

Перед глазами Эрла из ниоткуда возник покойный господин Гавэн, показывающий ему кончик собственного мизинца. «Вот настолько мы близки к тому, чтобы контролировать весь Марборн! — убеждал его тогда Гавэн. — А это уже половина пути к созданию Империи. Да что там половина — более половины!»

Наконец произошло то, о чем говорили Эрлу болотники. Пониманиеи верасошлись в его разуме в одно. Внезапно он почувствовал себя так мерзко, что его затошнило от себя самого.

Сколько времени король гнал от себя мысли о том, что он был всего лишь игрушкой в ловких руках Тварей. О том, что все достигнутое им, — заслуга вовсе не его. А — их. Он привык полагать себя избранным богами и отмеченным дланью судьбы, а на самом деле был всего-навсего удобным орудием. Ярмарочной марионеткой, способной действовать только тогда, когда кто-то могущественный дергает за ниточки.

Странно, что понимаешь все это, лишь когда ниточки обрываются. Понимаешь, но до последнего не веришь…

— Мне очень жаль, сэр Эрл, что мне пришлось сразиться с вами, — продолжал между тем Орленок. — Я, безусловно, предпочел бы видеть вас не среди врагов своих, но среди друзей. Да я никогда и не считал вас врагом… И сейчас я предлагаю вам руку свою, сэр Эрл! — И сэр Ганас вправду протянул Эрлу открытую ладонь, при этом чересчур, может быть, картинно вздернув подбородок.

Эрл не ответил на рукопожатие. Лицо короля Марборна вытянулось. Эрл мог бы поклясться, что на мгновение в глазах Орленка сверкнула слеза.

— Боюсь, вы все еще не верите мне… — медленно опуская руку, произнес упавшим голосом сэр Ганас Осагский. — Я был вынужден объявить войну Гаэлону, сэр Эрл… А как мне было поступать по-другому? Гаэлон — это же не Кастария. Гаэлон никогда не пошел бы на союз с Марборном. Вы бы — не пошли, сэр Эрл… Не поверили бы мне, сочтя мое предложение военной хитростью. Да, да… Я осознаю, что идея создания Империи, — это слишком… слишком необычно для Шести Королевств. Но теперь-то — вы можете понять меня! И поверить мне! Как верят мне ваши недавние вассалы.

— Значит, оставив меня, онистали являться к вам, сэр Ганас, — прервав Орленка, проговорил Эрл.

— Что? — удивленно спросил Ганас. — О ком вы говорите?

— О Высоком Народе, — ответил Эрл, глядя в расширившиеся от удивления и неожиданности глаза короля Марборна. — Об эльфах. О тех, кому на самом деле принадлежит идея объединить Шесть Королевств в Империю.

— Я… не понимаю вас… — заморгал Орленок.

— Не нужно лгать, сэр Ганас, — сказал Эрл и вдруг увидел, что Орленок нисколько не лжет. Он говорил совершенно искренне.

— Высокий Народ… — слегка пожал плечами молодой король. — Я знаю, что вы, сэр Эрл, неоднократно удостаивались чести общаться с эльфами. Но я никогда в своей жизни не видел никого из Высокого Народа.

Теперь уже Эрл недоуменно нахмурился. Орленок не врал… Что же получается, — Высокий Народ не причастен к тому, что происходит сейчас в мире людей? Нет, этого не может быть. Не могут они так просто отступиться от своих планов… И простить нанесенное им страшное оскорбление — не могут.

— Почему вы спрашиваете меня об эльфах, сэр Эрл? — оторвал его от раздумий голос юного короля.

Эрл невидяще посмотрел на него. И тут же перевел взгляд на Карана.

— А вы, господин Каран?.. — проговорил он.

— Вы имеете в виду, не являлись ли когда-либо эльфы — мне? — спокойно переспросил старик. — Уверяю вас, сэр Эрл, нет.

Глаза Карана, почти полностью скрытые в обильных старческих морщинах, не выражали ничего подозрительного. «Глупо было спрашивать об этом прямо, — с запоздалой досадой подумал Эрл, — но все же… Кажется, они говорят правду… По крайней мере, врать у них получается чрезвычайно убедительно…»

Каран и Ганас переглянулись между собой с видом людей, не понимающих, чего от них хотят. Эрл почувствовал себя дураком.

— Хорошо… — пробормотал он, — оставим это…

— Возвращаясь к нашему разговору, сообщу, — заговорил снова Орленок, — у меня к вам предложение, сэр Эрл.

Мысли в голове короля Гаэлона превратились в кашу. Он потер виски, сморщился.

— Мне кажется, ваше величество, сейчас не самое время для серьезных разговоров, — подал голос Каран, глядя на Эрла с совсем стариковским сочувствием, — наш гость еще не вполне здоров. Видимо, прогулка утомила его.

— Нет, — вскинулся Эрл. — Я прекрасно себя чувствую. Говорите, сэр Ганас, я слушаю вас.

— Что ж… Я думаю, вы уже понимаете, в чем будет заключаться мое предложение…

Орленок выдержал паузу. И продолжил говорить — четко и ясно, видно излагая не раз уже проговоренное в мыслях:

— Ваша супруга, сэр Эрл, ее величество Лития Прекрасная, готовится к обороне Дарбиона. Вы понимаете, что у нее нет ни единого шанса отстоять город. Если бы вы, сэр Эрл, смогли убедить ее открыть мне ворота… можно было бы избежать большой крови…

Услышь Эрл то, что он услышал теперь, всего четверть часа назад — он бы, вероятно, рассмеялся Ганасу в лицо. Или вызвал бы его на поединок. Но сейчас Эрл, обмякший и обессиленный, сидевший на скамье криво, навалившись на стол, только невнимательно глянул на Орленка и негромко произнес:

— Я не стану делать этого.

— Погодите! — предостерегающе выставил вперед руку марборнийский король. — Не спешите! Я не лгу вам, сэр Эрл, относительно своих намерений. Гаэлону ничего не угрожает. Как и вам. Как и вашей королеве. Более того, не заручившись вашим словом, я ни за что не буду использовать ваше имя на выгоду себе. Пока вы не захотите этого, сэр Эрл, ваши подданные не узнают о том, что вы живы и находитесь в моем… у меня в гостях. Я очень уважаю вас, сэр Эрл.

— А барон Гаршильд… и прочие… Они уже присягали вам, сэр Ганас? — спросил Эрл.

— Конечно, — ответил Орленок.

— Надо думать, и от меня вы ждете того же?

— Мне бы очень хотелось этого, — сказал Орленок, прижав руки к груди. — Лучшего наместника провинции Гаэлон я не могу и пожелать.

— Провинция Гаэлон… — криво усмехнувшись, повторил Эрл, словно желая еще раз попробовать, как звучит это сочетание слов.

Он поднялся на ноги.

— Позвольте откланяться, ваше величество, — проговорил, не предприняв, впрочем, попытки поклониться, — я нездоров, и мне нужно отдохнуть.

— Конечно, — развел руками Ганас, — как пожелаете. Но… еще одно мгновение! Сэр Эрл, я рад, что вы встали на ноги и уже способны самостоятельно ходить. Я распоряжусь, чтобы вас никто нигде не задерживал. Но дайте мне слово, что вы не попытаетесь покинуть расположение моих войск или причинить вред кому-либо из моих людей.

Эрл остановился у выхода из шатра.

— И меня в моих прогулках не ждет общество сопровождающих? — спросил он.

— Боюсь, что я не могу вам позволить передвигаться без охраны, — сказал Орленок. — Мои ратники… Вдруг кто-нибудь из них попытается свести с вами счеты, вспомнив своих друзей или близких, павших от вашей руки на Ривенстальской равнине?

— Я еще могу постоять за себя, — усмехнулся Эрл.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Но… мне бы очень не хотелось, чтобы вы пострадали. Так вы даете мне слово, сэр Эрл?

Эрл снова усмехнулся.

— Да пожалуйста, — сказал он. — Даю слово.

Шальная мысль толкнулась в его разум, и он, не сдержавшись, пустил ее на язык.

— Слово короля, — договорил он.

На Лесном хуторе его приезда ждали к рассвету. Кай пустил коня шагом и, удобнее устроившись в седле, закрыл глаза. Эти несколько часов пути нужно было потратить с пользой — то есть дать телу отдых. Впрочем, чувства болотника не притуплялись даже во сне. Сейчас он так же ясно ощущал, что происходит вокруг него, как если бы глаза его были открыты, а на небе ярко светило солнце.

Подмерзающая дорожная грязь похрустывала под копытами коня. Начал накрапывать дождь, а вскоре поднялся ветер. Острые капли били болотника по лицу, кололи кисти рук и босые ноги. Но обращать внимание на то, что не стоит внимания, Кай отучился много лет назад.

Он подъезжал к опушке леса, за которым лежал хутор, когда услышал позади стук копыт.

Кай остановил коня, не въезжая в лес. И спешился, точно был уверен, что ночной всадник спешит именно за ним.

Всадник действительно свернул к лесу. И, приблизившись к ожидавшему его Каю, натянул поводья. Человек был закутан в темный длинный плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо.

Кай поклонился.

Всадник скинул капюшон с головы.

— Вы удивлены, сэр Кай? — произнесла Лития, поправляя рассыпавшиеся по плечам локоны.

— Я понял, что это вы, ваше величество, услышав стук копыт вашего коня, — ответил Кай.

— Я польщена.

— Людей, с которыми общаешься давно, часто и близко, узнать очень легко, — сказал Кай. — Даже в полной темноте и на любом расстоянии.

— Сердце подсказало вам, что это я? — с напряженной деланой веселостью осведомилась королева.

— Сердце? — непонимающе переспросил Кай. — Нет… Искусство видетьи слышать.

— Так вы… не удивились, встретив меня здесь?

— Сначала — удивился, — признался Кай. — Но потом сообразил: вы все-таки решились сказать мне то, что таили от меня. И, решившись, не стали ждать моего возвращения в Дарбион.

— Вы мне поможете? — протянув болотнику руку, спросила Лития.

— Если таково ваше желание, — проговорил Кай, пока королева, опершись на его руку, спешивалась. Проговорил несколько удивленно, потому что прекрасно знал: покинуть седло и сесть на коня Лития могла безо всякой помощи.

— Вас ждут на Лесном хуторе? — спросила королева. — Так пойдемте… Вы, кажется, намереваетесь пересечь лес, а по лесным тропам удобнее двигаться пешком. Кони могут повредить ноги, споткнувшись о древесные корни. Я хочу проводить вас.

— Вы хотите чего-то другого, ваше величество, — серьезно сказал Кай.

— Великие боги… как же тяжело с вами, — произнесла королева без улыбки.

Они углубились в лес, идя друг подле друга, ведя коней позади на длинном поводе. Болотник молчал. Молчала и королева, явно собираясь с мыслями, чтобы начать разговор.

— Чего вы боитесь, ваше величество? — спросил вдруг Кай. — Мне странно осознавать, что вы испытываете страх… перед чем-либо. Вернее, я отвык осознавать это. Ведь вы очень изменились за последние два года.

— А вот вы, сэр Кай, почти что совсем не изменились, — заметила Лития.

Здесь, в лесу, дождь и ветер почти не ощущались. Только едва слышно скрежетали голые ветви далеко наверху. И изредка долетали до голов путников дождевые капли. Покрытая опавшей листвой земля была суха.

— И я завидую вам, сэр Кай, — проговорила еще королева, явно продолжая произнесенную мысленно фразу. — Жизнь для вас так легка… Потому что вы всегда знаете, что и как вам делать. И ничего не боитесь. Принято говорить, что лишь дураки не ведают страха, имея в виду то, что боится — каждый. Просто кто-то перебарывает это чувство, а кого-то оно поглощает. Но вы — именно не ведаете страха. И вы не дурак.

— Страх — означает сомнение, — сказал на это Кай. — А в чем мне сомневаться, если я честно исполняю свой Долг? Сомнения возникают тогда, когда не уверен, какой дорогой тебе следует идти.

— Да, — бледно улыбнулась в темноте королева. — Это верно. Но…

Она замолчала. Выждав некоторое время, Кай переспросил:

— О чем вы, ваше величество?

— Долг… — проговорила Лития и снова замолчала. И посмотрела на Кая.

Болотник вздрогнул. Это снова был тот самый — особый— взгляд. И Кай почувствовал, как его опять обволакивает привычное чувство сладкой муки.

Лития поняла это.

Дальше она действовала быстро. Словно наконец решившись на что-то и боясь, что решимость эта ее покинет.

Она отпустила поводья и шагнула с тропинки. Потом сбросила с себя плащ. Под плащом оказалось то самое платье, в котором она проводила аудиенцию с болотником в королевских покоях. Оно, это платье, неожиданно и очень волнующе забелело в черноте ночного леса.

Лития завела руки за спину и ловко распустила шнуровку. И, положив ладони на грудь, придерживая сползающее платье, проговорила, глядя на Кая сквозь темноту:

— Что же ты стоишь?

— Зачем вы делаете это, ваше величество? — сдавленно произнес болотник. — Вы не можете делать этого…

Королева ничего не ответила. Она опустила руки. Белое платье скользнуло вниз, чуть задержавшись на бедрах… упало в траву. Обнаженное тело Литии точно светилось, и сияющая эта белизна расталкивала ночную холодную темень, словно была сильнее ее.

Лития протянула руки болотнику.

— Иди ко мне, — сказала она.

Кай тронулся вперед… и остановился перед королевой. Он смотрел на нее так, точно увидел впервые. Да он и вправду видел ее впервые — такой.

Телесная жажда вновь охватила его. И теперь это чувство оказалось много сильнее того, что он испытывал раньше.

Лития смотрела в его глаза. Во взгляде королевы ясно читались решимость и… мольба.

— Я не буду лгать, что любила тебя всегда, — торопливо говорила она. — Любовь — это… Пожалуй, я и сама не смогу объяснить. Да и никто не сможет. Я любила — Эрла. Это правда. Но я любила не того Эрла, которого мы все знали, а того… который был у меня в голове… все время наших странствий. Реальный Эрл, он… другой. Он… как все. Как все в Большом мире. А ты, Кай… Ты — настоящий.

Она расстегнула на болотнике куртку, потянула ее вниз. Куртка упала под ноги королевы и ее рыцаря. Взгляд Литии на мгновение вспыхнул страхом. Как непохож был Кай на Эрла, белокожего, щедро налитого молодой силой. Кай был худ, под темной кожей перекатывались тугие узлы мускулов. И от горла до низа живота тело болотника покрывали жуткие шрамы: белые, тонкие и острые — от ранений отточенными клинками. Выпуклые, багровые и рваные — вероятно оставленные зубами, клыками и клешнями болотных Тварей. Черные и синеватые, уродливо-бесформенные следы ожогов…

Лития провела кончиками пальцев по груди Кая: несколько раз, сначала несмело, потом уже увереннее… Страх ушел из ее взгляда. Не отрывая пальцев от тела болотника, она опустила руки ниже… и еще ниже…

— Его величество… — очень тихо проговорил Кай, — он…

— Он мертв, — так же тихо ответила королева, — он погиб, исполняя свой Долг. И все мы будем помнить его. Но сейчас его нет. А есть я. И есть ты.

Она осторожно обняла Кая, прильнула к нему, положив голову ему на плечо. И вновь поразилась несхожести этого тела — и тела своего супруга. Тело Эрла дышало звериной мощью, оно было подвижным и обжигающе-живым. А обнимая Кая, она не могла отделаться от мысли, что обнимает идола, выточенного из ствола железного дерева. Казалось, ткни болотника стилетом в живот, клинок стилета сломается. Впрочем, под этой броней трепетало прерывистое дыхание.

— Я… не принадлежу самому себе, — произнес вдруг Кай, видно, ему было трудно высказать словами то, что он ощущал. — Это очень странно. И это плохо. Так нельзя.

— Это нормально, — выдохнула Лития, двигаясь губами вверх по шее Кая. — Сейчас ты принадлежишь мне. А я — тебе. Это хорошо. Это… всегда так…

— Неужели?..

— Я знаю, — говорила-вышептывала королева. — Сколькому всему ты меня научил за все время, пока мы… были вместе. А теперь пришла пора учиться самому. Я буду учить тебя.

— Но, ваше величество… Мой Долг…

— Твой Долг велит тебе сейчас делать все так, как скажу я…

Лития чуть отстранилась, чтобы взглянуть Каю в глаза.

— Ты нужен мне, — произнесла она. — Ты нужен Гаэлону. Потому что Гаэлон — это теперь я. Мы едины с моим королевством. Твой Долг — дать нам то, что нам необходимо. Я не поеду на Туманные Болота одна. Ты должен дать нам наследника гаэлонского престола. Такого же сильного, как и ты. Такого же настоящего… Ты понимаешь меня?

— Да, — до комичного серьезно ответил Кай. — Понимаю, ваше величество. Это — мой Долг. Что мне делать?

Королева снова взглянула на болотника. Потому что ей вдруг почудилась насмешка в словах Кая. Но ничего подобного не было. Болотник задал вопрос и ждал ответа на него.

— Я покажу тебе, — сказала Лития.

Она поцеловала его. Поцелуй длился долго — и губы Кая отвечали на движения губ королевы.

Они опустились на плащ. Лития встала на колени над Каем, освободила его от остатков одежды. И легла рядом. Ей не пришлось ничего объяснять, руки Кая скользили по ее телу, и тело ее загоралось от этих прикосновений. Они снова надолго замерли в поцелуе.

А потом Лития перевернулась на спину, не выпуская Кая из крепких объятий, и наступил черед того самого… окончательного движения. Она закрыла глаза, всем телом мягко подсказывая, — что нужно сделать болотнику…

Но Кай вдруг рванулся и вмиг оказался на ногах.

Лития открыла глаза, приподнялась на локте. Она тяжело дышала.

Болотник стоял над ней, совершенно обнаженный. Напряженный, сливающийся темным телом с ночью.

— Нет, — сказал он.

Королева не поверила своим ушам.

— Нет, — повторил Кай уже спокойнее.

— Милостивая Нэла… — простонала Лития, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы обиды. Теперь она уже была не королевой, она была — неожиданно и страшно обманутой женщиной.

— Этого не будет, — сказал Кай.

— Но почему?! — закричала Лития. — Почему?

— Потому что все это… Это не мы… Это были не мы. Наши действия были продиктованы не разумом. Но — страстным желанием. Я почувствовал это. В тот момент, когда я был с вами… я не думал ни о чем другом, кроме как… о вас… о вашем теле. Если бы я не возобладал над своей плотью тогда, спустя мгновение я уже не смог бы этого сделать.

— Так и должно быть! — воскликнула Лития.

— Я утратил над собой контроль.

— О, великие боги!

— Рыцари Болотной Крепости Порога не могут быть ведомы желаниями, — твердо проговорил Кай. — Только Долг ведет их!

— Твой Долг — лечь со мной, рыцарь! — воскликнула королева, не помня себя. И лишь только этот крик прозвучал в сыром лесу, она почувствовала острый стыд. Милостивая Нэла! Светоносный Вайар! Наверное, никогда на землях Шести Королевств ни одна женщина не подвергалась такому унижению. — Отвернись! — прошептала она. — Отвернись немедленно!

Кай отвернулся. Королева стремительно поднялась и торопливо принялась надевать платье. Она не ощущала ни малейшего желания плакать, слезы текли из ее глаз словно сами собой.

Она накинула на себя плащ, плотно запахнулась. И только тогда заговорила:

— Значит, Гаэлон обречен, сэр Кай, — сказала она. — Если у королевства отнята надежда на наследника престола… королевство обречено. Я не поеду в Болотную Крепость. Я буду сражаться. Все, что мне остается, сэр Кай, это — погибнуть с честью.

Сильным ударом локтя Эрл проломил висок сидящему справа от него марборнийскому генералу. Тот не успел вскрикнуть — грузно свалился со скамьи, очевидно даже не поняв, что, собственно, произошло. Проворно вскочившего Орленка Эрл сшиб наземь ударом ноги. И тотчас же перехватил руку сэра Карана, потянувшего из ножен меч, — резким поворотом сломал ее в запястье. Каран взвыл и упал, придавив большим своим телом Орленка, а Эрл вонзил кинжал, который выхватил из-за пояса старика, в изумленно расширившийся глаз барона Гиоша, застывшего по ту сторону стола с кубком вина в руках.

Прежде чем опомнившиеся генералы начали подниматься, вынимая оружие, Эрл убил еще двоих на своей стороне стола — одному распорол горло коротким взмахом кинжала, второму вонзил кинжал в правый бок, меж пластинами панциря.

Сэр Приор с ревом кинулся на пленника, занеся над головой длинный меч. Эрл без труда ушел в сторону, Приор пролетел мимо и, споткнувшись о подставленную ногу, рухнул, загромыхав доспехами. Но еще до того, как тело Приора коснулось земляного пола шатра, Эрл метнул кинжал в графа сэра Нишона, который предпочел схватке попытку улизнуть. Кинжал глубоко вошел сзади под основание черепа графа, перерубив шейные позвонки. Нишон умер мгновенно, осев на пол у самого порога шатра.

Дальше было совсем просто.

Сэру Приору, успевшему подняться, Эрл сломал гортань ударом кулака. Хрипя и кашляя кровью, генерал опустился на колени. Эрл взял меч из его мгновенно ослабевшей руки — и развернулся, парируя выпад Орленка. Они обменялись еще двумя ударами, потом Эрл разрубил королю Марборна кисть правой руки, вышибив из нее меч, и ударом сверху вниз (острие меча взрезало верх шатра) до самого подбородка развалил голову Орленка надвое.

За тонкими стенами королевского шатра послышались встревоженные выкрики — очень уж шумно на этот раз его величество сэр Ганас Осагский обедал со своею свитой. Один из пятерых стражников осторожно заглянул в шатер и остолбенел с искаженным от ужаса лицом — глядя на то, как Эрл погружает клинок в распахнутый в безмолвном крике рот сэра Карана.

— Вот так, — проговорил Эрл, взглянув в потухающие глаза старика.

— Что вы изволили сказать, сэр Эрл? — переспросил сэр Каран.

Эрл провел ладонями по лицу, возвращаясь к действительности. Белобородый старик выжидающе смотрел на него. Сэр Ганас Осагский по прозвищу Орленок смотрел на него. Сэр Приор и сэр Нишон, прервав свой разговор, смотрели на него. Глаза всех обедающих за одним столом марборнийских генералов были устремлены на Эрла.

— Ничего, — хрипло ответил король Гаэлона. — Прошу прощения.

— Продолжайте, сэр Приор, — кивнул Ганас.

— Я, конечно, ваше величество, не так умен, как вы, — заговорил Приор, исподлобья оглядывая присутствующих, — и как все здесь… Но я с малых лет в ратные походы хаживал и жизнь воинскую знаю. О том, что города гаэлонские не трогать и мирных жителей не обижать, я вам сразу сказал, еще в Уиндроме — так не годится. Война — это не прогулка, ваше величество, с вином да бабами на лесной полянке…

«Это было бы так просто, — думал Эрл, краем уха слушая рассуждения рыцаря, — это заняло бы столько времени, сколько достаточно опытному следопыту, чтобы разжечь костер… И еще бы я прихватил с собою пятерку-другую стражников. Прежде чем удалось бы меня прикончить. Но… Слово есть слово. И кто тянул меня за язык, когда я это слово давал?..»

Он скосил глаза на сидящего рядом с ним Орленка, на рукоять кинжала на его поясе — очень соблазнительно повернутую к нему, прямо просящуюся в руку…

Одним махом перерезать короля с его свитой, обезглавив войска Марборна, — как это легко достижимо. И вместе с тем — невозможно. Даже если бы он пошел на такое, все равно проблемы бы это не решило. Это только усугубило бы положение Гаэлона. В ставке Орленка полным-полно аристократов, могущих взять на себя командование войсками. И, кажется, явное большинство этих знатных марборнийцев не особенно довольны тактикой ведения войны его величеством Ганасом…

— Если б мой отец селений кочевников не выжигал, не вырезал бы их всех — от стариков до младенцев, — продолжал Приор, — кто знает, насколько южные границы Марборна отодвинулись бы на север… Отец мой говорил всегда: нет способа надежнее овладеть городом, чем подвергнув его разрушению. Кто захватит город, с давних пор пользующийся свободой, и пощадит его, того город не пощадит. Всегда отыщется повод для мятежа во имя свободы и старых порядков, которых не заставят забыть ни время, ни благодеяния новой власти…

— А я хочу сказать, — спокойно возразил Орленок, — что, если бы ваш покойный батюшка вместо того, чтобы вырезать селения кочевников Земель Вассы, давал им знания и возможности орошать пустыню и сеять на ней хлеб, южные границы Марборна отодвинулись бы далеко на юг…

— Да не так! — едва сдержавшись, поморщился Приор. — Не знаете вы этих варваров, а я знаю! Их — хоть осыпь золотом — все равно при первом удобном случае благодетелей своих передушат, поля спалят и снова станут разбоями жить!

— Но подданные Гаэлона — вовсе не варвары, — заметил Ганас, мельком глянув на Эрла.

— Никакой разницы, — рубанул сплеча Приор. — Не в этом дело, ваше величество, совсем не в этом… Тут все просто: которые не наши — тех бить. И не давать подняться. Только так.

— После того как мы возьмем Дарбион, — наставительно проговорил Ганас, — подданные его станут — нашими, как ты говоришь, сэр Приор. Жителями единой могучей Империи. И хватит уже об этом…

— Хватит-то оно хватит, — буркнул еще генерал. — Но вот… ратники недовольны. Поход — дело нудное и тяжкое. Им бы, ваше величество, городок дать какой-нибудь… На денек-другой… Чтобы они порезвились малость, скуку разогнали. Простого ж ратника, ваше величество, тоже понимать надо. С войском, которое от недовольства бурлит, много не навоюешь.

— Они привыкнут, — убежденно проговорил Орленок. — Рано или поздно все люди поймут, что лучше жить в мире друг с другом. Когда воздвигнется на землях Шести Королевств единая Империя, границы, разделяющие их, не будут иметь такого значения, которое имели раньше…

«Откуда же ты взялся такой?!» — в который раз с изумлением подумал Эрл.

Юный король Марборна обвел своих генералов взглядом. Эрл видел: все, кроме господина первого министра сэра Карана, либо опускали глаза, либо отвечали королю взглядами, в которых сквозь верноподданнический блеск явственно светилось недоверие.

Только сэр Приор хмурился открыто.

— Впереди Дарбион, — сказал он. — Его с наскоку не возьмешь. И осада может продлиться долго… Боевой дух ратников и так недостаточно высок, а при длительном бездействии падет еще ниже.

— Его величество сказал свое слово, сэр Приор, — отрезал старик Каран. — Хватит об этом.

Приор замолчал.

— Сэр Эрл, — негромко заговорил Орленок, обернувшись к Эрлу, — я снова взываю к голосу вашего разума. Признайте меня Императором. Убедите королеву отдать мне Дарбион. Подумайте, скольких невинных жертв мы сможем избежать, если предотвратим штурм!

Теперь все смотрели на Эрла.

— Нет, — сказал король Гаэлона.

— Ваша супруга… Она может пострадать, когда на улицах города начнется резня…

— Она королева, — сказал Эрл. — По крови и по духу. Неужели вы думаете, сэр Ганас, что она без боя отдаст город, из которого сотни лет правили королевством ее предки?

— Она королева, но она — ваша жена, — продолжал настаивать Орленок. — Вы ведь поняли и приняли то, что я не желаю зла Гаэлону. Значит, поймет и примет она. И кому ей поверить, как не вам? Почему вы упорствуете?

— Да потому что он — король, — брякнул, постукивая крепкими желтыми ногтями по столешнице, сэр Приор. — Потому что он — мужчина и рыцарь. Я б на его месте не только разговаривать не стал с врагом, который меня пленил, я бы и за стол с врагом не сел, я бы и…

Он сжал кулак, явно готовясь выпалить какую-нибудь грубость, но вовремя спохватился. Генералы, сидящие рядом с Приором, неловко задвигались, словно им вдруг стало неудобно.

Орленок тычком пальца опрокинул свой кубок, оттуда на стол плеснуло кровавым ручейком вино. Подчиняясь знаку, говорящему, что обед закончен, генералы стали подниматься из-за стола.

— Дарбион ослаблен, а Марборн получил силу, равной которой не знал никогда ранее. Хорошо… Ты славно поработал. Но главное тебе еще предстоит совершить.

— И я получу то, что мне было обещано?

— Ты подозреваешь нас во лжи?

— Нет! Вовсе нет!

— Тогда к чему раз за разом задавать один и тот же вопрос?

— Прости меня, Бродящий В Сумраке Вечного Хаоса…

— И я должен сказать тебе, Высокий Народ не вполне доволен тобой. Ты знаешь почему. Тот, кто должен быть мертв, до сих пор жив.

— Бродящий в Сумраке… Я и сам не понимаю, как это произошло… Этот гилуглоказался очень силен. Но еще ведь не поздно все исправить!

— Позаботься об этом. Он должен быть мертв. Он мешает.

— Да, Певец Шепчущих Листьев.

— Очень на это надеюсь. Да, и еще, гилугл, которого называют Орленком, тоже больше не нужен. Он сделал все, что от него требовалось. Теперь он только мешает. Жаль, что гилуглыстоль несовершенны: многие из них могут разрушать, но лишь единицы имеют способности к созиданию. Время созидания прошло. Теперь настала пора запустить механизм истребления. Уничтожь Орленка. Теперь нам нужен другой гилугл. Не помню его имени…

— Я понял, о ком ты говоришь, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса…

— Хорошо. Что ты пообещал ему?

— Он сказал, что не желает ничего, кроме как блага своему королевству. Он сказал: величайшее его желание — чтобы Марборн воцарился на землях всех Шести Королевств. Но когда он говорил это, подразумевал, что именно он станет Императором.

— Вот как? Он ничем не отличается от прочих гилуглов.

— Да, да, мудрейший Гразуадий. Вы правы.

— Ну что ж… Пусть он сотрет с лица земли Дарбион. Пусть пронзит сердце Гаэлона. Тогда Гаэлон начнет умирать. И агония его будет страшна. И трупный яд поразит все соседствующие королевства… И земля вздохнет свободно, когда гилуглов, топчущих ее, станет втрое меньше. Хорошо… А те, которые выживут, пусть называют себя, как им будет угодно. Хоть Марборном. Хоть как-то еще.

— И тогда… я получу, что мне обещано?

— Сколько можно говорить об одном и том же?!!

— Не гневайся, мудрейший Гразуадий! Пойми меня, я… я сделал свой выбор. Я избрал служение Высокому Народу, и для меня нет пути назад…

— Одно то, что тебе даровали жизнь и надежду, должно радовать тебя.

— О, Певец Шепчущих Листьев!.. Я ведь… Я ведь сам открылся вам! Я… предложил вам то, чего никогда не мог предложить ни один гилугл! Мудрейший Гразуадий!..

— Успокойся. То, что я сказал, вовсе не означает, что намерен обмануть тебя. Но меня забавляет страх в твоем голосе. Эмоции делают твой голосок чуть менее отвратительным.

— …

— Почему ты замолчал?

— Я просто хочу получить то, что принадлежит мне по праву… То, чего я был лишен долгие тысячелетия… Ты не поймешь меня, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса. Ты не знаешь, что такое долгая-долгая жизнь среди гилуглов. Это — хуже смерти.

— Так не разочаровывай меня. Делай, что тебе говорят. И обещанное будет даровано тебе. Понял меня, Не Имеющий Имени? Работай!

— Я работаю. Я делаю все, что в моих силах. Гилуглыне могут помешать мне… Они не сумеют даже отыскать меня! Я укрылся там, где они и не подумают искать…

— Не говори о еще не свершенном как об ужесвершившемся, Не Имеющий Имени. Твое дело не закончено.

— Оно будет закончено, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса! Воля Высокого Народа исполнится на землях Шести Королевств!

Часть третья

Сокровенный порог

ГЛАВА 1

— Давным-давно — еще до Великой Войны, — когда человеческие маги были столь могущественны, что повелевали стихиями природы, будто боги, на землях людей процветало королевство Серебряных Братьев, названное так в честь своих основателей, родных братьев Ангора и Тамаза. Никогда еще не рождались два близнеца, столь схожих друг с другом лицом и телом, как Ангор и Тамаз, — и столь непохожих на других людей. Говорят, кожа обоих близнецов была цвета сумрачного зимнего неба, а волосы отливали серебряным блеском — таким ярким, что дольше нескольких мгновений никто не мог смотреть на Ангора и Тамаза. Воистину это были люди, отмеченные знаком богов… Но сходство братьев друг с другом было лишь внешним. Ангор родился могучим воином, свирепым, безжалостным и властолюбивым, а Тамаз с самого детства постигал искусство магии, предпочитая меч и булаву свиткам и книгам, и характер имел мягкий и незлобивый. Всю жизнь братья были неразлучны. Ангор не отпускал от себя Тамаза, ибо боялся, что кто-нибудь причинит ему вред, а мудрый Тамаз помогал Ангору избежать смертельной опасности, которой тот только и искал. Достигнув того возраста, когда юноши начинают смотреть на дев не так, как на подобных себе, Ангор уже имел под своим началом сотню ратников, готовых принять за своего вожака самую мучительную смерть. Ангор жаждал войны. А Тамаз мечтал о спокойствии и мире. Время шло. Войско Ангора росло, росла и страсть Ангора властвовать и подчинять себе все новые и новые народы, сжигая селения, дробя в порошок каменные твердыни городов. А Тамаз на обагренной кровью, почерневшей от огня земле воздвигал новые города — другие, неописуемо прекрасные, жить в которых, как говорят, не гнушались даже эльфы. Так возникло королевство Серебряных Братьев. Ангор и Тамаз избрали себе достойных жен, дали жизнь нескольким сыновьям и дочерям — и спокойно ушли к небесной ладье Светоносного Вайара, оставив, впрочем, потомству завет: хранить и оберегать созданное ими королевство. Несколько веков правили королевством Серебряных Братьев сразу две венценосных семьи. Потомки Ангора из уважения к своему предку выбирали путь воинов. Потомки Тамаза изучали магию, пытаясь разгадать тайны мироздания. Но всему в этом мире когда-нибудь приходит конец. Огненная кровь Серебряных Братьев слабела с каждым поколением. И однажды пришло время, когда члены рода Ангора решили, что не будут более делить трон королевства с потомками Тамаза. Ибо власти достоин лишь сильный, но не мудрый. И собрал род Ангора бесчисленное войско. А что мог противопоставить тьме свирепых воинов род Тамаза? Тогда потомки великого мага бросились искать спасения в мудрости своего предка. И нашли свиток, где описан был безымянный ритуал, проведение которого давало власть сразу над всеми четырьмя стихиями. Сам Тамаз отнял у Вселенной тайну этого ритуала, но устрашился его мощи и не стал посвящать в эту тайну брата, зная жестокий его нрав. А уничтожить свои записи не позволила Тамазу натура создателя. И дали его потомки ритуалу имя — Каратель Вероломных. И в день, на который была назначена битва, собрались юные отпрыски рода Тамаза числом тридцать три, каждому из которых было не менее и не более тринадцати лет. И стали проводить ритуал, стремясь обрушить на войско родичей сплоченную силу Воды, Огня, Камня и Ветра. Глава рода Тамаза не стал утаивать от юных магов то, что проведение ритуала иссушит их силу, превратит их в древних стариков. Ко дворцу, выстроенному для своей семьи еще самим Тамазом, грохоча сталью и оглушая небо воинственными кличами, катились полчища воинов. Но стояли на пути железного потока тридцать три юных мага, и каждый читал ту часть древнего заклинания, которая выпала на его долю. И вздыбилась земля, и помутнело небо, и воздух стал горяч и неспокоен, как пустынный вихрь. И чувствовали юноши, как с каждым произнесенным ими словом уходят из них силы. И обуял их ужас. И стали они пропускать слова, надеясь удержать проносящиеся за мгновения годы жизней — их собственных жизней. И глава рода Тамаза проговорил замыкающие слова. Но лишь дождь пролился с небес. Лишь слабо колыхнулась земная твердь. Вспыхнули и погасли всполохи огня над их головами. И в следующий миг смяли магов передние ряды наступавших. Так канул в небытие род Тамаза. Но и королевство Серебряных Братьев, переназванное в день битвы Ангорией, просуществовало недолго. Свирепые отпрыски древнего воителя восстали друг на друга и уничтожили сами себя. Ибо не стало тех, кто мудростью своей мог бы удержать их от безрассудных поступков. И с тех пор так и повелось у людей. Сильный обретает власть. Но способен удержать ее — мудрый…

Архимаг Гархаллокс договорил и длинно вздохнул. И посмотрел на королеву. В глазах архимага еще горел огонек торжественности — древняя легенда воспламенила старика.

Лития, сидящая в кресле напротив него, торжественности явно не разделяла. Во взгляде ее были растерянность и недоверие.

— Это всего лишь легенда, — сказала она.

— Ваше величество! — воскликнул Гархаллокс. — Да, это всего лишь легенда. Но описание ритуала Каратель Вероломных существует. Я нашел его! И уверяю вас: это очень подробное и дельное описание!

Досада все больше и больше охватывала Литию.

— Светоносный Вайар, — пробормотала она, прикрывая глаза ладонью. — Я так рассчитывала на вас, господин Гархаллокс… А выяснилось: все, что вы можете предложить, чтобы защитить Дарбион, — пыльный свиток, на котором записана старая сказка.

«Глупый старик, — подумала она. — Глупый, выживший из ума старик… Подумать только… И Эрл поверил ему…»

Должно быть, архимаг ненароком прочитал ее мысли. Изменившись в лице, он без разрешения поднялся с кресла и повернулся к двери, словно хотел тотчас же покинуть королевские покои. Но, не сделав и шага, остановился. И снова опустился в кресло.

— Скажите, ваше величество, — проговорил он. — Я что-нибудь смыслю в магии?

— Вы сами прекрасно знаете ответ на этот вопрос, — несколько раздраженно отозвалась королева.

— В таком случае, — с достоинством произнес Гархаллокс, — я не понимаю причины вашего недоверия.

Лития убрала ладонь от лица и внимательно посмотрела на архимага. Старик говорил искренне. Впрочем, это еще ничего не значило. Гархаллокс мог сам верить в то, чего на самом деле быть не могло.

— Магия, ваше величество, — начал он, явно стараясь выглядеть убедительным, — не терпит неточностей. Обнаружив описание ритуала, я несколько недель просидел взаперти, проверя и перепроверяя — обладают ли силой заклинания Карателя Вероломных. То, что я все-таки принял решение начать работу по воссозданию и подготовке ритуала, говорит о том, что мои сомнения развеялись.

— Но… — заговорила было Лития и замолчала. Теперь в ее голосе слышалась надежда.

— Я целиком и полностью уверен в том, что Каратель Вероломных поможет нам отстоять Дарбион, — твердо сказал Гархаллокс.

— Так… Вы хотите сказать, господин Гархаллокс, что тысячи и тысячи лет свиток с легендой и описанием ритуала ходил по рукам магов и торговцев древностями, но никто и никогда не пытался провести этот ритуал? — Казалось, королева подвергала сомнению вовсе не слова архимага. Она будто хотела отговорить себя верить в то, что спасение Дарбиона возможно. — Да за такое время даже сталь превращается в прах.

Гархаллокс фыркнул. Но сразу взял себя в руки.

— Прошу прощения, ваше величество, — спокойно сказал он. — Вы, верно, запамятовали, что магические свитки совершенно не подвержены тлению. Это — раз. Два — может быть, вам неизвестно, что в Архив Ордена Королевских Магов десятилетиями свозилось все, что имеет хоть какое-то отношение к магии. Свитков, книг, амулетов и прочего… в Архиве столько, что до сих пор лично я не ознакомился и с малой частью этого… Ну а теперь — три, — закончил Гархаллокс тоном, свойственным старикам, доказывающим что-либо, для них совершенно очевидное, несведущим юнцам. — Понять, что написано в свитке, могут далеко не все опытные маги. Пожалуй… во всех Шести Королевствах отыщется не более десятка тех, кто на это способен… Я убедил вас, ваше величество?

Королева долго молчала.

— По-вашему, господин Гархаллокс, получается, — заговорила она с непринужденностью, под которой потрескивали разряды явного напряжения, — все работы по укреплению городских стен, которые велись последние недели, — напрасны? И силы, что ушли на сборы ополчения, я потратила зря? И войска, которые я по крупицам собирала по немногим оставшимся верным трону вассалам?.. — Она прервалась на полуфразе, вперив в архимага жадный взгляд. И, погасив этот взгляд, начала заново: — Стоит только вам провести ритуал, и многотысячного войска Марборна — как не бывало? Так, да?

Архимаг подобрался в кресле, подался вперед.

— Нет, не так, — четко проговорил он, явно сдерживаясь изо всех сил, чтобы не вспылить, — мощь Карателя Вероломных ограниченна, ее можно просчитать… И я просчитал ее. Каратель не сможет уничтожить все войско Орленка. Не сможет уничтожить даже и половины. Но, проведя ритуал, мы нанесем сокрушительнейший удар, который может переломить ход битвы. Погодите, я сейчас изложу все подробно. Я все просчитал. Один только Безмолвный Саф знает, чего мне это стоило… Но я вынужден был тратить время на то, чтобы убеждать вас, ваше величество, в том, что мои слова — не пустая слюнявая болтовня выжившего из ума старика! — не сдержавшись все-таки, почти прокричал Гархаллокс.

Громадное спокойствие опустилось вдруг на королеву. Она облегченно вздохнула.

— Вам следовало начинать как раз с ваших расчетов, — сказала она. — А вовсе не со слащавых сказочных распевов…

— Его величество сэр Эрл повел себя точно так же, как и вы, — ворчливо заметил успокоившийся архимаг, — когда я пришел к нему со своей идеей. Но… именно с легенды и нужно было начать. Понимаете, ваше величество, магия — это… удивительное сочетание филигранной точности вычислений и вдохновенного полета мысли…

Лития подождала немного, пока Гархаллокс не взял паузу, чтобы глотнуть воздуха. И мягко прервала его:

— У меня мало времени, архимаг. Враг подходит к Дарбиону. Дорога каждая минута, и поэтому начнем говорить по существу…

Гархаллокс несколько мгновений остывал от своей речи. Потом серьезно кивнул:

— Да, ваше величество, вы правы… Итак, для проведения ритуала нужна ровная, открытая со всех сторон площадка…

Королева и архимаг совещались еще довольно долго. Когда старый маг встал, чтобы откланяться, Лития спросила его:

— Я вот что подумала, господин Гархаллокс… Ведь — судя по тексту легенды — ритуал так и не удалось провести… А что, если и ваши подопечные поступят так же, как и потомки великого Тамаза?

— О, я не допущу этой ошибки, — ответил архимаг. — Я не стал говорить им, что участие в ритуале убьет их. И я дам им зелье, употребив которое они не почувствуют, что силы покидают их…

— Убьет? — удивилась и нахмурилась королева. — Но в легенде говорится, что они только состарятся…

— Я же вам сказал, ваше величество, — проговорил архимаг, — я все просчитал. Проведение ритуала потребует напряжения сил, какого ни один человек не выдержит.

Этого Лития не ожидала.

— Тридцать три юноши… — проговорила она, — тринадцати лет. Да какие там юноши — дети… Это похоже на жертвоприношение, господин Гархаллокс.

— Это плата за жизни многих ваших подданных, — вздохнув, развел руками архимаг. — К сожалению, таков наш мир. Жертвы необходимы, чтобы чего-то достичь. Если вы думаете, что я не испытываю сожаления по поводу судьбы этих несчастных, вы ошибаетесь, ваше величество…

— Вы должны были сказать им.

— И они согласились бы принести себя в жертву? Возможно, кто-то из них и согласился бы. Но не все. У нас было слишком мало времени на подготовку ритуала.

— Тот эльф-полукровка… — произнесла задумчиво королева. — Мы ведь сейчас поступаем, как он. Губим жизни невинных людей, чтобы выжить самим. Это… неправильно. Несправедливо.

— Но необходимо, — сказал Гархаллокс. — Вам ли не знать, что в жизни нет справедливости. Это сугубо человеческое понятие, и каждый сам решает, что считать справедливым, а что — нет. Мир несправедлив. Мы — делаем его справедливым.

После того как архимаг покинул королевские покои, Лития долго стояла у окна, бездумно глядя вниз, на Грязный двор, где на тренировочных площадках, расположенных между башнями-казармами, привычно кипела работа.

И мысли ее снова вернулись к Каю.

Она не виделась с болотником с той самой ночи в лесу. Ей ничего не надо было придумывать для этого — заботы по укреплению обороны Дарбиона поглотили все ее время. И она не появлялась в Училище. А всего несколько дней назад королева с удивлением поняла, что обида, терзавшая ее, куда-то исчезла. Но не исчезли мысли о болотнике. Она вдруг увидела, что не может не думать о нем. Не может не вспоминать о коротких моментах несостоявшейся близости, тревожные картины постоянно вспыхивали в ее голове в самое неподходящее время. И отзывались сладкой дрожью внизу живота.

Она поняла, что Кай дорог ей именно таким, какой он есть.

Это было странное чувство. Сколько времени они находились рядом друг с другом, но мысли Литии никогда не поднимались до любви. Почему? Как это объяснить? Все эти годы Лития словно бы внутренне росла до осознания — какой человек ей нужен. И вот наконец…

Теперь она знала, что Кай был прав тогда, в ночном промозглом лесу. Она любит его. И Долг здесь совсем ни при чем. Судьба Гаэлона и нужда королевства в наследнике — это лишь оправдания ее чувствам. Ее страсти.

Рано или поздно они все равно будут вместе.

Рухнут стены Дарбиона, испустит последний вздох растерзанный Гаэлон, но она, Лития, не погибнет. Потому что ее жизнь и честь в руках рыцаря Болотной Крепости Порога Кая и его друзей…

Двери королевских покоев приоткрылись.

— Капитан Бати, ваше величество, — сообщил стражник. — Только вернулся в Дарбион.

— Впусти, — приказала королева.

Вошел невысокий худой человек в плаще из медвежьей шкуры поверх кольчуги. На плечах его белел начавший уже подтаивать снег.

— Какие вести ты привез, капитан? — спросила Лития, по лицу вошедшего увидевшая уже, что вести радостными не будут.

— Войска Орленка подошли к Арлему, — коротко сообщил капитан скрипучим простуженным голосом.

Лития кивнула. Сообщение это означало, что у Дарбиона воины Марборна будут самое меньшее через четыре дня. А то и еще раньше — ведь по землям Гаэлона Орленок двигался свободно, не встречая никакого сопротивления.

— И еще, ваше величество, — кашлянув, проговорил Бати. — Слухи ходят, что это… что его величество вовсе не погиб. Что он в плену у Орленка, значит… И что, дескать… — Капитан замялся.

— Говори, — подалась вперед Лития.

— Болтают, что его величество… он… как бы и не совсем в плену… Он… Разное болтают, ваше величество…

— Мне нужны не слухи, Бати, а достоверные сведения.

— Да откуда ж достоверные-то? — пожал плечами капитан. — И то — все понимают, что марборнийцы-то горазды напраслину возводить на его величество, чтобы, значит, на свою сторону вассалов Дарбиона склонять. Но слухи-то ходят… Люди говорят. Всем рты не позатыкаешь. Теперь время такое пошло, ваше величество, что и не знаешь, чему верить, а чему — нет…

— Оставим это, — прервала его Лития. — Докладывай, что еще удалось узнать.

Капитану Бати пришлось дважды повторять свой доклад. Королева, захваченная своими мыслями, плохо слушала его…

Эта рощица, кажется, единственная уцелела на поле, где его величество король Марборна Ганас Осагский по прозвищу Орленок в последний раз разбил перед Дарбионом лагерь для своего войска. Впрочем, завтра и этой рощицы не станет — вырубят ее марборнийцы на топливо для утренних костров и, позавтракав, начнут снимать лагерь…

Эрл сидел на пне, на самой опушке приговоренной рощицы, сидел спиной к лагерю и задумчиво постукивал ореховой тростью по сапогу. Он знал, что одиночество его вовсе не полное. Знал, что под крайним навесом у тлеющих бревнышек костра лежат двое, старательно притворяющиеся спящими. И еще один прячется за ближайшим шатром. Эрл даже слышал время от времени, как ратник пошевеливается и прищелкивает зубами от промозглого ночного холода.

Неважно… Главное — что вокруг тихо. И не пялятся на него со всех сторон ненавистные рожи марборнийцев.

Он повертел в руках трость.

Итак… Нужно собраться с мыслями. Значит, за всем тем, что происходит сейчас в Гаэлоне, стоит Высокий Народ. Теперь Эрл нисколько не сомневался в этом. Эльфы оставили в покое куклу, оборвавшую ниточки, и быстро смастерили себе новую… Но вот кто именно является этой куклой?

Сам Орленок?

Вряд ли. Уж очень искренним выглядело его удивление, которым он ответил на прямой вопрос Эрла. Это во-первых. А во-вторых — эльфы мудры. Допустив ошибку единожды, они не ступят снова на тот самый путь, который, возможно, снова приведет их к провалу. Скорее всего, они не станут действовать напрямую, открыто являясь тому человеку, от которого в большей степени зависит осуществление их планов. Они будут влиять на него исподволь — через других людей.

А в-третьих… Если верить словам болотников (а не верить болотникам Эрл теперь не мог), цель Высокого Народа — сократить численность людей на землях Шести Королевств. Что-то его величество Ганас не очень-то похож на того, кто напрямую стремится именно к выхолащиванию человечества. С его-то великим воинством он давно уже перерезал бы добрую половину подданных Гаэлона, спалил бы большую часть городов и селений королевства… Если бы только захотел.

Значит, эмиссар Высокого Народа не он. А кто-то другой. И скорее кто-то, стоящий близко к нему. И имеющий возможность оказывать на него влияние.

Кто же?

Этого Эрл не мог даже предположить. В принципе подозревать можно было любого из королевской ставки. А вполне возможно, эльфийским эмиссаром был человек, к окружению Орленка не принадлежавший.

Эрл вдруг усмехнулся.

Может статься, боги оставили ему жизнь неслучайно. Он не смог силой одолеть марборнийское воинство. Так, вполне возможно, сумеет повлиять на ход событий и спасти Гаэлон, находясь здесь, в брюхе чудовища, грозящего его королевству? Если он вычислит эмиссара Высокого Народа и уничтожит его?..

Да, но…

Что помешает эльфам найти себе новую куклу? А то и смутить, соблазнить самого Орленка?

Видать, правы были болотники. Только тогда, когда вселюди станут настолько сильны, что уверуют исключительно в свои силы, угроза со стороны Тайных Чертогов пропадет. И падет власть Высокого Народа, падет навсегда.

Да ведь… это невозможно?

«Для болотников нет ничего невозможного», — всплыли в его памяти слова Кая.

Губы Эрла потянулись было снова сложиться в усмешку, но тут он смутно почувствовал: что-то изменилось в холодной и глухой ночи. И лицо Эрла замерло.

Он ощутил… словно легкий ветерок тронул нити его нервов. Это могло означать только одно: где-то недалеко произошел всплеск магической энергии.

Эрл поднял голову, насторожившись.

Ждать ему пришлось недолго.

Он услышал шорох где-то по левую руку от себя. Инстинктивным движением поудобнее перехватил палку, повернул ее в возможном направлении угрозы так, как если бы это была не палка, а меч. Не оборачиваясь, на слух определил, что кто-то крадется к нему между деревьями рощицы. Но звук шагов был странным. Да и распознать именно шаги в этом звуке Эрлу не удалось. То, что приближалось к нему, вряд ли было человеком — тут же понял король.

Спустя мгновение он почуял очень неприятный… какой-то нездешний запах. Так могли пахнуть тронутые разложением драконьи внутренности. Или логово болотных троллей-людоедов.

Он не шевелился. Потому что не знал природы угрозы и не мог определиться, что предпринять.

Но, увидев то, что показалось из-за деревьев, понял — это промедление наверняка будет стоить ему жизни.

Существо, напоминающее бесформенный ком слизи, почти бесшумно ползло к нему. Нет, не ползло. Оно медленно двигалось надземной поверхностью — над землей, в которую вмерзли веточки деревьев, опавшая почерневшая листва — словом, все то, что могло шуршать. Лишь нижние ветви изредка слегка задевали это существо. Только присмотревшись, можно было увидеть, что где-то сбоку тупой передней части тулова тлеют несколько желтых злобных огоньков глаз, а под тем, что можно было назвать брюхом, суетливо копошатся крохотные лапки.

Эрл вскочил на ноги. В Горной Крепости Порога в числе прочих наук изучалась и демонология. Он узнал Камантару, одного из низших демонов Темного мира.

Медлительность чудовища оказалась обманчивой. Оно приподнялось, словно попытавшись встать на дыбы, а потом — выстрелило пучком молниеносно удлинившихся лапок.

Эрл прыгнул. Но не назад, а вперед. Над его головой сухо прожужжали ставшие похожими на стальные струны лапы Камантары — и глубоко вонзились в землю позади него. Вонзились и снова метнулись обратно, стремительно укоротившись. На Эрла посыпались ошметья земли.

Не пытаясь уже подняться, он несколько раз перекатился в сторону.

Демон тоненько засвистел, неуклюже перемещая несуразное тулово для следующей атаки. Которая уже наверняка должна была достигнуть своей цели.

Понимая, что обречен, Эрл тем не менее рванулся изо всех сил. Внутренности его обожгло болью, и сразу же заныл от мгновенного напряжения шрам под глазом. Король очень удивился, когда услышал рядом истошный человеческий вопль. Он и думать забыл об охранниках, приставленных к нему Ганасом Орленком.

Один из марборнийцев мчался прямо на Камантару, непрерывно вопя и размахивая двумя короткими мечами.

Демон развернулся к новой жертве.

Поступок марборнийца, продиктованный то ли приступом бешеной отваги, то ли просто всплеском панического безумного ужаса, спас Эрлу жизнь.

Король Гаэлона ринулся к шатру, из-за которого выскочил марборниец. У самого шатра он мельком обернулся.

Его охранник уже не кричал. Он болтался высоко в воздухе, нанизанный сразу на добрый десяток тускло поблескивающих струн. Воин был еще жив. Он отчаянно пытался перерубить струны обоими клинками. Вряд ли он знал, что против Камантары бессильна сталь. Изгнать демона обратно в Темный мир способен только один металл.

Струны резко разошлись в разные стороны гибельным веером. Марборниец вскрикнул в последний раз — и его разорвало надвое.

Эрл ворвался в шатер.

Наступая на руки, головы и спины сонно мычащих ратников, он метался в душной темноте, ища то, что ему было нужно, на ощупь. Его схватили за ногу, Эрл с силой отмахнулся кулаком. Удар угодил в лицо уцепившемуся за него ратнику — и ратник коротко вякнул, очевидно тут же потеряв сознание.

За стенами шатра нарастала какофония воплей и визгов. Кто-то оглушительно проорал несколько раз:

— К оружию! К оружию!..

Наверное, это был один из охранников, не рискнувших вступить в бой с демоном. А потом шум прорезал тонкий свист — и снова раздался истошный предсмертный вопль.

Из-под ног Эрла вывернулось чье-то тело, — Эрл не упал только потому, что ткнулся спиной в кого-то испуганно охнувшего. Поймав равновесие, он ударил локтем назад. И тут же в нос ему шибануло тяжелой вонью несвежего дыхания. Он сшиб кулаком того, невидимого, который оказался перед ним, безошибочно попав ему в челюсть.

Сухо щелкнуло несколько раз огниво, рассыпая оранжевые искры. И в шатре вспыхнул свет.

На мгновение возня прекратилась. Вырванные из сна ратники шарили обалдевшими взглядами друг по другу. Те, чей взгляд останавливался на Эрле, изумленно замирали.

А Эрл уже увидел то, что искал.

Он прыгнул на костистого разлохмаченного мужика, в руке которого покачивалась на короткой цепочке плошка масляного светильника. И, выхватив светильник, нырнул в проем откинутого полога.

Там, снаружи, демон развернулся вовсю. В темном воздухе летали, свистя, то удлиняющиеся, то укорачивающиеся его лапы, протыкали и рассекали тела ратников, безуспешно пытавшихся поразить чудовище своими жалкими копьями и мечами. Лоскуты кожаных доспехов, куски плоти и струи крови прыскали в разные стороны над головами сражающихся воинов.

Остерегаясь сверкающих струн, Эрл подобрался ближе к демону. И, размахнувшись, швырнул в неровно раздувшееся тулово светильником.

Попасть было нетрудно, и он попал.

Как только бронзовая плошка коснулась тела Камантары, демон съежился, словно посыпанный солью слизняк. Смертоносные лапы чудовища словно растворились.

Раздался легкий хлопок — и демон исчез из мира живых. На том месте, где он только что был, клубилось теперь облачко зеленоватого дыма. Скоро рассеялся и дым.

Эрл, тяжело дыша, опустился на землю. В груди его жгло — точно там перекатывался раскаленный шар. Руки и ноги дрожали. Неимоверная усталость навалилась на короля. Но сквозь эту усталость вспыхивали отчетливые мысли.

«Меня хотели убить, — думал Эрл. — Это меня хотели убить. Просто так, чтобы попугать людей, не призывают из Темного мира демонов… И кого же мне благодарить за это короткое, но очень увлекательное развлечение?»

— Понятно кого, — ответил он сам себе. — Но почему — сейчас? Когда я валялся в беспамятстве едва живой, одного толчка достаточно было бы, чтобы вышибить из меня дух… Но убийцу из Темного мира подослали только сейчас. Что это может значить? Что эмиссар Высокого Народа — не из ставки короля Ганаса и поздно узнал о том, что мне удалось выжить. Или то, что этот эмиссар опасается, как бы я не совершил… чего-нибудь, чего он может от меня ожидать. Или… и первое, и второе одновременно…

И неожиданная мысль осветила его разум, как вспышка просмоленного факела — пещеру. С предельной ясностью Эрл понял, что ему следует сделать, чтобы нанести удар истинному врагу.

И навеки запятнать позором свое имя.

«Если они боятся, что я это сделаю, — подумал он, — значит, это обязательно надо сделать… Но…»

Он застонал сквозь зубы. Но вовсе не от физической боли.

К месту происшествия сбегались и сбегались встревоженные ратники. Гомон нарастал все круче и круче. И ярче вспыхивало пламя костров — чтобы осветить лагерь, марборнийцы подкидывали в огонь еще поленьев и сучьев.

Но туда, где изрытую землю покрывали пятна крови и части растерзанных тел, где сидел, держась рукой за грудь и мучительно кашлял Эрл, долго никто ступать не осмеливался.

ГЛАВА 2

С неба текла хмурая, серая, совсем зимняя ночь, но, достигая горизонта, собиралась темными складками, не в силах погрузить во тьму покрытую снежным плащом землю. Когда совершенно стемнело, горизонт стал медленно дрожать и размываться. Странно и тревожно было наблюдать это, казалось, мнется сама ткань мироздания вопреки собственным законам. Но ее величеству королеве Литии, которая стояла на открытой площадке Башни Ветров в компании с архимагом Гархаллоксом и генералом сэром Айманом, было понятно, что же на самом деле происходит.

Одна за другой зажигались на небе звезды, и у горизонта вспыхивали одно за другим — их отражения.

— Встали лагерем, — тихо проговорил сэр Айман. — Разжигают костры… Светозарный Вайар, сколько их… Никогда не видывал такого громадного войска.

— Когда взойдет солнце, это войско уменьшится вдвое, — заявил Гархаллокс. Ветер трепал его белый балахон, расшитый магическими знаками, но архимаг не дрожал и не ежился. Время, проведенное в скитаниях, закалило его.

Королева Лития молчала, кутаясь в длинный меховой плащ. В полдень в Дарбион прибыли послы от его величества короля Марборна Ганаса Орленка. Лития выслушала традиционную форму предложения сдаться на милость завоевателю и, не думая, проговорила заранее заготовленную фразу:

— Скорее небо рухнет на землю, чем Дарбион сдастся без боя.

После этого один из послов, грузный белобородый старик, молодо посверкивающий узенькими глазками из-под мохнатых бровей, попросил переговорить с королевой с глазу на глаз.

Это взволновало Литию.

Когда все, кроме нее и старика, представившегося сэром Караном, покинули Тронный зал, она не смогла сдержать дрожи в голосе, разрешила:

— Говорите…

— Ваше величество, — поклонившись, начал старик, — до вас, должно быть, дошли слухи…

Лития вздрогнула и опустила глаза.

— …о том, что поход его величества Ганаса протекает… не совсем обычно, — продолжал сэр Каран. — После битвы на Ривенстальской равнине войско его величества не встретило сколько-нибудь серьезного сопротивления. Ваши вассалы предпочитают признать своим повелителем его величество Ганаса, а не погибнуть. Его величество дарует перешедшим на его сторону свое покровительство и крепко держит свое слово. Поймите, ваше величество, Марборн не желает зла Гаэлону…

Лития едва сдержала облегченный вздох. Сэр Каран ничего не сказал об Эрле…

Первые дни, когда она узнала о гибели мужа, ей казалось, что — вместе с мужем — умерла часть ее самой. Так оно на самом деле и было. Последние месяцы супружеской жизни представлялись ей впившимся в нее осколком из прошлого. Оттуда, из того времени, когда был жив ее отец, когда она была совсем юной, когда предстоящая свадьба считалась событием, которое вот-вот должно свершиться и стать окончательной точкой в ее судьбе. Когда она была настолько непохожей на себя нынешнюю, что, если бы свести ее сейчас с той девочкой Литией, им оказалось бы совершенно не о чем говорить. Последние месяцы супружеской жизни она начала понимать, что как бы… переросла своего мужа. Что ушла далеко вперед. Надо было все-таки отпить глоток супружеской жизни с Эрлом, чтобы понять это. И известие о гибели мужа восприняла она как безусловно печальное, но и одновременно… какое-то закономерное. И даже странно ей было вспоминать тот всплеск свежести в их отношениях, который произошел сразу после свершившейся все-таки свадьбы.

И Лития почти не слушала сэра Карана, длинно рассказывавшего ей о новом счастливом мире, вестником которого выступает Орленок. Как только старик произнес слово «Империя», она кивнула сама себе, мысленно проговорив:

— Значит, все-таки эльфы…

То, что Орленок является очередной фишкой, движимой Высоким Народом, нисколько не удивило ее. Она предполагала это. И ей по большему счету было неважно, кто истинный виновник бед, свалившихся на Гаэлон. Главное состояло в том, как противостоять этим бедам. Разве путник, спасающийся от снежной лавины в горах, в первую очередь начинает напряженно размышлять, что вызвало лавину? Неожиданное потепление или сорвавшийся со скалы камень? Какая разница. Важно — как уберечься от самой лавины.

Договорив, сэр Каран пытливо уставился на королеву.

— Дарбион будет сражаться, — проговорила Лития.

Когда послы уже покидали дворец, путь им преградил какой-то странный молодой человек, ни одеждою, ни внешностью никак не похожий на дворцового вельможу. Парень скорее напоминал обычного городского простолюдина, гончара или портного. Если бы он не заступил послу дорогу, Каран бы, конечно, даже внимания на него не обратил. Ну, может быть, зацепился бы взглядом за седые пряди в длинных темных волосах… А может, и не зацепился бы. Мало ли как люди выглядят. Сэр Каран и его свита с удивлением смотрели, как дарбионская стража, сопровождающая их, с готовностью расступилась перед этим человеком, пропуская его к послам.

— Господин первый министр, — заговорил парень, глядя на Карана ясно и твердо, — вы должны передать мои слова его величеству Ганасу Осагскому. Скажите ему, что он обманут Тварями. Развязанная им война ни за что не приведет к созданию Империи, которой он грезит. Эта война станет толчком к кровавой смуте, долженствующей погубить и Марборн, и Гаэлон, и прочие королевства. Пусть его величество со своими войсками возвращается в Уиндром. Воины Марборна не смогут войти в Дарбион. Только напрасно сложат свои головы под стенами города. Мы не хотим этого, господин министр. Мы не хотим, чтобы гибли люди. Потому что когда гибнут люди — радуются Твари. Скажите его величеству, что на землях Шести Королевств будет создана единая Империя — рано или поздно.

— Что это? — едва вымолвил Каран. — Почему ты говоришь мне все это?

— Потому что мой Долг — оберегать людей от Тварей, — сказал парень.

Эти слова ничего в голове первого королевского министра сэра Карана не прояснили. Парень немного подождал ответа… А не дождавшись, поклонился и удалился.

— Кто это такой был? — двинувшись дальше по коридору, спросил министр у одного из стражников.

— Мастер Кай, — ответил стражник.

— Что еще за мастер? Кто ж его пустил во дворец? Ага! — вдруг догадался Каран. — Он сумасшедший, да?

— Он не сумасшедший, — покачал головой стражник. — Ежели мастер Кай что-то говорит, так оно и есть. Он в Училище мастер. А у них заведено, чтобы, значит, не врать никогда. А еще он — рыцарь Братства Порога.

— Рыцарь? — удивился Каран. — Это он-то — рыцарь?

И тут первого министра снова осенило. Он даже похихикал мысленно, про себя.

«Королева-то не так проста, как может показаться, — подумал он. — Напугать решила, туману напустить… Понимает, что прямым угрозам мы не поверим… Хитро! Ох, хитро!..»

Каран скоро забыл про неожиданную встречу. Насущные заботы вытеснили воспоминания о странном парне из его головы.

— Что там? Что там? — встревожился вдруг сэр Айман.

По дороге, ведущей в Дарбион, ползла длинная вереница людей. Лития посмотрела в подзорную трубу.

— Они наступают! — выкрикнул генерал дворцовой стражи. — Они решили напасть ночью, в темноте! Вероломные скоты! Послы объявили время штурма — на рассвете! Нужно немедленно закрыть ворота!

— Не шумите, сэр Айман, — проговорила королева, опуская трубу. — Это не марборнийцы.

— Не марборнийцы? — удивился Айман. — А кто же тогда?

— Это рекруты Училища, — сказала Лития, сама явно удивленная. — Они, видно, возвращаются со своих хуторов.

— Рекруты? Они пришли, чтобы сражаться за Дарбион? Они будут сражаться? Все-таки будут? — далеко не в первый раз задал сэр Айман королеве вопрос.

— Н-нет… — ответила Лития. — Если сэр… мастер Кай сказал, что его рекруты не станут участвовать в битве, значит, так оно и будет.

— Но почему тогда?..

— Долг болотников… мастеров Училища… велит защищать жизнь и честь своей королевы, — ответила Лития.

— Не понимаю, — пожал плечами генерал дворцовой стражи, — они должны защищать вашу жизнь, но не будут сражаться? Как это?

— Я и сама не понимаю, — честно призналась Лития.

Долго они втроем наблюдали за тем, как движутся по дороге стройные отряды рекрутов. Смотрели на великое сонмище ярких точек, горящих на линии горизонта. И снова обращали взгляды на отряды.

Наконец отряды белоголовых скрылись из поля зрения Литии, Гархаллокса и Аймана. С вершины Башни Ветров нельзя было увидеть, что происходит под самыми стенами Дарбиона. Королева ждала, когда зазвучит колокол городских ворот, долженствующий возвещать о том, что кто-то вошел в город. Но ночь была тиха.

— Разве ворота закрыты? — обратилась Лития к Айману. — Я ведь приказывала — ворота должны быть открыты до полуночи, чтобы Дарбион мог принять всех, кто ищет зашиты за его стенами.

— Ваше величество, до полуночи еще далеко, и ворота открыты, — сказал сэр Айман. — Никто не осмелится поступить вопреки вашей воле.

— Почему же тогда не слышно колокола?

— Потому что рекруты не вошли в город, — подал голос Гархаллокс. — Это единственное объяснение.

— Не вошли в город? — нахмурилась Лития. — А это еще что значит?

— Никто, кроме вас, ваше величество, не сможет ответить на этот вопрос, — сказал архимаг. — Вы общаетесь с мастерами Училища ближе, чем кто-либо из нас.

— Последнюю неделю мне было не до Училища.

— Тогда… я не знаю, ваше величество, — ответил Гархаллокс. — Они расположились под стенами города. Но зачем?

Тянуть дольше было невозможно. Отправляя послов в Дарбион, Ганас еще раз попытался поговорить с Эрлом. Прежде чем дать окончательный ответ, тот долго молчал, стараясь не смотреть во вспыхнувшие надеждой глаза Орленка. Но все-таки не смог принять окончательное решение. Вернее, не нашел в себе сил озвучить его.

— Нет, — сказал он Ганасу. — Нет, не могу…

Это противоречило всему его существу. Это противоречило всей его жизни, так хорошо и правильно отлаженной с самого начала. Это перечеркнуло бы всю его судьбу, написанную, как он привык верить, золотой кровью богов задолго до его рождения. Эрл Победитель, потомок Древнего Льва, не мог сдаться без боя.

Все изменилось, когда на последнем привале он, устав бродить по лагерю, исколотый неприязненными взглядами марборнийцев, поднялся на холм, высившийся в небольшом отдалении от крайнего костра.

Ночной Дарбион, искрившийся мигающими огоньками, занимал собою половину неба. Очень долго Эрл смотрел на великий город. Понимание того, что именно от него зависит, будет ли и завтра стоять Дарбион или превратится в чудовищную груду залитых кровью развалин, — постепенно входило в его разум.

И еще Лития… Пока Эрл был в плену, он гнал от себя мысли о ней, потому что эти мысли неизменно ввергали его в тоску… В разлуке как-то сразу забылось все плохое, трещина в их супружеской жизни издалека не была видна. Лития снова стала для него родной и любимой…

Он вздрогнул, услышав позади себя переплетающиеся в разговоре голоса. Сумрачный и хрипловатый — сэра Приора. И мальчишески возбужденный, к концу фразы, как всегда, утончавшийся — его величества Ганаса.

Эрл обернулся.

Вместе с Приором и Орленком был еще и Каран. Трое уже заметили его и теперь поднимались на холм.

— Ваше величество, — отрывисто бухал хриплый бас сэра Приора, — неразумно использовать боевых магов в штурме. Дарбион — древний город, его стены пропитаны защитными заклинаниями. Маги только зря потратят силы.

— Да, вы правы, сэр Приор, — соглашался Ганас, — я бы не хотел разрушать Дарбион. Более величественного города нельзя найти на всех землях Шести Королевств. Дарбион строился многие сотни лет, разрушить его — было бы настоящим преступлением.

— Потроха Харана, о чем вы, ваше величество? Это же — гаэлонский город! Не наш! По мне, пусть все города Гаэлона лягут руинами… Сейчас для нас главное — сокрушить Дарбион! А с нашим войском это не такое уж и трудное дело… Магов, ваше величество, лучше использовать в том случае, если штурм не удастся и придется осадить город. При осаде маги о-очень хорошо могут помочь. Пусть на осажденных день и ночь льется дождь из гнили, посмотрим, как они тогда запоют…

Эрл уже знал, что он скажет Орленку. Только вот… Приор… Лучше бы его не было при этом. Эрл повернулся и молча ждал, пока они поднимутся.

— Сэр Эрл, — приветствовал его Орленок. — Неразумно отдаляться от лагеря. После того, что произошло, — очень неразумно, сэр Эрл. Я, конечно, усилил вашу охрану, но…

— Я согласен, — сразу, без долгих подходов, как бросаются в ледяную воду, выпалил Эрл.

Орленок опешил. Сэр Канар первым догадался, что имел в виду король Гаэлона.

— Ваше величество! — воскликнул, сразу начав задыхаться от радости, старик. — Ваше величество! Штурма не будет!

— Это так? — спросил у Эрла Орленок.

— Это так.

— Тьфу ты… — густо сплюнул себе под ноги Приор. — Эх ты ж…

Эрл не смотрел на него. Не мог заставить себя посмотреть на сэра Приора. Орленок вдруг шагнул к Эрлу и порывисто обнял его. Это произошло так неожиданно, что тот едва сдержался от того, чтобы отстраниться. Приор отреагировал на это еще одним плевком. Каран гневно обернулся к нему, но Приор только презрительно цыкнул:

— Я думал, истории о доблестном рыцаре Братства Порога Эрле имеют хотя бы немного общего с правдой…

Лицо Эрла обожгло. Орленок, вовремя сообразивший, что сейчас может произойти, встал между ним и Приором.

— Прекратите, господа! Сэр Приор, я уже предупреждал вас!.. Пока сэр Эрл является моим гостем, пока он не вполне здоров — я беру на себя его право вызова на поединок! Сразитесь со мной, сэр Приор, если имеете желание…

На этот раз генерал не испугался.

— Если имеете желание… — хрипло рассмеялся он. — Если имеете желание…

Он повернулся и начал спускаться с холма. Было слышно, как уже у подножия он снова рассмеялся.

Эрла мутило от стыда и ненависти. Больше всего ему хотелось сейчас догнать Приора, придушить его… освободить от доспехов… медленно и старательно, как ребенок очищает от скорлупы сладкий орех. А потом сделать так, чтобы в теле рыцаря не осталось ни одной целой косточки. Он мог это. Это было ему по силам. Но он почти был уверен, что, умирая, сэр Приор рассмеется ему в лицо. Что ему с того, что он погибнет?! Смерть воина — участь гораздо более славная, чем жизнь предателя.

Предателя?

Но он ведь не предатель. Он спасает не свою собственную шкуру. А жизни многих и многих своих подданных. Великий город, никогда не подвергавшийся позору чужеземного вторжения. Литию, свою супругу… Своих братьев, рыцарей Порога…

Он просто вынужден поступить так, как поступил. Правда же? Если бы он поступил по-другому, все сложилось бы намного хуже…

Он вдруг вспомнил слышанные им когда-то в детстве слова отца, Магистра Горной Крепости Порога сэра Эрла: «На самом деле человек всегда знает, как ему следует поступить. На самом деле человек уверен в своем выборе, но часто не понимает этого. Понимает потом — когда поступок уже совершен. Если выбор был правильным, совесть человека спокойна. Если же нет — ему суждено до конца своих дней мучиться, объясняя себе и окружающим, почему он когда-то поступил так, а не иначе…»

— Пойдемте, сэр Эрл, — прервал его рассуждения радостный голос Орленка. — Ваше решение нужно отпраздновать. Только что вы совершили нечто, чего никогда не забудут ваши потомки…

«Да, — ответил ему Эрл, но не вслух, а про себя. — Никогда не забудут. Имена великих героев люди помнят так же хорошо, как и имена великих предателей».

Но дело было сделано. И идти сейчас на попятный оказалось бы еще хуже.

Через четверть часа в шатре короля Марборна его величества Ганаса Орленка Эрл с жадностью схватил первый попавшийся кубок. Вино… оно сейчас может помочь ему…

Но Ганас мягко остановил его руку.

— Оставьте эту кислятину, сэр Эрл, — сказал он. — Сейчас принесут вино, которое достойно этого великого часа.

Эрл молча отвел королевскую руку и осушил кубок до дна. Генералы марборнийского войска сидели за столом с помятыми, выражающими недоумение и недовольство лицами. Орленок же — сиял. И сэр Каран, глядя на своего племянника, тоже весь лучился от удовольствия.

— А вот и вино! — объявил Ганас.

Полог шатра распахнулся. Но в шатер вошли не слуги. Это был сэр Приор. Мрачно оглядев присутствующих, он тяжко бухнулся на скамью и схватил кубок, оказавшийся перед ним. Видно, и ему, как и Эрлу, требовалось срочно успокоить разбушевавшиеся чувства.

— Ручаюсь, сэр Эрл, — продолжал говорить Орленок, — вам никогда не приходилось пробовать такого вина. Оно — одно из сокровищ моего рода. Пожалуй, главное сокровище. В нашей семье есть легенда, передающаяся от поколения к поколению. Рассказывают, когда-то очень давно на одного из моих предков, славного рыцаря, напали в лесу разбойники. Он сражался храбро, но врагов было много, очень много. В конце концов они одолели его. Но убивать не стали, рассчитывая получить хороший выкуп. Вечером, сидя у костра, они разбирали седельные сумки и нашли небольшой кувшин с молодым вином. Атаман сразу определил, что это не какое-нибудь трактирное пойло, а благородный напиток. Он решил выпить его сам, не деля с товарищами. И выпил целый кувшин… И как только последняя капля упала ему на язык, он выпучил глаза, высунул язык и — разрыдался. Принялся кататься по земле, рвать на себе волосы и страшно выть, прося прощения у всех богов сразу. Будто вдруг внезапно очнувшаяся в нем совесть обрушила на него невыносимую тяжесть всех совершенных им злодеяний. Заливаясь слезами, разбойник освободил моего предка и отдал ему своего коня. Мой предок успел покинуть лагерь разбойников до того, как остальные душегубы окончательно пришли в себя от того неслыханного, что произошло на их глазах. Как стало известно позже, придя в себя, они набросились на атамана и убили его. Но, лишившись предводителя, разбрелись в разные стороны и были переловлены стражей по одному и повешены. Мой же предок вернулся в свой замок и в первую очередь велел привести виноделов. Но те сказали, что вино в этом году делали точно так же, как и во все остальные годы, и ничего необычного в него не добавляли. Тогда предок призвал к себе виноградарей. Но и разговор с ними ничего не прояснил. Прошло время, и рыцарь отчаялся найти ответ на мучивший его вопрос. Как-то он отправился на охоту и по дороге в лес наткнулся на нищую хижину, одиноко стоявшую на берегу реки. В той хижине жил старик-гончар с малолетним внуком. Предок мой умилился, глядя на то, с какой любовью мальчишка помогал своему дряхлому деду собирать в корзину куски глины с речного берега. Рыцарь подозвал к себе обоих, чтобы наградить их. И старик рассказал ему о том, что случилось с ними незадолго до того дня, когда на рыцаря напали разбойники. Рассказал, что, пойдя, как обычно, на берег за глиной, он оступился и упал в реку, едва не захлебнулся, но мальчик вытащил его из воды уже в беспамятстве — и так спас. «Так, да не так», — сказал вдруг мальчик. И дополнил рассказ старика, поведав о том, что, сидя над бездыханным телом деда, он горько плакал, не зная, что делать дальше, взывая к Нэле Милостивой. И пришла какая-то женщина, одеяния и волосы которой светились, будто солнце, — и заплакала вместе с ним. И пролились слезы той женщины на лицо старика, и он открыл глаза и задышал. И встал, и, ощущая в себе небывалые силы, работал весь тот день, и вылепил и обжег немало кувшинов, которые затем отнес в замок и обменял на хлеб. И понял рыцарь, что женщина, явившаяся внуку гончара, была самой Нэлой. И божественная милость, оживившая старика, передалась кувшинам, которые он сделал в тот день. А от кувшинов — и вину, что в них налили… По знакам, которые оставляет всякий гончар, метящий предметы, произведенные им, рыцарь отобрал кувшины с вином, освященным Нэлой Милостивой, — и поместил их в отдельный подвал, ключ от которого хранил у себя. И наказал своим потомкам хранить это вино и пить его только в особых случаях — но малыми кубками, чтобы разум не затуманился. Ибо милосердие разумное — есть дар богов. А милосердие неразумное и безмерное — смертельно опасно. И для того, кто несет его, и для того, кому оно предназначается… Это всего лишь легенда, доблестные сэры, но, как вы знаете, в любой легенде есть толика истины. И древние традиции следует чтить…

Орленок замолчал. Давно уже у стола его стоял, склонившись, слуга, державший в руках небольшой, темный от времени кувшин с запечатанным окаменевшей смолой горлом. Генералы переглядывались друг с другом. Сэр Приор, опустошивший не один кубок за время, пока Ганас рассказывал семейную легенду, даже не пытался скрыть мрачную ухмылку. Генералы смотрели на него с некоторой боязнью.

— Подайте два кубка, — торжественно велел король Марборна.

Его волю исполнили моментально. Ганас взял из рук слуги кувшин. Он попытался снять печать ножом, но она рассыпалась под его пальцами пылью.

— Время, — сказал он Эрлу, будто оправдываясь. — Время влияет на все…

Священнодействуя, Орленок наклонил кувшин над одним из кубков. Вино полилось тягучее и густое, как мед, а по шатру тут же распространился аромат настолько приятный, что граф Нишон причмокнул толстыми губами и, щуря замаслившиеся глазки, проговорил:

— Готов биться об заклад, что в этой прелести и впрямь растворена благодать Нэлы Милостивой…

— Сопливые сказки, — брякнул Приор. — Дерьмо… Настоящее дерьмо!

Это уже переходило все границы допустимого. Кто-то из генералов охнул. Рука Ганаса дрогнула, когда он наливал древнее вино во второй кубок. Но король смолчал, видно не желая нарушать торжественность момента. Поставив кувшин на стол, один кубок протянул Эрлу.

— Выпьемте, сэр Эрл, — сказал он. — Выпьемте за будущее нашей Империи, которая даст новую жизнь всему человечеству!

Он приложился к кубку. Эрл, чувствуя себя под взглядами генералов совершенным глупцом, ожидая, что вот-вот в шатре грянет раскат издевательского хохота, тоже поднес кубок к губам. Прохладная вязкая жидкость смочила его губы. Он не успел сделать и глотка, когда краем глаза уловил резкое движение. Это сэр Приор вскочил на ноги и перегнулся через стол — к нему, к Эрлу. Эрл не сумел вовремя отпрянуть. Приор вышиб кубок из его руки.

Генералы застыли на своих местах. Приор, уперев руки в бока, стоял напротив Эрла и хохотал, закидывая назад голову.

— Он обезумел… — пролепетал граф Нишон, втягивая голову в жирные плечи.

Ганас, опустив опорожненный кубок, смотрел на Приора в изумлении. Сэр Каран, побагровевший до того, что его борода стала еще белее, медленно потащил из ножен меч.

Эрл не мог больше сдерживаться. Он ударил Приора в лицо. Тот, мгновенно захлебнувшись смехом, кувыркнулся назад. И, оказавшись на земле, засмеялся снова.

— Я убью этого пса прямо сейчас! — взревел, тяжело поднимаясь, Каран.

— Его величество! — вдруг тонко взвизгнул граф Нишон. — Его величество!..

Тут закричали-зашумели и прочие генералы, и крики эти спеклись над их головами сплошной пеленою ужаса.

— Это — ты! — выкрикнул Эрл. — Значит, это — ты!

Он рванулся, чтобы перепрыгнуть стол и настигнуть Приора… Но не смог и шевельнуться.

Король Марборна его величество Ганас стоял, опершись о край стола обеими руками, — его тело едва заметно кренилось набок, все, целиком, словно дерево с подгнившим стволом. Лицо Орленка, страшно потемневшее, с налитыми кровью глазами, было неподвижным, но мелко-мелко дрожало от какого-то внутреннего напряжения. Из приоткрытого рта короля вырвался тихий полусвист-полухрип.

Эрл почувствовал, как мышцы всего его тела начало сводить судорогой. И судорога эта была так сильна, что он сразу понял: он утратил власть над самим собою, и нечего даже и думать о том, чтобы произвести хоть малейшее сознательное движение. Он хотел сесть на скамью, но не смог. Хотел пошевелить пальцами — и не ощутил пальцев. Ему даже не удалось повернуть голову, чтобы иметь возможность видеть, что происходит рядом с ним. Он смог бы двинуться только в том случае, если бы кто-то другой приложил к этому усилие. Но разум его тем не менее работал пока ясно и четко. Услышав глухой деревянный стук справа, он понял, что это упало на земляной пол шатра тело Орленка.

— Ваше величество! — закричал сэр Каран. — Что с вами, ваше величество?!..

Эрлу стало трудно дышать. Грудь его сдавило, легкие с каждым мгновением отвердевали все сильнее и сильнее. В голове глухо застучала кровь. Теперь все силы Эрл отдавал тому, чтобы заставить себя дышать. В глазах его проступила чернота, а уши заложило ревущей кровью. Он не видел и не слышал больше ничего… Он лишь старался дышать.

— А ну, молчать всем! — рявкнул сэр Приор, поднявшись на ноги. — Молчать, я сказал!

Вытирая на ходу кровь с рассеченной брови, он быстро подскочил к пологу, приоткрыл его и негромко отдал несколько коротких распоряжений.

— Молчать! — рявкнул он еще раз, и на этот раз приказ прозвучал настолько внушительно, что в шатре затихли все те, кто еще осмеливался обескураженно бормотать. Только первый министр гаэлонского короля, сидящий над телом своего племянника, все всхлипывал и, раскачиваясь, негромко выл.

Впрочем, не все генералы потеряли присутствие духа. Барон Гиош вовсе не выглядел растерянным. Как только упал Орленок, он ответил на быстрый взгляд Приора и, обнажив меч, поднялся со скамьи. Отступил от стола, сосредоточенно наблюдая за четверкой генералов, оставшихся сидеть на своих местах. Когда один из этих четверых украдкой взялся за рукоять кинжала на своем поясе, Гиош клинком меча слегка ударил его по плечу и предостерегающе покачал головой.

— Слушайте меня, сыны Марборна! — Приор говорил раздельно и внятно, слова его были сильны, как летящие морские волны, но, хлеща по испуганным генералам, они оседали пеной хриплой, давно таимой ярости. — Наконец-то свершилось то, чего мы все так долго ждали… Тихо, я сказал! Да, все мы ждали этого, не вздумайте мне прекословить! Мальчишка был хорош, да. Болтал складно… Да так складно, что любого умел убедить… в чем угодно. Умел сделать так, чтобы его полюбили, чтобы пошли за ним. Но в нем не было главного. В нем не было — духа воина! Кто из вас до конца верил в то, что великую Империю можно построить только силою слов? Признайтесь честно — кто? Власть удержится в руках того, кого боятся! Наверняка каждый из присутствующих здесь хоть раз задавал себе вопрос: почему я, имея под своим началом столько опытных бойцов, предпочел не сражаться с Орленком, а присоединиться к нему? А?

— Я… — первым пискнул толстый граф Нишон, — я всю голову себе сломал, пытаясь понять… как это такой славный и храбрый рыцарь… сэр Приор… вдруг взял и уступил зеленому юнцу… Я вот как полагаю, — заговорил он смелее, — вы, сэр Приор, терпели рядом с собой его вели… Орленка до тех пор, пока он был нужен. Давно пора было избавиться от него! Это же всем ясно, что враг — есть враг. И если с ним сюсюкать, он слабиной-то и воспользуется… Чтобы Империю создать, нам нужен не дипломат. Нам нужен настоящий воин! Такой, как вы, сэр Приор!

Онемение понемногу отпускало тело Эрла. Легкие его, ожив, затрепетали. Он глотал и глотал воздух — как умирающий от жажды глотает воду. Раньше он и помыслить не мог о том, какое же это счастье — просто дышать.

Приор откровенно рассмеялся в лицо Нишону.

— Молодец, — сказал он. — Это ты верно заметил: враг есть враг. Тот, кто этого не понимает, никогда не сможет победить… Кто еще желает высказаться? Только, прежде чем раскрыть рты, подумайте хорошенько… У шатра ждут моего сигнала две сотни ратников. Еще пять тысяч будут сражаться на моей стороне и умрут за меня, если вдруг в лагере начнутся неразбериха и резня. И две тысячи всадников сэра Гиоша тоже не будут колебаться — за кого им надлежит сложить свои головы. А сколько верных людей у вас?.. Думаете, ополченцы и наемники ринутся защищать ваши шкуры, когда здесь станет жарко?..

На этот вопрос Приору никто не ответил.

— Ублюдок, — заговорил с пола сэр Каран. — Ты думаешь, никто не узнает о том, что ты сделал? О том, что это ты — отравил короля Марборна. И сэра Эрла отравил…

— Люди знают то, что им говорят, — сказал Приор. — А ты — дурак, старик. Ты еще глупее своего племянника, которого может извинить его молодость. Борода белая, а умом — несмышленыш несмышленышем. Такой, как ты, — еще вреднее, чем открытый враг.

— Его величество нес миру людей величайшее благо! — выкрикнул Каран. — И я верил в него! Весь Марборн в него верил! Такие люди, как он… Он ведь жил идеей своей Империи! Дышал ею!

— Балаболы, — рыкнул в ответ Приор. — И ты, и твой племянничек. Только языком трепать и умеете. Мечтатели ясноглазые, м-мать вашу… Вы — истинные враги Марборна! Такие вот мечтатели задурят головы глупцам и потащат их на верную смерть… Нехитрое дело сманить легковерных за собою… Чего вы добились бы?! А? Гаэлонская знать нам в лицо кланяется, а за спиною плюется и шипит от злобы. Отряды оставляем в каждом крупном городе! А что с теми отрядами будет, когда войска наши подальше отойдут, когда память о нас поутихнет? Перережут ребят гаэлонцы, по одному перережут, в кроватях. Во сне! — Приор все больше распалялся. Глаза его побелели от ненависти, очевидно давно и с трудом сдерживаемой. — И что тогда? А? Ведь это последним тупоголовым троллем надо быть, чтобы не понимать этого! Боятся не слов! Боятся дел! Пуганому псу только плеть покажи — и зубом не щелкнет!

— А мы не хотели, чтобы нас боялись. — Сэр Каран, напротив, говорил теперь медленно и как бы… безразлично. Видно, он знал, что все кончено. — Мы хотели, чтобы люди нас поняли. Разделили нашу идею и работали бы вместе с нами. Во имя всеобщего счастья. Во имя Империи. Когда человек живет не из страха, а во имя чего-то великого — он на многое способен. Не это ли доказал всем нам сэр Ганас? Ты бы, сэр Приор, сумел достичь всего, чего достиг он? Молчишь?.. Не смог бы. Сам знаешь, что не смог бы. И все тут знают. Те, кому не во что верить, — договорил старик, — становятся орудиями в чужих руках. Те, кому не во что верить, исполняют все, что им прикажут, и никогда не размышляют, насколько справедливы эти приказания. Так ведь, сэр Приор?

Что-то странное мелькнуло в глазах Приора. Будто он в тот момент испугался чего-то. Будто старый министр сказал нечто такое, чего он услышать никак не ожидал. Чего он не хотел слышать.

Сэр Приор кивнул Гиошу. Каран увидел это, вздрогнул, опустил голову и зажмурился. Гиош обошел стол, не выпуская при этом из поля зрения сидящих за столом генералов, остановился позади Карана. Поднял меч и опустил его, одновременно резко выдохнув. Каран без звука рухнул на тело короля. Из разрубленной шеи старика несколько раз ударили тугие струи темной крови.

В этот момент Эрл поднял голову. Сил для того, чтобы встать, у него не было. Тело еще отказывалось подчиняться.

Сэр Приор мельком глянул на Эрла. И сразу перевел взгляд на придавленно-тихо сидящих генералов. Вспышка гнева прошла так же мгновенно, как и возникла. Смерть сэра Карана успокоила его.

— Так что скажете, доблестные сэры? — осведомился он.

Генералы молчали. Даже сэр Нишон не нашелся сразу, что ответить. Только по-собачьи преданно смотрел на Приора.

— Тот, кто отсюда выйдет, должен говорить правду, — продолжал Приор. — Чистую правду. Вот какую. Пленный гаэлонский король изменил своему слову и, коварно воспользовавшись добротой его величества, отравил своего спасителя. Мы все набросились на подлого отравителя и скрутили его, чтобы предать казни перед всем славным войском Марборна. Гаэлонец яростно сопротивлялся, даже сумел убить господина первого министра… А его величество скончался сразу. Единственное, что он успел сделать перед смертью, — это назвать имя своего преемника…

— Сэр Приор! — тут же подхватил догадливый Нишон. — Преемник его величества — сэр Приор! Вы то есть…

— И снова молодец, — усмехнулся в его сторону Приор. — Итак, доблестные сэры?..

— Да будет так, — проговорил один из генералов.

Остальные повторили сказанное им. Сэр Нишон выкрикнул это трижды.

— Хорошо, — вздохнул Приор. Он провел ладонью по лицу и поморщился, заметив на пальцах кровь из рассеченной брови. — Теперь все хорошо. Мы подошли к Дарбиону до наступления суровых холодов и сохранили почти все войско. Дарбион не сможет противостоять нам. Скоро он падет. А падет Дарбион — гибель всего Гаэлона станет всего лишь вопросом времени.

Эрл снова попытался подняться. На этот раз ему удалось вползти грудью на скамью. Но руки его соскользнули, и он опять рухнул на земляной пол шатра. Приор кивнул Нишону. Тот выбежал из шатра. Сэр Приор подошел к Эрлу.

— Тебе снова сохранили жизнь, рыцарь, — сказал он. — Боги свидетели, я не собирался убивать тебя… Я даже… начал видеть тебя своим союзником. Я полагал тебя таким же честным воином, как и я сам. Ты вынес себе приговор, согласившись на позорное соглашение с Орленком. Ты не заслуживаешь уважения, как не заслуживаешь и жизни. Тебя казнят на рассвете — чтобы казнь могли наблюдать все славные ратники великого Марборна. Вид твоей крови должен вселить в них силу гнева.

— Честный воин… — выговорил Эрл еще не вполне послушным языком, — занял бы место короля посредством поединка — у тебя была такая возможность. А ты предпочел трусливо отравить его. Почему?

— Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы задавать вопросы? — помрачнев, проговорил Приор.

— Потому что ты — послушное орудие, — сказал Эрл. — Верно подметил сэр Каран…

И снова в глазах Приора мелькнул испуг — какой мелькает в глазах вора перед разоблачением.

— Свяжите его, — отпрянув, приказал сэр Приор. — И покрепче заткните ему рот. Никому из нас не нужно, чтобы он наболтал лишнего.

ГЛАВА 3

Вряд ли кто-то спал этой ночью в Дарбионе. На улицах трещали костры, пылали факелы и большие смоляные светильники на городских стенах — от этого ночь казалась пятнистой, мерцающей, тревожной. Люди бродили по улицам между домами, подолгу останавливаясь у костров, — все больше женщины и старики, сплошь с серыми лицами. Детей почему-то было мало. Люди переговаривались приглушенными голосами, часто оглядываясь и затихая, словно в душе каждого тлела безумная, иррациональная надежда на то, что, быть может, если вести себя тихо, беда пройдет стороной… словно боялись: повысь кто-то голос или засмейся — и их услышат. И то, чего все со страхом ждали, начнется немедленно, прямо сейчас.

Впрочем, немало было и таких, кто горячечной скороговоркой уверял окружающих (а в большей степени самих себя) в том, что все обойдется. Вон, Орленок-то, говорят, ни одного города не разорил. Наоборот, идет по Гаэлону, одаривая каждого встречного-поперечного. Главное — вовремя склониться перед ним. Признать его своим повелителем.

Этим говорунам и верили, и не верили.

Ночь неохотно клонилась к утру, темнота постепенно растворялась в холодном воздухе, а по небу расползались бледно-красные полосы, точно еще невидимое солнце начало уже нагревать небо. Лития в сопровождении генерала Аймана и архимага господина Гархаллокса выехала из дворца. Впереди и позади королевы и ее спутников следовали два небольших отряда конных дворцовых стражников. Следом за замыкающим отрядом поспевали нестройной стайкой тридцать три мальчишки, обряженные в длинные балахоны, подшитые снизу, но с непомерно широкими рукавами. Коротко остриженные головы мальчишек торчали из толстых складок опущенных капюшонов, как птенцы из гнезда. Мальчишки то и дело затевали возню, прыскали смехом, толкались… Невозможно было поверить, что это боевые маги, что это — надежда Дарбиона. Отставая на несколько шагов от мальчишеской стайки, мерно погромыхивал сапогами по мостовой немалый отряд стражников.

Королева ни разу не обернулась с того момента, как процессия выехала из Дарбионского королевского дворца. Но даже и не видя обреченных на заклание детей, она все же слышала их смех, их беспечные крики. И от этого смеха уныло скребло у нее в груди, под кожей, под плотью, под ребрами, в самой глубине…

Но она уже сделала выбор. И отступать было нельзя. Оставалось только крепиться. И не смотреть назад, не оглядываться.

На Ярмарочной площади перед главными Королевскими воротами города выстроились отряды защитников Дарбиона. Здесь их было немногим более двух тысяч: в основном ополченцы из горожан и мужиков окрестных деревень. Очень немногие имели на себе сколько-нибудь приличные доспехи — нагрудники, панцири или шлемы (все, что нашлось в дворцовом арсенале), большинство было облачено в плотные кожаные куртки с редкими металлическими вставками. Отряды, составляющие в общей сложности такое же количество ратников, расположились близ других двенадцати городских ворот. Эти были снаряжены еще хуже.

Завидев Литию, капитаны отдали приказы, и ратники приветствовали свою королеву — вразнобой и как-то испуганно. Многие из ополченцев впервые держали в руках мечи, копья и щиты. Многие впервые видели королеву. Кто-то из ратников от волнения не удержал в руках щит, и щит неожиданно громко зазвенел, ударившись о мощенную крупным камнем землю.

— Вояки… — качнувшись в седле, пробурчал сэр Айман.

Лития посмотрела на него, но ничего не сказала.

Натужно и пронзительно заскрипел ворот. Отрывистое лязганье громадных цепей напомнило королеве собачий лай. Створки ворот, неохотно скрипя, медленно растворились — и в город, на освещенную кострами многолюдную площадь, хлынула извне стылая, подсиненная холодным ветром темнота.

Колыхнулось пламя костров, зашипели искрами поленья. На мгновение на площади стало светлее, но потом — снова темно. Еще темнее, чем было до этого.

В тот момент Лития ощутила ворвавшуюся в Дарбион темноту вполне физически — словно громадного призрачного зверя. Она вздрогнула и непроизвольно сжала крепче поводья.

Должно быть, то, что почувствовала она, почувствовали и все, кто находился на площади. Стало очень тихо. Даже мальчишки-маги притихли.

Ворота не стали открывать полностью. Гулко бухнул опущенный через ров с замерзшей водой узкий мост.

— Вперед, — скомандовала королева.

И процессия двинулась вперед.

За воротами тоже горели костры. И между кострами проворно сновали легко одетые безоружные люди. Их было на первый взгляд — не более пяти-шести сотен человек. «Старшие рекруты, — поняла королева, — два выпуска Училища. Новичков, не закончивших еще обучение, здесь нет… Они остались на Грязном дворе и на хуторах. Продолжать заниматься тем, чем занимались и раньше, — учиться и работать…»

Услышав смех, Лития удивленно вздернула брови. Королева повернулась туда, откуда он доносился. Она увидела рекрута Бараца, знакомого ей по поискам банды Барака Бочки. И рекрут увидел ее, — широко улыбаясь, он вскинул обе руки. А потом оглушительно свистнул.

Но и без этого сигнала остальные рекруты заметили королеву и ее свиту. Со всех сторон полетели приветственные возгласы. Королева со своим сопровождением въезжала в лагерь Училища, разбитый под стенами Дарбиона, — и все больше в ней укреплялось странное чувство, что она вдруг попала в совершенно другой мир.

Здесь люди не бродили бесцельно и придавленно, но деловито и ловко занимались каждый своим делом. Кто-то налаживал какое-то варево в громадных котлах над кострами, кто-то ломал ковриги хлеба, возвышавшиеся башней на постеленном прямо на снег плаще, и выкладывал из кусков еще одну башню на другом плаще, кто-то тащил вязанки хвороста, кто-то, гогоча, растирал снегом голую грудь. Поодаль от костров большая группа — около двух сотен человек — занималась каким-то не совсем понятным делом. Оглашая холодный воздух дружными громкими выкриками, они поднимали руки и ноги, прыгали, перекатывались по снегу, наносили удары по невидимому противнику — и все это проделывали с удивительной одновременной слаженностью. Группа чуть поменьше — на другой стороне лагеря — была погружена в не менее странное занятие: рекруты возились с какими-то палками. Рядом с ними темнели в расцвеченных предутренних сумерках громоздкие возвышения, которых не было еще вчера.

Здесь словно и костры горели ярче. И люди были совсем другими, чем за городскими стенами: подвижными, румяными, переговаривающимися бодро и весело. Словно нависшая над городом чудовищная угроза их никак не касалась. Словно они не имели и понятия о ней. Чем-то эти люди неуловимо напоминали мальчишек в просторных балахонах магов, идущих следом за ней.

— Что они делают? — прозвучал рядом голос Аймана.

— Продолжайте движение, — приказала королева, — у нас не так много времени. Я сейчас…

Оторвавшись от основной процессии, Лития подъехала ближе к этим… с палками… Темные возвышения оказались аккуратно сложенными подобиями поленниц, где роль поленьев играли очень длинные шесты и кучи молодых деревьев с обрубленными ветвями. Рекруты вытаскивали из вороха сучковатых и тонких древесных стволов по одному — и обстругивали их ножами, превращая в ровные шесты. Затем шесты передавались тем, кто обрабатывал их мерзлым песком, снимая все неровности и шероховатости, после чего шесты укладывались в «поленницы».

Лития поймала себя на том, что внимательно смотрит по сторонам, выискивая среди множества людей одного…

Невесть откуда перед королевой вырос мастер Оттар. Северянин в одной руке держал громадный кусок хлеба, а в другой — кружку, из которой поднималось густое облако пара.

— Рад видеть вас, ваше величество! — поклонившись, жизнерадостно поздоровался он.

— Мастер Оттар, — кивнула ему Лития. — А где?.. Где остальные мастера?

— Мастер Кай отлучился во дворец. Не знаю точно зачем, я не спрашивал, некогда было.

— Во дворец?..

— Ага. Они с братом Гербом говорили что-то о каком-то древнем свитке… А старший мастер Герб проводит утренние упражнения. Желаете, чтобы я нашел их? Или… — Оттар с простоватой хитрецой игранул бровями, — кого-то одного из них?

— Нет, нет, — чуть поспешнее, чем следовало бы, отозвалась Лития. — Достаточно того, что и вы здесь. Мастер Оттар! Разве вы не знаете, что на рассвете войско Марборна пойдет на штурм города?

— Знаем, — охотно подтвердил северянин. — Как не знать. Мы ж не глухие и не слепые… И не дураки.

— Почему же вы здесь? Вы должны укрыться за стенами.

— Укрыться? Зачем это еще?

— Ведь рекруты Училища не будут участвовать в битве…

— Конечно, не будут, — сказал Оттар и даже слегка усмехнулся такому нелепому предположению, — рекруты Училища не сражаются с людьми.

— Тогда почему вы здесь?

— А вы-то, ваше величество!

— Что — я?

— Наш Долг, — принялся разъяснять Оттар, — велит нам защищать нашу королеву. Вас то есть.

Он замолчал, посчитав сказанное достаточным. Королева вздохнула.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Я вернусь в город до начала штурма, мастер Оттар.

— Ага, — кивнул верзила, — знаю.

— А вы, кажется, не собираетесь последовать моему примеру.

Оттар захлопал глазами. Судя по его виду, теперь он ничего не понимал.

— А чего нам следовать-то?.. — пожимая плечами, проговорил он. — Мы вас от кого должны защищать? От марборнийцев, верно? Так они же не по ту сторону стены. А по эту.

— Не понимаю… — повторила Лития.

— Ваше величество! — услышала она призывный оклик.

К ней подъехал сэр Айман.

— Ваше величество, — сказал он, — господину архимагу требуется поговорить с вами. Пора начинать, ваше величество, время не ждет.

— Да, — встряхнулась королева.

Она кивнула Оттару, тут же почтительно склонившему голову, и ударила каблуками коня.

Лагерь марборнийского войска гудел растревоженным ульем. Весть о том, что пленный король Гаэлона отравил Ганаса Орленка, разлетелась по лагерю в мгновение ока. Если кто-то из простых ратников и был недоволен политикой своего короля по отношению к вражескому государству, то, узнав о случившемся, моментально об этом своем недовольстве забыл. Чужак посягнул на наше — так воспринималось это убийство. И посягнул вероломно, коварно, подло. Как пощаженный на охоте волчонок, взятый в дом и до времени притворявшийся милым щенком, вдруг, выбрав момент, впивается в горло прилегшему отдохнуть охотнику. Об Орленке плакали, искренне и не скрывая слез.

Сэр Приор рассчитал правильно. Трем четвертям марборнийцев, проведших столько времени в военном походе, еще ни разу не представилась возможность напоить свой меч кровью. Одуревшие от скуки ратники, вынужденные только тоскливо пожирать глазами вражеские города и села, вместо того чтобы всласть покуражиться, — наконец-то дали выход давно копившейся злой буйной силе, раньше лишь изредка выплескивавшейся в драках между собой, тайных пьянках и ожесточенной игре в кости.

Связанного по рукам и ногам Эрла отволокли на тот самый холм, где состоялся последний его разговор с Ганасом. Около двух десятков воинов с обнаженными мечами плотным кольцом стянулись вокруг пленника — они не столько стерегли гаэлонского короля, чтобы тот не попытался сбежать, сколько охраняли его от лезущих к нему со всех сторон обезумевших от жажды крови ратников.

— Дайте его нам! — орали марборнийцы. — Дайте, мы сами ему потроха выпустим!

— Надо было его там, на равнине, кончать!

— Его величество отравил, сука драная!..

— Все они, гаэлонцы, паскудные твари! Все они только и ждут, как бы нож в спину всадить!

— Или отраву всыпать в вино!..

— Подлюки, мрази, шлюхины дети!

— Ну, теперь всем им кранты… Всем! Всем! Плакать будут! Кровью булькать!

— И господина министра не пожалел, паскудина!

— Да что пожалел — сэр Каран смерть славную принял, геройскую…

— Эх, его величество-то не уберегли…

— Дайте его нам!!

— Отлезь, дурной! — рявкали псами приставленные к Эрлу стражники. — Не велено пока трогать, не поняли, что ли? А ты чего? Куда прешь, морда? По башке дать? Дам, допросишься…

Если уберечь пленника от немедленного растерзания у стражников худо-бедно получалось, то укрыть его от непрерывно летевших комьев земли, камней и кусков конского и человеческого дерьма они даже не пытались. Волосы Эрла спеклись от крови и подтаявшей грязи, облепили голову так, что не видно было лица. Его пытались поставить на колени, но связанные ноги не позволяли ему стоять. Когда он в третий раз повалился на бок, его так и оставили лежать. В предутренних потемках короля почти не было видно.

Сэр Приор с сэром Гиошем стояли у подножия холма. Остальные генералы скучковались чуть поодаль от этой пары — растерянно переговаривающиеся вполголоса, они напоминали остатки овечьей отары, накануне сильно потрепанной волчьей стаей. Почти все ратники сэра Приора были стянуты в эту часть лагеря, и генералы прекрасно понимали: чуть только они дадут Приору повод усомниться в своей лояльности по отношению к нему, новоявленному преемнику Орленка, — они задержатся на этом свете ровно столько, сколько пожелает Приор.

— Пора кончать с гаэлонцем, — проговорил Гиош. — Скоро рассветет, нужно выводить войска на позиции.

— Погоди… — не отрывая глаз от беснующейся толпы, сказал Приор. — До рассвета еще больше часа, и марши на позиции отработаны достаточно хорошо. Осадные орудия поставлены на колеса, кони запряжены.

Кажется, он наслаждался происходящим. Ему хотелось подольше продлить эти минуты.

— Не в том дело, сэр Приор, — сказал Гиош. — Черни нельзя давать бушевать вволю. Особенно черни, у которой в руках клинки. Важно вовремя направить их гнев в нужное русло.

— Необязательно меня учить, — огрызнулся Приор. — Чернь… Это не чернь, это — воины. С такими, как они, я с детства одним плащом укрывался и из одной миски хлебал.

Гиош помолчал немного и сменил тему разговора.

— Орленка-то… — сказал он, — не скоро еще забудут в Марборне. Мало пожил, много совершил. Не успел дурным себя запятнать. Да и в Гаэлоне, — удивленным голосом озвучил он неожиданно пришедшую в голову мысль, — тоже не скоро забудут. На два королевства героем станет. — Поняв, что его снова понесло не туда, Гиош поспешил заткнуться.

Но Приор уже хмурился, обернувшись в его сторону.

— Если ты считаешь, — веско произнес он, — что ты сильно отличаешься от этих… овец, — он, не церемонясь, указал рукой по направлению к генералам, — ты очень ошибаешься. Я выбрал тебя, потому что ты похож на мужчину немного больше, чем они. Потому что ты хотя бы понимал, что путь, избранный Орленком, в конце концов привел бы Марборн к гибели… — Он чуть помедлил, потом договорил: — Не разочаровывай меня, сэр Гиош. Ты хорошо показал себя там… в шатре. Поэтому я прошутебя — не разочаровывай меня. Не могу же остаться совсем один. Среди размякших от сытной мирной жизни баб, которые почему-то считают себя рыцарями. Докажи мне свою преданность, и я щедро отблагодарю тебя. Ты станешь вторым лицом в моей Империи, если покажешь себя должным образом.

Сэр Гиош очень серьезно ответил:

— Да, сэр Приор.

Протолкавшись через орущую толпу, вниз по холму к ним сбежал один из стражников. Страж был растерян.

— Милорд… — запинаясь, проговорил он. — Гаэлонец, кажись, того… Ему много и не надо было — только-только из Темного мира выкарабкался, а тут…

— Чего — того? — резко спросил Приор.

— Ну… едва дышит. Я кляп вытащил, чтобы ему полегче было, а он… похрипел немного и смолк… Может, и не дышит уже… Не поймешь, орут ведь все…

— Потроха Харана! — выругался Приор. — Я думал, что рыцарь Братства Порога окажется крепче. Ладно, если потребуется, я казню его уже дохлого… Иди обратно!

Приор подозвал к себе ожидавшего неподалеку оруженосца, отдал ему приказ. Через четверть часа подоспевшие ратники очистили холм. На холме остались только скрюченное тело Эрла и пятеро устало отдувающихся стражников. По живому коридору между двумя рядами ратников сэр Приор и сэр Гиош поднялись на холм.

Приблизившись к Эрлу, Приор пнул его ногой. Пленник чуть шевельнулся. Гиош с готовностью склонился над связанным, приложил ухо к его груди.

— Вроде живой, — сказал он, выпрямившись. — Живой, точно…

— Развяжите его, — велел Приор стражникам.

Пока они срезали веревки с безвольного под их руками тела, сэр Приор выступил вперед и поднял вверх руку.

Гудящий лагерь стал понемногу утихать.

— Подданные великого Марборна! — вскричал Приор, когда гомон начал распадаться на отдельные голоса. — Воины великого войска! Слушайте меня, избранного последней волей его величества Ганаса Осагского по прозвищу Орленок!

Тут стало совсем тихо.

— Все вы знаете, что произошло, — продолжал Приор. — Скорбь наша безмерна, воины, но времени, чтобы горевать, нет. Да воины и не горюют. Да! Воины — мстят!

Чудовищный рев, в котором мешались восторг и кровожадный гнев, заглушил его голос. И Приор ненадолго замолчал, поняв, что лучше переждать. Но, чуть только рев пошел на убыль, он завопил снова:

— Его величество был милостив к Гаэлону! Да! Безмерно добр и милостив! И чем же отплатил его величеству Гаэлон?! А? Он убил его! Предал и убил! Да! И что же теперь, спрашиваю я вас? Что теперь?!

Толпа снова всколыхнулась ревом.

— Я отдаю вам Гаэлон, воины! — крикнул Приор. — Гаэлон — ваш! Будет чем справить тризну по нашему королю! Сердце Гаэлона лежит перед вами! Обнаженное сердце! Разорвите его на куски! Сожрите его! И выпейте кровь! Врагов надо уничтожать, воины! Что устоит перед нашим праведным гневом? Мы разнесем Дарбион на куски! Да! Пусть никого не останется в живых! Но сначала…

Повинуясь знаку Приора, стражники подняли развязанного Эрла. Приор взглянул на короля Гаэлона. Окровавленный и грязный, он представлял собою жалкое зрелище. Губы его беззвучно шевелились, а глаза были полузакрыты.

«Да он в бреду, — подумал Приор. — Бредит… Или, может быть, молится…»

Преемник Орленка отступил в сторону и кивнул Гиошу. Тот достал из ножен меч. Звуки, которые издавала толпа, теперь изменились. Ратники войска Марборна, не переставая орать, стали бить оружием по щитам. Мечи, топоры и боевые кирки зазвенели о щиты так, что, казалось, начинавшее светлеть небо вот-вот лопнет. Пойдет извилистыми черными трещинами и обрушится градом осколков на землю.

Эрла поставили на колени, усадили задом на пятки. Отпустили. Он качнулся, но не упал. Король не переставал что-то шептать.

— Отрубишь ему голову, — сказал Приор Гиошу. — Отдашь ее мне.

— Да, — сосредоточенно отозвался тот, поигрывая мечом.

Он примерился, несколько раз пробно размахнулся. Но Эрл вдруг дернулся. И неожиданно легко поднялся на ноги.

Гиош отшатнулся.

— Что за дерьмо?.. — прошипел сквозь зубы Приор.

В эту ночь все шло так хорошо, так складно. Так хорошо, как никогда в его жизни. И это последнее судорожное движение обреченного разозлило его. Он метнулся к Эрлу, схватил его за плечи, стремясь усадить обратно.

Король поднял голову. Губы его еще двигались, шепча, но глаза были открыты. И взгляд короля Гаэлона поразил Приора. Взгляд этот не был задурманен болью, последствием отравления или страхом. Взгляд был тверд и осмыслен.

— Потроха Харана… — пробормотал Приор.

Губы Эрла замерли. Затем до крайности изумленный Приор увидел, как Эрл раскрыл рот. Сноп дымного пламени вырвался изо рта, далеко отшвырнув Приора. Все, кто находился на холме, инстинктивно пригнулись. А спустя мгновение тело Эрла превратилось в огромный факел, и вокруг стало светло, как летним днем. Еще через мгновение от этого факела во все стороны плеснуло ослепительными волнами жидкого пламени. Волны эти хлынули с холма, прокатились по всему лагерю, захлестывая марборнийцев, — и вопящих от ужаса, и тех, кто ничего еще не успел сообразить.

А потом лагерь окутало плотной пеленою непроглядно черного дыма.

— Они не торопятся, — проговорил Гархаллокс, встревоженно глядя на юг, туда, где поблескивали огоньки далеких марборнийских костров. — Странно… Скоро рассветет, а они все еще не выступают… Очень странно.

— Смотрите! Смотрите! — дико вскричал вдруг генерал сэр Айман.

На горизонте полыхнула бесшумная вспышка. Небо осветилось красным, как высокий потолок безразмерно громадного зала. На заснеженное поле, разделяющее Дарбион и лагерь войска Марборна, упало множество необычайно длинных теней.

Вспышка угасла. Тени исчезли, и на поле снова легла серая предутренняя полутьма.

Королева перевела дыхание. Мальчишки, рисовавшие на земле диковинные знаки, сыпя на снег разноцветные порошки, разразились взволнованными криками.

— Тише! Тише! — морщась от этих криков, успокоил их Гархаллокс — совсем как папаша многодетного семейства успокаивает расшалившихся сыновей (именно это неприятное сравнение пришло в голову Литии). — Не прерывайтесь! Продолжайте!

— Что это было? — спросила королева.

— Не знаю, — покачал головой архимаг. — Не могу понять…

Он ненадолго прикрыл глаза, точно прислушиваясь к чему-то. И снова покачал головой.

— Такой эффект… — сказал он, — обычно дает очень мощное заклинание. Чрезвычайно мощное. Но я почти не чувствую всплеска магической энергии — так, совсем немного… Странно. Опять странно. Постойте, ваше величество! Это заклинание явно принадлежит к Сфере Огня. Это похоже на… Да, кажется, я узнал заклинание. Это — Пылающий Хохотун! Не совсем удачно написанное и оттого довольно редко применяемое заклинание. При его произнесении трудно рассчитать силу Огня, поэтому в большинстве случаев сильно страдает сам заклинатель. Хохотун поднимает шторм пламени, мощный, но чересчур скоротечный, чтобы нанести хоть сколько-нибудь серьезный вред. Если кто-то и рискует сгореть, так только тот, кто это заклинание произносит. В древности оно использовалось в арсенале боевой магии, когда нужно было ослепить противника. Но его признали малоэффективным. До недавних пор им баловались бродячие маги-неучи, развлекающие крестьян… Зачем марборнийцам понадобилось произносить Хохотуна? Прямо в лагере? Если таким образом они пытались отвести нам глаза — это у них не вышло. Да и глупо было бы предполагать, что выйдет…

Королева оглянулась — она и сама не поняла, что заставило ее сделать это. От городских стен, под которыми деловито суетились рекруты Училища, к ним шел какой-то человек. Шел быстро, но не спешил. На таком расстоянии в тусклых сумерках совершенно невозможно было разглядеть его лицо… Тем более что, кажется, голову человека прикрывал шлем…

— Быстрее, быстрее! — строго покрикивал Гархаллокс на своих мальчишек. — Торопитесь! И запомните, когда я начну ритуал — боги вас упаси сделать что-нибудь не так! Что бы ни произошло, что бы ни случилось, не сходите с ваших мест и не прекращайте читать заклинания! Пусть земля перевернется! Пусть я… превращусь в рыгающего зеленым дымом гигантского осла… — После этих слов мальчишки дружно засмеялись. — Не сходите с места и не останавливайтесь!

Королева вспомнила слова, которые слышала не так давно: «Людей, с которыми общаешься давно, часто и близко, узнать очень легко… Даже в полной темноте и на любом расстоянии».

Она узнала этого человека.

Это был сэр Кай, рыцарь Болотной Крепости Порога, мастер Королевского Училища. Облаченный в полный боевой доспех, он шел к ней.

Дым, жирный и тяжелый, развеивался неохотно, словно цеплялся за землю, за скорчившихся на ней кашляющих людей черными длинными когтями.

Приор поднялся на ноги и первым делом ощупал себя. Кажется, цел. И даже не ранен. И даже не обожжен. Сбоку от него возник Гиош, перемазанный копотью с ног до головы. На черном лице белели только глаза и зубы. Увидев его, Приор полностью пришел в себя.

— Где он? — зарычал генерал.

Гиош по-дурацки закрутился на месте. Толкнул стражника, ошалело пялившегося в никуда.

— Н-нет… — промямлил Гиош. — Нет его… Сбежал.

— Сбежал, — скрежетнул зубами Приор.

Он ударил Гиоша в перепачканное лицо. Тот полетел с ног и, оказавшись на земле, заскулил.

Напрасно Приор сорвался на нем. Разве Гиоша следовало винить в том, что произошло? Нет, это он сам виноват. Как он мог забыть о том, что всякий рыцарь Братства Порога — не только искусный воин, но еще и опытный боевой маг? Потроха Харана! Сиськи Нэлы! Так опростоволоситься!

— Вставай! — рыкнул Приор Гиошу. — Чего валяешься?..

Вершина холма была уже свободна от дыма. А внизу дым стлался извивающимися, постепенно светлеющими полосами. Ратники поднимались на ноги, недоуменно оглядывали себя и товарищей. Никто не голосил. Все были ошарашены: и внезапной ужасной вспышкой пламени, и тем, что она никому не нанесла вреда.

— Воины великого Марборна! — хрипло выкрикнул Приор, не имея понятия о том, что он сейчас будет говорить. Нужная мысль послушно возникла в его сознании, как только он закончил первую фразу. — Воины великого Марборна! На ваших глазах свершилось возмездие небес! Светоносный Вайар сам покарал нечестивого убийцу! Ибо человеческой казни для этого мерзавца было недостаточно! Светоносный Вайар испепелил гаэлонца!

Он взял паузу, ожидая, что ратники заполнят ее согласными возгласами. Но этого не произошло. Только несколько разрозненных голосов взлетели к небу, на котором уже разгоралась заря.

— И это значит, что боги благословляют нас! — удачно нашелся Приор. — Боги направляют наши клинки! Боги оберегают нас!

На этот раз ратники поддержали его. И через несколько мгновений Приор улыбнулся, услышав, как растет и крепнет воющий рев толпы. Он взял за плечо Гиоша.

— Чтобы через четверть часа войска были построены, — прошипел он в лицо, черноту которого пересекала тонкая ниточка крови, тянущаяся из разбитой переносицы. — Выступать по моему сигналу. Все понял?

— Да… Да, милорд, — выдохнул сэр Гиош.

Сначала мелко-мелко задрожала земля — и снег, покрывающий ее, задвигался, словно под ним зароились тысячи перепуганных зверей. Потом небо, мутно-серое в вышине и раскаленно-красное по краям, стало темнеть и будто бы опускаться все ниже и ниже.

Мальчики, стоящие внутри замкнутых диковинно-изломанных фигур, нарисованных на снегу рассыпанным порошком, тянули дикий заунывный мотив, от которого пахло пылью и древними камнями. Снег бугрился бесчисленными волнами, но въевшийся в него порошок держался крепко — и диковинные фигуры не изменяли своих очертаний.

Гархаллокс стоял чуть поодаль. Он молчал, возвышаясь над мальчишками, но обеими руками выписывал в воздухе какие-то знаки.

Небо уже почернело совершенно. Но в поле не стало темнее. Напротив — сделалось светлее. Свет удивительным образом поднимался из-под земли — как пар.

По небесной черноте пробежала первая тонкая молния. Кони под королевой, генералом Айманом и стражниками забеспокоились, начали ржать, как-то необычно изгибая длинные шеи, точно старались повернуть головы, чтобы поглядеть на небо — что же там такое творится.

— Не лучше ли вернуться в город, ваше величество? — просипел, едва сдерживая своего коня, генерал Айман. — Мне кажется, здесь становится опасно…

— Возвращайтесь, сэр Айман, — разрешила Лития. Не отрываясь, она наблюдала ритуал, проходивший всего в паре десятков шагов от нее. — Забирайте своих людей и возвращайтесь.

— Но… как же вы, ваше величество? — обескураженно спросил Айман.

— Я? А чем ваше присутствие может мне помочь?

— Ну, мы ведь… — смешался генерал, — мы должны оберегать вас, нашу королеву… Это наш долг, и…

— Не беспокойтесь, — сказала Лития, — тот, кому я могу доверить свою охрану, уже здесь.

Айман обернулся (конь под ним взбрыкнул, едва не сбросив его) и увидел Кая, широко шагавшего к королевской свите.

— Действительно, — проговорила Лития, — вам нечего здесь делать… Не надо было вас и тащить сюда, — мысленно добавила она.

— Но, ваше величество…

— Возвращайтесь в Дарбион.

— Если такова ваша воля… — с плохо скрываемым облегчением начал генерал, но Лития перебила его:

— Такова моя воля. А я… я должна быть здесь. Я должна увидеть все это.

Генерал явно не понимал, что говорила ему королева. Да она и не стремилась к тому, чтобы он ее понял. Она говорила для себя:

— Я должна. Эти мальчишки… Если я не увижу, как они… я так до конца своей жизни и не пойму… в полной мере, чтоя совершила. А это будет еще хуже, чем… если бы я не видела…

Айман проорал приказ и развернул своего коня. Тем временем Лития спешилась. Держа коня под уздцы, она повернулась к Каю и стала ожидать, пока он подойдет на такое расстояние, когда можно будет говорить с ним, не повышая голоса.

Лицо болотника в темной глубине открытого забрала было каким-то… остро-сосредоточенным. Такого выражения Лития у него еще никогда не видела.

Воздух над полем заискрился. Он вдруг стал многослойным, окружающий пейзаж преломлялся в нем в призрачные, едва уловимые глазом причудливые картины. И пение мальчиков тоже начало изменяться. Слова, уже произнесенные, не истаивали в воздухе, а продолжали звучать; повторяясь снова и снова, на них наслаивались новые слова, и этот звуковой ком все рос, заполняя собою пространство.

Движения Гархаллокса ускорились. Сам он стоял, не шелохнувшись, но очень странно было смотреть на его руки, стремительно мелькающие и неестественно — против всех законов человеческой анатомии — извивающиеся.

Откуда-то издалека прокатилось глухое ворчание грома.

— Мастер Кай, — проговорила Лития, шагнув навстречу болотнику, — что привело вас сюда и почему вы в доспехах?..

Кай прошел мимо королевы, едва посмотрев на нее. Она оторопела на несколько мгновений. Болотник шел туда, где на разрисованном снегу проводился ритуал.

— Кай! Мастер Кай! — крикнула Лития вслед болотнику.

Кай не ответил. С лязгом он вытащил из ножен меч. Неправильной формы багровый клинок угрожающе сверкнул под светом полыхнувшей на черном небе молнии. Кай шел прямо к Гархаллоксу.

Кажется, королева поняла, что сейчас произойдет.

— Остановись! — крикнула она, бросаясь следом за рыцарем.

Лития не успела.

Болотник воткнул клинок в спину Гархаллоксу. Архимаг дрогнул и замер с занесенными над головой руками. Когда Кай рывком высвободил меч — из раны плеснул фонтан крови. Гархаллокс качнулся… и упал ничком.

Королева остановилась, не веря своим глазам. Мальчики не заметили, что архимага уже нет с ними. Они продолжали тянуть заклинания.

Кай стряхнул кровь с клинка и бросил меч в ножны. И только тогда повернулся к Литии.

— Приветствую вас, моя королева, — спокойно улыбнулся он.

— Что вы сделали? — простонала Лития. — Что… ты сделал?..

— Убил Тварь, — голосом, которым сообщают о малозначащем событии, ответил болотник. — Ваша воля исполнена, ваше величество. Я нашел и уничтожил тайного врага, того, кто изнутри грыз Дарбион, подрывая его силы.

— Тварь? Враг? Это же господин Гархаллокс…

— Не имеет никакого значения, как Тварь называет себя.

Королева прижала ладони к щекам.

— Что взбрело тебе в голову? С чего ты взял, что архимаг — Тварь?

— Если таково ваше желание, я дам ответ на этот вопрос, ваше величество, — сказал Кай.

Мальчики смолкали один за другим. Они не смотрели на неподвижное тело, под которым темной кровью пропитывался снег. Не смотрели на болотника и на королеву. Глаза мальчиков были пусты. Мальчики покачивались в такт друг другу, словно колосья под ветром. Больше никто не управлял их разумом, но разум их до сих пор был несвободен. Один из маленьких магов вдруг дернулся, несколько раз крупно моргнул — уперся взглядом в окровавленный труп — и раскрыл рот в безмолвном крике. Но не крикнул и не попытался убежать, должно быть вспомнив строгий наказ Гархаллокса. Просто стоял, часто дыша.

— Говори… Говорите, мастер Кай, я жду, — произнесла королева.

— Как будет угодно, ваше величество, — готовно согласился Кай. — Постоянно работая с крикунами и всеми теми, кто видел тайного врага Гаэлона, я в конце концов полностью определил для себя его облик. Это произошло неделю назад: я понял, что образ, сложившийся в моем сознании, и образ господина Гархаллокса — неотличимы друг от друга.

— Этого не может быть, — твердо проговорила Лития. — Этого никак не может быть. Гархаллокс — человек Долга. У него нет никаких причин вредить нам. И уж тем более он никогда и ни за что не поддался бы на посулы Высокого Народа. Истинная сущность эльфов ему хорошо известна. Почему вы не поделились со мною своими сомнениями, сэр Кай? Почему вы не сделали этого?!!

— В своих рассуждениях я шел тем же путем, что и вы, ваше величество, — сказал Кай. — Человек Долга не может быть Тварью. Я выполнял вашу волю. Я искал врага. Мне нужно было больше узнать о Гархаллоксе, мне нужно было узнать о нем все. Я задал себе вопрос: кто такой Гархаллокс? И я должен был получить полный и обстоятельный ответ на этот вопрос. Потому что так велит Кодекс рыцарей Болотной Крепости Порога. Первое, что я сделал, это — начал изучать то дело, которым он был занят последнее время. Ритуал Каратель Вероломных.

— Откуда вы узнали о ритуале? — не смогла сдержать изумления королева. — Это держалось в строжайшем секрете!

— Я умею видетьи слышать, ваше величество. Я знаю все, что происходит во дворце.

— Но… Но… И что же дальше?

— Один из потомков великого Тамаза — именем Ралан — сумел скрыться от кровожадной семьи Ангора и ее приспешников, — заговорил Кай немного нараспев. — Поселившись в скальной пещере, остаток жизни он посвятил тому, чтобы усовершенствовать ритуал Каратель Вероломных. Ибо ритуал, проведение которого не достигает цели, — не может быть совершенен. И после долгих поисков открылось ему, что можно сделать так, чтобы тридцать три мага остались невредимы. Но в таком случае эти маги должны быть возрастом не более и не менее тридцати трех лет. И тогда заплатить жизнью должен был тот, кто проводит ритуал. Каратель Вероломных непременно требовал крови…

— Откуда вы узнали это?

— Из того же свитка, из которого о ритуале узнал Гархаллокс.

— Но… — обескураженно произнесла королева, — мне он этого не говорил. Он говорил, что цена успешного проведения Карателя Вероломных — жизни тридцати трех магов… детей…

— Значит, он обманул вас, ваше величество, — констатировал Кай. — Вернее… сказал не все.

Королева надолго замолчала.

— Не понимаю… — тихо выговорила она. — Не верю… Он ведь… человек Долга… Он всю свою жизнь посвятил служению во имя человека…

— Тот, кто предпочитает жертвовать не собою, но другими — во имя какой угодно цели, не может быть человеком Долга, — ответил болотник. — Потому что Долг велит — оберегать людей. Следовательно, тот, кто выдает себя за Гархаллокса, — уже не Гархаллокс.

— Что? — непонимающе наморщилась Лития. — Что это значит?

— Что это значит?.. — повторил Кай, внимательно глядя на королеву. — Неужели вы до сих пор не понимаете, ваше величество? Человек Долга — это человек, полностью осознавший себя — Человеком. Это — настоящий человек. Он не может поступать вопреки своему Долгу даже в мелочах. Просто не может, ваше величество. Уже не может. Не в состоянии сделать это. Кувшин, обожженный на огне, никак не способен снова стать сырой глиной, из которой можно заново лепить что угодно. Тот, кого мы считали Гархаллоксом, — не Гархаллокс.

Тело на окровавленном снегу шевельнулось. Оно начало изменяться.

Приор прекрасно понимал, что с налету Дарбион не взять. Любая атака разобьется о стены великого города, как морская волна о скалу. В первую очередь следовало окружить город, затем под прикрытием ратников подвести под стены осадные орудия. А потом долго вести непрерывный обстрел, чтобы смести со стен защитников и ослабить оборонительные укрепления. Только тогда можно будет подходить к городским воротам с таранами, не рискуя тем, что ратников, штурмующих ворота, запросто перещелкают стрелами со стен.

Но такая сила бурлила в жилах преемника марборнийского престола, что казалось ему — Дарбион устрашится мощи великого воинства Марборна. Будто живое разумное существо, он обессиленно опустит плечи-стены, испуганно распахнет пасти-ворота… И не было никакого дела Приору до того, что рассвет все не наступал, что небеса потемнели еще сильнее даже против ночной темноты, что то и дело вспыхивали неестественные для этого времени года молнии и тяжко громыхал гром. Да и мало кто из его воинства придал этим непонятным вещам значение — ратники были так переполнены яростью, искавшей немедленного выплеска, что для страха в них места не осталось.

Приору стоило немалых усилий воли отказаться от соблазнительной мысли на ходу переиначить разработанный еще совместно с Орленком план. И, выхлестывая задор, генерал метался на коне перед выстроенными отрядами ратников, еще больше накручивая и себя, и воинов. Его свита не поспевала за ним.

Наконец, когда отдали все необходимые распоряжения, пришло время огласить последний приказ.

Приор, безжалостно нахлестывая коня, заставил его взобраться на холм, с вершины которого можно было окинуть взглядом все войско. Там-то, на том холме, его и нагнал старый Груир — старший боевой маг. Он держался на неоседланном коне криво и с трудом, этот маг. Вцепившись в конскую гриву, ежесекундно рискуя упасть, пока его конь взбирался на холм, он прокричал Приору что-то, для остальных неразборчивое. И указал рукой на нахмурившееся черное небо. И, указав, все-таки упал с коня, не удержался.

Кое-кто из воинов, видевших его, засмеялся.

Груир вскочил на ноги и, прихрамывая, подбежал к Приору. Маг что-то горячо говорил преемнику марборнийского престола, а тот слушал с явной неохотой, всем своим нетерпеливо подергивающимся телом выражая желание пинком отлепить от себя мага — и отдать наконец последний приказ.

Тело архимага Гархаллокса, до этого недвижимое, вдруг хаотично задвигалось — какая-то сила распирала его изнутри, вздувая чудовищными буграми, удлиняя и сокращая члены — и тут же снова удлиняя их. Балахон архимага почти сразу же разлетелся в клочья. Рана на обнажившейся коричневой спине бескровно запульсировала, задергала пунцовыми краями, стала похожей на чавкающий беззубый рот.

По темному небу перекатывался туда-сюда, из края в край, гигантский свинцовый шар грома. Крохотные голубые молнии все еще вспыхивали — но реже и реже. И земля перестала дрожать.

Но какое-то напряжение чувствовалось в пространстве. Воздух, не колеблемый ветром, вблизи места проведения ритуала был плотен, с трудом лез в легкие… Он был натянут, словно тетива.

Большая часть приготовленных к закланию мальчиков вышла из транса. Они стояли внутри своих нарисованных на снегу фигур, не смея покинуть их, и дрожали от страха и холода.

Голое тело Гархаллокса, раздувшееся вдвое, замерло. Потом шевельнулось вновь и, опершись отвратительно узловатыми, непомерно длинными ручищами о землю, покрытую бурой кашицей из подтаявшего снега, крови и грязи, приподнялось и повернуло лицо к королеве и Каю.

Впрочем… лицом это было назвать трудно. Это была уродливая искореженная маска, в которой человеческие черты мешались с нечеловеческими… остро-кошачьими… узнаваемо-кошачьими…

— Полукровка! — ахнула королева. — Не Имеющий Имени…

— Теперь имя для этого существа не имеет значения, — сказал Кай, с интересом наблюдавший за метаморфозами убитого. — Перед нами Тварь, ваше величество… Тот, у кого не было имени, сделал свой выбор.

— Это действительно был не Гархаллокс… — проговорила Лития. — Но… как вы узнали, мастер Кай?

— Я был уверен только в том, что решивший провести этот ритуал ценою жизни тридцати трех человек — уже не Гархаллокс, — ответил рыцарь. — И никакой другой человек. А нечеловек, убивающий людей, это — Тварь.

Подняв меч, болотник шагнул к чудовищу. Полукровка конвульсивно задергался, словно пытался уползти. И, криво разинув безгубый, обнаживший мелкие острые зубы рот, заголосил:

— Ваше величество! Велите ему остановиться! Ваше величество! Нужно закончить ритуал!

Лития метнулась вперед и схватила Кая за руку. С тем же успехом она могла бы попытаться остановить ломовую лошадь. Тогда королева воскликнула:

— Я приказываю вам, мастер Кай… сэр Кай — стойте! Давайте выслушаем… это.

Болотник с неохотой повиновался. Но меча он не опустил.

— Тварь все равно должна быть уничтожена, — сказал рыцарь.

— Убьете меня — Дарбион обречен! — Голос Твари был неприятно резок, так мог говорить человек с жестяной гортанью. — Только я могу завершить ритуал и спасти город! И спасти все королевство!

— Но… но ведь ты — враг! — воскликнула королева, пораженная только что пришедшей в ее голову мыслью. — Ты тот самый тайный враг Гаэлона… Это правда?

— Не буду лгать… — проскрежетал полукровка. — Это так…

— Ты встал на сторону Высокого Народа?

— Мне ничего не оставалось другого, кроме как — рискнуть. И Высокий Народ, мой народ — принял меня. Я просто хотел выжить, ваше величество…

— Но почему ты затеял всю эту возню с ритуалом? Ты что — собирался обрушить силу четырех стихий не на войско марборнийцев, а на Дарбион?! Да! И сейчас ты лжешь, пытаясь завершить начатое!

— Нет! Ваше величество! Нет! — режуще завизжал полукровка, корчась на грязном снегу. — Я намеревался сокрушить войско Марборна!

— Ты лжешь!

— Тварь не лжет, — проговорил Кай. — Вспомните, ваше величество, истинная цель Высокого Народа — сократить численность людей на землях Шести Королевств. Поэтому не имеет никакого значения, на какую именно из противоборствующих сторон обрушится сила Карателя Вероломных. Обе стороны приговорены к уничтожению. Тварь действительно собиралась нанести удар силы четырех стихий по войску Марборна — но это, конечно, не может служить доказательством верности ее Гаэлону… Вы удовлетворили свое любопытство, ваше величество? Я должен уничтожить Тварь.

Один из юных магов заплакал. Бесшумно, быстро и тщательно стирая слезы — словно опасаясь, что, если кто-то их увидит, станет еще страшнее… еще чудовищней… еще непонятнее… Вслед за ним почти одновременно заплакали еще несколько мальчиков.

— Ваше величество! — снова скрипнула-скрежетнула Тварь. — Я закончу ритуал! Обещайте, что вы даруете мне жизнь, и я закончу ритуал. Я и так уже пострадал — посмотрите на меня, во что превратил меня клинок болотника! Я закончу ритуал! Большая часть вражеского войска погибнет, Дарбион будет спасен… Будут спасены жизни ваших подданных… Тысячи и тысячи жизней!

— А эти дети погибнут, — тихо, словно для самой себя, произнесла королева.

— Это плата за жизни ваших подданных, — сказала Тварь. — К сожалению, таков наш мир. Жертвы необходимы, чтобы чего-то достичь. Если вы думаете, что я не испытываю сожаления по поводу судьбы этих несчастных, вы ошибаетесь, ваше величество…

Лития гадливо вздрогнула:

— Ты уже говорил мне это.

— Ваше величество, — нахмурившись, сказал Кай. — Тянуть дальше нет смысла. Тварь должна быть уничтожена.

— Постойте, мастер Кай… — Глаза королевы вдруг вспыхнули. — Скажи мне, — обратилась она к уродливому существу на снегу. — Ты знаешь, как сделать так, чтобы при проведении ритуала дети остались невредимы?

Небо быстро светлело. И пространство стало чище… как-то свободнее, словно оно расширилось. Если молнии еще и сверкали, то их уже не было видно. Тяжкое глухое громыхание грома напоминало уже далекий, едва слышный гул.

— Какой же мне смысл, ваше величество, поступать так, как вы сказали? — низко проскрежетала Тварь. — Я ведь хочу жить. Именно поэтому я делаю все то, что делаю. Я хочу жить, — повторил Не Имеющий Имени. — А кто не хочет? Это естественно, ваше величество… Любое живое существо, и обладающее разумом и не обладающее таковым, стремится как можно дальше убежать от смерти. Неужели вы не понимаете меня, ваше величество? На стремлении жить построен весь мир. Мира не было бы, не обладай населяющие его существа инстинктом выживания… Можно наговорить много всяких… громко звенящих слов, но, когда в лицо вам дышит смерть, обнажается древнейшая из истин: выживают любой ценой.

Лития посмотрела на детей, которые слышали все. И отпустила руку болотника.

Кай шагнул вперед — к заверещавшей, сжавшейся в ком Твари. Коротко взмахнул изогнутым багровым клинком — и уродливая громадная башка, прокатившись немного, съежилась черным яблоком. Сжалось, превратившись в обгорелую куклу, и туловище Твари.

— Бегите в город, — сказал Кай мальчикам.

Прежде чем он успел договорить, мальчишки сорвались с места и припустили со всех ног. Молча, ничего не говоря и уже не плача. Путаясь в своих балахонах, падая и снова вскакивая.

— Что теперь будет? — провожая их взглядом, опустошенно проговорила королева. — Была надежда… Теперь и надежды не стало…

Болотник вложил меч в ножны, снял шлем, посмотрел в посветлевшее небо. И улыбнулся.

— Возвращайтесь в Дарбион, ваше величество, — сказал он. — А мы постараемся вразумить этих людей.

— Каких людей? — не поняла королева.

Кай подвел ее к коню, Лития не сопротивлялась. Лишившись надежды, она словно лишилась сил и воли.

— Ратников Марборна, — пояснил болотник. — Кого же еще?

Он подсадил Литию в седло, вложил в ее руки поводья и свистнул. Заржав, конь понес королеву к воротам Дарбиона.

Приор в последний раз взглянул в небо. Очистившееся, ясное зимнее небо. Раздраженно оттолкнул ногой Груира.

И, выхватив из ножен меч, крутанул его над головой — холодный солнечный луч сверкнул синей сталью.

Он проорал что было сил:

— Сыны великого Марборна! Вперед!

ГЛАВА 4

Катилась к стенам Дарбиона ощеренная сталью, как пеной, волна воинов, катилась угрожающе черная волна, постепенно расширяясь, как размыкающаяся пасть, стремящаяся стиснуть челюстями громаду города, сжать ее, чтобы захрустели стены, осыпая камни.

И отряд безоружных людей, двинувшийся от городских стен навстречу этой волне, походил на отважный маленький челнок. Черная волна поглотит его, этот челнок, погребет под собою — и, нимало не задержавшись, покатит дальше.

— Эт-то что за дерьмо? — скривился Приор, оторвавшись от окуляра подзорной трубы и передавая трубу сэру Гиошу.

Тот всмотрелся туда, куда смотрел Приор, и пожал плечами.

— Харан их разберет, этих гаэлонцев, — сказал он, возвращая трубу, — они, кажется, без оружия… И без доспехов… Пешие. Может, королева Лития выслала делегацию? Может, она намеревается просить у вашей милости пощады?

— Поздно опомнились, — хмыкнул Приор. — Пощады им… Да и непохоже, чтобы гаэлонцы вдруг решили сдать город. Ворота-то закрыты. И от стен поднимается черный дым — жгут костры под котлами со смолой.

— Хитрят, — угодливо предположил Гиош, — чего-то они… Какую-то пакость они замышляют.

— Поздно опомнились, — повторил Приор. — Хрен им, а не пощада. Хватит с этими скотами в бирюльки играть. Получат то, что им причитается, и ни на вот столько… — он показал Гиошу мизерный зазор между указательным и большим пальцем, — ни на вот столько меньше. В порошок сотрем Дарбион! Пусть Гаэлон узнает наконец мощь воинства Марборна. Нет у меня для них больше пощады!

Гиош несколько раз мелко-мелко кивнул, словно восхищенно отдавал дань беспощадной мудрости преемника марборнийского престола. Чудовищно распухший нос Гиоша после этих кивков стал еще багровее. Приор подозвал одного из своих оруженосцев.

— Скачи туда, — велел он. — Передай мою волю — ни в какие разговоры с гаэлонцами не вступать. Рубить всех, кто попадется на пути, — без жалости!

— Да, милорд, — торопливо ответил оруженосец и ринулся вниз с холма.

Великий капитан сэр Тиркан никак не мог взять в толк, о чем говорит этот преградивший ему дорогу старик с волевым, твердо очерченным лицом, обрамленным аккуратно подстриженной белой бородой. Сэр Тиркан обернулся в седле — за его спиной, приближаясь, мерно грохотал, ощутимо сотрясая землю, трехтысячный корпус тяжеловооруженных конных ратников. За всадниками здоровенные битюги тянули походные катапульты и баллисты-стрелометы. А следом за битюгами и осадными орудиями — поспевали бесчисленные полки пехотинцев. И вся эта мощь вот-вот должна была споткнуться о толпу каких-то безумцев, безоружных, одетых, как городские простолюдины, с дурацкими белыми платками на головах. Зачем он вообще решил пришпорить коня и, обогнав своих всадников, поскорее добраться до этих белоголовых — выяснить, чего они хотят? Давить их надо было, превратить копытами закованных в стальную броню коней в кровавую кашу. Этих безумцев всего-то около пятисот человек — что они такое против многотысячного и отлично вооруженного войска Марборна? Зачем они здесь?

Если бы навстречу его корпусу вышел подготовленный для боя отряд, капитан не колебался бы в своих решениях. Но… безоружные люди, осмелившиеся выступить против громады великого войска, — это было так непонятно. А все непонятное, подразумевающее тайну, рождает опасение. К таинственному следует подходить осторожно…

— Возвращайтесь в Марборн, — повторил старик, глядя на капитана серьезно и вроде как наставительно. — Мы не можем пустить вас в Дарбион.

— Вас прислала королева, что ли? — силился понять капитан. — Она решила отдать город без боя?

— Ее величество не отдаст город без боя, — сказал старик.

— Тогда — чего вам надо?! — не утерпев, крикнул капитан.

— Вразумить вас, — спокойно ответил старик.

— Чего-о?

— Вразумить. Вы обмануты, воины Марборна. Выдумаете, что сражаетесь ради славы своего королевства, ради создания великой Империи — но это не так.

Капитан сэр Тиркан молчал, изумленно глядя на старика, на стоящих чуть позади него молодых парней: один — невысокий и худощавый, с двумя седыми прядями в длинных черных волосах, другой — здоровенный верзила, коротко стриженный, белобрысый… Взгляд великого капитана скользил дальше — по лицам тех, кто стоял позади этой троицы, по бокам от нее… по лицам всех этих, которых он мог видеть… с нелепыми платками на головах. И он читал на лицах стоявших перед ним людей серьезную сосредоточенность, кое у кого — волнение и тревогу, кое у кого — азартную готовность к драке. Но страха и безумия в глазах этих странных людей не наблюдалось. Да и не толпа это вовсе была — только сейчас рассмотрел капитан — странные люди стояли стройными рядами.

Капитан почувствовал, что сам сейчас тронется рассудком. Что все это, Харан подери, значит?

— Высокий Народ действует руками людей, — продолжал тем временем старик нести несусветную чушь, — и цель Высокий Народ имеет — чтобы люди истребили друг друга. Чтобы людей стало меньше. Ибо жалкой горсткой управлять гораздо проще, чем многими тысячами. Вы обмануты, и наш Долг — вразумить вас.

— Да ты пьян, что ли, старик?.. — пробормотал капитан, когда седобородый замолчал, явно ожидая какого-то ответа. — Такой чепухи мне слышать еще не приходилось… При чем тут эльфы?! Откуда ты выкопал эти идиотские враки? И почему делишься ими со мной?

Он снова оглянулся. Очень скоро первые ряды корпуса тяжеловооруженных всадников догонят его. И что тогда? Не останавливать же корпус! Начнутся давка и сумятица. Нужно было что-то решать. И решать быстро.

— Я не лгу, воин Марборна, — покачал головой старик. — Ибо ложь недостойна мужчины и воина. Я предупреждаю: лучше было бы тебе повернуть своих людей обратно.

— Ты предупреждаешь — меня? — окончательно обалдел Тиркан.

— Да, — просто проговорил старик. — Мне бы хотелось, чтобы дело ограничилось словами. Но, если слова не подействуют, нам придется применить силу, чтобы вразумить тебя и твоих людей. В таком случае не обойтись без жертв. А мы не должны убивать людей.

Великий капитан даже не рассердился. Услышанное им было настолько невероятно, что не укладывалось в его голове.

— П-применить силу? — запинаясь, произнес он. — Да кто ты такой? Кто вы все такие?

— Мы — мастера и рекруты Сокровенной Крепости Порога, — ответил старик.

— Ка-акой крепости?..

Тиркан услышал, как кто-то позади окликнул его по имени. Он обернулся на крик. И увидел всадника, скачущего к нему на взмыленном коне с левого фланга корпуса. Капитан узнал во всаднике одного из оруженосцев сэра Приора. Убедившись, что Тиркан смотрит на него, оруженосец махнул рукой по направлению к безоружной толпе, затем ребром ладони чиркнул себе по горлу.

И сразу все стало легко и понятно. Не надо было пытаться вникнуть в смысл этой нелепой проблемы. Надо было действовать. Тиркан облегченно выдохнул.

— Ну, старик, — сказал он, вынимая из ножен меч. — Не знаю, из какой такой крепости ты сбежал, но сейчас тебе предстоит путешествие гораздо более короткое. В Темный мир, в пасть к Харану, — договорил Тиркан и размахнулся мечом, метя разрубить старику голову.

Старик не предпринял попытки ни отпрыгнуть, ни напасть. Он сделал то, чего Тиркан от него ожидать никак не мог. Старик прижал зубами верхнюю губу — и свистнул. Свист вышел коротким, но таким необычайно пронзительным, что в ушах у великого капитана что-то затрещало.

В тот же миг конь под Тирканом взвился на дыбы и, дробя задними копытами землю, взбивая снежную пыль, повернулся вокруг своей оси. Каким-то чудом удержавшись в седле, капитан увидел, что кони ратников подоспевшего к нему корпуса тоже вдруг забились, запрыгали, натыкаясь друг на друга, сбрасывая с себя всадников.

Тиркан изо всех сил натянул поводья, но это ни к чему не привело. Конь его совершенно обезумел — делая длинные скачки из стороны в сторону, животное мотало головой и брыкалось. Дикое ржание и крики паники наполнили воздух. Мерное и прямое движение корпуса смялось. Всадники в тяжелых доспехах валились наземь, кони топтались по ним, круша доспехи, плюща тела, пробивая головы… Тиркан вынужден был выпустить рукоять меча, чтобы покрепче вцепиться в поводья. Это не помогло. Конь подкинул его задом — великий капитан перелетел через голову животного — и ударился о землю. Что-то больно хрустнуло в шее Тиркана. Капитан попытался подняться, но понял, что не может даже шелохнуться. Тело не подчинялось ему. Он мог только лежать и через решетку забрала обозревать крохотный кусок пространства, по которому то и дело били подкованные копыта, стучали чьи-то сапоги… Потом закованное в доспехи тело одного из всадников тяжко бухнулось прямо перед его глазами, закрыв капитану обзор.

Откуда-то сверху долетел до него еще один свист, не такой, как предыдущий, более длинный и еще более пронзительный, отдался в ушах болезненным дребезжанием. И мощный удар копыта смял шлем сэра Тиркана, проломив капитану череп.

— Шесты! — скомандовал Герб.

Срединные ряды повернули к небу длинные шесты, которые до времени держали параллельно земной поверхности. Подняли и передали их впередистоящим.

— Вперед! — крикнул Герб.

И первые ряды рекрутов, взяв шесты наперевес, врезались в орущую, кипящую железную кашу из покрытых доспехами людей и коней. Шесты сшибали тех всадников, которые еще умудрялись держаться в седле, хлестали по конским мордам, заставляя животных разворачиваться и двигаться в направлении, обратном стенам Дарбиона.

Могучая ударная сила конного корпуса захлебнулась сама в себе. И закономерно обрушилась на влекомые битюгами осадные орудия. Не прошло и четверти часа, как битюги и возницы оказались затоптаны, катапульты и баллисты опрокинуты и разломаны в щепки. Обезумевшие кони смяли авангард пеших отрядов — и люди шарахнулись назад, обратно, тогда как задние ряды мечников и копьеносцев продолжали шагать вперед. Мгновенно образовалась чудовищная давка. Марборнийцы, не понимающие, что произошло, сбивали с ног и топтали друг друга. А кони, подгоняемые острыми стрелами пронзительного свиста, все теснили и теснили пехотинцев назад к лагерю. Опомнившись, ратники обнажили оружие, чтобы отбиться от обезумевших коней, но животных, покрытых броней, не так-то просто было поразить. А вот подкованные копыта крушили человеческие тела, облаченные в кожаные доспехи, очень легко.

Марборнийские ратники подались назад… Уцелевшие в кровавой неразберихе пехотные капитаны пытались остановить своих людей, хоть как-то восстановить разрушенный строй отрядов — но вой паники глушил крики приказов.

Пехотинцы беспорядочно бежали с поля боя… Хотя никакого боя еще не было…

Рекруты гнали коней к лагерю марборнийцев по земле, усеянной закованными в расплющенные доспехи телами всадников — мертвых и еще живых, но не имеющих возможности подняться на ноги. Когда стало понятно, что конный корпус великого капитана сэра Тиркана полностью уничтожен, старший мастер Герб остановился, воздел кверху шест и зычно крикнул:

— Довольно!

Рекруты тотчас остановились.

— Отходим обратно, — сказал старик-болотник Каю, оказавшемуся рядом с ним. — Хочется верить, что на этом все закончится.

Губы Герба были скорбно поджаты. Лицо выглядело осунувшимся.

— Ты сам знаешь, что ничего не кончено, брат Герб, — сказал Кай. — Они так просто не остановятся.

К ним подошел Оттар. Шест в его ручище смотрелся длинной и тонкой соломинкой.

— Не думал, что так быстро отучусь убивать, — озадаченно проговорил северянин. — Хотя… мы же не сражались с ними, верно? Они — сами… Почти половина всадников — растоптаны своими же конями. Ну, ежели это их не вразумит… Тогда уж я и не знаю…

Герб взмахнул шестом, давая знак рекрутам отступать к воротам. Раненых среди питомцев Училища не было.

— Быть может, теперь они прислушаются к нашим словам? — негромко сказал он, ни к кому специально не обращаясь.

— Я бы на месте этого… Орленка… точно бы сто раз подумал, продолжать ли штурм, — поддакнул Оттар. — Говорили же ему…

Кай промолчал. Только через несколько шагов он заговорил.

— Я знаю, что мы поступаем правильно, — сказал рыцарь, словно убеждая самого себя.

— Люди давно разучились верить словам, если за словами не чувствуют силы, — ответил на это Герб. — Это сродни обучению, брат Кай. Речи, не подкрепленные ничем, забываются скоро. Глаз сильнее уха, как говорили в древности. Увиденному — веришь.

— Может, Орленок усвоил этот урок-то, а? — с некоторым сомнением проговорил Оттар.

Приор был вне себя от недоумения и бешенства.

— Что это такое?! — орал он, размахивая подзорной трубой, как мечом. Те, кто были рядом с ним, поспешили отбежать на безопасное расстояние. — Кто эти люди?! — вопил Приор. — И люди ли они вообще?! Кто они? Целый корпус… Трехтысячный корпус — разметали как стайку комариков. Три тысячи тяжеловооруженных всадников — меньше чем за половину часа!.. Да еще и орудия в щепки разнесли… Да еще и пешие отряды обратили в бегство! И, сделав все это, они преспокойно возвращаются обратно к воротам! Груир! Поди сюда, старый болван, вонючая селедка!

Наверное, марборнийский боевой маг никогда не слышал таких слов в свой адрес. Груир приблизился к Приору, губы мага тряслись от обиды.

— Они что — маги? — рявкнул Приор.

— Они не использовали магию, — проговорил Груир, стараясь держаться с достоинством и тем не менее с опаской косясь на подзорную трубу в руках Приора. — Если бы использовали, я бы почувствовал. Если вас интересует мое мнение, милорд…

— Говори, о чем спрашивают, не кобенься! — поторопил его генерал.

Груир вздрогнул, инстинктивно втянул голову в плечи… Но тут же распрямился.

— Если вас интересует мое мнение, милорд, — все-таки договорил он, — эти люди, должно быть, обладают особыми навыками обращения с животными. Это самое разумное объяснение случившемуся.

— С животными… — прохрипел Приор и ненадолго задумался. — Значит, так, — заговорил он снова. — Дать сигнал войскам, окружающим Дарбион, повернуть назад. Мы зажмем этих… скотоводов в тиски с флангов. А навстречу выпустим стрелков. Пусть-ка попробуют заговорить клинки и стрелы так же, как и коней! Выполнять!

— Милорд… — осторожно подал голос Гиош. — Эти люди… Перед тем, как все началось… Они говорили о чем-то с сэром Тирканом, вы же сами видели. И не стали преследовать ударившиеся в бегство пехотные отряды. Возможно, они желают говорить с нами… с вами, милорд. Возможно, следует выслать к ним гонцов? Выслушать их?

Приор оттопырил нижнюю губу и внимательно посмотрел на Гиоша. Затем шевельнул рукой, в которой была зажата подзорная труба. Гиош попятился и чуть не упал.

— Делать, как я сказал, — проговорил Приор неожиданно медленно и тихо — и это подействовало на его свиту сильнее, чем если бы он орал. — Переговоры закончены. Марборнийцы воины, а не болтуны… свахи… Гаэлонцам было предложено сдать город, но они отказались. Пусть теперь пеняют на себя. Вы что? — повысил он голос. — Забыли, как они обошлись с его величеством? Гаэлонцам нельзя верить! Уничтожить этих сволочей! Сровнять с землей их проклятый город! И все!

Разноголосо запели рога марборнийских сигнальщиков. Войска Марборна перестраивались для новой атаки.

— Гляди-ка, — хмыкнул Гором, крутанув в руках шест. — Снова полезут. Ну, полезут и по шее получат. Делов-то…

— С двух сторон полезут-то, — серьезно заметил Аж. Шеста у него не было, он упер руки в бока. — Жарко будет.

— А то, — согласился Гором. — Жарковато, ага. А вон, смотри — впереди-то, кажись, стрелки наступают. Эвона, сколько их. Я так думаю, сначала стрелами и болтами нас поливать зачнут, а потом уже и врукопашную попрут.

— Рекруты Училища! — накрыл весь отряд зычный рев мастера Оттара. — Друг от друга — на три шага — р-разойдись!

— Ну, точно! — обрадовавшись, что его догадка оказалась верна, засмеялся Гором. — Стрелами пулять сначала будут.

— Шесты — пополам! — загудел снова голос северянина. — Половину отдать товарищу!

— Дело! — одобрил Гором и этот приказ.

Хекнув, он одним движением сломал свой шест о колено. Одну половину оставил себе, другую протянул Ажу. Марборнийские стрелки, подойдя на расстояние, с которого было наиболее удобно стрелять, остановились и рассыпались в две длинные цепи. Лучники передней цепи опустились на одно колено.

Снова загудел рог. Лучники подняли луки, натянули тетиву.

— Мне это упражнение всегда нравилось, — сообщил Аж Горому. — Сейчас, конечно, будет проще. Не нужно стараться летящую в тебя стрелу расщепить надвое, да нашими палками это и не получится.

— Знай себе — отбивай от себя, и все, — хмыкнул в ответ Гором.

Тонко засвистели, взвившись в воздух, сотни стрел. И разящей черной тучей обрушились на изготовившихся рекрутов.

Стрелки сделали неполный десяток залпов.

— Хватит, — прохрипел Приор, опуская подзорную трубу. — Я сказал — хватит! — рявкнул он, хотя никто и не думал ему возражать. — Трубите сигнал лучникам — пусть отходят. Ни одного этого гада… не зацепили… Как они так делают?! Как?! Мрази, раздери их Харан! Пусть теперь попробуют скрестить свои сраные палки со стальными клинками! Раздавите их! — заорал он, затопав ногами, грозя трубой воинам, которые не могли его слышать. — Славные сыны великого Марборна! Неужели вы не сможете размозжить горстку вонючих гаэлонцев, у которых ни брони, ни мечей настоящих нет?! А если понадобится, — решительно добавил он, — обрушим на них мощь всего нашего войска. Марборн не отступает!

Он выхватил из рук оруженосца-сигнальщика рог и сам затрубил атаку.

С двух сторон двинулись на отряд рекрутов сплоченные ряды марборнийцев. Ратники Приора шли в атаку, сомкнув щиты, между которыми торчали копья, поблескивая на утреннем солнце острыми наконечниками. Словно сдвигались две гибельных стены, грозя раздавить попавших меж ними безоружных людей. И те стены чуть дрогнули, на мгновение остановившись, когда загромыхал зычный бас мастера Оттара.

— Эй, братцы! — прокричал он. — Которые тут из Марборна-то… Ежели командиры ваши слушать не хотят, так вы послушайте… Говорю вам, не люди ведут вас, чтобы убивать и быть убитыми! Твари вашими руками развязали смуту, которая все Шесть Королевств потопит в крови! Уходите от города, воины Марборна! Ибо ежели словами вас вразумить не удастся, вразумлять будем силой… Боя не будет! Мы не дадим вам сражаться…

Последние фразы северянина потонули в тревожных криках марборнийских пехотных капитанов, призывающих своих ратников не слушать хитрого врага, а выполнять приказы.

Оттар развел руками и отступил назад, к стоящим бок о бок Гербу и Каю.

— Брат Кай, брат Оттар, — проговорил Герб, кивая рыцарям на правый фланг.

Рыцари поняли старика, сразу направились вправо. Сам Герб взял на себя оборону левого фланга.

— Плечом к плечу! — проревел Оттар новый приказ.

— Не двигаться без команды! — выкрикнул Герб.

Рекруты с палками в руках молча ждали врага. Оттар и Кай, добравшись до края строя со своего фланга, переглянулись. Во взгляде болотника читался явный интерес. Словно он уже точно знал, что предпримет сейчас северянин, и хотел посмотреть, как это у него выйдет.

— Гляди, гляди… — пробормотал Оттар Каю, — теперь брат Оттар уже не тот брат Оттар… который магии чурался.

Шумно выдохнув, северянин закрыл глаза и зашевелил губами. Он вытянул перед собою руки и завращал кистями, сжимая и разжимая пальцы — будто уминал в горстях воздух. Коротко остриженные его светлые волосы встали дыбом и заискрились голубым светом.

Кай усмехнулся уголком рта. Он снял с шеи амулет — ссохшийся черный орешек, тонко расписанный неведомыми письменами, — положил его в рот и осторожно надкусил. Орешек едва слышно хрустнул. Кай сомкнул губы. Лицо его вздрогнуло — и вдруг начало быстро бледнеть. Глаза юного болотника закатились и мелко задрожали под полуприкрытыми веками.

Марборнийцам оставалось до рекрутов не более трех десятков шагов. Стена щитов, ощетиненная копьями, двигалась теперь медленнее. На щитах и стальных нагрудниках капитанов красовалось изображение орла — родовой герб сэра Ганаса Осагского. Настороженно и недоуменно посверкивали глаза ратников над верхними кромками щитов. Странно и, наверное, страшно было видеть воинам Марборна людей, вооруженных только палками и ожидавших приближения многократно превосходящего их по численности противника со спокойной сосредоточенностью. А тем из марборнийцев, кому видны были Кай и Оттар, и вовсе стало не по себе. Громадный северянин раскачивал свое тело из стороны в сторону, жутко гудел себе под нос непонятные слова и все быстрее и быстрее сжимал и разжимал пальцы вытянутых перед собой рук. Кай стоял прямо и неподвижно. Лицо его было белым, как пшеничная мука, под глазами, у крыльев носа и вокруг губ разливалась смертная синева.

И многим тогда показалось, что над полем на несколько долгих, очень долгих мгновений нависла глухая топкая тишь, поглотившая в себя все звуки. Не было слышно ни бряцания доспехов, ни стука щитов, ни дружного, ритмично сотрясавшего землю топота. Ни даже чьего-либо дыхания.

Липкую тишь взорвал пронзительный свист. На левом фланге отряда рекрутов — на том самом месте, где стоял Герб, взметнулась в небо чудовищная пылевая воронка. Завывая, воронка врезалась в ряды марборнийцев — и пошла выписывать дикие зигзаги, руша строй, втягивая в себя ратников — и вышвыривая их далеко вверх, безумно орущих, теряющих оружие и части доспехов.

Сам Герб, произнеся заклинание, опустился на одно колено. Он тяжело дышал, от головы его поднимался густой пар, была мокра от горячего пота его борода.

Спустя два удара сердца после появления воронки Кай, никак не отреагировавший на всколыхнувший все поле свист, дрогнул и открыл глаза. И неестественно широко распахнул рот, откуда, точно фонтан, забил рой черных, необычно крупных ос. Маслянисто поблескивающим облаком рой накрыл немалую часть наступавших марборнийцев. Крича от боли и страха, ратники Приора бросали щиты и копья, обхватывали руками лица, защищали глаза, падали и катались, бились лбами о землю, зарывали головы в снег…

А за Каем закончил заклинание и Оттар. Сжав пальцы в последний раз, северянин вдруг упал на колени и погрузил в снег оба кулака. Тотчас снег вокруг Оттара задвигался, забурлил… И, поднявшись, окутал северянина вихрящимся комом, который, молниеносно разбухнув до размеров крестьянской хижины, разлетелся хлопьями, открыв взглядам окружающих громадного белого медведя. Взревев, зверь напружинил задние лапы — и прыгнул далеко в сторону, туда, где еще держали строй марборнийцы, которых не достало облако черных ос Кая.

Ратники Приора с криками подались назад, побросав оружие. Медведь скакнул еще раз — перепрыгнув через них, он опустился в самую гущу марборнийского воинства.

— Ох ты… — восхищенно причмокнул Гором, увидев, что с того места, откуда начал свои прыжки белый медведь, поднимается, ухмыляясь и отряхиваясь от снега, Оттар.

— Фантом, — обернувшись к рекруту, подмигнул северянин. — А ты как думал? Мы не убиваем людей.

Сдвигающиеся стены щитов, угрожающие вот-вот раздавить немногочисленный отряд рекрутов, разрушились. Пехотные отряды Марборна подались назад, оставив за собой на затоптанном снегу щиты и оружие. С левого фланга все еще гудела движущаяся зигзагами воронка, вбирая в себя воинов, раскручивая их, обезоруживая и раскидывая во все стороны. С правого — продолжали атаковать марборнийцев черные осы. Откуда-то из задних рядов правофланговых отрядов неслись устрашающий медвежий рык и человеческие крики — крики ужаса.

— Держите строй! — скомандовал Кай. — Сила заклинаний скоро иссякнет. И они снова пойдут в атаку.

— Ну да… — толкнув Ажа локтем в бок, хохотнул Гором, — пойдут… Как только из портков кое-чего вытряхнут.

Те, кто наблюдал за происходящим со стен Дарбиона, вряд ли могли бы разделить оптимизм рекрута Горома, если бы услышали его реплику. Отсюда, с высоты, отряд белоголовыхбыл похож на крохотный островок, вокруг которого тяжело перекатывались темные волны. И людям на стенах было ясно: что бы ни предприняли мастера Училища, этот островок обречен.

— Они же говорили, что не будут сражаться? — спросил сэр Айман королеву.

Лития, не отрываясь, смотрела на поле. Вот темные волны, отхлынувшие было сначала, снова начали медленно наползать на «островок» — пехотные капитаны сумели умерить панику в своих отрядах, перестроить ряды и возобновить атаку. Теперь рекруты оказались зажаты войсками Марборна не с двух сторон — а со всех четырех.

— Они не сражаются, — не поворачиваясь к генералу, ответила Лития.

— Что же они, по-вашему, делают?

— Защищают свою королеву.

— Как это?

— Защищают свою королеву, — повторила Лития. — Вразумляя марборнийцев, пришедших сюда с войной.

Айман вздохнул. Он не понимал того, что говорит ее величество. Он многого не понял из того, что случилось сегодня. Мастер Кай убил Гархаллокса. То есть не Гархаллокса вовсе, а того эльфа-полукровку, который избрал тело архимага своим укрытием. Все это не очень-то укладывалось в голове генерала. Да он и не старался разобраться. Разве сейчас время вникать во все это? Главное — это то, что враг у ворот Дарбиона. И надежда, возлагаемая на магов Гархаллокса, умерла. И эти рыцари Порога — которые, по мнению Аймана, могли бы внести немалый вклад в борьбу против врага — мало того что сами стали виной гибели архимага, так еще и творят что-то странное вместо того, чтобы просто защищать город. Генерал был зол на рыцарей, на их дурацкое Училище, с которым король и королева, Харан их разберет зачем, так нянчились все это время… А к чему это привело? К тому, что великий Дарбион, обороняемый жалкими четырьмя тысячами неумелых ополченцев, рано или поздно должен был пасть. Ну как смогут эти лопухи, которые горазды только с пивными бочонками сражаться, противостоять полчищам врага? Скоро, скоро рухнут стены Дарбиона, скоро марборнийские захватчики войдут на его улицы…

«Надо было сдать город, — в который уже раз горько подумал Айман. — Тогда нас не тронули бы. А теперь… Враг несомненно отыграется зато, что ему пришлось повозиться, штурмуя древние стены… А уж тем, кто возглавлял оборону Дарбиона, точно голов не сносить…»

— И что же? — произнес сэр Айман. — Марборнийцы будут их рубить, а они — палками отмахиваться? Вы же понимаете, ваше величество, рекруты не продержатся и четверти часа…

Королева и теперь не обернулась к нему. Она смотрела, как отряды марборнийцев стиснули в кольцо рекрутов. Как завязалась рукопашная. Исход которой можно было предугадать уже сейчас.

Но ведь… когда-то давно-давно сэр Кай, отстаивая ее, Литии, честь, в одиночку сокрушил сотни королевских гвардейцев, подкрепленные к тому же отрядом боевых магов из могущественного тогда Ордена. А теперь Кай не один. С ним Оттар и Герб. С ним — полтысячи рекрутов, которых рыцари обучали — кого год, кого и два года…

— Тогда Кай сражался, — ответила королева сама себе. — Впервые в своей жизни сражался с людьми. А сейчас он ни за что не станет этого делать.

Генерал сэр Айман повторил свой вопрос.

Королева все-таки повернулась к нему. Этот же вопрос она только что мысленно задала себе.

— Однако, сэр Айман, — проговорила Лития. — Рекрутам уже удалось повернуть вспять многотысячные орды врагов. И уничтожить большую часть осадных орудий. И успешно отразить с десяток стрелковых атак.

— Теперь им некуда деться, ваше величество, — возразил генерал, чувствуя в груди глухое раздражение, — никто… никто, оказавшись в их положении, не смог бы ничего поделать.

Кажется, Лития поняла, что чувствует генерал. А сэра Аймана вдруг поразила мысль… такая простая мысль… та, что приходила ему на ум последнее время все чаще и чаще. Та, которую он с животным страхом гнал от себя.

«А ведь и мне не спастись, — подумал генерал. — Убьют… Убьют меня. Зарубят в бою или казнят на площади. Или — чего похуже — замучают в застенках, мстя за то, что учинили эти проклятые рыцари с их рекрутами!»

Королева внимательно смотрела на него.

— Мы погибнем, — неожиданно для самого себя негромко выговорил Айман. И мельком оглянулся на подавленно молчащих в стороне вельмож и капитанов. — Мы все погибнем, ваше величество.

Страх, который он единожды не сумел сдержать, подчинил себе его существо.

— Что с того? — сузила на генерала глаза Лития. — Может быть, лучше было бы отдать Дарбион без боя?

— Да! — едва не выпалил Айман, но сдержался в последний момент. — По крайней мере, — проговорил он, — тогда бы нам сохранили жизни… Нам и вашим подданным, ваше величество, — поспешно добавил он, словно оправдываясь.

Королева взглянула на поле. «Островка» уже не было видно. Бушующее темное море поглотило его. В том месте, где недавно виднелся «островок», мелькали только белые головные повязки рекрутов. «Где-то там и Кай», — подумала Лития, и эта мысль отозвалась в ее сердце вполне физической болью.

Генерал Айман отошел к капитанам и вельможам. Королева закусила губу, как делала всегда, когда напряженно о чем-то размышляла.

— Да, — тихо прошептала она, — да… Сэр Айман! — позвала она генерала.

Айман отозвался не сразу.

— Я приказываю, — раздельно выговорила королева, — открыть Королевские ворота и направить все отряды, находящиеся сейчас на площади, в атаку.

Генерал разинул рот.

— Вы слышали, — сказала Лития. — Повторять я не буду.

— Это… это невозможно, ваше величество… — застонал генерал. — Нельзя открывать ворота, никак нельзя. Что смогут сделать две тысячи ополченцев? Их порубят на куски! А в открытые ворота войдет враг!

— А что предлагаете вы? — осведомилась королева. — Сидеть и ждать, пока марборнийцы… преодолев сопротивление рекрутов, обрушатся на стены?

— Без баллист и катапульт им в город не войти!

— Они окружат город, задушат нас в осаде. Им, вы знаете, не придется долго ждать, пока жители Дарбиона начнут умирать от голода. В городе и так очень скверно с провизией. Сейчас пришло время решительного удара. Другого такого случая нам не представится. Пока марборнийцы отвлечены на рекрутов, мы атакуем их. Удалось же полутысяче рекрутов отбросить назад намного превосходящие их силы противника! Вот это — наш шанс!

Айман отступил на шаг. Смертная тоска металась в его расширившихся глазах. Смертная тоска, рождающая дерзкую отвагу.

— Нет никакого шанса! — выкрикнул он. — И не о Дарбионе вы печетесь, ваше величество! Не о Дарбионе! Вы хотите отбить рекрутов у врага! Своего… своего… — Тут сэр Айман все-таки споткнулся.

— Договаривайте, генерал.

— Своего возлюбленного! — срываясь, крикнул Айман. — Чтобы спасти его, вы готовы погубить целый город! Я не буду отдавать этого приказа. Не буду!

Лития выглядела спокойной. Только губы у нее побелели.

— В таком случае завтра же с рассветом вас обезглавят на поле Плах, — сказала она.

Айман истерически расхохотался:

— Завтра? А будет ли оно, это завтра?

— Вы обезумели, сэр Айман. Даю вам последнюю возможность оправдаться. Прикажите открыть ворота и атаковать.

Лицо Аймана исказила уродливая гримаса. Он зашипел что-то сквозь зубы, но… почему-то вдруг неожиданно замер. Лицо его медленно распрямлялось.

— Хорошо, ваше величество, — сказал он и криво улыбнулся. — Я отдам приказ.

— Спина к спине! — Это был последний приказ, который расслышал Гором.

Потом вихрь боя закружил его с бешеной силой. Гором, орудуя своей палкой, вышибал мечи и копья из рук марборнийцев, ломал ударами ног и локтей щиты, руки и ребра нападавших, крутился между коротких высверков клинков, ловко избегая ранений. Но — что бы рекрут ни делал, он не выпускал из внимания Ажа, который вразумлял марборнийских ратников за его спиной. Дважды Горому пришлось сшибать воинов, подбиравшихся к Ажу в тот момент, когда хромому рекруту затруднительно было отразить удар. Несколько раз Аж выручал Горома, когда тому приходилось особенно худо. Аж в первые же мгновения схватки сунул свою палку за пояс. Ему оказалось удобнее обходиться голыми руками. Маленький и юркий, Полторы Ноги сновал между неповоротливыми в своих доспехах марборнийцами, делая молниеносные, почти незаметные выпады костяшками пальцев или кулаками в незащищенные места. Казавшиеся со стороны совершенно безобидными, эти удары на деле обладали сокрушительной мощью. Ратники вряд ли успевали понять, что такое делал с ними этой хромоногий коротышка — резкие тычки в определенные точки тела лишали их сознания, обездвиживали конечности, туманили зрение, повергали в полный, хотя и временный паралич. Впрочем, и Гором бил так, что одного удара хватало на то, чтобы вразумляемый надолго потерял способность не только сражаться, но и — даже двигаться и соображать.

Рекрутов учили тому, что поставленную им задачу нужно выполнять любой ценой — даже ценой собственной жизни. Ко дню выпуска питомцы Училища вообще забывали о том, что у них есть что-то собственное. Все было общим. И главным общимбыл — их Долг. И в какой-то момент, у кого-то из рекрутов раньше, у кого-то позже, это общеестало пониматься как собственное. Личное, родное, кровное, как ничто другое до этого. Долг — общее дело — стал для рекрутов их жизнью. Поэтому, вразумляя оголтело набрасывающихся на них марборнийцев, ученики рыцарей действовали, не оглядываясь на свою безопасность — вернее, не концентрируясь на ней. Полученные от мастеров исключительные боевые навыки в полной мере компенсировали инстинкт самосохранения. К тому же каждый рекрут нисколько не сомневался, что в любой момент на выручку к нему придет его напарник. И напарник этот тоже знал, что он полностью под защитой друга. Потому что оберегать тех, с кем делаешь одно дело, — являлось частью Долга. Рекрутам, атакуемым полчищами врагов, не нужно было заботиться о том, чтобы остаться в живых. А значит, им не приходилось бояться смерти. Это попросту не могло прийти им в голову. Полагаясь друг на друга, они выполняли то, зачем пришли сюда. Бесстрашно, в полную силу и не сомневаясь. Потому что все, что они усвоили в Училище, позволило им отринуть и забыть — страх, слабость и сомнения.

…Этот марборниец, ступив на место павшего с раздробленной челюстью товарища, увидел перед собой человека без доспехов и с одной только палкой в руках — и довольно осклабился, как и все прочие до него. Марборниец взмахнул мечом, особо не прикидывая, куда именно ударить. Любой удар — полагал он — достигнет цели. А палка, будь она выставлена блоком, конечно, его клинок не остановит. Гором выбил меч из руки ратника еще в замахе — вся штука была в том, что нужно было попасть палкой не по лезвию клинка, а по его плоскости. Если верно рассчитать удар и точно определить точку приложения силы, можно было и вовсе переломить клинок — мастер Кай на тренировках показывал, как ломать клинок хоть обычной палкой, хоть ребром ладони. Вот только пока еще далеко не все старшие рекруты усвоили этот довольно сложный навык. Старшим рекрутам предстояло еще многому научиться…

Ратник замер, глядя на свою растопыренную пятерню, которая мгновение тому назад сжимала рукоять меча. Пока у обезоруженного марборнийца длился приступ изумления, Гором успел повергнуть наземь еще двоих, столкнув их головами друг с другом. Потом развернулся и резко хлестнул обезоруженного палкой по уху. Задохнувшийся от болевого шока ратник упал ничком.

А Гором снова поднял палку — прямо на него от ближайшей кучи дерущихся рванули двое марборнийцев. И вид этих ратников говорил о том, что намерения атаковать они явно не имеют. Оба марборнийца были без оружия, один зажимал рукою сильно кровоточащую резаную рану на плече, другой, цепляясь за первого, волочил за собою ногу, ступня которой была отрублена напрочь. Густой кровавый след тянулся за раненым.

— Эт-то что за хрень? — удивился Гором.

Следом за марборнийцами мчался здоровенный бородатый мужик в измятом панцире с огромным топором в руках. Двое раненых не представляли опасности. Опасен был воин с топором. Поэтому рекрут прыгнул вперед, пропустил шарахнувшихся от него марборнийцев и длинным выпадом поразил преследующего их воина в локтевой сустав. Тот завопил от боли, тут же выронил топор. Гором занес палку для последнего, решающего удара.

— Ты чего? — простонал, пятясь, бородатый. — На своих-то!.. Мы вам на подмогу пришли… Мы ж…

Он не договорил. С шипением метнулась к нему дымная плеть, хлестнула по лицу, вырвав клок бороды вместе с кожей. Воин откатился в сторону, воя совершенно по-звериному.

Мастер Кай двумя ударами плетей, вьющихся у него из-под ногтей, расшвырял дерущихся. И обернулся к Горому.

— Из города послали ополченцев, — сказал он. — Они тоже подлежат вразумлению. Крепитесь, рекруты.

Сказав это, болотник снова взмахнул руками — дымные плети взвились в воздух — и развернулся туда, где сшиблись в рукопашной две немалых группы марборнийцев и гаэлонцев.

— Берегись! — услышал Гором предостерегающий крик Ажа. — Справа!

Вопли и лязг накрыли обоих рекрутов. Спешно отступающий под натиском гаэлонского ополчения большой отряд марборнийской пехоты смял их, захлестнул, втянул в себя…

— Как это понимать? — зло спросил Айман. — Как это понимать, ваше величество?

Кусая губы — до соленого вкуса во рту — королева смотрела на то, что творилось у стен Дарбиона.

— Ваши рекруты сражаются и с марборнийцам и с ополченцами! — выкрикнул сэр Айман. — Они лупят своими палками наших воинов!

— Они не сражаются, — глухо и как-то отсутствующе выговорила Лития. — Они вразумляют… И тех, и других…

Такого чувства опустошительного стыда королева не знала еще никогда. Что она натворила! Желая помочь рыцарям Порога, она сделала еще хуже. Почему она не могла предусмотреть того, что случилось? Почему только теперь ей стала ясна вся поспешная глупость ее поступка?

Ответ был очевиден. Долг королевы в том, чтобы оберегать своих подданных. Долг рыцарей Братства Порога в том, чтобы — оберегать всех людей. Невзирая на то, кому они служат, каким богам молятся и за какое королевство воюют. Лития рассуждала и принимала решения как королева. И не сумела вовремя сообразить, что с того момента, как в ход событий вмешались мастера и рекруты Училища, игра будет вестись по их правилам.

Через открытые ворота все текли и текли отряды ополченцев.

— Мы проиграли! — тонко воскликнул, почти взвизгнул генерал. — Мы уже проиграли! Это вы погубили Гаэлон, ваше величество! Вы и ваше проклятое Училище! Это…

Он замолчал внезапно, словно осознал: чтои комуон говорит. Отошел подальше от королевы. Впрочем, скоро сэр Айман приободрился. Лития никак не отреагировала на дерзкие его слова. А вельможи и капитаны смотрели на генерала с явным одобрением. Никто не верил в то, что власть ее величества Литии Прекрасной над Гаэлоном продержится еще хотя бы несколько дней.

— Трубите отступление, — проговорила Лития, — пусть ополчение отходит обратно в город.

Сэр Айман искривил губы в усмешке. Вельможи зашептались между собой.

— Я признаю свою ошибку, генерал, — сказала королева. — Трубите отступление, пока не стало слишком поздно.

— Уже — слишком поздно, — ответил генерал. — Надо было сдать город Орленку, — добавил он, открыто глядя в лицо королеве. — Да, надо было отдать город. И… это еще можно сделать.

— Надо отдать город, — проговорил кто-то в группе вельмож, не показываясь из-за спин окружающих. — Простите, ваше величество, но если… если мы передадим вас… Ганасу Осагскому… возможно, он смилостивится над Дарбионом. Теперь только так можно спасти город.

— Что я говорил! — орал Приор. — Наша берет! Еще немного, и эти белоголовые будут уничтожены все до одного! Поднимайте все войска! Все войска! Обрушим на Дарбион сокрушительный удар! Они открыли ворота! Видите? Видите? Еще до того, как зайдет солнце, мы займем город! Даже если они успеют закрыть ворота, им ни за что не суметь укрепить их! Трубите общее наступление! И… коня мне! Я сам поведу воинов Марборна в этой битве! Сегодняшний день войдет в историю нашего великого королевства! Коня мне, коня!

Вокруг свистела и лязгала сталь; клинки звенели, ударяясь друг о друга, высекали снопы искр из доспехов; врезаясь в податливые человеческие тела, обагрялись горячей кровью… В дикой толчее и давке покрытые кровью с ног до головы воины не слишком-то разбирали, кто перед ними — свой или чужой. Рубили, кололи, резали и били — только чтобы оттолкнуть, отбросить от себя того, кто мог бы точно так же рубануть или ударить. В этой грохочущей сумасшедшей схватке уже не было ни защитников города, ни его захватчиков. Люди бились для того, чтобы выжить. И каждый был сам за себя.

Гором не уловил того момента, когда в спину ему вонзился меч. Он просто почувствовал удар, развернулся и своей палкой разбил лицо тому, кто нанес этот удар. Краем глаза увидел Ажа, обломком копья отбивавшегося от троих марборнийцев сразу, метнулся к нему, сбил с ног одного из наседавших на хромого рекрута воинов… И только тогда понял: с ним что-то не то. Дыхание клокотало в груди, вырывалось болью и брызгами крови изо рта. Гором закашлялся, и кровь хлынула изо рта фонтаном. Он поднял палку, чтобы отразить очередной удар, но рука слушалась плохо. Меч нападавшего перерубил палку пополам. Ратник ощерился, замахнулся снова… И упал. Аж точным ударом в челюсть свалил его.

— Вставай! — хрипло крикнул рекрут.

Гором вдруг осознал себя стоящим на коленях. Он попытался подняться на ноги. Это удалось ему с трудом. Голова вдруг стала очень тяжелой. Полторы Ноги кружился вокруг него, отбивая удары, защищая его и себя.

— Вставай! — снова крикнул Аж.

«Как же так? Я ведь стою…» — подумал Гором, но тотчас понял, что сидит на земле. Ноги не слушались его.

— Вставай! — долетел до его сознания призыв друга.

Неимоверным усилием Гором поднял голову. Он увидел, как Аж отшвырнул от себя одного ратника, второго… Третьего не успел. Третий с расстояния в несколько шагов нанес другу удар копьем. Длинный копейный наконечник вошел в бок рекрута. Тот пошатнулся, но сумел устоять. Схватил копье, вырвал его из своего тела и, не переворачивая, впечатал конец древка в подбородок ратника.

Потом острая боль рассекла Горома надвое. Последнее, что он увидел, падая с разрубленной шеей, как Аж бросается к нему… И в глаза старшего рекрута Горома втекла чернота.

Тоска, вспыхнувшая в сердце Ажа, оказалась такой непереносимой, что он едва удержался от того, чтобы не прыгнуть на воина, убившего Горома, и не вырвать ему кадык. В последний момент рекрут сдержал руку. Несильный удар ребром ладони по шее — этого было достаточно, чтобы воин лишился чувств.

Аж вразумилеще двоих, первых, которые попались ему под руку. Затем его зажали в кольцо четверо воинов. У одного из них он успел вырвать щит. Этим щитом рекрут оборонялся и наносил удары. Он оглушил двоих, но на их место встали еще трое. Рана в боку резала болью, и от этой боли сбивалось дыхание. Уклоняясь от выпада, он получил мечом плашмя по голове. Кровь, хлынувшая из рассеченного лба, тут же залила глаза.

Силы покидали Ажа. И в душе его стал подниматься страх. Это не был банальный страх смерти. Это было нечто другое… Рекрут вдруг ясно ощутил: он один, один в кругу врагов, которых становится все больше. И как бы быстро он ни двигался, как бы точно ни бил — ему не вырваться из гибельного этого кольца. Страх приказывал ему сменить тактику. Бить по-другому, наверняка, насмерть, защищать себя, свою жизнь… Чувство это не подчинялось разуму, оно было темным, звериным, яростным, рвавшимся откуда-то из глубин его подсознания. Оно пожирало разум.

Аж закричал — чтобы хоть как-то вернуть себе себя. Он всадил край щита в солнечное сплетение тому, кто был ближе к нему. Резко развернувшись, сбил с ног еще кого-то, с таким прицелом, чтобы тот упал под ноги своих товарищей. Отточенный клинок полоснул по бедру его здоровой ноги. Аж чуть не упал, закрылся щитом, по которому прогрохотало сразу несколько мощных ударов…

А потом его вздернули на ноги. Кто-то, забрызганный кровью, с двумя длинными резаными ранами на груди, встал рядом с ним. Аж с трудом узнал в этом человеке, сжимавшем в руке деревянные ножны, старшего рекрута Якоба.

— Присматривай… за моей спиной… — задыхаясь, прохрипел Якоб и прыгнул в сторону, чтобы утихомирить ударом ножен по голове гаэлонского ополченца, явно обезумевшего от ужасов кровавой круговерти — кидавшегося с топором то на своих, то на марборнийцев.

— Где Барац? — спросил Аж, поднимая свой щит.

Якоб мотнул головой куда-то себе за спину. Посмотрев туда, Полторы Ноги увидел Бараца. Он лежал, раскинув руки, среди трупов и бесчувственных тел. Два копья со сломанными древками торчали из его груди. Кроме того, у Бараца был вспорот живот, откуда сизым месивом свешивались кишки. Старшего рекрута Бараца подняли на копья — надо думать, уже когда он полностью обессилел от страшной раны.

— Гляди, вон еще наши! — крикнул Якоб, указывая туда, где трое парней с повязками на головах (когда-то белыми, а теперь черно-багровыми от крови) разбрасывали в разные стороны схватившихся друг с другом гаэлонцев и марборнийцев. — Скорее, туда!

Аж поспешил за Якобом без слов. Ясность разума вернулась к нему. Страх отступил. Гором был мертв — и это нужно было принять. Но Аж Полторы Ноги почему-то не чувствовал себя одиноким, покинутым и незащищенным. Он посмотрел на Якоба и увидел в нем Горома. Он взглянул на тех троих рекрутов — ощутил то же самое.

Капитаны не успели спланировать атаку с должной тщательностью. Сэр Приор требовал выступать немедленно, и не исполнить его приказа было нельзя. Корпуса великого воинства — и пешие, и конные — двинулись к стенам Дарбиона одновременно. Воинские ряды путались в процессе марша. Конница сминала пехотинцев, отряды натыкались друга на друга, капитанам и сотникам то и дело приходилось восстанавливать строй. Продвижение марборнийских отрядов напоминало сплав бревен по бурной порожистой реке пьяным плотовщиком.

Но для сэра Приора, в окружении оруженосцев летевшего на своем коне к Дарбиону, все это не имело большого значения. Сегодня, уже сегодня Дарбион падет! Об этой битве будут слагать легенды! Взять город, который за многие века своего существования ни разу не подвергался позору захвата. Взять в один день, без осады, единственным лихим штурмом.

И одним из первых, кто войдет в город, будет он — сэр Приор. Будущий король великого Марборна. Будущий Император. Это неважно, если впереди будет следовать многочисленный отряд, зачищая улицы. Уиндромские историки напишут как надо.

Охваченный радостным нетерпением, Приор нахлестывал коня. Стегал и мешавших ему проехать пехотинцев и всадников. Работая плеткой, то и дело поднося к губам рог, чтобы снова и снова трубить общее наступление, он и не заметил, как оторвался от своей свиты. Только Гиош все еще держался рядом с Приором. Держался, потому что расчищал себе путь, без всякой жалости ударяя обнаженным мечом по человеческим спинам и лошадиным крупам, попадая когда плашмя, а когда и острием…

Конь Приора споткнулся. И Гиош вырвался вперед, за что тут же получил удар плеткой по спине. Потянув поводья, чтобы остановить коня и пропустить вперед королевского преемника, Гиош другой рукой врезал мечом по шлему зазевавшегося ратника. Приор увидел, как ратник упал. Под копыта коня Гиоша подвернулся еще один пехотинец — в закопченных доспехах, шлеме, наполовину закрывающем лицо. Гиош взмахнул мечом, но ратник с неожиданным проворством увернулся, повиснув на седле барона.

— Ах ты… засранец, — оскорбился Гиош, неловко тыча мечом, но никак не попадая по ратнику. — Эй, эй… Куда?..

Приор еще раз обернулся на голос Гиоша и вдруг увидел, что вместо барона в седле сидит тот самый ратник. И в руках ратника — баронский меч. Не понимая еще, что происходит, Приор придержал коня. Ратник отшвырнул от себя меч, молниеносным движением перекинул ногу через конскую шею, усевшись в седле, как на скамье — лицом к Приору. Сэр Приор, поспешно ткнув рог за пояс, потянулся за своим мечом. Но рука его замерла, не коснувшись рукояти.

Он увидел лицо человека, вскочившего в седло Гиоша. Впрочем… человека ли? Жуткий демон смотрел на Приора, демон в человеческом обличье. Черные струпья свисали с багровых лба и щек демона, на голове торчали похожие на рожки короткие и твердые колтуны спекшихся волос. Вместо носа чернела обугленная дыра, безгубый рот обнажал крепкие зубы. Но страшнее всего были глаза. Один, голубой и чистый, светился гневом. Другой был мертв — в глубине глазницы краснело нечто ужасное, мясное, пульсирующее…

Демон одним точным прыжком перемахнул со своего коня на коня Приора — и утвердился точно за спиною преемника марборнийского короля. Приор почувствовал страшную вонь горелого мяса, услышал сиплое шипение, больше похожее на хрип умирающего зверя, чем на голос разумного существа.

— Труби общее отступление, — сказал демон Приору. И Приор ощутил, как в бок ему между пластинами доспеха ткнулось что-то острое… должно быть, коготь этого существа.

— Кто ты? — вскрикнул Приор. — Кто ты?..

Конь его заплясал на месте, не слушаясь узды.

— Труби отступление, — прошипел снова демон. — Если сделаешь, как я скажу, я подарю тебе жизнь. Ты хочешь жить, сэр Приор.

Приор хотел жить. Вокруг него кипела жизнь; двигались, гремя сталью, отряды воинов — его воинов. Ржали и били копытами землю кони всадников. Войска шли к победе и славе. А он — тот, кому все эти люди были обязаны предстоящими славой и победой — мог умереть, погибнуть прямо сейчас.

Но — трубить отступление?!

— Я знаю, кто ты, — сказал Приор, чувствуя, как отходит от его души ужас, освобождая место гневу. — Ты… Как тебе удалось выжить?.. Потроха Харона, можешь убить меня, ублюдок! Потому что, если ты оставишь меня в живых, я все равно найду тебя, рано или поздно найду. И тогда ты умрешь страшной смертью!

— Смерть — всегда смерть, — по-змеиному вползло в его уши сиплое шипение. — Она всегда одинакова. Страшны могут быть последние мгновения жизни — страшны болью. А болью меня испугать уже нельзя. Ты и понятия не имеешь, что такое боль. Труби отступление, сэр Приор.

Коготь толкнулся в тело Приора, он почувствовал, как лопнули звенья кольчуги, поддетой на подлатник, под доспехи. Почувствовал, как теплая кровь омочила кожу.

— Ты умрешь прямо сейчас, сэр Приор.

Это сиплое шипение подействовало сильнее укола. Что-то оборвалось внутри Приора. И он, торопясь, уповая уже на то, чтобы сидящий позади него не передумал, вытащил из-за пояса рог и поднес к губам.

— Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что все вместе сумеете совладать со мною, — проговорила Лития.

Вельможи и капитаны не смотрели ей в глаза. Хотя кое-кто из них уже заранее обнажил оружие. Только сэр Айман, чей меч еще покоился в ножнах, осмелился поднять взгляд на королеву.

— Ваше величество, — сказал генерал, — у каждого из нас достаточно верных нам людей, чтобы… чтобы… Но мы надеемся, что вы будете благоразумны. Ганас Орленок слывет человеком благородным, я не думаю, что он решится обидеть вас. Поймите, сейчас уже совершенно ясно — игра проиграна. Дарбион обречен. И чтобы хоть как-то исправить положение, следует просить короля Марборна о милости. Мы передадим ему вас, ваше величество… тем самым дав ему понять, что… что…

Айман спутался.

— Показав, что решение об обороне Дарбиона принадлежит только мне, — договорила за него королева. — И принято это решение вопреки вашему желанию. Пожертвовав мною, вы надеетесь спасти собственные шкуры.

— И шкуры тысяч дарбионцев, — веско сказал генерал. — Оберегать которых, ваше величество, есть ваш святой долг!

— Только не говорите мне о долге, сэр Айман! — Королева отвернулась от генерала. Оперлась обеими руками о защитный зубец стены, стала вглядываться в поле.

Генерал и вельможи торопливо зашептались за ее спиной. Кто-то, стараясь говорить и двигаться неслышно и незаметно, скользнул к лестнице, ведущей со стены вниз… И довольно скоро вернулся… Айман продолжал вести с вельможами и капитанами приглушенный спор. Потом они совсем притихли. Видно, до чего-то договорились и на что-то решились.

По лестнице застучали, приближаясь, сапоги ратников.

Генерал сэр Айман оторвался от группы своих собеседников и осторожно шагнул к королеве.

— Ваше величество, — позвал он.

Лития молчала.

— Ваше величество… — повторил Айман.

Королева вдруг рассмеялась. Он смеялась, глядя на поле. И этот смех очень обеспокоил заговорщиков. Айман первым подошел к краю стены. Охнул, крепко выругавшись. За ним к зубцам хлынули и его собеседники.

Королева смеялась все громче и громче.

А вельможи один за другим, не глядя друга на друга и ничего не говоря, стали исчезать со стены — у входа на лестницу образовалась давка. Генерал Айман, смертельно бледный, проговорил-простонал, не отрывая взгляда от происходящего на поле:

— Этого не может быть…

Лития обернулась к генералу.

— Пожалуй, — сказала она, — кое-кому из следующего выпуска Училища придется согласиться на условия, оглашаемые при первом испытании. Королевскому двору Гаэлона нужны новые вельможи.

Войска Марборна отступали в свой лагерь более-менее стройными рядами. Ополченцы Гаэлона отходили к стенам города беспорядочными толпами. Рекруты Королевского Училища гасили последние схватки.

Обнажалось поле сражения. Утром белое, покрытое снегом, сейчас оно было темным, изрытым тысячами ног и копыт, усеянным человеческими и лошадиными трупами, обломками оружия, доспехов и осадных орудий. Тут и там стонали и корчились раненые, которых не успели прихватить с собою сражающиеся. Вдалеке все еще бродили оседланные кони без всадников. Хрипло орало воронье, невесть откуда слетаясь на кровавую трапезу.

Менее двух сотен рекрутов осталось на поле. Мастер Кай, как и все остальные с ног до головы забрызганный чужой и своей кровью, подозвал к себе Ажа. Хромая сильнее, чем обычно, рекрут приблизился к болотнику.

— Раздели людей попарно. Помогайте раненым. Тех, кому нужна срочная помощь, не трогайте с места. Зовите меня или любого другого мастера.

— Да, мастер, — ответил Аж.

Он отошел, собрал вокруг себя измученных рекрутов. После короткого совещания Аж Полторы Ноги в паре с Якобом двинулись к марборнийцу, который, слезно воя, полз на руках вслед за своими далеко уже ушедшими соотечественниками. Перебитые ноги его волочились, как мертвые. Этот раненый марборниец оказался ближе к паре рекрутов, чем другие раненые.

Оттар, шумно крякнув, рывком вытащил из своего бедра обломок меча. И тут же перетянул ногу заранее снятым с головы платком — повыше обильно кровоточащей раны.

— Не верится даже, что все кончилось, — с усталой ухмылкой сказал он стоящему рядом Гербу.

Герб, приложив ладонь ко лбу, смотрел на юг… Туда, откуда скакал к ним одинокий всадник… Впрочем, не совсем одинокий. Поперек седла болталось бесчувственное тело.

Голова в глухом шлеме с опущенным забралом постукивала о конский круп.

К Гербу подошел и Кай.

Страшен лицом был этот всадник. В руке он держал длинный меч, с клинка которого капала кровь. Всадник походил на демона, одного из слуг Харана; демона, везущего в Темный мир смертного грешника.

Когда всадник приблизился, мастера Училища первыми преклонили перед ним колени. Заметив это, встали на колени и рекруты.

— Старшие рекруты Училища приветствуют вас, ваше величество, — проговорил Кай.

Всадник несколько раз сипнул дергающимся безгубым ртом. Потом едва слышно прошелестел:

— Не рекруты, брат Кай, уже не рекруты… — Он поднял окровавленный меч и выписал им перед собою медленный полукруг. — Королевской волею своей жалую вас, отважные воины, рыцарским званием. А теперь поднимитесь с колен, рыцари Сокровенной Крепости Порога.

Лития видела все это со стены, где она стояла в полном одиночестве. Лицо королевы было неподвижно. Она узнала всадника, хотя не могла рассмотреть его лица. Узнала, потому что людей, с которыми общаешься давно, часто и близко, узнать очень легко, даже в полной темноте и на любом расстоянии. И от этого никуда не деться.

— А теперь заберите вот этот мешок с дерьмом, — обожженным горлом вышептал Эрл. — Это гарантия того, что марборнийцы вскоре уберутся отсюда…

Проговорив это, он вздрогнул, закатил единственный глаз и повалился с коня.

Эпилог

Пять лет прошло со дня того штурма Дарбиона. Пять лет и еще половина года. В дворцовом саду длилось яркое и ясное, звенящее птичьими голосами летнее утро. Посреди поляны, трава на которой была утоптана так, будто там несколько недель кряду веселилась компания танцоров, стоял мальчик, босой, одетый в простую курточку и короткие штаны. На голове мальчика был повязан красный платок, а на поясе висел в ножнах маленький, вероятно, игрушечный меч. Мальчик, не отрываясь, смотрел туда, где над аккуратно подстриженными кронами деревьев высились десять величественных башен.

Кай помедлил еще немного, улыбаясь, полюбовался на ребенка. Потом, мягко ступая, вышел из тени. Шаги его были совсем не слышны, но мальчик обернулся, едва только рыцарь вошел на поляну.

— Ты пришел сегодня раньше обычного, Эрл, — проговорил болотник.

— Я хочу быстрее получить ответна свой вопрос, — ответил мальчик. Он выговаривал слова четко и правильно, хотя на вид едва достиг пятилетнего возраста. — Помнишь, я спросил тебя, когда мне можно будет поступить в Училище?

— Конечно, помню, — кивнул Кай.

— И ты сказал: «Когда сможешь сделать что-нибудь так же хорошо, как я».

— Да.

— А я хочу делать всетак же хорошо, как ты! Матушка говорит, это глупо. Тогда, говорит, незачем и идти в Училище. А я ей говорю — ничего и не глупо. Когда я буду делать всетак же хорошо, как и ты, ты уже будешь делать это всееще лучше. Время-то идет. А мы с тобой учимся каждый день. И ты учишься, и я… Только я учусь у тебя, а ты учишься у брата Герба.

— Не только у брата Герба. — Кай говорил с мальчиком серьезно, как со взрослым. — У брата Оттара. У брата Ажа, у брата Якоба… У других рыцарей. Да и просто у людей. Всегда найдется кто-то, кто умеет или знает что-нибудь такое, чего не умеешь и не знаешь ты.

Мальчик снова взглянул на башни и вздохнул.

— Скорей бы уж в Училище, — сказал он и провел ладонью по голове. — Тогда я надену настоящий платок. Белый. Как у всех наших.

— Всему свое время, — произнес Кай. Протянул руку и отломил небольшую тонкую веточку. Мальчик внимательно следил за его движениями.

Кай подбросил веточку высоко в воздух. Мальчик неожиданно резко выхватил из ножен маленький меч, вздернул его вверх… Быстро-быстро замелькал в воздухе сверкающий клинок. Меч малыша Эрла оказался никакой не игрушечный, а самый что ни на есть настоящий. Пять тоненьких обрубочков, крутясь, опустились под ноги мальчику.

— Пять, — сказал Кай. — В прошлый раз было лучше. Работай кистью, а не всей рукой. И не спеши.

— Хочется же еще разочек достать!

— Сначала нужно, чтобы движения были верны. А уж потом — чтобы быстры. Понимаешь?

— Ага, — кивнул Эрл. — Давай еще раз!

Кай сорвал еще одну веточку. Но не подбросил ее. Чуть свел брови, к чему-то прислушиваясь. Прислушался и мальчик.

— Матушка! — радостно определил Эрл. — Ее походку я сразу узнаю!

Кай одобряюще кивнул.

— А с ней кто-то еще, — продолжал мальчик, напряженно хмурясь. — Мужчина… Старый… И правый сапог у него это… изношенный… ну, больше изношенный, чем левый… А, это господин Аркарак!

Вскоре на поляне показались ее императорское величество и глава Императорского Совета господин Аркарак. Лития несла в руках небольшой кувшин, накрытый изрядным куском хлеба. Господин Аркарак выглядел озабоченным. Руки его были сцеплены под грудью.

Кай поклонился.

— Сегодня — пять, — сообщил Литии мальчик. — А вчера было лучше — шесть! Но это потому, наверное, что я сегодня не позавтракал. Не хотелось. А сейчас захотелось.

Лития засмеялась и протянула Эрлу кувшин.

— Ну так действуй, — сказала она.

Мальчик приложился к сосуду. По подбородку его побежали молочные струйки. Оторвавшись от кувшина, он взял у Литии хлеб и, усевшись на землю, принялся его есть.

Глава Императорского Совета тем временем заговорил с Каем.

— Мне нужно посоветоваться с вами, мастер Кай… — начал он. — Я говорил уже с ее императорским величеством, но она не успокоила меня.

— Что-то случилось?

— В том-то и дело, что ничего, — вздохнул господин Аркарак. — Все хорошо… все очень хорошо. Подозрительно хорошо, я бы сказал… Наша Империя крепнет и ширится день ото дня. А рыцари Сокровенного Порога защищают умы и сердца людей от Тварей Тайных Чертогов.

— Какие вести из провинций? — спросил Кай. — Как там дела у наших наместников?

— Брат Оттар закончил строительство первой башни Императорского Училища в Крафии, — скучным голосом принялся перечислять Аркарак. — Брат Герб близ Уиндрома достраивает уже третью башню. А брат Аж, сами знаете, мастер Кай, только еще отправился в Кастарию. И как только прибудет, вступит в права наместника. Ну, за него-то можно не беспокоиться. К тому же в Кастарии наслышаны об Училище. Говорят, там ждут не дождутся приезда брата Ажа.

— Так чего же тебя беспокоит?

Аркарак помолчал. Потом выпалил:

— Почему Твари Тайных Чертогов не являются больше к людям? Прошло уже столько времени, а о них ничего не слышно! Это странно, мастер Кай. Растет Империя, и строительство Сокровенной Крепости идет полным ходом. Глупо было бы им дожидаться, пока последняя Крепость будет построена. Тогда у них не останется ни единого шанса! Значит, они должны дать знать о себе — и чем дальше, тем вероятность этого все больше. А эта неизвестность… это ожидание меня просто убивают!

Кай улыбнулся.

— Твари были и будут всегда, — сказал он. — Твари Горного Порога, Твари Северного Порога, Твари Болотного Порога… Твари Тайных Чертогов. Где бы ни жил человек, Твари непременно туда доберутся. Сколько стоит мир, столько длится война с ними. Люди учатся уничтожать одних, но приходят другие, новые… еще более сильные. Не следует томиться ожиданиями — когда они нанесут очередной удар. Важно быть готовыми сражаться с ними каждый день, каждое мгновение. Война, начатая на заре времен, никогда не заканчивалась. Война с Тварями идет и сейчас. В Скалистых горах. На побережье Вьюжного Моря. На Туманных Болотах… Внутри нас. Вот в чем суть, брат Аркарак…

Глава Императорского Совета молчал долго.

— А что вы думаете насчет Маленького Народа? — заговорил он снова.

— Насчет Маленького Народа?

— Да, мастер Кай. Вот уже год как гномы стали покидать свои подземные города и селиться рядом с людьми.

— Сотни лет мы жили с Маленьким Народом бок о бок, — проговорил болотник. — Они нелюди, но они не вредят людям. Я знаю, брат Аркарак, о чем ты хочешь спросить меня.

— Да… — негромко проговорил Аркарак. — Гномы выходят к людям, но еще ни один из них не явился с просьбой принять его в рекруты Императорского Училища. Это мне очень не нравится. А ведь перед битвой в Предгорье Серых Камней им вернули право носить при себе оружие. Маленький Народ представляет собою грозную силу. И как бы… — Он не договорил.

— Как бы эта сила не повернулась против людей? — закончил за него Кай.

— Вот именно, — буркнул Аркарак.

— У любого есть право выбора. И любой может стать человеком. Значит, время выбора для Маленького Народа еще не пришло.

Лития, слушавшая разговор, вдруг рассмеялась. Кай, Аркарак и малыш Эрл повернулись к ней.

— Вы похожи на престарелую фрейлину, господин глава Императорского Совета! — объяснила свой смех Лития. — В каждом темном углу вам видится призрак!

Аркарак нахмурился. А Эрл тут же задал свой вопрос:

— А на кого я похож, матушка?

— На своего отца, — не раздумывая, ответила Лития.

Она сняла платок с его головы и потрепала золотые, вьющиеся волосы мальчика.

— Значит, мне тоже нужно будет носить на лице шелковую повязку, когда я вырасту? — спросил Эрл.

— Я молюсь Нэле Милостивой каждый день, чтобы ничего подобного с тобой не случилось, — посерьезнев, сказала Лития.

Мальчик отложил хлеб.

— А когда отец вернется в Дарбион? — спросил он.

— Не скоро. Ты ведь знаешь, у него столько дел… Теперь он в Белых горах. Сделать Линдерштерн частью Империи, мой мальчик, ох как непросто.

— Он так редко приезжает… Я видел его… — Эрл беззвучно пошевелил губами, — только три раза. Ему с нами плохо, матушка?

— Нет, нет… — торопливо проговорила Лития. — Когда все Шесть Королевств станут единой Империей, твой отец вернется. И больше уже никуда от тебя… не уедет. Он любит тебя, Эрл.

— И я его люблю, матушка, — сказал мальчик, снова принимаясь за еду.

— Ты всегда должен помнить — кто твой отец. Ты рожден наследником великой Империи и каждый день должен доказывать, что достоин быть им.

— А Кай говорит, — жуя, произнес мальчик, — что неважно, кем ты рожден. Важно, как ты воспитываешься и чему учишься.

Лития метнула в болотника быстрый взгляд. И опустила глаза. Должно быть, для того, чтобы Кай не смог увидеть в ее глазах затаенную, давно хранимую тоску.

Они покидали Усыпальницу.

Распрямляли плечи, осыпая серую древнюю пыль. Громадные и темные, они были выше самых высоких башен Тайных Чертогов. Небо наполнилось их гулкими голосами, небо задрожало и съежилось.

Их более юные соплеменники молча смотрели на них, поражаясь и страшась невиданной их мощи. Певец Шепчущих Листьев Гразуадий, Бродящий В Сумерках Вечного Хаоса осмелился заговорить первым.

— Засыпающие! — позвал он. — Разве законы мироздания, властвующие над всем живым, теперь ничего не значат? Кто дал вам силу? Зачем вы вернулись из небытия?

Ему ответил Таурус, Дитя Небесного Быка:

— Темный Сосуд дал нам силу. А вы дали нам Темный Сосуд. Мы вернулись, чтобы завершить то, для чего вы оказались слишком слабы и глупы. Мы вернулись, чтобы все исправить. Жалкие гилуглывзяли верх над вами. Никогда еще Тайные Чертоги не знали подобного позора. Теперь уйдите с нашего пути, недостойные. Грядет новая Великая Война. Пришло время для этой Войны. Маленький Народ начнет ее, а закончить — предначертано нам. Да узрят смертные истинноемогущество Высокого Народа!

Твари были и будут всегда. Твари Горного Порога, Твари Северного Порога, Твари Болотного Порога… Твари Тайных Чертогов. Где бы ни жил человек, Твари непременно туда доберутся. Сколько стоит мир, столько длится война с ними. Люди учатся уничтожать одних, но приходят другие, новые… еще более сильные. Не следует томиться ожиданиями — когда они нанесут очередной удар. Важно быть готовыми сражаться с ними каждый день, каждое мгновение. Война, начатая на заре времен, никогда не заканчивалась. Война с Тварями идет и сейчас. В Скалистых горах. На побережье Вьюжного Моря. На Туманных Болотах…

И в твоем сердце.

Content

Корнилов Антон и др Рыцари порога.Тетралогия

Роман Злотников, Антон Корнилов

Рыцари порога. Тетралогия

АННОТАЦИЯ

Путь к порогу

Часть первая

Дым над городом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая

Лысые холмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья

Начало пути

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть четвертая

Осада

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Эпилог

Братство Порога

ПРОЛОГ

Часть первая

КРУГ ИСТИНЫ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

Часть вторая

ТВАРИ БОЛЬШОГО МИРА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

Часть третья

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПОРОГУ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

Время твари. Том 1

Роман Злотников, Антон Корнилов

ПРОЛОГ

Часть первая

ПУТИ ДОЛГА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

Часть вторая

ПАДЕНИЕ ЖЕЛЕЗНОГО ГРИФОНА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

Часть третья

МАГИ СЕРЫХ КАМНЕЙ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

Часть четвертая

ЧАС ТВАРИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ЭПИЛОГ

Время твари. Том 2

ПРОЛОГ

Часть первая

ДОРОГИ ДОЛГА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

Часть вторая

ФЛАГИ НА СКАЛАХ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

Часть третья

ВЕСНА МИРА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ЭПИЛОГ

Последняя крепость

Том 1

Пролог

Часть первая

Зараженная кровь

Часть вторая

Запретное искусство

Часть третья

Казнь

Эпилог

Последняя крепость

Том 2

Пролог

Часть первая

Гаэлон должен быть уничтожен

Часть вторая

Враг внутри

Часть третья

Сокровенный порог

Эпилог