Тим Уиллокс

Двенадцать детей Парижа

Моему другу Дэвиду Коксу, который прошел каждый шаг пути.

Tim Willocks

The Twelve Children of Paris

Copyright © Tim Willocks 2013

Оформление серии С. Шикина

Иллюстрация на переплете А. Руденко

Карта Парижа 1572 г.

Часть первая

Страшный сон

Глава 1

Дочери печатника

Теперь он ехал по земле, растерзанной войной, с еще не зажившими кровоточащими ранами, где безденежные солдаты обманувших их королей искали себе нового хозяина, где доброта приравнивалась к слабости, а жестокость – к силе и где никто не осмеливался быть сторожем брату своему.

Он ехал мимо виселиц, вокруг которых кишели красноногие вороны, черные и раздувшиеся, как и их добыча, мимо стаек детей в лохмотьях, молча смотревших на него. Ехал мимо остовов сожженных церквей – без крыш, с осколками витражей на полу у алтаря, сверкавшими, словно груды брошенных сокровищ. Мимо деревень, населенных обглоданными скелетами, где в темноте светились желтые глаза волков. Пылающий стог сена освещал один из далеких холмов. При лунном свете пепел сгоревших виноградников белел, словно гранит надгробия.

Он остановился на Королевской дороге, среди жары и пыли. Раньше ему и в голову не приходило, что за такое короткое время можно преодолеть столько миль. И вот он здесь, у цели. В мареве от августовского солнца стены словно подрагивали вдали, а над ними клубилось бледно-желтое туманное облако, как будто стены – это вовсе не стены, а горлышко какого-то исполинского кувшина, уходящего в глубь земли.

Таково было его первое впечатление от главного католического города всего христианского мира.

Созерцание цели своего путешествия не принесло страннику облегчения. Мрачные опасения, заставившие его отправиться сюда, нисколько не уменьшились. Он спал прямо у дороги, пускаясь в путь еще в предрассветной прохладе, навстречу судьбе, которая, как ему казалось, затаилась и ждала за стенами города, похожими на стены ада.

Города Парижа.

Матиас Тангейзер направился к воротам Сен-Жак.

Стены здесь поднимались футов на тридцать, а над ними возвышались сторожевые башни примерно такой же высоты. Караульное помещение у ворот было еще больше. Как и стены, его покрывали многочисленные пятна – от старости и птичьего помета. Проезжая по перекидному мосту, Тангейзер почувствовал, как от гнилостных испарений заваленного мусором рва у него защипало глаза. Между громадными бревенчатыми пролетами арки сквозь марево, словно во сне, брели две семьи.

Должно быть, гугеноты, подумал Матиас, увидев их черные одежды. А может, кальвинисты, лютеране, протестанты или даже реформаторы. Вопрос о правильном названии не имел ответа, удовлетворявшего всем потребностям. Их новое учение о том, как нужно веровать в Бога, еще только зарождалось, а разные фракции уже вцепились друг другу в горло. Хотя Тангейзера, которому приходилось убивать во славу Господа ради нескольких религий, это совсем не удивляло.

Гугеноты, в том числе женщины и дети, шатались под тяжестью всевозможных узлов и сумок. Интересно, сколько же вещей им пришлось оставить, подумал путешественник. Двое мужчин, по виду братья, обменялись взглядами, в которых сквозило облегчение. Худой парнишка вытянул шею, разглядывая Тангейзера, и Матиас улыбнулся ему. Мальчик уткнулся лицом в материнскую юбку. На его шее, прямо под скулой, виднелось ярко-розовое родимое пятно, и мать поспешно закрыла его ладонью.

Тангейзер заставил свою лошадь шагнуть в сторону, освобождая пилигримам дорогу. Старший из братьев, удивленный такой вежливостью, взглянул на него, но, увидев мальтийский крест на черной льняной рубахе, опустил голову и ускорил шаг. За ним поспешила семья, и мальчик, проходя мимо незнакомца, посмотрел ему в глаза. Лицо паренька осветила робкая улыбка – самое приятное зрелище из всех, что видел Матиас за много дней. Потом ребенок споткнулся, и мать, схватив сына за руку, потащила его за собой, навстречу неизвестным опасностям.

Тангейзер смотрел им вслед. Эта семья была похожа на стаю уток. Они были плохо подготовлены к трудному и опасному путешествию, но, по крайней мере, сумели выбраться из Парижа.

– Удачи, – сказал им рыцарь-госпитальер, но ответа не дождался.

Он проехал под первой из двух решеток и оказался в караульном помещении, где таможенник был занят подсчетом монет и едва удостоил его мрачным взглядом. Здесь толпились другие беженцы, тоже одетые в черное. Въехав в город, Тангейзер остановился в тени у стены. Жара была просто удушающей, и он вытер намокший лоб. Путь из Гаронны на север, занявший десять дней и потребовавший дюжины сменных лошадей, истощил его силы. Похоже, Матиас был больше не в состоянии проехать ни мили. Но он впервые попал в столицу, и эта мысль немного подбадривала его.

Прямо перед путником начиналась Гран-рю Сен-Жак, спускавшаяся по склону холма к Сене. Почти по всей длине улицы ее ширина не превышала пяти ярдов. Казалось, каждый квадратный фут в этих местах кишел человеческими существами и принадлежавшими им животными. Шум голосов, мычание, блеяние, лай, жужжание мух – по сравнению со всем этим на поле битвы было гораздо спокойнее! А запах стоял такой, что от него поморщились бы и те, кому в аду предназначено вечно вылизывать языками ночной горшок Сатаны. Все это не стало для Тангейзера неожиданностью, но за царящей на улице повседневной суетой чувствовалось какое-то зловещее напряжение, словно страх и ненависть накапливались слишком долго и теперь грозили прорваться наружу. Парижане славились своей грубостью, непокорностью и склонностью к разного рода общественным беспорядкам, но даже им эта лихорадочная атмосфера казалась необычной. В других обстоятельствах все это не особенно смутило бы Матиаса, но теперь он пересек почти всю Францию вовсе не затем, чтобы ввязываться в назревающий конфликт.

Он приехал, чтобы найти Карлу, свою жену, и увезти ее домой.

Безрассудство любимой женщины, отправившейся в Париж, ввергло его в пучину тревоги и ярости, и эти чувства усиливались тем, что она была на последних месяцах беременности. Это будет их второй ребенок и – если даст Бог – первый выживший. Однако поведение жены не слишком удивило Матиаса. Если Карла что-то задумывала, то двигалась к своей цели с несгибаемым упорством, и практические трудности лишь укрепляли ее решимость. Это было одно из многочисленных качеств, которые ее мужу нравились в ней, – и одновременно каменная стена, о которую он не раз расшибал лоб. А если верить поговорке, приравнивавшей беременность к временному помешательству, то в путешествии этой дамы в Париж по дорогам, не ремонтировавшимся со времен падения Рима, не было ничего необычного.

Немного найдется женщин, способных устоять против приглашения на свадьбу, особенно если это брак между двумя королевскими особами, который широко празднуется как величайший союз эпохи!

Две малолетние проститутки стали пробираться к госпитальеру по грязи – толстый слой свинцовых белил на лицах, ярко-красная киноварь на щеках и губах. Девочки были близнецами, что, по всей видимости, повышало их цену. Огонь в их глазах давно потух и, вероятно, уже никогда не вспыхнет снова. Словно проучившись вместе в школе порока, они имитировали одинаковые похотливые улыбки в надежде привлечь его внимание.

Матиас почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и оглянулся в поисках сутенера, на которого работали девочки. Грубого вида парень поймал его взгляд и понял, что его ждет хорошая трепка, если не хуже. Он пронзительно свистнул, и распутные девчонки поспешно вернулись к нему, а затем исчезли в толпе, чтобы их изнасиловали в другом месте.

Тангейзер направил лошадь прямо в толпу.

Его знания о Париже и его географии были примитивными: он почерпнул их из писем пасынка Орланду́, который изучал здесь математику и астрономию в коллеже д’Аркур. Южная половина города на левом берегу реки называлась Университетом. Остров посреди Сены – это Сите. Правый берег на той стороне реки был известен как Вилль. Кроме того, Матиас знал, что Париж – самый большой город на земле, похожий на перенаселенный кроличий садок с отсутствующими на карте улицами и безымянными переулками, дворцами и тавернами, церквями и борделями, рынками и скотобойнями, мастерскими и многочисленными лачугами, такими убогими, что о них не хотелось даже думать.

Для путешествия Тангейзер воспользовался сетью почтовых станций, которую восстановили после войн. Последняя конюшня в цепочке – «Конюшня Энгеля» – находилась на боковой улочке к западу от улицы Сен-Жак. Он нашел ее довольно легко, хотя ему пришлось еще несколько раз уклоняться от встречи с подонками общества. В Париже было больше попрошаек, проституток и воров, чем во всей остальной Франции, а наемные убийцы в столице были так многочисленны, что, подобно ювелирам и перчаточникам, могли похвастаться собственной гильдией. Банды преступников процветали в тесном сотрудничестве с бесчисленными комиссарами и сержантами. А на другом конце иерархической лестницы располагались высокородные аристократы, которые если не плели заговоры друг против друга и не затевали бессмысленные войны, то тратили оставшуюся от разврата энергию на ограбление подданных с помощью еще более изощренных налогов – по мнению Матиаса, последнее было самым гнусным из их многочисленных преступлений.

После улицы с ее сточной канавой конюшня, несмотря на стоявший в ней запах лошадей и навоза, принесла глазам и носу Матиаса некоторое облегчение. Но затем он услышал звуки, словно кого-то пороли – явно не лошадь, поскольку жертва была слишком молчалива. Из глотки экзекутора при каждом ударе вылетало довольное хрюканье. Тангейзер спешился во дворе конюшни и завел кобылу внутрь. Привязав животное в пустом стойле, он направился в ту сторону, откуда доносились эти звуки, – в дальнем конце конюшни мускулистый парень с обнаженным торсом, не щадя своих сил, лупил острым концом уздечки всхлипывающего мальчишку. Путешественник увидел окровавленные лохмотья и нескладное детское тело, извивающееся на влажной соломе.

Это ему не понравилось.

Когда конюх снова занес руку, Матиас схватил уздечку за окровавленный конец, обвил ее петлей вокруг шеи конюха и дернул вверх. Дождавшись, пока конюх начнет задыхаться, он наступил ему на ахиллово сухожилие, завел его свободную руку за спину, уперся коленом в позвоночник и навалился всей тяжестью, так что тот согнулся и его лицо оказалось в четырех дюймах от каменных плит пола. Тянувшийся вдоль стойл желоб наполнился мочой испуганной кобылы. Тангейзер погрузил нос и рот конюха в этот зловонный ручеек и подождал, пока он стал захлебываться. Наверное, это сам Энгель, внезапно пришло мальтийскому рыцарю в голову. Конюх извивался и хрипел, а потом обмяк. Тогда Тангейзер отпустил уздечку и выпрямился.

Мальчишка, которого пороли, уже вскочил на ноги. Это оказался паренек довольно крупного сложения, но в остальном природа была к нему немилосердна. Заячья губа обнажала десны и доходила до левой ноздри. Возраст ребенка определить было довольно трудно – лет десять или около того. Следовало отдать ему должное – на щеках избитого мальчика не было и следа слез. Взглянув на его уродливую нижнюю челюсть, Матиас задумался, не идиот ли перед ним.

– Кобылу нужно напоить и почистить, – приказал он.

Мальчик кивнул и исчез.

Тангейзер несколько раз пнул конюха в грудь, пока тот не отполз в сторону, а затем снял с лошади поклажу и отстегнул седло. Появился мальчишка с ведром воды, и Энгель, хромая и держась за ребра, прошмыгнул мимо него на улицу. Юный помощник проводил его взглядом, и Матиас засомневался: не оказал ли он пареньку медвежью услугу – вдруг теперь его будут лупить еще сильнее, чем прежде? Потом он оценил вес своего скарба и представил, как будет тащить все это в толчее улиц по удушающей жаре.

– Как тебя зовут? – спросил рыцарь ребенка, и ему понадобилось некоторое время, чтобы разобрать невнятный, гнусавый ответ.

– Грегуар? – уточнил он неуверенно.

Мальчик засмеялся, а потом энергично кивнул. Тангейзер рассмеялся в ответ:

– Итак, Грегуар, я хочу сделать тебя своим лакеем. И, надеюсь, проводником.

Паренек упал на колени и, сложив руки, что-то забормотал – похоже, благодарность. Что ж, значит, этот юный парижанин станет его Вергилием[1] – не в последнюю очередь потому, что Матиас с трудом его понимал. Он поднял паренька на ноги и заглянул ему в глаза. В них светился ум – нет, мальчик явно не идиот!

– Займись лошадью, Грегуар, а потом мы найдем тебе приличную одежду, – распорядился путешественник.

Грегуар, переодетый в белую батистовую рубашку Энгеля, сгибался под тяжестью двух огромных седельных сумок, скатанной парусиновой подстилки, бурдюка с водой и пары больших пистолетов, которые Тангейзер разрядил, чтобы его новый слуга случайно не прострелил себе ногу. Сам Матиас нес на сгибе локтя ружье с колесцовым замком, а на боку у него висел полуторный меч. Приблизившись к Гран-рю Сен-Жак, они снова увидели Энгеля.

Нос и губы у конюха были похожи на гнилые груши, а один глаз заплыл и не открывался. Его сопровождали два сержанта с короткими луками. Интересно, подумал Тангейзер, сколько Энгель им заплатил? Представители закона окинули взглядом приближавшегося к ним крупного, хорошо вооруженного человека и, похоже, пришли к выводу, что плата была явно недостаточной.

– Слава Богу, – сказал им Матиас. – Вы его арестовали.

Сержанты остановились.

– Этот человек совокуплялся с моей лошадью, – продолжил госпитальер.

У Энгеля отвисла челюсть, и по подбородку потекла струйка слюны.

– Не скрою, эта была кобыла, но, насколько мне известно, в этом случае наказание не менее сурово, – добавил он со злорадством.

Конюх собрался было запротестовать, но Тангейзер шагнул к нему и ударил прикладом ружья в нос. Мужчина рухнул, словно его ступни были прибиты гвоздями к земле, – падение остановилось только после того, как его затылок уткнулся в кучу мусора. Путешественник улыбнулся сержантам, которые попятились и взялись за рукоятки мечей:

– Мой лакей может засвидетельствовать его преступление. Правда, Грегуар?

Мальчик пробормотал нечто нечленораздельное.

– Итак, господа, у вас есть еще вопросы?

– Закон запрещает носить с собой ружье, – заявил один из стражей порядка.

– Ваши законы не относятся к рыцарям святого Иоанна, – возразил Матиас.

Сержанты переглянулись.

– И как убедился последний из встреченных мной воров, это ружье способствует соблюдению закона, – торжественно объявил приезжий.

Заговоривший с ним сержант решил не настаивать. Чтобы как-то реабилитировать себя, он ухмыльнулся с видом знатока несправедливостей жизни и посмотрел на несчастного конюха:

– Не беспокойтесь, сударь. Мы позаботимся, чтобы этот содомит получил по заслугам.

Тангейзер с помощником оставили военных обшаривать карманы Энгеля и направились к Гран-рю Сен-Жак. Там Тангейзер остановился. Где-то среди этой огромной помойки была Карла, а в ее животе – их ребенок. Матиас понятия не имел, где она могла находиться. Надежда разыскать жену была связана с предположением, что ее сын Орланду лучше информирован на этот счет.

– Грегуар, мне нужно найти коллеж д’Аркур на Рю-де-ля-Арп, – сказал путешественник своему новому слуге.

Тот издал каркающий звук и нырнул в толпу.

Тангейзер последовал за мальчиком. Они обошли двух скованных цепью сумасшедших, лопатами грузивших нечистоты на повозку, прошли мимо священника, насиловавшего грязную проститутку в переулке – подолы его рясы и ее юбки были задраны до талии, – а потом свернули с Гран-рю Сен-Жак на запад, в лабиринт улочек, где дома стояли так тесно, что нависавшие над проходом крыши почти соприкасались. Тангейзер обнаружил, что ему трудно пробираться сквозь толпу. Большинство людей едва доходили ему до груди, однако он с трудом поспевал за Грегуаром, который прокладывал себе дорогу с помощью своей нагоняющей страх улыбки. Через какое-то время они оказались в квартале, заполненном студентами и вездесущими проститутками. Матиас уловил обрывки речи на нескольких языках. Если кто-то из этих ученых отроков и сражался с метафизикой, путешественник этого не увидел и не услышал. Правда, он заметил пару студентов, мутузивших друг друга в грязи, к удовольствию своих пьяных товарищей, говоривших по-английски.

Суровый внешний вид коллежа д’Аркур несколько укрепил пошатнувшуюся веру Тангейзера в академическое сообщество. Вестибюль был пуст, если не считать старика служителя, сидевшего на высоком табурете в нише за конторкой. Складывалось впечатление, что этот старик не слезал с табурета уже несколько лет. На нем был короткий парик из конского волоса, слишком маленький и не скрывавший болезнь, поразившую кожу его головы. У края парика над ушами виднелись серые струпья лишая. Глазные яблоки смотрителя выпирали над скулами и слегка подрагивали под опущенными, покрытыми голубыми прожилками вен веками.

Матиас постучал по конторке. Служитель проснулся, но остался неподвижен, словно ящерица. Глаза у него оказались ярко-синими, словно это древнее тело населяла душа какого-то другого существа. Их взгляд скользнул по одежде гостя, по белому кресту у него на груди и ружью в его руке, потом переместился на Грегуара, согнувшегося под тяжестью поклажи и мокрого от пота, и снова вернулся к Тангейзеру. От этого взгляда не укрылось ничего: иностранец низкого происхождения, убийца, которому улыбнулась судьба. Служитель таких презирал и потому не произнес ни слова.

– Я ищу Орланду Людовичи, – сказал ему Матиас.

– Семестр в коллеже давно закончился, сударь, – отозвался старик, похоже радуясь этому. – В это время года лишь немногие студенты остаются в своих комнатах.

– Ты знаешь Орланду Людовичи? Он один из этих немногих?

– Мальтиец не жил здесь с… да, с Михайлова дня.

Почти год. Для Тангейзера это стало новостью.

– Ты знаешь, почему Орланду переехал? – продолжил он расспросы.

– Я не посвящен в мысли господина Людовичи, и тем более в его побуждения.

– Ты знаешь, где я могу его найти или где он живет?

– Боюсь, что нет, сударь. – Похоже, этот факт тоже доставлял служителю удовольствие.

Матиаса предупреждали, что любое взаимодействие с парижскими чиновниками, даже самыми мелкими, потребует необыкновенной настойчивости.

– Однако он остается членом коллежа, – сказал он твердо.

– Насколько мне известно, сударь.

– Когда ты видел его в последний раз?

– Не помню, сударь.

– Неделю назад? Месяц?

– Не помню.

– Ты помнишь, что он переехал почти год назад, но не помнишь, когда видел его в последний раз?

– В моем возрасте, сударь, память слабеет.

Последнее письмо Матиас отправил Орланду четыре месяца назад, до поездки, которая привела его в Велес-де-ла-Гомера[2] и даже дальше. Он указал на полку с ячейками, висевшую на задней стене владений служителя. В ячейке, обозначенной буквой «Л», лежали какие-то бумаги.

– Для него есть сообщения или письма? – Мальтийский рыцарь прислонил ружье к конторке.

– Нет, сударь.

– Я был бы тебе благодарен, если бы ты проверил.

– Я уже проверял, сударь.

Тангейзер поднял откидную доску конторки и шагнул к полке.

– Сюда нельзя входить, сударь, – запротестовал смотритель.

Матиас, не слушая его, перебрал бумаги из ячейки с буквой «Л». Ничего, что предназначалось бы Орланду. Ячейка с буквой «О» и вовсе была пуста. Тангейзер повернулся.

Глаза старика улыбались. Губы его, оставаясь неподвижными, каким-то образом ухитрялись передавать всю глубину его презрения. У рыцаря появилось странное чувство, что его тут ждали: этот человек предполагал, что он должен появиться, и знал, кто он такой.

– Ты знаешь, кто я, – заявил он, глядя служителю в глаза.

– Очень важный господин – я в этом не сомневаюсь, сударь.

– У Орланду должны быть друзья, наставники.

– Вне всякого сомнения, сударь. Но в мои обязанности не входит разбираться в таких вещах.

– Здесь есть еще кто-нибудь, кого можно спросить?

– В субботу, сударь?

– Значит, в коллеже я о нем ничего не узнаю?

– Сударь, в Париже тысячи студентов со всей Европы. Кто знает, что на уме у всех этих молодых людей? Особенно в такие времена?

– Орланду мой пасынок. Он мне дорог.

Безразличие старого служителя было выковано несметными ордами скулящих юнцов, каждый из которых считал себя самой важной персоной в мире. Но возможно, доверительный тон влиятельной особы развяжет ему язык, подумал Матиас.

– Орланду может жить со своей матерью, леди Карлой, графиней де Ла Пенотье, – сказал он. – Она была гостьей королевы на королевской свадьбе. Не знаешь, где я могу ее найти?

– Если вам неизвестно, где ваша жена, откуда об этом могу знать я?

Тангейзер подавил разгоравшуюся в нем ярость и прибегнул к последнему средству:

– Если у тебя есть информация, которая поможет мне найти Орланду или леди Карлу, то моя благодарность будет измеряться золотом. Например, в виде пожертвования коллежу.

– Взятка? Вы нанесли мне глубокое оскорбление, сударь.

Путешественник так не считал: свое предложение он сформулировал со всей мыслимой деликатностью. Оскорбительным был ответ служителя, и старый пройдоха прекрасно это понимал. Тангейзер отложил бумаги и ткнул указательным пальцем в грудь собеседника, почувствовав под грязной курткой хилое, немощное тело. Надавив посильнее, он сбросил смотрителя с табурета, и тот, раскинув руки и ноги, опрокинулся на пол. Стон был первым искренним звуком, слетевшим с его губ. Не обращая на него внимания, Матиас порылся на полочке под конторкой, вытащил бумагу и чернила и, перебрав пучок использованных перьев, нашел одно, кончик которого выглядел пригодным для письма, после чего принялся строчить по-итальянски, неровным почерком:

«Дражайший Орланду, я в Париже. Еще нигде не устроился. Оставь для меня сообщение здесь, в коллеже. Напиши, где я могу найти тебя и твою мать».

Тут Тангейзер остановился. Сомнительно, что его пасынок получит это письмо в ближайшее время. А если и получит, то служитель не станет передавать его ответ. Вспомнив, что видел таверну на углу соседней улицы, рыцарь приписал:

«Оставь копию в “Красном быке”. Я должен как можно быстрее найти Карлу».

Потом он задумался, вспоминая, какое сегодня число. Завтра праздник святого апостола Варфоломея. Тангейзер расписался и поставил дату: «Вечер 23 августа 1572». Размахивая листом бумаги, чтобы высохли чернила, он посмотрел на Грегуара, который взирал на происходящее широко раскрытыми глазами. Челюсть у него отвисла, из носа текло.

– Таверны, – сказал Тангейзер. – Поищем в студенческих тавернах.

Он сложил лист пополам, написал на обратной стороне «ЛЮДОВИЧИ» и «МАТИАС». Буквы над ячейками были написаны на деревянных дощечках, прибитых к полке. Госпитальер кинжалом подцепил дощечку с буквой «Л» и с ее помощью прикрепил записку к ячейке так, чтобы надпись было видно из-за конторки. Потом вернулся к служителю и ткнул его носком сапога в ребра:

– Вставай.

Несмотря на кажущуюся немощность, старик вскочил на ноги с резвостью, которой позавидовал бы и более молодой человек. Без парика, с искаженным от ярости лицом, служитель выглядел скорее лет на пятьдесят, чем на семьдесят. Его череп покрывали шелушащиеся струпья, и Тангейзер попятился, опасаясь, что болезнь заразна. Взяв ружье, он кивком указал на полку с ящичками.

– Проследи, чтобы моя записка попала к господину Людовичи.

На улице солнце пекло еще жарче, чем прежде, толпа стала еще плотнее, а запах – еще отвратительнее. Матиас почесал бороду. Пот стекал у него по спине, глаза слезились. Ему хотелось принять ванну – если это возможно в Париже. И хорошо бы снова вскочить на лошадь, чтобы оказаться подальше от прилипавшей к сапогам грязи. Грегуар тем временем указал на длинный ряд шумных, забитых людьми строений, похожих на свинарники.

– Студенческие таверны, – сообщил он.

Первые три пивные гудели от пьяных выкриков и споров, но выяснить в них ничего не удалось. В каждой рыцарь-иоаннит называл хозяину имя Орланду, перекрикивая гвалт, но ему никто не ответил. Видя, что эта тактика не приносит успеха, в четвертой таверне, «Красном быке», Тангейзер сел за столик у двери. Он заказал вино, холодный пирог с гусятиной и двух жареных цыплят. В разговорах посетителей ощущалась атмосфера страха. Похоже, произошло что-то важное. Матиас пытался понять, в чем дело, но местный выговор был непривычен для его уха.

Он слышал имена королевы, Екатерины Медичи, ее сына, короля Карла, и его брата Генриха, герцога Анжуйского, а также герцога де Гиза, предводителя парижских католиков. Гораздо чаще, чем хотелось бы Тангейзеру, звучало имя Гаспара де Колиньи, известного демагога из числа гугенотов и адмирала Франции. Этот человек морил голодом Париж в 67-м году, его немецкие наемники разорили почти всю страну, а теперь – по слухам – он жаждал войны с Испанией и Нидерландами. Эта банда недоумков и негодяев уже трижды ввергала Францию в бессмысленную гражданскую войну.

Тангейзер не вмешивался в политику и даже не интересовался ею, поскольку никак не мог повлиять на ход событий. Сильные мира сего были преисполнены ощущения собственной значимости: их самые примитивные чувства вращали колеса истории. Правители Франции были не более испорчены или некомпетентны, чем где-либо еще, но Матиас полюбил эту страну, и поэтому их преступления вызывали у него особенно сильное отвращение. Но тут ему принесли вино и еду, и настроение иоаннита явно улучшилось.

Прислуживавшая в трактире девушка не знала, будет ли слуга рыцаря принимать участие в трапезе. Когда Тангейзер взглядом указал мальчику на угощение, тот удивился не меньше ее. Пирог был жирным, сочным и вкусным. Похоже, Грегуар не ел досыта с тех пор, как сосал материнскую грудь – если ему вообще было ведомо подобное удовольствие. Каприз Матиаса изменил судьбу этого паренька. Точно так же в детстве его собственную жизнь изменил душевный порыв одного незнакомца. Наверное, следовало найти кого-нибудь посимпатичнее, чей вид вызывал бы уважение к хозяину, но сердце Тангейзера восставало против этой мысли. Он выбрал этого парня и не бросит его.

Грегуар зашелся в приступе сильного кашля. Когда лицо его побагровело, а затем начало синеть, Матиас встал и хлопнул помощника ладонью между лопаток. Куски пирога разлетелись по столу, и мальчик стал жадно хватать ртом воздух. Потом он чихнул, и остатки пищи вылетели у него из носа.

– Откусывай понемногу и жуй двенадцать раз. Умеешь считать до двенадцати? – спросил его путешественник.

– Я могу считать до пятидесяти, – отозвался маленький парижанин.

– О, ты образованнее многих, но хватит и двенадцати.

Грегуар последовал совету своего нового господина, но вдруг заметил что-то за его спиной и, покраснев, смущенно опустил взгляд в тарелку. Тангейзер повернулся.

За соседним столиком двое студентов, хихикая и гримасничая, передразнивали мальчика. С ними сидели две девушки-подростка, но шутки парней, похоже, их не впечатляли. Матиас вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на студентов, которые явно выпили лишнего, что было одной из причин их веселого настроения.

– Если вас так забавляет несчастье, я могу дать вам повод для смеха, – предложил им приезжий.

Эти слова тоже вызвали смех, скорее нервный, чем оскорбительный, но Тангейзер считал, что человек имеет право насладиться пирогом без того, чтобы какие-то подонки насмехались над его лакеем. Поднимаясь со скамьи, он схватил одного юнца за горло. Второй отскочил, но рыцарь поймал его за волосы. Потом он подождал немного, чтобы извивавшиеся в его руках студенты могли рассмотреть его лицо, и потащил обоих к выходу.

На улице он поволок их к сточной канаве, где зловонные кучи нечистот ждали лопат сумасшедших. Там госпитальер стукнул парней друг о друга головами и оставил валяться в грязи. Повернувшись к таверне, Матиас увидел в дверях младшую из девушек. Она стояла, уперев кулачки в бедра. Обе руки ее были испачканы чернилами.

– Зачем вы это сделали? – спросила она возмущенно.

Тангейзер окинул ее внимательным взглядом. Девушка смотрела на него, вздернув подбородок. Ее темные глаза полыхали яростным огнем, а волосы, черные, как вороново крыло, были пострижены очень коротко, почти как у мальчика. Девчонка была худой, и рыцарь подумал, что ей не больше тринадцати лет. Ее нельзя было назвать красавицей, но силе духа юной парижанки можно было только позавидовать, а это много значило для Матиаса. Девушка не красилась, но от гнева ее щеки порозовели.

Тангейзер вежливо склонил голову:

– Урок хороших манер им не повредит.

– Хороших манер? – Похоже, девчонка намекала, что его манеры тоже оставляют желать лучшего. – Да, они подло себя вели по отношению к вашему мальчику. Жестоко. Но вы пытались их убить.

Иоаннит рассмеялся:

– Ты забываешь, что я предложил им извиниться.

– Вы им угрожали и напали раньше, чем они смогли ответить.

– Прошу прощения, если наши воспоминания не совпадают.

Девушка пристально смотрела на него, явно не собираясь уступать. Тангейзер оглянулся. Юнцы поднялись на четвереньки и оценивали ущерб, нанесенный их одежде, – он оказался катастрофическим. Увидев, что путешественник смотрит на них, и, вероятно, заметив девушку, они вскочили и бросились прочь.

– Видишь. Никакого вреда, который нельзя было бы устранить погружением в реку. – Тангейзер повернулся к девушке, которая, похоже, ничуть не смягчилась. – Да будет мне позволено заметить, – продолжал он, – что они оставили тебя в обществе явного грубияна, а это не лучшим образом характеризует их храбрость.

– Я не в вашем обществе.

– Тогда прими мое приглашение и раздели с нами трапезу. Я Матиас Тангейзер, граф де Ла Пенотье, рыцарь ордена святого Иоанна.

Парижанка не ответила, но кулаки ее разжались.

– Я провел в городе меньше часа, причем это мой первый визит сюда. И его жителей никак не назовешь сердечными, – добавил госпитальер.

– Неудивительно. – Его собеседница скрестила руки на груди.

Тангейзер склонил голову, принимая этот упрек:

– В любом случае я приношу извинения за причиненные неудобства.

Губы девушки сомкнулись, словно она спорила сама с собой, как минуту назад спорила с обидчиком ее друзей. Затем она отвела взгляд и посторонилась. Матиас еще раз поклонился и вошел в трактир.

Принесли большое блюдо с жареными цыплятами. Тангейзер разрезал их на куски и сказал Грегуару, чтобы тот накладывал себе еду на тарелку. Мальчик отвернулся, извлек из ноздри зеленую горошину и приступил к делу. За едой мальтийский рыцарь размышлял.

Косвенной причиной его приезда в Париж стало бракосочетание сестры короля Маргариты Валуа и ее кузена Генриха Бурбона, короля Наварры, которое состоялось в минувший понедельник. Маргарита была католичкой, дочерью Екатерины Медичи. Итальянка – то есть представительница народа, ненавидимого большинством французов, – Екатерина даже по признанию своих сторонников обладала дьявольским коварством. Она правила страной с 59-го года, после смерти мужа. А поскольку Карл IX, которому исполнилось двадцать два, по-прежнему был всего лишь испорченным ребенком, Екатерина – что бы там ни думал король – оставалась всевластной правительницей Франции.

По мнению многих, проводимая Екатериной Медичи политика терпимости к гугенотам стала причиной трех гражданских войн. Свадьба Маргариты и протестанта Генриха – обоим еще не исполнилось двадцати лет – стала последней попыткой Екатерины закрепить хрупкий мир между военными предводителями католиков и гугенотов. Но брак этот не пользовался популярностью у обеих партий, не говоря уже о самих новобрачных. Таковы были слухи, дошедшие до Тангейзера во время путешествия на север.

Вся неделя – которая теперь уже подходила к концу – после свадьбы была отмечена многочисленными грандиозными балами, маскарадами и пирами в честь молодоженов. Вернувшись домой из-за моря, Матиас узнал, что Карла «приглашена королевой» выступить на заключительном балу, который устраивался в пятницу, 22-го числа – то есть вчера вечером, – в Лувре.

Мастерство, с которым его супруга играла на виоле да гамба, не было для Тангейзера новостью. Музыка Карлы очаровала его еще до того, как он впервые увидел ее, однако он удивился, что слава жены распространилась так далеко. Она уверяла, что ей ничего не угрожает, поскольку ей выделили эскорт, который должен был доставить ее в Париж. Кроме того, ее охранял человек, в исходе поединка с которым сам Матиас был не уверен – серб Алтан Савас, бывший янычар. В письме не указывалось, где именно остановится Карла, потому что в тот момент она сама еще этого не знала. Однако по прибытии в Париж она собиралась увидеться с Орланду. И теперь, когда надежды Тангейзера найти пасынка растаяли как дым, оставался один путь.

– Лувр, – сказал он Грегуару.

Мальчик кивнул и улыбнулся.

Мысль о Лувре не вызывала особой радости у рыцаря. Когда он окажется там, между ним и тем, кто может знать местонахождение Карлы, встанет бесчисленное количество виртуозов интриги.

Королевский двор, или Maison du Roi[3], представлял собой огромную свиту, состоящую из паразитов. Тысячи чиновников многочисленных департаментов, погрязших в роскоши и коррупции, соперничали друг с другом за право транжирить богатства страны. Самым большим департаментом – больше военного и духовного – был Bouche du Roi. Королевская кухня. Судя по рассказам, король не мог даже надеть сорочку без помощи дюжины помощников, преимущественно знатного происхождения и с огромным жалованьем. Каждый стул его величества – испражнение, требовавшее присутствия знатных лиц у королевского стульчака, – был предметом тщательного изучения, хотя для Тангейзера оставалось загадкой, какие предзнаменования могут содержаться в его ароматах. И еще он сомневался, что Екатерина Медичи, устраивавшая бал, знает о существовании Карлы. Хотя кто-то во дворце внес имя его жены в список приглашенных, организовал ее путешествие и предоставил ей жилье.

Подавив приступ уныния, Матиас глотнул вина.

Он вспомнил, что супруга упоминала о каком-то парне из Menus-Plaisirs du Roi, департамента «малых забав». Как это ни удивительно, в него входили не те специалисты, которые присутствовали при испражнениях короля, а те, кто отвечал за его развлечения. Как же его звали? Письмо Карлы лежало в седельной сумке.

Когда к столу подошли две девушки, которых он лишил общества их кавалеров, Тангейзер поднял голову. Вторая юная парижанка держалась не столь дерзко, как первая, а волосы у нее были золотистыми, как солнечные лучи. Иоаннит встал и поклонился им.

– Мы принимаем ваше приглашение, – сказала девушка, которая спорила с ним.

– Весьма рад, – ответил Матиас, удивляясь самому себе. Его лакей остался сидеть, жадно глотая еду, и рыцарь обернулся к нему. – Грегуар, при приближении дамы джентльмен должен встать и поклониться.

Парнишка вскочил со скамьи и поклонился с таким усердием, что ударился лбом о стол. Девушки засмеялись. Грегуар обратил свою уродливую улыбку на Тангейзера, словно хотел сказать, что их веселье не должно вызывать его гнева. Вид обнаженных десен мальчика не стал менее отвратительным, но рыцарь улыбнулся.

– Это моя старшая сестра, Флер Малан, – представила ему золотоволосую девушку брюнетка. – А я – Паскаль Малан.

В их фамилии Матиасу почудилось что-то знакомое.

– Вы с юга? – спросил он новых знакомых.

– Мой отец из Марселя, – ответила Паскаль.

– Мне знаком каждый дюйм его гавани.

– А мы там никогда не были. Мы с Флер родились в Париже.

– Я очарован. Ешьте и веселитесь.

Девушки сели рядом с Матиасом на скамью и набросились на еду с еще большей жадностью, чем Грегуар. У Тангейзера же пропал аппетит. Посмотрев на груду своих пожитков, он понял, что нужно решить еще одну проблему. Королевская гвардия вряд ли пропустит его в Лувр с оружием.

– Значит, вы один из этих фанатиков, – сказала вдруг младшая из сестер.

– Дни, когда я был фанатиком, остались далеко позади, – возразил иоаннит.

Паскаль пристально смотрела на него.

– В любом случае, гугеноты любят проливать кровь не меньше других, – продолжал рыцарь. – Может, их зверства не столь многочисленны, но причина скорее в нехватке людей, чем в морали. И обе партии ненавидят мусульман и евреев – как и положено в этом мире.

Младшая Малан улыбнулась. Между передними зубами у нее была заметная щербинка, придававшая ее лицу несколько простодушное выражение и усиливавшая очарование девушки.

– Мартин Лютер ненавидел евреев по тем же причинам, по которым их ненавидят католики, – сказала она. – Однако он выдвинул и новые причины, свои собственные, а с учетом того, сколько времени было у церкви для размышлений на эту тему до того, как он появился, это большое достижение. Правда?

Девушка явно его дразнила, и Тангейзеру это нравилось.

– Лютер был чрезвычайно умен и придумал, что мы можем ненавидеть евреев по тем же причинам, по которым он ненавидел католиков, – продолжала Паскаль. – Он утверждал, к примеру, что и католики, и евреи верят, что спасение души гарантируется исполнением божеских законов, а не самой верой. Поэтому лютеранам удается сидеть на двух стульях. Они могут сочетать ненависть к евреям с ненавистью к католикам, не жертвуя богословской логикой.

– Ты заставляешь меня полностью пересмотреть представления об изощренности человеческого ума, – не стал скрывать Матиас своего удивления.

– Однако следует заметить, что Кальвин относится к евреям не так, как Лютер. Например, он включает их в число избранных Богом и приводит аргументы, что всем потомкам Авраама, в отличие от других народов, уготована вечная жизнь, – добавила его молодая собеседница.

– А евреи слышали эти добрые вести? – поинтересовался путешественник.

– И в отличие от Лютера и Рима Кальвин не обвиняет евреев в смерти Христа, – не отвечая ему, продолжала Паскаль. – Он в ней винит всех. Понимаете, Кальвин говорит, что евреи не могут быть особенно грешны, поскольку все люди грешны в равной степени и сравнения тут неуместны. Но именно поэтому евреев нельзя считать и меньшими грешниками, менее испорченными, чем все остальные.

Девушка улыбнулась, словно бросая новому знакомому вызов.

– Для меня это темный лес, – признался Тангейзер. – В моей жизни было очень мало богословской логики.

– Логичнее всех Кальвин, – заявила Паскаль. – Нужно усвоить лишь одно: все без исключения люди грешны и испорчены до самой последней, непоправимой степени. Верующие и неверующие, спасенные и проклятые, хорошие и плохие.

– Знаю, хотя я пришел к такому выводу самостоятельно.

– Тем не менее некоторых примут в раю, несмотря на то что они точно так же грешны, как те, кто попадет в ад.

– Значит, и у меня есть шанс.

– То есть вы не такой святой, как утверждает ваша одежда.

– Моя одежда обманывает людей, а не Бога.

– Но вы верите в Него.

– Я верю в Бога независимо от имени или учения, которое мы вешаем на Его шею.

Паскаль повернулась к сестре:

– Он говорит, как наш отец.

Флер кивнула и с опаской посмотрела на Тангейзера. Она была года на два старше Паскаль, но гораздо скромнее. А ее младшая сестра снова повернулась к Тангейзеру:

– Мой отец тоже вольнодумец.

– Я бы поостерегся вешать на нас обоих этот ярлык, если только ты не хочешь увидеть нас повешенными, – приподнял бровь Матиас.

– Отец говорит, что в будущем люди будут удивляться, сколько бедствий мы причинили друг другу.

– Нет, они будут слишком заняты размышлением над бедствиями, которые являются делом их собственных рук.

– А еще отец говорит, что королевская свадьба и этот якобы наступивший мир – только видимость. Война лишь немного утихла, и достаточно любой мелочи, чтобы она возобновилась.

– Ваш отец должен был научить дочерей остерегаться незнакомцев.

– Значит, я должна бояться говорить то, что думаю?

– Мы все должны бояться говорить то, что думаем.

– Даже вы?

– Я не могу сказать ничего такого, за что стоило бы умереть.

Паскаль замолчала и стала внимательно разглядывать Тангейзера, словно исследуя темные закоулки его души.

– Жаль, – сказала она наконец.

– Когда-то я тоже так думал, – Матиас налил себе в кружку вина и выпил. – Чем занимается ваш отец?

– Я его подмастерье. – Паскаль продемонстрировала ему перепачканные чернилами руки. – Угадайте.

– Он печатник.

– Издатель, – поправила Флер. – В основном тексты для коллежа де Франс.

Опасная профессия для вольнодумца, подумал Тангейзер, но промолчал.

У Флер, как он заметил, руки были чистыми.

– А ваша мать? – поинтересовался мальтийский рыцарь чуть позже.

– Она умерла, – кратко ответила старшая из сестер.

– Вы не похожи на шевалье, – заявила Паскаль. – Во всяком случае, на графа. Готова поспорить, вы были солдатом.

– Я купец, – ответил Матиас. – Торгую с Востоком, Испанией, Северной Африкой. А попытка вложить деньги в торговлю с Англией обернулась сплошным убытком, когда ваши единоверцы затеяли третью войну и дали «морским нищим»[4] повод захватить мой корабль со всеми товарами.

– Вот почему вы нас не любите, – кивнула младшая Малан.

– Я вас обеих очень люблю.

– Чем вы торгуете?

– Шафраном. Перцем. Опиумом. Стеклом. Всем, чем придется.

– Вы за этим приехали в Париж?

– Нет. Я должен найти свою жену и увезти домой.

– У нее здесь любовник?

Тангейзер никогда не задумывался о такой возможности, и вовсе не из-за добродетели Карлы, хотя ее верность не вызывала у него сомнений – даже мысль о том, что ему могут предпочесть другого мужчину, казалась иоанниту невероятной. Требования его супруги к сильному полу всегда были необыкновенно высоки. Тем не менее, предположи такое мужчина, Матиас посчитал бы себя обязанным прикончить его.

На защиту Карлы бросилась Флер:

– Как тебе не стыдно, Паскаль! Он любит ее, как только может любить благородный человек – это же очевидно! Как орел любит ветер. А женщина, которую так любят, не может быть неверна.

– Карлу пригласили на свадьбу Маргариты и Генриха Наваррских. И она ждет ребенка, – терпеливо объяснил своим собеседницам рыцарь.

Эта информация вызвала столько вопросов, что Паскаль растерянно умолкла.

– Скажите, как мне найти, где живет один студент? – сменил тему Матиас.

– Он хороший студент? – уточнила Флер.

– Надеюсь.

– Тогда нужно спросить у его наставника в коллеже. Ваш студент может жить у него. Так часто бывает – если он достаточно умен.

– Превосходный совет, спасибо. А где я могу снять комнату на несколько часов, чтобы оставить свои вещи и защитить их от воров? У меня важные дела в Лувре, но я не могу таскать все это с собой.

При упоминании Лувра и неких важных дел глаза Паскаль широко раскрылись. Но ответила путешественнику Флер:

– Все свободные комнаты в этом городе забиты гостями, приехавшими поглазеть на свадьбу. Тут тысячи гостей и тысячи тех, кто хочет на них нажиться. А что касается постоялого двора, где можно не опасаться воров, то в даже в лучшие времена…

Тангейзер нахмурился. Свадьба. Черт бы побрал эту свадьбу!

– Мы можем присмотреть за вашими вещами, – сказала младшая из девушек.

– Паскаль, – остановила ее Флер.

– Конечно, можем, – отмахнулась та. – Вы нам доверяете?

Как это ни странно, Матиас действительно им доверял.

– Надеюсь, я могу настаивать на оплате этого доброго дела, – сказал он.

– Можете, – кивнула Паскаль.

– И где же вы будете хранить мои вещи?

– У нас дома. Их там никто не найдет, и это недалеко.

– Там нет ничего ценного, – сказал Тангейзер. – Разве что запасная рубаха. И фунт иранского опиума. И оружие. Все дело в оружии.

– В оружии? – удивилась Флер.

– Сомневаюсь, что мне позволят расхаживать по Лувру с ружьем и парой пистолетов. Поэтому, если ваш отец позволит, это предложение станет для меня большим подарком.

У таверны «Красный бык» стояли четыре ведра воды, за которыми присматривал уличный мальчишка. Похоже, в Париже крали даже ведра. Паскаль дала оборванцу две пригоршни остатков жареного цыпленка, которые тот посчитал более чем приемлемой платой. Паскаль и Флер взяли по два ведра и тронулись в путь.

– На левом берегу нет источников или колодцев, – объяснила Флер. – А мы не можем позволить себе платить за ежедневную доставку воды.

Повернув за угол, они наткнулись на уличную потасовку. Четверо парней руками и ногами избивали пятого – весь в крови, он стоял на коленях у стены. Улюлюкающая толпа подбадривала нападавших. Тангейзер выбрал маршрут, чтобы обойти драку стороной, и повел девушек с ведрами через дорогу.

– Пожалуйста! – Избиваемый юноша жалобно вскрикивал, отбросив остатки гордости. – Пожалуйста!..

Его просьбы вызвали еще большее ожесточение. Как это ни странно, молящий о пощаде лишь облегчает работу своим мучителям. Матиас почувствовал отвращение – как к жертве, так и к этим скотам.

– Вы не можете их остановить? – спросила его Паскаль.

Драчуны рыцаря не волновали. Другое дело – толпа…

– Он мне не друг, – пожал мужчина плечами.

И все же он посмотрел в ту сторону, куда был направлен взгляд Паскаль. Послышался двойной удар – чей-то сапог впечатал голову жертвы в стену. Юноша распластался на булыжной мостовой, и избиение продолжилось. Нападавшие для равновесия положили руки друг другу на плечи и приплясывали вокруг жертвы, словно в каком-то ужасающем танце.

– Оставьте его, ублюдки! – крикнула младшая Малан.

Головы повернулись в их сторону, и из толпы полетели оскорбления.

Тангейзер потащил своих спутниц дальше, не обращая внимания на выплескивавшуюся из ведер воду. Грегуар топал сзади. Они миновали толпу, добежали до перекрестка и повернули направо. Кажется, вырвались! Лица сестер были бледными, причем у Паскаль больше от гнева, чем от страха. Девушки поставили ведра на землю, чтобы отдышаться.

– В каком районе живут гугеноты? – спросил Матиас.

– Протестанты разбросаны по всему городу, – ответила Флер. – Но здесь, в шестнадцатом округе, их больше, чем в других местах.

– Если они будут лезть на рожон, – сказала Паскаль, – им не поздоровится.

Тангейзер посмотрел на нее. Он видел, что его престиж явно упал в глазах этой девушки, хотя и не понимал, почему это его так волнует.

– Я приветствую твою смелость и даже твое сострадание, но мир таков, каков он есть, а не таков, каким тебе хочется его видеть. Помогая тому парню, не изменишь мир – даже одну улицу не изменишь. Переменилось бы лишь наше положение. Причем в худшую сторону, – попытался объяснить он свою осторожность.

– Я не называю вас трусом, – сказала Паскаль, – потому что так не считаю. Но если мир не изменить добрыми поступками, значит, его вообще нельзя изменить.

– Вне всякого сомнения. Я вновь приветствую твои идеалы. Но толпа непредсказуема. Она может быть покорной, но если взбунтуется – нет зверя более жестокого.

– В Париже ежедневно убивают гугенотов. Их избивают, грабят, оскорбляют. И никого еще не наказали. Никто не осмеливается даже протестовать! – возмущенно пробормотала младшая сестра.

Тангейзер не испытывал особой симпатии к гугенотам. Они считали себя богоизбранными и представлялись жертвами, однако их фанатизм и жестокость были ничуть не меньше, чем у тех, с кем иоанниту приходилось сталкиваться за долгие годы участия в подобных делах. Протестанты пригласили голландских и немецких наемников, которые после окончания войны, не получив обещанной платы, принялись грабить страну. Тысячи солдат еще оставались во Франции, и нанесенный ими ущерб будет сказываться и поколение спустя. Что же касается ханжества – это качество Матиас ненавидел больше, чем злобу, поскольку оно приносило больше бед, – то тут с предводителями этих людей не мог тягаться никто, не говоря уже о том, чтобы превзойти их. Во всех остальных низостях протестанты нисколько не уступали своим врагам-католикам.

– Значит, вы гугеноты, – сказал Тангейзер девушкам.

– Не знаю. – Паскаль натянуто улыбнулась. – Лучше спросите об этом у отца.

– С удовольствием. Где его дом?

Юная парижанка указала на мастерскую на противоположной стороне улицы. Это было трехэтажное здание шириной не больше пятнадцати футов. Из-под осыпавшейся штукатурки выпирали бревна. На забрызганной грязью вывеске можно было прочесть: «Даниель Малан… Печатник коллежа де Франс». Окна были закрыты наружными ставнями. Под ними Матиас заметил осколки стекла.

– Отец на одном из своих собраний, – сказала Паскаль.

– А вы уверены, что мои вещи вам не помешают?

– Конечно, – ответила Флер. – И простите мою сестру за ее острый язык. Вы заботились о нашей безопасности, и были правы.

Она подхватила ведра, перешла через улицу и открыла дверь ключом, висевшим на шнурке у нее на шее. На пороге девушка оглянулась:

– Можете забрать свои вещи в любое время, когда понадобится.

– Вы уверены, что вашего отца нет дома? Мне бы хотелось получить его согласие.

– Вы защитили его дочерей от непредсказуемой толпы, – объявила Паскаль. – С чего бы ему возражать?

Тангейзер едва сдержал улыбку. Он взял ружье, отвел рычажок от колесика, открыл крышку затравочной полки и сдунул порох. Потом он протянул младшей из девушек ружье, оказавшееся для нее неожиданно тяжелым. Она спрятала оружие за дверь. Грегуар отдал Флер пистолеты. Тем временем его господин, порывшись в седельных сумках, наконец нашел письмо Карлы, завернутое в промасленную ткань, и сунул его за отворот сапога. Потом он отдал сумки Паскаль, которая внесла их в дом, и окинул взглядом улицу.

– Обещайте, что запрете дверь и не будете выходить до возвращения отца – или до моего возвращения, – велел рыцарь сестрам. – И не якшайтесь со студентами в тавернах.

– Это были не студенты, – покачала головой Паскаль. – Это актеры, которые направлялись на пробы.

– Актеры? Значит, я оказал вам даже более серьезную услугу, чем предполагал. Итак, я хочу услышать ваше обещание.

– Даю слово! – тут же ответила младшая Малан.

– Нет, мне нужно услышать, как запирается дверь и задвигаются засовы.

С этими словами Тангейзер протянул Паскаль золотой экю. Она была потрясена.

– Я у вас в долгу, – сказал он и поклонился, прощаясь.

Младшая из сестер улыбнулась ему своей щербатой улыбкой.

– Вы тоже будьте осторожны, – посоветовала она. – В Лувре полно разозленных гугенотов. И в отличие от несчастного парня, которого вы бросили на улице, они носят мечи.

Несколько тысяч гугенотов, в том числе сотни дворян, присутствовали на свадьбе Генриха, хотя большинство из них смотрело на этот союз с отвращением. Город кишел вооруженными людьми, которые совсем недавно сражались друг с другом в трех жестоких войнах.

– Почему они должны быть злее, чем обычно? – поинтересовался иоаннит.

– Потому что в адмирала Колиньи стреляли, – объяснила Паскаль.

– Только стреляли или убили?

– Стреляли – причем католик. Но все говорят, что адмирал выживет.

Напряженная атмосфера на улицах, по крайней мере, получила объяснение.

Четвертая война не за горами. А может, и уже началась.

– Когда это случилось? – спросил Матиас.

– Вчера утром. В городе только об этом и говорят.

– Неудавшегося убийцу поймали?

– Насколько я знаю, нет.

– Что ж, спасибо за ценные сведения. А теперь выполняйте свое обещание. Не выходите из дома. И советую не впускать парней.

Паскаль закрыла дверь. Тангейзер услышал скрежет ключа в замочной скважине и задвигаемого засова. Потом рыцарь достал из сапога письмо и развернул ткань. Такого красивого почерка, как у жены, он в жизни не видел. Сердце его сжалось. Каждое прочитанное слово звучало у него в ушах голосом Карлы, нанося уколы любви в самое сердце. И с каждым уколом его страх усиливался. Госпитальер нашел имя чиновника, вылетевшее у него из головы.

Кристьен Пикар, распорядитель из Menus-Plaisirs du Roi.

Матиас сложил письмо и снова спрятал в сапог.

В адмирала Колиньи стреляли, но не убили.

Вне всякого сомнения, Лувр кишит яростными интригами.

Карла на восьмом месяце, а он не знает, где ее искать.

– Пойдем, Грегуар. У нас еще много дел, – вздохнул иоаннит.

Глава 2

Рец

Тангейзер вернулся в коллеж д’Аркур, но никого там не застал. После этого Грегуар повел его на север, через мост Сен-Мишель. На мосту теснились лавчонки, торговавшие всякими безделушками и дешевой одеждой, похоже пользовавшейся большим спросом. Когда они оказались на острове под названием Сите, юный лакей произнес что-то нечленораздельное. У парня была привычка говорить через нос, причем речь его прерывалась мычанием и хрюканьем, вероятно необходимым ему для выталкивания слов наружу.

– Говори медленно, а то тебя принимают за слабоумного. Я не могу тебя все время просить, чтобы ты повторил, и поэтому буду делать вот так. – Матиас приставил ладонь к уху. – Это знак, что я не понимаю.

– Простите, хозяин, – застеснялся мальчик. – Меня никто не слушал, только лошади.

– По крайней мере, в этом отношении меня можно приравнять к лошади. Что ты сказал?

– Palais de Justice[5], – указал Грегуар на фасад здания. – Парламент.

Тангейзер кивнул. Здесь коварные бюрократы трудились над тем, чтобы сделать жизнь людей еще невыносимее. Зная, что Большой зал отдали купцам для торговли модными товарами, он решил купить Карле какой-нибудь подарок, знак любви. Его жена не относилась к числу расточительных женщин: ее привычки и вкусы были гораздо скромнее, чем у него, и поэтому Матиаса всегда ставило в тупик, почему его подарки доставляют ей такое удовольствие. Он, правда, сомневался, заслужила ли любимая награду, доставив ему столько переживаний своим безрассудным исчезновением, но в конце концов смягчился.

– Проводи меня в Большой зал, – велел он своему помощнику.

Ведущие на восток улицы состояли из постоялых дворов и контор юристов. Везде фланировали проститутки, а часть самых больших таверн одновременно служила борделями. Группа протестантов в черных одеждах – молодые дворяне, придававшие слишком большое значение своим мечам, – проталкивалась сквозь толпу. Заметив Тангейзера, они принялись насмехаться над ним, пока не наткнулись на его взгляд, после чего мишенью их насмешек стал Грегуар. В дверях многочисленных церквей толпились священники и нищенствующие монахи. При виде рыцаря-иоаннита некоторые склоняли головы:

– Да пребудет с тобой Господь!

– Брат! Защити нас от гнева гугенотов!

Мысль о восстании была нелепой. Протестанты утопили страну в крови, но их предводители – не самоубийцы. Хотя все возможно. Война всегда следует по пятам слухов, лжи и страха. Тангейзер проигнорировал подобострастные взгляды служителей церкви, и они отступили, принявшись сплетничать, словно брошенные мужьями женщины.

Вслед за Грегуаром Матиас пересек просторный двор и вошел в Большой зал. На сотнях элегантных прилавков были разложены бархат, шелк и лен, картины и колоды карт Таро, драгоценности, перья, пуговицы, шляпы и одежда. Кое-кто из купцов уже закрывал свои лавки. Судя по шуму, торговля шла довольно оживленно, однако и здесь чувствовалось напряжение. Тангейзер бродил по залу, всецело поглощенный выбором подарка для жены. Разложенные на прилавке шелка были превосходны. Он внимательно рассмотрел их, не обращая внимания на причитания продавца.

При первой встрече Карла притянула его взгляд – и не только взгляд – своим платьем из неаполитанского шелка. Красным и полупрозрачным. Воспоминания о ее просвечивающей сквозь ткань груди преследовали рыцаря до сих пор. Такие ткани нравились Тангейзеру, но вряд ли подходили для женщины на сносях. Подарок должен служить выражением чувства. Но какого? Его взгляд упал на крестильную сорочку для младенца, сшитую из белого шелка. Матиас внимательно осмотрел швы и невидимую ажурную строчку. Карла будет в восторге.

– Сколько ты хочешь за эту детскую рубашку? – спросил путешественник торговца.

– Сударь, это не «рубашка», а крестильная сорочка – одежда, в которой совершается самое священное таинство, – достойная принцессы или принца.

Купец принялся расхваливать итальянскую ткань сорочки, тонкое кружево и серебряную вышивку на воротничке.

– Их доставляют из Венеции тюками, – возразил Тангейзер. – Так что твой спектакль мне ни к чему.

Торговец мануфактурой назвал цену. Рыцарь рассмеялся ему в лицо:

– Назови достойную цену, и уйдешь домой не с пустым кошельком. Похоже, в следующий раз тебе не скоро удастся заработать!

– Почему, сударь мой?

– Почему? Мятеж гугенотов. Ты разве не слышал?

– Это правда? Гугеноты собираются перерезать горло королю и разграбить город?

– В данный момент я направляюсь в Лувр. На твоем месте я погрузил бы свой товар на мула и двинулся на юг. Эти фанатики ненавидят роскошь и яркие цвета – тебе об этом известно. Единственное применение, которое они найдут твоим шелкам, – душить священников, а возможно, и нас с тобой.

Торговец с тоской посмотрел на свои бесценные шелка:

– Я сегодня не собирался открывать свою лавку, но нам приказал городской совет. «Нужно поддерживать видимость, что все нормально». Позвольте спросить, а почему они сами не могут поддерживать эту видимость? Страной управляют маньяки и воры.

– Разве это новость для Парижа?

– Вы хотели сказать, для Лувра.

– Я и так сказал слишком много. Только не болтай, чтобы не посеять панику.

Купец окинул взглядом собратьев по ремеслу, заполнивших зал, и кивнул.

– Итак, – сказал Матиас, – ты хочешь продать мне эту рубашку или нет?

Сделка оказалась настолько выгодной, что иоаннит прошелся по залу и купил для Грегуара штаны, короткие чулки и башмаки. Пока ошарашенный мальчик примерял новую обувь, Тангейзер заметил человека лет тридцати в одежде из зеленого бархата, который наблюдал за ним из-за прилавка с сорочками. Его лицо чем-то напоминало мордочку хорька: несмотря на отсутствие явных физических недостатков, он казался уродливым. «Хорек» повернулся и исчез. Он показался Тангейзеру знакомым, однако мальтийский рыцарь не мог вспомнить, кто это. За последний час перед ним промелькнуло больше лиц, чем обычно за год. Ситуация эта ему не нравилась, но обдумать ее он не успел.

– Хо! Клянусь бородой Пророка, никак Матиас Тангейзер? – громкий хриплый голос перекрыл гул толпы.

В нише одной из галерей стоял испанец в возрасте чуть за сорок, одетый в изящную, но в то же время скромную одежду. Его наряд украшали скрещенные жезлы и такие же скрещенные ключи на золотом и красном поле. Тангейзер знал этого человека как Гузмана Эстраменьо. Казалось, природа создала его для того, чтобы внушать страх – всем, кроме самых отважных. А десять лет кровавой службы наемником в Неаполе и истребление секты вальденсов по приказу Инквизиции довершили природный замысел. Сейчас испанец был вооружен мечом и пистолетом, а под одеждой у него Тангейзер заметил как минимум два кинжала и нагрудник.

Матиас подошел к нему:

– Гузман. Почему тебя не держат в темнице?

Его знакомый рассмеялся. Они пожали друг другу руки и заговорили на итальянском.

– Я высоко взлетел. По всему видно, ты тоже. Покупаешь товар в Большом зале? – усмехнулся Эстраменьо.

– Ищу что-нибудь для Карлы, моей жены.

– Мои поздравления и наилучшие пожелания. Надеюсь, у вас счастливый союз.

– Я буду еще счастливее, когда ее найду. Я только что приехал. Карла в городе, но я не знаю где.

– Многие жены теряются и находятся в Париже. Может, я могу помочь. У меня тут есть кое-какое влияние – благодаря хозяину. Ты слышал об Альбере де Гонди, герцоге де Реце?

Тангейзер кивнул. Рец был флорентийским наемником, поступившим на службу к Генриху II, когда тот был женат на Марии Медичи, около двадцати лет назад. Он умудрился выжить и пробиться в круг самых близких королевских советников.

– Впечатляет, – признался Матиас.

– Я телохранитель Реца, – пояснил Гузман. – То есть ему, конечно, предоставляют охрану, когда нужно, но я его тень. Моя обязанность – принять на себя пулю или клинок. Кстати, герцог не обычный придворный чистоплюй. Он солдат. Сен-Квентин, Сен-Дени, Жарнак и многое другое.

– Как ты попал к нему на службу?

– Спас от убийц на улице. В Туре, в шестьдесят девятом, сразу после Монкотура. Я не знал, кто он такой, но сразу понял, что Господь послал мне удачу, когда увидел, что происходит. Это было нетрудно. Но знаешь, почему Рец взял меня к себе?

– Я бы на твоем месте оставил в живых одного из нападавших.

Гузман хлопнул себя по бедру:

– Ты первый, кто правильно ответил на этот вопрос! Тут они используют пытку водой, которая заставляет жертву буквально умолять о тисках для пальцев. Что и сделал тот парень, а также те, кого он назвал, и те, кого назвали они – пока не кончилась веревка.

– Если есть шеи, веревка всегда найдется.

– Рец был личным советником короля еще с самого детства Карла, и он самый близкий человек к королеве Екатерине. А если он с ней и спал – о чем ходят слухи, – то это было до меня. Герцог хочет мира. Он считает, что на нем можно больше заработать.

– А если будет война?

Испанец пожал плечами.

– Колиньи серьезно ранен? – задал иоаннит следующий вопрос.

– В момент выстрелов он повернулся, чтобы сплюнуть в канаву, – иначе был бы мертв.

– Выстрелов?

– Двойной заряд. Одна пуля раздробила ему правую ладонь, другая попала в левое предплечье. Паре[6] ампутировал несколько пальцев, но Колиньи будет жить. Стрелок принадлежал к фракции Гизов. Мы с Рецем с тех пор глаз не сомкнули. Бесчисленные встречи, заседания, переговоры. Как назывался тот узел, который разрубил Александр Великий?

– Гордиев.

– Примерно то же самое предстоит сделать моему господину.

– А у него есть подходящий меч?

– Король – вот его меч. Если Рец сможет извлечь его из ножен. Ладно, расскажи о своей жене.

– Ее пригласили на эту проклятую свадьбу.

– Действительно проклятую.

– Я задержался на неделю. Мне стоит беспокоиться за ее безопасность?

Гузман снова пожал плечами, словно речь шла о пустяках.

– Париж кишит головорезами, но об убийстве знатной дамы, приглашенной на свадьбу, я бы слышал, – успокоил он старого друга. – С другой стороны, чем раньше она окажется в одной комнате с тобой, тем лучше. Могу я спросить, кто она?

– Графиня из старинного сицилийского рода. Ее поместье, Ла Пенотье, находится в провинции Гиень. Она должна была музицировать на балу у королевы Екатерины вчера вечером.

– Музыки не было. Бал отменили из-за покушения.

Тангейзер принял эту горькую иронию молча.

– Место, где поселили Карлу, знает один стюард из Лувра. Кристьен Пикар, – продолжил он после паузы.

– Не слышал о таком. Во дворце тысяча с лишним слуг, а с этой свадьбой и того больше. Держись меня, – Эстраменьо кивнул на дверь ниши. – Когда они там кончат плести свои интриги, мы поедем во дворец. Собирается ближний круг, чтобы разрубить узел.

Из двери вышел красивый мужчина лет пятидесяти в светло-сером камзоле, расшитым золотом. Вид у этого человека был усталый, но от него исходило ощущение силы. Чувствовалось, что это личность, играющая в кости с историей.

– Один из твоих старых приятелей, Гузман? – поинтересовался он у испанца.

– Ваша светлость, позвольте представить вам Матиаса Тангейзера, Cavaliere di Malta[7], не имеющего равных даже среди этого славного братства, – торжественно объявил Эстраменьо. – Мы вместе противостояли нечестивым туркам на Кастильском бастионе.

Рец поклонился:

– Альбер Гонди, герцог де Рец.

– Для меня это честь, ваше сиятельство. Матиас Тангейзер, граф де Ла Пенотье, – представился госпитальер.

– Нет, это для меня честь. Лучшие из нас склоняют головы перед подвигом Мальты. Как сказала сама королева, это «величайшая из всех осад». – Итальянский герцога был безупречен. – Прошу извинить, но меня ждут во дворце.

– Так случилось, что у меня там тоже есть дела, – произнес Матиас.

Альбер Гонди пристально посмотрел на него. Откровенность просьбы говорила в пользу Тангейзера.

– Я провел здесь довольно много времени, обмениваясь ложью и полуправдой с людьми, чья честность сомнительна, – заявил Рец. – И оценю мнение человека со стороны, не затронутого интригами двора. Езжайте со мной. И если вы не против, по пути я спрошу у вас совета.

– Я не испытываю особой неприязни к гугенотам, – предупредил его иоаннит.

– Это хорошо, – сказал герцог. – Я тоже.

На окнах кареты Реца были муслиновые занавески. Мешочки с лавандой и надушенные подушки позволяли Тангейзеру дышать, не стискивая зубы от отвращения. Ему редко приходилось пользоваться каретами, и он считал их неудобными и предназначенными в основном для женщин, однако в Париже это был благородный вид транспорта. По дороге кучер щелкал бичом и кричал черни, чтобы она расступилась. Гузман ехал на открытой площадке сзади. Грегуару позволили бежать за каретой.

– Тут недалеко, так что я буду краток, – сказал Гонди. – В городе около двухсот дворян из числа гугенотов – все их предводители, вместе со слугами. Они живут в старых апартаментах Лувра и в соседних Hôtels Particuliers[8].

Герцог произнес это с уверенностью человека, имеющего на руках список.

– После попытки убить адмирала Колиньи эти люди стали громко требовать справедливости. Некоторые даже угрожали королеве Екатерине, хотя Колиньи это не одобряет. Наш молодой король очень чувствителен, а кроме того, он очень любит и уважает адмирала. Его величество играл в теннис, когда узнал, что неизвестные стреляли в его почетного гостя, и был очень разгневан. В ярости он сломал ракетку. У постели адмирала король плакал от горя и стыда. Он запретил парижанам брать в руки оружие. Очистил от католиков окрестности особняка на улице Бетизи, чтобы раненого окружали только его люди. А еще он поклялся, что преступление не останется безнаказанным. Сегодня утром судебное расследование – по настоянию короля в нем участвовали многие из тех, кто симпатизирует гугенотам, – пришло к выводу, что во главе заговора стоит Генрих, герцог де Гиз, но не смогло этого доказать.

Рец умолк и внимательно посмотрел на Тангейзера.

Матиас знал о кровной вражде между Колиньи и Гизом. Почти десять лет назад наемный убийца, действовавший в интересах адмирала, убил отца Генриха Гиза. Как и королю, который его ненавидел, Гизу было двадцать два года. Ходили слухи, что он претендует на трон на том основании, что является потомком Людовика Святого. Католическое ополчение считало его своим предводителем, а население Парижа просто обожало.

– Если Гиз хотел отомстить за отца, то у него больше терпения, чем у меня, – задумчиво произнес рыцарь.

– Жажда мести – сильнодействующее средство, – заметил Рец. – Если принимать его каждый день, то жизнь приобретает смысл и цель. Как и во многих других случаях, фантазия здесь гораздо приятнее ее осуществления.

– Тогда пусть будет Гиз. Личность заговорщиков не имеет значения.

– Согласен. Гугеноты убедят себя, что заговор зрел очень давно и в нем приняли участие королева, король, Гизы, Папа и все, чье имя они захотят очернить. А вы бы подозревали Екатерину в заговоре?

Было видно, что похожий вопрос герцог уже задавал другим людям.

– Это противоречит ее политике, – сказал Матиас.

Удовлетворение, с которым Рец выслушал этот ответ, заставило Тангейзера задуматься: не обманываются ли и он, и все остальные насчет намерений королевы?

– Предположим, мы прислушаемся к чувствам короля, – сказал Альбер Гонди. – Что дальше?

– Все зависит от Колиньи.

– Адмирал будет разыгрывать из себя воскресшего Христа и укрепит свою власть. Вот почему он остался в городе, а не уехал, на чем настаивали его соратники. Что подводит нас к сути проблемы. Колиньи убеждал короля начать войну с Испанией в Нидерландах. Он убежден, это позволит объединить под одним знаменем французских католиков и протестантов.

– Даже будь это всего лишь фантазией, такое не могло прийти в голову человеку в здравом уме.

– Он утверждает, что эта война – условие его согласия на заключенный брак.

– Брак требовал согласия Колиньи? И ему позволено такое говорить? – изумился иоаннит.

Его собеседник ничего не ответил на критику монарха.

– Месяц назад армия гугенотов вторглась во Фландрию. Альба разбил их у Монса. У Женлиса, командира разбитой армии, нашли письмо от короля, в котором его величество обещает поддержку голландским мятежникам, – продолжил он вместо этого.

Тангейзер ухмыльнулся, но ничего не сказал, а герцог стал рассказывать дальше:

– Королевский двор в долгу у итальянских банкиров и зависит от них. Еще один конфликт с Испанией стал бы катастрофой, но его величество колеблется, особенно когда на ухо ему нашептывает Колиньи.

– Почему такой известный подстрекатель, как Колиньи, допущен к уху короля?

– Королю всего двадцать два.

– В этом возрасте Александр взял Персеполь.

– Вы правы, но лишь отчасти. – Рец немного помолчал. – В ту ночь, когда его величество впервые познал женщину, я присутствовал при этом событии от начала до конца, чтобы все прошло хорошо. Я исполнил свою священную обязанность по отношению к королю – и все прошло отлично. Ваша ошибка состоит в том, что король есть король, независимо от своих возможностей.

Матиас скрипнул зубами:

– Я не хотел оскорбить ни вас, ни его величество.

– Я и не воспринял ваши слова как оскорбление. Понимаете, Тангейзер, меня окружают подхалимы и лжецы. Ваша прямота на вес золота, хоть я к такому и не привык. Два дня назад адмирал отважился на открытую угрозу: король должен выбирать между войной с иностранной державой и гражданской войной.

– Тогда почему его труп не гниет на виселице? Или угроза королю уже не считается государственной изменой?

– Его величество любит Колиньи почти как отца, которого он практически не знал.

– Но адмирал любит только войну. Без войны он обычный провинциальный дворянин. Никто. Так что ему нечего терять, и я бы поверил ему на слово: очередная война уже началась.

– Четырехтысячная армия гугенотов разбила лагерь в одном дне пути от Парижа. У них нет намерения нападать на нас – да этого и не требуется. Колиньи клянется в их верности, но они не подчиняются королю, и само их присутствие бросает вызов королевской власти. Кроме того, они наводят страх на мирное население.

Иоаннит почувствовал, что голова у него гудит. Несколько месяцев, которые он провел в безлюдных местах, на море и в пустыне, очистили его мозг от подобных забот. Он полностью сосредоточился на том, чтобы выжить в мире, каким его создал Бог. И забыл о том мире, который люди создали вместо Него.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – вздохнул рыцарь.

– Мне интересно, как вы бы поступили в подобных обстоятельствах.

– На вашем месте?

– На месте короля.

Тангейзер задумался. На этот счет у него имелось мнение – но не было никакого желания его высказывать.

– Можете говорить свободно, – ободряюще добавил Рец, и его новый знакомый подчинился:

– Колиньи – сильный человек. И он знает – как и любой попрошайка на улице, – что короля считают слабым. А сильному человеку неприятно подчиняться слабаку или матери слабака.

– Значит, вы не одобряете эдикт о веротерпимости?

– Терпеть можно приступ геморроя, но не таких военачальников, как Гаспар Колиньи.

До сих пор Тангейзер не был знаком с первой названной им бедой, зато достаточно хорошо знал вторую. Ему хотелось вновь оказаться на земле, созданной Богом. Вместе с путешественниками из Тимбукту.

– Разве они не имеют права на свободу вероисповедования?

– Думаете, капитаны Колиньи в тавернах обсуждают вопрос истинного присутствия Христа на мессе? Они обсуждают лошадей и оружие. Они говорят о деньгах, положении и власти. Они не дискутируют о природе божественного. И понятия не имеют, за что сражаются, – как и католики, которые в точно таких же тавернах ведут точно такие же разговоры. Это война между верующими, которые не понимают, во что верят.

– Именно поэтому я и спрашиваю у вас совета.

– Это вопрос власти, а не религии. Принадлежит ли власть государству, воплощением которого является король? Или власть будет снова распылена между военачальниками и их наемниками?

Карета остановилась и заскрипела, когда Гузман сошел на землю. И открыл дверцу.

– Лувр, ваша светлость.

Герцог посмотрел на Тангейзера:

– Так как бы вы ответили на этот вопрос?

– Вожди гугенотов бросают вызов королю в его собственном дворце. Произносят слова измены. Требуют начать войну. Угрожают королевской власти. Они угрожали его матери?

Тангейзер колебался. Рец умело вел разговор, и ему это не нравилось.

– Я бы их всех убил, – высказал он все же пришедшее ему в голову решение.

– Всю гугенотскую аристократию?

– Только верхушку.

– Радикальное решение вопроса. А подробнее?

– Думаю, я не первый, кто предложил этот план.

– В общем-то нет, и именно поэтому мне интересны детали.

– Обезглавьте верховное командование, и следующая война будет не такой масштабной. А если добавить толику политической ловкости – заговор изменников, решительно пресеченный мудрым и великодушным королем, и так далее, и так далее, – тогда войны вообще может не быть.

– Вы предлагаете убить, скажем, сорок дворян – а также их телохранителей и слуг, – которые являются гостями в королевском дворце и находятся под его защитой. – Голос Реца звучал спокойно, словно ему действительно был знаком этот план. – Людей, принадлежащих к старейшим фамилиям Франции…

– Вы ищете дополнительные аргументы.

– А у вас есть причины их скрывать?

– Старейшие фамилии Франции – это не более чем старейшие преступники. Как и во всем остальном мире. Последние десять лет они занимались только тем, что раздирали страну на части.

– Кое-кого из этих людей его величество считает ближайшими друзьями.

– Король, который не способен убить ближайших друзей ради блага своего народа, – это не король. Сулейман задушил собственных сыновей, чтобы сохранить мир. Правда, он задушил не тех, но это уже другое дело.

– Я не могу использовать аргумент, в котором его величество сравнивается с турком, причем сравнение не в его пользу.

– Эти планы предназначены для ушей его величества?

– Убедить нужно именно его.

Тангейзеру очень хотелось выйти из кареты и заняться собственными делами.

– Тогда скажите ему вот что, – предложил он. – Его величество должен продемонстрировать грубую силу. Он с этим сильно запоздал, и теперь единственная валюта, за которую можно купить эту силу, – кровь. Вопрос: «Чья кровь?» Крови одного Колиньи уже недостаточно, потому что его кровь стала кровью мученика. Но если эту кровь разбавить кровью его сообщников и пролить ее одновременно с заявлением о раскрытии заговора по захвату трона – а именно это и пытается сделать адмирал, – то мученик превратится в изменника, кем он на самом деле и является. Представьте этот акт как защиту всех его людей – и тщательно избегайте каких-либо гонений на протестантскую веру, – тогда остальные знатные гугеноты смирятся. Это сработало в Англии, хотя там религиозные партии поменялись местами. И чем больше близких друзей убьет теперь король, тем лучше. Что касается военной стороны дела, он должен захватить крепости протестантов, в частности, Ла-Рошель, предпочтительно в одиночку, подъехав к воротам и потребовав ключи. Если у него хватит духу это сделать, я сомневаюсь, что они осмелятся его застрелить.

Матиас не рассчитывал, что последнее предложение воспримут всерьез. Его и не восприняли.

– Разбавить кровь мученика, – задумчиво произнес Рец. – Король скажет, что это неправильно.

– Неправильно? А король видел, в каком состоянии пребывает его королевство? Кто-нибудь из вас это видел?

Герцог промолчал.

– Я только что проехал всю страну, от самого марсельского порта, – продолжил убеждать его иоаннит. – Это должен быть райский сад. А я видел пустыню, с голодными, искалеченными людьми, потерявшими родных и имущество. Это позор для правителей Франции.

Рец опять не ответил, и Тангейзер тоже погрузился в молчание.

– Я вас прервал, – наконец сказал Альбер Гонди. – Пожалуйста, продолжайте.

– Сильный король, мудрый король пойдет на то, чтобы избавиться от протестантской элиты. Такой король арестует Гиза и еще дюжину интриганов-католиков и тоже отрубит им головы. Он очистит свой дворец от вольнодумцев и будет жить как мужчина, а не как тряпка. Внушив таким образом страх и уважение, он предотвратит гражданскую войну. А если его подданные хотят поклоняться идолам, вылепленным из грязи, король спокойно позволит им это, поскольку уже никто не осмелится нарушить мир.

– Вы бы пролили много крови.

– В этих войнах погибли сотни тысяч людей, их дома сожжены, жены изнасилованы, дети остались сиротами или зачахли – и все это ради удовлетворения тщеславия Колиньи и Гиза. Король не проливал по ним слезы стыда и горя. Он играл в теннис.

Тангейзер откинулся на ароматные подушки. Карета показалась ему очень тесной. Создавалось впечатление, что если бы он вздохнул полной грудью, чего ему очень хотелось, то стенки экипажа разлетелись бы в разные стороны.

– Я понимаю, – сказал Рец. – Да. Понимаю.

Мальтийский рыцарь тоже задумался над своим собственным предложением. Некоторые, узнав о том, что он только что говорил, посчитали бы его чудовищным. Например, Карла. Возможно, это действительно чудовищно. И тем не менее он сказал чистую правду.

– Как бы то ни было, – прибавил он, – это всего лишь слова.

– Наоборот, я очень высоко ценю ваши рассуждения. – Герцог помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил снова: – Вы вооружили меня сильными аргументами. Что я могу для вас сделать?

– Для меня?

– Люди, приблизившиеся к трону так близко, как вы теперь, обычно что-нибудь просят. Выгодную должность, пенсию, прощение, дарование монополии, контракт на поставку товаров. Вся жизнь двора состоит из беспрестанного поиска преимуществ или возможности сделать карьеру всеми, кто смог получить туда доступ.

В другое время Тангейзер не упустил бы своего, но не теперь. Он сказал правду, хотя и понимал, что его используют. И не хотел, чтобы ему за это платили.

– Я ценю ваше предложение, но я не привык быть у кого-то в долгу. Мне нужно найти свою жену – и ничего больше.

– Я разочарован. – Рец улыбнулся. – Ваш ответ заставляет меня желать, чтобы вы действительно оказались у меня в долгу. А получается, что я ваш должник. Я восхищен, сударь.

– Для поиска жены мне нужно найти дворцового служащего по имени Кристьен Пикар. Если ваше слово облегчит мою задачу, я буду чрезвычайно благодарен.

– Это просто любезность, которую никак нельзя считать наградой. Да, разумеется, я вам помогу.

Мужчины вышли из кареты.

К востоку от них раскинулся Лувр: наполовину крепость, наполовину дворец, строившийся разными королями в разные времена и теперь представлявший собой странное смешение всевозможных архитектурных стилей. В юго-западном углу в направлении Сены протянулся первый этаж новой галереи, верхние этажи которой были еще не достроены. На западе возвышались городские стены. Ворота находились недалеко от реки, и именно перед ними остановилась карета. Сквозь решетку Тангейзер увидел роскошный сад, а также крыло и павильон – оба недостроенные – еще одного здания огромных размеров и причудливой формы. Повсюду громоздились штабели строительных материалов, но рабочих нигде не было видно.

Карету встретил отряд швейцарской гвардии. Их алебарды и доспехи сверкали в лучах заходящего солнца. Швейцарцы не смотрели проходящим мимо людям в глаза – настоящие профессионалы. Тут же присутствовали трое придворных. Похоже, вид Тангейзера, вылезающего из кареты, уязвил их гордость. Они явно не могли понять, кто он такой и как добился близости к герцогу Рецу, и прикидывали, какую угрозу он может для них представлять. Рец кивнул младшему из придворных, к тому же самому дородному:

– Арнольд, проводи графа де Ла Пенотье во дворец. Он сообщит, что ему нужно, а ты проследишь, чтобы его желание было исполнено.

Молодой человек поклонился, пытаясь скрыть неудовольствие от того, что придется променять общество благородных особ на компанию какого-то головореза. Он посмотрел на Матиаса с явной неприязнью.

– Похоже, во дворце хорошо кормят, – заметил тот.

Альбер Гонди рассмеялся – как будто именно смеха ему и не хватало.

Придворные захихикали, вторя герцогу, – в том числе и толстый юноша.

– Жаль, что наша встреча была такой короткой, – сказал Рец. – Да благословит вас Господь, и удачи.

Они обменялись поклонами. Гонди направился не во дворец, а в сад. За ним последовала его свита. Проходя мимо Тангейзера, Гузман подмигнул ему, и Матиас кивнул другу в знак благодарности. Подбежал обливающийся потом Грегуар. Под мышкой мальчик держал завязанный бечевкой бумажный сверток с крестильной сорочкой. Он явно хромал.

– Тебе трут новые башмаки? – спросил его Матиас. – Сними их.

Боль в глазах Грегуара сменилась ужасом:

– Они такие красивые, сударь!

Ужас Арнольда был еще сильнее:

– Это существо идет с нами?

– Грегуар, этот любезный молодой человек проводит нас в Лувр, – не отвечая на вопрос, сообщил иоаннит своему слуге.

– Тангейзер! – внезапно позвал его остановившийся у ворот Рец. – Простите мое любопытство. Последний вопрос.

Матиас кивнул.

– А вы убили бы ближайших друзей ради блага народа?

– Ближайшие друзья – это и есть мой народ. Ради них я убью кого угодно.

Глава 3

Благородный пленник

Арнольд де Торси повел странных гостей через нескончаемые коридоры, салоны и залы, на роскошь которых Грегуар взирал открыв рот, а Тангейзер с отвращением. Рыцарь был способен оценить архитектурные красоты, но в последнее время видел слишком много выжженной земли. Кроме того, у итальянцев все, что он видел здесь, выходило лучше.

Многочисленные статуи – подражание римским, ажурная кладка, изящные фризы и барельефы с аллегориями, запечатлевшие фантазии о величии Валуа. Каждая галерея была украшена фестонами, каждый золоченый потолок восхвалял властителей и изображал исторические акты жестокости и жадности как великие мифы. Все было новым и таким роскошным, что Матиас уже не удивлялся, что счета оплачивают итальянские банкиры – под грабительские проценты. Шагая по коридорам, он представлял долгую череду лет с новыми налогами. Повсюду сновали слуги, удовлетворяя любые капризы знатных особ, многочисленность которых лишь усиливала вызываемое ими отвращение. Тангейзер подумал, что лучше быть гребцом на галере, чем прислуживать этим хлыщам. Как только Арнольд приближался к новому помещению, стоявший перед входом в него лакей кланялся и распахивал двойные золоченые двери.

– Кстати, большинству придворных открывают только одну створку дверей, – заметил де Торси.

– Слышал, Грегуар? Для таких, как мы, ты должен открывать обе половины, – улыбнулся рыцарь своему слуге.

– Очень смешно, – без улыбки ответил Арнольд. – Однако такие различия подчинены строгой логике. Это не пустая церемония. Каждая деталь помогает определить место человека в иерархии двора. Если подобные мелочи нарушаются или игнорируются, то как определить, кем является тот или иной человек – вернее, каков его статус?

В салонах дворца, как и на улицах города, ощущалась атмосфера тревоги, правда, ничуть не мешавшая демонстрации морального разложения, которым славился королевский двор. Женщины необычайной красоты и знатного происхождения демонстрировали свою грудь вялым кавалерам – вероятно, в попытке поднять им настроение, – разлегшимся на диванах. У некоторых придворных на шее висели серебряные клетки с миниатюрными собачками. Молодой, красивый лакей подавал бодрящий кордиал[9], а один из кавалеров, облизав палец, гладил его промежность – под смех и одобрительные возгласы остальных. Лакей переносил это суровое испытание с завидным стоицизмом, не пролив ни капли напитка. Все вокруг было пропитано запахом мочи.

– Провинциалу это должно казаться раем, – сказал Арнольд, – но перед вами не что иное, как яростная борьба за более высокое место в пирамиде власти. Честолюбцы постоянно предпринимают сложные маневры, чтобы добиться превосходства или навредить сопернику – в последних во дворце недостатка нет. Может показаться, что тут весело, но настоящего веселья вы не увидите – только беспрерывный обмен подозрениями, ревностью и злобой. Сомневаюсь, чтобы вы тут чего-то добились, – можете считать это комплиментом.

Тангейзера забавлял покровительственный тон его спутника. Когда они переходили из одного крыла здания в другое, иоаннит заметил женщину с массой золотистых локонов на голове, задравшую юбки синего шелкового платья, расшитого жемчугом, на который можно было купить небольшое поместье. Она присела на корточки над кучей человеческих фекалий под лестничным пролетом.

– А что я вижу сейчас? – спросил Матиас Арнольда. – Искусный маневр ради завоевания превосходства? Или яростную борьбу за место в пирамиде власти?

– Именно поэтому каждый месяц двор вынужден переезжать из одного здания в другое, – сказал де Торси. – Вонь становится невыносимой, а кроме того, дворцы проветривают, опасаясь эпидемий.

– А что означают крошечные собачки в серебряных клетках?

– Центр власти притягивает нечестных, жадных, продажных, тщеславных и безнравственных людей, – признал Арнольд. – Этого не происходит только в маленьких, жалких дворах. У элиты должны быть привилегии – иначе какая же она элита? Но хуже всего, что девять из десяти придворных глупы, невежественны, бесталанны и напуганы. Во всех отношениях – за исключением разве что красоты – это посредственности. И тем не менее они процветают.

У дверей каждой комнаты стояли швейцарские и французские гвардейцы, и все коридоры тщательно охранялись. Некоторые лестницы и проходы загораживала сталь швейцарских алебард. Наверху располагались королевские покои. Де Торси вывел своих спутников из Pavillon du Roi[10] через грандиозный портик.

Перед ними раскинулся просторный внутренний двор, шагов сто в поперечнике. Его окружали стены зданий – старых и новых, полуразрушенных и недостроенных. На противоположной стороне виднелся внутренний фасад северного крыла – задняя часть старого дворца. В отличие от новых крыльев, протянувшихся на юг и на запад, которые были построены для удовлетворения порочных капризов всяких выродков, старый Лувр был крепостью. Ее круглые башни возвышались над всеми углами двора, кроме южного. В их конических, крытых сланцем крышах было что-то от замков из старинных романов. Теперь крепость выглядела мрачной и неприветливой, словно некроманты Медичи – по слухам, жившие в ней – украли ее душу. Сохранилось также огромное восточное крыло старого Лувра. Эти суровые, постепенно разрушавшиеся здания, стоявшие тут уже несколько веков, контрастировали с роскошными фасадами нового западного крыла, Павильона короля и громадного южного крыла, еще недостроенного. Если бы Валуа уделяли управлению страной столько времени и внимания, сколько архитектуре, то во Франции царил бы благословенный мир. Эта мысль возникла в голове Тангейзера еще и потому, что двор был заполнен вооруженными гугенотами.

Знатные гугеноты расхаживали по двору или стояли, собравшись небольшими группами. Большинство были молодыми и задиристыми. Одни хранили молчание, указывающее на праведный гнев, другие о чем-то ожесточенно спорили. Третьи – вероятно, пьяные – выкрикивали оскорбления и угрозы в адрес Екатерины, повернувшись к окнам королевских покоев. Некоторые были вооружены. Белый мальтийский крест на груди Матиаса автоматически делал его объектом их ненависти. Кто-то из протестантов уже заметил этот крест и указывал на него своим товарищам.

– Где швейцарская гвардия? – спросил Тангейзер.

– Его величество приказал им оставаться внутри, опасаясь, что страсти накалятся еще больше, – отозвался де Торси.

– А куда мы идем?

– Департамент Plaisirs du Roi, где мы найдем Пикара, находится в северном крыле. – Арнольд окинул взглядом двор. – Если их гнев не угаснет, мы станем свидетелями ужасных безумств. Неужели эти фанатики не понимают? У них нет лучшего друга, чем король.

Госпитальер зашагал через двор, Грегуар заспешил за ним. Почувствовав, что их проводник не двинулся с места, Матиас остановился и оглянулся. Арнольд указал на узкую дверь в центре северного крыла:

– Сегодня дежурит Доминик Ле Телье из шотландской гвардии.

– Мрачный, грубый, вспыльчивый и склонный к пьянству.

Арнольд рассмеялся:

– Сомневаюсь, что в шотландской гвардии остался хоть один шотландец. Я сам там прослужил целый год. Это престижное место. Мы даем клятву защищать его величество, куда бы он ни направился – на бал, на охоту, на воды и так далее. Если же король лично присутствует на поле боя, его сопровождают телохранители.

– То есть опытными воинами их не назовешь?

– Это не мешает их высокому самомнению. Я не сомневаюсь, что Ле Телье любезно поможет вам найти месье Пикара.

– Рец приказал делать то, что я скажу. Ты проводишь меня сам, независимо от твоего желания.

– Мы можем пойти другой дорогой, – предложил де Торси.

– Раньше надо было думать.

– Вы такой же фанатик, как они.

– Если мы повернем назад, они поймут причину. А мы не можем этого допустить, правда, Грегуар?

Мальчик подтянул повыше свои новые штаны. Похоже, они оказались ему коротковаты, но он не обращал на это внимания. Сверток у него под мышкой совсем промок.

– Правда, хозяин, – ответил юный лакей.

Арнольд считал ниже своего достоинства чувствовать стыд за то, что мальчишка, которого он считал животным, оказался смелее его.

– Вот пусть это существо вас и проводит, – сказал он резко.

Тангейзер понимал, что гугеноты прислушиваются к их перепалке, и выдвинул встречное предложение:

– Я могу волоком протащить тебя через двор. Они так удивятся, что и пальцем нас не тронут.

Молодой придворный понял, что его спутник не шутит, и сошел с портика. Вид у него был такой, словно он ступает в лужу блевотины.

– Держись рядом со мной, слева, – приказал ему Матиас. – Представь, что ты по-прежнему в шотландской гвардии. Голову выше. Смотри на ту дверь. Если дело дойдет до драки, хватай Грегуара и беги.

Они пошли через двор. Арнольд почти бежал, чтобы поспеть за его широким шагом. Хоть это было и унизительно, госпитальер двигался зигзагом, пытаясь избежать прямых столкновений. Если кто-то из гугенотов преграждал ему путь, он его обходил. Так они благополучно – если не считать злобных взглядов – миновали несколько групп. Но примерно на середине двора до них донеслись насмешки:

– Что это за жирная свинья?

– У него задница шире, чем у королевы.

– Готов поспорить, его зад видал больше членов, чем ее!

От взрывов утробного хохота шутки казались смешнее, чем они были на самом деле. Чтобы подавить улыбку и отвлечь беднягу Арнольда, Тангейзер решил завести с ним разговор.

– Я хотел бы найти лошадь, – сказал он.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо, – пробормотал обиженный де Торси.

Матиас не знал, что имеет в виду юноша – состояние двора или положение, в котором он сам оказался.

– Совершенно верно, – кивнул он. – Так я могу найти во дворце лошадь?

– На это нужно разрешение.

– Похоже, ты обладаешь достаточной властью, чтобы его дать.

– Я лучше выпишу ордер на ваш арест.

Футах в двадцати перед ними от группы гугенотов отделился один человек. Встав на пути Тангейзера, он скрестил руки на своей бочкообразной груди. Это был достаточно крепкий мужчина для подобного вызова и достаточно злой, чтобы решиться на него. Многочисленные шрамы на лице выдавали в нем забияку, однако граф де Ла Пенотье знал, что подобные типы половину своей храбрости черпают у товарищей. Госпитальер окинул взглядом группу протестантов, оценивая, не был ли забияка приманкой, скрывавшей кого-то более опасного. Но среди этих людей не было ни одного серьезного противника.

– Что будем делать? – испугался Арнольд.

– Чуть отодвинься от меня, но не останавливайся.

Молодой толстяк взялся за рукоять меча и вытащил его из ножен на несколько дюймов. Переход от паники к безрассудной храбрости был мгновенным. Тангейзер видел такое не раз – немногие после этого оставались в живых.

– Оставь в покое меч и делай, что я сказал, – приказал он.

Приблизившись к воинственному гугеноту, Матиас дал ему шанс избежать столкновения и свернул в сторону. Но забияка не желал отступать. Снова преградив им путь, он ткнул пальцем в де Торси и сказал, обращаясь к мальтийскому рыцарю:

– И какова на вкус его задница?

Тангейзер схватил выставленный палец и резко вывернул его. Протестант взвыл от боли. Иоаннит прошел мимо него, и задира, вся сила которого оказалась бесполезной, был вынужден согнуться пополам, чтобы ему не вывихнули палец. Внешней стороной правой ноги Матиас ударил его под колено. Гугенот рухнул на каменные плиты, и послышался хруст сломанного пальца, за которым последовал громкий стон. Госпитальер продолжал идти, не замедляя шага и не оглядываясь. В этом не было необходимости. Внимание всего двора переключилось на упавшего громилу. Арнольд оглянулся, вытянув шею.

– Смотри вперед. К тому времени, как он встанет, мы будем уже внутри, – шепнул ему Матиас.

Два швейцарских гвардейца ухмылялись из-за своих алебард. Они кивнули Тангейзеру и не удостоили даже взглядом его спутника, который разозлился еще больше.

– Такое презрение – крест, который мне приходится нести за близость к Анжу, – проворчал юноша.

Генрих, герцог Анжуйский, судя по слухам предпочитавший носить женские серьги, а не меч, был младшим братом короля и недругом гугенотов. Он считался любимцем матери, и кое-кто считал, что поэтому он обладает более серьезным политическим весом, чем король, которого Анжу презирал и которым помыкал. Его развращенность, ставшая уже легендарной, компенсировалась периодическими приступами самобичевания.

– Не обращай внимания, – сказал иоаннит. – Ты держался молодцом.

– Правда?

– Не потерял голову и был готов сражаться с превосходящим по численности противником.

Арнольд выпрямился, став дюйма на два выше ростом, и вошел в вестибюль. Там он огляделся и зашагал по коридору. Окна в старом дворце представляли собой просто прорезанные в камне щели. С полутьмой сражались зажженные лампы и свечи.

– Ты один из миньонов герцога Анжуйского? – поинтересовался Матиас.

– Я его друг и советник, – ответил де Торси. – Ему очень нужен и тот и другой, хотя обе эти роли довольно опасны. Дворец буквально кишит завистниками, плетущими интриги. Тело Филиберта Ле Вайе было найдено на аллее в пяти минутах от того места, где мы теперь стоим, и больше его имени не упоминали. Даже убийство какого-нибудь могильщика расследуют тщательнее. Все знают, кто приказал его убить, и приняли это к сведению.

– Может ли провинциал тоже принять это к сведению?

В ответ Арнольд, прижав палец к губам, изобразил жеманную походку.

– Сам Анжу? – уточнил госпитальер.

– Нет. Анжу его обожал. За всем стояла она – «дочь купца».

Мнение Тангейзера о королеве явно изменилось к лучшему.

– Кстати, манера одеваться вовсе не означает, что мой хозяин Анжу содомит, – как и его терпимость к мужской любви, которой предаются некоторые, но далеко не все, его фавориты, – продолжил де Торси. – Я лично видел, как он овладел горничной сзади, когда та скребла полы, причем с энергией недавно посвященного в сан епископа. Должен признать, что так он хотел реабилитировать себя перед матерью, которая тоже стала свидетелем этой сцены, однако крики горничной указывают на то, что это не было заранее спланировано.

– Мне приятно слышать, с каким рвением ты защищаешь мужественность его высочества.

– Значит, вы тоже слепо следуете за мнением большинства?

– Я не очень много размышлял над таким предметом, как содомия. Наверное, зря?

Арнольд позволил себе усмехнуться:

– Почему вы настаивали, чтобы мы шли через двор?

– А разве ты этому не рад?

Молодой человек задумался:

– Пожалуй, да.

– Вот тебе и ответ.

Они вошли в огромную залу, заваленную остатками театральных декораций. Вдоль одной стены выстроились африканские горы, выкрашенные в серебристый цвет и увенчанные троном. Другая кипа декораций изображала адское пламя. Рядом стояло гигантское колесо, обвешанное колоколами. На полках рядами лежали маски демонов, а вешалки были забиты костюмами животных и ангельскими крыльями. Внимание Тангейзера привлекли странные звуки, и он прошел дальше между грудами мусора.

В глубине комнаты стоял большой куб, накрытый куском черного бархата. Звуки исходили оттуда: шорох, потом тишина, потом тихий шепот и жалобный плач, потом опять тишина. Матиас сдернул покрывало, и на него обрушился такой оглушительный визг, что он попятился, не выпуская из руки ткань.

Под бархатом оказалась деревянная клетка, до отказа забитая маленькими обезьянками, размером не больше белки. Мех у них был короткий, желтоватый, а вокруг ртов и глаз – черный, что придавало их мордочкам сходство с черепом. Крошечные изящные пальчики цеплялись за перекладины клетки, ребра вздымались и опускались под шкурой. Обезьянки скалились, обнажая десны нездорового, серого цвета. Глаза у зверьков ввалились. Некоторые лежали на дне клетки, слишком слабые, чтобы двигаться. Грегуар с сочувствием смотрел на несчастных существ. Тангейзер был готов поклясться, что обезьяны все свои жалобы обращали к мальчику.

– Что это? – спросил маленький парижанин.

– Их называют обезьянами, – объяснил его господин.

Грегуар попытался произнести это слово, а Матиас продолжил:

– Они живут на деревьях, в дальних странах, на другом конце света.

– Они напуганы и голодны. И воды у них нет! – с болью воскликнул ребенок.

– Верно подмечено, приятель. Бедняги умирают от жажды.

Подошел Арнольд и с отвращением посмотрел на обезьян.

– Зачем сильные мира сего вывозят из Африки экзотических животных? Неужели они думают, что коллекция дурно пахнущих зверей придаст им величия? – спросил у него иоаннит. – Эти макаки из Нового Света. Я видел таких в Севилье, но не столько сразу.

– Боюсь, им не повезло. Одна из них укусила за палец любимого карлика королевы, а ее карлики пользуются большим влиянием, чем я, – пожал плечами де Торси.

– Помоги мне, Грегуар, – скомандовал госпитальер.

Под оглушительный визг обезьян Тангейзер и его слуга вынесли клетку из глубины комнаты и поставили у двери.

– Что вы делаете? – забеспокоился Арнольд.

– Грегуар прав – они умирают от жажды. Отсюда их услышат те, кто должен за ними присматривать.

Они оставили галдящих обезьян, и полный придворный снова повел своих спутников по коридору.

– Зачем вам Пикар? – спросил он у рыцаря.

– Он знает, где мне искать жену.

– Его называют «Малыш Кристьен», потому что он родился с дефектом гениталий. У него нет яичек, а пенис почти не заметен – мне это известно из надежных источников. В молодые годы это привлекало к нему людей с самыми необычными наклонностями, которые слетаются во дворец, словно мухи на ведро с навозом. Кристьен терпел унижения в надежде, что это поможет ему утвердиться в качестве драматурга. И будь у него хоть капля литературного таланта, он, несомненно, преуспел бы.

– Он писатель?

– Кристьен сочинил одну-единственную пьесу, беззастенчиво списанную у Грегуара, только без его остроумия. Единственными отличительными чертами его пьесы были претенциозность и пустота. В некоторых кругах эти качества высоко ценят, но задница Кристьена быстро увяла, а с ней и его карьера. Теперь он сочиняет злобные памфлеты на более талантливых драматургов, а также эротические вирши для частных клиентов. Больше всего он востребован для постановки разного рода эротических сцен, которые щекочут нервы тем, кто унижал его при дворе. Для этого у него есть целая труппа из уродцев, карликов, детей и извращенцев – так мне говорили. Официально же он занимает должность распорядителя развлечений королевского двора.

– То есть это не очень важная персона.

– Что может быть ничтожнее неудавшегося драматурга?

– Я в жизни не видел ни одной пьесы.

– Пробыв полчаса в вашем обществе, я и сам уже никогда не пойду на спектакль. Можете мне поверить, театру нечего вам предложить.

Арнольд заглянул еще в три комнаты, в каждой из которых встречал лишь раздражение и недовольство. Ему отвечали, что утром Кристьен был здесь, но после полудня его не видели. Никто не хотел признаваться, что знает, где искать распорядителя.

– Я сделал все, что мог, – вздохнул де Торси. – Прикажу Доминику Ле Телье послать своих людей, чтобы они нашли негодяя. А потом, с вашего разрешения, вернусь к другим своим обязанностям – их у меня хватает.

– Справедливо, – согласился госпитальер.

Они вернулись в вестибюль. В полосе света от открытой двери были видны два человека, которые что-то горячо обсуждали. Тангейзер видел лицо только одного из них, повыше ростом – офицера в дорогом светло-коричневом камзоле и таких же лосинах. Его красивое лицо, выделявшееся на фоне пышного воротника, не было обезображено ни шрамами, ни следами болезни, но на нем проступало много злобы и мало ума – сочетание, хорошо способствующее продвижению по службе. Его взгляд скользнул поверх головы собеседника и внезапно остановился на иоанните. У Матиаса опять возникло ощущение, что его узнали – человек, которого он ни разу в жизни не видел.

– А вот и Доминик Ле Телье, – сказал Арнольд.

Доминик кивнул им, и его собеседник оглянулся. Тангейзер напрягся. Это был тот самый «хорек» в темно-зеленом бархатном камзоле, который следил за ним из-за прилавка с рубашками в Большом зале. В глазах «хорька» мелькнул тревожный огонек. Как и прежде на рынке, он сразу же отвернулся.

– Черт возьми, это же Малыш Кристьен! – воскликнул де Торси. – Хотите, я вас представлю?

Тангейзер внимательно посмотрел на своего спутника. В глазах молодого толстяка не было ничего, что позволяло бы заподозрить двуличие.

– Не нужно, – покачал мальтийский рыцарь головой. – Если все сложится удачно, наши пути больше не пересекутся. Но я не забуду твоего великодушия.

– Тогда послушайте моего совета. Вообразите себе гнездо злобных и перекормленных крыс, которые втайне ненавидят друг друга. Потом представьте, что это гнездо опутано паутиной из чистейшей лжи и по ней снуют ядовитые пауки размером с крысу. И наконец, представьте, что крысиное гнездо находится в яме, кишащей гадюками и ядовитыми жабами.

– Такой сюжет для картины порадовал бы испанского короля.

– Я не шучу, потому что гнездо, паутина и яма – это как раз то место, где мы находимся. Верность порождает слухи. Священная клятва легко нарушается, а старая дружба предается ради обещания, которое никогда не будет выполнено. Даже честный человек – коих немного – может лечь спать сторонником одной партии, а проснуться приверженцем другой, потому что его хозяин переметнулся к сопернику, пока он спал. Другими словами: уезжайте отсюда как можно скорее.

– Я собираюсь покинуть город на закате солнца, а может, и раньше.

– Хорошо. – Арнольд поклонился. – Да поможет вам Бог.

– Осторожнее, когда будешь идти через двор.

Де Торси улыбнулся и так, с улыбкой, и направился к двери.

– Грегуар. – Тангейзер указал на Кристьена Пикара. – Посмотри на человека, который разговаривает с капитаном. Он держит руки, как обезьяна.

Мальчик улыбнулся своей жутковатой улыбкой и кивнул.

– Ты его видел раньше? Этого человека-обезьяну?

Грегуар снова кивнул.

– Где? – спросил иоаннит.

– Напротив «Красного быка», у коллежа.

– Хорошо. До того, как мы поели, или после?

– После. Когда девушки несли свои ведра.

– Ты уверен? Раньше, чем мы пошли в Большой зал и купили тебе башмаки?

– Да, гораздо раньше. До того, как девушки привели нас к своей мастерской.

– Молодец. Стань у дверей и смотри, как юный Арнольд пересекает двор. Если у него возникнут неприятности, дашь мне знать.

Затем Матиас подошел к Доминику и, опуская всякие любезности, сказал:

– Мне нужно поговорить с этим парнем. Малышом Кристьеном.

Его грубость была намеренной, и результат не заставил себя ждать.

Ле Телье молча проглотил его неучтивость.

– Пожалуйста. – Он глянул на дверь, из-за которой доносился какой-то шум. – Мне нужно идти.

Он ушел, даже не взглянув на Кристьена, который с фальшивой улыбкой повернулся к госпитальеру, притворяясь, что видит его впервые:

– Кристьен Пикар, к вашим услугам, сударь.

Тангейзер окинул его внимательным взглядом. Что бы там ни было у него с гениталиями, это был кичливый маленький плут. Из тех, кто считает, что преимущество на его стороне. И в данном случае Пикар был прав.

– Матиас Тангейзер, граф де Ла Пенотье. Как я понимаю, ты можешь сообщить мне, где проживает моя жена, леди Карла, графиня де Ла Пенотье.

– Да, леди Карла гостит у Симоны д’Обре, – ответил несостоявшийся драматург.

Рыцарь удивился его прямому ответу.

– Я был бы благодарен за адрес, – сказал он.

– Я сам могу вас проводить, сударь, если вы согласитесь немного подождать.

– А кто такая Симона д’Обре?

– Вдова Роже д’Обре.

– Я не знаком ни с вдовой, ни с ее мужем.

– Роже был торговцем и весьма уважаемым пастором у протестантов Парижа.

Кристьен умолк, словно ожидая реакцию Тангейзера на новость, что его жену поселили в дом известного гугенота. С учетом обстановки в городе, факт этот был не очень приятным.

– Продолжай, – сказал иоаннит.

– Роже был убит в прошлом году во время мятежа в Гастине, в Третью войну. Симона взяла торговлю в свои руки. Она возит золотое шитье из Голландии и имеет хорошую прибыль.

– Рад за нее. Почему у нее поселили мою жену?

Пикар по-женски всплеснул руками:

– Они обе прекрасно играют на музыкальных инструментах, как и все четверо детей д’Обре. А поскольку главная тема королевской свадьбы – это религиозное примирение, то их совместное выступление на балу королевы, своего рода музыкальная аллегория, было расценено как превосходная идея.

– Кем?

– Всеми заинтересованными лицами, включая – как мы можем предположить, поскольку она приняла приглашение, – леди Карлу. Но из-за недавних печальных событий бал отменили, а с ним и их с Симоной выступление.

– Кто придумал эту аллегорию?

– Боюсь, мне это неизвестно, – покачал головой Кристьен. – Представьте, сюда пригласили больше тысячи гостей. Мне поручили позаботиться о леди Карле, как и о многих других, кто должен был участвовать в празднествах.

– Это ты решил поселить ее у мадам д’Обре?

– Нет, нет, нет, – с жеманной улыбкой возразил распорядитель развлечений. – Я всего лишь скромный слуга.

– А кто?

– Мне вручили списки и инструкции. Длинные списки. Есть много способов попасть в такой список. Друг, любезность, взятка, долг… Я не могу отвечать за привычки двора.

Матиас потер глаза. День показался ему очень длинным. Малыш Кристьен лгал, а если точнее, то скрывал правду под грудой общеизвестных фактов. Госпитальер не сомневался, что пройдоха драматург следил за ним сегодня днем, но даже представить не мог, по какой причине. Попытка надавить на него, использовав этот факт, вызовет лишь новый поток лжи. Удовлетворительные ответы можно получить только с помощью боли и страха, но здесь эти средства, к сожалению, неприменимы.

– Скажи, где мне найти леди Карлу, – потребовал рыцарь.

– Вы не хотите, чтобы я вас проводил? Через час я буду свободен.

Такая настойчивость показалась Тангейзеру подозрительной.

– Проводник у меня есть, – ответил он. – Хватит и адреса.

Глаза Кристьена забегали, словно он надеялся на чью-то помощь.

– Для Парижа это достаточно просто, – начал он объяснять. – Идите вдоль реки на восток до Гревской площади, которую вы узнаете по Отель-де-Виль[11] и виселицам. Там повернете на север и дойдете до Рю-дю-Тампль. Пройдете мимо старой часовни и маленького монастыря, которые будут справа от вас. Чуть дальше находятся остатки старых городских стен, за которыми расположен сам Тампль. К югу от старых стен, на западной стороне улицы вы увидите три красивых особняка в новом стиле буржуа, построенные не больше десяти лет назад. Ошибиться невозможно – они бросаются в глаза изобилием стекла. Средний дом выше остальных и имеет двойной фасад. Над дверью резная табличка с изображением трех пчел. Это и есть дом д’Обре.

– У виселиц повернуть на север, к Тамплю, и искать трех пчел.

– Да, и вы окажетесь у самой двери. Надеюсь, близость Тампля придаст вам уверенности, сударь. Это крепость рыцарей ордена святого Иоанна.

– А зачем мне потребуется уверенность?

– Я просто из вежливости, сударь. Чем еще могу вам помочь?

– Скажи, как найти коллеж д’Аркур.

Вряд ли это можно было даже назвать ловушкой, но Малыша Кристьена слова Матиаса застали врасплох. Обман был так распространен в Лувре, что правда могла оказаться лучшей из хитростей.

– В городе очень много коллежей, сударь. Боюсь, я почти ничего о них не знаю – разве что почти все они находятся на левом берегу.

– Мне говорили, он где-то рядом с таверной под названием «Красный бык».

– Таверн в Париже в десять раз больше, чем коллежей, сударь.

Тангейзер улыбнулся. Больше он ничего не спрашивал.

Пикар заморгал, словно не понимая, кто кого перехитрил. Он знал, что госпитальеру известно местонахождение обоих зданий, поскольку видел его там. Тем не менее он рискнул не признаваться в этом. Имитация полного неведения, похоже, казалась ему наилучшей тактикой, и Кристьен не отступал от нее.

– Хотите, чтобы я навел справки, сударь? – предложил он.

– Я сам все узнаю, можешь не сомневаться.

В менее людном месте иоаннит приступил бы к дознанию немедленно. Вранье Кристьена подтверждало, что тот следил за Тангейзером до его встречи с Рецем. Вероятно, служитель из коллежа отправил ему посыльного, пока Матиас ел. Что же такого натворил Орланду, чтобы спровоцировать эту слежку? Но любопытство могло подождать. Тангейзеру не терпелось увидеть Карлу, а названный адрес выглядел вполне правдоподобно.

– И последнее, но очень важное, – сказал он. – Ваши обезьяны умирают от жажды.

– Мои обезьяны, сударь?

– Позаботься, чтобы их напоили и покормили. Немедленно.

Кристьен поклонился и отошел на безопасное расстояние, а затем повернулся и поспешил прочь.

Рыцарь же услышал шаги и бряцание оружия.

– Вот где эта свинья! – прозвучал за его спиной чей-то голос.

Повернувшись, госпитальер оказался лицом к лицу с довольно странной компанией.

Четверо одетых в черное гугенотов в угрожающих позах: старший – тот самый забияка со двора, младший, юный подросток, и два шотландских гвардейца в своих красно-зелено-белых мундирах по обе стороны от них. Чуть впереди и сбоку Доминик Ле Телье, злое лицо которого не предвещало ничего хорошего. Один из гугенотов держал Грегуара, обхватив его сзади за шею.

– Столько мужчин на беспомощного мальчишку! – усмехнулся Тангейзер. – Отпустите его.

– Эти благородные дворяне… – начал Ле Телье.

– Пусть эти благородные дворяне отпустят парня.

Гугенот толкнул Грегуара вперед. На его щеке краснел след от удара.

– Все в порядке, приятель? – Тангейзер взял мальчика за плечо.

Тот кивнул.

– Стань за моей спиной, – велел Тангейзер и повернулся к Доминику. – И который из этих доблестных воинов его ударил? Или это решили размяться шотландские гвардейцы?

– Негодяй получил заслуженное наказание. Он меня оскорбил.

– Можешь повторить, что он сказал?

Ле Телье вытаращил глаза.

– Хватит, – прорычал забияка со двора. – Перейдем к делу.

– Подожди своей очереди или вытаскивай меч, – ответил Матиас и снова посмотрел на Доминика. – Грегуар мой лакей. Если его требуется наказать, я сделаю это сам.

Ле Телье склонил голову:

– Я не знал, сударь. Приношу свои извинения.

– Тогда к делу.

– Эти благородные дворяне утверждают, что вы их оскорбили.

– Всех четверых? И когда это я успел?

– Они братья. Оскорбление одного – это оскорбление всех.

Длинный текст дуэльного кодекса был предназначен – подобно законам рыцарства и правилам ведения войн – для сохранения иллюзий тех, кто считал себя слишком цивилизованным для открытого насилия. Согласно кодексу, оскорбление могло быть нанесено словом или действием, и поскольку обе категории могли толковаться очень широко, поединки были весьма распространены. Тангейзер никогда не дрался на официальной дуэли, предпочитая решать дело без дурацкого ритуала. Но в отличие от насилия, творимого низшими сословиями, дуэль находилась под защитой закона, и госпитальеру это было на руку.

Доминик тем временем указал на забияку:

– Бенедикт…

– Оставим его имя тому, кто будет делать надпись на его надгробии, – перебил его Матиас.

Подобная неучтивость еще больше разъярила братьев.

– Господин Бенедикт, – продолжил Ле Телье, – утверждает, что вы нанесли ему травму бесчестным, коварным и унизительным способом. Поэтому он имеет право без всяких обсуждений и расследований вызвать вас на поединок – если только вы не откажетесь от дуэли, возместив причиненный ущерб.

Тангейзер подумал о Карле – она бы это не одобрила. Если официальное извинение, пусть неискреннее, разрешит конфликт, он должен извиниться, ради нее. Рыцарь сглотнул:

– И какая же сатисфакция нужна благородному дворянину?

В его устах «благородный дворянин» прозвучало как «дерьмо», и это не укрылось от присутствующих.

Бенедикт шагнул вперед:

– Отрубить себе указательный палец правой руки.

Тангейзер почувствовал облегчение, словно сбросил с плеч тяжелый груз.

– А если я откажусь? – поинтересовался он.

– Отказ будет означать, что я лжец, – ответил Бенедикт. – А поскольку жить с таким клеймом невозможно, смерть должна забрать одного из нас.

Вперед выступил другой брат.

– Однако, – заговорил он, – поскольку вышеупомянутая бесчестная травма не позволяет моему брату участвовать в дуэли, то я, Октавьен, заявляю о своем праве драться вместо него.

Тангейзер вновь посмотрел на Доминика:

– И это жульничество считается законным?

– Младшие братся часто дерутся вместо старших, – пожал тот плечами.

– Подумайте о предложении моего брата, – сказал Октавьен. – Я убил пятерых на дуэлях.

– Пятерых? – иоаннит повернулся к Бенедикту. – Я, конечно, весь дрожу от страха, но позволь всем взглянуть на твое увечье, а то кое-кто может ошибочно посчитать тебя трусливым сукиным сыном.

Пострадавший помахал указательным пальцем перед лицом Матиаса. Палец распух до размеров шпульки с нитками и посинел. Тангейзер схватил его и вывернул. Громкий треск вместе с воплем Бенедикта эхом отразились от стен вестибюля. Госпитальер почувствовал, как под его рукой рвутся сухожилия. Его жертва рухнула на колени, стуча зубами, а сам он посмотрел на Октавьена:

– Этот глупец получил сатисфакцию, которую заслуживает. Ты не глуп и понимаешь, что все это ерунда. Уходи, или я тебя убью. Подумай о пареньке.

Тангейзер кивком указал на охваченного ужасом белокурого подростка.

Гугенот, только что хваставшийся победой в пяти дуэлях, тоже посмотрел на мальчика. Решимости у него явно поубавилось.

– Октавьен!

Ярость Бенедикта была сильнее боли. Матиас ударил его коленом в подбородок, и он распластался на полу. Октавьен побледнел, и его ладонь легла на рукоять рапиры.

– Хотите все прослыть трусами? – спросил Доминик. – Или вызов остается в силе?

Тангейзер перевел взгляд на него, и он отступил за спины своих гвардейцев.

– Вызов остается в силе, – подтвердил Октавьен.

– Тогда выбор времени, места и оружия за мной, – сказал госпитальер.

Никто не стал возражать против этого правила дуэльного кодекса.

– Сию минуту, во дворе, вон тем оружием, – Тангейзер указал на две прикрепленные над дверью булавы – шары на цепи, с обитой железом рукояткой. Октавьен что-то пробормотал и побледнел еще больше.

– Я не владею таким оружием, – выговорил он с трудом.

– Значит, я тебя научу.

Во дворе толпа освободила квадратную площадку, на которой дуэлянтам предстояло сражаться за свою жизнь.

Тангейзер отдал меч и кинжал своему малолетнему слуге.

– Будешь моим секундантом, Грегуар. – Он указал на Октавьена, который совещался с братьями. – Я собираюсь убить этого человека, понимаешь?

Мальчик кивнул и провел языком по своей раздвоенной губе.

– Если кто-то еще войдет в квадрат, ты должен принести мне меч. Беги изо всех сил. Держи его крепко за ножны, рукояткой ко мне. Покажи, как ты будешь это делать.

Грегуар скинул новые башмаки. Из дыр в чулках на его ногах торчали пальцы с кровавыми мозолями. Набрав воздуха в грудь, он взял меч за ножны и протянул рукоятку Тангейзеру:

– Так?

– Превосходно. Из тебя выйдет отличный секундант.

– Вы умрете, сударь?

– Не сегодня.

Госпитальер взял булаву и проверил надежность звеньев позвякивающей цепи. Шарнир на верхнем конце рукояти был прочным, но тугим от долгого бездействия. Соскоблив немного парижской грязи с сапога, Тангейзер смазал соединение. На поверхности тусклой железной сферы размером с крупное яблоко торчали тупые пирамидальные шипы. Такую разновидность булавы применяли против пластинчатых доспехов. Это оружие не было особенно популярным, поскольку требовало специального навыка.

Матиас ни разу в жизни им не пользовался. Он выбрал булаву только потому, что сам выбор, а также видимость, что он умеет с ней обращаться, сокрушат Октавьена еще до того, как начнется поединок. Братья окружили его противника, громко жалуясь на несправедливость, что еще больше подрывало его дух. Бенедикт всхлипывал, и на этот раз не от боли. Он просил прощения.

Солнце опустилось за крышу восточного крыла, окрасив новую черепицу и дымоходы в кроваво-красный цвет. Тангейзер взял булаву в левую руку и сделал круговое движение. Шарнир провернулся. Затем иоаннит повернулся спиной к заходящему солнцу и шагнул вперед. Толпа смолкла. Он опустился на одно колено, перекрестился и снова встал. Почувствовав, что все смотрят на него, рыцарь медленно повернул голову и окинул взглядом собравшихся во дворе гугенотов:

– Октавьен хочет драться в темноте?

Противник Матиаса отделился от братьев, которые похлопали его по спине. Слова их последних напутствий утонули в сгущающемся сумраке. Приблизившись, он взмахнул булавой снизу вверх, а когда она описала дугу за его головой, слегка наклонился вперед для большей устойчивости. Стало ясно, что Октавьен будет целить в ноги – лучшая тактика из возможных. Он обошел Тангейзера справа, пытаясь маневрировать, в чем, вероятно, был мастером, однако теперь едва не споткнулся.

Госпитальер продолжал идти вперед, держа булаву в левой руке у груди. В этой схватке он имел преимущество и поэтому смотрел Октавьену прямо в глаза. Будь он слабой стороной – а такое с ним случалось, и не раз, – то смотрел бы на губы противника, потому что глаза того, кто сильнее тебя, подобны затягивающей черной пропасти. Октавьен, как видно, не усвоил этого урока и пытался выдержать взгляд Тангейзера. Матиас приблизился к противнику – теперь их разделяло не больше трех ярдов. Гугенот по-прежнему пытался зайти с фланга, вращая свое оружие: похоже, в данном случае булава управляла человеком, а не человек булавой, и этого человека все больше и больше озадачивал тот факт, что иоаннит не поднимал собственное оружие.

Тангейзер продвигался мелкими шагами, левая нога впереди правой.

– Сдавайся, – предложил он.

Октавьен моргнул. Губы его сжались, указывая на то, что он готовится нанести удар. Он целил в бедро противника, как и ожидалось, но начал движение слишком рано, не сумев сделать так, чтобы цепь все время оставалась натянутой. Цепь звякнула, и удар получился медленным. Госпитальер убрал левую ногу, так что булава пролетела в нескольких дюймах от нее, и перехватил железный шар своего оружия правой рукой. Правая рука Октавьена, увлекаемая инерцией тяжелого снаряда, опустилась к животу. Он раскрылся, словно проститутка на кишащем вшами матрасе.

Матиас перенес вес тела на левую ногу и ринулся вперед, удерживая железный шар у основания шеи – так артиллеристы иногда соревнуются в бросании пушечных ядер. Октавьен все видел, но ничего не мог сделать. Вложив в удар вес всего тела, Тангейзер обрушил шар булавы на лицо противника.

Удар был такой силы, что рука дрогнула, но госпитальер напряг мышцы плеча и довел движение до конца. Октавьен глухо вскрикнул и рухнул на землю. Тангейзер наклонился над ним. Железный шар раскроил левую половину лица гугенота от челюсти до лба. Глаз, похоже, был вдавлен в череп. Тупые шипы разорвали кожу и мышцы щеки, сквозь остатки которой виднелись окровавленные зубы.

– Хирурги зашивали и не такое. Сдавайся, – снова посоветовал иоаннит.

Раненый покачал головой. Матиас оглянулся на кольцо из стоявших рядом суровых мужчин. Все молчали. Братья, похоже, были в шоке. Тангейзер взял рукоятку булавы правой рукой и поднял оружие.

– Я в третий раз предлагаю ему сдаться. – Он повернулся к Октавьену. – Сдавайся.

Тот снова покачал головой.

Тангейзер прикидывал, какой силы должен быть удар, чтобы пробить череп упрямца. Но его мышцы неожиданно отказались это делать. Мораль тут была ни при чем – просто рука решила, что с нее хватит. И с ее хозяина тоже. Матиас повернулся к Грегуару, но мальчик вдруг сорвался с места и побежал к нему.

Мальтийский рыцарь оглянулся. К нему с искаженным яростью лицом неуклюже бежал Бенедикт, держа оружие в левой руке. Из его горла вырвался рев. Услышав этот звук, остальные братья присоединились к нему.

– Позор! – крикнул кто-то из толпы.

Тангейзер повернулся на шлепанье босых ног Грегуара, который уже протягивал ему меч.

– Храбрый мальчик. Беги назад, – быстро сказал он и резко развернулся, готовясь отразить атаку Бенедикта. Тот мчался сломя голову. Рапиру он держал в вытянутой руке, собираясь пронзить врага. Матиас подпустил его ближе, шагнул в сторону и парировал удар – его более тяжелый меч отбросил рапиру к туловищу гугенота. Тот по инерции проскочил мимо. Госпитальер развернулся вслед за ним, так, чтобы его движение совпадало с направлением вращения булавы, и обрушил железный шар на внутреннюю сторону левой лодыжки своего нового противника. От удара кость раскололась, словно фарфор, и Бенедикт, вес тела которого приходился на эту ногу, упал лицом вниз.

Тангейзер оглянулся на третьего брата, который приближался к нему сзади с мечом в правой руке и кинжалом в левой. Ни ярости, как у Бенедикта, ни сноровки, как у Октавьена, у этого человека не было. А может, он знал, что поступает подло, и колебался. Иоаннит шагнул влево, защищаясь и парируя выпад, и взмахнул булавой, вложив в удар всю свою силу. Железный шар описал дугу и угодил третьему брату в ухо. Череп его треснул, и глаз вывалился из глазницы вместе с кровавыми сгустками. Под одобрительные крики и свист толпы безжизненное тело рухнуло на землю. Тангейзер повернулся к четвертому брату.

Это был подросток, не старше четырнадцати лет. Он стоял, сжимая в руке меч, и широко раскрытыми глазами смотрел на смерть братьев. У него было красивое лицо. Потом паренек посмотрел на Матиаса, не зная, что ему делать. Госпитальер подошел к Бенедикту, который сидел в луже крови и тяжело дышал, словно раненый зверь:

– Умри в крови своих братьев, которую ты пролил.

Удар булавой был страшен – от такого могло расколоться бревно, но на этот раз рука Тангейзера не дрогнула. Шипы глубоко вонзились в череп гугенота, и железный шар застрял в его голове, словно рос прямо из нее. Тангейзер отпустил рукоятку булавы, и Бенедикт, падая, потянул ее за собой.

Октавьен захлебывался кровью, лившейся в горло из раздробленного лица. Матиас заколол его ударом в сердце. Потом он повернулся к подростку. Ему не хотелось причинять парню вреда: наоборот, иоаннит стремился проявить уважение, приличествующее ситуации.

– Для тебя в этом нет бесчестья, – объявил он. – Заключим мир?

Подросток не отвечал. Ошеломление вытеснило его горе.

– Скажи, как тебя зовут? – спросил Тангейзер.

– Юстус. – Голос парня дрогнул. – Они, мои братья, называли меня Юсти. Я младший.

– Вложи меч в ножны, Юсти. И возвращайся к своим гугенотам.

Юноша сжал губы, борясь со своими чувствами. Его меч с лязгом упал на землю.

– Подними, – сказал госпитальер. – Покажи им, что у тебя есть гордость. И иди.

Плечи юноши дрожали. Тангейзер кивком указал на упавший меч. Юсти поднял его и вложил в ножны. Потом он повернулся и, спотыкаясь, пошел прочь. Матиас сплюнул подкатившую к горлу желчь и посмотрел на приближавшегося к нему Доминика Ле Телье, которого сопровождали два гвардейца. Гугеноты начали расходиться. Доминик остановился перед ним.

– По правилам дуэльного кодекса тела принадлежат вам. Можете поступить с ними, как пожелаете.

– Скормите их собакам.

– Воля ваша.

Ле Телье кивнул гвардейцам. Но вместо того, чтобы заняться трупами, они встали по обе стороны от Тангейзера, с алебардами на изготовку. К их удивлению, рыцарь отступил назад и, описав дугу, занял позицию на одной линии с ними. По сравнению с мечом алебарда – медленное оружие, и ее лучше всего использовать при совместных действиях или против нескольких противников. Оба гвардейца не производили впечатления искусных или даже относительно опасных бойцов. Со своей позиции Матиас мог без труда достать колени первого, а затем обрушиться на второго. Первый, похоже, это понимал.

– Объясните, в чем дело, или вам придется отвечать за последствия, – заявил им госпитальер.

– Стоять, – приказал Доминик, и гвардейцы застыли в своей невыгодной позиции.

Тангейзер описал полукруг, надеясь, что гвардейцы не двинутся с места, и его расчет оправдался. Когда он приблизился к Ле Телье на расстояние атаки, тот понял свою ошибку, но отступать ему уже было некуда.

– Вы арестованы, – громко сказал он.

– Я не нарушал закон, – возразил иоаннит.

– Это ради вашей защиты.

– Защиты от кого?

– Эти люди отведут вас в помещение – уверяю вас, вполне удобное.

Матиас взмахнул мечом, кровью Октавьена прочертив полосу на груди Доминика. Тот поморщился. Гвардейцы напряглись, но Ле Телье проглотил оскорбление. Его хозяин, кем бы он ни был, мог с полным правом гордиться самообладанием своего подчиненного. Тангейзер же хотел, чтобы его самого считали вспыльчивым человеком.

– Я не сдам оружие никому, кроме своего господина Анжу, – заявил он.

Этот намек на знакомство с братом короля заставил Доминика задуматься.

– Благородному человеку даже под арестом можно оставить меч. Лакея тоже. Даю слово – больше никакого кровопролития.

– Скажите, кому вы служите.

– Не могу.

Госпитальер поднял меч и приставил его к горлу Ле Телье.

– Вам достаточно знать, что на ваше милосердие я надеюсь больше, чем на его, – с усилием выговорил тот.

Тут явно плетется какая-то интрига, понял рыцарь. Но кем и с какой целью? Доминик – лишь средство. Как и Малыш Кристьен. Тангейзер может убить всех гвардейцев – это даже проще, чем братьев-протестантов. Сомнительно, чтобы кто-то из свидетелей попытался преградить ему путь со двора. Но тогда он станет беглецом. Жаркой ночью, в незнакомом городе, где его единственные друзья – это мальчишка-конюх и две девочки-подростки. Может, обратиться к Арнольду или Рецу? Но у них собственных дел по горло, и на их помощь рассчитывать не стоит. К тому времени Ле Телье успеет собрать столько гвардейцев, что со всеми Тангейзеру не справиться.

Кроме того, его побег автоматически поставит под удар Карлу – ее разыщут и будут допрашивать. Что такое допрос в Париже, лучше даже не представлять. Они знают, где искать его супругу, и вряд ли он сумеет найти ее раньше, чем преследователи. Матиас видел, что Кристьен наблюдает за ним из дверей. Если убить этих троих, уродец драматург поднимет тревогу.

Госпитальер подавил инстинкт, побуждавший его ринуться в драку. Нужно делать то, что лучше для жены. Если они задержат его, хотя бы на некоторое время, Карла будет в безопасности. По крайней мере, в таком же положении, как теперь – что бы это ни означало. Мысль об Алтане Савасе немного успокоила иоаннита.

– Где меня будут содержать? – сдался он наконец.

– Благородных арестантов содержат в восточном крыле, – с облегчением отозвался Доминик.

Тюрьма оказалась роскошнее, чем дом Тангейзера, – целая квартира с гостиной, кабинетом и спальней. У короля были причины для ареста многих знатных людей. Одни отправлялись отсюда на эшафот, других отпускали, возвращая им высокие должности. Самого Колиньи один раз приговорили к смертной казни, прежде чем он добился благоволения короля. Нет смысла озлоблять врага, который однажды может стать союзником, бросая его в темницу вместе с чернью. Таков естественный порядок вещей.

Уже стемнело, и комнату освещали свечи. Матиас обнаружил кувшин с водой и таз. Утолив жажду, он смыл с рук кровь. Рано или поздно объявится тот, кто все это спланировал. А пока нет смысла гадать, кто это такой. Тангейзер очень переживал за Карлу, но до сих пор ей удавалось справляться без него – по крайней мере, он на это надеялся. В кабинете на письменном столе нашлись бумага, перо, чернила и воск. Единственный человек, которому можно хоть немного доверять, – это Гузман. Иоаннит сомневался, что его испанский друг умеет читать, но если волею судьбы письмо попадет ему в руки, он попросит кого-нибудь прочесть. Поразмыслив, Матиас написал записку на итальянском и на французском:

«Гузман, дружище, меня арестовали и заперли на втором этаже восточного крыла. Освободи меня как можно скорее. Буду твоим должником. Твой брат из Кастильского бастиона – Тангейзер».

Он запечатал записку воском, а на внешней стороне написал: «Альберу де Гонди, герцогу де Рецу».

Немногие отважатся вскрыть печать, если письмо предназначено Рецу. Тем лучше.

Затем госпитальер опять подумал о жене. Не следовало ему отправляться в Северную Африку в такие неспокойные времена! Но неужели из-за ребенка земля должна остановить свое вращение? Матиас плохо помнил, как Малыш Кристьен объяснял дорогу к дому Карлы. Он попросил Грегуара напомнить ему описание дороги, но мальчик не присутствовал при том разговоре. Виселицы, церковь, пчелы… Симона, вдова гугенота-подстрекателя, – все это спуталось у рыцаря в голове.

– Грегуар, где находятся виселицы? – спросил он слугу.

– На Гревской площади, сударь.

Гревская площадь. А от нее на север на Рю-дю-Тампль. Он все вспомнил! Красивый дом с двумя фасадами. Три пчелы над дверью. На западной стороне улицы. Симона д’Обре. Иоаннит записал все на листе бумаги, после чего с облегчением отложил перо.

– Грегуар, у меня для тебя поручение, достойное Геркулеса, – позвал он своего лакея.

– Геркулеса?

– Героя огромной силы и храбрости.

– Я не очень сильный.

– В данном случае требуется храбрость, а ее у тебя в избытке. Готов?

– Да.

Мальчик снова надел башмаки. Тангейзер заправил ему рубаху в штаны и разгладил все складки. Потом он вымыл ему лицо и пригладил волосы влажным шейным шарфом. На пажа герцога Анжуйского парень, конечно, и теперь не похож, но и за попрошайку с улицы его тоже не примут.

– Помнишь Гузмана, большого испанца, который ехал на запятках кареты?

Грегуар кивнул.

– Мне нужно, чтобы ты его нашел и передал это письмо. Приведи Гузмана сюда, и он меня освободит.

Тангейзер протянул записку, и ребенок взял ее с таким почтением, словно это была частица Креста Господня.

– Ты должен идти по коридорам с таким видом, будто делаешь это каждый день. Держи письмо перед собой – вот так. Если тебя кто-то остановит, покажи ему имя, написанное снаружи. Рец – очень влиятельный человек, и я надеюсь, никто не захочет вмешиваться в его дела. Если тебе начнут задавать вопросы, читай «Аве Мария».

– «Аве Мария»? Молитву Богородице?

– Совершенно верно. Как можно громче и выразительнее. – Вряд ли собеседник поймет хотя бы слово, был уверен Матиас. – Помнишь первое роскошное здание, через которое мы входили?

– Там, где люди с собаками на шее?

– Да. Это Павильон короля. Скорее всего, именно там находится Рец – наверху, совещается с королем, – и там ты найдешь Гузмана, если вообще его разыщешь.

– Я его найду.

– Если не выйдет, не думай, что подвел меня.

– Я вас не подведу.

– Хороший мальчик.

Заключенный вызвал стражника, дернув за цепочку рядом с массивной дверью – другой конец этой цепочки был прикреплен к колокольчику.

– У моего пажа срочное сообщение для Альбера де Гонди, герцога де Реца.

Стражник хмуро посмотрел на Грегуара, который держал письмо, словно талисман.

– Назови свое имя, – сказал Тангейзер. – Сегодня днем я виделся с Рецем. У него вспыльчивый характер.

Подобно всем низшим чинам, стражник уважал туманные намеки.

– Я прослежу, чтобы вашего пажа немедленно пропустили, – пообещал он.

Иоаннит сунул ему серебряный франк и махнул Грегуару, чтобы тот следовал за стражником.

– Удачи, парень.

Юный лакей поклонился. Дверь за ним закрылась, и в замке́ повернулся ключ.

В спальне было темно. Свечи, горевшие в гостиной, позволяли разглядеть кровать. Тангейзер так устал, что почти обрадовался тюремному заключению. Он отстегнул оружие, снял камзол, лег на кровать и уснул.

Глава 4

Набат

Карла проснулась третий раз за ночь и, вздохнув, потянулась за ночным горшком. Луна сияла так ярко, что ее свет можно было перепутать с занимающейся зарей. Как обычно, болела поясница, ребра и много чего другого, зато боль, иногда отдававшая в ногу, утихла. Графиня де Ла Пенотье прижала ладонь к животу, в котором спал ребенок. Ей не хотелось еще раз его будить.

Она не сомневалась, что вынашивает сына. Повороты и толчки малыша – нетерпение поскорее выйти в большой мир – казались ей чисто мужскими. Она подумала о Матиасе, в сотый раз за день, и улыбнулась. Мальчик это или девочка, но ребенок унаследовал характер ее мужа. Женщина представляла их обоих, отца и ребенка, связанных через нее. Эти мысли помогали ей рассеивать грусть. Помогали переносить отсутствие Матиаса. Помогали сохранять его живой образ в сердце до того дня, когда она снова окажется в его объятиях, в его полной власти.

Карла отбросила простыню, влажную от пота, спустила ноги с кровати и с трудом села. Она привыкла считать себя сильной, но в последнее время вес ребенка казался ей огромным – как и выпирающий живот. Графиня не переставала удивляться изменениям, которые происходили с ее телом. Подтянув ночную рубашку вверх, она сунула ладонь под грудь, которая тоже заметно увеличилась. По ее подсчетам, шла тридцать восьмая неделя беременности. Опираясь на руки, Карла присела рядом с кроватью. Положение на корточках было одним из немногих, в которых ей было удобно. Потом женщина подвинула под себя ночной горшок и облегчилась. Мочи было немного. Наверное, через час придется снова вставать. Ей рассказывали, что некоторые женщины наслаждаются беременностью, но Карла не принадлежала к их числу.

Она снова задвинула ночной горшок под кровать, но осталась сидеть на корточках. Теперь графиня окончательно проснулась, потому что в животе у нее в очередной раз все напряглось. За последние несколько дней она привыкла к этим ощущениям: ребенок опустился глубже, и форма живота изменилась. Два дня назад она заметила на ночной рубашке розоватую слизь. Карла не собиралась рожать в Париже, но, видимо, придется. Она не волновалась, а, скорее, чувствовала радостное волнение и облегчение от того, что суровое испытание беременностью подходит к концу.

Здесь к ней хорошо относились. Симона была очень добра. Повитуха, принимавшая четырех детей хозяйки дома, была готова помочь гостье в любой момент. Известный хирург месье Гийемо, протеже Амбруаза Паре, приходил днем раньше и заверил, что вмешается в случае осложнений. Однако, по его же словам, Карла была сильной женщиной, а ребенок лежал правильно, и кроме того, ее предыдущие роды прошли без осложнений.

Приглашение выступить в качестве музыканта на балу королевы, которое показалось графине привлекательным, совпало с одним из периодов прилива сил и радостного настроения, несколько раз случавшихся с ней во время беременности. Карла думала, что Матиас вернется и будет ее сопровождать – приглашение было адресовано им обоим. Когда же он не вернулся, а за ней прибыл официальный эскорт – шесть всадников под командованием Доминика Ле Телье, – долг вежливости заставил ее пуститься в путь без мужа.

Путешествие организовали так, чтобы не переутомлять знатную итальянку, – отличные условия в местах ночевки, прекрасная погода. Она очень любила ездить верхом, а кроме того, выяснилось, что в седле ей удобнее, чем когда она стоит, сидит или лежит. Карла наслаждалась поездкой, и ей казалось, что ребенок тоже получает удовольствие от своего первого приключения. В Париже она жила уже десять дней.

Боль – не очень сильная – прошла, но Карла впервые заметила, что матка расслабилась не полностью. Значит, уже скоро. Это хорошо. Она встала, стянула мокрую от пота ночную рубашку и бросила ее на кровать. Легкие схватки разбудили ребенка. Карла не только чувствовала его, но и видела – он шевелился, и на животе появлялись выпуклости. Наверное, это ножка или плечико. Она засмеялась. А потом вдруг почувствовала себя одинокой – рядом не было Матиаса, чтобы вместе с ней насладиться этим зрелищем.

Графиня не могла не думать о муже. Чем бы она ни занималась, тревога за него ни на минуту не покидала ее, но после отъезда в Париж Карла больше не сердилась, что он все не возвращается. Именно гнев на него заставил ее принять предложение французского двора. Но ведь она выходила за Матиаса, прекрасно зная род занятий и азартную натуру этого человека. Три года ее второй муж пытался войти в роль деревенского жителя и учился управляться с арендаторами, скотом, садами и виноградниками, поначалу с удовольствием учась у нее новому делу. Но неспешный круговорот природы – женщина это видела – начинал его раздражать. В сердце Матиаса природа заложила более быстрые ритмы коммерции и войны. В конце концов он стал похож на медведя на цепи, и Карла, понимая, что им предстоят долгие разлуки, все-таки убедила мужа заняться тем, что ему по душе. Тем не менее его последняя поездка сначала обидела ее, потом разозлила, а теперь начала беспокоить. Но сделав над собой усилие, Карла отогнала от себя эти мысли.

Она подошла к окну, выходившему во двор.

Оба створных окна итальянка держала открытыми, надеясь, что летние муслиновые занавески защитят ее от мошкары. Луна была почти полной. Она парила в западной части неба среди многочисленных звезд, заливая серебристо-зеленым светом густое черное пятно Вилля. Интересно, подумала Карла, правда ли, что полная луна может свести человека с ума? Глядя на ночное светило, она почувствовала, что к ней подступают галлюцинации. Ее комната находилась на третьем этаже. Оттуда была видна башня Сен-Жак. С заходом солнца весь город погружался во тьму, но в местах наибольшего скопления людей светились желтые точки.

Когда Карла, привыкшая к деревенской жизни, оказалась в Париже, она физически ощущала тяжесть присутствия огромного количества людей, даже когда оставалась одна в комнате. Словно их души сливались в единое существо, как капли воды, собираясь вместе, образуют море. Это было волнующее и одновременно пугающее ощущение. Что произойдет с ее лодкой в этом человеческом море: затянет ее под воду и разобьет или вознесет на гребень волны, где она останется в одиночестве? Впрочем, через десять дней присутствие массы людей ощущалось уже не так остро. Не случилось ни кораблекрушения, ни одиночества – волны просто приняли женщину к себе.

Париж одновременно отталкивал и очаровывал итальянку, причем постепенно очарование брало верх. Через четыре дня она перестала чувствовать запахи, несмотря на то что поливала свою одежду духами. Жители Парижа, независимо от положения в обществе, жили так жадно, словно каждый день мог стать для них последним. Энергия города завораживала, а небрежная жестокость вызывала смятение. Больше всего Карла волновалась за Орланду, своего сына. Он был где-то там, в ночи, и она не знала где.

Встреча с ним наполнила ее радостью, какой она не знала последние несколько месяцев. Главной причиной поездки в Париж была вовсе не королевская свадьба – предоставившая повод и эскорт, – а желание обнять сына. Целую неделю они проводили вместе по несколько часов в день. Орланду почти все время ночевал здесь, в особняке д’Обре, хотя из желания продемонстрировать свою мужественность он всегда спал в саду за домом, вместе с Алтаном Савасом.

Карла была потрясена и даже немного разочарована, обнаружив, что ее сын превратился в настоящего мужчину. Он отсутствовал всего год, но самостоятельная жизнь в столице изменила его гораздо сильнее, чем просто время. Орланду не утратил восторженности, от которой его лицо буквально светилось и которую его мать так любила, но этот свет померк, словно пламя свечи, заслоненное стеклом. В юноше появилась некая задумчивая серьезность, которой не было прежде. Возможно, причиной такой перемены стала безжалостность большого города, хотя Орланду почти ничего не рассказывал о своей жизни за рамками коллежа и занятий. Наверное, это нормально. Карла и сама не раскрывала душу перед родителями. Но больше всего ее беспокоило то, как похож становился сын на своего отца Людовико – не просто крепким телосложением и обсидиановыми глазами, но и мрачной глубиной своего ума.

Последний раз Карла видела Орланду в пятницу днем, когда он пришел к ней в сильном волнении и сообщил о покушении на адмирала Колиньи и об отмене бала королевы. Графиня предложила ему провести вечер с ней – награда более ценная, чем бал, – но сын сказал, что у него срочные дела, и пообещал вернуться, как только сможет.

Карла уперлась ладонями в бедра и выгнула спину. Ребенок в ее животе повернулся. Женщина улыбнулась – к внезапной смене настроения она уже привыкла. Страдания по поводу старшего сына подождут. Ей не хотелось никого будить – ни детей в соседней спальне, ни Симону этажом ниже, – но она чувствовала, что ей нужно размяться. Итальянка скучала по ежедневным прогулкам – здесь это было невозможно. Просторные комнаты особняка д’Обре выходили на две стороны, а сам дом был построен в новом стиле, по проекту месье Серсо, и второе окно в дальнем конце спальни находилось прямо над улицей Рю-дю-Тампль. Карла пересекла комнату и облокотилась о подоконник, чтобы ослабить тянущую боль в пояснице. Заметив через полупрозрачную занавеску какое-то движение на улице, она отодвинула легкий муслин.

На земле, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене дома напротив, сидела девочка. Она не шевелилась – ее маленькое бледное личико оставалось совершенно неподвижным, – и в то же время тело малышки как будто подергивалось, причем туловище казалось слишком большим для головы такого размера. Карла моргнула, думая, что ей просто померещилось или что это еще одна странность беременности. Потом она снова посмотрела на девочку. Что-то отделилось от ее тела и метнулось прочь.

Графиня отвернулась, вздрогнув от отвращения.

Тело девочки было покрыто крысами.

Почувствовав мурашки на коже, женщина обхватила ладонями живот. Кажется, ее страх не передался ребенку. Тогда она осмелилась взглянуть за окно снова. Так и есть. Подергивание маленькой парижанки объяснялось живой шубой из крыс. Однако, к своему облегчению, Карла обнаружила, что они не нападали на девочку. Наоборот, та пребывала в полном согласии с этими существами. Более того, голова девочки была откинута назад, словно в экстазе. Ее руки скользили среди животных, гладили их коричневые шкурки – так гладят домашнего питомца или возлюбленного. Графиня отошла от окна и сглотнула, чтобы подавить подступающую тошноту. Стакан воды – вот что ей теперь было нужно.

Мысли о крысах прервали двое мужчин, вынырнувших из переулка с той стороны дома, где сидела девочка. Карла еще немного отступила от окна, продолжая наблюдать.

У одного из мужчин были такие огромные плечи и голова, что он раскачивался при ходьбе, словно пытался сохранить равновесие. Карла вспомнила о титанах из греческих мифов, детях Геи, которые когда-то правили миром, а потом были свергнуты богами. На мужчине были зеленые штаны и желтая рубаха, а лицо его оставалось в тени. Второй незнакомец был тощим, как палка, с волосами, собранными на затылке в «конский хвост». У обоих за поясом виднелись ножи.

Судя по поведению этих людей, они задумали что-то недоброе. От них исходила такая бурная энергия, что с ней не могла бы сравниться даже любовная страсть. Такую энергию излучали разве что хирурги у операционного стола. Во время осады Мальты Карла видела сотни людей в таком состоянии – военачальников, минеров, тех же хирургов…

Похоже, мужчин ребенок с крысами не беспокоил.

Девочка вскочила. Поток грызунов устремился вниз с ее тела и растворился в темноте со скоростью прерванного сна, оставив после себя лишь странную ауру. «Титан» заговорил с девочкой, указывая на небо над особняком д’Обре.

У Карлы все похолодело внутри.

Объектом их планов был дом, в котором она находилась.

Любительница крыс подняла голову и посмотрела на крышу прямо над окном итальянки, так что той захотелось проследить за ее взглядом. Потом девочка энергично затрясла головой и сказала: «Нет». Мужчина с «конским хвостом» закричал на нее и отвесил ей пощечину такой силы, что та упала. Карла скривилась. Потом ей пришлось снова поморщиться, когда «титан» схватил своего спутника за «конский хвост» и ударил его головой о стену. От падения этого человека удерживала только рука силача. «Титан» что-то прошептал ему на ухо и отпустил.

Девочка встала, выслушала инструкции «титана» и на этот раз кивнула. После этого она вытащила из-за пояса маленький нож и протянула ему. Мужчина с «конским хвостом» взял ее под тонкую, как хворостинка, руку, и они двинулись по улице на юг.

«Титан» же еще раз окинул взглядом особняк д’Обре. Карла не видела его лица – только очертания огромного, гладко выбритого подбородка. Он поднял голову. На долю секунды графине показалось, что мужчина смотрит прямо на нее. Она сделала еще один шаг назад. Незнакомец повернулся и исчез в переулке. Освещенная луной улица опустела, но гигант оставил после себя самого жуткого из всех возможных гостей. Не просто страх, а предчувствие катастрофы.

Карла принялась расхаживать по комнате, изо всех сил стараясь успокоиться. Она убеждала себя, что подсмотренная сценка может быть всего лишь фрагментом жизни этого неспокойного города. Но «титан» не просто смотрел на особняк д’Обре: он изучал дом. Карла поспешила к окну, выходящему во двор, и выглянула наружу.

Из имения Ла Пенотье ее сопровождал Алтан Савас. Серб, бывший раб на галерах, выкупленный Матиасом у мальтийских рыцарей четыре года назад. Подобно самому Матиасу, он когда-то был янычаром у турецкого султана и теперь пользовался абсолютным доверием своего господина – такой чести удостаивались немногие, причем из живых больше никто. Несмотря на трехнедельное совместное путешествие с юга в столицу, Карла понимала, что практически не знает Алтана. Этот человек жил в своем мире. Он молился аллаху, хотя знали об этом немногие. Графиня почти не слышала, чтобы телохранитель говорил по-французски, хотя с Матиасом они могли часами беседовать по-турецки. По просьбе самого Саваса постелью ему служил соломенный матрас в саду. Если Карла правильно поняла его объяснение, наполовину состоявшее из слов, а наполовину – из жестов, он сказал: «Если лев спит в помещении, он не может учуять свою добычу».

Выглянув из второго окна, женщина увидела, что матрас пуст.

Она надела платье цвета бледного золота, сшитое по ее теперешней фигуре. Сердце билось так быстро, что мысли у нее путались. Пытаясь взять себя в руки, итальянка принялась заплетать волосы в косу – одно из странных желаний, появившихся у нее во время беременности. Это занятие успокаивало ее, а коса словно придавала сил – она сама не знала почему. Обнаружив, что беременна, Карла перестала стричь волосы – еще один странный каприз, – и теперь они доходили ей до пояса.

Она открыла дверь и вышла в коридор верхнего этажа. Окна освещали две лестницы, спереди и сзади. Ступеньки вели на чердак, в крошечную спальню, где жила экономка с мужем – Дениза Дидье, бедная родственница Симоны. По другую сторону коридора находилась детская спальня. Карла открыла дверь и заглянула внутрь. Четверо детей д’Обре – Мартин, Люсьен, Шарите и Антуанетта – спали на двух кроватях. Раньше Мартин и Люсьен занимали отдельную комнату: они уступили ее Карле.

Женщина закрыла дверь. Она снова почувствовала схватки и, тяжело дыша, прислонилась к стене. На этот раз боль была особенно сильной. Карла задумалась о том, что на самом деле происходит у нее внутри. Теперь, глубокой ночью, все воспринималось острее, чем днем. Она видела странных людей на улице. Но в Париже таких легион. Стоит ли будить Симону, спавшую этажом ниже, и пугать ее? И где Алтан Савас? Схватки закончились, оставив после себя слабость.

Карла вернулась в свою комнату и закрыла дверь. Она выпила воды, а затем еще раз подошла к окну, выходящему на улицу. Рю-дю-Тампль была пуста. Итальянка решила спуститься в сад и уже повернулась к двери, как вдруг услышала грохочущий звук – откуда-то сверху, с фронтона дома. Она бросилась к двери, но сдавленный крик – страх вперемешку с яростью – остановил ее. В камин посыпались кусочки шлака, а затем хлынула лавина сажи. Через секунду из дымохода показались руки, а за ними – локоны волос и голова.

Из дымохода выскользнуло маленькое, тощее тельце, обнаженное ниже талии.

Карла удивленно уставилась на крысиную подружку.

Девочка встала на четвереньки в камине и закашлялась. Грубая шерстяная блуза скользнула вниз, прикрыв ее бедра, покрытые свежими царапинами. Незваная гостья была грязной – впрочем, наверное, немногим грязнее обычного. При спуске она ободрала локти. Длинные вьющиеся волосы были такими сальными, что к ним даже не прилипла сажа. Похоже, они были темно-рыжего цвета, но Карла не была в этом уверена. Девочка опомнилась очень быстро, как животное, и сплюнула черную слюну на ковер.

Повернувшись, она увидела хозяйку комнаты.

На перемазанном сажей лице сверкнули серые глаза.

Графиня замерла в изумлении, но, вдохновленная примером юной парижанки, быстро взяла себя в руки:

– Ты не ушиблась?

Крысиная подружка молча встала. Она была очень худой, кожа да кости – вероятно, недоедала, – но оказалась гораздо старше, чем думала Карла, лет девяти или десяти. Она опять закашлялась. Женщина подошла к столу, налила стакан воды и шагнула вперед, протянув его девочке. У той забегали глаза – она бросила быстрый взгляд на Карлу, потом оглядела комнату, потом посмотрела на стакан.

– Если попробуешь меня остановить, я убью твоего ребенка, – предупредила любительница крыс.

– Я не буду тебя останавливать.

Девочка схватила стакан, залпом выпила воду и вернула стакан Карле.

– Ты спустилась по дымоходу вниз головой? – поинтересовалась та.

– Гоббо сунул меня вниз головой, и я уже не могла вылезти.

Маленькая грабительница подошла к окну и выглянула наружу. Она явно боялась – но не Карлы.

– Я попала не в ту комнату, – пробормотала она с досадой.

Дымоходы на этой стороне крыши вели в спальню Карлы, в гостиную этажом ниже и в кабинет на первом этаже. Летом камины нигде не топили. Вторая группа дымоходов обслуживала детскую спальню, комнату Симоны и кухню. Итальянка задумалась, сколько может унести такой маленький воришка, но потом догадалась, что девочка собиралась грабить этот дом не одна:

– Тебя спустили в дымоход, чтобы ты открыла парадную дверь своим друзьям.

– Заднюю дверь.

– Гоббо – это тот великан?

– Нет. Его зовут Гриманд, Инфант Кокейна[12].

Маленькая парижанка произнесла нелепый титул с такой истовой серьезностью, словно Карла, услышав его, должна была затрепетать от страха. Не увидев ожидаемой реакции, она оскалилась, сжала кулаки и завыла. Графиня невольно рассмеялась. В девочке было что-то от эльфа, и итальянка была очарована этим. Угрозы воришки ее не тревожили – это лишь отражение мира, в котором та жила.

– Не смейся надо мной. Когда придет Гриманд, тебе будет не до смеха, – огрызнулась крысиная подружка.

– Я не хотела тебя обидеть. Просто если бы ты посмотрела на себя в зеркало, то тоже рассмеялась бы.

– А у тебя есть зеркало?

– Я позволю тебе им воспользоваться, если скажешь, как тебя зовут. Я Карла.

– Эстель.

– Мне нравится твое имя – очень красивое.

– Гриманд называет меня Ля Росса[13]. Ему нравятся мои волосы.

– Не сомневаюсь, что они тоже красивые, когда чистые. Почему бы тебе не остаться у меня, Эстель? Я помогу тебе вымыть волосы, найду чистую одежду. Потом можно будет позавтракать, если ты голодна.

Девочка задумалась – невинность и хитрость странным образом соединялись в выражении ее лица. Но в конце концов страх победил голод. Она покачала головой:

– Я должна идти. Не пытайся меня остановить!

Раздался громкий стук дверь, и голос с акцентом произнес:

– Мадам?

– Входи, Алтан.

Эстель в панике оглянулась. Ее взгляд остановился на камине.

– Нет. Не бойся, – сказала Карла. – Я никому не позволю тебя обидеть.

Дверь распахнулась. Вошедший серб поклонился, одновременно глядя на неожиданную гостью своей госпожи. На поясе у него висел меч в ножнах, кинжал был прикреплен к предплечью. Девочка бросилась к камину. Выхватив кинжал, Савас шагнул к ней:

– Прошу прощения, мадам.

– Не обижай ее, – велела графиня.

Ля Росса стала карабкаться вверх по дымоходу, но серб схватил ее за талию и стащил вниз. Она извивалась в его руках, пытаясь вырваться. Бывший янычар дал ей пощечину, и глаза девочки закатились.

– Алтан, не надо! – возмутилась его госпожа.

Но Савас завел руки девочки ей за спину, обхватив пальцами оба ее запястья. После этого он большим и указательным пальцем свободной руки погладил свою бороду, черную и густую, как у янычаров.

– Я нашел мужчину. – Серб попытался подобрать нужные слова, но не смог. Тогда он указал на крышу и пошевелил двумя пальцами в воздухе, изображая, как кто-то карабкается наверх, а потом резко опустил ладонь, развернув ее тыльной стороной вниз.

– Гоббо упал? – уточнила итальянка.

Теми же двумя пальцами Алтан показал, как натягивает и отпускает тетиву лука.

– Да, упал. – Он дернул руки девочки вверх. Его взгляд не оставлял сомнения: серб убьет ее, если потребуется. Эстель умела читать такие взгляды. Она перестала извиваться.

– Он жив? – продолжила допытываться его госпожа.

– Он разговаривал. Теперь умер. Придут еще люди.

– Сколько?

Алтан колебался.

– Говори, – потребовала графиня.

Серб растопырил пальцы свободной руки. Ладонь его была испачкана засохшей кровью. На большом пальце белело кольцо из слоновой кости. Пять. Карла почувствовала дурноту – пальцы сжались в кулак и снова растопырились. А потом еще раз.

– Пятнадцать? – Карла хотела спросить, как он узнал это, но не решилась. – Это правда?

Алтан пожал плечами.

– Я спрашивал пять раз. – Он сымитировал движение ножа. – Я говорю: больше? Меньше? Он говорит, пятнадцать. Всегда.

Итальянка перевела взгляд на Эстель. Девочка поняла, что произошло, и опустила голову. Карла приняла этот жест за подтверждение и снова повернулась к Савасу:

– Где мадам д’Обре?

Ее телохранитель прижал ладонь к щеке, закрыл глаза и склонил голову набок.

– Нужно отдать им все, что они хотят, – сказала графиня. – Соберем все ценное и оставим снаружи.

– Ты дама с юга, – заявила вдруг Эстель.

Карла почувствовала, как волосы шевелятся у нее на затылке.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила она.

– Гриманду нужна ты, – ответила девочка. – Дама с юга. Он не знает, что ты ждешь ребенка, но это его не остановит.

Женщина вдруг поняла, что обнимает свой живот.

– Зачем я ему? – ахнула она испуганно.

– Гриманд вас всех убьет. Потом заберет все. Столы, стулья, одежду, еду, свечи и все золото.

У Карлы вновь создалось впечатление, что этот ребенок повторяет чужие слова.

– Зачем я Гриманду? Откуда ему известно обо мне? – принялась она расспрашивать девочку.

– Я не знаю, – ответила та. – А ты?

– Я никогда о нем не слышала. Гриманд – это человек, пославший тебя на крышу?

Эстель кивнула.

– Кто он такой?

– Гриманд – король воров, наш король. В Вилле все боятся Гриманда. Сержанты. Убийцы. Свиньи из дворца. Он мой дракон, – с гордостью ответила юная парижанка.

Живот Карлы свело болью – опять начались схватки. Но она попыталась использовать боль, чтобы сосредоточиться. Эта девочка по прозвищу Ля Росса влюблена в этого преступника, Гриманда, и, вне всякого сомнения, преувеличивает. Тем не менее он должен быть достаточно могущественным человеком. Прижав ладони к животу, итальянка почувствовала своего ребенка. Он спал, но ощущение маленькой жизни внутри придало ей сил. Схватки прошли. Карла постаралась убедить себя, что это еще не роды. Кровянистых выделений не было, воды еще не отошли. Все нормально. Она посмотрела на Алтана:

– Мы можем убежать?

Но за серба ответила Эстель:

– Богачи думают, что эти дома принадлежат им. Но не этой ночью. Сегодня улицы Парижа наши. Мы можем брать все, что захотим.

Ее слова опять были похожи на цитату из чьей-то речи – возможно, самого Гриманда.

– Да и куда вам бежать? – прибавила девочка.

– Тогда мы должны запереться тут и ждать, когда на помощь придут сержанты, – сказала Карла.

– Сержанты не придут. Они трусы. И Гриманд обещал им пятую часть. Но можешь не сомневаться, больше десятой части они не получат.

Графиня подумала о четырех детях, спящих в соседней комнате. Каждый день она музицировала вместе с ними и полюбила их. Их мать Симона была более сдержанной, она еще оплакивала потерю мужа, но эта женщина предоставила свой дом для Карлы, и итальянская гостья тепло относилась к ней. Несмотря на уверенность Эстель, Карла сомневалась, что Гриманд собирается ее убить. В этом не было никакого смысла. Ни логики, ни страсти, ни выгоды – ничего, что могло бы стать причиной подобного убийства. Если даже малая часть того, что сказала девочка, была правдой, то такой человек, как ее кумир, предводитель воров, должен быть рассудительным – или по меньшей мере жадным. За итальянскую графиню могли заплатить приличный выкуп. Она сама скажет ему об этом.

Ей ведь уже приходилось встречаться с опасными людьми.

И она замужем за самым опасным из всех.

– Ты сказала, что Гриманду нужна я. Значит, он не собирается причинить зло моим друзьям, всем остальным в этом доме? – спросила итальянка у маленькой грабительницы.

– Почему не собирается? – возразила та. – Они же еретики! Сегодня ночью все еретики умрут и отправятся в ад. Все-все, даже дети.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Это гугенотский дом. Сегодня всех гугенотов Парижа должны убить. По приказу короля.

Карла знала о религиозной ненависти, которой был пропитан весь город, но то, о чем говорила девочка, казалось немыслимым. Меньше недели назад она наблюдала, как король выдает свою сестру за Генриха Наваррского. Король и его мать желали мира и успокоения.

– Ты это узнала от Гриманда? – вновь обратилась графиня к своей малолетней пленнице.

– Ему рассказал шпион во дворце, – кивнула та. – Тебе не спасти своих друзей.

Карла не знала, верить ей или нет.

– Время идет, – напомнил ей Алтан Савас. – Плохие люди идут.

Итальянка подавила приступ страха. Она чувствовала, что слуга наблюдает за ней. Что ж, она не может сражаться, как он, но способна облегчить его бремя – принять командование на себя. Карла знала, что именно этого ждал от нее Матиас. Суждено ли ей увидеть его? А вот и первейшая ее задача: отбросить любые мысли, которые ослабляют ее волю. Карла указала сербу на Эстель:

– Отпусти девочку. Вытолкни ее за дверь.

Алтан поджал губы, ставшие невидимыми под усами:

– Я ее убью.

– Она не расскажет Гриманду ничего такого, о чем он не знает.

– Она видела нас, видела дом. Убейте ее. Или заприте здесь.

– Мне не нужен еще один ребенок в доме, особенно во время боя.

– Она не ребенок. Она враг.

– Я не дам тебе разрешение на убийство ребенка. Нет, Алтан. Нет.

– Будет сражение.

– Тогда займись своими делами. А я займусь своими.

– Мы идем. Сейчас, – сказал Савас.

Он ткнул пальцем в себя, потом в Карлу, а потом сделал пальцами движение, словно перебирал ногами.

– Ты, я. – Серб указал на ее живот. – Мальчик Матиаса.

– Ты предлагаешь бросить остальных? Симону, детей? – вспыхнула его госпожа.

Алтан очертил свободной рукой широкий горизонтальный круг, а затем несколько раз рубанул ладонью воздух:

– Снаружи я смогу вас защитить. Одну. Думаю, да. Мечом и луком. Они не солдаты. Воры. Но остальных? Женщин, детей? Слишком много. Много, много. Слишком много. Здесь? – он пожал плечами и поморщился. – Может быть.

– Я не могу бросить этих детей.

Карла не размышляла ни секунды – другого она просто не могла сказать, потому что иначе это была бы не она. Тем не менее женщина сразу же пожалела о своих словах. Однако обратного пути уже не было.

Алтан потащил Эстель к двери, после чего вдруг остановился, весь обратившись в слух. Вернувшись к окну, выходящему на улицу, он снова прислушался и посмотрел на графиню. Теперь и она слышала этот звук: колокольный звон прокатился по городу с запада на восток. Сердце Карлы наполнилось страхом.

– Вы все умрете, – сказала Ля Росса.

Глава 5

Повелительница крыс

Пока безумный янычар тащил Эстель вниз, она пыталась запомнить все подробности, чтобы потом рассказать обо всем Гриманду. Девочка знала, что ее сообщники не заставят себя долго ждать.

В доме слишком много окон, и ни одно не защищено решеткой или даже ставнями. Богачи вешают простыни на окна, будто они слишком благородны, чтобы нуждаться в защите. На площадке второго этажа лестница поворачивала назад и вела к входной двери. На первом этаже комната слева была заставлена столами, на которых лежали толстые книги, а справа находилась кухня. В каждой комнате более короткое окно, расположенное достаточно высоко, чтобы пешеходы с улицы не могли заглянуть в дом. Через дверь кухни Ля Росса увидела лежавший на столе колчан со стрелами и необычный, чужеземный лук.

Коридоры на каждом этаже были освещены лунным светом, лившимся из окон на лестничных площадках. В глубине дома коридор был испачкан кровью.

Она догадалась, что это кровь Гоббо.

Алтан схватил ее за волосы и приподнял.

Эстель вскрикнула и лягнула его в лодыжку. Она понимала, что серб хочет ее убить, но помнила о приказании мадам, и поняла, что он не посмеет ослушаться. И еще она знала, что Савас прав: на самом деле ее следовало прикончить. Мадам понравилась девочке. Дама с юга. Карла. Жаль, что Гриманд ее убьет.

Ля Росса закричала, когда Алтан швырнул ее вниз и ткнул лицом в лужу крови. Еще теплой. Девочка сжала губы, но при попытке вдохнуть кровь попала ей в ноздри и в горло. Грабительница закашлялась, открыла рот и вдохнула еще больше густой красной жидкости. Кричать она уже не могла.

Она умрет в крови Гоббо.

Серб поднял ее. Эстель зашлась в приступе кашля и сплюнула кровь. Она ничего не видела, но Алтан держал ее руки, не давая вытереть глаза. Девочка попыталась плюнуть в него, но серб снова ударил ее по лицу, хотя и не так сильно, как Гоббо на улице. А затем Савас открыл дверь во двор.

– Смотри, – сказал он.

Пленница с трудом разлепила веки, а Алтан повернул ее лицом к обратной стороне двери. С кованого железного молотка в форме пчелы размером с два кулака спускался шнурок. Конец этого шнурка обвивался вокруг шеи ее дяди Гоббо. Сам Гоббо был мертвым и голым. Его сломанные ноги неестественно торчали в разные стороны. Струйки крови вытекали из черной дыры внизу его живота посреди лобковых волос. Глаза вылезли из орбит, в груди зияла колотая рана, а изо рта Гоббо торчали отрезанные половые органы.

Эстель никогда не любила Гоббо. И теперь ей не было его жаль.

Интересно, подумала она, отрезал ли Алтан ему яйца еще живому? Хорошо бы!

Бывший янычар вытолкнул ее во двор и показал на труп своей жертвы:

– Скажи своему хозяину: «Иди и смотри! Иди и смотри!»

Девочка бросилась к переулкам позади двора, где заметила какое-то движение. Там прятались остальные, и Савас, вероятно, знал, что они ждут, пока маленькая помощница откроет им дверь. Теперь они смотрели на Гоббо, и их души наполнялись страхом. Они боялись человека, повесившего сообщника на двери.

Алтан был неистов, как загнанная в угол крыса. Однако он не знал, что, несмотря на страх, внушаемый им и его дверью, Гриманда воры боятся еще больше. Эстель тоже его боялась.

Она стерла кровь Гоббо с лица и подумала о своих крысах. Они вылижут ее дочиста. И девочка поклялась, что приведет крыс пировать на трупе серба.

Глава 6

Ближайшие друзья

Тангейзер проснулся от какого-то звука и вскочил, выхватив кинжал. От боли, пронзившей в тот же миг его спину, он застонал и выругался. Даже полученные в бою раны бывали не такими болезненными. Слишком мягкий матрас! Дома он спал на груде овечьих шкур, а в поездках месяцами довольствовался голой землей или палубой корабля. Боль тем временем ослабла, но до конца не прошла. Заморгав, мальтийский рыцарь схватил меч. В комнате было душно и пахло сыростью. После тьмы снов свет из открытой двери казался слишком ярким.

Он вышел в гостиную, где от свечей остались одни огарки. Там Матиас размял плечи и ноги. На столе он увидел блюдо с мясом и хлебом и кувшин вина. Кто-то входил сюда, пока он спал, – непростительная беспечность. Послышался скрежет открывающегося замка, и иоаннит понял, что его разбудило звяканье ключей. Дверь распахнулась, и на пороге появился незнакомый стражник. За ним стояли Грегуар и Арнольд де Торси. На лице мальчика красовался свежий синяк, но в остальном, похоже, с ним все было в порядке.

Тангейзер опустил меч:

– Рад вас видеть.

Арнольд вошел в комнату. За прошедшие несколько часов этот человек очень изменился. Юность его закончилась – как почувствовал Матиас, навсегда.

– Безумие началось, – сказал де Торси.

– Какое безумие?

– Если повезет, вы сможете им воспользоваться. Торопитесь.

Тангейзер отрезал кусок баранины и протянул Грегуару, чтобы юный слуга подкрепился. Потом он сам откусил кусок и, вернувшись в спальню, натянул черную льняную рубаху. Белый крест на груди был забрызган кровью. Застегнув ремень и вложив меч в ножны, Матиас повернулся к двери и в первый раз заметил, что в спальне есть еще одна кровать – в нише у дальней стены. Под влажной простыней кто-то лежал, и в полутьме казалось, что этот человек дрожит. Рыцарь очень устал, но сострадание – это удел слабых. Второй пленник лежал лицом к стене. Он был явно болен и трясся в приступе лихорадки.

Тангейзеру оставалось только надеяться, что болезнь его соседа по камере не заразна. Он вернулся в гостиную, выпил пинту вина и отрезал еще один ломоть мяса. Лицо Арнольда было серым. Матиас похлопал его по спине:

– По крайней мере, я могу хвастаться, что провел ночь в Лувре.

Де Торси остался серьезным. Все трое направились к двери, где их ждал стражник, и вышли в коридор. Охранник уже собирался запереть дверь, как вдруг Грегуар заволновался:

– Одежда для младенца!

– Крестильная сорочка? – Тангейзер проглотил еще кусок мяса. – Вернись и забери.

Его лакей бросился назад, в камеру.

– Который час? – спросил тем временем госпитальер.

– Почти четыре, – ответил Арнольд.

– Как Грегуар тебя нашел?

– Это я его нашел, случайно. Вы и представить не можете, что творится сегодня ночью! Было невыносимо видеть, как плакал король. Как он страдал… – молодой придворный покосился на стражника, невозмутимого и неподвижного, словно репа. – Вашего лакея поймали, когда он пытался залезть в окно второго этажа Павильона короля со строительных лесов южного крыла.

– Он смышленый парень.

– Ему повезло, что его не убили. Охрана забрала у него письмо для Реца. Но поскольку герцог уже несколько часов совещался с королем, письмо не могло быть доставлено. Вскрыть его тоже не решались. Мальчишку никто не мог понять, и его заперли в буфетной, пока все не выяснится. Я подозреваю, что к тому времени его могли избить до полусмерти. Похоже, ваши слуги и друзья проявляют удивительную преданность.

– Будь у меня больше друзей, я не попал бы в этот переплет. Почему меня арестовали?

– Понятия не имею. Мальчишка поднял в буфетной такой шум, что охрана выволокла его оттуда и собиралась вышвырнуть из дворца. Именно этот процесс я и застал, когда проходил мимо со срочным поручением. Ваш слуга бросился к моим ногам и стал бормотать «Аве Мария». Я взял на себя смелость вскрыть письмо, поскольку предполагал, кто его автор. Надеюсь, вы простите мне эту дерзость.

– Целиком и полностью.

– Я позаботился о мальчишке, выполнил свои поручения, беспрерывно умножавшиеся, и вот я здесь… хотя мне предстоит еще много дел, прежде чем окончится эта черная ночь.

Вздохнув, де Торси нетерпеливо оглянулся на дверь, ожидая появления Грегуара:

– Он там сам шьет сорочку?

Тангейзер вернулся в гостиную. Крестильная сорочка имела ценность только с точки зрения чувств, а в данный момент о сантиментах было лучше всего забыть. Рыцарь увидел, что его лакей направляется в спальню с кувшином воды в руках. Сверток с сорочкой был зажат у него под мышкой.

– Черт возьми, приятель, что ты делаешь? – возмутился Матиас.

– Другой пленник попросил воды, во сне, – пролепетал мальчик.

– Будь он проклят, этот другой пленник! Сунь сверток под рубашку и пойдем.

Из спальни донесся хриплый стон. Тангейзер схватил канделябр, вырвал из рук Грегуара кувшин и бросился в спальню, надеясь, что ошибся. Быстрым шагом он пересек комнату, опустил канделябр к тюфяку и перевернул пленника на спину:

– Орланду!..

За стенами, лишенными окон, снова послышался звон колоколов.

Щеки Орланду Людовичи ввалились, лоб его был липким от пота. Матиас приподнял ему веки. Глаза юноши ввалились, а зрачки сжались в маленькие точки – он был без сознания. Иоаннит просунул руку пасынку под плечи и сквозь мокрую от пота рубашку почувствовал жар его тела. Опиум и лихорадка. Он приподнял Орланду, не обращая внимания на его стоны, поднес кувшин к его губам и влил немного воды ему в рот. Юноша глотнул.

Тангейзер поставил кувшин на пол и снова опустил больного на тюфяк. Орланду был полностью одет. Сквозь разрез на левом рукаве виднелась повязка, охватывавшая его руку от локтя до подмышки. Пальцы госпитальера скользнули вдоль бинта. Ткань, вся в коричневых и грязно-желтых пятнах, была влажной на ощупь. Повязку наложили слишком туго, так что рука отекла. По обе стороны ткани кожа на ней покраснела и воспалилась. Матиас пощупал шею Орланду и обнаружил опухшие лимфатические узлы. Повязка скрывала серьезную рану, возможно, даже гангрену. Если отравленный гумор попадает в кровь, то за несколько часов убивает даже самого сильного человека.

В двери появился Арнольд:

– Прозвучал набат. Нам нужно уходить.

– Позови стражника.

Услышав, каким голосом рыцарь это произнес, де Торси не стал возражать. Тангейзер встал и посмотрел на Орланду. Это самый дорогой для него человек. После Карлы. Нужно очистить рану, удалить пораженную гниением плоть. Возможно, потребуется ампутировать руку. Может, снять повязку? Нет, вопрос поставлен неверно. Следует ли заняться этим здесь, в Лувре, или позже в другом месте? Для них обоих Лувр – это гнездо скорпионов. Он увезет отсюда Орланду. Если потребуется, то к рыцарям своего ордена, хотя Тампль находится на другом конце города. Перевозить больного не опаснее, чем оставлять здесь – во власти лихорадки и Доминика Ле Телье.

Арнольд вернулся со стражником, уже не скрывавшим своего беспокойства. Простой слуга, он столкнулся с неудовольствием людей, гораздо более влиятельных, чем он.

– Как тебя зовут? – спросил у него Матиас.

Стражник растерянно переступил с ноги на ногу:

– Жан, сударь.

– Скажи мне, Жан, когда Ле Телье доставил сюда этого заключенного?

– Вчера вечером, сударь. – Охранник задумчиво наморщил лоб. – То есть в пятницу вечером, а не в субботу.

Значит, Ле Телье.

– Заключенный уже был ранен, когда его привели?

– Его привели в таком состоянии, как вы его теперь видите, сударь. То есть рана была перевязана, хотя со вчерашнего дня ему стало хуже. То есть с вечера пятницы и утра субботы.

– Ты обратился за помощью, когда ему стало хуже?

– Конечно, сударь. Сегодня утром к нему приходил лекарь. Оставил вот это снадобье.

Жан указал на пол под кроватью. Там лежала маленькая стеклянная бутылочка, а рядом – стеклянная пробка от нее. Бутылочка была пуста. Тангейзер поднял пробку и лизнул ее. Горький вкус. Настойка опиума. Лекарь был невеждой, как и большинство его собратьев.

– Ему нужен хирург, а не снадобье, от которого он впадает в беспамятство, – скривился иоаннит.

Жан заморгал, обиженный несправедливым упреком.

– Но я благодарен тебе за бдительность и буду рекомендовать тебя герцогу де Рецу, – неожиданно добавил Матиас.

От такого нахальства у Арнольда отвисла челюсть. Тангейзер посмотрел на него:

– Мы не можем оставить твоего кузена здесь – в этом случае к вечеру он умрет.

– Моего кузена? – не сразу понял тот. – Ну да. Нет. Не можем.

Игнорируя его изумление, госпитальер вновь повернулся к стражнику:

– А если он умрет, нам придется отвечать перед Анжу.

Каждое из имен, небрежно произнесенных им, имело более серьезную силу, чем любое распоряжение Доминика Ле Телье. Гордость Жана, вызванная недавней похвалой, сменилась тревогой.

– Ты можешь найти двух человек, которые вынесут отсюда этого благородного больного? – спросил иоаннит.

– Всех охранников мобилизовали. – Жан был в панике. – Я один несу ночную стражу!

– Каждая лишняя минута угрожает его жизни. Помоги мне поднять его на плечо!

Когда они брели по плохо освещенным коридорам восточного крыла, Тангейзер подумал, что опиум все же принес определенную пользу. Без него Орланду вряд ли перенес бы это путешествие, а так он почти не шевелился. Это был уже не тот тощий мальчишка, который помог Матиасу пережить самую кровавую осаду в истории, и даже не стройный юноша, уехавший в Париж год назад. Но согнувшийся под его весом рыцарь не жаловался. Колокольный звон не утихал.

Арнольд молчал, пока они не миновали две пары дверей, но потом все же попробовал разобраться в происходящем.

– Мой кузен? – переспросил он госпитальера.

– Ты удостоился моей вечной дружбы – это сокровище доступно немногим, – отозвался тот.

– Хотелось бы знать, дорого ли мне придется за нее заплатить.

– Это еще не все. Скажи, где найти Амбруаза Паре?

– Королевского хирурга?

– Он должен быть где-то поблизости. Насколько мне известно, ему поручили лечить Колиньи.

– По приказу короля Паре неотлучно находится при Колиньи, в особняке Бетизи.

– Это далеко?

– От ворот десять минут пешком, но это невозможно…

– Амбруаз Паре – лучший в мире хирург. А мой сын умирает.

– Набат служит сигналом к началу резни. Колиньи убьют. Смотрите!

Арнольд открыл дверь и провел их в комнату, окно которой выходило на восточный фасад здания. Среди улиц на противоположной стороне площади стояла церковь, колокол которой непрерывно звонил. К северу от храма вдоль улицы, параллельной реке, вилась колонна вооруженных людей с факелами. Ее возглавляли десятка четыре всадников. За ними шли отряды аркебузиров, чьи запальные шнуры яркими точками светились в темноте. В арьергарде к небу поднимался лес алебард. По прикидке Тангейзера, всего их было человек двести.

– Кто ими командует? – спросил он.

– Герцог де Гиз. Большинство знатных гугенотов, которые не живут во дворце, поселились в этом квартале.

– Расскажи мне все.

– После многочасового заседания совета его величество убедили отдать приказ – и пойти против совести, я уверен, – об уничтожении вождей гугенотов. Из соседней комнаты я слышал его крик: «Черт возьми, тогда убейте их всех! Убейте всех, чтобы никто не мог вернуться и обвинить меня!»

Теперь Тангейзер понял, с чем пришлось расстаться его новому другу, – не только с юностью. Его представления о монархии – а также о рыцарстве, цивилизованности и самой гуманности – рассыпались в прах, словно истлевшие мощи. Его увлекали дворцовые интриги. Он считал себя человеком мира, а теперь оказался наивным глупцом.

– А те гугеноты, что живут здесь, в Лувре? – задал он следующий вопрос.

– Им перерезают горло прямо в постели, пока мы разговариваем. Были составлены списки всех знатных гугенотов города.

– Паре тоже в этих списках?

– Гения Паре пощадят по особому указанию короля.

– Значит, король не настолько обезумел, чтобы лишать себя лучшего хирурга.

– Это было предложение Екатерины. Наварру и Конде тоже пощадят, потому что в их жилах течет королевская кровь. Больше никого. Ни одного. Я умолял Анжу спасти моего друга Бришанто. Но Анжу ответил, что у всех есть друг, которого он хотел бы пощадить. Даже Ларошфуко, который был рядом с королем с самого детства, должен умереть вместе с остальными. Анжу сказал: «Король, который не способен убить ближайших друзей ради блага своего народа, – это не король».

Тангейзер поморщился.

До них донесся звук выстрелов. Прищурившись, иоаннит пытался сквозь стекло рассмотреть происходящее. На Рю-де-Бетизи завязались стычки. На этой и соседних улицах из домов выбегали люди, иногда полуодетые, их мечи блестели в свете луны. Темноту ночи освещали вспышки выстрелов. Но Матиас обратил внимание на другой звук.

– Колокола других церквей тоже звонят, – пробормотал он. – Почему?

– Не знаю, – помотал головой Арнольд.

– Городская милиция тоже участвует?

– Милиции приказано поддерживать мир и спокойствие во всем городе.

– И все?

– Милиция должна оставаться в стороне, готовая предотвратить анархию и беспорядки – ничего больше. Убийства – дело Гиза и швейцарской гвардии. Его величество заверил всех, что все закончится быстро, до восхода солнца.

Мысль о тысячах вооруженных горожан, снующих по городу, вызывала у Тангейзера тревогу. Он вспомнил атмосферу ненависти на улицах, которую почувствовал с первой же секунды пребывания в Париже. Вернувшись в коридор, рыцарь огляделся: по обе стороны от него проход был пуст.

Теперь выстрелы слышались и в самом дворце. Арнольд и Грегуар вышли вслед за Матиасом.

– Кто сегодня командует дворцовой гвардией? – спросил госпитальер.

– Господин де Нансе, – ответил де Торси.

– А Доминик Ле Телье?

– Он командует дневной стражей.

Они спустились по широкой лестнице сквозь облако порохового дыма. Снизу доносились крики боли и страха. Примерно на полпути они столкнулись с мужчиной, бежавшим по ступенькам вверх: он был бос, а его длинная ночная рубашка порвалась и пропиталась кровью. Увидев их, этот человек остановился. Из полумрака вынырнули два швейцарских гвардейца, преследовавшие его.

– Я ничего не сделал, господа, – простонал беглец. – Умоляю, защитите меня!

Тангейзер, схватившись за перила, чтобы удержать равновесие, ударил его ногой в грудь. Раненый взмахнул руками и покатился вниз по лестнице. Он упал на спину прямо к ногам гвардейцев, и их алебарды кромсали ему живот и грудь, пока его крики не затихли.

Матиас остановился в трех ступенях от них. Гвардейцы увидели тело у него на плече.

– На верхних этажах чисто, – сказал госпитальер. Потом он кивком указал на растерзанный труп. – Оттащите предателя во двор. И больше не позволяйте никому сбежать от вас.

Солдаты подчинились его уверенному тону. Без всяких возражений – лишь в их вопросительных взглядах читался страх наказания – они схватили труп за ноги и поволокли прочь. Ночная рубашка мужчины задралась до подмышек, из ран на обнаженном теле сочилась кровь.

– Он просил о милосердии, – сказал Арнольд.

– А я сократил его предсмертные муки. Скажи спасибо, что тебя тоже не проткнули, – парировал иоаннит.

– Они бы не осмелились.

– Не уверен. Они опьянели от крови и набросились на него, как свора псов на оленя. Нансе знает, как подготовить своих людей для такой работы: они возбуждены и пьяны. Если этой ночью никто из них не ошибется, Ватикан может объявлять о новом чуде. Дворяне похожи друг на друга, а для таких людей шанс помучить дворянина – настоящий подарок.

Де Торси указал на мальтийский крест на камзоле своего спутника:

– Никто не примет вас за гугенота.

– Думаешь, я об этом не знаю?

Снаружи опять донеслась стрельба. Тангейзер приподнял Орланду повыше и пошел по кровавому следу, оставленному швейцарскими гвардейцами. След вел через роскошный вестибюль к двери во двор. Матиас насчитал еще пять тел, распростертых на мраморном полу в лужах крови. Среди них была одна женщина и двое – судя по размерам – детей.

Госпитальер убеждал себя, что Карла живет далеко от этого квартала. У мадам д’Обре нет мужа, и она не знатного происхождения. Остановившись в дверях, выходящих во внутренний двор, иоаннит окинул взглядом освещенную факелами картину массовой резни.

По всей видимости, большая часть гугенотов жили в восточном крыле. Его окна то и дело озарялись желтыми вспышками от выстрелов аркебузы.

Из главного входа в это крыло к центру двора между рядами дворцовой стражи тянулась жалкая вереница гугенотов. Это были не только дворяне, но также их пажи, конюхи и лакеи, несколько жен и детей. Многие были полураздеты, некоторые уже истекали кровью. И все шли без оружия. Несколько смельчаков попытались добраться до горла стражников за лезвиями алебард, но их зарезали, словно свиней, и их единоверцы продолжали шагать по трупам навстречу смерти.

На южном конце площади выстроились арбалетчики и аркебузиры. Они расстреливали гугенотов по мере того, как их прогоняли мимо. Восточная сторона двора ощетинилась сталью. Несчастных, рискнувших бежать, пронзала копьями и рубила мечами стража, требовавшая своей доли в резне. Искалеченные и умирающие лежали в зловонной жиже из крови и экскрементов. Звучали слова прощания, кто-то целовал любимых перед вечной разлукой, кто-то молился, опустившись на колени на залитые кровью каменные плиты. Ночь наполнилась ужасом, яростью и смехом. Одни проклинали короля, другие взывали к Богу, но ни тот, ни другой не вмешивались.

На балконе Павильона короля Тангейзер увидел несколько фигур, стоящих у самой балюстрады. Вместе с окружавшими их статуями они наблюдали за разворачивающейся катастрофой. Король Карл и его брат Анжу. Екатерина Медичи, их мать. Герцог де Рец. И другие влиятельные лица королевства.

– Карл-Максимилиан, король Франции. – Арнольд произносил титулы, словно проклятия. – Герцог Орлеанский, дофин Вьеннский, граф Прованса и Форкалькье, Валентинуа и Диуа.

Услышав позади тихий всхлип, Матиас оглянулся. Это был Грегуар. Несмотря на дурное обращение и опасности, которые ему пришлось пережить за этот день, паренек ни разу не пожаловался и не пролил ни слезинки. Теперь же щеки его были мокрыми, а из деформированных ноздрей по деснам стекала слизь. Госпитальер не мог винить своего слугу. Он был еще ребенком, с нежной, неокрепшей душой, и ужас бессмысленной резни потряс его. Тангейзер оттолкнул мальчика от двери в относительную безопасность вестибюля.

– Вытри лицо, парень, – велел он.

Грегуар потер нос и щеки рукавами батистовой рубахи.

– Слезы тут не помогут, – вздохнул его господин. – Жалость и христианские принципы тоже. Люди, которых убивают во дворе, немногим лучше убийц. Они явились сюда, чтобы разжечь войну. И они ее получили.

– Это не война, – возразил Арнольд, – это резня.

– Резня – древнейшее орудие войны. Когда все остальные орудия, изобретенные человеком, превратились в пепел, когда все колеса разбиты, а все книги сожжены и мы снова копошимся в грязи, клинок резни остается острым и его постоянно оттачивают.

– Это тактика отчаяния. Я ее отвергаю.

– Это истина, освященная веками и еще раз подтвержденная здесь, в этой драгоценной шкатулке цивилизации.

Де Торси молча отвернулся.

Тангейзер не знал, зачем вступил с ним в спор. Ведь он сам рекомендовал Рецу нечто подобное. Вины за собой иоаннит не чувствовал, как ни старался, и это заставило его задуматься о состоянии своей души. У него была цель, и сейчас важна была только она. На остальное плевать.

Матиас почувствовал, как Грегуар дергает его за рукав. Следовало отдать должное мальчишке – он взял себя в руки и теперь указывал на голову Орланду. Тангейзер понял, что не ощущает никакого движения у себя за спиной. Заметив скамью у стены, он поспешил туда и положил на нее пасынка. После этого он немного помассировал затекшее плечо. Арнольд снял факел с подставки на стене и осветил больного. Губы и лицо Орланду побагровели. Поначалу казалось, что он не дышит, но потом его грудь стала медленно приподниматься и опускаться, а лицо побледнело.

– Вероятно, он сдавил сердце и легкие весом собственного тела, – предположил госпитальер. – До улицы далеко?

– Если нас не остановят, минута или две, – ответил де Торси.

– Ворота охраняются?

– Швейцарскими гвардейцами Анжу, которые хорошо меня знают – я часто приходил вместе с ним с проверкой.

– Лошадь сможешь добыть?

– Это займет больше времени, чем дойти пешком.

Матиас снова взглянул на Орланду – тот выглядел не хуже, чем прежде.

Рыцарь еще раз размял плечо, опять взвалил на себя пасынка и последовал за Арнольдом.

Они двинулись на восток, прочь от внутреннего двора, и погрузились в лабиринт коридоров. На пути им попался еще один труп, потом еще и еще. Проходя мимо статуи в нише стены, Арнольд вздрогнул. Его пальцы сжали рукоятку меча.

– Именем короля, выходите! – крикнул молодой человек.

Тангейзер попятился, схватившись за кинжал.

Из ниши выступила хрупкая фигурка. Освещенное факелом лицо юноши было бледным от страха. При виде госпитальера беглец побледнел еще больше. Если в его груди еще и теплилась искра надежды, то теперь она окончательно угасла. Белокурый Юсти, единственный выживший из своего клана. Юноша был в черном, как все гугеноты, и без оружия. И он явно не сомневался, что пришел его смертный час.

– Его зовут Юсти, и он безвреден. Идем, – поторопил своего проводника Матиас.

– Если мы оставим парня тут, его выследят и убьют, – возразил Арнольд.

– Жаль, – Тангейзер заспешил дальше по коридору. Через секунду его догнал свет факела. Де Торси шел за ним, держа Юсти за руку. Они еще раз повернули, и иоаннит увидел ярко освещенное караульное помещение – до него было шагов тридцать.

– Здесь ты не спасешь парня, – сказал он своему другу.

– А я и не собираюсь, – отозвался Арнольд. – Вы возьмете его с собой и сохраните ему жизнь.

– Я полагаю, это шутка.

Молодой придворный остановился. Матиас тоже замер на месте и повернулся к нему. В глазах де Торси бушевало пламя.

– Парень не захочет со мной идти. Я убил трех его братьев, – объяснил ему госпитальер.

– Я мог бы привести множество причин, по которым вам нужно принять участие в его судьбе, но я слишком хорошо вас знаю, – с жаром заговорил Арнольд. – Вы безжалостный, жестокий человек. Возможно, это не ваша вина. Возможно, я еще хуже, потому что это мой мир – моя драгоценная шкатулка, – а не ваш, и я помогал сделать его таким. Но хотя бы ради любви к Господу мы – вы и я – должны сделать хоть что-то достойное в эту самую постыдную из ночей.

Тангейзер взглянул на Юсти. Парня била дрожь, и рыцарь отвернулся от него.

– Я делаю кое-что достойное, – сказал он. – Забочусь о своей семье.

– Я тоже заботился о вашей семье, – напомнил ему де Торси.

Что ответить на это, Матиас не знал. Глаза Арнольда буквально сверлили его.

– Более того, всего четверть часа назад вы обещали мне вечную дружбу и называли ее «сокровищем», – продолжал он. – Отлично. Вот я и хочу получить свое сокровище. Я взываю к вашей дружбе. Возьмите мальчика с собой и защитите его. Так, как защищали бы меня.

Тангейзер поднял Орланду повыше:

– Он недостаточно силен, чтобы помочь мне нести вот его.

С этими словами Матиас перевел взгляд на Юсти, который молча смотрел в пол, не принимая участия в обсуждении своей судьбы. Госпитальер видел в нем только обузу. Возможно, этот парень захочет ему отомстить, хотя Арнольд в это не верил, да и сам Тангейзер тоже. Сердце юноши не выберет этот путь.

– Юсти, – обратился к нему иоаннит.

Мальчик посмотрел на него, словно на воплощение Аполлона.

– Эти улицы полны людей, которые поклялись Богу и королю убить тебя и твоих единоверцев. Ты будешь делать то, что я говорю, без размышлений, – объявил Матиас.

– Да, сударь, – мгновенно согласился юный гугенот.

– В случае сомнений следуй за Грегуаром.

Юсти перевел взгляд на уродливого мальчишку и кивнул:

– Да, сударь.

– Я не потерплю ни слез, ни вашей кальвинистской дребедени. Хочешь стать мучеником, как некоторые твои собратья, – оставайся здесь.

– Я не хочу, чтобы вы считали меня трусом, сударь. Но я хочу жить.

– Тогда идем и испытаем нашу отвагу, прежде чем Арнольд не попросил меня превратить воду в вино.

Такое богохульство никого не развеселило, и Тангейзер смеялся один.

Де Торси повел их дальше. Они подошли к стражникам у дверей.

– Юсти, – сказал Тангейзер, – возьми Грегуара за руку и не отпускай.

Гугенот тут же подчинился. На Грегуара можно было положиться. Матиас шагнул вперед, но Арнольд взглядом остановил его и обратился к караульным:

– Именем Анжу, откройте двери.

Двое стражников и сержант вытянулись перед ним, внимательно разглядывая странную компанию.

– Позвольте спросить, с какой целью, милорд Торси?

– Тебя же зовут Ломбартс, так?

– Да, милорд.

– Как ты можешь видеть, Ломбартс, любимый – самый любимый – паж его высочества герцога Анжуйского был ранен, когда помогал подавить бунт.

Судя по реакции Ломбартса, он принял Орланду за содомита.

Сделав паузу, Арнольд кивком указал на Тангейзера:

– Это ученый лекарь и мальтийский рыцарь граф де Ла Пенотье. Он должен доставить несчастного пажа к королевскому хирургу Амбруазу Паре в особняк Бетизи, пока паж не угас.

– Милорд? – с сомнением переспросил стражник.

– Пока он не умер! – рявкнул Арнольд. – Если парень умрет, отвечать придется нам всем, но главная вина упадет на того, кто преградил ему путь к врачу. С каждой минутой угроза его жизни возрастает.

Матиас мрачно посмотрел на Ломбартса, как бы подтверждая серьезность своей миссии.

– И, раз уж так вышло, – продолжал де Торси, – выдели одного из своих людей, чтобы нести раненого.

Он указал на самого крепкого из гвардейцев, капрала.

– Этот человек подойдет. – Арнольд посмотрел на Тангейзера, который мысленно благословил его за неожиданную помощь, и прибавил: – Как видите, во дворце хорошо кормят.

Прежде чем Ломбартс успел возразить, госпитальер подошел к капралу и снял с плеча Орланду. Гвардеец крякнул, когда тело юноши легло ему на руки, и прислонился к стене, чтобы сохранить равновесие. Ломбартс посмотрел на мальчиков, державшихся за руки.

– Идиот и его сопровождающий тоже с нами, – прибавил де Торси.

Грегуар забормотал «Аве Мария». Ломбартс, решив, что уже исполнил свой долг, отстегнул от пояса ключи и открыл двери, ведущие из Лувра на улицу.

Тангейзер махнул Грегуару и Юсти, и они вышли. За ними зашагал массивный капрал с Орланду на руках. Арнольд протянул руку. Тангейзер сжал ее и посмотрел молодому человеку в глаза: между ними промелькнула какая-то искра, невозможная еще несколько часов назад.

– Спасибо, Арнольд, ты напомнил мне кое-что, о чем я забыл, – с чувством сказал мальтийский рыцарь.

– Сделка была обоюдовыгодной. Желаю вам найти жену целой и невредимой.

– Береги себя. Это опасное место для хорошего человека.

– Бог в помощь.

– В такую ночь лучше обращать свои просьбы к дьяволу.

Часть вторая

Темная ночь, черные дела

Глава 7

Настроение убивать

После забрызганных кровью залов Лувра Тангейзеру хотелось на свежий воздух. Но местная разновидность уличного воздуха принесла лишь разочарование. Глубокий вдох, призванный освежить и придать сил, заполнил горло густыми испарениями не менее дюжины образцов экскрементов. А ведь даже на галере можно рассчитывать на глоток морского воздуха! Жара влажным камнем давила Матиасу на грудь. Пот собирался на лбу и стекал по спине струйками, щекочущими, словно вереницы паразитов.

Таким был самый прохладный час наступающего дня.

Сплюнув в грязь, госпитальер пошел к границе круга света, который отбрасывал фонарь у караульного помещения.

Луна опустилась и скрылась за дворцом. Россыпь звезд еще проступала над легким туманом, но если в этих далеких огнях и содержалось благоприятное пророчество, Тангейзер не мог его прочесть. Большая Медведица и Полярная звезда помогли ему сориентироваться. На востоке ярко сиял Юпитер. Иоаннит направился к тесному кварталу, ближайшие дома которого подступали к самому двору Лувра. Париж можно было пересечь пешком меньше, чем за час, но если вытянуть все его улицы и переулки в одну линию, она продлится до самого Иерусалима. Или до преисподней, что вероятнее. В аду тьма настолько глубока, что излучает какое-то дьявольское сияние. Тени Парижа не излучали подобного света, но были не менее опасны. Из всех лабиринтов, созданных человеческим разумом, этот был самым безумным и неисследованным.

И где-то в этом лабиринте находилась Карла.

Тангейзер не знал, как он будет без нее жить, в кого превратится, если потеряет любимую, и ему было страшно. Как объяснял ему Петрус Грубениус[14], все вещи во вселенной, от безмолвных камней до самого Господа Всемогущего, обусловлены необходимостью, которая выражена в телосе, цели существования, и страх напомнил рыцарю, что его цель – Карла. С возрастом душа Матиаса все больше ожесточалась. И жена с ее любовью и музыкой, с ее надеждой спасла его от подступающего отчаяния. Без нее он отправится прямо в ад – добровольно. Погрузится в пучину зла. Растратит себя на безумие и разрушение, потому что таким станет его телос.

Он уговаривал себя, что Карла надежно защищена. Чтобы победить Алтана Саваса, потребуется много решительных или склонных к самоубийству людей. Но Тангейзер опасался за ребенка в животе супруги. Он с нетерпением ждал известия о рождении малыша и в то же время боялся этого. Выживет ли ребенок или умрет через несколько часов после первого вдоха? Так умер их с Карлой первенец меньше двух лет назад – Матиас сам окрестил его, дав сыну имя Игнатиус Борс, поскольку священника поблизости не оказалось. Если Орланду тоже умрет, иоаннит не представлял, хватит ли у него мужества сообщить жене эту новость. После смерти Игнатиуса Карла скорбела молча, но вынести ее молчание было тяжелее, чем все стенания Ирана.

Усилием воли Тангейзер выбросил мысли о жене из головы – они лишь подтачивали его решимость.

Отвлекали его и другие размышления – о загадке неожиданного ареста и других странных происшествиях минувшего дня. Теперь он обязан покорить неизвестную землю. У него достаточно причин, чтобы ненавидеть этот зловонный и коварный город, но хищник должен проявить мудрость и научиться любить место своей охоты, поэтому госпитальер решил попытаться полюбить Париж. Если повезет, город раскроет ему свои тайны.

Через площадь тащились телеги, запряженные быками. Их бросились разгружать поварята – испуганные и подавленные, словно они только что обнаружили, что количество ртов за завтраком значительно уменьшится. Груды стройматериалов, громоздящиеся повсюду, рассказывали о городе, полуразрушенном и погрязшем в долгах, но стремившемся превзойти Рим. Южнее, у самой реки, в длинной куче мусора рылись свиньи и бездомные собаки: этот мусор был собран у пристани и, вероятно, ждал транспорта, который должен был его увезти. Из узких улиц на востоке доносились звуки выстрелов, и небо освещалось частыми вспышками. Вдоль сточной канавы стелился пороховой дым. Тьму ночи прорезали быстрые движения факелов, но их свет тут же поглощался тьмой, так что держащих факелы людей рассмотреть было невозможно. Тангейзер слышал звон разбиваемых окон и треск расщепляемого дерева, громкие приказы. Люди из списков должны быть убиты в своих постелях, и, судя по пронзительным высоким крикам, их женщины тоже. Круглый стеклянный витраж на церковном фасаде за крышами домов отражал свет заходящей луны.

На колокольне за церковью звонил большой колокол.

Госпитальер повернулся. Его юные спутники стояли рядом, прижавшись друг к другу плечами. Грегуар большим и указательным пальцем чесал у себя между ног. Тангейзер приказал мальчикам помочиться у стены – потом у них могло уже не быть на это времени. Решив, что совет подходит и ему самому, он присоединился к ребятам, после чего взял факел из бадьи со смолой, зажег его от лампы караульного помещения и повернулся к массивному швейцарцу, державшему Орланду:

– Как тебя зовут, капрал?

– Стефано, милорд.

– Откуда ты, Стефано?

– Из Сьона, милорд.

– Канон Вале? Я сразу понял, как только тебя увидел.

Эту наглую ложь Тангейзер сопроводил хлопком по спине. Несмотря на тяжелую ношу, капрал гордо выпятил грудь.

– Доставь этого парня к королевскому хирургу, и тебя щедро вознаградят, – продолжал Матиас. – Если встретим твоих товарищей, скажешь, что мы выполняем поручение герцога Анжуйского, понял? Если кто-то нас попытается остановить, друг или враг, я его убью.

Стефано заморгал. Мальтийский рыцарь посмотрел ему прямо в глаза, дав время оценить нового командира. Гвардеец щелкнул каблуками и склонил голову:

– Понятно, милорд.

Тангейзер стряхнул лишнюю смолу с факела. Пламя взметнулось вверх, и несколько огненных капель вспыхнули и погасли, падая к его ногам. Он передал факел Юсти.

Юноша попятился, втянув голову в плечи. Грегуар хотел взять факел, но госпитальер взмахом руки остановил его и вновь протянул факел молодому протестанту:

– Наклони его от себя, чтобы не обжечься.

Юсти покачал головой и закрыл ладонями лицо. Его захлестнула волна паники.

– Нет. Я не хочу идти, – забормотал он. – Я не пойду. Не могу.

Матиас дал ему пощечину. Удар был слабым, но парень покачнулся, и Грегуар подхватил его, не дав упасть. Губы Юсти дрожали, а глаза наполнились слезами. Он закрыл лицо локтем и пытался сдержать рыдания. Тангейзер понимал, что тот чувствует. Ужас, растерянность, унижение. Он сжал запястье парня и опустил его поднятую руку. Юсти не поднимал взгляда, и на его ресницах еще ярче заблестели слезы. Освещенную факелом хрупкую фигурку можно было принять за фреску на стене церкви – с той лишь разницей, что красота этого юноши молила об уничтожении. Матиас поднял его подбородок, заставив посмотреть себе в глаза.

– Твоих товарищей предали и убили, – жестко сказал он. – Их король – подонок. А ты потерялся среди океана лжи. И Бог тебе не поможет – ни твой, ни какой-либо еще.

Гугенот смотрел на него полными слез глазами.

– Ты меня слышишь, Юсти? Отвечай, скажи «да».

– Да, – с усилием выговорил подросток.

– Хорошо. Слушай дальше. Твои ноздри забиты кровью и дерьмом, кишки выворачивает наизнанку, мозги кипят внутри черепа.

– Да.

– Ты одинок.

– Да. Да.

– Твои братья мертвы и скормлены собакам.

Юсти всхлипнул.

– Я их убил. Я убил сыновей твоей матери. И ты теперь в моей власти.

– Да.

– Сейчас ночь, и этой ночи нет конца.

– Да.

– И в этом мрачном, кровавом мире у тебя нет друга.

– Да.

– Ты так считаешь.

Страдания Юсти были невыносимы. Тангейзер знал и это.

– А вот тут ты ошибаешься, – сказал он. – Потому что я твой друг.

По щекам протестанта потекли слезы. Мальчик судорожно вздохнул. Не отходивший от него Грегуар похлопал его по спине, словно успокаивал больную лошадь.

– Я твой друг, – повторил Матиас. – Погружаясь в отчаяние, ты делаешь только хуже. Более того, Стефано и Грегуар – тоже мои друзья, а значит, и твои. Не забудь также об Орланду, чью жизнь мы должны спасти, вопреки всем препятствиям. Ты думаешь, что одинок, но на самом деле тебя окружают друзья. Согласен?

– Да? – неуверенно спросил юноша.

– Ты будешь освещать путь друзьям в темноте этой ночи?

– Да, – сказал Юсти уже спокойнее.

– Молодец. Вытри лицо.

Рыцарь вложил рукоять факела в его руку, и пальцы Юсти сомкнулись на ней. Затем Тангейзер взял вторую руку мальчика и тоже прижал ее к рукоятке.

– Теперь факел сделает меня невидимым в темноте, темнота станет моим союзником. Я пойду вперед, и ты потеряешь меня из виду, но я буду рядом.

Он взял кинжал в правую руку.

– Клетка, – сказал вдруг Грегуар и побежал к куче мусора.

Тангейзер еще раз вдохнул пропитанный миазмами воздух и с шумом выдохнул. Взмахом руки он остановил Стефано и пошел за своим слугой. За ним поспешил и Юсти.

У самого причала лежала перевернутая набок клетка. Грегуар смотрел на обезьянок. Они были мертвы. Прижатые к планкам крошечные тела, переплетение безжизненных рук, ног, хвостов и голов.

– Вот что с ними стало, – вздохнул мальчик. – А им нужно было лишь немного воды…

– Нам пора идти. – Матиас сжал его плечо.

– Посмотрите – они пытались перегрызть планки. Освободиться.

– Мы хотели им помочь.

– Но не очень старались.

– Не очень, – согласился госпитальер.

Неожиданный звук заставил его вскинуть голову: он не верил своим ушам. От этого шума содрогалась сама ночь – он был словно напоминанием о более благородных существах, некогда владевших этим миром. Никакие другие звуки не производили на Тангейзера большего впечатления, за исключением разве что музыки в исполнении Карлы и Ампаро.

– Это лев, – изумленно пробормотал Матиас.

– Король держит львов, чтобы натравливать на них собак, – объяснил Грегуар.

– Хорошо бы его самого запереть в клетку с теми и другими, – буркнул его господин.

– Наверное, им страшно, – вздохнул Юсти.

Тангейзер заметил среди мусора несколько обнаженных тел, возможно, братьев юноши. Надеясь, что молодой гугенот их не видел, он отвел мальчиков в сторону.

– Сомневаюсь, что львы способны бояться, – заявил он. – Идем к месье Паре!

Тангейзер и его спутники пересекли площадь. Стефано повел их сначала к реке, а затем на восток, мимо череды открытых пристаней. Еще один поворот, на этот раз на север – и они оказались на улице, по которой герцог де Гиз – если Матиас правильно сориентировался – вел за собой убийц. Часовой с алебардой посмотрел на крест на груди госпитальера, на капрала с его ношей и не стал их останавливать.

Иоаннит ускорил шаг, обогнал Юсти с факелом и пошел вдоль самых домов на восточной стороне улицы. Его глаза уже привыкли к темноте. При этом всякий, кто приблизился бы к ним, смог бы увидеть только пламя факела в трех шагах позади, а сам Тангейзер остался бы незаметным на фоне стен. Квартал состоял из постоялых дворов, пансионов и мастерских ремесленников, которые обслуживали дворец. Тангейзер уловил запах воска и терпентина[15]. Улица словно замерла, ошеломленная волной прокатившегося по ней насилия.

За темными окнами и запертыми дверьми молились семьи, объятые страхом перед грядущим днем. Замки не были препятствием для убийц – двери просто сбивали с петель тупыми концами алебард. На выбитых и на распахнутых дверях были грубо намалеваны белые кресты, на которых еще не высохла краска. У одного из домов рядом с выбитой дверью лежал ряд тел, босых, в ночных рубашках с мокрыми черными пятнами – людей построили вдоль стены и проткнули пиками. Колокольный звон здесь звучал громче, но его перекрывали доносившиеся из дома голоса: один, мужской, проклинал Бога, другой, более тихий, пытался успокоить его. Тангейзер слышал плач и вопли насилуемых женщин. От женского крика у него все перевернулось в душе. Он остановился, чувствуя, как изнутри у него поднимается волна ярости. Нет, это не подходящая ночь для поисков справедливости – не стоит даже пытаться!

Подавив стыд, рыцарь двинулся дальше.

Внезапно перед ним возник угол здания, словно выросшего из земли, чтобы расщепить улицу надвое. Широкая дорога вела на восток, узкая – на север. Матиас свернул на восток. Снова выбитые двери, а у стен – еще теплые трупы с широко раскрытыми ртами в лужах черной, густеющей крови. Направо и налево отходили многочисленные переулки, растворявшиеся в темноте. Затем показалась арка, ведущая неизвестно куда, и еще одна улица справа.

Тангейзер следовал за поворотами улицы, мимо переулков и отгораживавших внутренние дворы ворот, пока вдалеке не показался широкий перекресток. Там, в темноте, мерцала дюжина факелов, желтый свет которых отражали лезвия алебард. Всадники. Послышались торжествующие крики, в которых сквозила еще не утоленная жажда крови. Госпитальер оглянулся.

Показался Стефано, а за ним и мальчики. Поворачивая к перекрестку, Матиас увидел мужчину, выскользнувшего из переулка справа, в самом конце улицы.

Парика на нем не было, и своей безволосой головой он напоминал монаха, лет же ему было чуть больше тридцати. Мужчина был совсем голым, если не считать одной туфли. Тангейзер метнулся на противоположную сторону улицы – звук колокола заглушал его шаги. Больше он никого не увидел. На шее лысого мужчины висел кожаный кошелек – судя по тому, как он раскачивался, довольно тяжелый. В левой руке беглец держал кинжал, но, по-видимому, он не привык к оружию. Мужчина приближался к Стефано и подросткам, но, похоже, думал о бегстве, а не о противостоянии. Возможно, он и не бросился бы на капрала, но иоаннит не стал рисковать и атаковал его сзади.

Незаметно подкравшись, он схватил запястье руки с кинжалом, одновременно вонзив собственный кинжал сверху вниз над ключицей беглеца. Когда рукоятка уперлась в тело, Тангейзер повернул лезвие, чувствуя, как рвутся жизненно важные органы и ткани. Жизнь мгновенно покинула тело жертвы, но госпитальер чувствовал, как она уходит, и в который раз удивился этой загадке. Голый мужчина, не издав ни звука и даже не дернувшись, опустился на колени и стал валиться на землю. Матиас удержал его от падения за рукоятку кинжала, схватил кожаный ремешок кошелька и снял его с головы жертвы. Выдернув кинжал и следя за тем, чтобы не попасть под струю крови, хотя большая ее часть уже вылилась внутрь грудной клетки, он отпустил труп, и лысая голова убитого упала в канаву. Потом иоаннит вытер кинжал и вложил его в ножны.

От мягкой кожи кошелька исходил запах лаванды, и Тангейзер сделал глубокий вдох. Золотые монеты он узнал по весу, даже не заглядывая внутрь. У кошелька имелась петля для надежного крепления на поясе. Матиас нагнулся за кинжалом мертвеца. От резкого движения снова заболела спина, и госпитальер разразился проклятиями. Он проклинал протестантов, проклинал короля, проклинал недуги, все чаще терзавшие его кости. Затем он стал разглядывать свой трофей. Это был, судя по всему, миланский кинжал, длиной в одну треть меча, очень удобный в ближнем бою. Великолепная сталь, рукоятка из ляпис-лазури и маленькое кольцо указывали на то, что оружие было парадным, но его боевые качества при этом не пострадали. Вместе с ножнами кинжал мог стоить не меньше, чем золото в кошельке, однако ножен нигде не было видно.

Тангейзер сунул кинжал за пояс сзади, рукояткой к правому локтю. Потом он снял с трупа два кольца и положил их в кошелек и лишь после этого впервые посмотрел в лицо покойнику. Однако оно было скрыто в тени. Этот человек был уже мертв – Матиас просто ускорил дело. Если это убийство и легло пятном на его совесть, то таких пятен там было в избытке. Он выпрямился, потянулся и опять поморщился от боли.

Факел приближался, а с ним и равномерный звук шагов Стефано. Увидев Тангейзера, гвардеец смахнул со лба пот, заливавший глаза. Орланду еще дышал. Юсти наклонил факел, и они с Грегуаром уставились на голого и окровавленного мертвеца. Тот лежал, согнув колени, в такой позе, словно смерть настигла его во время акта извращения. Потом они увидели, что их предводитель пристегивает к поясу кошелек.

– Вы его ограбили? – спросил Юсти.

– Нет такой крепости, которую нельзя завоевать с помощью золота. А мы должны покорить Париж. – Матиас посмотрел на капрала. – Далеко еще?

Стефано покачал головой и подбородком указал вперед:

– Чуть дальше той суматохи.

– Хочешь, я возьму Орланду?

– Нет, сударь. С вашего позволения, я переложу его на другое плечо.

Тангейзер помог ему, а затем повел спутников к скоплению людей и лошадей на перекрестке. Сзади послышался голос, призывавший бежать быстрее, и топот ног.

Оглянувшись, госпитальер увидел двух молодых людей – дворян, если судить по их яркой, безвкусной одежде, – которые выскочили из того же переулка, что и голый мужчина. У каждого на шапке был прикреплен белый матерчатый крест. На плечах они несли рапиры с чистыми, без следов крови клинками. Оба были без кирас. Они тяжело дышали и были бледными от страха, но явно приободрились, вынырнув из темноты переулка. Заметив труп, дворяне принялись его обыскивать, причем возмущение их, по мере того как они понимали, что им нечем здесь поживиться, явно росло.

Потом они заметили Тангейзера. Тот отвернулся от них и пошел прочь.

– Эй! Любезный, мы преследовали этого еретика! – окликнул его один из дворян.

Само по себе обращение «любезный» не было оскорблением, но предполагало более низкое социальное положение того, кому оно адресовано. Госпитальер не отреагировал на окрик, расценивая это как акт милосердия со своей стороны. Но парочка поспешила догнать его. Юсти схватил Грегуара за локоть, и факел в его руке качнулся в сторону головы Стефано. Тангейзер подхватил факел и поднял его повыше. Оглянувшись, он увидел, что свидетелей поблизости нет.

Безрассудная парочка преградила ему путь, по-прежнему держа оружие на плече, словно подчиняясь требованиям моды.

– Это был наш еретик, – произнес тот из них, что был поменьше ростом.

Матиас остановился в пределах досягаемости рапир – они все равно будут бесполезны, если он решит атаковать. Оба молодых незнакомца поморщились, но у них хватило гордости и глупости, чтобы не отступить. Их лица были лицами людей, считавших, что мир должен склониться перед их желаниями – потому что так было всегда. Эти юноши привыкли приказывать, но не умели командовать. Их отцы нанимали дорогих итальянских учителей фехтования, но драться эти двое тоже не умели. Преследование и убийство протестантов казалось им увлекательной забавой.

Правда, в тоне второго дворянина, ростом повыше, уже не было дерзости:

– Мы получили его имя и адрес из королевского списка. Это виконт…

– Еще одно оскорбление, – сказал Тангейзер, – и вам представится возможность спросить виконта, как ему удалось убежать от вас в одной туфле.

– Оскорбление? – Низкорослый вдруг умолк на полуслове и сглотнул. Он смотрел в глаза госпитальера, не понимая, что смотрит в глаза собственной смерти. – Еретик украл кинжал Квентина.

Юноша указал на пустые ножны на поясе своего товарища. Квентин с готовностью повернулся, чтобы продемонстрировать их. Ножны были инкрустированы эмалью, серебром и ляпис-лазурью.

– Он был хитрым и проворным, этот парень. Застал нас врасплох…

– Мы хотим вернуть кинжал.

– Вы не исполнили свой долг. Кинжал – расплата за это, – заявил Матиас.

– Теперь вы его украли, – не сдавался невысокий дворянин.

– Для его возвращения было достаточно хороших манер. Увы, возможность упущена.

– Вы украли и золото.

– Прочь с дороги.

Квентин отскочил в сторону, но инстинкты второго юноши еще спали.

– Кто вы? Англичанин? Поляк? – поинтересовался он.

– Этьен, он мальтийский рыцарь, – объяснил Квентин. – Посмотри на его шрамы…

– Что ж, пусть мы не выполнили свой долг, но скажите, рыцарь, – вы-то что тут делаете?

– У меня настроение убивать, – усмехнулся иоаннит. – Не задерживайте меня.

– Это очень ценный кинжал, – сказал Квентин. – Подарок моему недавно умершему отцу, правда, я не помню от кого. У него было много кинжалов, на все случаи жизни, но он не был настолько вульгарен, чтобы пользоваться ими. А золото тоже не наше, но оно нам нужно. Отдайте кинжал и кошелек, и мы больше не будем вас задерживать…

– Перестань болтать, Квентин. – Этьен указал на Юсти. – А кто этот парень в черной одежде и с белым от страха лицом? Как тебя зовут, мальчик? Ты можешь прочесть «Аве Мария»?

– Убирайся, приятель, пока цел, – сказал Тангейзер.

Этьен снял рапиру с плеча:

– Я не боюсь какого-то вора.

Госпитальер не сомневался, что юноша лишь изображает из себя храбреца, чтобы получить желаемое, – вероятно, этот прием он отточил в спорах с матерью. Но во время массовой резни опасно разгуливать по улицам при оружии.

Матиас ткнул факелом Этьену в лицо и шагнул влево, одновременно вытаскивая из-за пояса кинжал, ставший предметом спора. Крик Этьена заглушило пламя. Вдохнув, он втянул в себя струйки огня. Горящая смола потекла у него по подбородку, воспламенив кафтан на груди. Молодой человек выронил рапиру и схватился за факел. Тангейзер позволил ему взять факел и ударил кинжалом в шею, повернув внутреннюю сторону лезвия вниз, чтобы на него можно было надавить. Кинжал оказался таким острым, что вошел в тело юноши по самую рукоять. Этьен вскрикнул, захлебываясь кровью. Его ладонь метнулась к кинжалу, пронзившему пищевод. Тангейзер сбил с него шапку и ухватил за волосы, не давая упасть.

– Твой отец разбирался в оружии, – сказал он Квентину.

– Он был знатоком, – в ужасе согласился тот.

Тангейзер надавил на кинжал, и лезвие вспороло горло, разрезав трахею. Струя крови хлынула на грудь Этьена, унося с собой его жизнь и все его мечты о мужественности. Факел упал на землю. Квентин замер, пораженный картиной, которую считал немыслимой, – это был мир, в котором он сам и его титулы ничего не значили, а стоили и того меньше. Он не шевелился и не издал ни звука.

– Отдай свой меч и ремень этому парню, – приказал ему Матиас, указывая на своего лакея. – Быстро.

Юноша отстегнул меч и протянул его Грегуару. Кривая улыбка на его лице должна была означать покорность. Госпитальер шагнул к нему и вонзил кинжал под ключицу, проткнув сердце. Когда колени Квентина подогнулись, Тангейзер взял его за горло и толкнул назад. Потом он вытер кровь с бороздок на лезвии.

– Грегуар, дай мне ножны от кинжала, – потребовал он. – А меч оставь здесь.

– Вы не дали им шансов, – охнул Юсти.

– Я дал им больше шансов, чем они дали бы тебе.

Рискуя еще раз потянуть спину, мальтийский рыцарь нагнулся и сорвал белые матерчатые кресты с шапок убитых. Затем он поднял факел и протянул кресты мальчикам.

– Прикрепите их на груди – это знак того, что вы слуги Папы. А ты, Юсти, попроси Грегуара научить тебя читать «Аве Мария». Его латынь превосходна.

Ни один из убитых юношей не взял с собой кошелек на ночную охоту – это было их единственное разумное, хотя и разочаровавшее Тангейзера решение. Он взял у Грегуара богато украшенные ножны, вложил в них кинжал и снова сунул за пояс сзади, после чего обратился к Стефано на итальянском:

– Ты теперь мой сообщник.

– В чем, сударь? – отозвался тот. – В том, что два дворянина погибли во время погони за опасным преступником?

– Ты только что удвоил вес причитающегося тебе золота, – кивнул иоаннит. – А вы, ребята, не отставайте.

Граф де Ла Пенотье и его спутники добрались до перекрестка, где облачка порохового дыма неподвижно висели в горячем воздухе, а запах был резким, словно вонь серы. Трупов здесь валялось еще больше. Дюжину испуганных пленников выстроили, угрожая остриями копий, перед шеренгой аркебузиров, численностью вдвое больше. Солдаты раздули запалы, проверили заряды, а потом, по команде, прицелились и выстрелили. Гугеноты были буквально сметены градом свинца: некоторые из них стояли так близко от ружей, что у них загорелись волосы. Не все умерли от пуль, и несколько человек продолжали жалобно взывать к Богу, пока швейцарские гвардейцы не прошлись среди них, прикончив раненых мечами – так садовник срубает сорняки.

Из окон выбрасывали трупы, криками предупреждая тех, кто стоял внизу. Повсюду стражники при свете факелов и под охраной вооруженных мушкетами товарищей стаскивали мертвые тела в громадные кровавые кучи, а некоторые использовали для этой работы веревки и лошадей. Сапоги, копыта, тела скользили по загустевшей крови, смешивая ее с грязью улицы в жуткую, зловонную массу, растекавшуюся во все стороны. Оставалось еще несколько «зайцев», которых следовало вспугнуть и затравить, чтобы потом пустить в дело опилки, но в целом грязная работа, похоже, была закончена.

Тем не менее над городом разносился набат.

Матиас обратился к болтавшемуся без дела гвардейцу:

– Солдат, беги в церковь и заставь этот колокол умолкнуть. Капрал? – Он оглянулся на Стефано, и тот подтвердил его приказ:

– Делай то, что говорит его светлость, и поторопись.

По мере приближения к особняку Бетизи становилось ясно, что многие дворяне из числа гугенотов перед смертью оказали вооруженное сопротивление, вероятно, в попытке защитить адмирала Колиньи. Среди мертвых попадались люди с крестами на шапках и белыми повязками на рукавах. Многие католики были ранены – они лежали на расстеленных плащах или медленно шли, опирались на друзей. Смерть Этьена и Квентина никого не удивит. Тангейзер ускорил шаг. Среди всеобщего оцепенения и растерянности, неизбежно сопровождающих любое убийство, никто не обращал на него внимания.

Всадники в начале улицы пришли в движение. Все, кто оказался у них на пути, торопились освободить дорогу, и Матиас отвел своих спутников в сторону. Все всадники были богато одеты и превосходно экипированы, а лошади у них были одними из лучших в стране. Даже при тусклом свете факелов шкуры мускулистых животных переливались, словно шелк, а их копыта высоко взлетали над грязью. Тангейзер редко кому-то завидовал, но теперь ему захотелось иметь такого же коня. Во главе колонны скакал дворянин возрастом не старше Этьена – но большей разницы в характерах трудно было представить. Голос его звучал громко и властно:

– Помните, это приказ короля!

Иоаннит понял, что это Генрих, герцог де Гиз, предводитель католической лиги Парижа и начальник этих ночных убийц. Гиз сражался при Сен-Дени, Жарнаке и Монкотуре и даже дрался против турок в Венгрии. Наверное, именно по этой причине при виде мальтийского креста на груди Матиаса он придержал лошадь и отсалютовал ему, не слезая с седла. Тангейзер ответил на приветствие. Их взгляды встретились, и Гиз улыбнулся, опьяненный кровью и успехом. У госпитальера не было причин улыбаться ему в ответ. Когда Гиз проехал мимо, некоторые из его спутников тоже отсалютовали мальтийцу. На перекрестке всадники повернули к реке. Когда последний из них скрылся из виду, колокол на ближайшей церкви умолк. Другие – далекие – колокола продолжали звонить, однако в первый момент всем показалось, что наступила полная тишина.

– Как называется эта проклятая церковь? – спросил Тангейзер.

– Сен-Жермен-л’Осеруа, – ответил Стефано. – А вот и особняк Бетизи.

Вопреки ожиданиям Матиаса, дом с узким фасадом и двор оказались довольно скромными. Окна второго этажа были распахнуты настежь. У ворот и во дворе толпились вооруженные люди. В сточной канаве под окном лежало окровавленное тело старика в ночной рубашке. Один из дворян, опираясь на рукоять меча, пнул мертвеца, второй последовал его примеру. Оба засмеялись. Иоаннит понял, кто этот старик. Третий убийца, желая перещеголять товарищей, стал мочиться на останки Гаспара де Колиньи.

Адмирал Колиньи приехал, чтобы спровоцировать войну, и смерть его была глупой. Тем не менее он был храбрым солдатом, и увиденное совсем не понравилось Тангейзеру. Шагнув к дому, он схватил одну из прислоненных к стене коротких пик и ударил нечестивца в основание черепа тупым концом, окованным железом. Тот упал к ногам товарищей, которые тут же перестали смеяться, и замер неподвижно в луже собственной мочи. Госпитальер посмотрел на них, но они отвели взгляды. Тогда он поставил пику на место, склонился к своим юным спутникам и взял их за плечи.

– Стефано – наш Геркулес, – сказал он. – А вы, ребята, проявили себя отважными, стойкими и преданными товарищами.

У Грегуара отвисла челюсть, и его господин заставил себя улыбнуться. Юсти опустил взгляд.

– Мы достигли цели, но впереди еще есть другие опасности, – продолжил Матиас. – Юсти, господин Паре, возможно, не испытывает желания помогать таким, как мы, и ты, как единоверец, поможешь мне его убедить. Грегуар, здесь есть конюшни, клиенты которых уже никогда не вернутся за своими лошадьми, а я устал месить ногами дерьмо. Иди и найди мне самую лучшую лошадь в округе.

Глава 8

Горящие собаки

Известие о том, что ее дом может подвергнуться нападению, вызвало у Симоны д’Обре странную реакцию: она сидела на кровати в ночной рубашке, вперив взгляд в темноту, словно вдруг лишилась разума. После рождения детей эта женщина располнела, но ее пухлое лицо не утратило красоты. Когда Карла предложила ей одеться и вместе разбудить детей, Симона, казалось, ее не слышала. Госпожа д’Обре была моложе Карлы – ей исполнилось двадцать девять лет – и всегда проявляла себя умной и предприимчивой женщиной, но страх способен парализовать даже самый сильный разум, как мужской, так и женский. Вероятно, бедняжка вспоминала своего мужа, Роже, растерзанного толпой во время предыдущих погромов меньше года назад, когда случился мятеж в Гастине. Карла не стала давить на нее.

– Пойду разбужу детей, – сказала она, положив одежду Симоны на кровать, – а потом помогу вам уложить волосы.

Когда графиня де Ла Пенотье была уже на пороге, хозяйка дома вдруг заговорила:

– Если мы не готовы страдать на кресте, значит, мы предаем свою веру и надежду на спасение души. Эти страдания посланы Богом для испытания нашей веры.

Карла поняла, что Симона повторяет слова мужа. Но в голосе женщины слышались лишь отчаяние и признание поражения. Вступать с ней в богословский спор не было никакого смысла, и итальянка молча вышла из комнаты. Сердце у нее учащенно билось, а желудок выворачивало наизнанку. Она подумала о Матиасе и о его силе, вновь пожалев, что его нет рядом. Ей с трудом удалось подняться по лестнице с подсвечником в руке: на нее навалилась усталость, а ребенок в животе казался неимоверно тяжелым. Карла разбудила экономку Денизу, бедную родственницу Симоны, и ее мужа Дидье, которые спали в комнатушке под крышей. Потом она подняла детей д’Обре. Те сидели в своих кроватях, недоуменно моргая. Младшая, шестилетняя Антуанетта, попросила воды.

– Еще темно, – сказал старший из детей, двенадцатилетний Мартин.

Карла заставила себя улыбнуться:

– Мартин, ты главный мужчина в доме. Ты должен проследить, чтобы все полностью оделись, и как можно быстрее.

– Почему? – спросила Шарите.

– Делайте, что говорит ваш старший брат, а потом спускайтесь в гостиную, – велела итальянка. – Там мы с мамой вам все объясним.

– А умываться надо? – спросил Мартин.

– Нет, – ответила Карла. – Просто оденьтесь. И обуйте крепкие башмаки.

Потом она вернулась к себе в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней, пытаясь отдышаться. Отчаяние Симоны проникло и в ее сердце: это чувство отравляло еще сильнее, чем страх. Прижав ладони к животу, графиня почувствовала под ними ребенка.

Ее тело окружало его, ее воды омывали его. Матиас предполагал – хотя всегда подчеркивал, что это лишь предположение, основанное на алхимической возможности, а не уверенность, – что все происходящее с ней передается развивающемуся внутри нее существу, потому что ребенок является частью ее самой и связан с ней неразрывными нитями. Помня об этом, Карла на протяжении всей беременности старалась делить с будущим малышом самые радостные и возвышенные чувства: любовь к Матиасу, увлечение лошадьми и наслаждение природой, радость верховых прогулок и даже самые чудесные сны. Путешествие в Париж отчасти объяснялось тем, что она хотела привить ребенку любовь к приключениям. И теперь, в эти важные для него минуты, перед самым появлением на свет, мать не собиралась потчевать своего сына или дочь страхом и отчаянием.

Осада Мальты научила графиню, что надежда и вера в Бога способны победить даже самое глубокое отчаяние, а когда и эти чувства исчерпаны, остается последнее прибежище – вызов судьбе. Она снова подумала о муже. Нужно было ей проявить больше терпения. Не следовало уезжать, поддавшись капризу. Женщина представила, как Матиас смеется и говорит, что другого от нее и не ожидал, представила его лицо и почувствовала, что у нее разрывается сердце.

С улицы донесся какой-то звук, и Карла подошла к окну. Двенадцать вооруженных людей промаршировали в сторону Гревской площади, на юг. У одного из них был барабан, у другого – флаг, однако они не умели ходить строем и были одеты не в мундиры. У каждого на рукаве белела повязка, а шляпу украшал белый крест.

Карла перегнулась через подоконник.

– Месье? – позвала она. – Будьте добры, выслушайте меня!

– Это дом гугенотов, – сказал один из этой странной группы.

– Помнишь Роже д’Обре? – откликнулся другой.

– Помню. Настоящий ублюдок.

Их командир поднял голову, но не остановился.

– Оставайтесь внутри, – бросил он.

– Нас угрожает ограбить и убить банда преступников… – начала было объяснять ему итальянка.

– Гугеноты взбунтовались. Мы, городская милиция, призваны их остановить, – отмахнулся от нее командир.

– Они пытались убить короля! – подхватил еще один из его подчиненных.

– Боже, храни его величество! – раздался нестройный хор голосов.

– Я не гугенотка. – Слова застряли в горле Карлы. – Я католичка, дворянка, и мне угрожает опасность. И здесь дети!

– Оставайтесь в доме, – повторил предводитель отряда милиции. – Это самое надежное укрытие.

– Но нам угрожает опасность!

Ребенок в животе графини повернулся. Ее охватила волна гнева, и пламя свечи в ее руке задрожало.

– Прошу вас. Неужели никто из вас, храбрецов, не останется, чтобы защитить меня?! – крикнула женщина.

Отряд милиции молча промаршировал дальше. Когда свет факелов растворился во тьме, Карла заметила какие-то фигуры, перемещавшиеся на противоположной стороне улицы. Залаяла собака. Ей ответила другая, затем третья. Итальянка могла поклясться, что слышала, как кто-то выругался. А может, ей это и показалось. Она закрыла окно. Пальцы стиснули маленькое золотое распятие, висевшее у нее на шее.

Особняк невозможно защитить от решительно настроенных захватчиков. Новые дома совсем не похожи на крепости в миниатюре, которые строили раньше. Слишком много окон, предназначенных для того, чтобы впускать внутрь свет, а не сдерживать грабителей. На улицах трех женщин, четырех детей и слугу просто разорвут на части. Эстель сказала, что они пришли за Карлой, женщиной с юга. Может, ее присутствие подвергает опасности всю семью? Может, нужно бежать из дома с Алтаном Савасом, как он и предлагал? Тампль находится всего в четверти часа ходьбы отсюда – даже в ее состоянии. Но сможет ли она бросить Симону и детей на произвол судьбы? Во время осады Мальты Карла де Ла Пенотье поняла, что такое верность. Но если для того, чтобы спасти своего ребенка, нужно бросить Симону с детьми, она это сделает. Позволит им всем умереть.

Итальянка благодарила Бога, что с ней нет Орланду, хотя и очень желала, чтобы рядом был Матиас.

На мгновение она почувствовала себя совершенно беспомощной. Внезапно ее охватило желание не сопротивляться, отказаться от борьбы, сдаться на милость неизвестному врагу. Эта мысль принесла облегчение. Но Карла вдруг вспомнила овцу, на которую набросилась одна из ее собак. Овца покорно стояла, пока пес рвал ее горло, и не делала даже попытки убежать или увернуться от острых зубов. Когда собака на секунду прервалась, подавившись шерстью, овца застыла неподвижно, дрожа всем телом и ожидая, когда возобновятся ее мучения. Эта картина парализующего ужаса оставила в душе у графини неприятный осадок. Она не испытывала жалости к овце – только отвращение. Это покорное и глупое животное заслуживало смерти. А Симона, сидевшая в своей спальне этажом ниже, пребывала в таком же состоянии, как та овца.

Собака тогда передушила еще дюжину овец, и хозяйка не смогла ее остановить.

Но теперь нужно было действовать.

Вернувшись в комнату к детям, Карла нашла их полуодетыми: малыши ссорились между собой. Она снова приказала им спускаться. Антуанетта, оставшаяся в ночной рубашке, заплакала, и Шарите взяла ее за руку.

– Немедленно в гостиную! – топнула ногой итальянка. – Плакать можешь там.

В гостиной все еще стояли музыкальные инструменты, оставшиеся после репетиции. У Карлы не было никакого плана, но инструменты подсказали, как занять детей и призвать их к порядку.

– Все садятся и настраивают инструменты. Люсьен, найди камертон.

– Но еще темно! – захныкал Люсьен. – И я есть хочу.

– Мартин, я назначаю тебя главным, – не обращая на его нытье внимания, графиня вновь обратилась к старшему из детей. – Если к моему возвращению вы не будете готовы, пеняйте на себя.

На этом же этаже находилась спальня хозяйки. Карла заглянула, чтобы посмотреть, как там Симона: та не двинулась с места, а одежда по-прежнему лежала рядом с ней на кровати. Но она, по крайней мере, не впала в истерику. Итальянка оставила ее и нашла Денизу и Дидье, которые к тому времени тоже спустились вниз. Если придется принять бой, оба станут лишь обузой. Не стоило их будить. Послышался звук камертона, а за ним – нерешительные команды Мартина и вибрация жильных струн.

– Дениза, приготовь детям какой-нибудь завтрак, – приказала Карла. – А мы с Дидье попробуем помочь Алтану Савасу. Мадам нездоровится. Слушайтесь меня.

Растерянные слуги спустились вслед за ней по главной лестнице – упоминание об Алтане Савасе лишь усилило их страх. Карла не стала ничего объяснять им, потому что просто не знала, что сказать. Из холла у ведущей во двор двери доносились разнообразные звуки: грохот, удары, уханье… Но это были не звуки битвы. Алтан устанавливал разнообразные клинья и подпорки для замков и засовов, материалом для которых, по всей видимости, служили оторванные от пола доски – прямо за дверью в полу образовалась дыра. В отличие от Карлы бывший янычар оставался равнодушным к учиненному им разгрому. Он взглянул на Дидье так, словно тот был женщиной – или еще хуже. Потом серб вывел свою госпожу в холл перед парадной дверью и лестницей, показал на ее свечу и взмахнул руками:

– Свечи. Сюда. Много-много. Свет.

– Дидье! – позвала Карла. – Скажи Денизе, чтобы забыла о еде. Вы оба, принесите сюда все свечи и лампы, что есть в доме, и зажгите их.

Савас указал пальцем на дверь:

– Плохие люди идут. Здесь. Да.

– Я понимаю, что мы не сможем их остановить, – сказала графиня. У нее уже созрел план действий, но неожиданно для себя она спросила: – Скажи, мы сумеем уйти отсюда, только ты и я? – Она пошевелила пальцами, имитируя идущего человека, ткнула пальцем сначала себе в грудь, а потом в телохранителя.

Алтан кивнул:

– Да. Вы хотите?

Карла не ответила. Сверху до нее доносилось треньканье струн и сонные голоса.

Она молча покачала головой.

Савас указал на дверь в сад:

– Они хотят идти туда. Чтобы другие не видели. – Он отодвинул засов парадной двери, оставив только запертый замок. – Но мы заставим их идти сюда. – Серб обвел рукой холл, кивнул в сторону лестницы и показал, как натягивает тетиву лука и выпускает стрелу. – Когда много мертвых, они уйдут.

Итальянка поняла его план. Заставить бандитов прорываться через парадную дверь, с Рю-дю-Тампль, где есть шанс, что их кто-то увидит и позовет на помощь. Затем превратить холл первого этажа в зону обстрела, защищая лестницу с площадки второго этажа перед гостиной и спальней хозяйки. Если погибнет достаточно много врагов, если цена для них окажется слишком высокой – а Карла не сомневалась, что ее слуга сумеет постоять за себя, – остальные отступят.

Женщина почувствовала, как в ее сердце снова затеплилась надежда.

– Да, да. Хорошо, – закивала она. – Матиас был бы доволен.

Дидье принес пару канделябров, а Дениза зажгла все лампы. Наверху смычки с явной неохотой скользили по струнам.

– Мне идти туда? – Карла указала наверх.

Алтан пожал плечами, потом кивнул:

– Одна свеча. Не больше.

Карла села, прижав свою виолу да гамба к животу. Поза была неудобной, но ей кое-как удалось приспособиться. Она понимала, что когда играет на инструменте, вибрации передаются внутрь тела и музыка заполняет весь доступный ребенку мир. Графиня играла ему с самого начала беременности и знала, что малышу это нравится. Музыка питала его так же, как кровь матери.

Итальянка играла и для своего умершего ребенка, Борса, пока он развивался у нее внутри. Даже теперь ее успокаивала мысль, что вся его жизнь была наполнена чистейшей красотой. А если – как утверждал Матиас, пересказывая теорию Петруса Грубениуса, – в утробе матери нет времени, а есть только состояние «Before Time», вневременья, то Борс слушал ее музыку через ту самую вечность, которая существовала до сотворения мира. Карла взяла смычок и посмотрела на детей Симоны. В полутьме их глаза были широко раскрыты, и она не могла с уверенностью сказать, боятся они или нет.

– Мы не играли для королевы, но будем играть для вашей мамы, – сказала она.

По знаку графини они заиграли пьесу, которую она сочинила специально для бракосочетания Генриха Наваррского и Маргариты. Рондо на четыре голоса – вокальная партия в исполнении Мартина и три инструментальные. Антуанетта играла на блок-флейте и все время импровизировала, хотя катастрофы при этом – благодаря суровым взглядам Карлы – случались редко.

Раньше графиня де Ла Пенотье во время репетиций старательно добивалась слаженного звучания. Но сегодня утром она играла для себя и своего ребенка. Карла закрыла глаза. Если ее сыну или дочери вообще не суждено появиться на свет, если этому малышу ничего не суждено узнать, кроме вечности, то она попытается сделать все возможное, чтобы наполнить эту вечность красотой, а не страхом. Музыка – дерево инструментов, свитые из жил струны, кожа ее пальцев – переносила ее в тот, бесконечно далекий, мир до начала времен.

Если они с ребенком умрут вместе, то соединятся в другом мире за границей времени. Итальянка подумала о муже, душа которого была почти такой же большой, как вечность, – как и всякая праведная душа, заметил бы сам Матиас. Эта душа сможет объять все, в том числе и утрату. Карла жалела, что заставит его так страдать, но знала, что ее любимый выдержит это, а потом воссоединится с ними – в этом она была уверена, потому что не могла представить себе рай, который его отвергнет. Ребенок был с ними, здесь и сейчас. Они играли втроем. Карла почему-то не сомневалась, что еще не родившийся малыш знает своего отца и через нее чувствует его присутствие.

Когда слова застряли у Мартина в горле, ее рука не дрогнула.

Когда Антуанетта опустила флейту, она и бровью не повела.

Когда Люсьен и Шарите перестали играть, она продолжила музицировать одна.

Когда во всем доме стали биться стекла, Карла не открыла глаза и не пропустила ни ноты. Она играла, передавая свою любовь ребенку, и он слушал ее.

Пусть смерть подхватит их песню, если уж так суждено.

Они умрут среди любви и музыки.

Графиня играла до тех пор, пока Алтан не вырвал виолу де гамба у нее из рук, и не открывала глаз, пока он не поднял ее и не вывел из гостиной.

Большое окно над парадной дверью, освещавшее коридор, было разбито – из рамы торчали лишь острые осколки, похожие на зубья пилы. На каменных плитках коридора среди сверкающих осколков стекла и перевернутых свечей валялись камни и свинцовые шары. У подножья лестницы парадная дверь вздрагивала от ударов снаружи, попеременно по верхней и нижней петле. Две кувалды. Дверь была прочной, но самое слабое место любой двери – это петли, которые теперь гремели и выворачивались на поскрипывающих болтах. Стекла в других окнах дома лопались с такой яростью, словно, выполнив свое предназначение, стремились освободиться от объятий рам. Среди шума, наполнившего гостиную, Карла различила странный вой, похожий на звериный, и проклятия.

Руки у Саваса были необыкновенно сильными. Его пальцы больно сжимали плечо женщины.

– Уходим, сейчас! – крикнул он ей на ухо.

Не спрашивая, почему изменился план, она стала спускаться по лестнице вслед за ним. На плече бывший янычар нес турецкий лук. В руке у него был короткий тяжелый меч «мессер», который он предпочитал всем остальным, а за поясом – кинжал. Карла почувствовала, как кто-то взял ее за руку. Антуанетта. Итальянка сжала пальцы и потянула девочку за собой.

На середине лестницы они замерли, услышав жуткий вопль, словно исторгнутый возмущенной душой всех живых существ. Сквозь раму с осколками стекла над их головами влетела огненная дуга, словно дыра в окне была входом в еще более мрачный и злобный ад, чем тот, о котором говорили пророки. Это была объятая пламенем собака.

Антуанетта закричала. Карла тоже – впервые за всю ночь.

Она заслонила собой девочку и попятилась. Алтан мечом прямо в полете достал несчастное животное, объятое пламенем от головы до хвоста. Удар пришелся по туловищу собаки и отбросил ее на каменный пол – обезумевшую, дымящуюся и окровавленную, с щелкающими челюстями, выпученными глазами и дергающимися под горящей шкурой мышцами. Скользя по звякающим осколкам стекла, собака потрусила по коридору.

В окно влетела вторая собака, и итальянка отступила еще на шаг.

Она почувствовала запах сосновой смолы, которой было обмазано несчастное животное. От запаха горящей плоти и шерсти к горлу подступила тошнота. Карла чувствовала, как пальцы Антуанетты вцепились ей в юбку, слышала всхлипывания девочки. Когда вторая собака поднялась на ноги, из дальнего конца коридора к ней вернулась первая – она металась, охваченная болью и паникой, полыхая огнем и издавая жалобный вой, слушать который было невыносимо. Столкнувшись, собаки оскалились друг на друга, словно собираясь затеять драку, но затем вместе бросились вверх по лестнице. Алтан Савас ударом ноги отбросил их, не обращая внимания на горящую смолу, которая попала на его сапоги, и раскинул руки, защищая Карлу и Антуанетту.

Горящие собаки бросились в заполненную людьми гостиную. Серб оттеснил Карлу в относительно безопасный угол вестибюля. Она тяжело дышала, ловя ртом пропитанный едким дымом воздух.

Появились еще собаки.

Уже не горящие, но в такой же панике и, вероятно, еще более злые. Их бросали через окна первого этажа с улицы и со двора. Шесть? Восемь? Это были беспородные дворняги, небольшие по размерам, но злобные. Они в панике метались по вестибюлю, натыкаясь друг на друга, и громко лаяли от растерянности и страха. Из гостиной наверху послышались голоса – крики ужаса, мольбы, молитвы. Собаки толкали людей, а люди собак в объятия страха, доходящего до безумия.

Перед этим безумием не устоял даже Савас. Голова его дергалась, глаза блестели – он словно ждал, что новые демоны начнут выпрыгивать прямо из стен.

Карла дала ему пощечину. Впечатление было такое, будто ее рука ударилась о круп лошади, но Алтан заморгал и пришел в себя:

– Спасибо, мадам.

Он встал рядом с дверью, наблюдая, как поддаются петли. Из гостиной наверху снова послышались отчаянные крики. Внезапно – Карла даже вздрогнула от неожиданности – дверь провалилась внутрь и рухнула на пол. Человек, нанесший последний удар кувалдой, потерял равновесие и по инерции шагнул в дом.

– Аллаху акбар!

Алтан Савас ударил его мечом в основание шеи и мог бы отрубить голову, но сдержал свою руку, чтобы направить брызнувшую кровь на второго человека с кувалдой. За секунду серб шесть раз вонзил в него меч и кинжал – в живот, грудь, горло, – а затем отступил, окинув взглядом улицу. В засохшей грязи лежали три пронзенных стрелами тела. Один из нападавших был еще жив: он стонал, прижимая ладони к окровавленному животу. Наверное, Алтан подстрелил их из окон, пока Карла играла. Что-то просвистело мимо, ударилось о стену и покатилось по полу вестибюля, но выстрела женщина не слышала.

Ее защитник воткнул меч в дверной косяк, сунул за пояс кинжал, снял с плеча лук, вставил стрелу и натянул тетиву – движения его были такими же быстрыми и точными, как движения пальцев Карлы, прижимавших струны к ладам инструмента. На той стороне улицы она заметила человека, взмахнувшего пращой. Итальянка отпрянула и прижалась лицом к стене. Снова послышался свист, а потом удар камня. Алтан Савас нырнул в дверной проем, лук в его руках изогнулся, и стрела нашла цель. Бывший янычар спустил тетиву при помощи костяного кольца на большом пальце руки, и Карла, не в силах побороть любопытство, выглянула за дверь.

Пращник стоял на коленях, подняв руки к груди, из которой хлестала кровь, словно вино из вспоротого меха. Стрела дрожала в балке дома в десяти футах за его спиной. Потом он упал лицом вниз и больше не шевелился.

Алтан достал новую стрелу и снова натянул лук, целясь в мишень, которую Карла не видела. В последний момент он резко повернулся, и графиня отпрянула, увидев перед собой широкий наконечник стрелы. Савас поднял лук – так что стрела описала дугу над ее головой, – а затем снова опустил его. Вернее, попытался опустить.

Возможно, именно это движение стоило ему жизни.

Карла услышала сзади звон разбитого стекла, а потом ее оглушил пистолетный выстрел.

Пламя и пороховой дым ударили прямо в лицо ее верному слуге.

Он упал навзничь. Стрела исчезла у нее за спиной. Громадная фигура метнулась мимо Карлы к Савасу и вскочила на него верхом, нож замелькал в воздухе, снова и снова поднимаясь и опускаясь, словно убийца сражался с каким-то бессмертным мифическим существом. Но это было лишним – по тому, как упал Алтан, его госпожа поняла, что он умер мгновенно, лишь только в него попала пуля. Звон у нее в ушах стих. Огромные плечи нападавшего замерли. Он встал и посмотрел на свою жертву:

– Проклятье. Все равно он едва меня не убил.

Такого низкого – несмотря на проступавший в нем шок – голоса Карла не слышала никогда в жизни.

Убийца стоял к ней спиной, не оборачиваясь.

Внезапно графиня поняла: впечатление, что перед ней был гигант, создавали только его голова и плечи. Король воров Гриманд был среднего роста, ниже Матиаса, с нижней частью тела обычных размеров. Но голова и плечи словно принадлежали человеку вдвое крупнее. Казалось, этот человек может опрокинуться в любую секунду. Он выглянул в парадную дверь, по-прежнему не поворачиваясь к Карле, и она увидела его огромную нижнюю челюсть. В ухе у него блестело массивное золотое кольцо – то ли проявление тщеславия, то ли вызов. Две обезумевшие собаки, скользя лапами по густеющей крови и скалясь друг на друга, вились у его ног в отчаянной попытке спрятаться от ужаса женщин, криков детей, звона разбитого стекла и запаха паленой шерсти. Гриманд взмахнул двуствольным пистолетом, из которого еще шел дым, и громко крикнул в темноту ночи:

– Турок мертв! Мы вошли. Все сюда, вместе с тележками! – Он опустил взгляд на убитого Саваса и негромко пробормотал: – Если у нас хватит людей, чтобы их тащить. – Потом грабитель снова закричал: – Я хочу убраться отсюда до рассвета!

Он сунул окровавленный нож за пояс сзади, опять посмотрел на Алтана и покачал головой, словно все еще не верил своей удаче. Затем король Кокейна убрал пистолет, наклонился и сдернул костяное кольцо с большого пальца Алтана. С любопытством повертев его в руке, он попытался надеть, но кольцо оказалось мало. Тогда убийца надел его на мизинец и, по-видимому, остался доволен трофеем. После этого он наконец повернулся к Карле:

– Шесть. Шесть моих молодых львов убиты.

Итальянка окончательно убедилась, что именно этого человека видела вместе с Эстель и Гоббо из окна своей спальни. Лицо его не было деформировано, однако нос, губы, высокие скулы и брови были такими громадными, разросшимися, что производили гротескное впечатление. Глаза Гриманда были темными и глубоко посаженными. Но самым странным в его облике было сходство с гигантским ребенком. Младенцем. Возможно, виной всему была непропорционально большая голова, а возможно, что-то другое, таившееся в его душе. Он впервые посмотрел на Карлу, и в его глазах неожиданно – как для него самого, так и для нее – вспыхнули какие-то чувства.

Графиня вспомнила правило, которому ее учил Матиас и принять которое было так трудно. Тот, кто выглядит слабым, навлекает на себя судьбу слабого – без всякой жалости быть раздавленным сильным. Поэтому итальянка приказала себе не обращать внимания на кровь, приклеивавшую ее туфли к каменному полу, на едкий дым, вой собак и крики людей, и набрала полную грудь воздуха.

– Месье Гриманд, мне жаль, что он не убил больше, – сказала она громко.

Рот грабителя приоткрылся, но ответа не последовало.

– Я Карла, которую вы называете женщиной с юга, – добавила женщина.

Инфант Кокейна, похоже, подыскивал подходящие для ответа слова. Не найдя их, он хмуро посмотрел на Саваса:

– А кем был этот турок?

– Алтан был моим защитником, товарищем по оружию моего мужа – в обоих отношениях настоящим мужчиной.

– В таком случае хорошо, что он был один. А где же ваш храбрый муж?

– Это мое дело.

Времени на объяснения не было. Человека, у которого есть тайна, сложнее убить. Пусть любопытство этого гиганта отсрочит решение ее судьбы. Пусть он задумается, с какой женщиной ему приходится иметь дело. Карла опять вспомнила наставления Матиаса. Если она уже потеряла все, вернуть это можно только с помощью самой дерзкой игры.

– Кольцо на большом пальце служит не для украшения, – объяснила женщина. – С его помощью натягивают тетиву лука, хотя не каждый может похвастаться нужной для этого силой.

Король воров наклонился, высвободил лук из пальцев серба, поднял его и что-то пробормотал. По тому, как он держал оружие, Карла поняла, что он не умеет обращаться с луком, но у него хватило ума не поддаваться на провокацию. Убийца закинул лук на плечо и ухмыльнулся:

– Я отдаю должное дерзости дамы с юга.

Графиня почувствовала, как зашевелился ребенок. Чистая жизнь, еще не испорченная, не осознанная, еще пребывающая в вечности, не подозревающая о том, что находится на краю пропасти и вот-вот низвергнется в нее. Снова начались схватки. Карла призвала на помощь всю свою волю – ведь это нужно ее малышу!

– Вашу руку, месье, если не возражаете, – сказала она и вышла на свет. Глаза Гриманда широко распахнулись.

– Будь я проклят, – пробормотал он. – Да вы на сносях!

Итальянка – хотя в этом не было необходимости – взяла ошеломленного мужчину под руку и оперлась на него. В его громадной ладони мог поместиться целый галлон груш. От гиганта исходил какой-то странный запах – Карла даже не знала, с чем его сравнить. Кожа на его лице была ровной, но грубой и покрытой слоем липкого пота. Он смотрел графине в глаза, и она не отводила взгляда. В данный момент ей нужен был только один союзник, Гриманд. Если осторожными маневрами удастся навязать ему роль защитника, он действительно станет ее защищать, и чем глубже войдет в эту роль, тем сложнее ему будет отказаться от нее.

– Помогите мне выйти на улицу, – попросила Карла. – Мне нужен свежий воздух.

Она шагнула к порогу. Король воров позволил ей опереться на его руку и двинулся вместе с ней. Женщина почувствовала, что за ее юбку уцепилась Антуанетта. Так, все вместе, они и вышли из дома.

– Вы беременны, – произнес бандит, словно обдумывая неожиданно возникшее препятствие.

– Да.

Гриманд нахмурился:

– Мы собирались убить всех без исключения.

– Я не верю, что вы хотите убить меня и моего нерожденного ребенка. Зачем это вам?

Грабитель поджал свои громадные губы. Карла смотрела на него не моргая.

– Разве не вы тут командуете? – поинтересовалась она.

Чтобы скрыть смущение, мужчина отвернулся и крикнул своей худосочной и изрядно поредевшей команде:

– Сюда, сюда, мои храбрые и верные бездельники! Пора собирать посеянный урожай. Удовлетворите все свои самые тайные желания!

Перед домом собралась толпа молодых людей, стекавшихся со всех сторон, в том числе из-за особняка д’Обре. Их было человек девять, не считая мертвых, причем некоторые были слишком юны, чтобы считаться мужчинами – даже здесь. Их одежда состояла из разноцветных тряпок и шкур. Большинство были босиком, явно считая это естественным. Покрытые шрамами лица несли на себе печать жестокости и крайней бедности. Некоторые лица были обожжены, и от них исходил запах сосновой смолы и паленой шерсти. И у всех были белые повязки на одной руке. Они притащили штук шесть двухколесных тележек, таких, как у торговцев на рынке.

Вся шайка пребывала в состоянии сильного возбуждения: грабители едва сдерживали рвущуюся наружу энергию и все время хихикали, пытаясь скрыть шок, испытанный при виде убитых товарищей. Они остались живы среди разгула смерти и безжалостного огня, и теперь их обуяла жажда крови. Им хотелось грабить и сеять страх, чтобы как-то оправдать свое жалкое существование в этом мире. Сбылась их заветная мечта: приставить нож к горлу тех, кто богаче и выше их. Тем не менее они не торопились выплеснуть свою радость и ждали разрешения Гриманда.

Карле приходилось жить в военном лагере. Она знала, какие разнообразные и могучие силы требуются для того, чтобы объединить людей и заставить их идти к общей цели. Здесь единственной силой был Гриманд. Его армия представляла собой шайку оборванцев и почти не отличалась от обыкновенной толпы. Среди них был лишь один парень, кому исполнилось двадцать лет. Он единственный не улыбался. На лбу у него красовалось уродливое V-образное клеймо, которое ставят ворам. Все же остальные смотрели на своего предводителя с благоговением.

– Прикажите принести стул, – сказала итальянка и вежливо добавила: – Будьте так добры.

– Что? – переспросил Инфант.

– Стул. У меня кружится голова. И пусть принесут чашку вина. И то, и другое найдется на кухне.

– Жоко! – крикнул главарь шайки. – Стул и чашку вина из кухни!

Вор с клеймом на лбу махнул двум подросткам:

– Пепин, Биго, идем со мной!

Все трое побежали в дом и наткнулись на свору собак, слизывавших кровь с пола в вестибюле. Животные стали хватать грабителей за голые лодыжки, и младшие оборванцы рассмеялись.

Жоко презрительно ухмыльнулся, и Карла почувствовала его ненависть. Вор понимал, что она делает, и это его злило. Чем дальше Гриманд зайдет в ее поддержке, тем труднее ему будет отказаться от этой роли на глазах всей шайки, особенно под давлением. Если уж делать на это ставку, значит, ставить нужно все, что у нее есть. Вскинув бровь, графиня насмешливо посмотрела на заклейменного молодого человека, сознательно провоцируя его. Он оскалился:

– Мы пришли сюда для того, чтобы прирезать этих свиней или чтобы угождать им?

– Свиньи готовы к бойне, потому что я убил медведя, – сказал Инфант Кокейна. – Пусть каждый займется своим делом и получит причитающуюся долю.

– Если тебя волнует ребенок, – сказал Жоко, – я могу вырезать его из живота, перед тем как мы ее убьем. Не впервой.

Со всех сторон послышались смешки и притворные вздохи, но главарь взмахом руки заставил всех умолкнуть.

– Бедный Жоко расстроен, – сказал он, – потому что убили его брата Гобера…

– Ты не видел, что они с ним сделали! – воскликнул парень с клеймом.

– Гоббо мертв, потому что не делал то, что ему приказали, – ответил Гриманд. – Если Жоко не будет исполнять приказы, он тоже будет мертв. Как и все остальные. Мы тут что, в игры играем?

Предводитель воров окинул взглядом свою шайку и развел огромными руками, как настоящий актер. Все подчиненные завороженно смотрели на него. Повернувшись, он остановил взгляд на Карле, и она поняла, что вопрос предназначался ей. Женщина ощущала исходившее от Гриманда странное очарование. Возможно, в других обстоятельствах это очарование оттолкнуло бы ее, но теперь итальянка нуждалась в нем. Она должна была принять шарм Гриманда, поскольку мужчинам очень нравится считать, что они им обладают. И это поможет ей, в свою очередь, успешно очаровать его. Карла улыбнулась.

– Может, это и впрямь игра, – продолжал король воров. – А почему бы и нет? Кто из нас не любит игру? И я больше всего. Но при всем при том мы должны понимать, что ставки высоки. И разве эти мертвые храбрецы – да принесут самые быстрые ангелы их души в объятия Господа! – не служат тому доказательством? Если это игра, то игра опасная.

– Как и всякая настоящая игра, – заметила графиня.

Главарь банды хлопнул в ладоши, словно от удовольствия. Звук получился громким, как выстрел.

– Вам должно быть стыдно перед леди Карлой. Жоко, стул. Пепин, дай стул Жоко.

Парень по имени Пепин только что пробился через свору собак со стулом в руках. За ним шел Биго с оловянной чашей. Пепин протянул стул заклейменному, но тот даже не шевельнулся. Тогда Пепин посмотрел на Гриманда. Дымящаяся собака – одна из тех, кого достал меч Алтана Саваса, с глубокой раной на туловище, – на трех ногах проковыляла через порог и прислонилась к лодыжке Жоко, словно искала утешения. Парень пнул ее в грудь. Собака упала и жалобно заскулила. Мальчишки засмеялись.

– Пепин. И ты, Биго, тоже! – махнул им Инфант.

Он взял стул своей огромной рукой и театральным жестом поставил его перед Карлой. Потом поклонился и предложил ей сесть – тоже жестом. Опустившись на стул, женщина положила одну руку на живот, а другой перекинула на грудь длинную косу.

Отвесив еще один поклон – возможно, почти насмешливый, но итальянка не смотрела ему в глаза, – главарь шайки протянул ей чашу с вином. Она осторожно взяла ее:

– Благодарю вас.

– Вы получили стул и вино. Мы можем продолжить? – поинтересовался Гриманд.

– Это бедное животное помогло вам. И заслужило нечто большее, чем жестокость, – ответила графиня.

Предводитель воров расправил широкие плечи и нахмурился:

– Ты слышал, Жоко? Мы в долгу у подыхающей собаки.

Губы вора с клеймом дрогнули. Дверь дома была открыта, но он не знал, как в нее войти.

– Я ничего не должен собаке, – буркнул он в ответ. – Зато мне должны много. И долю Гоббо тоже.

– Двойная доля? На каком основании? Или вы с Гоббо написали завещания перед тем, как уйти на войну? Как воины Давида? – съехидничал главарь.

– Какого Давида? – не понял Жоко.

– Карла, знатная дама с юга, права, – продолжил Гриманд, не отвечая ему. – Эта собака сослужила нам хорошую службу, хотя и была всего лишь грязной дворняжкой. Точно так же, как лисы помогли Самсону против филистимлян.

Кувалда просвистела в воздухе и опустилась с такой скоростью, словно весила не больше мухобойки. Она с легкостью раздробила череп собаки. После этого Гриманд вновь посмотрел на Жоко:

– Ты знаешь, кем был Самсон?

Молодой человек поморщился от умственных усилий:

– Это его Иисус воскресил из мертвых?

– Нет, нет, – покачал головой Пепин. – То был Лазарь. А Самсон вышвырнул из храма евреев, ростовщиков, а потом обрушил крышу голыми руками.

– И филистимляне распяли его рядом с Иисусом, да? – предположил Биго.

Хор голосов начал предлагать самые разнообразные версии библейских историй.

– Теперь вы видите, как этим бедным детям нужен отец, – усмехнулся главарь.

Он обхватил свободной рукой боек кувалды и ткнул рукояткой в живот Жоко. Тот сложился пополам и стал хватать ртом воздух, не в силах издать ни звука. Голоса стихли.

– Теперь я покажу вам всем, почему вы должны слушать отца, – объявил предводитель шайки.

Он ударил Жоко кувалдой по ребрам, в том месте, где они соединялись с позвоночником, и Карла вместе с остальными услышала треск, а затем сдавленный стон.

– А теперь мы посмотрим, как Жоко ест собаку.

Король Кокейна обхватил затылок заклейменного парня своей громадной ладонью, подтащил его, ползущего на четвереньках, к мертвой собаке и ткнул лицом в ее неподвижную тушу.

– Ешь собаку, Жоко, пока в ней не завелись черви. Ешь. Кусай. Жуй. Глотай.

Молодой человек сопротивлялся, но главарь уперся кувалдой ему в поясницу, прижал его к земле, заставил открыть рот и грызть горелую массу розовой и почерневшей плоти. Клоки обгоревшей шкуры забивали ноздри, и Жоко приподнял голову, хватая ртом воздух.

– Жуй, дерьмо. Глотай свое угощение. Ешь, я сказал!

Жоко прожевал и проглотил горелое мясо.

Карла отвернулась. Эстель, повелительница крыс, тоже стояла неподалеку и наблюдала, как один человек унижает другого. Вся в крови и в саже, она напоминала тряпичную куклу, найденную на руинах разграбленного города. Крысиная подружка была единственной девочкой в этой жестокой компании, и итальянка недоумевала, почему они взяли ее с собой. Взгляд Ля Россы ничего не выражал, но сам факт ее присутствия делал происходящее еще более отвратительным. Девочка повернула голову и посмотрела на Карлу. Выражение ее глаз изменилось и стало понятным графине.

В них полыхала ненависть.

Карла поняла, что Эстель ревнует. Девочка видела в ней соперницу в борьбе за любовь Гриманда.

Итальянка в очередной раз почувствовала, как в животе у нее зашевелился ребенок – гибкий, нетерпеливый, любопытный. Она ощущала его интерес к внешней жизни, энергию, жажду приключений – качества, которые сама старалась в него заложить. Прижав ладонь к животу, Карла ощутила спинку и правое плечико ребенка. Ей хотелось успокоить его, внушить, что теперь неподходящее время для любопытства, что нужно еще немного подождать. Мышцы матки напряглись – снова начались схватки, и длились они дольше, чем предыдущие. Графиня чувствовала, как внутри ее тела зреют могучие природные силы, исходящие не от нее, а от земли, времени, божественной любви – силы, которым нет предела, которые не зависят от ее желаний и чувств и которым нет дела до возможностей ее организма.

Затем женщина положила руки на колени и закрыла глаза, хотя голову при этом не опустила. Ей удалось сдержать стон. Она не хотела отвлекать жестокую шайку от унижения Жоко и сосредоточилась на дыхании. Схватки ослабли, но напряжение осталось. Карла поняла, что уже не сможет полностью расслабиться до рождения ребенка – если она вообще до этого доживет. Путешествие началось, точнее, началась последняя часть пути, который она разделила со своим ребенком. По крайней мере, нужно в это верить. Итальянка подумала, что она вращается на колесе судьбы, остро ощущая жизнь и смерть и в то же время словно наблюдая за ними со стороны. Ей предстояло раскрыть не только свое тело, но и душу, ей нужно было подчиниться ребенку. Если он желает появиться на свет в мире демонов, значит, именно в этом мире она его выкормит. Если ей при этом суждено стать преградой для дьявола, она без колебаний встанет у него на пути. В храбрости она не должна уступать своему малышу – иначе им обоим не выжить.

Это действительно звучат отчаянные удары колокола? Или ей кажется?

Карла открыла глаза.

Жоко был полностью сломлен, он едва дышал. Гриманд отпустил его голову, наступил ногой ему на шею и выпрямился. Графине захотелось крикнуть: «Прикончи его! Убей!», и она содрогнулась от отвращения к самой себе. Главарь воров, словно услышав этот невысказанный крик, повернулся и вопросительно посмотрел на женщину: челюсти у него сжались с такой силой, что было слышно, как заскрежетали зубы. Его глаза горели жаждой убийства, и Карла даже засомневалась, не произнесла ли она эти слова вслух. Но нет. Гриманд взмахнул кувалдой, указывая на шайку юных подонков, которые после жестокой расправы над одним из их товарищей, казалось, еще больше восхищались своим предводителем.

– Тот, кто хочет ударить собаку, всегда найдет палку. Таков мир, в котором мы живем, дети мои. А я его повелитель, – объявил бандит.

Затем он убрал ногу, и Жоко отполз на четвереньках в сторону, давясь обгорелой шерстью и кожей собаки и подвывая от боли в сломанных ребрах. Потом юноша встал, часто и неглубоко дыша. Инстинкт человека, пресмыкавшегося всю свою жизнь, заставил его действовать – он побежал по переулку, прижимаясь к домам.

Кто-то из банды бросился было за ним:

– Вернуть его, хозяин?

– Нет. Для меня он мертв. – Гриманд махнул кувалдой в сторону Эстель. – И ты тоже. Ты привела Гоббо и Жоко к нам в банду. А они нас подвели. И ты нас подвела, моя маленькая рыжеволосая роза. Ты не смогла открыть дверь.

Король воров указал на убитых, лежавших на пороге дома и в уличной грязи:

– Смотри, чего это нам стоило. Пусть это будет уроком для всех.

Ля Росса замерла, потрясенная несправедливостью обвинения. Она обвела взглядом остальных, но не нашла поддержки – только ухмылки и настороженные взгляды. Тогда девочка посмотрела на Карлу.

Несмотря на враждебность маленькой парижанки, итальянка сочувствовала ей. Но женщина была настолько потрясена разворачивающимся перед ней спектаклем, а также изменениями, происходившими внутри ее тела, что сил у нее хватало лишь на то, чтобы не упасть со стула.

– Но я была храброй. – Губы Эстель дрожали. – Я рассказала тебе о турке. Он хотел меня убить. Если бы я не рассказала, он бы убил тебя.

Карла вспомнила, что не позволила Алтану убить Эстель – вероятно, это и погубило всех. У нее закружилась голова.

Девочка же в это время указала на графиню:

– Карла с юга подтвердит, что я была храброй.

– Совершенно верно, – заявила итальянка. – Да. Она была очень храброй.

Однако увидев лицо Гриманда, она поняла, что ее слова лишь утвердили приговор Эстель. Только что продемонстрировав своей шайке, что не потерпит от них дерзости, предводитель был обязан показать, что девочка тоже не является исключением.

– Вышвырните ее, – приказал он подчиненным. – Пусть отправляется к своим крысам.

Трое парней попытались схватить Ля Россу, но девочка уже привыкла спасаться бегством. Ускользнув от их рук и ног, она бросилась прочь. Один из воров бросился за ней в погоню и ухватил воротник ее грязного платья. Юная парижанка дернулась, и платье порвалось на спине. Она резко повернулась и, зашипев, ударила преследователя между ног. Парень отпустил ее, пытаясь защититься, и Эстель снова бросилась бежать вдоль улицы. Вскоре она исчезла в темноте, и только ее плач донесся издалека до Карлы.

Маленькая грабительница не была ей другом, но графиня почувствовала, что лишилась единственного союзника на этой улице, наводненной жестокостью и безумием.

– Теперь послушайте, – сказал Гриманд. – Городская милиция восстала из мертвых, будто Лазарь, и не мне вам рассказывать, что будут делать эти тупые ублюдки. У таких, как мы, нет друзей, и милицию, в отличие от стражи, нельзя подкупить. Поэтому до рассвета мы должны все закончить и убраться отсюда. Каждый знает, что делать. Знает, где искать. Задняя дверь еще забаррикадирована – идите и откройте ее, чтобы через этот выход тоже нагружать тележки. Не пропустите погреб – там полно всякого вкусного добра – и не забудьте принести лестницу. И выгоните оттуда всех собак.

– Смотрите, там, наверху еще одна женщина! – закричал Биго.

Карла приказала себе не делать этого, но было уже поздно – она инстинктивно подняла голову. Из разбитого окна гостиной смотрела Симона. Их взгляды встретились, и итальянка поспешно отвернулась.

– Мы можем попользоваться ею перед тем, как убить? – спросил Пепин.

– Она богатая и сладкая, с отличными жирными сиськами и расселиной в заднице, способной задушить живого угря, – прорычал Инфант. – Рискну предположить, что она прольет реки слез, чтобы смягчить ваши юные сердца, но вы не должны размякать. Помните о своих матерях и сестрах, которые скребут ей полы, моют ее ночной горшок, а она даже не снисходит до того, чтобы запомнить их имена. Была ли она когда-нибудь доброй? Покажите ей, как выглядят ее красивые полы, когда стоишь на коленях. Покажите, что у нее в ночном горшке.

Карла услышала, как кто-то всхлипнул у ее плеча. Она схватила Антуанетту за руку и притянула к себе.

– Милая, стань на колени передо мной и прижмись головой к моему животу, – прошептала она девочке. – Почувствуй ребенка. Спой ему колыбельную, только очень тихо.

– А мы можем убить всех остальных гугенотов, хозяин? – спросил еще кто-то из грабителей.

– Это приказ самого короля, и даже я не стану спорить с королем, – отозвался главарь.

– А гугеноты такие же плохие, как филистимляне?

– Они хуже филистимлян, – ответил Гриманд. – Но Самсон убил тысячу филистимлян челюстью осла – горы трупов, как говорят. И его вспоминают как героя. Так что вытаскивайте свои ножи и сделайте то же самое во имя Господа, Парижа и короля Карла!

Оборванцы издали радостный вопль и ринулись в особняк д’Обре.

Карла закрыла глаза и прижала ладони к ушам Антуанетты, приготовившись к неизбежному. Из разбитых окон доносились отчаянные крики – убийц и их жертв. Пронизанный ужасом и болью голос Мартина. Затем крик Шарите. Последним умер Люсьен, и на некоторое время стало тихо. Итальянка почувствовала странный запах и открыла глаза.

Перед ней на корточках сидел Гриманд. Его лицо приблизилось, но темнота скрывала его черты, словно вырубленные из гранита, – лишь глаза и громадные, редко расставленные зубы блестели в полумраке.

– Вкусное вино? – спросил он.

– Я не пробовала.

В доме закричала Симона. Тело Антуанетты вздрагивало, но девочка не произнесла ни звука.

Король воров положил ладонь на голову малышки и погладил ее по волосам. Карла подавила желание сбросить его руку. Жалобное пение девочки сменилось всхлипами, и бандит пробормотал что-то успокаивающее.

– Вы заставили меня поверить, что эта гугенотка – ваша дочь.

– Нет, я заставила в это поверить ваших людей, – ответила Карла.

– Вы настроили против меня Жоко.

– Он хотел меня убить. Я защищалась. А вы помогли. Спасибо.

Гриманд кивнул:

– Я должен был убить Жоко?

Ее муж так бы и поступил – в этом графиня не сомневалась.

– Да, – сказала она.

– Вы правы. – Главарь шайки провел пальцем по щеке. – Я проявил тщеславие.

Истошные крики Симоны сменились протяжными стонами, заглушаемыми потоком ругательств, грубым смехом и пререканиями ее мучителей.

Грубое, массивное лицо Гриманда приняло задумчивое выражение.

– Можете оставить себе «дочь», – сказал он. – Но больше не смейте мне лгать.

– Я вам не лгала и не собираюсь.

– Тогда больше не дергайте за ниточки – я не марионетка. И ни о чем не просите.

– Думаю, вы понимаете, что у меня будут еще просьбы. – Женщина обняла свой живот. – И я верю, что вы мне поможете.

– Зачем? Разве я не злодей? Разве я не король среди негодяев?

Карла вспомнила афоризм, который любил Матиас – его он узнал от своего друга и учителя Сабато Сви.

– Евреи говорят: «И там, где нет людей, старайся быть человеком»[16].

– Евреи?

– Самсон был евреем, и Иисус тоже, хотя я не надеюсь на вашу веру в Него. Вы доказали, что вы злодей, и хуже того, что в вас нет страха. Но, несмотря на это и многое другое, я верю, что вы человек.

На мгновение Инфант замер. Его блестящие глаза смотрели на женщину из-под массивного лба, а черные кудри блестели в свете луны. Карла поняла, что этот человек – порождение Парижа, его улиц, его логики, его жестокости. Так филин, самое жестокое ночное животное, является порождением леса. Затем главарь банды склонил голову, заглянул под стул, протянул руки и что-то потрогал под ним.

– У вас отошли воды. – Он потер указательным пальцем о большой и внимательно посмотрел на них. – Прозрачные. Хорошее начало.

Такое необычное для мужчины замечание испугало итальянку, но она предпочла об этом не задумываться.

У нее и правда начались родовые муки.

– Вы отвезете меня в храм госпитальеров? – попросила она.

– Эти проклятые монахи ничего не понимают в женщинах, – покачал головой бандит. – Я не доверил бы им и стельную корову.

– Тогда, пожалуйста, позвольте нам самим позаботиться о себе. Ради моего ребенка!

– Ради вашего ребенка и ради вас самой я отвезу вас в Кокейн.

– Кокейн?

– Землю изобилия.

Карле впервые в голову пришла мысль, что Гриманд безумен.

– Вы слышали о Дворах? – спросил ее предводитель воров.

Графиня кивнула. Дворами называлось логово парижских преступников и нищих, настолько жестокое и опасное, что туда не решался проникнуть никто, кроме его обитателей.

– Кокейн – лучший из всех Дворов. Это мой Двор, – похвастался Младенец.

Карла вновь почувствовала, как зашевелился ребенок, но теперь уже не по собственной воле, а из-за того, что сокращение матки заставило вздрогнуть их обоих. Словно волна, распространяющаяся сверху вниз, более могущественная, чем боль, прошла по телу женщины. Антуанетта спряталась за стулом, а итальянка сделала глубокий вдох, но не издала ни звука.

Гриманд взял ее за руку и сжал с такой нежностью, какой она не ожидала от столь жестокого человека. Женщина ответила на его пожатие – изо всей силы. Потом она накрыла его ладонь другой рукой. Схватки на этот раз были продолжительными, и хотя потом они ослабли, напряжение внутри живота Карлы осталось.

Графиня отпустила руку гиганта, смущенная этой неожиданной близостью и своей благодарностью к бандиту за этот жест. Она чувствовала себя словно в лодке посреди бурного моря, а направлял эту лодку громадный и странный убийца. На его лице не было заметно ни похоти, ни даже любви – на нем читалась только удивительная забота, словно в Карле он был уверен не меньше, чем в себе самом. Разум женщины противился этой мысли, но чувства подсказывали, что Гриманду можно верить. И не потому, что у нее не было выбора – этот человек мог распоряжаться ее жизнью, но не ее сердцем, – а потому, что это был правильный выбор.

– Мой ребенок и я отдаем себя под вашу защиту, – произнесла итальянка.

– И правильно делаете, потому что после веры в Господа это самая лучшая помощь при родах.

Из особняка д’Обре снова донеслись истошные крики.

– Вот это придаст вам сил, – Гриманд протянул Карле чашу с вином, и она сделала глоток.

– Я не знаю, далеко ли уйду в таком состоянии, – призналась графиня.

– Уйдете? За кого вы меня принимаете? – Ее новый покровитель рассмеялся, показав редко расставленные зубы. – Вы Королева Мечей, а королеве положено ехать.

Глава 9

Клементина

– Я уже говорил Коссану, что отказываюсь лечить ваших раненых, – объявил Амбруаз Паре. – И он знает, что я обязан выполнять только приказы короля.

Тангейзер и Стефано положили Орланду на кровать убитого адмирала. Ковер на полу был пропитан кровью, но простыни остались чистыми. По крайней мере, Колиньи встретил смерть не во сне.

– Подожди меня внизу, – сказал граф де Ла Пенотье капралу.

Стефано отдал честь и вышел, а госпитальер указал на одну из ламп:

– Юсти, свет.

Молодой гугенот принес лампу и стал держать ее над кроватью. Грудь Орланду по-прежнему слабо поднималась и опускалась. Лицо его налилось кровью – всю дорогу он провисел вниз головой. Юноша оставался под воздействием опиума и не чувствовал, что происходит вокруг. Тангейзер уже забыл, как сильно любит этого парня.

– Он еще жив, и он молод, – сказал иоаннит врачу. – Не самый тяжелый случай.

– Вы меня не слышали, сударь? – отозвался Паре.

Тангейзер повернулся к нему. Великий хирург стоял у двери на лестницу, словно мысль о бегстве могла принести ему облегчение. Это был бородатый человек приятной наружности. Ему было чуть больше шестидесяти, хотя сегодня ночью он выглядел гораздо старше. Несмотря на позу, призванную продемонстрировать достоинство и вызов, в его глазах плескались боль и страх, а лицо было смертельно бледным.

Его неожиданный гость поклонился:

– Прошу извинить меня за вторжение, господин Паре. Во всем виноваты эти печальные события. Меня зовут Матиас Тангейзер, и я склоняю перед вами голову в знак глубокого уважения. Как вы можете видеть, я рыцарь ордена госпитальеров святого Иоанна Иерусалимского, и я могу свидетельствовать, что среди его храбрых членов ваша слава хирурга не имеет равных. Во время последней кровавой битвы за Мальту применение ваших методов спасло многие жизни, и я часто слышал ваше имя. Да и сам беседовал о вас с моим другом Жюрьеном де Лионом.

– Вы знали Жюрьена де Лиона? – голос Паре слегка дрожал.

– Я был свидетелем его смерти. Его оттащили прямо от операционного стола и обезглавили.

Выражение лица Амбруаза изменилось. На нем вновь проступило достоинство.

– Жить в такое кровавое время непросто, – сказал Тангейзер. – Но мы должны.

Паре подошел к кровати, достав из рукава очки.

– Я всю жизнь провел на полях сражений, – сказал он. – Резать – моя профессия. Предательство как инструмент политики – это для меня тоже не новость. К нему прибегают все стороны. Но такое предательство? Гиз зашел слишком далеко. Король должен потребовать его голову. Лишь несколько часов назад его величество сидел у этой постели и плакал над ранами адмирала, плакал от сострадания и гнева, клялся, что правосудие свершится. А теперь все говорят, что действуют по приказу короля?

Паре умолк и, надевая очки, посмотрел на Матиаса.

– Я не присутствовал на королевском совете, но не сомневаюсь, что вам сохранили жизнь исключительно по приказу короля, – ответил тот.

Паре задумался, а его руки тем временем ощупывали Орланду, словно жили собственной жизнью. Пульс, кончики пальцев, лимфатические узлы на шее, состояние кожи, языка. Склонившись, хирург понюхал воздух, выходящий из легких юноши, а потом приподнял его веки.

– Поднеси лампу поближе, – приказал он Юсти.

Мальчик придвинулся. Тангейзер похлопал его по спине.

– Лишь благодаря моим усилиям этот юный лев еще жив, – сообщил он хирургу. – Вы с ним – единственные уцелевшие гугеноты во всем квартале. Разве не так, Юсти? Скажи.

– Да, сударь, – подтвердил подросток. – Если бы не вы, меня убили бы во дворце вместе с остальными.

Амбруаз замер:

– Они убивают наших братьев и в Лувре?

– Сударь, я думаю, они убивают везде, – ответил юный протестант.

– Их согнали во двор, как куропаток, и поставили перед стрелками, – прибавил Матиас. – А королевские особы смотрели на все это с балкона, словно на бал-маскарад.

Паре закрыл глаза, и рыцарь испугался, что хирург может лишиться чувств.

– Вы правы, – сказал врач. – Нужно жить дальше. Когда этому юноше последний раз давали опиум? – кивнул он на Орланду.

– Больше десяти часов назад, – ответил Матиас.

Бровь Амбруаза поползла вверх.

– И он до сих пор не пришел в себя? – Хирург открыл сумку с инструментами. – Должно быть, сильный парень, если выжил после такой дозы!

– Ему достался от родителей непростой характер – отчаянность с одной стороны и фанатизм – с другой. И с обеих сторон – упрямство. Это мой сын, но не родной, – объяснил госпитальер.

– Сударь, станьте по другую сторону кровати, чтобы мне ассистировать, – велел ему Паре. – А ты, Юсти, оставайся на месте. Лампа нагреется, так что лучше держать ее полотенцем.

С помощью пинцета и ножниц Паре принялся резать и снимать дурно пахнущую повязку с предплечья Орланду – после путешествия по улице бинт перекрутился и сбился на одну сторону. Тангейзер обогнул кровать.

– Ткань присохла, как корка пудинга, – сказал Амбруаз. – Лучше было оставить рану открытой. Тут пуля и скопление гноя.

– Я сам хотел разрезать бинты, но мне нечем было обработать рану, – объяснил Матиас. – По вашему совету, госпитальеры используют для этого смесь из яичного желтка, венецианского терпентина и розового масла.

– Этот состав я рекомендую для свежих ран, – возразил медик. – Если уже началось нагноение, как в данном случае, гораздо лучше помогает египетская мазь, разбавленная вином и крепким алкоголем.

– Конечно, конечно. – Тангейзер порылся в памяти. – Медянка с медом?

– В Париже полно врачей, которые о своей профессии знают меньше вашего – по крайней мере, мне так кажется. Хотя с первого взгляда я не признал бы в вас хирурга.

– Я солдат, и моя профессия – убивать людей. Именно для этого я изучал анатомию. Кроме того, о лечении ран знать не менее полезно, чем об их нанесении. С этой целью я также занимался природной магией и алхимией.

По мере того как иоаннит помогал Амбруазу снимать слои намокшей повязки, неприятный запах усиливался. Ткань прилипла к коже, которая стала отслаиваться, как шкурка переспелого абрикоса.

– Стойте, – сказал Паре. – Чтобы он не остался без руки, мы должны дать повязке отмокнуть. В настое черного вина, смешанного с оксикратом[17] и подогретого в пламени лампы.

– Превосходно, – согласился госпитальер. – Чудесно.

– Но в любом случае руки он может лишиться, – предупредил его хирург.

– Или жизни, – вздохнул Матиас. – Я достаточно разбираюсь в медицине, чтобы это понимать. Вы можете определить, когда его ранили?

– Прошло не меньше полутора суток. Может, больше.

Паре открыл переносной ларец с выдвижными ящичками, в которых хранились всевозможные пилюли, порошки, бутылочки и склянки, и приготовил раствор в стеклянной реторте.

– Юсти, поставь лампу на стол и держи над ней реторту. У тебя рука крепче моей. Медленно вращай реторту, чтобы декокт нагревался равномерно. Когда увидишь, что с поверхности поднимается пар, сними с огня и вылей в это блюдо.

Юноша взял реторту и сделал все, как ему приказано. Он так сосредоточился на своем занятии, что горести и тревоги уже не проступали на его лице.

– Из тебя выйдет прекрасный помощник, – сказал ему Амбруаз.

– Благодарю вас, сударь.

– Мой последний помощник готовился к экзаменам на бакалавра. Его закололи ударом в спину, прямо здесь, у лестницы на чердак, меньше часа назад. А Телиньи и другим удалось выбраться на крышу, где их и застрелили.

– Мне очень жаль, сударь, – ответил Юсти. – Помощник хирурга более других людей не заслужил такого жестокого конца. Я буду молиться за него.

– Ты из какой части Польши? – спросил Паре. – Из Малой или с севера?

– Из Малой Польши, – ответил подросток, не отрывая взгляда от реторты. – Из-под Кракова.

Тангейзер, незаслуженно гордившийся умом и манерами юноши, несказанно удивился и почувствовал неловкость. Это не укрылось от врача.

– Его акцент едва заметен, – пояснил он.

Последние семь лет Матиас совершенствовал свой французский – язык, который прежде считал ужасным, но со временем полюбил больше других. Свою роль тут сыграл и тот факт, что его главным учителем в этом деле стала Карла. Теперь рыцарь-госпитальер порой даже думал по-французски. Его жизнь можно было описать сменой языков, которые ему пришлось освоить, – немецкий, турецкий, затем смесь итальянских диалектов. Однако он не заметил акцента Юсти.

– Долгий тебе пришлось проделать путь, чтобы попасть на свадьбу, – повернулся он к молодому гугеноту.

– Мы приехали не на свадьбу. Наш добрый король, Сигизмунд Август, умер. На его корону претендовал герцог Анжуйский. – Юсти убрал реторту с огня и вылил ее содержимое в блюдо. – Выборщики от лютеран послали моих братьев встретиться с Анжу, чтобы выяснить, что он за человек. Но нам не удалось дойти дальше вашего друга Торси. Он охраняет Анжу, словно мастиф. Бенедикт на него ужасно злился.

Тангейзер подумал, что это объясняет задиристость Бенедикта, сослужившую ему плохую службу.

– У Анжу не было никакого желания жить в Польше, – сказал Паре. – Он считает всех поляков свинопасами.

– В Польше католики и протестанты не устраивают бесконечных войн! – парировал мальчик. – Наш народ не голодает. Наши поля не сожжены. Мы не потратили все золото, чтобы нанять немецких наемников, которые теперь разоряют страну. А еще мы придумали способ, как убирать наше дерьмо, чтобы оно не смердело в громадных кучах, как в Лувре!

Матиас, знавший юношу чуть дольше Паре, был удивлен этой вспышкой.

– Я не хотел обидеть тебя или твой великий и достойный народ, – примиряющее ответил Амбруаз. – Все произнесенное тобой – правда. Я молю Господа, чтобы Он послал на французский трон такого же мудрого правителя, как Сигизмунд, но надежда на это слаба, даже в отдаленном будущем. Просто дело в том, что виды на польский трон имеет мать Анжу, королева Екатерина, – она желает, чтобы правителем стал ее сын. Можете мне поверить, она убедит польских выборщиков отдать предпочтение именно ему. И Анжу послушается мать, независимо от своего отношения к Польше.

– А потом они опустошат польскую казну, так что там останется один мышиный помет, – заметил Тангейзер. – Имей я половину наглости Екатерины Медичи, то сам бы стал принцем. – Он обвел взглядом присутствующих, которые, впрочем, не разделяли его восхищения. – Но Анжу – испорченный мальчишка. Зачем полякам король, который одевается, как женщина?

– Именно этот вопрос хотели задать мои братья в Кракове, – вздохнул Юсти.

Хирург взял блюдо с теплым черным вином и окситратом и протянул иоанниту:

– Хватит политики. Намочите повязку, а я удалю все, что отравляет организм вашего сына.

Операция заняла у Паре не больше десяти минут. Он вскрыл рану и стал срезать омертвевшие ткани, пока не пошла кровь, после чего убрал остатки повязки и при помощи второго надреза извлек маленький свинцовый шарик, который протянул Тангейзеру.

– Выстрел из пистолета, – сказал тот.

– Согласен. В ране нет остатков набивки или ветоши, порохового ожога тоже не видно. Выстрел сзади с расстояния двадцати футов или больше.

– То есть стреляли в спину, хотели убить, – понял Матиас.

– Более чем вероятно.

Амбруаз продолжил работать молча. Скорость и решительность его действий поражали воображение. Орланду несколько раз пытался отдернуть руку – наверное, боль была очень сильной, – но так и не пришел в сознание. Тангейзер выразил опасение, что доза опиума была слишком велика. Паре согласился, однако старый хирург не прожил бы так долго, если бы давал волю сомнениям.

– Все, я его почистил, – сказал он, закончив работу. – Теперь его выздоровление в руках Господа.

Иоаннит достал пару золотых монет из надушенного лавандой кошелька – их глухому позвякиванию было трудно сопротивляться. Судя по весу, это были испанские двойные пистоли, или двойные дублоны, каждый из которых стоил двадцать ливров. Матиас не успел опустить обратно одну монету, а звон выдал их количество, и поэтому прятать вторую после этого было бы неприлично. Паре уже протянул руку, вопросительно вскинув бровь. Тангейзер с сожалением отдал ему целую унцию золота, подумав, что улыбка на лице хирурга, вероятно, была первой за два дня.

– Если не возражаете, я позову сюда своего человека, Стефано, который будет вас охранять, – сказал госпитальер. – Даю слово, что он не принимал участия в резне – если вам от этого станет легче. Хотя, вне всякого сомнения, принял бы, получи он такой приказ.

– Если вы доверяете ему своего сына, мне не на что жаловаться, – согласился Амбруаз.

– Юсти тоже останется. Как вы могли убедиться, он прекрасный компаньон.

– Я хочу с вами, сударь. – В глазах мальчика стояли слезы. – Вы дали слово. Вы убили трех моих братьев и обещали меня защитить!

– Твоих братьев все равно убили бы. И тебя вместе с ними. По крайней мере, они приняли смерть в честном бою, а не были зарезаны во сне, – пожал плечами Тангейзер.

Он почувствовал испытующий взгляд Паре. Престиж, который ему с таким трудом удалось заработать в глазах старого хирурга, таял под этим взглядом. Госпитальер смущенно кашлянул.

– Его братья вызвали меня на дуэль, – пояснил он с мрачным видом. – Это было глупо, и я сожалею, что поддался на их насмешки. Это не имело никакого отношения к религиозным различиям, по крайней мере с моей стороны.

– Да, – подтвердил Юсти. – Он убил бы любого.

– Знай я, что вы поляки, то, возможно, был бы к вам более снисходительным, – вздохнул иоаннит.

– Почему? Вы нас презираете?

– Нет, потому что люди с севера должны держаться вместе.

– Значит, мы будем вместе.

– Твои желания не играют никакой роли.

– Зато, надеюсь, мои играют, – вступил в разговор Паре. – Полагаю, моего авторитета достаточно для защиты пациента, пока я рядом. Но Юсти я защитить не смогу.

Тангейзер хотел возразить, что это дело Стефано, но не успел.

– Я не смог защитить Колиньи, – продолжил Амбруаз. – И видел слишком много убийств. Мне жаль.

Матиас поклонился. Хирург был прав. Если в Юсти узнают лютеранина, его присутствие поставит под угрозу жизнь Орланду. Нужно взять парня с собой.

– Господин Паре, я у вас в долгу, – сказал Матиас врачу.

– А я благодарю вас за то, что вы защитили Колиньи, – ответил тот.

– Месье? – не понял его рыцарь.

– Я видел вас из окна, – пояснил медик. – Вы остановили осквернение его тела.

– Со старым солдатом нельзя так обращаться, – пожал плечами Тангейзер. – Это значит, что у нашего мира нет достойного будущего.

– Единственное достойное будущее – воссоединение с Господом.

Матиас увидел, что свет на улице изменился – от индиго до бледно-фиолетового.

– Сегодня я рассчитываю воссоединиться с женой, – сказал он. – И прошу оказать мне еще одну, очень важную для меня услугу. Вы можете порекомендовать самую лучшую повитуху?

– Ваша жена ждет ребенка? – спросил Амбруаз. – Скоро?

– Да, хотя я не могу точно сказать когда.

– Тогда я рекомендую привести ее ко мне, и чем раньше, тем лучше.

– Вы примете роды?

– Это как раз тема моей следующей книги. Я умею то, чего не умеет ни одна повитуха.

– Вы просто сняли камень у меня с души.

– Вы знаете, что жена Колиньи тоже была в положении? Он хотел вместе с ней до родов покинуть Париж. Но…

Тангейзер не был уверен, что ему понравилось это сравнение. Оно было похоже на дурной знак. Но, решив не обращать внимания на предрассудки, он спросил адрес Паре, жившего на левом берегу Сены, и вышел.

Матиас спускался по лестнице мимо гвардейцев Коссана. Ноги скользили по загустевшей крови. Амбруаз Паре согласился принять ребенка Карлы! О лучшей награде нельзя было и мечтать. Хирург настолько сведущ в этом искусстве, что написал книгу. Книгу. Кто в мире еще способен на такое? Кому в голову могла прийти подобная мысль? Иоаннита потрясал сам факт, что сведениями о родах можно заполнить целую книгу. А Паре знает о родах все. Может, в этом и состоял тайный смысл безрассудного путешествия Карлы в Париж? Дурные предзнаменования сменились благоприятными, и Тангейзеру стало легче. Он решил, что должен сохранять оптимизм.

Во дворе он разыскал ждавшего его Стефано. Утренняя заря освещала Рю-де-Бетизи и запекшуюся кровь, собиравшуюся в сточных канавах, камни мостовой из черных прямо на глазах становились красно-коричневыми. Матиас подозвал капрала и объяснил, что от него требуется. Гвардеец поджал губы и, не высказывая недовольства, поклонился.

– Протяни руку, – сказал ему рыцарь.

Стефано не требовалось повторять дважды. Как только Тангейзер опустил на его широкую ладонь двойной пистоль, выражение почтительности вернулось на лицо капрала.

– Приходилось когда-нибудь держать такое в руках? – усмехнулся госпитальер.

– Сударь, я даже не знаю, что это! – Гвардеец взвесил монету в руке. – Но вес приятный.

– Это пол-унции испанского золота. Двадцать два карата. Будь оно еще чище, то просто расплавилось бы в руке. Тут четыре сотни солей.

Месячное жалованье. У Стефано отвисла челюсть, но он промолчал.

– Если при нашей следующей встрече Орланду не будет причинено никакого вреда, а ты по-прежнему будешь рядом с ним, то получишь еще две монеты, – пообещал рыцарь. – Если обстоятельства потребуют его куда-то перевезти, езжай с ним. Что бы ни случилось, не оставляй его. Ты достаточно хитер, чтобы истолковать приказ Ломбартса, как того потребует ситуация. Используй для защиты имя Арнольда де Торси. Если вы с Орланду куда-то переместитесь, или случится что-то такое, о чем мне следует знать, оставишь записку для Матиаса Тангейзера в караульном помещении.

– Сударь, я буду ухаживать за ним, как за собственным сыном, – заверил капрал.

Когда Стефано отступил назад и отдал честь, иоаннит заметил, что к ногам трупа Колиньи привязана веревка. С другой стороны тело оканчивалось обрубком шеи. Головы адмирала нигде не было видно. Тангейзер посмотрел на швейцарца.

– Двое сторонников Гиза, – объяснил Стефано. – Голову засыплют солью и отправят в Рим. Торжественная клятва Папе, как они говорят.

– Я не сомневаюсь, что понтифик очень обрадуется.

– Они тоже так говорили.

– Вы скормили моих братьев собакам, – напомнил Матиасу Юсти.

– Стефано, ты можешь идти. – Тангейзер повернулся к юному гугеноту. – Что ты сказал?

– Вы не позволили надругаться над Колиньи, но скормили моих братьев собакам, – повторил мальчик.

– Тут речь идет о разных принципах! – вспылил Тангейзер. – О разных традициях.

– Потому что мы поляки? – спросил Юсти.

– Конечно, нет. Я считал вас норманнами – уж больно вы задиристые.

– Есть ли у нашего мира достойное будущее, когда люди скармливают друг друга собакам?

– Не знаю. Но точно знаю, что слишком умные молодые люди рано сходят в могилу и ты избежал этой участи по меньшей мере дважды.

– У моих братьев нет могилы. Чем я лучше их?

– Собаки или черви – Богу и дьяволу все равно, что бы ни утверждали разные религии. Твои братья приехали из Польши, чтобы умереть. Их имена были занесены в черную книгу судьбы еще до того, как они пересекли Одер. Возможно, твое тоже.

– И ваше.

– Многие пытались перевернуть страницу с моим именем, но находили там свое собственное.

Юсти умолк. Тангейзер же решил, что теперь неподходящее время для сочувствия.

– Ты для меня обуза, но я тебя не брошу, – сказал он резко. – Я взял тебя под защиту, но ты не пленник. Если мое общество так тебя злит, можешь идти своей дорогой. Но если мы вместе, ты должен прекратить эту истерику. В противном случае смерть заберет тебя – как просроченный долг. Возможно, вместе с Грегуаром.

В этот момент из-за угла показался и сам Грегуар, который вел за собой огромную серую кобылу. Матиасу всего раз в жизни приходилось видеть лошадь таких размеров – она тащила телегу с пушечными ядрами весом в три сотни английских центнеров. Вне всякого сомнения, это было необыкновенное животное – с горбатым носом, широкой грудью, необъятным крупом и изящной белой бахромой над копытами размером с тарелку для мяса. На шкуре лошади виднелись следы плохого обращения в этом городе, слишком ничтожном, чтобы оценить ее достоинства. Шрамы, ожоги и отметины от несчастных случаев, следы от жестоких ударов плюгавых людей, оскорбленных ее соседством, – подобные следы часто оставляет в большой душе этот мир, которому она доставляет неудобство своим существованием.

Все это вызывало сочувствие госпитальера. Но тщеславие не зря считается одним из тяжких пороков – после великолепных животных у свиты Гиза, которым он позавидовал, покрытая шрамами и нескладная кобыла показалась ему недостойной для передвижения по Парижу.

Маленькому слуге каким-то образом удалось надеть седло на это огромное животное.

– Грегуар, это же ломовая лошадь. Она чуть ли не выше меня! – сердито хмыкнул Матиас.

Мальчик пробормотал что-то неразборчивое, и Тангейзер указал пальцем себе на ухо.

– Это самая лучшая лошадь. – Грегуар предпринял вторую попытку. – Посмотрите на нее – спокойная, сильная, не пугливая. Все остальные, красивые кони, испугались стрельбы, дыма и запаха крови, а эта жевала сено. Остальные лошади деревенские, а она знает Париж. Ее ничто не испугает. И еще – она не убежит, когда вы оставите ее у таверны. И еще – вы будете сидеть высоко над грязью. И еще – в Париже столько народу на улицах, прямо от стены до стены, а Клементина уберет толпу с вашего пути. И еще, самое главное – я прислонил ухо к ее груди и услышал, что у нее сердце большое, как церковный колокол.

– Клементина? – Тангейзер рассчитывал на другую кличку, больше подходящую для боевого коня.

– Мне кажется, что она Клементина. Вам не нравится?

– Мне нравится, – вмешался Юсти. – Я тоже считаю, что ее зовут Клементиной. Самое подходящее имя.

Мальчики смотрели на иоаннита, словно ожидая вердикта Соломона.

– Мне тоже нравится, – согласился рыцарь.

Он подошел к громадной кобыле и посмотрел на нее, давая ей время для знакомства. У Клементины не было никаких причин ему доверять, и она поступила мудро – просто фыркнула, отложив окончательное суждение. Тангейзер не стал проверять ее зубы, поскольку она сочла бы это унизительным – а портить отношения с лошадью было все равно что вступать в спор со святым Иеронимом. Госпитальер пробормотал несколько ласковых слов на турецком и был вознагражден ржанием, от которого у него завибрировала грудная клетка. Посчитав это предварительным согласием, Матиас вскочил в седло.

Грегуар точно отрегулировал длину стремян, и как только зад Тангейзера коснулся кожаного седла, он понял, что парень выбрал превосходную лошадь. С этой высоты, которая сама по себе вызывала изумление, все мерзости внизу – сложенные словно вязанки дров тела, солдаты, шлепающие по засохшей крови и раздевающие мертвых, влажные облака порохового дыма – выглядели не такими гнетущими. Даже воздух казался не таким отравленным, хотя назвать его чистым все же было нельзя. Свет на востоке стал ярче. Бедра, позвоночник, сердце – все тело Матиаса слилось с могучим живым существом, независимым от него, с большой и чистой душой, бесстрашной, несмотря на все перенесенные тяготы. Он почувствовал, как восстанавливаются его душевные силы.

– Грегуар, твое умение разбираться в лошадях и людях не знает себе равных. Это бесценный дар, – заявил он своему лакею.

Однако увидев, как после этих слов суровый внутренний мир Грегуара озаряется золотыми лучами солнца, Тангейзер подумал, что нужно сдерживать себя и не переусердствовать с похвалой, особенно искренней.

Настроение его улучшилось, и он посмотрел на Юсти:

– Ну что, заключаем союз? Втроем?

Похоже, лошадь придавала мужества всем, кто находился рядом, – юный протестант поклонился:

– Если вы берете меня с собой, хозяин, я вас не подведу.

– Тогда хватайтесь за стремена и держитесь крепче. Слишком много у меня было непредвиденных задержек. Теперь мы не остановимся, пока не проедем виселицы.

Клементина пустилась рысью, от которой дрожали дома. Ее судьба, ее жизнь, ее предназначение состояли в том, чтобы таскать груз на пределе своих сил – груз, отмеренный жадными людьми, для которых каждая унция была на вес золота. Наградой ей служила мякина, которую отмеряли те же скупые души. Казалось, сам факт, что кобылу впрягли в такую невесомую субстанцию, как воздух, и попросили везти такой ничтожный груз, наполнил ее радостью. Тангейзер был все равно что жаворонок, севший ей на спину, и он чувствовал себя лакомством. Из всех его любимых коней, в том числе боевых, внушавших ему больший страх, чем любой человек, он не мог припомнить такого бесстрашного животного – включая старого друга Бурака, названного в честь крылатого коня, с душой такой же благородной и утонченной, как у Карлы. Клементина была словно порабощенная богиня, сбросившая наконец свои оковы. И подобно богине, она испытывала жалость к невежественным людям, окружавшим ее.

Матиасу оставалось лишь надеяться, что лошадь замедлит шаг, когда ее попросят.

Через несколько кварталов кровавая бойня осталась далеко позади. Они добрались до причалов на берегу Сены. На фоне светлеющего неба виднелись башни собора Нотр-Дам, а с воды даже подул легкий ветерок.

Рыцарь-иоаннит дал себе слово не падать духом, но над городом по-прежнему разносился колокольный звон, словно за веревки дергал какой-то безумец. В этом звуке не слышалось ни радости, ни гармонии, а только паника и ярость. Колокола благословляли любую рану, которую зализывали те, кто слышал набат. Но не исцеляли. Исцеление раны могло быть достигнуто лишь нанесением новой. Именно к этому призывали колокола, и никто не спрашивал почему – все колокольни города были захвачены демонами.

Глава 10

Склеп

Поначалу улицы удивляли тишиной. По воскресеньям утренняя суматоха обычно стихала, а сегодня слухи об убийствах и мятеже, словно по волшебству распространявшиеся среди огромного населения города даже в часы сна, заставили тысячи людей остаться дома. Реку пересекала одинокая лодка. Отмели патрулировали чайки.

По берегам Сены стали появляться группы вооруженных горожан с белыми повязками на рукавах или с крестами, приколотыми к шляпам. Некоторые несли флаги местных общин, такие цветастые, что их вид смутил бы даже австрийского герцога. Ни лучников, ни арбалетчиков, как у регулярной городской стражи, среди них не было. Люди толпились на причалах, спускались по ступенькам со злобным и заносчивым видом фанатиков, поддерживаемых государством. Яростное колыхание знамен и копий лишь усиливало презрение Тангейзера.

К тому времени, как они добрались до моста Нотр-Дам, милиция выстроилась цепочкой между железными крюками в стоящих на мосту домах. Вооруженные люди скапливались и на берегах реки, загораживая проезд, и Тангейзеру пришлось пустить Клементину шагом – иначе она просто разбросала бы их.

Грегуар повесил башмаки на шею и придерживал одной рукой, чтобы они не били его по губам. Отпустив стремя, мальчик похлопал лошадь по массивному плечу:

– Хороший выбор, хозяин?

– Должно быть, ее отцом был Пегас, – отозвался всадник.

Губы подростка растянулись в уродливой улыбке, и Матиас постарался скрыть свое отвращение.

Наконец показалась Гревская площадь. Она была заполнена отрядами городской милиции, размахивающей знаменами. Два барабанщика тренировались отбивать ритм, но никто не маршировал. Кто-то произносил речь. Повара разжигали огонь под своими котлами. Тут же ошивались проститутки, надеясь подцепить клиента. Бездомные собаки внимательно следили за происходящим, надеясь полакомиться объедками.

Тангейзер увидел виселицы, этих бледных кобыл, на которых столько людей отправлялись в свой последний, короткий путь. Их столбы были пропитаны предсмертными испражнениями казненных, и исходившая от них ужасающая вонь чувствовалась издалека.

Позади виселиц находилась недостроенная ратуша, Отель-де-Виль, в которой люди, считавшие себя лучшими представителями горожан, придумывали новые беды для жителей Парижа. Фасад здания, отчаянно стремившийся походить на итальянский, был типично французским. Над одной из арок красовался девиз: «Один король, один закон, одна вера». Лучники и арбалетчики, выстроившиеся у ратуши, передавали друг другу мех с вином. Артиллеристы устанавливали восемь бронзовых пушек. Опасность, которую могли представлять дворяне из числа гугенотов, больше не существовала, но власти города об этом не знали. Пересекая площадь, рыцарь-госпитальер чувствовал, будто пробирается через трясину страха. Враг, который и раньше не представлял угрозы, а теперь был совсем обезврежен, вверг город в пучину самоуничтожения.

Церковные колокола не умолкали.

Грегуар повел их на север, к Рю-дю-Тампль. Как и все улицы, за исключением двух или трех, самых больших, она оказалась немощеной. Поперек нее тоже была натянута железная цепь. Часовой у цепи опирался на копье, острие которого возвышалось у него над головой на высоту вытянутой руки. В светлые непокрытые волосы он воткнул перо из вороньего хвоста. Увидев приближающегося всадника, которого сопровождали двое мальчишек, часовой поднял руку, останавливая их.

– Лучше используй эту руку, чтобы опустить цепь, – сказал Тангейзер. – Иначе я отрублю.

На лице стражника отразились самые разные чувства – но только не работа мысли, в которой он теперь больше всего нуждался. Юсти шагнул вперед, пытаясь спасти парня.

– Мой добрый господин, – сказал мальчик, – позвольте мне опустить цепь для хозяина, а иначе он убьет вас, и это будет седьмой человек, которого он убил меньше чем за полдня.

Просьба юного гугенота прозвучала так искренне, что часовой, споткнувшись о древко своего копья, поспешил отсоединить цепь. Клементина, фыркнув, двинулась вперед.

– Скажи, любезный, – спросил стражника Матиас, – какой у тебя приказ?

– Не дать мятежникам-гугенотам спастись бегством, сударь. Или атаковать. Неизвестно, что они задумали, но уж точно какую-то подлость.

Насколько мог видеть иоаннит, Рю-дю-Тампль была пуста.

– Вражеские силы уже появились?

– Не знаю, сударь, но что я точно знаю – все это знают! – так это то, что эти дьяволы уже не один год тайно стекаются в город со всей страны. Из Нормандии, из Орлеана, с Мена… Южане. И иностранцы, конечно, – как будто нам мало собственных мерзавцев! Они хотят убивать и грабить. Захватить власть, разорить нас до нитки, привести немцев – откуда, кстати, и пошла вся ересь, – и не успеешь оглянуться, как на троне будет сидеть английская проститутка, потому что англичане все еще заявляют, что у них больше прав на трон, чем у нас.

Часовой перекрестился и продолжил:

– Говорят, что это все из-за веры, но как насчет денег и земли? Виноградников и зерна? Налогов? Высокородные дворяне, les grandes messieurs… Поставь лису охранять гусей! Но кто я такой, чтобы судить, как судят они? Этот квартал – Сент-Авуа – кишит еретиками. Они, эти фанатики, собирают в своих домах вязанки хвороста и порох, чтобы сжечь город, как в шестьдесят пятом, когда они подпалили ветряные мельницы. Нельзя верить даже соседям. Мне пришлось продать хороший камзол, чтобы купить это копье, но безопасность стоит дорого…

Не дослушав, Тангейзер пустил Клементину рысью.

– Кто защитит наш город, если не мы? – неслось ему вслед. – Магистрат? Мальтийские рыцари? Эрви, штукатур, к вашим услугам, сударь! И огромное спасибо за помощь в нашем деле!

Улица была пуста, и стук копыт эхом разносился в предрассветной полутьме. Дома – от трех до шести этажей – с закрытыми ставнями казались необитаемыми, даже из кухонных труб не поднимался дым. Маловероятно, что везде прячутся испуганные гугеноты. Но насколько безопасно выходить на улицу невооруженному католику? Только безрассудные люди, милиция и преступники отважатся покинуть дом в это утро. Город попал в клетку из мечей. Инстинкты, на которые рассчитывал Матиас, вышли из повиновения. Все живые существа, с которыми он до сих пор встречался, были охвачены страхом – в той или иной форме. За исключением Гузмана, просто не знавшего, что такое страх, и девушки по имени Паскаль, похоже, такой же бесстрашной. Теперь, приближаясь к Карле, иоаннит осознал, как сильно боится он сам.

Мальчики, державшиеся за стремена, бежали изо всех сил – один неверный шаг, и они окажутся под копытами Клементины.

– Отпустите стремена, ребята, – сказал им всадник. – Я поеду вперед.

Они отстали. Лошадь возмущенно фыркнула, и Тангейзер тоже почувствовал этот запах. Горелое мясо и шерсть. Кровь. Смерть.

Впереди по обе стороны улицы показались старые городские стены Филиппа-Августа. О них упоминал Малыш Кристьен. Где находится особняк д’Обре, до стен или после? Три пчелы над дверью. Западная сторона улицы. Матиас увидел красивый дом с большими окнами – отражение веры в свет, надежды на новые времена, новое мышление, новую жизнь.

Окна были разбиты, а дверь отсутствовала. С подоконника верхнего этажа свисало чье-то тело, а на каменных плитах внизу виднелись фантастические узоры цвета баклажана. Госпитальеру не было нужды искать трех пчел. Он натянул поводья и заставил Клементину медленно пройти мимо дома, превратившегося в склеп. Здесь он надеялся найти свою жену, но найдет – в этом у него уже не было сомнений – ее труп.

Прямо за порогом выбитой двери граф де Ла Пенотье увидел мертвого обнаженного мужчину. На улице виднелись кровавые следы, словно там кого-то тащили. В канаве лежал обгоревший труп покалеченной собаки.

Обнаженное тело в окне третьего этажа принадлежало женщине – оно было подвешено за лодыжку на шнуре, привязанном к средней стойке. Другая нога убитой была согнута и обвита вокруг той, к которой привязали шнур. Женщине перерезали горло, но сделала это либо неопытная, либо нерешительная рука, поскольку ран было много, в основном поверхностных, и часть их располагалась на подбородке – перед смертью несчастная сопротивлялась. Одну грудь ей отрезали, вторую тоже попытались, но не довели дело до конца. Свернувшаяся кровь полностью покрывала ее голову и пропитала волосы, словно подтаявший воск. Темные капли все еще падали вниз, но труп был уже полностью обескровлен и приобрел цвет свиного сала. На вид женщина была среднего возраста, наверное, лет сорока, и убили ее меньше часа тому назад. Матиас пришел к выводу, что Симона д’Обре – если это была она – не отличалась красотой, ни лица, ни тела.

Циничное замечание, но Тангейзер не мог ничего с собой поделать. Карла была красива, и разница не могла остаться незамеченной теми, кто сотворил это с Симоной.

Почти все окна трех этажей дома – шесть окон на каждом, огромное количество стекла – были выбиты, но на улице осколков почти не было. Только праща или, что менее вероятно, залп из аркебуз способны были достать так высоко и вызвать такие разрушения. Изнутри не доносилось ни звука. Рыцарь окинул взглядом окна других домов по обеим сторонам улицы, но не заметил никаких признаков жизни – словно после чумы.

Он свернул в переулок и проехал ко двору и саду позади особняка. Здесь тоже были выбиты все окна, и тоже снаружи. Единственная цель битья такого количества стекла – а для этого требуется много рук – могла состоять в том, чтобы посеять хаос и отвлечь защитников дома, в то время как другие пытаются проникнуть внутрь. Однако одно окно на первом этаже было не только разбито, но и широко распахнуто. Главная дверь во двор тоже была открыта, но почти не повреждена, а замок на ней и вовсе оказался цел. Ее открыли изнутри.

Нижняя половина двери почернела от запекшейся крови. На ступеньках под ней виднелась лужа загустевшей темно-красной жидкости с отпечатками ног. Пятна крови заинтересовали Тангейзера.

Спешившись, он отпустил Клементину лакомиться травой и капустой. На вытоптанной грядке с овощами виднелись следы нескольких двухколесных тачек. Следов копыт не было. На земле валялся соломенный матрас, вероятно принадлежавший Алтану. Матиас вытащил из ножен кинжал и подошел к двери в сад.

На каменных плитах у стены дома что-то лежало. Госпитальер осторожно присел, опасаясь боли в спине, и ткнул кинжалом в привлекший его внимание предмет. Это была отрезанная мужская мошонка и половой член. Одно яичко отсутствовало, хотя его хозяину было уже все равно. Потом взгляд Тангейзера остановился на тяжелом дверном молотке, луже крови на ступеньках и вертикальных потеках на двери. Кого-то повесили здесь на молотке и оставили истекать кровью.

Иоаннит вошел в дом, остановился и прислушался. Сразу за порогом отсутствовало несколько досок пола – их сняли так, чтобы не было видно с улицы. Слева находился люк в погреб, справа дверь в большую, протянувшуюся во всю глубину дома кухню. На полу блестело стекло. Кладовые, буфеты, полки – все было разграблено и опустошено. Не осталось даже деревянных ложек. В одном месте белело немного муки – по всей видимости, случайно просыпанной. Грабители, не брезгующие деревянными ложками и мукой?

Тангейзер задумался над этим обстоятельством – чтобы отвлечься от мыслей о Карле. Он пошел по залитому кровью коридору с многочисленными отпечатками ног, в большинстве своем босых. Свернувшаяся кровь липла к подошвам сапог. Как и у двери в сад, она была густой, похожей на подогретый деготь. Заметив на полу толстый золотой шнурок, госпитальер поднял его – он был абсолютно новым, и, похоже, его не срывали с одежды – и снова уронил.

В вестибюле перед парадной дверью крови оказалось гораздо больше. Густая, как холодная подливка, она тоже была истоптана ногами, но пролили ее позже, не больше часа тому назад. Наступив на свинцовую мушкетную пулю, Матиас поднял ее. Пуля деформировалась от удара, но следы пороха на ней отсутствовали. Пращи. Он видел их в действии во время хлебных бунтов в Адрианополе: дешевое, но в руках умелого бойца или при массовом применении смертельно опасное оружие. Тангейзер внимательно присмотрелся к телу, которое видел с улицы.

Это был его друг Алтан Савас. Он лежал в огромной луже запекшейся крови, подобно съедобной фигурке на прилавке кондитера. Крысы, словно привлеченные угощением, копошились на его бедрах и груди, вгрызаясь в раны. Иоаннит прогнал их ударом ноги и вложил кинжал в ножны.

Он понял, что серб мертв, как только увидел в окне истекающее кровью тело Симоны д’Обре. Алтан был не тем человеком, который мог оставить в обороне незащищенную брешь и покинуть находящихся на его попечении людей. Когда Тангейзер выкупил его у мальтийских пиратов, в казематах форта Святого Антония были и другие рабы из числа янычар. Выбор ему подсказала интуиция и вера в храбрость сербов. Он вспомнил слова, скрепившие их договор, когда Савас после недолгих размышлений сказал: «Если в обмен на свободу вы хотите, чтобы я отрекся от Пророка, да будет благословенно его имя, лучше я останусь прикованным к веслу».

Его имя означало «восход красного солнца», и он умер во время кровавого рассвета.

Их дружба была тем глубже, что была лишена нежности. Алтан улыбался только после боя, когда они стирали кровь с оружия. Во время войн, когда сельскую местность наводняли голодные банды наемников и дезертиров, для таких улыбок находилось немало поводов. С болью в сердце Матиас смотрел на тело друга. Но худшее было еще впереди, и он наклонился и стал разглядывать раны серба, пытаясь понять, что еще ему под силу вынести.

Саваса застрелили из пистолета, с близкого расстояния – пуля попала ему в левый глаз. Лицо его было черным, в пороховых ожогах. Череп оказался не поврежден. Несколько ножевых ран зияли на груди, напротив сердца, но кровь из них почти не вытекла, и это значило, что сердце в тот момент, когда их наносили, уже не билось. С Алтана сняли одежду и оружие, а с бедер срезали большие полоски кожи – убийцы взяли в качестве трофея татуировку янычара. Половые органы остались целы – не у всякого убийцы достанет хладнокровия отрезать у человека член.

Судя по всему, серб захватил в плен разведчика напавшей на дом банды, изувечил его и повесил на двери в сад, чтобы отпугнуть остальных, внести смятение в их ряды. Тангейзер прошел ту же школу. На полу вестибюля еще тлели несколько огарков свечей. Они освещали поле боя. Здесь была зона обстрела, рубеж обороны. Стратегия Алтана была безупречна, и все же его перехитрили.

Савас приготовился противостоять тем, кто прорывался через выбитую дверь, и, судя по количеству крови, убил несколько человек. Иоаннит признал, что, атакуя с улицы, он сам не справился бы с Алтаном и не смог бы подобраться так близко, чтобы выстрелить из пистолета ему в лицо. Убийца подкрался сзади. Один-единственный выстрел с близкого расстояния – вероятно, нацеленный в затылок – застал серба врасплох.

От рыцаря не укрылся тот факт, что в двоих его друзей стреляли сзади из пистолета, редкого и дорогого оружия.

Дверь в сад осталась целой, но окно на первом этаже рядом с ней было широко распахнуто.

Матиас посмотрел на лестницу.

Запах паленой шерсти. Много стекла. Стекло, кровь и тишина.

Карла должна быть там, наверху. Обнаженная, мертвая, наверное, изуродованная, возможно, с вырезанным из живота ребенком. Изнасилованная. Трофей. Сколько он видел таких изувеченных женщин – во всех уголках мира, куда его заносила судьба? Такая женщина, его мать, была самым ранним воспоминанием Тангейзера: его память не сохранила ничего, что предшествовало той сцене. Где-то на границе его сознания всегда присутствовала та ужасная картина: обнаженное, оскверненное тело матери, распластанное на боку мертвой лошади. Потом он подумал об Ампаро, которую любил и мысли о которой гнал от себя – ее имя навсегда стало для него связано с жестокостью, которую он не сумел предотвратить.

А теперь и Карла стала жертвой проклятия, наложенного на него звездами в момент появления на свет. Это цена, которую вселенная заранее потребовала в уплату за преступления, которые ему было суждено совершить.

Вот так. Карлы больше нет. Она присоединилась к сонму ангелов – в этом не могло быть сомнений. Рай стал богаче. Ее душа найдет свой дом среди абсолютной, вечной любви, потому что именно из этой субстанции и была соткана ее душа с самого момента рождения. Но что ждет душу нерожденного ребенка? Этого Матиас не знал.

Послышался какой-то звук, а может, это ему только показалось, и сердце иоаннита вновь вспыхнуло надеждой. Он прислушался – ничего. Только несущий смерть набат над всем городом. Алтан Савас погиб, защищая Карлу, но не защитил ее. Убийцы, насильники и воры пришли, чтобы убивать, насиловать и грабить. Судя по тому, что рыцарь уже видел, эти негодяи не привыкли обуздывать свои желания.

Но он, Тангейзер, жив.

И теперь свободен.

Больше ему не нужно выдерживать испытания любви, нести ее непомерный груз, жить со страхом, неизменно сопутствующим ей. Госпитальера захлестнула волна огромного облегчения. Он содрогнулся от отвращения к самому себе, но ничего не мог с этим поделать. В голове у него словно всплывали и лопались воздушные пузырьки. Он больше не полюбит. И больше никого не потеряет. Хватит с него потерь – их даже слишком много! Тангейзер не чувствовал жалости к себе, не мог ее чувствовать. Не жалел он и других. Ему не нужна была жалость, он ее не заслужил. И пользы она ему не принесет, как не приносила никогда ни одному человеку. И страдать он тоже не будет. Усилием воли обуздает страдание – его бесполезная вездесущность стала вызывать у Матиаса отвращение. Карлы больше нет, теперь его ничто не связывает, и он будет свободен. Свободен погрузиться в пучину ненависти и смерти. Свободен отбросить сантименты, надежду и радость – все эти признаки слабости. Свободен бродить по самым мрачным уголкам земли и собственной души. Свободен стать тем, к чему раз за разом склоняла его судьба: зверем, наконец избавившимся от страданий, присущих человеку.

Но лестница никуда не делась.

Как и то, что он увидит наверху.

– Хозяин? – послышался сзади детский голос.

Тангейзер наклонился вперед, упершись ладонями в колени, и тяжело дышал. Он даже не заметил, что его подопечные уже здесь. Подняв голову, рыцарь увидел на улице Грегуара и Юсти, притихших и встревоженных. Они боялись за него. Матиас рассмеялся, и огарки свечей погасли.

– Хозяин? – Подростки явно беспокоились за его разум.

– Грегуар, приведи Клементину, – попросил иоаннит. – И налей ей воды в ведро. А ты, Юсти, иди сюда.

Гугенот остановился у края густой темно-красной жидкости на полу.

– Через заднюю дверь, – сказал ему Тангейзер, большим пальцем указывая себе за спину.

Юсти исчез за углом.

Нужно ли посылать парня наверх?

И сможет ли он пойти туда сам?

Конечно, сможет, но брезгливость и бесчисленные ужасы, которые госпитальер видел на протяжении нескольких десятилетий, удерживали его от очередного тяжелого испытания. В его памяти хранится достаточно мертвых женщин. Он боялся, что вид Карлы лишит его способности мыслить здраво. Ему хотелось сеять смерть. Парижане убили его жену. Его нерожденного ребенка. От этой мысли – а вместе с ней на него внезапно обрушился поток образов и звуков, голос Карлы на рассвете, ее лицо, озаренное страстью, смех, которым она встречала глупости мужа, – все мышцы его тела словно окаменели в пароксизме страсти, безумного желания разрушений, хаоса, насилия, уничтожения. Он пойдет по рекам крови. Очистит себя от налипшей грязи человечности.

Тангейзер дрожал, словно в приступе лихорадки.

– Я принес вам воды, сударь, – подошел к нему Юсти.

Матиас повернулся. Челюсти у него свело с такой силой, что он не смог их разомкнуть. Кивнув, иоаннит взял чашу. Рука его тряслась, и он с трудом сделал несколько глотков. Ему нужно было пойти наверх одному, но он был не в состоянии сдвинуться с места.

– Юсти, мне требуется твоя помощь, – сказал рыцарь мальчику. – Я хочу, чтобы ты поднялся по лестнице, всё там осмотрел, а потом рассказал мне, что видел. Рассказал всё. Это будет отвратительно. Сможешь?

Подросток пристально смотрел на него:

– Да, сударь.

– Там будут трупы, но трупы ты уже видел. И для тебя они чужие.

– Я понимаю.

– Понимаешь?

– Вы не хотите видеть мертвую жену.

– Нет, не хочу. И не просто мертвую, а…

– Понимаю. Я видел своих мертвых братьев.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Тангейзеру стало стыдно.

– Спасибо, – сказал он.

Юсти стал подниматься по лестнице, переступая через осколки стекла. Не успели его ноги скрыться из виду, как он остановился и крикнул вниз:

– Здесь, на лестничной площадке, мужчина! Его проткнули много раз. Он старый, старше вас. Наверное, слуга или повар – у него красные руки.

– Молодец. Иди дальше.

Матиас ждал, глупо и трусливо, хотя совесть призывала его последовать за гугенотом.

– Я в гостиной, – донесся до него голос Юсти. – Тут мертвые мальчики, два мертвых мальчика. Заколотые. Девочка, вся в ранах… О Боже! Все мертвы!

Он на секунду умолк, но затем заговорил снова:

– Женщина в окне. Нога привязана к золотистому шнуру. А шнур к оконной раме. Она довольно старая… хотя, может, и не очень… трудно сказать. Она вся порезана, а ее…

– Да, я видел, – отозвался госпитальер. – Думаю, это мадам д’Обре. Кто-то еще?

– Нет. Трое мертвых детей, слуга и висящая женщина. Тут все пусто. Ни ковров, ни картин, ни мебели. Ничего не осталось.

– Хорошо. Иди в следующую комнату.

– Это спальня.

Тангейзер ждал. Он пытался побороть тошноту, отыскивая хоть какую-то логику в случившемся. Воры явились грабить и убивать богатых гугенотов. Почему бы и нет? Не прошло и часа, как он сам убил и ограбил такого же. Но почему этот дом? Упорство, с которым преступники пытались добраться именно до этой добычи, выглядело подозрительным. Грабителей привлекает легкая нажива, а не драка, беззащитное жилище, а не дом, украшенный кастрированным трупом их товарища. Тангейзер снова посмотрел на тело Алтана. Его убийца проник через заднее окно под звон бьющегося стекла. Дерзкий человек. Опасный. Человек, план которого строился на собственной смелости.

Нападение должно было совпасть по времени с атакой швейцарской гвардии на особняк Бетизи, сигналом к которой послужили удары колокола церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. А это невозможно, если не знать о штурме особняка заранее. Свой человек в милиции или дворцовой гвардии? Но милиция действует несогласованно – они опоздали и даже теперь пребывают в растерянности. Грабителей предупредили, но когда? Чтобы подготовить такую масштабную операцию, даже при наличии дисциплинированных бойцов – в разгар субботней ночи вывезти мебель, одежду и даже муку – потребуется очень много времени… Четыре часа? Или больше? Нет, гораздо больше.

Никто не мог бы так расправиться с Алтаном Савасом, не будь он предупрежден заранее, причем не только о присутствии серба, но и о его способностях. Будь эти люди обычными грабителями, которыми они хотели казаться, Тангейзер застал бы Алтана складывающим на улице пирамиду из их трупов. Чтобы спланировать и осуществить такую сложную осаду, убийцы должны были обладать подробными сведениями. Импровизация тут была исключена.

Значит, подготовка заняла не часы, а дни.

Матиасу был знаком криминальный мир Сицилии, Венеции, Стамбула и Северной Африки. Он мог представить и безжалостность, и силу преступных братств Парижа. Мог поставить себя на их место. Лучшие из них могли узнать об акции против гугенотов раньше городской стражи или милиции. Возможно, даже раньше дворцовой гвардии. Их люди занимались черной работой и были невидимы, но именно на их труде держался Лувр: они выносили королевские ночные горшки, и их женщин насиловал герцог Анжуйский, чтобы продемонстрировать матери свою мужественность. Все преступники города перед этой ночью стряхивали остатки похмелья и высматривали шанс, который выпадает лишь раз в жизни. Тем не менее эта банда разграбила особняк д’Обре, несмотря на сопротивление, и исчезла еще до рассвета. Дома вокруг церкви Сен-Жермен-л’Осеруа тоже были разграблены, но во время рейдов и обысков милиции. Конечно, здесь было чем поживиться, но в округе полно домов побогаче, которые можно было обворовать, не рискуя так сильно.

Особняк д’Обре выбрали намеренно.

И это не случайное преступление посреди всеобщего хаоса.

Не просто невезение.

Как и препятствия, помешавшие ему добраться сюда раньше.

Карла не просто погибла – это умышленное убийство.

Есть, конечно, и другая возможность – целью нападения были мадам д’Обре и ее дети, а Карла просто оказалась случайным свидетелем, которому не повезло. Но это не объясняет, почему они с Орланду провели ночь в Лувре, в тюремной камере. Или почему Орланду, сыну Карлы, стреляли в спину.

Кто-то заранее предупредил убийц о плане устранения Колиньи и его сторонников-гугенотов. Но, по словам Арнольда, это решение приняли только вчера поздно вечером. Правда, тогда было получено лишь одобрение слабого и жалкого короля. Сам заговор созрел гораздо раньше, и во главе его стояли Екатерина, Анжу, Таванн и Рец – сборище лжецов и заговорщиков, равных которым не было ни во Франции, ни в других странах. В любом случае заговор против Карлы зависел от сведений, полученных с самых секретных совещаний в Лувре.

Подняв голову, Тангейзер увидел на лестнице Юсти. Мальчик был бледным и напуганным.

– Спальню тоже ограбили… унесли даже матрас… – пролепетал он.

– В комнате ты нашел мертвую женщину, – сказал Тангейзер.

– Да, сударь.

– И ты уверен, что она мертва.

Юсти кивнул. Умный парень.

– Расскажи мне все, – попросил госпитальер. – Сколько ей лет? Приблизительно? Она старая? Молодая?

– Не очень молодая, но и не старая. Обычная женщина. Лет тридцать.

Карле было тридцать пять.

– Какого цвета у нее волосы?

Нахмурившись, Юсти поднял глаза к потолку и задумался. Потом с сожалением покачал головой:

– Не знаю. У нее на голове был горшок.

– Горшок?

– Ночной горшок.

Матиас задрожал. Мальчик попятился, поднявшись на одну ступеньку.

– Я его снял, но там была кровь, много крови, – объяснил он. – Посмотреть еще раз?

– Она беременна? – продолжил расспросы иоаннит.

Юный поляк колебался. Глаза его забегали – он пытался сосредоточиться.

– Ты знаешь, что это значит? Она носит в себе ребенка? У нее большой живот? – начал терять терпение рыцарь.

– Да, думаю, я знаю, что это значит.

– Ну? Другие трупы ты описывал с уверенностью, достойной Амбруаза Паре!

– Да, наверное, она беременна. – Бледное лицо Юсти залилось краской. – То есть мне так кажется, но я не уверен. Не знаю. Она вся исколота, порезана… – Он стал показывать раны убитой женщины на себе.

– А ребенок? Ты видел ребенка? Они вырезали его? Говори, парень!

– Я не знаю. Не знаю! Простите. Ее зарезали.

Подросток прикрыл рот ладонью – то ли больше не мог говорить, то ли боролся с тошнотой.

Тангейзер вздохнул. Он все сделал неправильно. Нужно было подняться и посмотреть самому. Но теперь сделать это было еще труднее. Он протянул руку, намереваясь похлопать своего юного помощника по плечу, но мальчик отпрянул.

– Юсти, мне не следовало просить тебя. Я проявил слабость. Прости, – пробормотал рыцарь.

– Я рад, что могу вам помочь, – возразил протестант. – Это было не так ужасно. Не так ужасно, как видеть своих братьев.

– Нет. – Иоаннит посмотрел ему в глаза. – Это хуже.

Он подумал, не испытывает ли юноша злорадства, мрачного удовлетворения от того, что убийца его родных тоже потерял своих любимых людей. Но если это было и так, его нельзя было в этом винить. А может, это в Матиасе говорит его собственная злоба?

– Иди и жди меня вместе с Грегуаром и Клементиной, – велел он Юсти.

– Я еще не был на верхнем этаже, – попытался возразить тот.

– Не волнуйся.

– Что вы собираетесь делать?

– Иди и жди на улице.

Когда Юсти ушел, Тангейзер перестал сдерживать себя, и его вырвало прямо на собравшуюся у его ног кровь. Желудок был почти пуст, но его вырвало еще раз, и стало немного легче.

Он начал подниматься по лестнице. Мертвый лакей, гостиная с мертвыми детьми, Симона д’Обре, привязанная за щиколотку двумя ярдами золотистого шнура, – все как описывал Юсти. Отрезанные гениталии, которые он нашел у двери в сад, не принадлежали никому из тех, кто был здесь. На жертвах было множество ран – их убивали яростно, но неумело, не имея представления о жизненно важных органах и кровеносных сосудах. Человек, убивший Алтана, был опытнее. Но его банда явно состояла не из матерых головорезов – даже среди преступников не так много убийц. Скорее всего, это юнцы, стремящиеся взять от жизни все за те несколько лет, что им осталось, пока болезни, насилие или виселица не подведут черту под их существованием.

Своих убитых грабители забрали с собой. Им пришлось потрудиться, причем явно не из уважения к мертвым. Они – то есть он, самый опасный из них, убийца Саваса – не хотели, чтобы их узнали.

Госпитальер поднялся по узкой лестнице и обнаружил наверху две спальни, обе разграбленные – там не оказалось ни простыней, ни подушек, ни даже матрасов. Во второй комнате он почувствовал запах Карлы. Запах ее кожи и любимых духов. Матиаса захлестнула волна горя. Нет, он не имеет права на чувства!

Свежая сажа в камине и черные следы на полу. Тангейзер вспомнил, что видел сажу на отпечатках маленьких ног за дверью. Старый трюк. Они спустили по дымоходу мальчишку, чтобы он открыл им дверь. Очевидно, из этого ничего не вышло. Тангейзер предположил было, что именно этого парня Алтан повесил на двери, однако отрезанные гениталии принадлежали взрослому человеку. И еще он был уверен, что его жена не позволила бы убить ребенка.

Дорожные сундуки Карлы исчезли. Так же, как и ее виола да гамба. Сквозь планки кровати Матиас увидел ночной горшок, наполовину полный. Из груди его вновь поднялась волна горя, от которой окаменело лицо – это была черная громада скорби, стыда и любви, неотличимой от телесной муки. Иоаннит оперся о подоконник разбитого окна, выходившего в сад, и жадно ловил ртом воздух. И он еще ругал Юсти за меньшее! Гораздо меньшее. Ударил его. Слабак. Лицемер. Драчун и убийца. Из его горла вырвался сдавленный стон, словно исходивший из глубин души.

– Тангейзер? – донесся из сада испуганный голос молодого гугенота.

Оказывается, стон был громче, чем ему казалось. Госпитальер взял себя в руки.

– Не бойся! – крикнул он в ответ.

Затем Матиас вышел из комнаты и стал спускаться по узкой лестнице. На площадке второго этажа он остановился. Дверь спальни была прямо за его спиной. Нужно было найти священника. Нужно было хотя бы прикрыть ее тело. Но чем? Внутри него словно кипел вулкан чувств. Боль. Тошнота. Ярость. Он уже не знал, что правильно, а что нет. Все казалось ложью. Хотя рыцарь точно знал, что вынесет вид Карлы – со вспоротым животом, проткнутой ножкой стула. Но он не хотел чувствовать запах ее крови. Тангейзер видел разграбленные города во всех уголках мира, видел слишком много подобных картин – таких же ужасных. Слышал смех, волнение и радость тех, кто думал, что изобретает эти зверства, старые, как само человечество.

Он не хотел помнить Карлу такой, какой найдет ее в спальне.

Не хотел, чтобы этот образ лишил его жалких остатков души.

– Я люблю тебя, – прошептал он еле слышно.

От подступивших слез горло сдавили спазмы, и госпитальеру стало стыдно. Он с усилием сглотнул.

А потом спустился по лестнице и вышел из дома, ставшего склепом, на улицу.

Рю-дю-Тампль по-прежнему была безлюдна. Рядом с входной дверью стоял массивный деревянный стул, настолько неуместный здесь, что граф де Ла Пенотье не сразу обратил на него внимание. На тротуаре рядом со стулом стояла оловянная чаша, наполовину наполненная вином. Тут же лежала мертвая собака. Матиас сел на стул, поднял чашу, понюхал вино, отхлебнул, прополоскал рот и выплюнул, но потом сделал большой глоток. Хорошее вино! Из кармашка на ремне рыцарь достал точильный камень и опустил его в вино, чтобы тот размок. Его подопечные вернулись с заплесневелым куском мешковины.

– Мы нашли это в погребе, – сказал Юсти. – Если хотите…

– С вашего позволения… – добавил Грегуар.

– …Мы накроем этим вашу жену. И уберем стул.

– И прочтем над ней молитву.

– Я не против, – сказал Тангейзер. – Думаю, она тоже. Спасибо.

– Вы тоже должны за нее помолиться, – сказал Грегуар.

– Я много чего должен был сделать для Карлы, но не сделал.

Нахмурившись, иоаннит посмотрел на рубаху своего лакея, под которой что-то шевелилось.

– Мы отважные, стойкие и преданные товарищи? – спросил Юсти.

– Что у тебя там? – не ответив ему, обратился Матиас к Грегуару.

– Это мы тоже нашли в погребе, – мальчик вытащил из-под рубашки и поднял за шкирку маленькую, некрасивую, но мускулистую дворняжку. Она тяжело дышала, оскалив зубастую пасть и выкатив блестящие от страха глаза. Задняя половина туловища у нее обгорела и представляла собой чередующиеся пятна из опаленной шерсти и голой кожи.

– Можно мы возьмем его с собой? – спросил Юсти.

– Он будет нас задерживать, – возразил Тангейзер.

– Хозяин, я уверен, он может бегать быстрее нас, даже быстрее Клементины! – принялся убеждать его Грегуар.

– И он будет охранять нас, пока мы спим, – добавил гугенот.

– Он очень храбрый, – объявили они почти одновременно.

– Я против. От него воняет, – покачал головой госпитальер.

– Мы его вымоем, – пообещал Грегуар.

– Со спины Клементины вы не почувствуете его запах, – прибавил Юсти.

– Похоже, вы сговорились.

Тангейзер вытащил из вина оселок и достал отобранный у гугенота кинжал. Осмотрев лезвие, он решил уменьшить угол заточки. Мальчики попятились.

– Что вы собираетесь делать? – испуганно спросил молодой поляк.

– Подправить клинок.

В утреннем свете стала видна надпись на лезвии у самой рукоятки. На одной стороне было выгравировано: «Fiat justitia», на другой: «et pereat mundus».

– Можешь прочесть, Юсти? – спросил иоаннит.

– «Пусть погибнет мир, но свершится правосудие».

– Наши цели, моя и этого кинжала, совпадают, – усмехнулся Матиас.

– Это девиз императора Фердинанда, который умер десять лет назад, – объяснил Юсти.

– Ты много знаешь.

– Габсбурги претендовали на польский трон точно так же, как французы.

Тангейзер провел лезвием по оселку. Скрежет стали успокаивал его. Окружающий мир погружался в пучину безумия, но этим двум материалам можно было доверять – твердое оттачивалось еще более твердым.

Грегуар попытался вновь запихнуть пса под рубашку, но тот извивался, сопротивляясь изо всех сил.

– Мы не давали ему никакой клички, на тот случай если вы решите его убить, – сказал Юсти.

– Со смертью того, у кого есть имя, смириться труднее, – согласился с ним госпитальер.

Мальчики кивнули.

– Вы защищали свои чувства за его счет. Потерю безымянной собаки легче пережить – но безымянную легче и убить, – продолжил их покровитель.

Грегуар и Юсти с тревогой переглянулись, а потом посмотрели на кинжал.

– Разве имя не превратило Клементину из ломовой лошади в миф? – спросил у них рыцарь.

Подростки открыли рты, собираясь возразить, но Тангейзер остановил их:

– За всю жизнь я не убил ни одной собаки. И Карла их любила. Просто я хочу преподать вам урок – о том, как устроен этот мир. И мне жаль, что вы считаете меня способным на такой поступок.

– Простите нас, хозяин, – опустили головы оба парня.

Интересно, кем был его нерожденный ребенок, дочерью или сыном? Матиас не признавался в этом Карле, но втайне надеялся, что у них будет дочь. Девочку не нужно учить искусству войны или тому, как оставаться человеком.

– Хозяин, зачем они поджигали собак? – спросил Юсти.

– «Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое»[18].

– Загадка Самсона! – воскликнул поляк. – Он поджег хвосты тремстам лисицам и спалил урожай филистимлян.

– Тогда собакам повезло, – сказал Грегуар.

– А в отместку филистимляне сожгли жену Самсона… – Юсти умолк. – Простите.

– А он перебил им голени и бедра, – сказал Тангейзер, – и поселился в ущелье скалы Етам.

Он тоже замолчал, чувствуя, что голова у него стала совсем пустой.

Мальчики переминались с ноги на ногу, все еще не уверенные в судьбе подобранной собаки.

– Накройте Карлу, – сказал иоаннит. – Идите. И дайте псу воды, а то он умрет.

– Как обезьяны, – вздохнул его маленький слуга.

– Какие обезьяны? – не сразу вспомнил клетку с мертвыми зверьками Юсти.

– Может, мы сначала напоим его, а потом накроем вашу жену и прочтем молитвы? – предложил Грегуар.

– Иисус сказал: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов», – ответил Матиас.

– Да, – согласился гугенот. – Но что Он имел в виду?

– Он имел в виду, что стойкие и преданные товарищи должны сначала напоить собаку. Идите.

Подростки свернули в переулок и сразу же заспорили.

– Юсти, – сказал Грегуар, – я назвал Клементину, значит, ты должен придумать имя собаке.

– Он избежал огня и меча, – задумчиво произнес его новый товарищ. – Как Эней в горящей Трое.

– Кто такой Эней?

Попытка Грегуара правильно произнести это имя закончилась полным провалом, и Юсти пожалел его.

– А как бы ты его назвал? – спросил он.

Тангейзер смотрел, как они исчезают за углом – две неокрепшие души, израненные ужасами, что творились вокруг. Или не израненные, а сумевшие подняться выше всего этого, на что госпитальер очень надеялся. Он молился за них – без слов, не обращаясь к какому-то конкретному богу. Молился за Карлу. Молился за нерожденного ребенка, познавшего все лучшее, что может предложить этот мир, и не увидевшего его темной стороны. Ему следовало бы молиться и за собственную душу, но рыцарь не мог представить, кто услышит такие молитвы, кроме жестоких и древних богов с давно забытыми именами.

Улица все еще утопала в тени, но постепенно становилось все жарче. Тангейзер вытер рукавом пот со лба. По щекам его текли беззвучные слезы, и он не знал, что именно стало их причиной, – слишком много чувств в его душе сражались за эту честь.

Иоаннит снова стал водить клинком по оселку. Он убрал заусенец и заточил кромку, смачивая точильный камень в вине. Кончик рыцарь сделал тупым, чтобы тот не вонзался в кость, а скользил по ней. Затем, убрав украшенный ляпис-лазурью кинжал в ножны на правом бедре, он достал свой собственный клинок, висевший на поясе слева. Мысли его вращались вокруг убийства и мести. Внутри него образовалась пустота, которую можно было заполнить только кровью. Не знаниями, не скорбью, не Богом и не любовью. Жажда крови стала истиной Матиаса и мерой его краха как человека. Он прожил жизнь и ничему не научился. А теперь снова должен стать вестником смерти. Он будет разгадывать загадки. Будет плясать вместе с Фокусником. Опустится на самое дно ямы. Тангейзер понимал, что эту пустоту не заполнит ни вся кровь Парижа, ни гибель всего мира. Но кровь все равно прольется. Он будет купаться в ней. Рано или поздно эта кровь станет его собственной, и тогда он обретет покой.

Вдруг он понял, что колокола смолкли.

Тангейзер сидел рядом с мертвой собакой в сточной канаве и точил клинки. Он выпил все вино из чаши. Его слезы влились в реки слез, которые были и будут пролиты, и унеслись в вечность.

Часть третья

Ложные тени истинных вещей

Глава 11

Кокейн

В двухколесной тележке на пропитанном кровью матрасе Карла и ее нерожденный ребенок двигались на запад, в самое сердце Вилля. Во Дворы, в королевство Кокейн.

Узкая улица была пустынной, если не считать их каравана с награбленным добром – целых пять тележек, на первой из которых восседала Карла. Впереди шел Гриманд, а между тележками сновали выжившие собаки, забывшие о недавних унижениях и надеявшиеся на вознаграждение. Пепин и Биго, самые крепкие из шайки, тащили тележку Карлы. Они гримасничали, стирая струйки пота, оставлявшие дорожки на их грязных лицах. Им приказали не разговаривать с «дамой с юга», и они не осмеливались даже смотреть в ее сторону. Антуанетта свернулась калачиком у ног Карлы, вцепившись в ее юбку: за все время пути девочка не произнесла ни слова. Итальянка была благодарна ей за молчание: ей нечего было предложить малышке, кроме шанса на жизнь. Остальное – все, что она имела, включая ее саму, – нужно ее ребенку.

Графиня де Ла Пенотье чувствовала себя абсолютно беззащитной, словно голой. Ноги ее были мокрыми и липкими. Отошедшие воды оставили темные пятна на золотистой ткани платья. Боль в спине усилилась, и Карла уперлась ладонями в бедра, но облегчения это не принесло. Переднюю часть тележки Гриманд нагрузил ее вещами: сверху лежали футляры с музыкальными инструментами и лук Алтана. На дно бросили сложенный вдвое матрас и гору подушек, но, несмотря на этот широкой жест, женщине было неудобно. Хотя другого она и не ждала.

На пересечении с более широкой улицей король Кокейна поднял руку, и караван встал, после чего его предводитель куда-то исчез – казалось, надолго. Банда по-прежнему молчала, и это поначалу удивило Карлу, но потом она поняла, что их профессия требует дисциплины. Кроме того, страх перед главарем, подкрепленный совсем недавней расправой над одним из них, был почти осязаем. В наступившей тишине графиня обратила внимание, что весь город тоже словно примолк.

Итальянка привыкла к неумолчному шуму, наполнявшему Париж в дневные часы, и теперь тишина казалась ей странной. Тем не менее Карла чувствовала присутствие множества людей. Словно целый город, подобно банде грабителей, затаил дыхание и ждал. Она вспомнила первый день осады Мальты, когда за час до начала первого сражения над крепостью повисла такая же неестественная тишина.

Гриманд вернулся, вытирая ладони о штаны на бедрах, махнул рукой, и караван снова пустился в путь. Как только тележка тронулась с места, живот Карлы пронзило болью – опять начались схватки.

Женщина встала на колени, отвернулась к заднему борту, ухватилась за него обеими руками и опустила голову, с трудом дыша. Она старалась сдерживать стоны. Боль была невыносимой – Карла не сомневалась, что даже смерть не сможет остановить эту боль. Интересно, сколько продлятся ее мучения и не убьют ли они ее? Нет, нельзя об этом думать, такие мысли лишь подорвут ее силы! Природа стиснула роженицу в своем кулаке. Жизнь до предела натянула ее жилы. Водоворот жестокости и насилия затягивал ее. Нужно перестать думать. Мысли – это путь к панике и поражению. Итальянка приказала себе довериться инстинкту и почувствовала странное ощущение счастья, подкатившее к горлу. Словно необъезженная лошадь несется вскачь, а она сидит у нее на спине. Чтобы удержаться на такой лошади, нужно открыть животному свое сердце и душу, слиться с ним.

Спазмы утихли, и Карла почувствовала, что мышцы живота напряжены сильнее, чем прежде. Ребенок шевелился в своем быстро сокращавшемся доме, но мать почти не чувствовала его движений. Она ощущала что-то вроде шепота – последняя весточка, которую посылал ребенок внутри нее, словно рушилось все, что он до сих пор знал, а его мир перевернулся, готовясь вытолкнуть его в другую, новую жизнь. Его «лошадь» была еще более дикой, чем ее. Какой же он храбрый! Любовь переполняла сердце Карлы. Эта любовь протянулась и к Матиасу, и женщина почувствовала, как его душа отвечает ей. На мгновение ее любимый мужчина словно оказался внутри нее, вместе с ребенком. Матиас был с ней, и она это знала. Он был где-то рядом.

Итальянка всхлипнула – всего один раз.

Звук собственного голоса помог ей прогнать все мысли. На мгновение окружающий мир исчез. Затем Карла услышала скрип осей и грохот колес, ворчание и вздохи тех, кто тащил тележки. Она почувствовала жар восходящего солнца и тяжесть своего живота. Разжав пальцы на досках борта, женщина снова опустилась на пятки, а потом вскинула голову и посмотрела в лицо Гриманду.

При свете дня его глаза приобрели чудесный рыжевато-коричневый оттенок – таких глаз итальянке еще не приходилось видеть. Казалось, они принадлежат не этому мрачному и непропорционально увеличенному лицу, черты которого словно были вылеплены каким-то злобным скульптором. Это были глаза молодого человека с мудрой душой. Они смотрели на графиню не моргая. Огромный лоб Инфанта Кокейна прорезали морщины.

– Не бойтесь, – сказал он.

– Я не боюсь.

– Боитесь. Теперь я это вижу.

Главарь бандитов шел за тележкой, почти касаясь грудью заднего борта, который был лишь немного шире его плеч. Он улыбнулся:

– Какое-то время вам придется терпеть мое общество. По крайней мере, пока не родится ребенок и вы не окрепнете. Скажите, как мне вас называть? Миледи? Мадам? Ваша светлость? Мои манеры не отличаются изысканностью, но мне не хочется, чтобы вы считали меня грубияном.

– Можете называть меня Карлой.

Неожиданный ответ удивил их обоих. Но женщина не колебалась, когда давала его.

– Хороший выбор, – кивнул мужчина. – И имя тоже. Оно вам подходит.

– А как обращаются к королю воров?

От смеха предводителя шайки задрожал задний борт тележки.

– Можно просто Гриманд, – сказал он. – А что касается короля, то, как вы сами видите, моя армия – это горстка муравьев, ползающих среди тигров.

– Я бы сравнила их со скорпионами.

Тележка остановилась и накренилась на один бок – колесо попало в яму на дороге. Карла схватилась за борта. Небрежным движением великан поднял тележку и толкнул вперед с такой силой, что Пепин и Биго едва удержались на ногах.

– Скорпионы мне нравятся больше, – согласился главарь банды. – Скорпион – символ смерти, а эти парни неразлучны с нею. Они спят с костлявой, едят вместе с ней, носят ее у себя за спиной с того дня, как появились на свет.

– Как и мы все.

– Конечно. Но большинство людей редко слышат ее шепот, а для нас она не закрывает рта. Если бы кто-то из моих плутишек задумался над этим, я бы не поставил и ложки меда на то, что они протянут еще три года, и был бы прав. Но они не думают. Они живут сегодняшним днем, когда мед еще сладок, и поэтому они свободнее, чем самые высокородные люди страны. Будь это королевством, я бы носил его корону.

Карла понимала, что Гриманд хочет произвести на нее впечатление. И ему это удалось. Более того, она была даже тронута его словами. Но все же не удержалась от сарказма:

– Королевство, в котором насилуют женщин и убивают детей?

Король Кокейна нахмурил огромный лоб. Моргнув, он попытался скрыть пламя, вспыхнувшее в его глазах, а потом отвел взгляд. Графиня не видела его рук, но почувствовала, как сжались его кулаки.

– Вы не знаете, – сказал он. – Не можете знать.

– Я знаю, что такое ужас.

Гриманд посмотрел на нее с сомнением, но затем, как ей показалось, усомнился в своей недоверчивости.

– Ужас – возможно, – кивнул ее собеседник. – А унижение? Стыд? Отвращение, которое вызывают удары собственного сердца?

– Да, да, и еще раз да! – Итальянка уже не сдерживала свой гнев. – Мне знакомо всё.

Губы гиганта скривились, и Карла увидела страдание и злобу в его сердце.

– Вы родились не для унижений, – покачал он головой.

– Возможно. Но так случилось. Если вам нужна моя жалость, пожалуйста – берите ее. Но презрения я не потерплю. Вы ничего обо мне не знаете. Только то, что видели сами. Мой стыд останется со мной. И моя гордость. Так что можете не сдерживать своих скорпионов. Я готова предстать перед Создателем, и мой ребенок тоже. А вы?

Карла обхватила руками живот. Ее первенца, Орланду, отняли у нее сразу же после появления на свет, едва успев перерезать пуповину, и она даже не видела его лица. Тогда ей было шестнадцать. И еще двенадцать лет у нее не хватало мужества, чтобы попытаться найти сына. Матиас нашел его для нее, среди моря крови и слез, ценой жизни ее лучшей подруги Ампаро.

Она посмотрела в глаза Гриманду. Молча.

Ярость, заставившая окаменеть его плечи, ослабла.

– Больше не будем об этом, – решительно заявил он.

Графиня сомневалась, что он выполнит это обещание, – рана в душе ее собеседника была слишком глубокой. Но она его понимала.

– Отвезите меня к хирургу, – попросила женщина. – Клянусь – а я держу свое слово! – что вы будете щедро вознаграждены, когда у меня появится такая возможность.

– У нас, униженных, есть одна поговорка. Если к роженице зовут хирурга, живым из комнаты выйдет только один, – вновь помотал головой главарь шайки.

– Вы также заслужите благодарность моего мужа, человека, дружба которого бесценна.

– И где же этот верный муж?

Карла не стала отвечать на такой язвительный вопрос, хотя он глубоко задел ее.

– Тогда отвезите меня к повитухе, – попросила она.

– Если хотите, я оставлю вас здесь, на улице, вместе с матрасом, подушками, скрипкой, дочерью-гугеноткой и даже долей золота из нашей добычи, чтобы вы могли оплатить свою дорогу, – большей долей, чем достанется любому из этих негодяев. Только скажите. Я вас освобожу.

Карла понимала, что ее спутник не шутит. Разум настойчиво призывал ее принять это предложение.

Но дикая лошадь мчалась во весь опор, а вместе с ней – душа итальянки.

– Я и так свободна, – заявила она.

Некоторое время мужчина и женщина молча смотрели друг на друга.

Наконец гигант поднял руки над задним бортом тележки и протянул Карле.

– Дайте мне руки, – сказал он. – Не бойтесь. Мне можно доверять.

Графиня откинулась назад, опираясь на пятки. В этом жесте не было ничего от попытки обольщения. Несмотря на мужественность Гриманда, она не чувствовала в нем желания – ни в отношении ее, ни в отношении кого бы то ни было. Карла долго жила среди мужчин, среди воинов, в непосредственной близости от них, и умела распознавать эти флюиды, знала тот особый взгляд, каким мужчина смотрит на женщину, которую желает, как бы это ни маскировалось: благочестием, вежливостью или даже неминуемым забвением. Она смотрела в лица мужчин, которые умирали, так и не познав женщину, и даже тогда чувствовала в их взгляде желание – не ее тела, а просто знания об этой стороне жизни. Видела итальянка и мужчин, которые любили только мужчин. Но Гриманд был подобен розе без запаха. Он сбивал ее с толку и внушал страх. И все же доверие, о котором просил этот странный человек, уже жило в душе роженицы, тяжелое, как ее чрево, и лишь ждало подтверждения. Может, это ее ребенок знает нечто такое, что неизвестно ей?

Не отнимая левой руки от живота, чтобы не терять связи с малышом, женщина протянула правую Гриманду. Он взял обе ее руки в свои. Ладони его были сильными, но в то же время мягкими. Не такими, как у Матиаса – тоже сильные, но твердые, как копыто.

– Да, я король насильников, убийц, лжецов и воров. Грешных, но не самых худших. Таков наш мир, и мы оба это знаем, – заявил Гриманд.

– Что вверху, то и внизу.

– Что вверху, то и внизу. Но разница есть. Здесь, внизу, если дует попутный ветер, вы услышите правду. И вот вам правда. Если бы не ребенок, то на ваших глазах – как и на глазах всех остальных, кто был в вашем доме, – уже ползали бы мухи, потому что мне за это хорошо заплатили. Но я отвезу вас к женщине, которая приняла больше здоровых младенцев, чем все хирурги Парижа вместе взятые.

– Я могу узнать ее имя? – спросила Карла.

– Ее зовут Алис. Она моя мать.

Тележка притормозила и повернула на широкую улицу – Карле показалось, что это Сен-Мартен. Улица вела на юг, к мосту, и женщина удивилась, не увидев на ней ни души. Гриманд поднял руку, останавливая следовавшие за ними тележки, и обогнал Карлу. Она слышала, как он давал указания Биго и Пепину. Парни опустили ручки тележки и последовали за ним. Графиня подвинулась на матрасе. Наблюдая за его неустойчивой, раскачивающейся походкой, за руками, разлетающимися далеко в стороны от широких плеч, и за огромной головой, она поняла, почему Эстель назвала Гриманда Инфантом. Сзади он был похож на гигантского ребенка, недавно научившегося ходить.

Впереди, шагах в двадцати от них, Рю-Сен-Мартен была перегорожена цепью, висевшей на уровне пояса на двух крюках, вбитых в дома на противоположных сторонах. На полпути к цепи стоял часовой, опиравшийся на копье. На руке у него виднелась белая повязка, а к шапке был приколот белый крест. При виде Гриманда у стражника отвисла челюсть. Он прижал копье к груди, как человек, не знающий, что с ним делать, и безуспешно попытался скрыть свой ужас. Король воров поднял правую руку и что-то сказал: Карла не слышала, что именно, но часового эти слова не убедили.

Биго направился к дальнему концу цепи, а Пепин – к ближнему. Стражник посмотрел на одного из них, а потом – на другого, догадываясь об их намерениях, но его взгляд все время возвращался к приближавшейся к нему уродливой фигуре. Опустить копье он не осмеливался, а бежать было уже поздно. Король воров одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние, ударил часового в живот, вырвал из его рук копье и отбросил в сторону. Потом он швырнул задыхающегося человека на колени и схватил цепь, которую уже сняли с крюков его подручные.

Антуанетта приподняла голову над краем тележки, и Карла обняла девочку, заставив ее уткнуться лицом в свою юбку. Но сама она не отвела взгляд. Ей нужно было узнать о человеке, во власти которого она оказалась, все, что только можно.

Гриманд обмотал цепь вокруг шеи часового, отступил и махнул рукой. Биго и Пепин потянули цепь в разные стороны, налегая всем телом, словно состязались в силе. Цепь натянулась, подняв солдата с колен и раздавив ему горло. Едва шевельнув руками, он обмяк, похожий на вывешенное на просушку белье. Его неспособность сопротивляться молодые люди, похоже, восприняли как собственную неудачу и, пыхтя и отдуваясь, удвоили усилия. Голова часового склонилась набок, шапка упала на землю, но сам он даже не пошевелился.

Карла ничего не чувствовала. Она утратила способность к жалости.

Великан обхватил лицо стражника ладонью, поднял и заглянул ему в глаза. Затем он отпустил несчастного, взял цепь и махнул помощникам, которые перестали тянуть и бросили ее концы на землю. Их главарь размотал железную петлю, позволив телу часового упасть, подобрал его шапку и копье и вернулся к тележке. Биго и Пепин схватили труп за ноги и оттащили в сторону.

– Разденьте его, если одежда приличная и он не обделался, а потом бросьте вон в ту канаву. А когда вернетесь, не забудьте повесить цепь назад, – приказал Гриманд.

Он положил копье в тележку, с трудом устроив острый наконечник среди багажа таким образом, чтобы об него не поранились пассажиры. Потом король воров внимательно осмотрел шапку часового изнутри, словно искал там вшей. Ничего не обнаружив, он поднял взгляд на Карлу:

– Этот солдат умер мгновенно. Быстрее, чем на виселице.

– Должно быть, это облегчает груз на вашей совести, – отозвалась итальянка.

Бандит рассмеялся хрипло и заразительно, так что Карла и сама не удержалась от улыбки.

– Кто этот ваш пропавший муж? – сменил главный грабитель тему. – Если он не очень богат, то должен быть чрезвычайно галантным, раз добился вас.

– Не уверена, что Матиаса можно назвать галантным, хотя по природе своей он самый галантный мужчина из всех, кого я встречала, – ответила графиня. – Он стремится разбогатеть, но не считает богатство мерилом достоинств мужчины, женщины или ребенка. Я видела, как он бросал в огонь все, что у него есть, без колебаний и сожалений, чтобы спасти друга. В душе он игрок, и жизнь для него – игра и ставка одновременно.

Обнаружив, что ее голос дрожит, Карла умолкла.

– Значит, вы достойны друг друга, – резюмировал ее спутник.

– Я не знаю, почему Матиас не вернулся домой. Я даже не знаю, жив ли он.

– Вы были тем другом, ради которого он бросил в огонь все.

– По крайней мере, ту игру Матиас выиграл.

Женщина заплакала.

Она опустила голову и прикрыла глаза ладонью. Нужно было сдержать слезы, ведь они – признак слабости, а ей необходимо быть сильной. Но Карла ничего не могла с собой поделать. Тоска по Матиасу разрывала ее сердце. Она больше не чувствовала его рядом с собой. Связь их душ прервалась. Осталось полное одиночество.

Ей было знакомо и это чувство. На самом деле оно никогда полностью не оставляло итальянку. Оно было главным в ее детстве и ранней юности. Единственными друзьями Карлы были музыка, пустынные берега Мальты и море. Позже, в ссылке, – Ампаро и снова музыка, а потом Матиас и ее сын Орланду, которого она потеряла и в каком-то смысле так и не обрела вновь, а теперь потеряла снова. Внутри у нее лежал ребенок, отгороженный от внешнего мира мышцами ее тела, так и не расслабившимися после недавних схваток. Графиня ощущала, как его головка опускается, растягивая ей связки и раздвигая кости таза, но не чувствовала его так, как в последние несколько месяцев. Только теперь она поняла, какими глубокими и удивительными были эти отношения матери и будущего малыша и как она ценит их сейчас, когда они уже остались в прошлом.

Но Карла понимала, что именно одиночество и то знание, которое оно принесло ей – о себе самой и о Боге, – оставалось ее главной силой. В способности быть одной, совершенно одной, и заключалась ее свобода. Вспомнив об этом, женщина вытерла глаза подолом юбки и посмотрела на Гриманда.

Он мял шапку в своих огромных руках, но хранил молчание, за что роженица была ему благодарна. Она улыбнулась.

– За сопричастность нужно платить высокую цену, – сказала она. – Что у меня всегда плохо получалось.

Ее спутник не понял, что она имеет в виду, но расспрашивать не стал. Он наклонился и надел шапку на голову Антуанетты. Головной убор оказался ей велик, но Гриманд ловко сдвинул его набок: так, чтобы этого не было заметно. Шапка была сшита из синей саржи – такие обычно носят ремесленники. Белый крест на ней сделали из полосок бумаги.

– Сегодня цена сопричастности – смерть, – сказал предводитель воров. – Но только если вы не со мной. Католики не примут нас за гугенотов. Мы бедны.

– Значит, королевский указ действительно был, – поняла итальянка.

– Городская милиция собирается на Гревской площади. Вельможи из числа гугенотов уже убиты, в Лувре, но эту работу доверили швейцарцам.

– Не могут же они убить всех гугенотов Парижа!

– Но могут попытаться.

– А вы?

– А почему вас волнует эта толпа ханжей? Считаете, что ваш долг – защищать их?

– С моей стороны было бы глупо обсуждать тонкости морали с убийцей женщин и детей, и тот, кто думает, что у меня возникнет такое желание, тоже глупец. Скажу только, что меня волнуют люди, общество которых я была вынуждена разделить.

– Я убиваю только ради выгоды и для защиты того, что мне принадлежит. Так вам легче?

– Немного.

– Превосходно. А теперь пора двигаться. Всех ждут дела, а вас в первую очередь.

Король Кокейна махнул рукой каравану с награбленным добром и сам взялся за рукоятки тележки, в которой сидела Карла. Тележка покатилась гораздо быстрее, чем раньше. Почувствовав приближение новых схваток, роженица опять ухватилась за доски бортиков.

На Рю-Сент-Дени они снова остановились, и Гриманд вступил в переговоры с двумя сержантами. Деньги перешли из рук в руки. Один из сержантов внимательно посмотрел на Карлу – на ее волосы и красивое платье. Та засомневалась: не обратиться ли к ним за помощью? Но они явно были подкуплены. И о чем их просить? Проводить в Лувр? Или в церковь? Ее единственные знакомые при дворе – это Кристьен Пикар и Доминик Ле Телье. Оба не вызывали у нее теплых чувств, но графиня не видела причин, почему они отказались бы ей помочь, если бы ей удалось их разыскать. Во дворце непременно найдется благородный человек, на чью милость она может рассчитывать. Но Лувр стал местом кровавой резни, и ее саму могут убить в любую минуту. Она не знает, как найти Орланду, хотя он все равно ничего не понимает в родах и не знает никого, кто мог бы принять ребенка. Да и отпустит ли ее Гриманд, как обещал, – ведь она свидетель его преступлений? Паника, которую удалось почти подавить, вспыхнула в душе женщины с новой силой.

Гриманд покинул сержантов и двинулся вдоль каравана, отдавая приказания. Вернулись Пепин и Биго: в руках Биго был узел с одеждой убитого часового, который он бросил в одну из тележек. Две повозки отделились от каравана, и с ними пошел сержант. Итальянка знала, что в последней тележке спрятаны тела убитых Алтаном Савасом грабителей. Гигант подошел к ней:

– Карла, ваши мысли написаны у вас на лице. Поклянитесь жизнью своего ребенка, что не выдадите моего имени или вот этого, – он провел ладонью по своему лицу, – и сержант Роде отвезет вас, куда пожелаете. Ваши вещи тоже.

Необходимость делать выбор лишь усилила панику. Итальянка предпочла бы не слышать этого предложения.

– Почему? – спросила она.

– Почему? – Гриманд поджал пухлые губы. – Королю позволены капризы. – Он явно колебался. – И, наверное, потому, что с самого начала вот это, – он вновь указал на свое лицо, – не вызывало у вас отвращения.

– А сами бы вы что предпочли?

– Я бы позаботился о ребенке. То есть предпочел бы мою мать.

Карла пожала плечами. Выбрать в качестве убежища логово нищих и воров, куда, как говорят, не осмеливается зайти даже королевская гвардия, было бы настоящим безумием. Однако в глубине ее души, скрытое волной паники, жило доверие, которое роженица по-прежнему чувствовала к этому человеку, к нелепому Инфанту. И ей было страшно променять это доверие на неизвестность.

– Не знаю, на каких союзников вы рассчитываете, – прибавил король Кокейна, – и насколько им можно доверять. Но кем бы они ни были, особенно если они из дворца, на вашем месте я бы хорошенько подумал.

– Что вы имеете в виду?

– Кто-то нанял меня, чтобы вас убить, и этот человек знал, где вас найти.

В его словах была логика, но она ускользала от графини. Почувствовав очередное приближение схваток, она попыталась усилием воли подавить спазмы и прижала обе ладони к животу.

– Кто он? – с трудом выговорила женщина.

– Злодеи из высших слоев общества действуют через посредников, часто нескольких, чтобы их не призвали к ответу. Они не любят пачкать руки – в отличие от души. Я знаю человека, который нанял меня, но не знаю, кто нанял его, – объяснил ей главарь шайки.

Карле хотелось расспросить его подробнее, но боль стала невыносимой. И тогда она сдалась:

– Возьмите меня с собой.

Их путь пролегал по лабиринту переулков, таких узких, что там едва помещалась тележка. Карла, как ни пыталась, не могла запомнить дорогу назад. Она оказалась на территории Дворов, легендарной земли, известной только по легендам, отгораживавшим эту землю от остального мира. Легендам о пороках и насилии, о больных и одичавших детях, о безудержном распутстве, о месте, где человека могут убить ради пера на его шляпе. Богатые парижане любили хвастаться этим логовом, словно его дурная слава каким-то образом повышала их престиж, несмотря на то что сами они в глаза не видели это гнездо порока.

Как заявляла Симона: «У нас самые подлые нищие в мире».

Дома тут беспорядочно лепились один к другому. Каждый следующий этаж выглядел новее предыдущего, но в целом все они были чрезвычайно ветхими, и от обрушения каждое здание удерживали лишь соседние. Некоторые постройки представляли собой просто сараи из глины и дерна, негодные даже для коров. Отовсюду исходила вонь человеческого жилья, где люди кишат, словно пчелы в ульях.

Биго и Пепин тянули тележку, а Гриманд пошел вперед, разгоняя стайки любопытных детей. Они поднялись на холм. Из переулков открывались проходы во дворы, откуда выходили мужчины – уперев кулаки в бедра, они смотрели на проезжающую процессию. Их взгляды задерживались на трофеях и на Карле, и женщина увидела, что плечи гиганта опустились, словно в ожидании неприятностей. Он коротко кивал мужчинам, некоторых называл по имени, и в конце концов караван тележек проследовал мимо, не встретив никаких препятствий. Они спустились с холма.

В самой глубине лабиринта улиц и переулков – хотя графиня понимала, что это место только кажется центром Дворов, а на самом деле они, наоборот, добрались до края – Гриманд свернул в очередной двор и остановился.

– Добро пожаловать в Кокейн, – сказал он.

В целом этот двор был похож на остальные, если не считать странного дома, втиснутого в его дальний угол. Двор окружали здания в три или четыре этажа, тогда как в этом сооружении их насчитывалось целых семь. Три верхних этажа – если их можно было так назвать – были не достроены и казались новее нижних на несколько столетий. Стены и опоры состояли из бревен неодинаковой длины и толщины, вероятно украденных в разное время из разных мест. Окна были без стекол, разного размера и расположены в случайном порядке. Все новое сооружение было словно скручено и сильно наклонилось вперед, грозя рухнуть: от падения его удерживал канат, обмотанный вокруг середины и уходящий к невидимому крюку, а также балка, вырезанная из корабельной мачты и под острым углом упиравшаяся в крышу соседнего дома. Создавалась впечатление, что достаточно легкого ветерка, чтобы этот дом обрушился. В других обстоятельствах Карла не удержалась бы от смеха.

– Башня не совсем закончена, – признал Гриманд, хотя и не без гордости. – Но вы будете жить не там. – Он опустил задний борт тележки, в которой она ехала. – Позвольте мне помочь вам сойти.

– С радостью, – отозвалась женщина. – А то я чувствую себя как преступник по пути на виселицу.

Гриманда обидела такая неблагодарность.

– Наверное, в следующий раз я заставлю вас идти пешком, – пообещал он.

– Честно говоря, я и сама бы предпочла идти, – заявила итальянка.

– Почему же вы об этом не сказали?

– Вы только что убили четырех взрослых и троих детей. Я была вашей пленницей.

– Но это не помешало вам насмехаться надо мной в свое удовольствие.

– Матрас мне очень помог. Вы… – Карла умолкла, поскольку слова, готовые слететь у нее с языка, звучали нелепо. Тем не менее это было правдой. – Вы были чрезвычайно добры.

Король воров хмыкнул и успокоился:

– Ерунда. А теперь прошу извинить – нельзя, чтобы меня видели болтающим с женщиной.

Из домов выходили люди и собирались вокруг повозок. В толпе царило оживление. Люди были худыми и грязными, с татуировками и шрамами, и большинство из них шлепали босиком по грязи, но их энергия казалась неиссякаемой. Карла чувствовала, как эта энергия растекается и по ее жилам. Многочисленные дети – да и взрослые тоже – глазели на нее, словно на экзотическое животное. Во взглядах женщин сквозила неприязнь. Гриманд стоял рядом, и графиня чувствовала себя в безопасности. Она потянулась – бедра у нее ныли, но боль в пояснице утихла. Толпа гудела, но, несмотря на всеобщее нетерпение, никто не осмеливался наброситься на добычу. Почувствовав, что Антуанетта взяла ее за руку, Карла сжала ее ладошку.

Великан поднял руки:

– Восславим великий день для народа Кокейна!

В ответ раздались громкие приветственные крики, и, услышав их, он улыбнулся.

– У нас есть еда и скрипки, пунш и вино, сахар и шелковое платье, и все это мы возьмем сегодня, потому что завтра у нас может не быть! – продолжил предводитель воров.

– Завтра может не быть! – выкрикнула женщина, и толпа подхватила ее слова.

Гриманд повернулся к Карле, словно хотел сказать: «Теперь вы понимаете?» Как это ни странно, она была тронута – отчасти радостью людей, а отчасти тем, что ему не безразличны ее чувства. Женщина кивнула.

– Как зовут девочку? – спросил главарь банды.

– Антуанетта.

Король Кокейна снова повернулся к толпе:

– Первым делом позвольте поприветствовать наших новых сестер. Карла, благородная дама с юга, которой чужды роскошь и гордыня – так что не смущайтесь. И Антуанетта, еще одна сирота, которую мы примем к себе. Как говорил сам Иисус, «пустите детей приходить ко Мне»[19].

Графиня решила, что это жестокая шутка, и посмотрела в лицо королю воров. Но ничего подобного. В этом человеке пороки и добродетели сливались в идеальной внутренней гармонии.

Гриманд хлопнул в ладоши, и лицо его помрачнело:

– Некоторые из наших братьев не вернулись домой. Зубы молодых львов были сломаны в сражении с опасным врагом. Мы будем вспоминать их души до самого утра, будем оплакивать их во время пира. Пусть смех и набитое брюхо станут нашим прощанием. Этим же мы восславим и мертвого врага, поскольку даже Соломон во всей его славе не встречал зверя столь свирепого. Путь его имя будет произнесено и услышано, чтобы стать нашей легендой. Карла?

Гигант повернулся к итальянке, и она на мгновение растерялась, оказавшись в центре внимания.

– Назовите его, – сказал бандит. – Мы хотим восславить вашего защитника.

Женщина почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Это было правдой. Алтан умер ради нее.

– Его звали Алтан Савас, – громко сказала она. – Что означает «восход красного солнца».

– Видите? – Король Кокейна улыбнулся толпе. – Кто, как не сама Судьба, послал такого человека, чтобы испытать нашу храбрость? Алтан Савас. «Восход красного солнца». Да, это была кровавая заря.

– Гриманд убил его собственной рукой! – крикнул Биго.

– Они стояли по колено в крови! – прибавил Пепин.

– Но этот воин не был непобедимым, иначе он вырвал бы мои легкие. – Главарь похлопал себя по груди и отсалютовал товарищам. – Алтан Савас был не только воином сверхъестественной силы – дьяволы разрисовали его кожу тайными заклинаниями и магическими письменами.

Инфант махнул Биго, который сунул руку в тележку и извлек две полоски кожи. Одна сторона полос была покрыта свернувшейся кровью и остатками плоти, а на другой виднелась татуировка из арабских надписей и рисунков – украшение янычаров. У Матиаса на бедрах и предплечьях тоже была такая.

Толпа изумленно выдохнула. Некоторые перекрестились.

Карла отвернулась, борясь с тошнотой, и посмотрела на Гриманда.

Однако он избегал ее взгляда, предпочитая обращаться к толпе:

– Но рассказы о геройских подвигах подождут – сначала накроем стол. У нас есть свинья, которая станет прекрасным дополнением ко всей этой вкусной еде. Подождите немного. А пока у нас еще есть дела. Забирайте добычу и освободите тележки – они нам понадобятся. Кроме этой.

Король Кокейна указал на вещи Карлы.

Она покачала головой:

– Нет. Пусть берут. Единственная вещь, которую мне бы хотелось сохранить, – виола да гамба.

– Отлично, отлично, – пробормотал предводитель грабителей. Речь перед толпой зажгла его глаза страстью, и графиня снова усомнилась в его рассудке. – Которая тут виола да гамба?

– Самый большой футляр.

Гриманд взял музыкальный инструмент и помахал им в воздухе:

– Карла говорит, что вы можете взять себе ее богатства. Она тоже верит, что нет ни твоего, ни моего, а только общее.

– А мне можно взять флейту? – спросила Антуанетта.

– Бери, – ответил Инфант, – пока никто на нее не позарился. Но не плачь, если тебя опередят.

Похоже, воровской триумф подходил к концу, и итальянка подумала, что скоро встретится с повитухой. Нельзя было предстать перед ней неряхой и с пустыми руками. Требовался какой-то подарок, знак уважения.

– Гриманд, позвольте мне заглянуть вон в тот сундучок, – попросила женщина.

Главарь протянул руку и отбросил в сторону несколько человек, уже растаскивавших вещи. Карла повернулась, наклонилась и оперлась на тележку, но тут у нее снова начались схватки.

Она почувствовала, как бедра опять стали влажными. Однако страдания роженицы остались незамеченными обитателями двора, которые набросились на трофеи. Ее захлестнул приступ боли, это суровое, безжалостное испытание сил. Страдание словно открыло какие-то шлюзы внутри нее, и теперь графиню переполняла любовь, такая же невыносимая, как боль. Карла отдавала любовь ребенку, надеясь, что боль достанется только ей. В конце концов схватки утихли, но отняли у нее последние силы: итальянка задыхалась и была близка к обмороку. Она испугалась – роды только начинаются, а сил уже нет! Женщина верила в себя и считала, что готова к испытанию. Ведь это были ее третьи роды. Но тело говорило ей, что на этот раз будет труднее. Теперь она старше. И слабее. Но тем больше было причин сосредоточиться на родах и забыть обо всем остальном.

Карла выпрямилась.

– Гуго, – приказал Гриманд. – Отнеси это, помоги даме.

Он отдал виолу да гамба и сундучок худому, хрупкому мальчику, не участвовавшему в рейде. Тот поклонился графине, глядя ей в глаза, и она оценила его манеры. Остальные обитатели двора проявляли по отношению к ней всего лишь любопытство, но в поведении Гуго чувствовалось нечто вроде мольбы, словно он мечтал и надеялся, что каким-то чудесным образом, вопреки всякой логике, новая «сестра» ему поможет.

Гриманд предложил ей руку:

– Пойдемте, я приглашаю вас к себе дом. Во всем Вилле нет убежища надежнее.

Карла положила ладонь на его руку, но опираться на нее не стала. К ней снова вернулись силы. Несколько недель назад она отказалась от попыток сохранять подобие грации при ходьбе, но теперь, когда они шли в этот странный дом, роженица старалась держать голову высоко.

Дверь была открыта. К своему удивлению, итальянка почувствовала, что изнутри доносятся приятные запахи, напомнившие ей большую палату госпиталя на Мальте. Сандаловое дерево или что-то в этом роде. Гигант поднялся на ступеньки, но потом вспомнил о хороших манерах, повернулся и взмахом руки пригласил гостью внутрь. Та оглянулась на Антуанетту.

Девочка сражалась за флейту с мальчишкой, который был почти в два раза больше ее.

– Антуанетта, отдай! – крикнула Карла.

Малышка попыталась ударить своего соперника ногой, но промахнулась и отпустила флейту. Потом она что-то крикнула мальчишке и побежала к графине, едва не плача от злости. При виде Гриманда девочка поджала губы, и Карла стиснула ее плечо.

– Я найду тебе другую, – попыталась она утешить свою подопечную. – А что ты ему сказала?

– Что потом вернусь и отниму ее, – ответила малышка.

– Храбрая девочка.

– Мама нас учила, что мы всегда должны быть готовы предстать перед Богом.

– Она была права – должны. Но не из-за флейты.

– Пусть останется здесь, – сказал Гриманд. – Особого вреда ей не причинят, а в случае чего она всегда может постучаться в эту дверь.

Карла поправила шапку на голове Антуанетты.

– А сама ты что хочешь? – спросила она.

Девочка оглянулась на возбужденную толпу, рывшуюся в тележках.

– Если можно, я побуду тут еще, – попросила она тихо.

– Очень хорошо, – сказала итальянка. – Но помни: ты можешь прийти ко мне, как только захочешь.

Провожая взглядом Антуанетту, которая вернулась, чтобы снова предъявить права на флейту, графиня заметила тощую фигурку с растрепанными волосами, прятавшуюся в переулке, ведущем во двор. Эстель, выпавшая из дымохода повелительница крыс. Вид у нее был жалкий. Карла не сомневалась, что маленькая грабительница смотрит на нее, и в первый раз после прибытия в Кокейн ей стало страшно.

– Посмотрите, по-моему, это Эстель, – сказала роженица, кивая в сторону девочки.

Гриманд шагнул назад, во двор:

– Я знал, что она вернется домой.

Из всех ужасов этого утра сильнее всего на итальянку почему-то подействовало унижение и изгнание девочки. Причину этого она и сама не могла понять.

– Вы поступили с ней жестоко, – напомнила она королю воров.

– Это я сгоряча. Следовало преподать им урок. И насколько я помню, меня спровоцировали.

Усмешка на его лице задела Карлу, но возражать она не решилась.

– В любом случае, – пожал плечами король Кокейна, – я не хотел, чтобы она видела, что мы там делали.

Роженица снова посмотрела во двор. Эстель исчезла.

– Верните ее, – попросила графиня.

– Ей все равно не место среди нас. Ее привел Жоко.

– Пошлите кого-нибудь за ней.

– Она вернется, когда унюхает запах жареной свинины, а может, и раньше. Эстель знает, что я ее люблю.

– Не думаю.

– Она может быть опасной маленькой лисой, когда захочет. И вы ей не понравились – я видел, как она на вас смотрела.

– Я тоже видела. Я не ради себя прошу. Девочка предпочитает крыс людям. И это значит, что она не знает о вашей любви.

Гриманд нахмурился, но возразить ему было нечего.

– Никто здесь не сможет поймать Ля Россу, если она не захочет, – сказал он.

Но Карла не отступала:

– В глубине души она хочет именно этого.

– Пепин! – рявкнул внезапно ее собеседник.

Женщина вздрогнула от его крика, а сам подросток едва не свалился с тележки.

– Ля Росса прячется в переулке, – сообщил ему Гриманд. – Пошли кого-нибудь, пусть ее приведут.

– Эстель? – удивился Пепин. – Зачем это?

– Скажи ей, что мы ее прощаем! Скажи ей, что мы ее любим!

– Мы?

– Пошли кого-нибудь, кого она не захочет пырнуть ножом, – если найдешь такого.

С этими словами Инфант повернулся к Карле и поклонился – не без насмешки.

Из глубины дома послышался женский голос:

– Иди сюда и поцелуй нас, дьявол ты эдакий!

Роженица заглянула за дверь, но в полутьме смогла разглядеть лишь груды хлама.

Со двора донесся радостный вопль, причиной которого, по всей видимости, стал найденный бочонок с вином.

– Разрази меня гром, что ты там задумал? – продолжала кричать хозяйка дома.

Голос у нее был грубым, резким и громким.

– Ты и вправду хочешь знать, мама? – в тон ей ответил Гриманд.

– Если эта женщина явилась сюда, она заставит тебя целовать ей задницу.

Предводитель воров, разговаривая с матерью, буквально светился от гордости.

– Кого это ты привел? – продолжала та расспрашивать сына. – У нее тоже такие ужасные манеры?

Карла вздохнула, разгладила руками покрытое пятнами платье и внутренне приготовилась войти в дом.

– А теперь, с вашего позволения, – сказал ей Гриманд, – я познакомлю вас со своей матерью.

Глава 12

Нотр-Дам де Пари

Ближайшая церковь выглядела старой и довольно невзрачной. Тангейзер проходил мимо нее по пути от Гревской площади. За ней виднелся шпиль монастыря Санта-Крус, но Матиасу не хотелось объясняться с монахами, добираясь до их начальства.

Церковь была маленькой, прямоугольной формы, без трансепта и часовен. Внутри было пусто, если не считать двух молящихся старушек. Два ряда разваливающихся деревянных перил по обе стороны нефа отделяли притвор от скамей. Слева от притвора находилась каменная купель, при виде которой иоаннит и вовсе затосковал. Второй выход из церкви представлял собой дверь в стене в конце южного прохода, рядом с возвышением для алтаря, где горел красный алтарный светильник, спускавшийся с потолка на цепи. Дверь оказалась распахнутой. Тангейзер пошел по коридору мимо запертой ризницы, миновал вторую дверь, тоже распахнутую настежь, и оказался в маленьком домике, примыкавшем к церкви. В передней священник пил вино – видимо, это был его завтрак.

На носу святого отца красовались очки. На столе перед ним лежали листы бумаги, а рядом находились перо и чернила. На вид ему было лет сорок, но голова этого человека была абсолютно лысой. Красное лицо с резкими чертами свидетельствовало о предрасположенности к разлитию желчи. Священник был высоким и тощим, словно он не знал в жизни других удовольствий, кроме вина.

Он не заметил незваного гостя.

– Матиас Тангейзер, рыцарь ордена Святого Иоанна Крестителя, – представился тот.

Священник так испугался, что пролил почти все вино себе на сутану. Он вскочил и прижал ладонь к груди.

– Прошу меня извинить за вторжение и за спешку, но если вы священник, я должен попросить вас об услуге. Святая обязанность, причем не терпящая отлагательств, – сказал ему Матиас.

На стене позади священника висел портрет мужчины в красной шляпе и кардинальской мантии, который сидел в золоченом кресле. Рядом с ним стоял церковный служка. Несмотря на усилия художника приукрасить своего персонажа, обвисшее лицо кардинала вызывало ассоциации с престарелой хозяйкой борделя. К тому же композиция картины заставляла – хотя и неявно – предположить, что кардинал ласкает ягодицы мальчика, выражение лица которого лишь подкрепляло подобную интерпретацию. Присмотревшись к священнику, Тангейзер заметил его сходство и с кардиналом, и со служкой, словно один из них вырос и превратился в другого.

Священник снял очки и посмотрел на свежие пятна крови, испачкавшие мальтийский крест гостя. Придя к выводу, что этот грубиян, несмотря на устрашающую внешность, по всей видимости, не собирается его убивать, он вытер стекавшее по подбородку вино и сдержанно поклонился:

– Доброе утро, шевалье. Отец Филипп Ла Фосс.

Госпитальер молча смотрел на святого отца. В голове его не было ни одной мысли.

– Чем я могу вам помочь? – спросил Ла Фосс. – Шевалье?

– Мою жену убили, – тихо произнес Матиас.

– Вашу жену? – всплеснул руками отец Филипп. – Это ужасно…

– Она лежит неподалеку от этой церкви и, вполне возможно, иногда приходила сюда на мессу. Вероятно, даже заводила речь о крещении. Она была на сносях.

Лоб священника нахмурился – сострадание являлось неотъемлемой частью его профессии.

– Боюсь, я не помню такой женщины, – ответил он. – Но это не приходская церковь, и поэтому ваша жена вряд ли сюда заглядывала. Сен-Сесиль – церковь при монастыре Санта-Крус, хотя открыта для всех в воскресенье и в праздники.

Тангейзер искал спасения в мелочах.

– Возможно, и так, но я был бы благодарен, если бы вы нашли людей, которые принесут ее сюда, причем немедленно, – попросил он. – И еще найдите женщину с крепкими нервами, которая обмоет тело. И мне нужен хороший, прочный гроб, обитый свинцом. Я собираюсь увезти ее домой, а это далеко. А также приличный саван, соответствующие таинства, заупокойная служба и так далее. Пребывание в церкви упокоит ее душу и убережет тело от дальнейшего осквернения. Крысы… А также утешит меня…

Ла Фосс пошевелил пальцами. Его сочувствие было искренним, но не настолько глубоким, чтобы соглашаться на непредвиденные заботы. На его лице появилась добрая, но виноватая улыбка.

– Это всего лишь старая и ветхая церковь, а в Париже много великолепных… – начал было он.

– Христос не обращал внимания на внешнее великолепие. Карла тоже.

– В воскресенье найти плотника почти невозможно. А что касается свинцовой обивки гроба…

– Это богатый приход в богатом городе. Здесь должны быть десятки таких гробов. Богачи думают, что это увеличивает их шансы попасть в рай. А за шесть солей плотник встанет со смертного одра. – Мальтийский рыцарь уронил на стол унцию испанского золота. – Здесь восемь сотен. За эти деньги я могу купить гроб, обитый серебром. – Он прибавил к двум монетам третью. – А это для ваших бедных прихожан.

Трудности исчезли так же быстро, как золото.

– Я лично за всем прослежу, – пообещал отец Филипп. – А скромное пожертвование монастырю позволит организовать превосходный реквием на шесть голосов. Это чудесные мальчики. Их голоса разобьют даже каменное сердце.

Тангейзер не сомневался в этом, но его сердце уже было разбито.

– Искренний человек скорбит без свидетелей.

– Как пожелаете.

Внезапно иоаннит подумал о том, что Карла любила музыку.

– Нет, возможно, пение все-таки понадобится, – передумал он. – Подробности обсудим, когда я вернусь.

– Где мои слуги могут найти вашу достопочтимую супругу?

– В спальне на втором этаже особняка д’Обре.

Ла Фосс покраснел еще больше и оперся рукой о стол:

– Ваша жена была гостьей мадам д’Обре?

Эта новость заставила священника глубоко задуматься. Матиас не мог прочесть его мыслей, но священнослужители привыкли скрывать от окружающих, о чем они думают. Отец Филипп убрал руку со стола.

– Могу я спросить, как ваша жена оказалась там? – спросил он.

– Карла была приглашена на королевскую свадьбу самой королевой-матерью. Она остановилась у мадам д’Обре, которая тоже получила приглашение.

– Это трагедия. Трагедия. Пожалуйста, примите мои глубочайшие соболезнования.

– Карла завернута в мешковину, в спальне на втором этаже. Ваши слуги найдут и другие тела, но это уже не моя забота. И не ваша, разве что из чистого милосердия.

– Другие?

– Мадам д’Обре висит в окне второго этажа. Ее дети и слуги внутри. И телохранитель Карлы, но его останками я займусь сам, позже. Карла завернута в мешковину.

Услышав эти ужасные подробности, Ла Фосс в отчаянии прижал ладонь ко лбу.

– Вы слушаете, святой отец? – вновь привлек его внимание госпитальер.

– Да. Порошу меня извинить. Я знал Симону д’Обре. Какой ужас! Такая прекрасная, добрая женщина… И ее дети тоже? Боже милосердный! Когда это случилось?

– Полагаю, часа два назад. Меня задержали события в Лувре.

– В Лувре? – Священник явно решил, что перед ним влиятельный человек. Это заставило его взять себя в руки. – Действительно, заговор протестантов, попытка убить короля…

– Не было никакого заговора и никакой попытки.

– Но они уже пытались раньше…

– Сегодня мы устроили заговор против них.

Отец Филипп еще раз окинул взглядом почерневшие пятна на груди Тангейзера и кивнул. Руки его непроизвольно дергались. Он выдавил из себя елейную улыбку, сменившуюся притворной скорбью:

– Какую ужасную потерю вы понесли на службе у Бога и короны…

Матиас скрипнул зубами. Ему хотелось проткнуть этого человека мечом.

– Я не служу ни Богу, ни короне, – сказал он. – Я вообще никому не служу.

– Понятно. – Ла Фосс принялся рассматривать свои пальцы, боясь раскрыть рот.

– Я даже не служу какой-либо цели, – добавил иоаннит.

Он закрыл лицо ладонью и сжал пальцами виски.

В груди саднило. Рыцарь едва помнил, зачем пришел сюда, зачем разговаривает с этим подхалимом в черной сутане. Ярость была оболочкой, скрывавшей чувства, прятать которые он не умел. Его разум ступил на тропу войны. Хотя у войны есть хотя бы иллюзия упорядоченности, цели, желательных и нежелательных результатов, а в голове Матиаса ничего такого не было. Он не знал, куда его приведет следующий шаг, – более того, не знал даже, каким этот шаг будет. Сонм мыслей скопился у границ образовавшейся внутри пустоты, и Тангейзер сдерживал их, потому что любая, вырвавшись наружу, могла лишить его мужества.

– Неужели ребенок обречен попасть в чистилище? – спросил он тихо.

Этот вопрос прозвучал неожиданно даже для самого госпитальера – он не помнил, чтобы обдумывал эту мысль.

– Я знаю, что церковь не проявляет жалости к младенцам, умершим некрещеными, – продолжил он, все больше закипая от гнева. – По этой причине я сам крестил нашего первого ребенка – он умер почти сразу… Но этого убили еще до появления на свет, и он не успел совершить преступления, которое – тут я согласен с матерью церковью – является самым тяжким из всех. А если наш ребенок не запятнан первородным грехом, почему он или она должен отправляться в ад?!

Ему хотелось схватить Ла Фосса за горло и придушить.

– Вы отправили бы такую душу в ад? – потребовал у него ответа Матиас.

– Нет, нет! Никогда. Конечно, нет. Пожалуйста, шевалье, не трогайте меня! – испугался святой отец.

Страх священнослужителя можно было понять. Перед ним исходил яростью могучий незнакомец, обвешанный оружием, в окровавленной одежде. Ради того, чтобы вернуть Карлу – и даже просто чтобы не опоздать и умереть вместе с Алтаном Савасом, защищая ее, – Тангейзер принес бы в жертву все население Парижа. Супруга прокляла бы его за такой поступок, даже за одну мысль об этом. Он это знал. Но все равно взял бы в руки топор и тащил бы людей на плаху, одного за другим, лишь бы еще раз увидеть ее улыбку.

Ему едва удалось взять себя в руки.

– Простите, святой отец, – пробормотал он. – Благодарю вас, что берете на себя заботу об останках Карлы. До свидания.

После этого рыцарь отвернулся. Он чувствовал себя обязанным привести хоть какую-то причину, почему теперь ему нужно уйти.

– Я вернусь позже. Мне нужно забрать свои пистолеты, – сказал он в конце концов.

В этом, по крайней мере, был практический смысл. Он шагнул к двери.

– Брат Матиас, подождите.

Тангейзер почувствовал руку Ла Фосса на своем локте и оглянулся.

Тот факт, что нежданный гость собрался уходить, подбодрил священника. Он больше не боялся.

– Исповедуйтесь – я выслушаю вашу исповедь, – предложил он. – Она облегчит ваш тяжкий груз. Потом можете принять Святое Причастие. Пусть тело Христово исцелит ваши раны.

– Святой отец, прошло меньше суток с тех пор, как я вошел в этот город, но я уже убил шестерых, причем, откровенно говоря, без всякой необходимости. Я дал совет одному из приближенных короля, приведя веские доводы в пользу убийства Колиньи и всех протестантских вождей. Их кровь легла на мою душу. Я не смог позаботиться о жене и нашем нерожденном ребенке, и они лежат там, зарезанные и оскверненные. А впереди ждут еще убийства, жертвы которых мне пока неизвестны, – и они будут делом моих рук. Я признаюсь и исповедуюсь в этих и других грехах, в одних со стыдом, в других с горьким сожалением. Я приму ваше благословение, но не могу принять отпущение грехов, потому что в большинстве из них нисколько не раскаиваюсь.

Отец Филипп задумался. Размышлял он довольно долго.

– Думаете, все грехи, отпускаемые церковью, являются предметом искреннего раскаяния? – вздохнул он.

– Эти грехи лежат не на моей совести.

– Подобные угрызения совести крайне редки и делают вам честь.

– Карла любила нашу веру. Уважала ее святыни. В память о ней я тоже буду их уважать. Не стану их высмеивать в поисках успокоения, которого не заслужил, которого все равно не найду и в котором не нуждаюсь.

– Тогда я дам вам свое благословение, но сначала задержитесь немного. Выпейте вина.

– Я бы хотел кое-что узнать. Негодяи, ограбившие дом Симоны д’Обре, унесли даже мешок с мукой, словно это драгоценный шафран. Подозреваю, что они направились на запад. Я чужой в этом городе. Из какого района могли прийти эти злодеи?

– Брат Матиас, – сказал Ла Фосс, – умоляю вас, пожалуйста, даже не думайте и не мечтайте о справедливом возмездии за это ужасное преступление. Его не будет. Пусть их накажет Бог. Он накажет, и возмездие будет страшным. Оплакивайте вашу жену. И найдите утешение в промысле Божьем.

– Вы должны что-то знать.

– В Париже имеется дюжина гнезд полнейшего беззакония. Они разбросаны по всему городу, и каждый представляет собой паутину переулков, тупиков и тайных дворов, известных только их обитателям и тщательно охраняемых. Эти несчастные – понимаете, их нельзя сравнить даже с животными, потому что ни один зверь не продает невинность мальчика за фляжку вина из пастернака, – живут в состоянии чудовищного морального разложения, безбожия и насилия. Никто из посторонних не осмеливается ступать на территорию этих дворов, в том числе и городская стража.

Граф де Ла Пенотье подошел к столу, налил в чашу вина из кувшина и залпом его выпил.

– Я вижу перед собой благородного и храброго рыцаря, но речь идет не о поле боя. Это обиталище демонов, – продолжил священник и перекрестился. – Даже женщины там опасны, как укус бешеной собаки. Два наших брата из францисканского ордена отправились во Дворы, чтобы распространять слово Божие и нести свет, не имея с собой ничего, кроме любви в сердце. Через день их рясы и шляпы продавали на Гревской площади. Они исчезли. Ходили слухи, что их мясо продали под видом свинины на рынке в Ле-Але. Вы можете представить последствия этого? Для воскрешения их тел в день Страшного суда? – Отец Филипп поцеловал висевшее на шее распятие. – Вам пришлось бы сунуть руку в муравейник, чтобы найти муравья, который вас укусил.

– Которое из этих адских мест имеет самые тесные связи с дворцом? – спросил Матиас.

– Вы имеете в виду Лувр?

– Мы оба знаем, кто платит за вино из пастернака.

– Все, что мне известно, основано лишь на слухах.

– Подойдут и слухи.

Ла Фосс пожал плечами, словно принимая решение, которое считал неразумным.

– К северу от Ле-Аля – рыночного квартала – есть несколько таких убежищ, так называемых Дворов. Худший их них расположен на холме около ворот Сен-Дени, на западе города, – рассказал он.

– Эти названия ничего мне не говорят.

Ла Фосс надел очки, взял из кувшина заточенное перо, окунул его в чернила и придвинул к себе лист бумаги. Затем он провел две линии поперек листа на некотором расстоянии друг от друга.

– Это будет река Сена. На реке остров, Сите. – Священник нарисовал остров и поставил крестики на его краях. – Нотр-Дам. Ла-Шапель. – Он еще раз обмакнул перо в чернила и нарисовал мосты, соединяющие остров с правым берегом. – Ла-Сите и Ла-Вилль соединяют два моста, Нотр-Дам и мост Менял. Последний с ветряными мельницами. – Южнее отец Филипп изобразил еще два моста. – Из Ла-Сите в Латинский квартал ведут Малый мост и мост Сен-Мишель.

– Да, да. Превосходно. Продолжайте, святой отец.

– К северу от реки городские стены Карла V образуют овал, который можно сравнить с утиным яйцом. – Ла Фосс нарисовал половинку овала, охватывающего весь северный берег Сены. Потом он снова окунул перо в чернильницу. – А старые стены на юге окружают пространство, больше похожее на яйцо перепелки. Или курицы.

По мере того как в его мозгу отпечатывались очертания Парижа, Тангейзер чувствовал, что у этого огромного города нет никаких причин надеяться на его милосердие.

– Хорошо, – сказал иоаннит и, вспомнив, что каждый художник жаждет похвал, прибавил: – Просто превосходно.

Его собеседник буквально расцвел и сменил перо на более острое.

– Вот шесть ворот на севере города, которые я обозначу буквами. Ворота Сен-Оноре. Монмартр. Сен-Дени. Сен-Мартен. Тампль. А это ворота Сен-Антуан, которые я обозначу буквой «Б», из-за Бастилии, которая находится рядом с ними. Теперь вот здесь, приблизительно в центре, мы найдем квартал Сан-Аль, рядом с церковью Сен-Жак, деньги на которую дали мясники. Говорят, это очень богатая церковь. Вот здесь крепость Шатле, где расположилась городская стража, комиссары и сержанты. Ни одно здание Франции не внушает такой страх. Там не стоит искать справедливости, брат мой. А вот тут кладбище Невинных. – Святой отец умолк, а затем прибавил, словно в поисках одобрения: – Надеюсь, мой грубый набросок вам поможет.

– Это настоящий шедевр картографического искусства, – заверил его госпитальер.

– Что касается остальных церквей Вилля, я начну…

Матиас, не дослушав, указал на западный край карты.

– Лувр? – спросил он и переместил палец к востоку от моста Нотр-Дам. – Гревская площадь и Отель-де-Виль?

– Правильно. Очень хорошо. Мы находимся примерно здесь. – Священник поставил отметку на карте.

– А левый берег?

– Лично я его избегаю. Там везде коллежи и толпы отчаянных студентов. Вот здесь Нельская башня. И шесть ворот. – Отец Филипп снова принялся рисовать. – Виселицы на площади Мобер. Ах да, и аббатства! С внешней стороны стен у нас Сен-Жермен-де-Пре, а внутри Клюни, Сен-Женевьев, августинцы, бернардинцы…

– Прошу прощения, святой отец. – Иоаннит взял карту, пока она не стала перегруженной. – Я у вас в долгу. – Он подул на лист, чтобы чернила быстрее высохли. – Расскажите мне о Симоне д’Обре.

Ла Фосс так искусно скрывал свою растерянность, что Тангейзер засомневался, не померещилась ли она ему. Священник указал на разбросанные по столу листы.

– Семья д’Обре протестантская. Покойный муж Симоны был фанатиком, но сама она посвятила себя семье и торговле. – Отец Филипп пожал плечами. – Она в списке.

– В списке протестантов.

– Лейтенант из городского Совета поднял меня с постели и заставил проверить список. Они взяли фамилии из налоговых ведомостей, и поэтому список был неполный. Я знаю все дома в приходе, даже те, где живут не католики. Совет сейчас в панике. Это правда, что армия гугенотов уже у ворот города?

– Нет. Колиньи и его капитаны мертвы.

– Слава Богу.

– Зачем Совету такой список?

– Городом управляют богатые и влиятельные люди, Les Bonnes Messieurs, среди которых много протестантов. Браки, родственные связи, переход в другую веру. Ересь теперь даже не считается преступлением. Деньги важнее любви Господа…

– Зачем Совету список?

– Как мне сказали, для их защиты.

– Гугенотов?

– Парижане устали. Голод, высокие цены, болезни. Налоги на войны, которые объявляют, но не выигрывают. Налоги на подкуп немецких наемников, чтобы они ушли, – тех самых, которых наняли протестанты, чтобы нас убить. Налоги, чтобы платить нашим иностранным наемникам и строить величественные здания, на завершение которых у города нет денег. Разве не гугеноты нарушили мир? Дважды! Почему они так ненавидят древнюю веру? Почему король попустительствует нашим врагам? Кто верит в королевскую свадьбу? Уж точно не жених с невестой. И теперь они хотят, чтобы мы воевали с испанцами? Парижане желают избавиться от этих проблем, а это значит, избавиться от протестантов. Вот и все. Но некоторые группы – их называют братствами – нисколько не устали. Ненависть к гугенотам составляет смысл их жизни.

– И кто обеспечит эту защиту?

– Не знаю. Сомневаюсь, что Шатле. Может, королевская стража?

– Кто охраняет город? Кто отвечает за порядок?

– Дюжина чиновников даст дюжину разных ответов, и никто из них не поклянется, что его ответ правильный. Но я попробую. Власть в городе делят – и соперничают за нее – король и городской Совет. Сержанты – это около двух сотен коннетаблей и приставов, подчиняющихся двум сидящим в Шатле лейтенантам, занимающимся гражданскими и уголовными делами, а также своим непосредственным начальникам – комиссарам и следователям. Расследования они ведут в основном при помощи дыбы, а все их силы направлены на сбор налогов и податей, из которых им платится жалованье. Однако – можете мне поверить – в их обязанности не входит борьба с уличной преступностью. За это отвечает лейтенант стражи, который патрулирует улицы со своими двадцатью лучниками.

– Просто рай для преступников!

– Количество и порочность которых вы даже представить не можете.

– Мне не нужно ничего представлять. Я видел их работу.

– Конечно. Прошу прощения. Но что мы можем сделать? Еще раз повысить налоги?

– Меньшее из двух зол, очевидно.

– Мудрые слова, шевалье. На церковь ни у кого не остается даже су. Но продолжим. У Парижа есть военный комендант, отвечающий за охрану городских стен. Королевская стража – это еще один отряд из тридцати человек, патрулирующий улицы ночью, если их удается вытащить из таверн. Все эти власти – гражданские, уголовные и военные, а также иные, названия и дела которых мне не известны, – соперничают друг с другом по части полномочий, обязанностей и юрисдикции.

– То есть всегда есть на кого переложить вину.

Ла Фосс нахмурился, словно такая мысль никогда не приходила ему в голову.

– Конечно, – кивнул он мрачно. – Конечно…

– А кто эти клоуны, которые шляются по улицам с барабанами и знаменами?

– Городская милиция, bourgeois guet. В каждом отряде сто человек из одного из шестнадцати округов Парижа. Во время последней войны их капитаны объявили себя Воинами Христа, и они были – если можно так выразиться – очень активны во время мятежа в Гастине, где погиб Роже д’Обре. Только король может призвать их. Помимо этого, с точки зрения закона никто не знает, кто ими командует, кто определяет границы их обязанностей и даже какими должны быть эти обязанности. На практике они находятся под влиянием братств, которые объединяют преданных и, если можно так выразиться, воинственных католиков.

Тангейзер вспомнил братства на Сицилии. Солдаты святой инквизиции…

– Значит, милицией командуют фанатики, – уточнил он.

Отец Филипп замялся, не понимая, куда клонит его гость.

– Вчера меня самого назвали фанатиком, – добавил Матиас.

– Скажем так. В большинстве своем население не испытывает особой любви к отцам города, но когда милиция устраивает парад, люди толпами выходят на улицы, приветствуя их.

Тангейзер взял со стола очки. Две выпуклые линзы, оправленные серебром и соединенные полукруглой дужкой. Зрение у него было уже не то, что прежде.

– Можно? – попросил он их хозяина и надел очки. Они оказались слишком тесными для него, и он, не обращая внимания на гримасу священника, немного разогнул дужку. Ему и раньше хотелось попробовать это приспособление, но мешало тщеславие. Теперь же рыцарь был удивлен его эффектом. Мелкие детали карты, расплывавшиеся перед глазами, приобрели четкость. Чернила уже высохли. Госпитальер сложил лист вчетверо, завернул очки в карту и отправил в карман. Потом он подумал, не оставить ли здесь Юсти с Грегуаром, ради их же безопасности. Но инстинкт подсказал ему, что этого делать не стоит. Матиас снова бросил взгляд на портрет кардинала, а потом собрал листки с именами, свернул их в трубку и сунул в сапог.

– Я вернусь, чтобы обо всем окончательно договориться и посмотреть гроб, – сказал он отцу Филиппу и направился к двери.

– Вы еще не получили благословения, брат Матиас.

– Просто позаботьтесь о том, чтобы мне понравился гроб.

– А мои очки?

Юсти с Грегуаром соорудили для наполовину лысой дворняги ошейник из золотой цепочки и были чрезвычайно довольны собой. Собака бежала между передних копыт Клементины, словно маленький предводитель их группы, и такое положение, похоже, устраивало обоих животных. Часовой, вскочивший, чтобы опустить цепь, изумленно смотрел на пса, словно его странная внешность служила еще одним подтверждением безумия Тангейзера.

Позади цепи на площади с виселицами количество вооруженных людей увеличилось. Прибавилось и флагов, вяло колыхавшихся во влажном утреннем воздухе. Волынщик наигрывал веселую мелодию.

– Мое почтение, сударь! – крикнул Матиасу часовой. – Вы знаете, что под вашей лошадью прячется дворняжка?

Рыцарь кинул ему монетку. Часовой поймал ее, но тут же выронил. Присев на корточки и склонив голову, он принялся искать потерю в грязи, но собака, на которую он с опаской поглядывал, мешала ему сосредоточиться.

– В этой собаке есть что-то дьявольское, сударь, – заявил охранник. – У нее дурной глаз.

Грегуар заметил монетку, поднял ее и протянул часовому. Тот улыбнулся, но при виде раздвоенной губы мальчика его улыбка сменилась гримасой. Он взял монетку и, не поблагодарив, попятился. Слуга госпитальера остался невозмутимым.

– Узнай, как зовут этого болвана, – сказал Тангейзер Юсти.

– Я его знаю, это Эрви, штукатур, – прошептал в ответ мальчик.

– Эрви, – обратился к часовому Тангейзер. – Преподобный Ла Фосс сказал мне, что милиции поручено поддерживать мир и спокойствие в городе.

– Да, таков наш долг, сударь. Мир и спокойствие должны сохраняться любой ценой. Мятежники будут сурово наказаны.

– Он сказал, городские власти поручили вам защищать всех жителей города из числа гугенотов.

Штукатур начал тереть монетку о свою одежду.

– Милиция получает приказы только от короля, – ответил он.

– Я видел его величество меньше трех часов назад, в Лувре, во время сурового наказания, которому мы подвергли мятежников при помощи наших мечей.

– Да благословит Господь его величество, наконец увидевшего свет! И вас тоже, сударь.

– Я пытаюсь понять смысл распоряжений городского Совета. Священника неправильно информировали?

– Высокие чины в магистрате думают, что управляют Парижем, – для них это значит набивать свои карманы золотом, – объяснил Эрви. – Чьим золотом? Конечно, гугенотов. Взятками от гугенотов. Налогами и податями с гугенотов. Вот почему Совет их защищает. А на самом деле это наше золото, выжатое и выманенное обманом и украденное у честных ремесленников вроде меня, потому что когда дело доходит до вымогательства денег, хуже гугенотов только евреи. А что касается вашего вопроса, сударь, то все делается строго по закону – только король имеет право призвать милицию в случае угрозы для общества, ipso facto. Мы же отвечаем на его призыв со всей должной храбростью и честью, рискуем своими жизнями и не берем ни соля за исполнение своего гражданского долга.

Часовой перевел дух и указал большим пальцем себе за спину, на толпу на Гревской площади:

– Сами видите, что король действительно призвал нас, разве не так? Мы верим ему, а он верит нам. А что до священных обязанностей, которые нам надлежит исполнить, то, насколько мне известно, желания короля яснее ясного.

Иоаннит вспомнил слова Гиза, которые тот выкрикнул на Рю-да-Бетизи, уезжая от трупа Колиньи.

– Это приказ короля, – повторил Матиас ту фразу вслух.

– Вы правы, сударь, это приказ короля, – кивнул Эрви. – Убить их всех.

Вспомнил рыцарь и о том, что таков был смысл его совета Рецу.

– Убить их всех, – с облегчением повторил штукатур, имитируя, как ему казалось, королевскую интонацию. – Никого не оставить в живых, чтобы они уже не могли плевать на могилы наших матерей, насиловать наших жен, перерезать горло нашим любимым детям. – Он улыбнулся беззубым ртом.

Тангейзер едва сдержал желание пнуть его.

– Я лишь повторил его слова, сударь, – сказал Эрви. – Вам известно больше, чем мне.

– Ты знаешь, что адмирал Колиньи и его капитаны мертвы? – спросил госпитальер.

– Я удивляюсь, что вы не слышали наших радостных криков, сударь, когда нам сообщили эту весть. Мы все прекрасно знаем: Колиньи и провинциалы – это очень хорошее начало, но капитан Крюс сказал: «Парни! Остальные – наша забота».

– Остальные?

– Остальные гугеноты, сударь. Я вижу, сударь, вы не местный. Позвольте вам рассказать, что их тут больше, чем вы можете вообразить. Тысячи и тысячи. Любой житель Парижа спит не дальше шести футов от проститутки или крысы, но гугенотов в нашем несчастном городе больше, чем шлюх.

– И ты считаешь, что король хочет убить всех гугенотов Парижа?

– Всех – это значит всех. Разве не так, сударь? – спросил Эрви. – Одним меньше, и это уже не все.

Матиас тронулся с места. Грегуар и Юсти ухватились за стремена.

– Можете рассчитывать на нас, сударь! И спасибо за помощь в святом деле! – крикнул им вслед часовой.

У ближайшей арки, где находился один из двух входов в Отель-де-Виль, проходило импровизированное собрание – если можно было так назвать скопище брызжущих слюной краснолицых людей. Тангейзер понял, что это спор между капитанами милиции и чиновниками из ратуши. Последние были лучше одеты, а первые более агрессивны. Когда он проезжал мимо, спор переместился внутрь здания, словно одна фракция отступала перед другой.

На Гревской площади скопилось столько народу, что мальтийскому рыцарю пришлось объезжать толпу по краю. Повсюду горели костры из древесного угля, и в один из них Матиас бросил листы со списком гугенотов. Разносчики торговали едой и вином. Количество проституток тоже увеличилось. С точки зрения военной силы милиция представляла собой жалкое зрелище. Люди бестолково суетились вокруг знамен своих округов, не имея никакого представления о дисциплине. Шум стоял ужасный. Если не считать белых нарукавных повязок и крестов на шляпах, все были одеты по-разному, вооружены как попало, и оружие свое держали, как метлу. Пять швейцарских гвардейцев без труда сбросили бы все это войско в Сену.

Иоаннит вглядывался в лица. Среди этой толпы не найдется и двух десятков горожан, кто когда-либо намеренно лишал человека жизни. Возможно, штукатуру Эрви и приходилось ронять поддон с кирпичами на голову товарища по работе, но он никогда не вонзал стальной клинок в чей-то живот. Милиция выглядела так, как и должна была – пять сотен сапожников и портных, судачащих на площади о несправедливости жизни и, в частности, о несчастьях, которые принесли гугеноты. Им пришлось вставать посреди ночи, и этим воскресным утром они скучали по своим постелям и женам. Они до сих пор не получали никаких приказов, и от них буквально смердело глупостью и плохим руководством. А еще от них – как и от всего города – воняло дерьмом.

Несмотря на список Ла Фосса и энтузиазм Эрви, Тангейзеру не верилось в серьезность попытки убить всех протестантов Парижа. Ничего подобного он не слышал ни от Реца, ни от Арнольда, а то, что ему было известно о Лувре, не указывало на такие намерения или желания короля – даже на то, что такой указ просто обдумывался, не говоря уже о том, чтобы издаваться. Судя по всему, король противился и убийству Колиньи. Госпитальер был уверен, что мысль о массовой резне не могла прийти в голову никому из обитателей Лувра, поскольку с военной точки зрения это был бессмысленный шаг, способный привести к политической и финансовой катастрофе. Рец и Екатерина не знали жалости, но не были идиотами: степень их аморальности диктовалась обстоятельствами, но их нельзя было назвать тупыми варварами. Политическая искушенность и коварство этих двоих не подлежали сомнению. Уже два десятка лет им удавалось водить за нос дипломатов полудюжины стран и двух империй. Сама мысль об уничтожении значительной части самых образованных и зажиточных горожан должна была представляться им и их окружению, включая даже Гиза и Анжу, чем-то худшим, чем безумие. И ради чего они должны были отдать такой приказ? Из-за такой глупости, как ненависть, которой они сами даже не испытывали?

Кроме того, в практическом смысле это было невыполнимой задачей. Конечно, теоретически возможно все, однако для выявления, ареста и казни такого количество людей потребуется несколько дней или даже недель. Понадобятся настоящие войска, а не этот сброд, восхваляющий сам себя. Потребуется согласие губернатора Монморанси, умеренного католика, а также множества чиновников рангом пониже из гражданского, судебного и военного ведомств, не желающих пятнать свою репутацию кровью тысяч достойных горожан и их семей. Потребуется забыть о законе, добиться согласия парламента, чиновников и судей, число которых превышало число солдат. Самый цивилизованный в мире город должен будет погрузиться в пучину невиданного зверства и позора, которая многократно превосходит печально известную жестокость уличных нравов. Такое безумное насилие не мог представить даже Тангейзер. А в Париже вряд ли найдется человек, видевший столько крови, сколько видел он.

Матиас понимал беды, свалившиеся на честных ремесленников вроде Эрви. Он видел, как вольно чувствуют себя преступники, и чувствовал, что грядет всплеск грабежей и убийств. Давняя вражда наконец найдет свое разрешение – во всех слоях общества. Смерть положит конец всякого рода долгам. Будет много болтовни и хвастовства. Но не более того. Король показал зубы: убил политических врагов, укрепил свой авторитет и сохранил веру отцов. Он пролил достаточно крови. Теперь в церквях произнесут благодарственную молитву, город восславит своего короля, и его подданные снова примутся зарабатывать деньги.

Из толпы на площади донеслись аплодисменты. Оглянувшись, иоаннит увидел виселицы. Словно в подтверждение ничтожности амбиций собравшихся на площади людей, в веревочной петле извивалась одинокая фигура: тело несчастного казалось черным пятном на фоне восходящего солнца. Он раскачивался взад-вперед, ноги его дергались, туловище изгибалось дугой – под смех и радостные крики. Даже повесить не могут как следует! Рыцарь почувствовал отвращение.

Он презирал этих людей. Тем не менее его превосходство заключалось лишь в искусстве и опыте владения оружием. Подобно им, он был заперт в жалкой клетке собственных чувств. А единственной моральной опорой ему служила пропитанная кровью навозная куча, в которую он погрузился по самую шею.

Отчаяние терзало его душу. Силы заканчивались, а в голове было пусто. Госпитальер не знал, что делать после того, как заберет оружие из дома печатника. Более того, у него не было ни желаний, ни амбиций. Без Карлы все эти порывы стали бессмысленными. Волна ярости захлестнула Матиаса, но затем вновь утихла. Его ждут загадки, требующие ответа, и кровавые долги, которые он должен уплатить, но ни то, ни другое не привлекало его. Смерть супруги лишила его душевных сил. Тангейзер знал, что такое месть, и прекрасно понимал, что это блюдо питает в человеке лишь самое низменное, отравляя все остальное. Он попытался вызвать в себе ненависть к убийцам. Но площадь уже представляла собой океан ненависти, и иоанниту не хотелось вносить в него свою лепту. У него было единственное желание – очутиться как можно дальше отсюда.

На другом берегу реки он заметил громаду собора Нотр-Дам де Пари.

Тангейзер направил лошадь к высокой колокольне Сен-Жак, а на Рю-Сен-Мартен повернул к мосту Нотр-Дам. Завидев его, часовые, ни слова не говоря, опустили цепь.

На мосту по обе стороны дороги выстроились одинаковые узкие дома с фасадами из кирпича и деревянными балками. Каждый из них был глубиной в одну комнату, на первом этаже в них располагалась лавка, а два верхних этажа венчала двускатная крыша. Лавки торговали разнообразными товарами и предметами роскоши. Вывески были подвешены над дорогой на длинных железных стержнях. Ювелиры, шляпники, мастера по изготовлению париков, торговцы произведениями искусства и дичью, продавцы привезенных из Италии женских украшений… Несмотря на то что утро уже давно наступило, эта улица, одна из самых оживленных торговых улиц Парижа, была пустынна. Матиас не видел никаких признаков жизни, но не сомневался, что все дома здесь обитаемы – милиция может оставить жен в постели, но ни один лавочник не бросит без присмотра товар.

Проехав мимо одинаковых домов, он вновь оказался на острове Сите. Архитектура здесь была другой. Узкие улочки, переулки, которые даже Юсти счел бы тесными… Дома опирались друг на друга, словно грозили рухнуть, причем некоторые удерживались от падения благодаря хитроумным подпоркам. Время от времени среди этой разрухи попадался новый особняк. Кругом было множество постоялых дворов – даже больше, чем церквей. Кое-где попадались горожане, хотя атмосфера здесь была такой же напряженной. На пороге некоторых домов стояли вооруженные люди, в том числе в камзолах сержантов. Все выглядели неуверенно. Они кивали проезжавшему рыцарю, словно надеялись, что он приехал рассказать, что происходит в городе и что им делать.

Дорога шла дальше на юг, вероятно, на левый берег Сены. Конец моста был обозначен лишь приземистым фортом – Грегуар сказал, что это Малый Шатле. На перекрестке иоаннит свернул к собору.

Нотр-Дам де Пари появился внезапно, похожий одновременно и на крепость, и на собор, олицетворявший не столько веру, сколько власть, воплощенную в камне угрозу. На взгляд Тангейзера, собор нельзя было назвать красивым – хотя, возможно, он просто слишком долго прожил в Италии. Тем не менее Нотр-Дам, подсвеченный лучами восходящего солнца, вызывал восхищение. Но Матиас пришел сюда не молиться. Запрокинув голову, он посмотрел на две высокие колокольни.

Тесная соборная площадь, которую называли Папертью, считалась географическим центром Парижа: об этом рассказал Юсти – с гордостью чужестранца, собравшего самые интересные факты о городе. В отличие от других улиц и площадей города здесь царило оживление – повсюду толкались проститутки, нищие, разносчики еды, поэты, жонглеры и клоуны, не меньше половины которых промышляли также и воровством. Присутствовали там и отряды милиции. Не такие многочисленные и шумные, как на Гревской площади, но, похоже, в них было гораздо больше злобы и, вероятно, среди них было куда больше убийц.

Завидев Матиаса и пятна крови у него на груди, они приветственно кивали ему.

Южную сторону площади, параллельную реке, обрамляла больница Отель-Дье. Несколько сестер милосердия сновали среди калек, нищих и больных, которые непрерывным потоком шли в ворота больницы в надежде на лечение или еду. Опытным взглядом медички отделяли истинно страждущих от многочисленных притворщиков, хотя все они, даже самые приличные на вид, могли считаться олицетворением крайней нужды. Один из таких просителей заметил Тангейзера – или крест ордена госпитальеров на его груди – и отделился от толпы. Похоже, у него имелась только одна нога – хотя в Париже невозможно быть в этом уверенным, – но двигался он с поразительней скоростью, наклонившись вперед, почти горизонтально, словно огромный краб, и крепко держа две кривые палки своими скрюченными, покрытыми язвами пальцами. Не успел Матиас отвернуть Клементину, чтобы объехать его, как маленькая, приземистая собака выскочила из-под копыт лошади и без предупреждения молча вцепилась в единственную ногу нищего.

Нищий бросился бежать, стуча палками по камням с еще большей скоростью. Дворняжка остановилась, выпятив грудь и сверкая золотой цепью на шее. Наблюдая за отступлением врага, она завиляла своим уродливым розовым хвостом и презрительно гавкнула.

Грегуар и Юсти посмотрели на своего господина, ожидая его реакции.

– Видите, он очень умный, – заметил молодой поляк.

– Может, даже умнее Клементины, – прибавил его товарищ.

– И умнее нас троих, – согласился госпитальер. – Но в Париже собака, умеющая отгонять нищих, должна цениться на вес золота. Интересно, сколько за нее заплатит Отель-Дье? Сестры милосердия будут ее обожать. Представьте, сколько времени и сил она им сэкономит. И сколько супа им не придется варить.

Мальчики обменялись паническими взглядами.

– Или, – продолжил Тангейзер, – мы можем ее подарить. Как акт христианского милосердия.

Пес вернулся и встал между мальчиками. Потом он, высунув язык, посмотрел на Матиаса, словно ждал награды.

– Понимаете, хозяин, – возразил Юсти, – мы не можем продать его или подарить из христианского милосердия, пока у него не отрастет шерсть.

– Точно, – поддержал друга Грегуар. – Лысую собаку сестры не возьмут.

– Верно подмечено, – согласился рыцарь. – Я не знаю ни одного религиозного ордена, который принял бы лысую собаку. Значит, пока у него не отрастет шерсть. Похвалите его, чтобы он знал, что поступил правильно.

Мальчики приласкали пса и подмигнули друг другу – торжествующе и с облегчением.

– Как вы его решили назвать? – поинтересовался Матиас.

– Его зовут Люцифер, – ответил Юсти.

– Это уж точно испугает деликатных сестер.

– Вам не нравится?

– Боюсь, я уделяю недостаточно времени вашему нравственному воспитанию.

– Хозяин, я никогда в жизни так быстро не учился. И Грегуар тоже, я уверен.

– Это правда, хозяин. Вы великий учитель, – подтвердил маленький лакей.

– А от собаки тоже можно многому научиться, – прибавил Юсти.

– Что ж, ладно… Что касается запоминания имен всех, с кем мы встречаемся, как со штукатуром Эрви, это я поручаю вам – сам я тут не силен, – сменил тему госпитальер. – Держите глаза и уши открытыми и запоминайте все, что услышите. По большей части это будут слухи, фантазии и ложь, но вы должны учиться отделять от этого факты. Говорите мало, а лучше вообще молчите. Сегодня каждый шаг, каждое слово могут нас выдать.

Собака залаяла на Тангейзера.

– Имя Люцифер означает «утренняя звезда» – она несет нам свет, когда еще нет солнца. Звезда падшего ангела, – объяснил Матиас своим подопечным. – Это большое имя для маленькой собаки.

– Он маленький, – согласился Грегуар, – но он выжил в огне.

На площади продавали еду, и Тангейзер спешился, чтобы купить каравай теплого хлеба для мальчиков. Они разломили хлеб надвое и набросились на еду с такой жадностью, что иоаннит купил еще пару жареных голубей, горячих и нанизанных на палочки. Глупо было не последовать примеру подростков, но у рыцаря совсем пропал аппетит. Мальчишки же так проголодались, что вспомнили о Люцифере, только уничтожив половину еды, однако после этого собака, к своему удивлению, стала получать лучшие куски от них обоих.

Грегуар заметил на боковой улочке небольшой загон, где благородный дворянин, приехавший на мессу, мог поместить свою лошадь, чтобы ее накормили и напоили: там они оставили Клементину. Приближаясь к фасаду собора, Матиас разглядывал многочисленные загадочные фигуры и иероглифы, изначально украшавшие главный вход. Многие были сбиты ударами молотка, поскольку священники, не понимавшие их истинного смысла, полагали, что украшения выполнены в герметической, а не в христианской традиции. А то, до чего не добрались католические священнослужители, разбили фанатики-гугеноты. Тангейзеру пришлось тщательно скрывать свое любопытство и восхищение.

Он вошел в собор через портал Страшного суда, окропил себя святой водой, но не стал преклонять колено. После яркого солнца казалось, что внутри темно, и госпитальер некоторое время стоял, дожидаясь, пока его глаза привыкнут к полумраку. Первым, что он после этого увидел, была плетеная колыбель, в которой лежали три младенца, от роду не старше месяца. Они были выставлены здесь в надежде на то, что кто-нибудь их усыновит – брошенные безымянными матерями и в счастливом неведении ожидающие, когда повернется колесо Фортуны. Почувствовав, как болезненно сжалось его сердце, Матиас отвернулся от корзины.

Потом он заметил, что задние скамьи церкви оккупированы проститутками – обоих полов, на любой вкус. По меньшей мере две женщины были заняты своим ремеслом, наклонившись к скамье перед пыхтящими клиентами. Остальные их коллеги наблюдали за этим – рыцарь не мог понять, то ли со скуки, то ли им за это заплатили. В дальнем конце собора за крестной перегородкой шла служба, но расстояние до этого места от задних рядов было таким большим, что каждый занимался своим делом, не мешая другим.

– Я родился в такой колыбели, – сказал Грегуар.

– Потеря твоей матери – наше приобретение, – сказал Тангейзер. – Тебе знакомо это место.

– А что вы хотите узнать?

Матиас окинул взглядом огромное, вызывавшее священный трепет внутреннее пространство собора.

– Петрус Грубениус был убежден, что все это сооружение построено на принципах священной геометрии, как один громадный алхимический сосуд, – начал объяснять он своим спутникам. – То есть это в определенном смысле тигель, а также текст, которому не нужны слова. Но не только. Это еще и космический корабль для путешествия за пределы времени, чьим духовным лоцманом является Гермес Трисмегист[20]. Если же мы согласимся – вместе с Петрусом, а также с одним или двумя его последователями из госпитальеров, – что месса представляет собой воплощение Великого делания[21], а семь таинств символизируют те алхимические процессы, целью которых является трансмутация материи в дух и духа в материю, то Нотр-Дам де Пари действительно становится нашей Матерью, священным центром, утробой, из которой мы должны возродиться для свободы и просвещения.

Грегуар и Юсти смотрели на своего покровителя с вежливым вниманием.

– Я могу расшифровать эти головоломки не лучше тех шлюх, – продолжал он. – Тайны, в которые были посвящены лучшие из нас, уже никогда не будут разгаданы – по крайней мере на этой земле. Мы обречены ощупью пробираться в сумерках, вечно убеждая себя, что видим рассвет. Мы все – короли, убийцы, младенцы, шлюхи – приходим в этот мир в отчаянии и в надежде вдохнуть суть Божества. Однако самое большее, что нам удается, – это почувствовать, как много мы потеряли. Но я уверен, что эти младенцы из своей колыбели, поставленной на этом священном судне, видят дальше, чем мудрейший из пророков. Именно этим ты и отличаешься от остальных, Грегуар, потому что когда-то тоже видел так далеко.

– Но я ничего не помню, хозяин, – развел руками мальчик.

– Твой разум забыл, но душа помнит. А теперь скажи, ты знаешь, как подняться на северную колокольню?

Лицо Грегуара осветилось радостью.

– Знаю, хозяин. Идите за мной.

Он привел своих спутников к двери, которая, однако, оказалась запертой.

– Я могу вам помочь, мой господин? – послышался позади них чей-то голос.

Тангейзер оглянулся.

Человек, произнесший эти слова, смотрел на него, повернувшись вполоборота, поскольку мочился на стену собора. Это был тучный молодой парень. Закончив, он отодвинулся от стены. Люцифер потрусил к нему, и Матиас похлопал обоих мальчиков по плечам:

– Это ваша собака. Вы должны следить за ней.

Пес, проявивший удивительную брезгливость и умудрившийся не замочить лап, понюхал лужицу и задрал ногу, чтобы утвердить свое превосходство над оставившим ее парнем. Молодой человек отступил на полшага, словно собирался замахнуться на дворнягу ногой.

– Любезный! Эта наша собака! – крикнул ему Юсти.

Незнакомец окинул мальчиков презрительным взглядом, и на его лице отразилось сожаление, что у них есть покровитель. Потом он посмотрел на госпитальера. Лицо у него было красивое, как у херувима, но в то же время грубое, не просто сформированное пороками этого мира, а рожденное для них. Возможно, ему было не больше пятнадцати лет. Они узнали друг друга, но рыцарь не мог вспомнить, где видел этого парня.

– Если ваша светлость хочет уединиться с мальчиками на лестнице, я могу это устроить, – предложил ему юноша. – Я могу устроить все, что доставит вам удовольствие.

Тангейзер решил, что имеет полное право убить его здесь и сейчас, в притворе собора Нотр-Дам, во время воскресной мессы. Но его остановили две вынырнувшие из полутьмы детские фигурки – словно голос сутенера был гласом трубы. Красная киноварь делала рты двух юных девочек похожими на раны, глаза у них запали от чего-то более ужасного, чем физические страдания, более долгого, чем скорбь, и более разрушительного, чем страх. Это были те самые девочки-близнецы, что пытались продать себя иоанниту вчера, в день его приезда в город. Толстый сутенер, в силу своей профессии обязанный запоминать людей и обстоятельства, выставил ладонь у себя за спиной.

Его подчиненные остановились.

– Я хочу подняться на самый верх колокольни, – сказал Тангейзер.

– На самый верх? – Сутенер привык иметь дело с причудливыми сексуальными фантазиями, но эта просьба показалась ему странной. – Но там четыре сотни ступеней. Так мне говорили.

– Если у тебя есть ключ, открой дверь. Я заплачу.

– Вы же не допустите, чтобы эти две милые девочки голодали, правда, сударь?

– Я не хочу девочек. Я хочу на крышу.

– Я знаю, что вы не хотите девочек, сударь, но…

– Открывай дверь и бери монету. Иначе я возьму ключ сам.

Сутенер был груб, как того требовала его работа, – он мог напугать женщин и девочек, а также мужчин, плативших за их унижение. Но не такого человека, как Матиас. Он поморщился, словно от ложки уксуса, тронул ключ, висевший у него на шее на шнурке, и посмотрел на врученную ему монету:

– Целый соль за такой пустяк? – Толстяк улыбнулся. – Многие и за день столько не зарабатывают.

Он открыл дверь, и девочки приблизились к ней. Нарисованные рты и ввалившиеся глаза делали их похожими на голодных клоунов, входящих в камеру пыток. Иоаннит задумался, что заставляет их бросаться навстречу жестоким испытаниям, которые могут ждать за этой дверью. Ему хотелось проткнуть сутенера кинжалом, он удерживался от этого с большим трудом.

Толстяк обернулся и ударил ближайшую девочку кулаком в живот. Она согнулась пополам и отлетела назад. Вторая поймала ее за руку, не дав упасть.

– Этот господин не для вас, дуры! – прикрикнул на них сутенер.

Тангейзер схватил кулак парня и завел его руку ему за спину, между лопаток, после чего припечатал его к стене рядом с дверью. Потом он вырвал ключ из его руки.

– Нельзя приходить в Нотр-Дам и так обращаться с людьми, – сказал он резко. – Это все-таки собор. – Затем госпитальер поднял его руку чуть выше. – Как тебя зовут?

– Тибо. Меня зовут Тибо. – Парень скрипнул зубами. – Вам нет нужды меня наказывать, сударь. Я имею влияние. Я полезен. Я стукач. Стукач у стукача…

– Стукач у стукача? – Рыцарь недоуменно посмотрел на Грегуара.

– Он шпионит для шпиона, – пояснил тот. – Это так и называется – стукач у стукача.

– Червяк в кишках змеи, – усмехнулся Матиас.

Тибо попытался издать одобрительный смешок:

– Совершенно верно, сударь. Очень остроумно.

Тангейзер сильнее вывернул ему руку. Сутенер застонал, но слез у него на лице не было.

– Здесь много всяких шпионов, – сообщил Грегуар.

– Ваш слабоумный прав, сударь, – подтвердил Тибо. – Шпионы есть среди стражи, при дворе, в Лувре. В борделях, тавернах и на улицах. В спальнях и на кухнях. Шпионят за мужьями и шпионят за женами. Не говоря уже о шпионах, которые работают на коллежи и на церковь. Каждый второй слуга в городе – шпион, можете мне поверить. Некоторые самые высокородные господа в этой стране тоже шпионят, но о них вы и сами должны знать. Мы все шпионим друг за другом, сударь, правда? Такова наша жизнь.

– И кто тот важный стукач, на которого ты работаешь? – спросил иоаннит.

– Возможно, я преувеличиваю его влияние, сударь. Он один из здешних дьяконов. Но я надеюсь, что со временем он возвысится, а я – вместе с ним.

– И ты думаешь, что можешь быть мне полезен?

– Не сомневайтесь, сударь. Всем полезно узнать то, о чем они не догадываются.

– Я принес бы пользу всему миру, если бы сломал тебе позвоночник.

– Прошу прощения за дерзость, сударь, но вы не похожи на человека, которого заботит судьба мира. Судя по всему, вы прекрасно знаете, что мир смердит точно так же, как дерьмо в кишках той змеи, с которой вы сравнили моего господина.

– Кто же эта змея, этот дьякон, который должен возвыситься?

– Имейте сострадание, сударь! – Тибо снова застонал от боли. – Это отец Пьер.

– Это он сказал тебе надеть белую повязку?

– В этом не было нужды. Я вижу, что происходит вокруг – как и вы.

Тангейзер отпустил руку толстяка.

– Расскажи, что еще мне полезно знать, – потребовал он.

Тибо повернулся и указал на Юсти:

– Этот мальчишка – красная тряпка для быка, если вы встретитесь с быком, – а встречи с ним вам не избежать. Да, большинство людей тупы, а стражники еще тупее. А милиция? – Сутенер постучал костяшками пальцев себе по виску. – Большинство тупы, но все же не все. Совершенно ясно, что этот парень – иностранец. Как и вы, сударь, хотя это не преступление. Но маленький крест, который он прикрепил на груди, не делает его католиком.

– Отдай ему свою рубаху. И камзол тоже, – приказал Тангейзер.

Тибо засмеялся, и рыцарь ударил его по щеке. Тот ударился о стену и опустился на колени. Звук пощечины эхом разнесся по собору. Головы присутствующих повернулись в их сторону, но затем снова отвернулись. Госпитальер посмотрел на близняшек. Они вцепились друг в друга, не отрывая взгляда от Тибо. Девочки переживали за него и были очень напуганы.

Они боялись Тангейзера.

Сутенер пришел в себя. Он опустил голову и задумался, не поднимаясь с колен.

– Если вытащишь нож, я ослеплю тебя и отрежу пальцы, – предупредил Тангейзер. – Будешь тогда шпионить за другими калеками в Отель-Дье.

Тибо встал. Он улыбался, пытаясь скрыть унижение и ярость.

– Я привык к большему уважению, сударь! – вырвалось у него.

Матиас ударил его другой рукой. Похоже, шпион все еще ничего не понял. Он опустился на четвереньки и тяжело дышал.

– Поднимайся, ублюдок. Отдай ему свою одежду, – повторил свое приказание иоаннит.

Толстяк с трудом встал. Теперь в глазах его стояли слезы.

– У тебя есть достоинства, – сказал Тангейзер. – А ты их растрачиваешь попусту.

– Да, сударь. Приятно видеть человека, который с толком использует свои.

Сутенер попятился, чтобы избежать очередного удара. Но рыцарь даже не пошевелился. Тибо снял камзол.

– Что еще ты сегодня слышал? – спросил Матиас. – Что должно произойти?

Шпион бросил камзол Юсти.

– Я слышал, что мы собираемся ограбить и убить много еретиков. Вот это и произойдет, – ответил он.

– Ты не убийца.

– Я имею в виду нас, парижан. Сегодня самый жаркий день лета, а улей слишком часто пинали, и пчелам это надоело. Если бы вы не были таким высокомерным, черт возьми, то услышали бы, как они гудят. Вы бы обделались.

– Ты имеешь в виду милицию? – уточнил госпитальер.

– Видите? Вы даже не понимаете, о чем речь. – Тибо снял рубашку. – Что такое милиция? Толпа сапожников. Но существует милиция внутри милиции. Лиги, братства. У некоторых священников своя милиция. У капитанов. У дворян. А еще есть попрошайки, воры, грабители, убийцы. Сутенеры. Это всё – королевства внутри королевства. Их главари – короли и капитаны, по делам своим, если не по званию. А еще существует городская стража, где есть всевозможные фракции, и каждая объединяется с одной или несколькими другими. У каждого своя цель. Как и у всех нас. А вы чего хотите?

Тибо скатал рубашку и тоже швырнул ее молодому гугеноту.

– Надеюсь, она не вшивая, – заметил Тангейзер.

– Я терпеть не могу блох, вшей и клещей, – заверил его сутенер. – И на этих девчонках, – кивнул он на двойняшек, – вы тоже не найдете ни одного насекомого. Я забочусь о них, сударь, – вы сами можете видеть, какие они милые. Один франк, и они ваши. Или ваших мальчиков, если они хотят лишиться невинности. Я даже не возьму дополнительную плату за идиота. Это будет обычная сделка. Я лично учил этих овечек всем известным извращениям, а кое-какие изобрел сам.

– Давай ключ, – проигнорировал его предложение Матиас.

Парень протянул ему ключ, и рыцарь дал ему еще несколько монет:

– Вот еще один соль. Когда я вернусь, то эти девчонки должны сидеть на скамье и есть что-то горячее. Если я этого не увижу, ключ останется у меня.

Тибо взял монеты.

– Хлеб и горячий суп, сударь, – согласился он.

– И жареный голубь.

– Девочки будут на вас молиться.

Тангейзер поднимался по винтовой лестнице, не останавливаясь и не замедляя шаг. Плечи его задевали за стены. Перед глазами стояли лица маленьких проституток. Они напомнили ему о жене. Та пожалела бы их. Но жалость Карлы де Ла Пенотье больше не облагораживает этот мир. Мальтийский рыцарь вышел на внешнюю галерею, соединявшую две колокольни. Не глядя вниз, на Паперть, он повернул к северной башне, где увидел калитку, оказавшуюся незапертой.

Наверх вела еще одна узкая лестница. У госпитальера саднило в груди и болела спина. Его оружие задевало за камни, и пот градом катился по его лицу. Физическое напряжение прогнало из головы все мысли – кроме образа Карлы. Капли пота скрывали слезы, а бурное дыхание заглушало всхлипы. Когда Матиас добрался до самого верха, душа его была пуста.

В лицо ударил ветер, почти прохладный и пахнущий древесным углем. Тангейзер прижался лбом к камню, пытаясь выровнять дыхание. Потом он преодолел несколько последних ступенек, взобрался на парапетную стенку и посмотрел вниз.

Далеко внизу копошился огромный, безумный город.

Рыцарь впервые почувствовал его величие.

Париж.

Матиас понял суть этого города.

Париж вырвал его сердце, не оставив ничего взамен.

Этот город мог бы заполнить эту пустоту, если бы иоаннит позволил ему это.

Их души слились бы в одну, и город остался бы с ним навсегда.

И он никогда не покинул бы французскую столицу.

А взамен Париж заполнил бы пустоту в его груди.

Но не сердцем.

И не любовью.

Только ее искаженным, но притягательным подобием.

Тангейзер почувствовал, что жаждет этого.

Истинная любовь приносит страдание.

Возможно, он думает не о Париже, а о Карле. В его безумии они стали неразделимы.

Люцифер вскочил на парапет рядом с ним. Он разглядывал суетливый город внизу с высокомерием хозяина, а потом посмотрел на госпитальера.

– Ты пришел купить мою душу? – спросил его тот.

Маленькое уродливое существо тявкнуло.

– Боюсь, ее уже забрали, – ответил Матиас.

– Хозяин? – осторожно приблизившийся к нему Грегуар говорил шепотом.

Тангейзер уловил беспокойство в его голосе и соскочил с парапета.

Мальчик с явным облегчением прислонился к стене у двери, а в проеме появился задыхающийся Юсти.

– Не бойся, – сказал иоаннит своему лакею. – Я найду другой способ умереть, когда придет время, но уверяю тебя, это произойдет не в Париже. – Он внезапно заметил, что на шее Грегуара по-прежнему весят бесполезные красные башмаки. – Еще раз их увижу – сброшу с крыши.

Подросток снял обувь с шеи и спрятал за спину.

– Вот, – сказал Тангейзер. – Смотрите сюда.

Он достал карту Ла Фосса, развернул ее и надел очки. Бумага отсырела, и чернила немного расплылись, и то и другое оказалось хорошего качества, так что карту все-таки можно было прочесть. Она была точна, но не давала представления о расстоянии. Париж был невелик по площади, но как только человек ступал на его землю, границы города раздвигались до бесконечности, словно, входя в него, он проникал сквозь некую прореху в ткани материального мира. Каждая миля казалась десятью. С высоты колокольни столица выглядела гигантским пятном на зелени лугов, тянувшихся во всех направлениях от границ пригородов. Среди полей с созревшим урожаем примостились деревни. На далеком горизонте зелень земли встречалась с синевой неба. Пейзаж казался неземным. Хотя нет – земной мир был как раз за городскими стенами, а внутри этих стен находился Париж.

С помощью Грегуара Матиас проследил свой путь с того момента, как он подошел к воротам Сен-Жак – на карте и на раскинувшейся внизу панораме города. До таверны «Красный бык», потом к мосту Сен-Мишель, оттуда в Лувр, из Лувра к особняку д’Обре, потом от Гревской площади до собора Нотр-Дам. Каждый отрезок пути был невелик, но достоин путешествия Одиссея. Госпитальер понял, что видел лишь крошечную часть города. Париж был необъятен. И непознаваем, даже лишенный обитателей. Столица дышала, меняясь с каждой секундой – становясь такой, какой она не была никогда прежде и какой больше никогда не будет.

В любом случае Тангейзер отметил и запомнил все ориентиры, нарисованные на карте Ла Фоссом, а также многие другие. Сверху город казался океаном крыш, среди которых не нашлось бы двух одинаковой высоты. Дома громоздились друг на друга, а сверху к ним пристраивались новые, как будто столицу строил ребенок, рассчитывая, что когда-нибудь его сооружение рухнет. Мох на крышах выгорел на солнце. Косые и кривые стены домов скрывали от взгляда почти все улицы, кроме двух-трех самых широких, хотя и они были не больше тридцати футов шириной. Сады, невидимые с улиц, указывали на зажиточные районы города.

Позади западной стены Латинского квартала виднелось аббатство Сен-Жермен. Другие предместья, подступавшие к городским стенам и рвам с севера и юга, представляли собой жалкое скопление убогих хижин, в которых обитали небогатые ремесленники. Остров внизу был так плотно застроен, что Сену не удавалось разглядеть даже с этой высокой точки.

На северо-востоке от особняка д’Обре в небо вздымалась крепость Тампль, штаб-квартира ордена, к которому принадлежал Тангейзер. Стены крепости были белыми, а ее главную и угловые башни венчали конические черные крыши. Замок окружал двор площадью в тридцать акров, огороженный высокой стеной с бастионами, сторожевыми башнями и рвами.

Рыцарь убрал карту и очки.

– А мы можем остаться здесь? – спросил вдруг Юсти, стоявший, прислонившись к стене. – На несколько дней? Мы принесем еду, одеяло. Никто не узнает. Да и кому какое дело?

– Превосходная мысль. Но я должен забрать свои пистолеты из дома печатника. Должен посмотреть, достаточно ли окреп Орланду для путешествия, и проверить, принесли ли тело Карлы в церковь Сан-Сесиль. – На самом деле Тангейзер сомневался в разумности предложения поляка и поэтому прибавил: – И еще я должен выяснить, почему ее убили. Эта смерть не просто несчастный случай. Ее убили специально.

– Эрви и Тибо правы, – сказал Юсти. – Меня убьют.

Он указал куда-то вниз, и Матиас, проследив за его рукой, увидел мост Нотр-Дам.

С этой высоты была видна часть западной стороны улицы. Солнечные лучи отражались от вывески «Золотой молоток». Под вывеской, спиной к двери лавки, с высоко поднятыми руками, стояли люди в черном. Их было человек восемь – явно семья. Поблизости заколыхалось знамя, а потом показался отряд милиции. После секундного замешательства милиция с внезапной яростью набросилась на людей в черном и протыкала их копьями до тех пор, пока вся семья не стала похожа на груду черных тряпок, сваленных под окном. С такого расстояния резня происходила в необычной тишине, но Тангейзер видел широко раскрытые в крике рты умирающих.

– Можно я останусь тут один? – спросил Юсти. – С Люцифером?

– Нет, – ответил иоаннит. – Надень рубашку, камзол и не забудь крест.

Он завернул за угол парапета, чтобы лучше рассмотреть северную часть города. Гревская площадь наполовину опустела. Регулярные войска и артиллерия остались на месте, но нестройные отряды милиции расходились с площади во всех направлениях.

– Хозяин? – окликнул рыцаря Грегуар.

Вернувшись, Тангейзер увидел, что мальчик указывает на столб дыма, поднимавшийся между крышами в юго-западной части левого берега. Дым был свежим – маленькое облачко висело в горячем, неподвижном воздухе и, похоже, поднималось с улицы, а не из какого-нибудь дома. Матиаса отвлек шум, доносившийся с Паперти прямо под ними.

Там царила суматоха. Уличные артисты и продавцы еды собирали свои вещи и уходили с деловитой поспешностью людей, привыкших ретироваться при угрозе неприятностей. Даже нищие оставили свои излюбленные места и жались поближе к собору.

Исход был вызван отрядом милиции, о приближении которого возвещали два барабанщика, волынщик и три знаменосца. Ряды милиции заполнили всю главную улицу, от стены до стены. Впереди шагал крупный бородатый мужчина в стальном шлеме, размахивавший алебардой в такт музыке. Остальные вооруженные люди образовали прямоугольник, протянувшийся вдоль улицы. Внутренняя часть этого прямоугольника была заполнена плененными гугенотами в характерных черных одеждах.

Среди пленников можно было найти людей любого возраста и пола – это были вытащенные из собственных домов семьи, всего человек шестьдесят или семьдесят. Некоторые пытались петь, и жалкие обрывки псалмов прорывались сквозь барабанный бой, пока древко копья не обрывало пение.

Напряженная тишина последних двух часов была лишь передышкой, но теперь это затишье подошло к концу, и приближалась буря. Словно влекомые стадным инстинктом, хотя у каждого могла быть на это и своя причина, все разновидности хищников из числа людей, населявших каждый социальный слой города, толпами двинулись на запах крови. Резня в Сен-Жермен-л’Осеруа оказалась лишь цивилизованной прелюдией, которую ограничивали воинская дисциплина и ясные политические мотивы. Тангейзер до сих пор отказывался верить, что король и его советники задумали нечто более масштабное. Государство – любое государство – ненавидит анархию. Тем не менее оно открыло дверь клетки, и теперь зверь выползал наружу…

Госпитальер посмотрел на Юсти:

– Я больше не буду повторять. Надевай вещи сутенера.

– Пожар в шестнадцатом округе, недалеко от мастерской печатника, – сказал Грегуар.

Он по-прежнему не отрывал взгляда от юго-западного изгиба городских стен.

Рыцарь посмотрел туда. Внезапно дым стал гуще.

Грегуар прищурился, пытаясь точнее определить место.

– Мне кажется, это та самая улица, – сказал он неуверенно.

Тангейзер сунул монету в ладонь своего слуги:

– Приведи Клементину на Паперть. Как можно скорее.

Глава 13

Сожженный человек

Спустившись по винтовой лестнице, Тангейзер запер дверь и повесил ключ на шею Юсти. Девочки-близнецы сидели на скамье, которую он указал, и пили суп из деревянных чашек. Жареной дичи нигде не было видно. Сестры махнули иоанниту и улыбнулись своими красными, как кровь, губами – вне всякого сомнения, по приказу сутенера. Их глаза, обведенные черными кругами и странно выделявшиеся на бледных лицах, по-прежнему были наполнены страхом. Этот страх Матиас заметил еще при первой встрече с ними у ворот Сен-Жак. Вечный страх, а часто еще и боль с непрестанным унижением всегда были с этими несчастными. Госпитальер отвернулся.

Тибо нигде не было видно.

Тангейзер вышел из собора через центральный вход и остановился.

На площади скопилась большая, неправильной формы лужа свежей крови, поверхность которой была плотной, словно у шарика ртути. Лужа ширилась, и ее края принимали причудливые формы, когда красная жидкость проникала в щели между камнями брусчатки. Кровь вытекала из трупов четырех мужчин: на горле у каждого зияла аккуратная и глубокая рана, словно их убийца зарабатывал себе на жизнь разделкой туш. Тела свалили в кучу, из которой под неестественными углами торчали почти отрезанные головы. Черная одежда убитых пропиталась кровью и блестела на солнце.

Матиас увидел, что бородатый капитан милиции, которого он заметил с колокольни, перерезает горло пятому гугеноту, руки которого, как и у всех остальных, были связаны за спиной. Убийца проделал это с такой ловкостью, что его непростая задача со стороны выглядела легкой. Один удар с поворотом туловища – ножом, который от многократной заточки приобрел форму полумесяца. Утробный стон вырвался из глоток всех собравшихся на площади, и католиков, и протестантов, на мгновение объединенных ужасом от такой недостойной смерти.

Капитан был мужчиной огромных размеров, и когда краткий, но мощный фонтан крови из горла его очередной жертвы иссяк, он с легкостью, одной рукой, оттащил труп к остальным и, приподняв его за ремень, бросил в общую кучу.

Тангейзер почувствовал, как Юсти уткнулся лицом ему в спину. Он оглянулся в поисках Клементины, но большой серой кобылы нигде не было видно.

Публика, наблюдавшая за убийством, состояла из отряда милиции и пленников, а также из нищих и горожан с низменными наклонностями, количество которых вызывало удивление. Бородач уставился на мальтийского рыцаря, но тот не отвел глаз. Капитан пососал усы, прихватив их нижней губой, и посмотрел под ноги Матиасу. Рыцарь знал, что лужа крови подбирается к его сапогам, но не отступил. По рядам милиции пробежал шепот.

Их предводитель поднял руки, призывая к молчанию, – он как будто был недоволен, что перестал быть центром внимания.

– Мы поклялись, что эти жадные, нечестивые судьи понесут наказание за свои преступления! – объявил бородач. – Также его понесут еретики и предатели, которые отрицают Божественное Присутствие и продают наши города англичанам и голландцам за горсть двойных фартингов. Мы привели сюда первую партию паразитов, но Бог даст, не последнюю.

Из рядов милиции послышались одобрительные возгласы. Шестьдесят или семьдесят гугенотов разразились стенаниями. Капитан ухмыльнулся.

– А им обязательно быть гугенотами, капитан? Или хватит того, что они законники? – раздался голос из толпы.

Лицо бородатого здоровяка стало серьезным. Он умел держать себя в руках.

– Успокойтесь, друзья, это серьезное дело. Королевское. Божье. Кто мы такие, как не смиренные орудия в Божьих руках, поклявшиеся исполнить Его волю? – Он перекрестился окровавленной рукояткой ножа. – Итак, кто следующий? Давайте, давайте! Чем раньше мы разделаемся с этими, тем скорее пойдем дальше.

Шестого человека поставили на колени.

Капитан внимательно посмотрел на него, и его губы растянулись в злобной усмешке: он узнал этого мужчину.

– Ты? – предводитель отряда милиции наклонился к самому лицу пленника. – Помнишь меня, да? Дело, которое ты вел. Бернар Гарнье? Ложно обвиненный в убийстве шестидесяти трех человек? И до сих пор преследуемый за долги, которые тогда образовались. Ты должен помнить, дерьмо, – после того, как прикарманил столько моих денег!

Он грубо рассмеялся. Связанный мужчина закрыл глаза и стал читать молитву.

– Нет, нет, – сказал Гарнье. – Этого ублюдка мы оставим на закуску. Поставьте его так, чтобы он все видел. И снимите с него обувь. Если он закроет глаза, проткните ему ноги, и не позволяйте ему бормотать свою гугенотскую чушь. А теперь приведите его жену и детей. Пусть смотрит, как я пускаю им кровь.

Тангейзер повернул голову влево и увидел приближающегося Тибо, по-прежнему без рубашки. Шпион часто и неглубоко дышал: гордость и отвага буквально распирали его. Щеки у молодого человека были красными и припухшими. Одну руку он прятал за спиной.

– Последуй моему совету, Тибо. Уходи, – сказал ему рыцарь.

– Верните мне ключ, – потребовал тот.

– Жаль, что ты сутенер. А то мог бы быть полезен.

– Отдайте ключ, или я расскажу, что ваш мальчишка – грязный еретик.

– Уходи немедленно, Тибо, или я тебя убью.

– Да? – Толстяк захихикал. – Это всё мои люди, идиот!

Матиас проткнул его живот кинжалом прямо под грудиной. За кожей и мышцами сопротивление клинку ослабло, но затем иоаннит почувствовал мягкий толчок – лезвие вспороло аорту. Он извлек кинжал и вернул его в ножны. Сутенер удивленно ойкнул и начал задыхаться. Его рана выглядела неопасной, но жизнь Тибо утекала в брюшную полость вместе с кровью, обильно орошавшей его кишки. Лицо шпиона стало бледным, и нож, который он прятал за спиной, выпал из его руки на землю. Неминуемая смерть заставила юношу искать благословения Тангейзера:

– Тут есть тысячи, которым хуже, чем моим девчонкам. Почему вы выбрали меня?

В глазах Тибо застыла растерянность.

Госпитальер развернул его и ухватил за пояс штанов сзади.

– Вот еще один предатель и безбожник, – объявил он. – Хотя и не законник.

Тангейзер швырнул сутенера в лужу крови. Ноги Тибо, пытавшегося устоять, зацепились одна за другую, и он рухнул ничком – руки его были слишком слабы и не смогли смягчить падение. Обрызганные кровью зеваки недовольно зашумели.

Челюсть Тибо отвисла. Его последний вздох сопровождался булькающим звуком. Иоаннит выдернул копье с широким наконечником из рук ближайшего соратника капитана, обхватил ладонями древко, разместив левую руку над правой, перевернул его и резко опустил, пронзив грудную клетку своей жертвы. Стальное лезвие было шириной с лопату, и хотя Тибо был уже давно мертв, Тангейзер не мог остановиться, кромсая его копьем.

За свою мать и за Ампаро. За близняшек с кроваво-красными губами, пьющих суп в соборе. За Карлу. Никто из них не поблагодарил бы его. Наоборот, все бы они его осудили, и он это знал, но все равно продолжал кромсать мертвого юношу, потому что огненная лава боли и гнева затопила его сердце, словно поднявшись туда по ногам с залитых кровью камней мостовой. Матиас увечил труп сутенера в припадке отвращения к своей греховности и бессилию.

Он видел себя со стороны – словно дьявол сидел у него на плечах, а ангел-хранитель наблюдал с колокольни.

Наконец Тангейзер остановился, чтобы вытереть кровь и пот, заливавшие глаза, и посмотрел вниз.

Широкое лезвие разрубило ребра Тибо по обе стороны позвоночника, и кровь вытекала из его тела через две широкие раны. Даже в припадке слепой ярости Тангейзер наносил удары с достойным восхищения искусством. И даже по меркам, установившимся в это утро на Паперти, зрелище было устрашающим.

Зрители наблюдали за расправой в полной тишине, словно боялись, что любой звук обречет на смерть и их, и это предчувствие было недалеко от истины. Госпитальер поднял голову и встретился взглядом с гугенотом, который стоял на коленях у края кровавой лужи, со связанными за спиной руками, униженный и обреченный, ожидая смерти своих родных.

Этот несчастный тоже молчал.

Или он произнес: «Убей меня!»?

Или это читалось в его взгляде?

Или Тангейзер услышал мольбу своей собственной истерзанной души?

Ни дьявол за его спиной, ни ангел на колокольне не знали этого наверняка.

Рыцарь зашагал по луже крови, которая липла к его сапогам, словно красная грязь, и пронзил копьем сердце стоящего на коленях человека. Из толпы гугенотов донесся крик – истошный крик женщины, потерявшей единственного мужчину, которого она любила. Матиас уперся ногой в грудь убитого и выдернул копье.

Потом он повернулся и посмотрел на собор, пытаясь понять зашифрованный в нем загадочный текст. Тангейзер слышал рык Зеленого Льва[22], и ему самому хотелось рычать от ужаса собственного падения – он понимал, что это значит. Петрус Грубениус рассказывал ему и, более того, пытался убедить его посвятить жизнь этой истине. Этому посланию, настолько необычному, что записать его можно было только алхимическим кодом, таким таинственным, что лишь немногие из живущих были в состоянии прочесть его, а еще меньше – руководствоваться им.

Единственное проявление мудрости, достойное мудреца, это сострадание.

Сострадание к презираемым и брошенным.

Сострадание к жертвам сильных.

Все другие пути, даже самые блестящие, ведут только к пустоте и глупости.

Матиас мог бы убить как минимум восьмерых, а учитывая слабую подготовку милиции, даже больше, человек двенадцать, а может, и все тридцать, хотя после восьмого трупа даже у этих ослов хватило бы ума обратиться в бегство, спасая свои жизни. Не глядя, иоаннит оценил расстояние до капитана, который должен был стать первым. А если остальные не побегут, а останутся, чтобы драться, тем лучше. Паперть – самое подходящее место, чтобы признать крах всей своей жизни, никчемность своей души и подтвердить свои притязания на вечное пламя преисподней.

«Я схожу с ума, и мне это нравится», – подумал госпитальер.

Цокот огромных подкованных копыт возвестил о приближении Клементины.

Тангейзер снова повернулся и увидел, что Грегуар смотрит на открывшуюся его взору картину: хозяин, стоящий по щиколотку в крови, со стекающими по древку копья алыми каплями, рядом с грудой тел, рядом со свидетельством чудовищных преступлений. Рыцарь увидел улыбку своего лакея, обнажившую его десны, которые блестели от вытекающей из ноздрей отвратительной слизи. Мальчик улыбался только потому, что был рад видеть его – и всё. Ему безразлично, что натворил его господин. Он любил Матиаса. Улыбка Грегуара вернула госпитальеру рассудок. Он с удивлением осознал, каким близким другом стал ему этот мальчик. Осознал, скольким обязан ему, и устыдился.

Мальтийский рыцарь сунул копье с широким лезвием владельцу. Тот отпрянул и закрылся руками, копье с лязгом упало на камни мостовой. Грегуар повернул кобылу так, чтобы хозяину было удобно вставить ногу в стремя и вскочить в седло. Тангейзер посмотрел сверху вниз на побледневшего от ужаса Юсти и задумался, как долго еще продержится этот парень. Жестом он приказал ему взяться за стремя, и гугенот подчинился.

Затем Матиас посмотрел в глаза капитану Гарнье, который видел все произошедшее – быстроту и точность смертельных ударов рыцаря, его безумную ярость. В этот раз Гарнье заморгал. Иоаннит медленно обвел взглядом остальных зрителей. Если кто-нибудь из них и узнал Тибо, что маловероятно, за него никто не заступился. Капитан дважды подумает – как и все они, – прежде чем становиться у него на пути. В конечном счете молодой шпион сослужил ему службу.

– Вы не останетесь посмотреть, как отправляются в ад другие еретики, шевалье? – крикнул капитан.

– Я убивал врагов короля, когда вы все еще лежали в своих постелях, и, в отличие от этих жалких горожан, они были вооружены, – ответил госпитальер.

Бородач дернулся, словно от пощечины, но потом почтительно поклонился:

– Мы все делаем богоугодное дело, ваша светлость, во всем городе.

– Эта земля была посвящена Богу еще в те времена, когда человек не открыл для себя огонь. Эти камни – священный центр. Парижа, Франции и, возможно, всего мира. По мнению многих философов, согласно закону божественной симметрии, вполне вероятно, что под нашими ногами находится коническая вершина самого ада, – заявил Матиас.

Это предположение было встречено испуганным вздохом толпы.

– Озеро огня под нами еще не переполнилось. Но на этом необычном месте все мы должны опасаться, что кровавая жертва, которую мы приносим, предназначена неизвестным богам, поскольку несомненно одно: если подобная жертва предназначается Иисусу Христу, она застрянет у Него в горле, – добавил рыцарь.

Толпа стала понемногу отступать с площади – нерешительно, будто нащупывая тропинку в ядовитом болоте. Гарнье поглаживал бороду испачканными в крови пальцами.

– А что касается гугенотских женщин и детей, то я от имени короля призываю отвести их к священникам в соборе, – возвысил голос Тангейзер. – Дайте им шанс принять крещение по католическому обряду. Если вы откажете им в этой малой милости, то на какую милость сами сможете рассчитывать в час Страшного суда? Когда мы восстанем из праха и архангел Михаил будет оценивать наши души и определять их судьбу на основании той любви, которую мы выказали, это будет не только любовь к Богу, но и ко всем Его творениям!

Иоаннит указал на апокалиптические картины, вырезанные в камне над центральным порталом собора:

– Разве можно считать простым совпадением, что изображенный день Страшного суда находится прямо над нашими головами?

– Мы лучше умрем, чем покоримся папистам! – крикнул один из гугенотов.

Матиас не видел, кому принадлежали эти слова, но счел своим долгом ответить:

– Твое тщеславие столь велико, что ты обрекаешь этих детей на смерть? Чужих детей? Ради принципов, которых они еще не понимают? Принципов, которые и ваши вожди понимают не лучше, чем стадо мулов? Думаешь, сегодня у вашей веры мало мучеников? Ты тоже хочешь еще крови? Говори только за себя, потому что Бог будет судить каждого в отдельности!

– Добрый шевалье прав, – объявил капитан Гарнье, в желаниях которого сомневаться не приходилось. – Пусть этот пустозвон, кто бы он ни был, продемонстрирует свое благочестие и выйдет вперед.

Никто не двинулся с места.

Ради справедливости стоит отметить, что неизвестный упрямец, возможно, и собирался объявить о себе, но в этот момент пес по кличке Люцифер выскочил вперед и принялся с упоением кататься по крови. Выпучив глаза и высунув язык, он рычал от наслаждения, и звук этот был неожиданно низким и устрашающим для такой маленькой собаки. Тангейзер подозревал, что для пса это был всего лишь способ облегчить боль от ожогов и ран, но поведение Люцифера оказало на обе стороны религиозного противостояния более сильное воздействие, чем только что совершенные убийства. Послышались испуганные крики и всхлипы, и толпа отступила еще дальше.

– Люцифер, ко мне! – крикнул Грегуар.

Опасаясь, что дворняга не поймет невнятного произношения Грегуара, Юсти повторил его команду, и громко произнесенное дьявольское имя лишь усилило смятение толпы.

– Зверь одержим демонами! – закричал кто-то.

– Через него говорит сам Сатана!

– Мы все провалимся в преисподнюю!

– Воистину! Воистину!!!

Матиас сжал пятками бока Клементины, и она тронулась с места. Его юные спутники, которых больше волновала собака, чем возбужденная толпа, едва не выпустили из рук стремена.

– Не беспокойтесь о нем, он последует за своей стаей, – сказал им их господин.

Так и произошло. Люцифер, от ушей до хвоста покрытый слоем яркой, блестевшей на солнце крови судей и сутенера, вскочил на лапы и бросился вдогонку, забрызгивая всех, кто оказывался на пути его. Мальчики встретили его возгласами радости и восхищения. Собака заняла привычное место между копыт Клементины, и госпитальер направил лошадь к улице позади Отель-Дье.

Остановившись на перекрестке, он попытался сориентироваться.

Впереди, в направлении Сент-Шапель и Дворца правосудия люди из отряда Гарнье входили в дома, выходили из них, собирались группами и совещались у лежащих в канаве тел. Улица справа вела назад, к мосту Нотр-Дам, и на ней тоже лежали груды трупов. Люди грабили лавки на мосту – тащили сундуки и мебель из дверей, забирали товары из витрин первого этажа. В дальнем конце моста, где дорогу перегораживала цепь, похоже, происходила какая-то шумная перебранка. Слева короткая улица вела к мосту поменьше, перекинутому через узкий проток Сены. Там царила такая же суматоха, причем основные события происходили около арки приземистой каменной крепости на дальнем берегу.

– Малый Шатле, – сказал Грегуар. – Там сержанты. И тюрьма.

Тангейзер продолжил путь на запад, мимо общественных уборных и узкого причала из грубых балок, круто спускавшегося к Сене. Два мальчика лет восьми пытались подтащить труп женщины к краю причала, подгоняемые мечами двух ополченцев. Дети сбросили женщину в реку, но сил у них было мало, и ее голова ударилась о бревна. Они повернулись, растерянно моргая, словно не верили в происходящее, и ополченцы закололи их, после чего сбросили вслед за женщиной с причала в мутные воды реки. Затем мужчины кивнули друг другу, явно довольные собой.

Матиас поехал дальше.

Следующий мост, Сен-Мишель, тоже был погружен в хаос – вероятно, по тем же причинам. Дорогу людям, пытавшимся покинуть остров, преградила цепь в дальнем конце улицы. По другую сторону цепи собралась толпа, желавшая попасть с левого берега в Сите.

Между двумя толпами горстка лучников в шляпах и форменных камзолах сержантов пыталась продемонстрировать свою власть, хотя с какой целью они это делали, никто – и они тоже – сказать не мог. В результате сержанты лишь усиливали злость, растерянность и тревогу, преобладавшие в настроении толпы. Из окон верхних этажей домов по обеим сторонам моста выглядывали их обитатели, добавляя издевки, смех и советы в усиливающуюся перебранку. Но затем один из сержантов, взобравшись на плечи своего более высокого товарища и размахивая зеленым шейным платком, сумел добиться относительной тишины.

– Господа! Господа! Даже если мы признаем, что в этой цепи нет никакого смысла, – крикнул он, – все равно нельзя утверждать, что цепь присутствует тут для того, чтобы на нее не обращали внимания! Короче говоря, господа, совершенно неважно, зачем ее здесь натянули! Важно, что она есть! А в отсутствии – к сожалению – кого-либо, обладающего властью регулировать движение людей через эту цепь, мы все обязаны оставаться на той или другой стороне, пока высокое начальство не просветит нас!

Толпа выслушала эту отважную попытку квазиюридической логики относительно спокойно, но потом разразилась свистом, оскорблениями и обоснованными возражениями, в которых упоминались права жителей города, в особенности в воскресный день, датирующиеся еще эпохой Юлия Цезаря. Люди толкались, напирая друг на друга. Сержант покачнулся на своей импровизированной трибуне.

Тангейзер решил, что теперь самый подходящий момент бросить на весы противостояния немалый вес Клементины.

– Ребята, держитесь за хвост кобылы, – велел он мальчикам.

В следующую минуту мальтийский рыцарь еще раз убедился, что Грегуар не мог бы выбрать лучшую лошадь. Клементина безжалостно прокладывала себе дорогу, не замедляя шага и не останавливаясь. Люди расступались перед ней, а в некоторых случаях просто отлетали в сторону со стонами, проклятиями и криками боли. Клементина не знала жалости ни к старикам, ни к женщинам, ни к калекам. Оказавшись перед цепью, иоаннит обнаружил, что на целую голову возвышается над сержантом, сидевшим на плечах товарища.

Их разговор происходил над бурлящей внизу толпой.

– Матиас Тангейзер, мальтийский рыцарь, советник его высочества герцога Анжуйского, дипломатический представитель при Альберте Гонди, герцоге де Реце, – представился всадник.

Сержант явно обрадовался. Он отдал честь и улыбнулся, продемонстрировав единственный зуб, оставшийся в верхнем ряду:

– Сержант Фроже, ваша честь. Вы посланы нам Богом. Все в смятении.

– Я возвращаюсь с совещания комиссаров в Шатле. – Тангейзер надеялся, что не перепутал местоположения штаб-квартиры городской стражи. – Кто приказал вам перекрыть мост?

– Приказ отдал капитан Гарнье, ваша честь.

– Вы хотите сказать, что подчиненные Шатле теперь исполняют приказы городской милиции? А ваш лейтенант в курсе, что вы позволили милиции узурпировать его власть?

Фроже был не в состоянии скрыть свой страх – подобное госпитальер наблюдал все сегодняшнее утро.

– Нет, ваша честь, вероятно, нет, хотя никакой узурпации не было, а если ошибка и имела место – не по моей вине, – то, с позволения вашей милости, лейтенант ничего не узнает, – принялся он оправдываться. – Неразбериха, сами видите. Мятеж. Капитан Гарнье заявил, что…

– Бернар Гарнье не имеет права распоряжаться подчиненными и ресурсами Шатле. Ты понимаешь это? Мы можем на тебя положиться?

Сержант отсалютовал, раскачиваясь, словно матрос на рее:

– Конечно, можете, ваша честь!

– Все эти люди – добрые католики и жители города, жаждущие всего лишь укрыться в своих домах. Король, лейтенант и Городской совет хотят, чтобы именно там находились все, кто не может оказать помощи в поддержании порядка. Разумная политика, не правда ли?

– Целиком и полностью согласен, ваша светлость, – ответил Фроже.

– Опустите цепь, чтобы очистить улицу. Пусть твои люди образуют два коридора, туда и обратно. Потом явишься ко мне.

Давка заставила сержанта, на плечах которого сидел Фроже, нанести несколько ударов толкавшим его людям. Его «всадник» взмахнул руками и рухнул на землю. Матиас мог бы удержать его, но не стал этого делать, чтобы не уронить свой предполагаемый статус. Фроже поднялся и стал выкрикивать приказы подчиненным, которые булавами оттеснили толпу, а иоаннит посмотрел поверх голов на коллеж д’Аркур.

Неизвестно, в какую переделку попал Орланду, но это явно связано со смертью его матери. Невозможно представить, что Карла сама спровоцировала преступные намерения, зато у юноши имелась масса возможностей навлечь на себя беду. Тангейзер был не прочь еще раз поговорить с лысым служителем, который предупредил Малыша Кристьена о его появлении в Париже. Дым, который Грегуар заметил в шестнадцатом округе, мог означать все что угодно. Тем не менее терять время не следовало.

Сержант Фроже вновь появился у плеча Клементины. Огромная кобыла все это время стояла, словно скала, которую огибали два людских потока.

– Фроже, какова ситуация в шестнадцатом округе? – спросил Матиас.

– Ваша честь, нам приказали держаться подальше от шестнадцатого округа.

– Бернар Гарнье?

– Да, ваша честь. У нас четкие распоряжения от Шатле не преследовать, не арестовывать и не убивать невооруженных гугенотов. Хотя, как заметил капитан Гарнье, нам не приказывали останавливать тех, кто будет это делать.

– Значит, в шестнадцатом округе у милиции развязаны руки?

– Так точно, ваша честь. И следует отдать им должное, милиция убивает их везде, где находит. То есть убивает еретиков. Обыскивают улицу за улицей, дом за домом, комнату за комнатой. Им помогают некоторые студенты. Как-никак, они тут живут. Знают, кто есть кто и в какой норе могут прятаться крысы.

– Какие еще приказы вы получили до появления Гарнье?

– Нести службу на посту на площади Мобер, как обычно.

– То есть вы знаете, где должны находиться. Если какой-либо из других отрядов будет незаконно подчиняться милиции, я даю вам право освободить их.

– Так точно, ваша честь.

– Вон тот сержант с подбитым глазом – прикажи ему отдать мне свой лук и колчан. Пусть скажет начальству, что оружие конфисковала милиция. Я дам тебе золотой экю, который ты можешь разделить по своему усмотрению.

– Я бы не стал доверять свою жизнь тому луку, ваша честь, но за два золотых экю отдам вам свой, который гораздо лучше.

Рыцарь внимательно осмотрел лук и не обнаружил на нем ни трещин, ни других дефектов. Он был длиннее турецких луков, которые предпочитал госпитальер, но все же достаточно коротким, чтобы стрелять с седла или в ограниченном пространстве. Желобок для стрелы был обмотан красным шелком и почти не стерт. Натянув лук, Тангейзер оценил его силу фунтов в шестьдесят. Достаточно, чтобы пронзить оленя, хотя Алтан Савас, лук которого тянул на все сто фунтов, рассмеялся бы при виде этого оружия.

– Тетива, по крайней мере, достойная, – признал иоаннит.

– Пчелиный воск и лен – сам плел, – похвастался его собеседник. – Шестьдесят сапожных нитей, три косички. Отдача такая, словно лошадь копытом ударила. А в колчане – запасная тетива.

– Дай посмотреть стрелу.

Фроже протянул колчан из оленьей кожи с дюжиной стрел. Тангейзер извлек одну. Березовая, отшлифованная, с аккуратным оперением. Узкий наконечник длиной с его указательный палец, в форме стилета. Удобная костяная выемка для тетивы.

– Два года сушки, двойной слой лака, подогнаны под форму и усилие лука. А наконечники закалены на древесном угле, – продолжил расхваливать свое оружие сержант.

Тангейзер посмотрел на щиток для запястья на его руке. На свою руку он его не натянет.

– А с плоскими наконечниками нет? – спросил он сержанта.

Стрела с плоским наконечником вспарывала плоть человека, словно нож, и оставалась внутри тела. При движении и дыхании рана расширялась еще больше.

– Шатле их запретил, ваша честь. Приходилось тратить столько денег на хирургов – вы не представляете, как часто парни подстреливали не того преступника! А чтобы вытащить этот наконечник, не нужен хирург. Не расстраивайтесь, он пробивает дверь амбара с расстояния в половину фарлонга[23].

– А эти зеленые и красные полоски между перьями – твоя собственная метка?

– Не беспокойтесь, ваша честь, если стрелу найдут в неподходящем месте, вина падет на гугенотов, которые утром в суматохе украли мое оружие.

– Они известные воры, – кивнул Матиас.

– Еще один золотой экю, авансом, и ваш покорный слуга сумеет опознать преступника среди трупов.

Миновав коллеж д’Аркур и таверну «Красный бык», Тангейзер повернул на юг, на Рю-де-ля-Арп. Сразу за таверной, словно обозначая границу, где заканчивалась власть закона, на железном шесте вывески над лавкой болтался привязанный за щиколотки труп. Госпитальеру пришлось повернуть Клементину, чтобы объехать его.

Висевший вниз головой покойник был обнажен, а его живот вспороли крест-накрест – то ли это был символический акт, то ли просто способ выпустить кишки. Внутренности свисали спутанным клубком, закрывавшим лицо убитого. Черные и розовые кольца кишок, все в прожилках желтого жира, еще не утратили своего блеска, а некоторые медленно сокращались, словно все чувства мертвеца уже угасли, а остался только страх, отчаянно цеплявшийся за жизнь. Рыцарь поехал дальше

На улице валялись трупы. Пять. Десять. Двадцать. Больше. Он остановился, считая. В основном мужчины, более или менее взрослые. На телах следы топора, ножа, дубинки, веревки, а во многих случаях и нескольких орудий убийства. Они лежали там, где их застигла смерть, – на порогах домов, в проемах переулков. Раздетые, безымянные, с искаженными страхом лицами. Двоих повесили в неумело завязанных петлях. Это были те, кто проигнорировал предупреждения властей или не слышал их.

Теперь все знали, что происходит, и боялись. Улица, еще вчера кишевшая горожанами, поражала своей пустотой. Как и везде, создавалось впечатление, что множество людей в страхе прячутся за наглухо закрытыми ставнями и запертыми дверьми. Крики отражались от стен дальних и ближних домов – как на охоте во время преследования дичи. Слышался лай уличных собак. И снова крики. Звуки, вызванные скорее страхом, чем болью, были такими высокими, что Тангейзер не мог определить, вырываются ли они из горла женщины, мужчины или ребенка.

В Париже жили тридцать или сорок тысяч гугенотов. Иоаннит по-прежнему считал, что у городской милиции не хватит ума или даже злобы, чтобы осуществить такую масштабную чистку. Но сотни избиений меньшего масштаба, руками нескольких десятков банд, состоящих из фанатиков и убийц, – в это он мог поверить.

Люцифер подбегал к каждому мертвецу, мимо которого они проходили. Руководствуясь какой-то собственной логикой, пес на одни трупы задирал ногу, а на другие нет. Кровь на шкуре верхней, не обгоревшей половины его тела свернулась, волоски стали толстыми и торчали во все стороны, так что пес выглядел гораздо упитаннее, чем раньше. На нижней, лысой половине тела кровь засохла темной коркой со странным матовым узором, сделав кожу похожей на чешую неведомой рептилии.

Собака чувствовала и другой запах. Да и Матиас тоже ощущал его. Облако дыма, которое ветер гнал над крышами, несло с собой запах жженой бумаги, клочки которой медленно плыли на восток. А еще запах горелого мяса.

Свернув на поперечную улицу, Тангейзер увидел людей, которые топорами и древками копий выбивали двери двух соседних домов. Молодые люди – по всей видимости, студенты – бросали камни в окна и выкрикивали в адрес запершихся внутри угрозы и оскорбления вперемешку с призывами отпереть замки. На всех были белые нарукавные повязки и кресты. Они посмотрели на проехавшего мимо рыцаря – и только.

В конце улицы виднелся край высоких городских стен. Запах гари усиливался. На углу улицы, где жил печатник, граф де Ла Пенотье остановился и спешился.

Выглянув из-за угла, он увидел большой костер прямо посреди дороги. Пламя уже угасало. Костер был сложен в основном из книг, от которых теперь осталась большая черная куча пепла. Когда угли ловили поток свежего воздуха, в этой куче вспыхивали яркие огоньки, и в небо взметались языки пламени. В середине костра лежало обгорелое и скрюченное тело – судя по размерам, мужское.

За костром, с наветренной стороны, стоял вооруженный человек и чесал голову. Еще один мужчина вышел из двери дома под вывеской с именем Даниеля Малана. В руках у него было принадлежащее Тангейзеру ружье с колесцовым замком, которое он с удивлением разглядывал, повернув к солнцу.

Матиас вернулся к Клементине, подвел кобылу к железной ограде одной из лавок и привязал, после чего посмотрел на Грегуара и Юсти:

– Я вернусь через несколько минут, но для вас время будет тянуться долго. Если здесь кто-то появится, особенно городская милиция или студенты, приготовьтесь бежать. Держитесь от них подальше. Не позволяйте себя окружить. Не подпускайте близко, чтобы они не могли схватить вас. Никому не верьте. Смотрите на всех, как на ядовитых змей. Если вас спросят, кто вы, отвечайте, что сторожите мою лошадь, а я выполняю важное поручение капитана Гарнье. Если поймете, что они хотят забрать Клементину, не сопротивляйтесь, а убегайте. Не беспокойтесь за нее – ей не причинят вреда, даже если украдут. В отличие от вас, ее ценность не вызывает сомнений.

С этими словами госпитальер снял с плеча лук Фроже.

– А можно мне с вами? – спросил Юсти. – Я умею стрелять из лука. Я охотился на зайца, утку, оленя…

– Сегодня твоя задача – не стать дичью, – возразил Матиас. – Итак, смотрите, у вас есть три пути к отступлению. Даже четыре, если бежать к костру. Грегуар, ты ведь хорошо знаешь этот район?

Мальчик кивнул.

– Вы должны быть проворнее и хитрее всех, кого я видел на улице. Но не слишком умничайте. При любых сомнениях или опасениях я приказываю вам бежать, прежде чем к вам кто-то приблизится. Доверьтесь инстинкту.

– Мы не трусы, – сказал юный поляк.

– Я знаю, что вы не трусы, и поэтому больше не желаю слышать от вас подобной чепухи. Смотрите на Люцифера. Он почувствует дурные намерения раньше вас. Если вы побежите, он последует за вами. Помните, что Клементине ничего не угрожает, в отличие от собаки, которая бесполезна для врагов. Они убьют ее ради развлечения. Вы должны бежать, чтобы ее защитить.

Мальчики посмотрели на маленькую уродливую дворнягу, а потом друг на друга. Похоже, они согласились, что жизнь собаки ценнее, чем их собственные, вместе взятые.

– Хорошо, – сказал Тангейзер. – Теперь повторю: если вам придется или захочется бежать – бегите. Потом можете сделать круг и вернуться сюда, чтобы проверить, не миновала ли опасность. – Он оглянулся на соседние улицы. – Смотрите, наблюдать можно отсюда и вон оттуда, из переулков.

Его подопечные кивнули. Ситуация все больше напоминала опасную игру.

– А еще можете вернуться в конюшни, где мы с тобой встретились, Грегуар, – добавил рыцарь. – Если я не обнаружу ни вас, ни ваших тел, когда вернусь, мне нужно знать, где вас найти.

Он извлек из колчана четыре стрелы и вставил одну в лук. Остальные стрелы госпитальер зажал в той же руке, что и лук, как делали татары.

– У нас нет оружия, – робко сказал Юсти.

– Будь у вас оружие, вы стали бы сражаться, и вас бы убили.

– Я хороший лучник, – снова напомнил ему гугенот. – Дома, в Польше, я охотился на зайца, оленя, медведя…

– Ваше оружие – мозги и ноги.

Тангейзер пошел вперед сквозь метель из сожженной бумаги, держа заряженный лук у бедра, прищурив глаза от дыма и отвернувшись, чтобы запах обгоревшей плоти не бил ему в нос. Ему был знаком этот запах, от которого рот всегда наполнялся слюной: теперь, на голодный желудок, он ощущался еще острее, и к горлу подступала тошнота – а это уже было лишним. Сожженный мужчина, скорее всего, был Даниелем Маланом. Он не первый, кого иоаннит видел сгоревшим на костре из собственных книг. Некоторым это представлялось забавной шуткой. Так встретил свою смерть и Петрус Грубениус. А теперь перед Матиасом был другой сгоревший человек – он лежал ничком, и его тело обуглилось лишь наполовину. Руки у него были связаны за спиной и прикручены к лодыжкам. Почерневшая кожа на спине и бедрах вздулась и потрескалась, и струйки расплавленного жира с шипением лились на горящую бумагу.

Подавив тошноту, госпитальер поспешно прошел мимо.

Два ополченца обсуждали конструкцию ружья, но поскольку рычаг замка был отведен назад, оружие не представляло опасности. Тангейзер слышал плач и крики, в том числе женские, но теперь эти звуки стали такими привычными, что никто не обращал на них внимания. За домом Малана на той же стороне улицы виднелись распахнутые двери других домов, три или четыре. У стен рядом с каждой дверью стояло громоздкое оружие – пики, алебарды, – которым неудобно было орудовать в помещении.

У некоторых лезвия и древко были испачканы сажей. Вероятно, ими заталкивали Малана обратно в костер, когда он пытался уползти.

Всего иоаннит насчитал около двадцати пик и алебард.

Заметив шагающего к ним сквозь дым Тангейзера, ополченцы подняли головы.

– Боже, храни его величество! – сказал им Матиас. – Где капитан Гарнье?

– Гарнье? – переспросил тот из мужчин, что держал ружье. – Не знаю, сударь. Он не наш капитан.

– Это печатник? – спросил рыцарь, и прозвучавшее в его голосе отвращение было неверно интерпретировано.

– Он самый. Ублюдок. Нас вовремя предупредили о нем, – отозвался другой ополченец.

Госпитальер решил не реагировать на эти слова.

– А его дочери? – спросил он.

– Дочери, сударь? – ополченец с ружьем посмотрел на своего товарища. – У него есть дочери?

– Они это скрыли, хитрые щенки, – сказал его напарник.

– Ружью нужен ключ, чтобы завести замок, – как в часах, – объяснил тем временем иоаннит.

– Я же тебе говорил, – усмехнулся второй ополченец.

– Обычно ключ хранят под пластиной приклада. Давай покажу, – предложил Матиас.

Он приблизился к убийцам с улыбкой на лице и, выхватив кинжал правой рукой, ударил в грудь того, кто держал ружье. Лезвие вспороло сердце жертвы, и Тангейзер, оттолкнув первого ополченца, снова взмахнул кинжалом, целясь в горло второго. У того оказалась быстрая реакция, и он отделался разрезанной до кости рукой, после чего пустился бежать.

Мальтийский рыцарь воткнул кинжал в грудь трупа, натянул лук и с расстояния пяти шагов послал стрелу в зад убегавшего. Стрела вошла ему в правую ягодицу и, пробив таз и мочевой пузырь, вышла через пах. Когда раненый упал, госпитальер схватил кинжал, бегом преодолел разделявшее их расстояние и прыгнул ему на спину. Клинок вошел в основание шеи, перерубив сосуды и верхнюю часть трахеи. Тангейзер выдернул кинжал и вложил его в ножны, не вытирая.

Потом он выпрямился, оглядывая два трупа и дымящийся костер.

Все было тихо – похоже, его никто не видел. Рыцарь уперся ногой в ягодицу мертвеца, из которой торчала стрела, и резким движением обломил древко. Половинку древка с перьями и красно-зеленой меткой Тангейзер бросил в костер. Потом он вставил в лук новую стрелу. Фроже не обманул его. Подняв ружье, Матиас закинул его за спину. С фасада мастерской Даниеля Малана были сбиты ставни. Иоаннит заглянул внутрь. В помещении никого не было, книжные полки были опустошены и сорваны со стен, а витрины перевернуты.

Тангейзер заглянул внутрь. Коридор тоже был пуст. Схватив первого убитого ополченца за воротник камзола, рыцарь втащил его в дом и бросил на пол. Потом он прислушался. Из глубины дома доносились какие-то невнятные звуки. Сверху, с лестницы, которая начиналась в середине коридора, слева, тоже послышалась приглушенная возня. Дом был глубиной в одну комнату. Впереди виднелись три открытые двери, две по правую сторону коридора, со стороны фасада, а последняя в торце. За третьей дверью горел свет – лампа или свеча. Слева, под лестницей, виднелась закрытая дверь, ведущая, по всей видимости, в подвал.

Госпитальер затащил в дом второй труп, взял короткую пику и закрыл входную дверь. Замок и верхний засов были вырваны из косяка. Воткнув пику в пол, Матиас упер древко в железную коробку сломанного замка.

Потом он пошел по коридору первого этажа. В доме пахло чернилами, терпентином и металлом. Заглянув в первую дверь, Тангейзер убедился, что за ней находится помещение, которое он видел снаружи. У второй двери он остановился, прислушался и, ничего не услышав, вошел. Никого. На полу были рассыпаны маленькие прямоугольники типографского шрифта, рамки, инструменты и ручные пресс-формы. Рядом с бочкой воды висел на крючке кожаный фартук, весь в чернильных пятнах. Матиас снял его и надел через голову. Фартук едва доходил ему до бедер, но закрывал мальтийский крест на груди. Осталась последняя комната.

Не доходя до двери, он остановился. Послышалось кряхтение, словно кто-то поднимал тяжелый предмет. Иоанниту вспомнилась поговорка о том, что там, где собираются трое мужчин, найдется по крайней мере один Жан.

– Эй! Жан здесь? – крикнул он в сторону последней двери.

– Оба Жана наверху, – последовал ответ.

Тангейзер переступил порог, поднял лук и прицелился в молодого человека, стоявшего на четвереньках в дальнем конце комнаты, спиной к двери. Этот мужчина сворачивал ковер, который лежал на полу перед письменным столом. На железной подставке горели две свечи. Вся комната была забита разными принадлежностями, необходимыми в печатном ремесле. Черного хода не было – мастерская Малана примыкала к задней стене дома на соседней улице.

Матиас опустил лук, вытащил кинжал и приблизился к замершему на четвереньках грабителю.

– Кто еще там, наверху? Сколько вас всего? – спросил он.

– Откуда мне знать, если я тут? – Мужчина оглянулся. Как и многие ополченцы, это был парень лет двадцати. – Постойте, а кто вы такой?

Тангейзер улыбнулся:

– Это правда, что наверху две девчонки?

– Да, так нам сказали. Кто вы?

Парень привстал на одно колено, и рыцарь одним взмахом руки перерезал ему горло, от одного плеча до другого. Тот успел выставить руку, и на пол упал отрезанный палец. Из раны хлынула кровь, и юноша рухнул прямо в ярко-красную лужу. Тангейзер вытащил дергающееся в конвульсиях тело из комнаты – перерезанное горло произведет впечатление на всякого, кто сунется в коридор. Переступив через два первых трупа, он выколол каждому глаза.

Поднимаясь по лестнице, Матиас слышал крики, доносившиеся из соседних домов, но наверху было тихо. Он не желал, чтобы у Паскаль и Флер были причины кричать, но тишина казалась ему подозрительной. В конце лестничного пролета коридор вел от площадки к следующей лестнице на верхний этаж мимо двух дверей. Слева находилась задняя комната с дверным проемом, но без двери.

Снизу послышался шум, и иоаннит оглянулся. Входная дверь, подпертая пикой, дрожала от ударов. Кто-то стучал в нее кулаком. С улицы доносились приглушенные крики. Тангейзер нырнул в дверной проем задней комнаты.

Навстречу ему вышел человек, привлеченный стуком внизу. Он был безоружен, и его лицо оставалось безмятежным, пока госпитальер не вонзил кинжал ему в живот, вспоров тело до самой грудины. Раненый издал тихий стон, исполненный жалости к самому себе. Изо рта у него воняло. Он из последних сил цеплялся за жизнь, и Матиас, упершись в его грудину крестовиной кинжала, шагнул назад, в коридор. Умирающий потянулся за ним, заливая кровью и желчью кожаный фартук, и повалился вперед, на лестничную площадку. Тангейзер развернулся и толкнул его вниз.

Тело соскользнуло с клинка и в полной тишине покатилось по ступенькам, руки последний раз конвульсивно дернулись, кишки выпали из раны и повисли между ног. Напор на входную дверь усилился, и древко копья, подпиравшее замок, с каждым ударом сползало все ниже. Тангейзер проверил заднюю комнату. Никого. Дверь внизу с грохотом распахнулась.

Послышались удивленные возгласы. Потом проклятия. Вошедшие спрашивали друг друга, достаточно ли у них сил или стоит бежать за подмогой.

Ударом ноги госпитальер открыл третью дверь.

Кухня. Два человека. Ближайший появился из кладовки с блюдом яблок и сыра в руках. На нем был нагрудник. Рыцарь ударил его в подмышку, вонзив кинжал до самой рукоятки. Потом он повернул лезвие, но не стал выдергивать его, а просто отпустил. Раненый, захлебываясь криком, рухнул на колени. Когда второй сидевший в кухне ополченец поднялся из-за стола, на котором лежали шлем и два коротких меча, Тангейзер натянул тетиву лука и отпустил. Человек съежился и выставил вперед левую руку. Стрела пронзила его ладонь насквозь и буквально прибила его руку к груди. Он откинулся на стул, удивленно глядя на торчащее из груди древко.

Тангейзер положил лук и две стрелы на стол и схватил один из мечей. Раненый ополченец позвал на помощь. Он поднял правую руку, пытаясь защититься, и госпитальер что было силы обрушил на него меч, отрубив руку выше локтя. Лезвие оказалось острее, чем он ожидал. Крик о помощи превратился в бессвязные вопли, и Матиас, схватив со стола тряпку, заткнул своему противнику рот.

Затем, схватив ополченца за пришпиленную к груди руку, иоаннит поднял его со стула и потащил через всю комнату к двери. Его товарищ стоял на четвереньках, тяжело дыша и глядя на лужу крови, собиравшуюся под его лицом. Тангейзер прижал однорукого к стене рядом с дверью. Пробитая ладонь этого человека сдвинулась по древку стрелы дюймов на шесть ближе к оперению, а наконечник стрелы почти полностью вошел в верхнюю часть его груди. Рыцарь выдернул кляп. На губах раненого появилась розовая пена.

– Где две девочки? – спросил Матиас.

– Наверху. Они наверху, сударь. Наверху. – Молодой человек посмотрел на обрубок собственной руки и всхлипнул.

– С Жаном?

– Жаном? Да, я Жан. У меня пятеро детей. – Раненый покачнулся.

– Сколько людей наверху, с девочками?

– Двое, сударь. Жан и… Да, Жан наверху, но это не я, это другой Жан. Жан и… Дайте мне минуту, сударь, и я вспомню… Жан и… – Парень закашлялся, и изо рта его потекла красная слюна. – Это студенты, сударь. Я увидел их только сегодня утром. Я пришел сюда только за едой, сударь. И все. Только позавтракать.

– И поэтому твоя одежда пахнет дымом?

– Пожалуйста, не убивайте меня, сударь! Я даже не видел девочек. Пожалуйста, не убивайте меня.

– Закрой глаза.

Жан подчинился.

– Жан и Эберт, – сказал он спустя мгновение. – Да. Второго зовут Эберт. Не убивайте меня, сударь! Пожалуйста…

Тангейзер снова заткнул ему рот тряпкой. Потом он взмахнул мечом и перерубил запястье его левой руки, приколотой к груди. Удар ослабил наконечник стрелы, но не извлек его. Жан втянул в себя воздух для крика, и тряпка провалилась ему в горло. Матиас выдернул из его груди стрелу с нанизанной на нее кистью. Наконечник не деформировался. Сняв отрубленную руку с древка, госпитальер бросил стрелу на стол. Кисть его жертвы была горячей и потной. Он швырнул ее через дверь на лестницу. Снизу послышались проклятия.

Жан задыхался от попавшей в горло тряпки, но вытащить ее ему было нечем. Тангейзер вытолкнул его за дверь. Высокий, во весь пролет, потолок лестничной площадки позволил иоанниту замахнуться для третьего удара, расколовшего череп Жана от макушки до бровей. Матиас не стал бы наносить такой удар своим собственным мечом – слишком велик был риск повредить лезвие.

Кровоточащий скальп вокруг застрявшего в черепе Жана клинка представлял собой устрашающее зрелище. Госпитальер не стал извлекать меч из головы убитого, а просто перекинул мертвое тело через перила. Неизвестно, осмелился ли кто-нибудь из отряда милиции ступить на лестницу, но если нашелся тот, кто решился на это, окровавленное тело упало прямо на него.

Паника внизу усилилась. Тангейзер слышал, как кто-то говорил о пушке, а другой голос – о кавалерии. Если бы у них были доспехи, жаловался кто-то еще. Если бы у них было достойное оружие. Если бы их героическую службу должным образом ценили… Высказав все эти претензии, милиция отступила на улицу.

Рыцарь вернулся в кухню, где лежал уже умерший парень с сыром и яблоками, забрал свой кинжал и вложил его в ножны. Два яблока он сунул в карманы. Сыр же был залит кровью. Перевернув мертвеца на спину, Матиас выволок его на лестничную площадку и раздвинул ему ноги. После чего взял с кухонного стола лук со стрелами и второй меч. Одним ударом – словно лопатой – он проткнул гениталии трупа, так что острие меча глубоко вонзилось в доски пола, вставил окровавленную стрелу в лук и пошел на третий этаж.

Лестница, более узкая, чем предыдущая, оканчивалась небольшой площадкой с двумя дверьми. Обе оказались закрытыми. В глубине площадки с потолка свисала крышка люка, из которой спускалась прикрепленная к ней хитроумная складная лестница. Тангейзер посмотрел наверх. На чердаке было тихо. Выхода на крышу иоаннит не видел, но не сомневался, что он есть.

Остановившись у большой плетеной корзины с бельем, Матиас прислушался. Два мужских голоса доносились из дальней спальни, той, что выходила окнами на фасад. Ни крики Жана, ни вопли снизу не встревожили тех, кто все утро не обращал внимания на другие крики и вопли. Тангейзер снял с плеча ружье и проверил пороховую полку. Кто-то зарядил ружье, и даже колесико спускового механизма было заведено. Рыцарь положил ружье в корзину с бельем.

Потом он подошел к двери первой спальни и прислушался. Ничего. Повернув ручку, он распахнул дверь и натянул тетиву лука. Но перед ним была пустая разграбленная спальня. В воздухе витал запах флердоранжевой воды. Это, видимо, была комната Даниеля Малана. Осталась последняя дверь.

Тангейзер остановился. Перед глазами у него всплыло лицо Карлы. Он позволил ее убить.

Подумав, он пнул ногой дверь.

– Жан! Эберт! – позвал госпитальер. – Натягивайте штаны и выходите. Вас зовет капитан.

Мужские голоса смолкли. Затем послышался тихий, взволнованный шепот. Это были студенты, а не милиция. Они спорили, и голоса у них были виноватыми и встревоженными. И ни звука, похожего на голос Паскаль или Флер! Но молчание – обычная реакция на жестокость и насилие.

Наконец из-за двери послышался дрожащий мужской голос:

– Мы не можем выйти прямо сейчас. Мы сожалеем.

– Скажите капитану, что мы найдем его позже, – прибавил второй скрывавшийся в комнате молодой человек.

– Сожалеете? – Дверь задрожала от очередного пинка госпитальера. – Сожалеть будете после хорошей порки.

Раздался скрежет поворачивающегося в замке ключа.

– Послушайте, любезный, – в голосе из-за двери проступили властные нотки. – Мы не члены вашей милиции и можем поступать по своему разумению. Понятно?

С этими словами – видимо, желая усилить эффект – парень распахнул дверь.

Матиас уже занес руку с кинжалом, но вдруг узнал одного из молодых актеров, которым он устроил вчера трепку в таверне «Красный бык». Юноша тоже его узнал.

– Нет! Нет! – Он почти кричал. – Мы их спасли! Мы спасли их обеих!!!

Тангейзер сдержал руку с кинжалом, уже готовую вспороть живот актера, и ударил его рукояткой по переносице. Послышался хруст костей, и из носа юноши хлынула кровь. Рыцарь ударил его по ногам, одновременно толкая в сторону, и актер упал. Матиас бросился вперед, ухватив тетиву пальцами той руки, в которой у него был кинжал, и прицелился во второго актера, который к тому времени привстал со стула у окна.

– Сиди смирно, если хочешь жить. Обе руки под задницу, – велел ему иоаннит.

Юноша подчинился. Его взгляд метался между блестящим от крови фартуком и окровавленным наконечником стрелы, направленным ему в грудь.

– Ты Жан? – спросил его Матиас.

– Да, точно, – ответил юноша. – Мы спасли их обеих…

– Молчи. Смотри на свои яйца.

Жан послушно опустил голову.

Тангейзер посмотрел на Паскаль и Флер. Живы. Полностью одеты. И, похоже, невредимы. К своему стыду, он почувствовал, что глаза у него защипало от слез. Госпитальер опустил лук, сунул кинжал за пояс и огляделся. Небольшая комната с двуспальной кроватью, двумя стульями, столиком у окна и кучей самых разных мелочей. Сестры Малан сидели на дальнем краю кровати. Парень, открывший Матиасу дверь, лежал ничком, шмыгая носом, из которого текла кровь. Тангейзер наступил ему на ребра.

– Эберт, ползи под кровать, – приказал он.

Избитый актер застонал и пополз по полу, пока его голова и плечи не втиснулись под кровать. Он заплакал. Заметив нож в кожаных ножнах у него на поясе, рыцарь забрал его. Мусор, а не оружие! Он выбросил нож за дверь и наступил на правую половину грудной клетки актера. Под его каблуком хрустнули хрящи в тех местах, где ребра соединяются с позвоночником. Затем Матиас повернулся к Жану и выдернул у него из-за пояса длинный мясницкий нож, новый и, похоже, ни разу не использовавшийся. Приставив лезвие к подбородку Жана, Тангейзер выглянул на улицу.

– Раздобыл себе мясницкий нож, да, Жан? – усмехнулся он. – Воображаешь себя мясником?

Оконные стекла были толстыми и в центре немного мутными, но иоаннит увидел все, что требовалось. Толпа из десятка ополченцев совещалась с наветренной стороны костра. Взмахи рук, красные лица, взаимные обвинения…

Рыцарь повернулся и посмотрел на Паскаль. На шее у девушки был шелковый шарф. Она ответила на взгляд Матиаса. На мгновение ему показалось, что весь мир замер, не в силах охватить глубину ее страдания. Но это была лишь иллюзия: мир продолжал движение, и это движение было направлено против них.

– Где мои пистолеты? – спросил госпитальер.

У каждой из сестер на коленях лежала тонкая подушка. Девочки не шевелились, и Тангейзер вдруг подумал – от этой мысли по спине побежали мурашки, – что им пришлось испытать.

– Прошу прощения за прямоту, – сказал он, не убирая ножа от горла Жана. – Я понимаю, что вы чувствуете, но теперь важна только практическая сторона дела. Пистолеты?

Паскаль подняла с колен свою подушку и взяла первый из пистолетов с колесцовым замком, держа его обеими руками, как мушкет. Рычаг был опущен на пороховую полку. Второй пистолет оказался у Флер.

– Они заряжены и взведены? – спросил Матиас.

Паскаль втянула в себя воздух – словно в первый раз за долгое время.

– В противном случае они бесполезны, – ответила она тихо.

– Наверное, я задал глупый вопрос, – признал рыцарь.

– Нет, не глупый, – возразила Флер. – Сегодня утром папа показал нам, как их заряжать. Они заряжены и готовы к стрельбе.

– Можно мне их забрать? – спросил Тангейзер.

– Только не у меня, – заявила Паскаль.

– Я понимаю… – начал иоаннит и замялся.

– Нет, – покачала головой девочка.

– Я планирую выбираться отсюда по крышам, – объяснил госпитальер. – Мы не можем лезть туда с заряженными пистолетами. Ты бы не обижалась, если бы видела, как люди случайно стреляют сами в себя. Я такое видел.

– Я не обижаюсь, – ответила Паскаль. – И не выстрелю в себя.

Она встала и направила дуло пистолета в грудь Жана.

Тангейзер отступил подальше.

– Паскаль, не стреляй, – сказал он. – Подожди, я все объясню.

Девушка остановилась, но пистолет не опустила. Жан затрясся всем телом.

– Мы пришли сюда, чтобы вас спасти, – пролепетал он. – И мы вас спасли.

Не дожидаясь, пока мольбы актера заставят Паскаль выстрелить, Матиас выбил ему зубы рукояткой мясницкого ножа. Жан упал. Он смотрел на рыцаря, и в его глазах стояли слезы.

– Я же сказал тебе молчать, – шикнул на него иоаннит.

Затем он посмотрел на Паскаль, и девочка не отвела взгляда.

– У нас серьезные неприятности, и выпутаться из них будет непросто, – сказал Матиас.

– Думаете, мы выпутаемся? – спросила Флер.

– Я пришел сюда не за тем, чтобы умереть. Как вы убедились, пистолеты – удобная штука, особенно если те клоуны на улице не подозревают о них.

Глаза Паскаль были подобны двум темным туннелям, заполненным болью.

– Вы не хотите, чтобы я его убивала? – уточнила она.

– Я прошу тебя не стрелять, – вздохнул госпитальер. – Мы все оглохнем на целый день. Если хочешь его убить, холодное оружие надежнее. Но убийство – это мост, который можно перейти только в одну сторону. Дороги назад с другого берега нет, ни в этой жизни, ни в вечности. Я бы советовал тебе не отягощать душу убийством.

– Я не считаю это убийством. И вряд ли буду жалеть, – отозвалась девочка.

– Послушайся его, Паскаль, – попросила ее Флер. – Я не сомневаюсь, что папа бы с ним согласился.

– Отец мертв. – Младшая из сестер посмотрела прямо в глаза Тангейзеру. – Он мертв, правда? Разве не этот запах мы вдыхали все утро? Запах горящего отца?

– Да, он умер, – не стал скрывать Матиас. – Его сожгли на костре из его книг.

Флер вскрикнула, но Паскаль даже не моргнула.

– Но это всего лишь совет, – продолжил госпитальер. – Я тебя не знаю. Возможно, судьбой тебе предназначено стать убийцей, независимо от того, будешь ты сожалеть об этом или нет. А если точнее, ты, возможно, выберешь судьбу убийцы, потому что судьбу всегда выбирают, а она лежит и ждет своего часа.

– А вы жалеете, что выбрали свою? – спросила Паскаль.

– Я пересек мост так давно, что уже не помню другого берега.

– Я вас ждала, – неожиданно сказала бесстрашная девочка.

Ее слова застали Тангейзера врасплох.

– Меня? – удивился он.

– Да, вас. Разве вы не обещали вернуться?

Иоаннит не ответил.

Губы Паскаль задрожали, и она сжала их.

– Я ждала вас всю ночь, – прошептала младшая из девочек. – Говорила отцу, что вы придете. Говорила Флер, что вы придете. А вы не пришли.

– Паскаль, не надо, – сказала ее старшая сестра. – Он пришел, он теперь здесь.

– Потом я ждала все утро. А потом они увели отца. Сожгли его на костре из книг, которые он напечатал.

Глаза девушки блестели от слез, и рыцарь почувствовал, что у него тоже все поплыло перед глазами.

– Он был лучшим человеком в мире, – продолжала Паскаль. – Он умел петь и танцевать. Он говорил и писал на древних языках. В его голове вселенная поворачивалась десять тысяч раз в день – так он мне рассказывал. И я ему верила.

– Я тоже ему верю, – поддакнула Флер.

– Он был лучше вас, – закончила ее сестра.

– Не сомневаюсь. Он вырастил вас обеих, – согласился Тангейзер.

Не отрывая от него взгляда, Паскаль вытерла глаза – сначала один, потом другой.

– Простите, – сказала она. – Сегодня страшный и кровавый день.

– Ты и не представляешь, насколько страшный и кровавый, – не стал спорить госпитальер. – Но я тоже страшный и кровавый человек. Позволь мне заняться практическими делами.

– Я тоже хочу заняться практическими делами, – стояла на своем Паскаль.

– Внизу лежат шесть человек, души которых уже корчатся в аду и которые сами корчились и верещали перед смертью, – сказал ей Матиас. – Что же до этих двоих, то если вы не испытываете к ним особых чувств – а именно такая возможность была единственной причиной, почему я до сих пор щадил их, – то лучше не оставлять их в живых, чтобы они не трепались обо мне.

– Мы не знаем, кто вы, – всхлипнул Эберт из-под кровати.

– Его зовут Матиас Тангейзер, – сказала Паскаль. – Почему ты не покажешь ему свой член, как нам? Давай. Достань его еще раз.

Рыцарь посмотрел на Эберта. Тот пустил газы от страха.

– Мы не хотели ничего дурного, – всхлипнул он снова.

– Мы пришли помочь тебе, Паскаль. – Жан приподнялся и встал на колени. Голос его звучал невнятно, а выбитые зубы придавали актеру комический вид. – И мы помогли, разве не так? Не подпускали остальных к двери, ведь правда? Мы вас защитили. Мы ничего не имеем против гугенотов. Клянусь, я даже восхищаюсь ими! Мы не такие, как они, мы не милиция.

– Вы привели их сюда, – сказала Паскаль. – Вы знали, где мы живем.

– Милиция знала вашего отца, – возразил из-под кровати Эберт. – Они все равно бы пришли.

– Но не так рано, – ответила младшая из сестер. – Днем, а может, вечером. Или даже завтра. Они не пришли бы два часа назад. Они не пришли бы раньше Тангейзера.

– Мы не знали о Тангейзере! – в отчаянии вскрикнул Эберт. – Но, конечно, мы благодарим Бога за его появление.

– Мы пришли, чтобы забрать вас с собой, – сказал Жан. – И забрали бы, если бы вы позволили.

– Ты имеешь в виду свой грязный чердак? Или встречу с матерью и отцом в прекрасном замке? – ехидно усмехнулась младшая Малан.

– Паскаль, – простонал Жан. – Разве ты не видишь, как я тебя обожаю? Я правда тебя люблю.

Девочка плюнула на него:

– Домой ты уже не попадешь. Я тебя убью.

– Его светлость прав, ты слишком мала для убийства.

– Но достаточно взрослая, чтобы меня изнасиловать.

Матиас подумал, что нужно было убить двух актеров сразу же, как только он переступил порог комнаты. Теперь же его терзали противоречивые чувства. Он делал все возможное, чтобы уберечь Орланду от убийства, и надеялся, что ему удастся уберечь от этого Грегуара и Юсти. Но мальчиков он понимал. А вот сердца девочек оставались для него загадкой. Госпитальер склонялся к тому, чтобы не препятствовать Паскаль, но ведь она почти ребенок… Ему не хотелось, чтобы ее душа была навеки проклята. С другой стороны, душа девушки принадлежит ей самой. В ее возрасте сам он принял такое же решение.

– Это правда, что вы привели сюда милицию? – спросил иоаннит Жана.

– Да, да. Потому что мы знали, что сможем защитить девочек, – объяснил тот.

– Откуда вы это знали? – спросила Флер.

Актер открыл было рот, но потом снова закрыл его, так и не найдя, что ответить.

– Вы могли прийти одни и предупредить нас, – продолжала старшая Малан. – Не было никакой нужды приводить сюда милицию. Но тогда папа прогнал бы вас, сказал бы, чтобы вы оставили нас в покое. Милиция убила его для вас. Вы с ними договорились.

Жан молча смотрел на нее. Он не осмеливался возражать, боясь, что голос его выдаст.

Тангейзер тоже смотрел на Флер, а она – на него. Похоже, он недооценивал эту девушку. Она только что вынесла юношам смертный приговор и прекрасно это понимала. Рыцарь ударил Жана ногой в грудь и выглянул в окно. Ополченцы на улице прекратили спор и теперь слушали своего командира. Матиас снова повернулся к девочкам:

– Паскаль, дай мне пистолет.

Младшая из сестер опустила оружие и испачканными в чернилах пальцами поставила рычажок в нейтральное положение, после чего протянула пистолет госпитальеру.

– На вас папин фартук, – заметила она.

– Надеюсь, вы не возражаете против этого, – пожал плечами рыцарь.

– Он весь в крови.

– Кровь тоже не моя.

– Вы не одолжите мне нож?

– То, что ты собираешься сделать, ужаснее, чем тебе кажется.

– Ужаснее моих мыслей могут быть разве что мои чувства, – ответила Паскаль. – Я жажду крови. Как и вы.

Тангейзер подошел к Флер, положил пистолет и лук на кровать рядом с ней и протянул руку. Старшая сестра отдала ему второй пистолет, и он поставил спусковой крючок на предохранитель.

– Седельные сумки с вами? – спросил Матиас. – А кошельки?

Флер вытащила вещи из-под кровати.

– Упакуйте в сумки чистые платья. И наденьте обувь, в которой можно бежать, – распорядился иоаннит.

Затем он проверил пистолеты и убрал их в кобуру.

– Мой отец богат, – сказал Жан. – Он может каждого из вас сделать богатым.

Тангейзер подошел к нему, заломил ему руку за спину и поволок к двери. Актер жалобно заскулил, но разобрать его невнятные и торопливые слова было невозможно – наверное, это и к лучшему, подумал рыцарь. Жан ухватился за дверной косяк, и Матиас еще сильнее вывернул ему руку, сломав кость ниже плечевого сустава. Юноша закричал.

Его крик, подобно другим, разносившимся в воздухе этим утром, не вызвал жалости. Помощь тоже не пришла. Тангейзер схватил Жана за другую руку и вытолкнул на лестничную площадку. Потом он оглянулся, чтобы убедиться: Эберт оставался под кроватью. Паскаль тоже вышла из комнаты, Флер по-прежнему сидела на своем месте.

– Тебе конец, парень. Постарайся умереть с достоинством, – сказал иоаннит Жану.

Тот перестал сопротивляться, хотя в его всхлипах было больше боли и отчаяния, чем достоинства.

Рыцарь посмотрел на Паскаль:

– Ты готова?

– Да. Я готова, – ответила девушка.

– Возможно, за это мы оба будем прокляты. Но я уже проклят и поэтому ничем не рискую.

– Я хочу перейти мост и не возвращаться назад. – Младшая Малан протянула руку за ножом. – Хочу забыть, что находится на этой стороне.

– Чтобы быстро убить человека, требуется навык, решимость и внимание к деталям, особенно анатомическим. Господь создал людей не для того, чтобы их резали, как свиней, хотя кое-кому очень нравится это занятие. Представь, что ребра – это доспехи, защищающие грудь спереди и сзади, что недалеко от истины. Вот, смотри сама.

Кончиками пальцев Матиас ткнул Жана в грудь, демонстрируя крепость человеческих ребер. Паскаль последовала его примеру. Тангейзер кивнул. Их жертва продолжала скулить и всхлипывать:

– Боже милосердный, я раскаиваюсь во всех своих грехах…

– Молись молча, как монахи, – оборвал его госпитальер и продолжил объяснения: – Поэтому пробить ребра не так-то легко, не говоря уже о том, что лезвие может застрять между ними или даже сломаться. Кроме того, можно нанести раны, не задевающие жизненно важные органы. Мир полон людей, выживших после удара ножом. Следует также принять во внимание, что перерезать человеку горло тоже непросто. Смотри… Видишь, здесь толстые сосуды закрыты мышцами? Для глубокого разреза требуется острый нож и уверенная рука. И если перерезать человеку дыхательное горло, он не обязательно умрет, особенно если знает об этом.

Паскаль внимательно слушала.

– Но вот, пощупай здесь, за ключицами, – показал ей Матиас. – Кожа и мышцы тонкие и натянутые, как на барабане, даже у самого сильного мужчины. А прямо под этим местом находятся жизненно важные органы – крупные сосуды, отходящие вверх от сердца, легкие и само сердце. Если воткнуть сюда нож – это почти неминуемая смерть. Только нужно наносить удар вертикально… вот так… всем весом налегая на рукоятку. Сверху вниз, если атакуешь сзади, и снизу вверх, если спереди. – Он продемонстрировал своей ученице оба движения. – Понятно?

Паскаль ткнула пальцем в основание шеи Жана, не обращая внимания на его слезы, и, чуть помедлив, кивнула.

– Это бесчестно? – Она подняла глаза на Тангейзера. – Да?

– Я рад, что ты это сказала. Иди к Флер, – облегченно вздохнул рыцарь. – Я сам ими займусь.

– Я не это хотела сказать, – возразила девушка. – Лучше бесчестье, чем слабость. Мне надоело быть слабым человеком.

– Справедливо.

– Вы со мной согласны? Убийство делает сильнее?

– Это распространенная иллюзия. Хотя в некоторых случаях вовсе не иллюзия.

– Дайте мне нож.

Тангейзер приставил кончик ножа к шее Жана, за правой ключицей, нацелив его в сердце.

– Лезвие нужно ставить вот так, видишь? – показал он. – Нажимаешь как можно сильнее, пока оно не войдет полностью, а затем поворачиваешь рукоятку, как рычаг печатного пресса.

– Паскаль! – взмолился Жан. – Пожалуйста, прояви милосердие, во имя Иисуса…

– Когда мой отец кричал, ты заткнул пальцами уши, – отозвалась девочка.

– Не позволяй жертве себя отвлечь, – сказал Тангейзер. – Это может быть смертельно опасным.

Он протянул младшей дочери печатника мясницкий нож. Она взяла его, схватила Жана за волосы и откинула ему голову назад, после чего посмотрела в его глаза, в которых стояли слезы, и на губы юноши.

– Паскаль, – пробормотал актер. – Паскаль…

– Главное – не сомневаться. Для убийцы это самое главное, – произнес иоаннит.

Среди чувств, которые испытывала младшая Малан, не было лишь одного – сомнения. Она приставила кончик ножа к шее актера и уверенным движением проткнула ему грудь, словно проделывала это так же часто, как Тангейзер. Жан охнул. Девочка опустила рукоятку ножа, словно рычаг, вспоров ему сердце.

– Он готов, – сообщил ей Матиас. – Ты это почувствовала. Ты знаешь. Вытаскивай нож и отступи на шаг.

Паскаль выдернула лезвие.

– Нельзя медлить ни секунды. Убив, нужно быть готовым убивать снова, – продолжал объяснять ей рыцарь.

– Да, – кивнула его ученица. – Я поняла.

– Схватка должна заканчиваться за считаные секунды. Если противник сумел пережить три твои атаки, значит, у него может достать умения тебя убить. Не позволяй себя ранить.

Тангейзер перебросил тело Жана через перила, словно тряпку, и просунул его ступни между балясинами, чтобы оно не свалилось. Потом он вернулся в спальню, пинками по сломанным ребрам выгнал Эберта из-под кровати и заставил его выползти на лестничную площадку. Там Паскаль, не обращая внимания на его плач и в точности следуя инструкциям госпитальера, объяснявшего, где проходят артерии, перерезала ему горло. Матиас подвесил на перила и это тело. Кровь двух мертвых юношей стекала на нижние этажи. Капли падали вниз, разлетались крошечными фонтанчиками, и вскоре вся лестница наполнилась влажным красным туманом.

– Так они были студентами или актерами? – спросил иоаннит.

– Говорили, что и то, и другое, – ответила Паскаль. – Может, врали. Мне все равно.

– Можно поаплодировать последнему представлению.

К двери подошла Флер:

– Я слышала чьи-то шаги на крыше.

Тангейзер прислушался. Девочка была права.

На крыше, прямо над ними, находилось не меньше двух человек.

– Они могут добраться до люка и лестницы, – заметил Матиас.

– У люка засов с этой стороны, только он открыт. Папа отправил нас на крышу, но студенты поймали Паскаль на лестнице, и я сомневаюсь, что они закрыли люк, – сообщила Флер.

Тангейзер подошел к окну и выглянул на улицу – как раз вовремя, чтобы увидеть ополченцев, всей толпой бросившихся к двери в дом.

– Нам повезло, – сказал он. – Они попытаются взять дом штурмом.

Глава 14

Алис

Они сидели за столом на кухне и пили чай из шиповника.

Кухня находилась в передней части дома. Солнце уже поднялось довольно высоко, так что его лучи освещали двор и заглядывали в окна. Чай помогал справиться с усиливающейся жарой.

Карла не могла оторвать взгляда от сидевшей напротив женщины.

Алис была бесформенной, ширококостной, некогда пухлой, но теперь иссушенной жизненными невзгодами и возрастом. Кожа на ее подбородке и руках свисала морщинистыми складками. Лицо у этой дамы было широким, а щеки ее покрывали лиловые пятна. Полные губы цвета сырой печени открывали беззубые десны. Темно-рыжие волосы с седыми прядями были неаккуратно обрезаны чуть выше плеч. Глаза у Алис были светло-серыми и холодными, как зима, но в них графиня де Ла Пенотье увидела Гриманда. В старой женщине чувствовалась неимоверная усталость, через которую проглядывали горящие угли жизненной силы, некогда неукротимой. Но несмотря ни на что, Алис казалась огромной. Карла не могла определить ее возраст – наверняка не меньше шестидесяти, но может, все семьдесят или еще больше. Старая и больная, мать короля воров, тем не менее, словно не имела возраста.

– Время – это волшебная сказка, любовь моя, – сказала Алис, словно прочитав мысли своей гостьи. – Тюрьма без стен. Они были очень умны, когда заставили нас в это поверить, в календари, даты – от Рождества Христова, чего уж там. Чтобы держать нас в повиновении, так? Но, как и все подобные выдумки, это всего лишь еще один удар бичом по нашим спинам. А теперь у них есть часы, и они могут заставить нас носить цепи.

Карла не понимала, как себя вести. Она была в логове воров, с матерью человека, который убивал первого встречного без всяких угрызений совести…

Алис засмеялась надтреснутым голосом, и будь этот смех не таким сердечным, его можно было бы принять за издевку.

– Не смущайся, любовь моя, здесь это не принято, – сказала она итальянке. – Говори. Ты будешь кричать, прежде чем закончится день, а женщина, сидящая перед тобой, будет утирать тебе сопли, так что обойдемся без церемоний.

– Я не могу выразить словами свою благодарность, мадам, за то, что вы согласились меня принять, – сказала наконец графиня.

Алис небрежно махнула рукой. Ладонь у нее была красной и блестящей.

Карла поняла, что эта старуха не просто устала, а очень больна, и ее сердце наполнилось состраданием. За всю свою жизнь итальянка не встречала женщины, перед которой испытывала бы благоговение, и лишь немногие заслужили ее уважение. Мать ее была слабой и покорной, она боялась мужа, церкви и осуждения знакомых. Она жила на коленях – во всех смыслах – и умерла, о многом сожалея. Мать предала Карлу почти в таких же обстоятельствах, как теперь, организовав похищение Орланду в то самое утро, когда он появился на свет. Она отняла у дочери радость материнства, и та так и не смогла простить ее.

Графиня наклонилась к сундучку, но достать его ей мешал живот. Тогда она встала, отодвинула стул и присела на корточки. Внутри сундучка лежал флакон духов, завернутый в шелковый шарф цвета голубого неба. Итальянка взяла с собой этот шарф потому, что цветом он был похож на глаза Матиаса. Выпрямляясь, Карла почувствовала, что у нее снова начинаются схватки. Женщина положила сверток на стол, уперлась ладонями в колени и стала тяжело дышать, изо всех сил сдерживая крик. Она чувствовала на себе испытующий взгляд хозяйки дома. Старуха молчала, и Карла была ей благодарна. В прошлый раз повитуха обрушила на нее столько бесполезных советов, что пришлось приказать ей заткнуться. Боль между тем утихла.

Карла выпрямилась и заставила себя улыбнуться. Алис ответила на ее улыбку.

– Очередные схватки, которые прошли и больше не вернутся, – сказала она гостье.

– Хотелось бы знать, сколько еще, – вздохнула та.

– Лучше не знать, любовь моя. Их будет больше, чем ты можешь представить. Забывай каждую, пока не начнется следующая, и ты проплывешь сквозь них, как королевская лодка по реке из молока ослицы.

– Иногда я боюсь, что у меня не хватит сил.

– Во всей вселенной нет существа сильнее, чем рожающая женщина. В противном случае никого из нас не было бы на этом свете. Когда предстоит великое дело, у всех появляются силы, не беспокойся. А пока почему бы нам не наслаждаться жизнью, насколько это возможно?

Вера Алис в их силы стала для Карлы настоящим бальзамом. С ее души словно свалилась огромная тяжесть. Однако такая сильная реакция на незнакомого человека удивила графиню и заставила ее задуматься, разумно ли это. Нет никаких оснований доверять – свою жизнь и жизнь своего ребенка – этой странной старухе. Никаких, за исключением инстинкта. И силы духа старой женщины. В последнем можно было не сомневаться – ведь Карла здесь, живая, в Кокейне. Она выстояла. Женщина напомнила себе, что в ее жизни уже были подобные ситуации – и тогда она тоже выстояла. И она отбросила сомнения. Ее самый главный враг – страх, в какую бы форму он ни рядился.

Итальянка улыбнулась:

– Чудесный план. Да. Почему бы нам не наслаждаться жизнью?

Она взяла сверток и протянула его Алис.

– Что это? – спросила старуха.

– Для вас, мадам. Сувенир.

Пожилая женщина вытерла руки о подол, взяла сверток и развернула его. Потом она прижала шарф к щеке – от нее не укрылось качество ткани. Внимательно рассмотрев флакон, она извлекла стеклянную пробку и провела ею под подбородком.

– О Боже! – Алис коснулась пробкой кожи за каждым ухом. – Слишком шикарно для такой старухи! Меня примут за царицу Савскую.

– Ерунда. У вас пахнет приятнее, чем в любом другом доме Парижа. Я впервые могу свободно вздохнуть. Пожалуйста, возьмите этот подарок.

– Ерунда? Очень хорошо. Спасибо. Но шарф оставь себе.

– Он тоже ваш.

– Нет. Хорошего понемножку. Пригодится вытирать грудь, когда будешь кормить ребенка. Ты ведь для этого его брала?

Карла кивнула, взяла шарф и накинула себе на шею.

– Могла бы выбрать цвет потемнее для этого дела, и не такую дорогую ткань. Хотя здесь до этого никому нет дела, – усмехнулась Алис. – А теперь садись и говори все, что хотела.

– Вы назвали время волшебной сказкой, но разве оно – не условие нашего смертного существования? – поинтересовалась графиня.

– Нет. Мать Природа не замечает времени, хотя сами сферы падают, словно яблоки. Помяни мое слово, скоро они начнут падать.

Карла пригубила чай из шиповника. Ей вспомнился Матиас и его мистические теории.

– Мне нравятся подобные идеи, – сказала она. – Но времена года сменяют друг друга.

– Да, сменяют. А звезды вращаются – как колесо, без остановки. Они не знают, что такое месяц или год, начало или конец. Есть только то, что придет следующим. Разве можно измерить временем сон? Или память? А объятие? У нас нет ответа на эти вопросы. Разве можно ответить, сколько длится жизнь человека? Не говоря уже о самой вечной Жизни.

– В Библии говорится, что Бог создал мир за шесть дней.

– А кто написал Библию? Глупцы. Зачем Богу нужны дни?

Алис фыркнула, и Карла едва сдержала улыбку:

– Сильный аргумент.

– Тогда позволь старой язычнице привести еще один, посильнее: мы не творения Божьи. Нас создала Мать Природа, как листья на дереве и птиц в небе. Как создает и всегда создавала все живые существа. Они говорят, что женщина – ребро Адама? Но разве Бог создал свинью из ребра кабана? И позволено ли нам спросить, какую часть тела петуха Он использовал, чтобы сотворить курицу? – Старуха сделала неприличный жест кулаком. – Неудивительно, что Ему понадобилось шесть дней.

Итальянка рассмеялась, и хозяйка последовала ее примеру, хлопая опухшими костяшками пальцев по скатерти.

– Эта книга нашпиговала голову моего сына всякими кровавыми ужасами и преступлениями, хотя в этих делах его голове не нужна никакая помощь, – вздохнула она. – Нет, он не ученый муж – просто любит всякие сказки и странные идеи. Если говорить о времени, то Библия была написана вчера, а завтра – которое наступит очень скоро – все, кто верит в Библию, снова станут прахом, из которого они вышли, вместе со своими церквями и дворцами, со своим могуществом. А теперь пусть эти содомиты придут и сожгут меня.

Обе женщины снова рассмеялись.

– А поскольку я никак не могу опровергнуть ваши слова, им придется сжечь нас обеих, – заметила Карла.

Она сцепила пальцы рук, когда у нее в животе опять что-то напряглось, но пока это были не схватки.

– Воля твоя, – сказала Алис. – Старуха скучает по хорошей компании. Но все, что она говорит, твое. Можешь брать, а можешь отказаться – как пожелаешь.

– Беру с удовольствием. И мне тоже недостает хорошей компании.

– Не думаю. – Хозяйка вскинула голову и прищурилась. – Кто твой ангел?

– Мой ангел Ампаро.

Карла ответила не задумываясь, полностью не осознавая смысла этих слов.

– Ее свет сияет прямо у тебя за спиной, – заявила Алис. – Она бледная, как заря. И такая же бесстрашная.

– Да, это Ампаро.

Итальянка почувствовала, что к глазам подступают слезы, и моргнула. Она оглянулась, но ничего не увидела. Разум отказывался верить странной собеседнице – зато желало верить сердце. Карла вновь повернулась к старухе, и Алис увидела, что она поверила ей.

– Тебе повезло иметь такого защитника, особенно для этой работы, – продолжила хозяйка дома.

– Она была моей лучшей подругой. Она…

– Ампаро все знает. Ты тоже. А старухе не обязательно. Просто нам обеим полезно помнить, что она здесь.

– Спасибо, что показали мне ее. Да, это хорошо, очень хорошо.

Алис поерзала на стуле, устраиваясь удобнее, и сцепила пальцы рук.

– Давай немного помолчим, чтобы Ампаро знала, что мы рады ее присутствию, – предложила она своей гостье.

Карла закрыла глаза и позволила духу Ампаро войти в ее сердце. Она вспоминала счастливые дни, проведенные вместе с подругой. Такие разные, что даже трудно себе представить, они вместе создавали музыку. Как выразился Матиас, странные пути соединили их с Ампаро, а также их обеих с ним… И не менее странные пути привели ее за этот стол. В обычных обстоятельствах итальянка спрашивала бы себя, что здесь происходит, и сама формулировка этих вопросов исключала бы самые важные ответы. Но теперь Карла чувствовала себя дома, сама не зная почему. Она нигде не находила покоя – ни в мрачном мавзолее, который воздвигли для нее родители, ни в доме, где она прожила двадцать лет. Это чувство приходило к ней лишь ненадолго: когда она уносилась в бесконечный мир музыки и когда скакала верхом. А еще среди страданий и хаоса в госпитале Мальты. В объятиях Матиаса. И как ни странно, здесь, в этой убогой халупе.

Печаль острой иглой пронзила ее сердце. По щекам потекли слезы.

– Простите, мадам, – всхлипнула графиня.

– Не сдерживай слез, любовь моя.

– Я совсем растерялась.

Алис протянула руку через стол, и Карла сжала ее.

– Матиас пропал, Орланду пропал, – пробормотала итальянка. – Дети, которых я целовала на ночь, убиты, а я слушала их предсмертные крики. И ничего не делала. Повсюду безумие, жестокость, убийства, жадность…

– Только не здесь, любовь моя, не здесь.

Карла не удержалась и посмотрела на открытую дверь, за которой было видно происходящее во дворе.

– Оставь их, пусть развлекаются.

– Они развлекаются с трофеями, вырезанными из человеческой кожи.

– Когда-нибудь и голова моего сына украсит городские стены.

– Злом зла не поправишь.

– Женщина этого и не говорит. Она лишь указывает – в полном согласии с твоими словами, – что варварство и низость всего лишь грани мира людей.

– Но почему так? Разве мы все не сыты этим по горло?

– Забудь о политике, любовь моя. Не ищи ответы там, где их нет.

– Значит, мы беспомощны?

– Вовсе нет. Мы не можем остановить творимое зло и тем более отомстить. Люди слишком заняты тем, что происходит с ними. В головах и пиках недостатка никогда не будет. Но это они беспомощны. Это они продали свои души идолам, которых сами же придумали. Только нам не обязательно заражаться их безумием и злобой. Мы можем пригласить сюда их ужасы, а можем и не делать этого. Мы можем жить так, как предназначено Матерью Природой, прямо здесь и сейчас, причем неважно где, потому что мы существуем и настоящее – это мы: ты, и твой ребенок, и Ампаро, и то, что осталось от меня, старой чертовки.

– Мои туфли наполнены кровью, по которой они ступали. Это не так легко забыть.

– Простая женщина не просит тебя забыть, и не говорит, что это было легко. Но мы можем обращать внимание только на то, что делает нас больше, а не меньше.

– Но именно ваш сын… – начала было Карла, но прикусила язык.

– Мой сын бессчетное число раз разбивал мое старое сердце. Так поступают все сыновья, а матерям остается лишь прощать. Они мужчины. Они чудовища, даже те, кого считают – и особенно те, кто сам себя считает, – венцом Творения. Но мы не можем устоять перед ними, как невозможно выйти под дождь, не намокнув. Они боятся жизни, даже если не испытывают страха перед смертью, потому что нутром чуют, что не в состоянии подчинить ее, как бы ни пытались. Поэтому они сочиняют свои чудесные сказки – за этот талант следует отдать им должное – и говорят: «Таким и должен быть мир». Они хотят властвовать над миром «каким он должен быть», вместо того чтобы жить в том, каков он есть. И поэтому мужчины всегда воюют, друг с другом, сами с собой и с самой Жизнью. Свою проклятую выдумку они называют «цивилизацией». Париж ее центр, говорят нам, и это лучшее доказательство, чем все те, что может предложить тебе старая ведьма.

– У меня тоже есть сын.

Алис ничего не ответила. Невидящий взгляд графини уперся в стол. Орланду, абсолютно невинный, не способный что-либо выбрать, разбил ее сердце, еще не зная о том, что оно у нее есть. А потом еще раз, когда оставил ее и уехал в Париж. И когда уговорил Матиаса научить его владеть ножом, и…

– Я вынашиваю еще одного сына, – добавила роженица.

– Шансы всегда равны. Посмотрим. А тебе это очень важно?

– Конечно, нет. Совсем не важно. Мальчик или девочка – это мой ребенок.

– А для некоторых важно. Женщины тоже увлекаются волшебными сказками.

Алис сжала пальцы Карлы, затем убрала руку, и итальянку затопило чувство утраты. Ее новая знакомая уперлась ладонями в стол и наклонилась вперед, собираясь встать.

– Вода в котелке еще горячая. Мы в мгновение ока смоем кровь, – сказала она.

– Нет, нет, мадам! Пожалуйста, сидите. Я уже ходила по крови, и мне все равно. Вы правы, я знаю, что вы правы. Честное слово. Пожалуйста, дайте мне руку.

Карла взяла руку Алис и заглянула в долгую, холодную зиму ее глаз:

– Вы имеете так мало, а даете так много.

– Спасибо, но больше не стоит об этом говорить. Мы не держим прилавок на рынке, хотя могли бы. Дом набит всяким хламом.

– Я не хотела вас обидеть. Я имела в виду…

– Мы знаем, что ты хотела сказать, любовь моя, и не обижаемся. – Старуха повела плечом, словно прогоняя боль. – А что касается твоего «иметь», то у тебя самой ничего нет – даже меньше, чем ничего. Могу сказать наверняка, что тех вещей, с которыми ты рассталась, здесь нет, и возможно, уже никогда не будет. Стоит ли на них надеяться?

– А я и не надеюсь. В противном случае я вряд ли бы выжила и оказалась тут.

– Хорошо сказано, девочка. Человеку не нужно то, что нельзя унести с собой. Вот мое правило.

Карла улыбнулась и почувствовала, как стянули кожу щек высохшие полоски слез. Она вспомнила, каким оборванцем был Орланду, когда она впервые его увидела. Вспомнила Матиаса, смотревшего с палубы уходящей в ночь галеры, как горит то, чему он посвятил жизнь. Вспомнила себя саму – не в конкретный момент или в определенном месте, потому что таких моментов и мест можно вспомнить много, а в состоянии, когда у нее не было ничего, кроме сокровищ, хранившихся в сердце. В точности как теперь.

– Значит, ты не услышала ничего нового. – Алис тоже улыбнулась. – Может, ты сама немножко ведьма?

– Может.

– Отлично. Отлично. Тогда мы поговорим без обиняков.

Графиня вернулась к своим воспоминаниям и нашла ошибку:

– Я не могу унести с собой лошадь, но без этих животных я была бы почти нищей. Хотя никто не может похвастаться, что владеет лошадью. В лучшем случае человек использует ее.

– Это удовольствие, которое старуха никогда не испытывала, но она рада, что тебе это дано. И вот еще что: в том, что касается «отдавать», мы равны. И Алис верит, что так будет и дальше.

– Вы мне льстите. – Карла увидела, как одна бровь ее собеседницы поползла вверх. – Да. Согласна. Мы встретились, как равные, и останемся равными. – Бровь опустилась на место. – Можно задать один необычный вопрос?

– Твои вопросы мне нравятся.

– Вы называете меня «любовь моя».

– Тебе это подходит. Но если не нравится, буду называть так, как захочешь.

– Нет, нет, это чудесно.

Карла вновь обнаружила, что улыбается, а улыбка Алис стала грустной.

– Вот и ответ на твой необычный вопрос, – сказала она.

– А второй можно? Если я не ошибаюсь, вы ни разу не произнесли слово «я».

– Не ошибаешься. Женщина не хочет обманывать себя, думая, что является центром чего-то важного, иллюзии, которая возникает, когда говоришь «я». Эту иллюзию она видит везде, и эта иллюзия первая из тех сказок, от которых наши туфли наполняются кровью. Так женщина лучше понимает свое положение – она всего лишь нить, а не ткань.

Карла поняла. Разум ее замер в оцепенении, но душа сразу же впитала слова старой женщины. В это мгновение не было никакого «я», только «мы».

– И еще она должна заметить, – прибавила Алис, – что ложная скромность тут ни при чем.

– Понимаю, – сказала Карла. – В таком случае, это красная нить.

Старуха приняла этот утонченный комплимент легким наклоном головы.

– Кроме того, – сказала она, – у меня тоже есть ангелы.

Итальянка смотрела на ее сгорбленную, бесформенную фигуру, такую некрасивую, но исполненную благородства.

– Жаль, что я их не вижу, – сказала она. – Должно быть, они ослепительны.

– Не лучше твоих или чьих-то еще. Раскрой глаза, и ты их увидишь.

– Можно я буду называть вас «Алис»?

– Черт возьми, это гораздо лучше, чем «мадам».

Почувствовав, что опять начинаются схватки, Карла встала и оперлась руками на стол. Теперь она не сдерживала стоны, и от этого ей было легче. Спазмы внутри живота утихли, но боль в пояснице стала такой сильной, что роженица забеспокоилась, не поврежден ли у нее позвоночник. Она изо всех сил оперлась на ладони, но это не помогало.

Хозяйка дома с трудом поднялась. Несмотря на все самообладание, старухе не удалось скрыть, чего стоило ей это усилие.

Карла вскинула голову и выпрямилась, стараясь не показывать, как ей больно. Алис, шаркая, обогнула стол. Ее гостья увидела распухшие лодыжки, которые нависали над краями домашних туфель. Пожилая женщина энергично потерла ладони и зашла ей за спину.

– Неудивительно, что тебе больно, – проворчала она. – Опусти плечи, расставь ноги пошире и разведи колени. Ты не на приеме у королевы.

Графиня послушалась, и ей стало немного легче.

– Теперь посмотрим, не помогут ли нам немного ангелы, – вздохнула Алис.

Карла не почувствовала ее прикосновений и была уверена, что старуха до нее не дотрагивалась, но волна тепла разливалась по ее животу. Через несколько секунд боль исчезла и осталось лишь легкое напряжение.

– Как вы это сделали? – изумилась роженица.

– Мы все способны исцелять руками, нужно только знать как.

Алис похромала к буфету, припадая на одну ногу, достала одну глубокую миску и две миски поменьше, две ложки – все из дерева – и нож. Потом она поставила посуду на стол.

– Давайте помогу, – предложила итальянка.

– Не суетись. Все уже готово.

Алис вернулась к буфету, взяла большой глиняный кувшин и тоже принесла к столу. На ее стуле лежала потертая светло-зеленая подушка. Поправив подушку, старуха с явным облегчением села. Темно-красные пятна на ее щеках стали ярче. Она тяжело дышала, опираясь на покрасневшие локти, и не сразу пришла в себя. Карла забеспокоилась. Ей не хотелось, чтобы эта женщина перенапряглась, принимая у нее роды. Может, позвать кого-то на помощь? Старуха заметила выражение лица гостьи.

– Тебе же сказали: не суетись. – Алис откашлялась в кулак и, скривившись, сглотнула. – А теперь открывай кувшин и принимайся за дело.

Глиняный кувшин был покрыт смолой и запечатан крышкой из плетеных ивовых прутьев, пропитанных воском. Его до краев наполнял жидкий мед с половинками груш. Карла набрала две маленькие миски.

– Пахнет вкусно, но не только грушами и медом, – заметила она.

– Там еще есть дольки айвы, если набирать со дна. Выбери, что тебе больше нравится. И не жалей меда, лей, сколько душа пожелает. Нам нужно прикончить этот кувшин раньше, чем вернется мой сын. Просто чудо, что он еще сохранился.

– А куда пошел Гриманд?

– Старая женщина научилась не задавать вопросов.

– Он вернется? – Графиня чувствовала себя здесь в безопасности, но с Инфантом ей было бы еще спокойнее.

– Эта большая миска для тебя, – сказала Алис. – На случай, если захочешь опорожниться.

– Из меня по-прежнему течет.

– Этот пол видел кое-что похуже. Скажешь нам, если выделения станут кровянистыми или зелеными.

– Можно я буду есть стоя? Мне так удобнее.

– Пожалуйста. Это поможет ребенку.

– Правда? То есть я стану на голову, если вы скажете, но в прошлые разы повитухи советовали мне весь день не вставать с постели.

Алис отреагировала на эти слова недовольным молчанием и выпяченной губой.

– Скажи спасибо, что до тебя не добрались хирурги, хоть у них и чесались руки, – проворчала она потом. – Могильщики и священники поживились бы тогда за твой счет.

Старуха схватила одну из маленьких мисок, и они принялись за еду. Карла нахваливала угощение, а хозяйка причмокивала, вздыхала и облизывала губы. Итальянка вдруг почувствовала прилив нежности к старой женщине, такой глубокой нежности, что она даже растерялась, и слезы вновь потекли у нее по щекам. Алис подвинула опустевшую миску к кувшину, и Карла снова наполнила посуду, не жалея меда. Слеза упала прямо в миску, и графиня извинилась. Потом она поставила кувшин и отхлебнула чаю.

– Наша Мать любит слезы всех своих детей. Они напоминают ей, что мы достойны цены, которую она за нас заплатила, – сказала мать Гриманда. – Особенно слезы счастья. Давай подогреем чай.

– Не нужно. Мед хорошо запивать холодным.

Карла снова глотнула чаю и взяла себя в руки. Что-то она сегодня расчувствовалась.

«Сыграй для нее», – услышала она вдруг шепот Ампаро.

Этот голос звучал так отчетливо, что итальянка оглянулась. Она не увидела ни света, ни сияния и была разочарована, но затем ее взгляд упал на футляр виолы, валявшийся среди всякого хлама.

– Что она сказала? – спросила Алис.

– Попросила сыграть для вас.

– Скрипка твоя? Это не добыча? Только ее нам не хватало!

– Гриманд ничего у меня не взял. Я не понимаю почему. Он так… – Карла умолкла, не зная, как продолжить фразу.

– Мой сын безумен, кровожаден и прекрасен, – вздохнула старуха. – У него свои дела, у тебя свои, и женщина не будет совать в них свой нос. Но его власть заканчивается за этим порогом. Так что если он тебя беспокоит, дай нам знать.

– Я не пленница – по крайней мере, у меня сложилось такое впечатление.

– Ладно, оставим это. Ты можешь играть?

– Да. Пока не начались схватки.

– Нельзя отказывать ангелу, любовь моя. И остальные тоже с удовольствием послушают.

Взяв футляр с виолой, Карла почувствовала приближение схваток и обрадовалась – следующая пауза даст ей возможность сыграть. Опершись на футляр, она некоторое время сражалась с болью. На этот раз схватки были сильнее, и от боли перед ее зажмуренными глазами заплясали огненные точки, однако сил они отняли меньше, чем тогда, во дворе, когда она едва не лишилась чувств. Женщина поняла, до какой степени была испугана, несмотря на показную храбрость. Она потянулась, развязала шнурки футляра, достала виолу и села на краешек стула.

Живот по-прежнему мешал ей, а когда она развела ноги, ребенок опустился в такое положение, что играть было невозможно. Тогда Карла приподняла виолу, сдвинула колени, прислонила инструмент к внешней стороне левого бедра и повернулась к нему. Поза была не самая лучшая, но приемлемая.

– Ампаро была из Испании. Она позаимствовала эту Follia[24] из танцев погонщиков быков, среди которых выросла, – рассказала итальянка. – Это не пьеса в обычном понимании, у нее нет определенной формы или темы, хотя она исполняется в тональности ре-минор. Мы никогда не знали заранее, куда она нас заведет. Каждый раз она звучала по-разному.

Карла вдруг застеснялась, что случалось редко. Она играла для принцев и бродяг, но такой аудитории у нее еще не было. Роженица повернула голову и посмотрела на Алис. Старуха кивнула. Карла черпала мужество от ангела у себя за спиной.

– Ампаро говорила, что нужно играть так, словно пытаешься поймать ветер, – добавила она.

Виола да гамба была такой же неотъемлемой частью Карлы, как и ее пальцы, перебиравшие струны. Тем не менее во время арпеджио, спускавшегося от сопрано к басу, – она проделывала это десять тысяч раз, а может, и больше – у нее перехватило дыхание от мощного, бездонного звука, заполнившего комнату.

Она услышала вздох Ампаро, а потом бормотание хозяйки дома.

Виола говорила за Карлу, балансируя на грани жизни и смерти. Инструмент был близок ее душе, как любое живое существо. Графиня знала, что он живой, как знала собственное имя. В периоды одиночества, и не только – в минуты любви или смятения, горя или радости, отчаяния или стыда – он будил и укреплял все лучшее, настоящее, что было у нее в душе. Прежде чем затих первый аккорд, скрипачка окунулась в музыку, стремительно понеслась по тонкой грани в погоне за ветром.

Ноты возникали неизвестно откуда и плыли вместе с ней. Они проходили сквозь нее, похожие на морские приливы, на облетающие цветы, на град, на испуганных голубей, на раскаты грома. Итальянка плакала. Улыбалась. Растворялась в музыке. Она не знала, кто она. И это незнание связало ее с тем, чего она не могла даже представить. Дерево, кожа, струны, ребенок, айва, старая женщина напротив… Схватки. От боли Карла наклонилась вперед, к инструменту, смычок в ее руке двигался все быстрее, яростнее, уже не гоняясь за ветром, а оседлав его. Она вскинула голову и закричала, словно в экстазе. Follia кричала вместе с ней, и грань между жизнью и смертью стерлась – жизнь и смерь слились, признавая свое единство.

У Follia не было конца, как у самой природы.

Музыка смолкла, но скрипачка этого даже не заметила.

– Как ты, любовь моя?

Почувствовав руку хозяйки на своем плече, Карла открыла глаза. Она обнаружила, что склонилась к коленям, одной рукой обнимая живот, а другой виолу да гамба. Выпрямившись, она посмотрела на Алис. Лицо старухи осунулось.

– Простите, Алис. Со мной все в порядке. Извините, если напугала вас, – забормотала итальянка.

– Помолчи. – Пожилая женщина говорила шепотом. – Не спугни ее.

Она имела в виду Follia и была права. Музыка все еще была здесь, словно аромат благовоний.

Алис взяла виолу. Потом она попыталась нагнуться и поднять с пола смычок, но не смогла. Карла взяла смычок, и обе женщины встали. Их лица разделяло всего несколько дюймов. Никогда еще они не чувствовали такой близости. Состояние графини отгораживало ее от остального мира, замыкало на себя и на потребность дать жизнь ребенку. Она понимала это и теперь видела, насколько хрупка стоящая перед ней хозяйка дома. Раньше она видела признаки этого, но не осознавала до конца, насколько Алис немощна. Да и дух старухи был настолько силен, что скрывал ее дряхлость. Но Карла также понимала, что никогда бы не увидела слабости Алис, если бы та этого не захотела.

Итальянка обняла ее. Прижалась к ней животом.

Алис прильнула щекой к груди своей гостьи. Голос ее почти дрожал:

– Всю свою жизнь я мечтала услышать Песнь Земли.

Карла погладила ее по волосам. Они были тонкими и сухими. Графиня молчала. Старуха подняла голову и в первый раз прижала ладонь к ее животу. Прикосновение было очень нежным, но роженица почувствовала, как ее тело раскрывает свои тайны. Алис кивнула: похоже, силы ее восстановились. Она отстранилась и протянула Карле виолу:

– Он уже в пути. Или она.

С этими словами хозяйка похромала к столу, снова излучая величие.

Укладывая виолу и смычок, итальянка вдруг поняла, что Алис сказала «я». Закрыв футляр и повернувшись, Карла увидела, что старуха достает с полки тонкую колоду карт. Она перебрала их, взяла одну и выложила на стол рубашкой вверх, после чего, подумав немного, закрыла глаза и молча разложила на столе остальные карты, тоже рубашкой вверх, и перемешала их, раскачиваясь взад-вперед всем телом в такт с круговым движением рук. Потом пожилая женщина остановилась, открыла глаза, собрала карты, левой рукой сняла часть колоды сверху и отложила в сторону. Из оставшейся части она вытащила одну карту, открыла ее и положила левее и ниже той, которую выбрала с самого начала. Картинка на этой карте, наверное, была ей знакома, однако Алис всматривалась в нее, словно в трансе. Потом она открыла еще одну карту, положила справа от второй, внимательно изучила ее и открыла следующую, третью в ряду. После этого старуха отложила колоду, оперлась ладонями о стол, наклонилась вперед и надолго застыла над раскладом.

Лицо ее оставалось бесстрастным.

Карла не хотела вмешиваться и просто ждала. Снова начались схватки. Задохнувшись, она уперлась руками в колени. Боль была сильной, но больше не пугала женщину. Сила теперь была на ее стороне. Роды перестали быть чем-то таким, что происходит только с ней, и она больше не чувствовала себя стиснутой безжалостными пальцами Природы – теперь это было дело, которое они делали вместе. Схватки утихли.

Алис опустилась на стул и знаком подозвала к себе гостью.

Та посмотрела на четыре карты. Это были таро, итальянские, причем несколько карт были взяты из других колод. Две представляли собой гравюры на дереве, раскрашенные вручную, и были обозначены цифрами XII и I, еще две были нарисованы красками, с большим искусством, разными художниками. А у двух последних имелись имена, а не цифры, и сами эти карты были чуть больше остальных. Карла знала, что это гадальные карты, но сама никогда не пользовалась ими. Она видела такие у предсказателей – на улицах Неаполя, на рынке и на марсельской пристани. Будучи убежденной католичкой, она – в отличие от Матиаса – никогда не обращалась к предсказателям. Карты, выложенные на столе, заставили ее вздрогнуть.

– Ты умеешь читать карты? – спросила Алис.

– Нет.

– Но ты их чувствуешь.

– Церковь запрещает ворожбу в любых формах.

– За что мы должны быть ей благодарны, а иначе они обратили бы это во зло, как и все, что они крадут. Если тебе неприятно, скажи.

– Я вам верю.

– Ты должна постараться, чтобы не закрыть дверь к знанию, которое дают карты.

– Но я ничего не знаю о картах. Даже названий.

– Ворожба тоже стремится поймать ветер, тот, который дует в твоей душе. Твоя Follia раскрыла душу старой язычницы, хотя та и не знает, есть ли у нее душа. Момент самый подходящий. И, вне всяких сомнений, для тебя тоже.

– Я не уверена, что хочу знать будущее.

– Никто не может знать будущее, по крайней мере, в твоем понимании. Даже Бог.

– Но ведь Бог по определению всеведущ…

– Лишь по определению тех, кто назначил себя его представителями, чтобы внушить трепет всем остальным. Как ты думаешь, если бы Бог знал, что мы собираемся делать, неужели у Него не хватило бы порядочности нас остановить?

– Бог даровал нам свободу воли…

– Не знаю, даровал ли Он нам свободу воли или нет – а старая женщина в это не верит, ведь судя по всему, что рассказывают о Нем умники, Ему противна сама мысль о свободе, – но мы ею обладаем, и это главное. Так всегда было и всегда будет: будущее соткано из бесчисленных тонких нитей, и это задумано Матерью Природой. Каждым нашим вздохом мы прядем ту или иную нить, по большей части не сознавая, какую и почему, потому что нам все равно. Ворожба приближает нас к этому знанию, а значит, к божественному, которое есть часть Творения – то есть создания всего, что есть и будет, пляски самой Жизни.

– И она пляшет внутри меня, прямо сейчас.

Алис улыбнулась, словно гордясь своей подопечной:

– Да, любовь моя. И на свете нет танца прекраснее.

– Пожалуйста, продолжайте. Что мне нужно делать?

– Если твоя душа раскрылась сама себе, а значит, и тебе тоже, всему, что ты есть, и всему, что тебя окружает, тогда возникает вопрос: как собрать частицу этих знаний, которые помогут тебе сознательно соткать одну или две нити, а не блуждать в потемках? Обычному разуму или воле почти невозможно все это объять и выбрать нужную нить, основу или узел, и поэтому неудивительно, что мы все пребываем в смятении.

– Да. Понимаю. Но если уж речь идет о блуждании в потемках, разве выбор карт определяется не слепым случаем?

– Не таким уж слепым, хотя ты правильно угадала ответ: мы приглашаем случай занять положенное ему место во всем, что с нами происходит. Случай не только охватывает все мыслимые знания, он по сути своей противоположен воле смертных – потому что не обращает на нее никакого внимания, как бы нам того ни хотелось. То есть шанс не пребывает в смятении от неизвестности, потому что смятение – это его суть. Смятение – это лишь лицо, которое предстает перед волей смертных.

Алис сделала глоток холодного чая, давая Карле время обдумать ее слова.

Итальянка тоже отпила из своей чашки и кивнула собеседнице, показывая, что можно продолжать.

– Раз уж все вещи связаны между собой – разве может быть иначе? – то эти карты, или их образы, помогают встретиться знаниям и пребывающей в смятении душе, а выбирает эти знания могущественный случай, – снова заговорила старуха. – Из этой встречи и рождается ворожба, и она не совсем слепа, поскольку мы направляем ее взгляд – хоть и через закопченное стекло. Среди всего, что мы знаем – и что своей необъятностью приводит нас в смятение, – наше внимание направляется к тому, что нам необходимо.

Эти слова, противоречившие ее представлениям о мире, напомнили Карле несколько зимних вечеров, проведенных у горящего очага на кухне вместе с Матиасом и несколькими бутылками вина, а до него – вместе с Ампаро. Но ответить она не успела из-за очередных схваток. Роженица навалилась на стол и застонала, пытаясь не терять нить рассуждений. Алис накрыла рукой ее ладонь и смотрела на нее внимательно, но спокойно. Ее невозмутимость радовала. Предыдущие роды у Карлы были настоящим карнавалом тревоги и страха, причем по большей части не ее, а других людей.

Открытые карты лежали на столе в нескольких дюймах от ее лица. Три штуки, выбранные случаем. Сначала Повешенный, причем эта карта была перевернута. На второй, тоже перевернутой, была изображена фигура в красной одежде – Карла не знала, кто это. На третьей был нарисован нищий, без обуви, в разноцветных лохмотьях. В его золотистые волосы были вплетены перья и цветы, а на плече он держал посох, словно не знал, что с ним делать и зачем он нужен. Нищий был молод, и в его черных глазах застыла жалость, как будто его преследовали воспоминания о том, что этот человек видел на долгом пути. Он стоял один, спиной к краю какой-то темно-синей массы – океана, реки или пропасти, – словно он заблудился и ему больше некуда было идти.

Первые две карты представляли собой гравюры на дереве. Карту с нищим нарисовал искусный художник – как и четвертую, которую Алис выбрала с самого начала и поместила над остальными. Итальянка не решалась смотреть на нее: ей очень хотелось это сделать, но она не могла заставить себя поднять глаза.

Теперь ей все же пришлось посмотреть на эту карту. На ней была изображена Смерть – скелет, прикрытый желтой, как цветки крокуса, роскошной мантией, сидел верхом на взвившемся на дыбы черном коне. Вокруг оскаленного черепа, прямо над глазницами, была повязана длинная белая лента, которая развевалась за спиной Смерти, словно шлейф знатной дамы. Над головой Смерть держала громадную черную косу с украшенной золотом рукояткой. Карла никогда не видела такого странного изображения Смерти, яркого и даже веселого. Ее конь с оскаленными зубами, алым языком и демоническим взглядом был под стать всаднику. Он галопом несся к левому краю карты. Под его копытами – на поле из ромашек – лежали затоптанные трупы короля, епископа, а также двух кардиналов, располагавшихся по обе стороны от мертвого Папы, возможно, самого Петра, если судить по гвоздю в его правой ладони.

Действительно хороший художник, подумала Карла, когда схватки утихли и боль отступила.

– Если эти рассуждения тебя утомляют, старуха замолчит, – услышала она голос Алис. – Все уже прочитано.

– Эти рассуждения не только прогоняют усталость, но и вызывают восхищение. Но позвольте спросить: если будущее неизвестно, о чем тогда говорят карты? – поинтересовалась графиня.

– Неважно, что произойдет, – что бы ни произошло, это сама Жизнь, и она пляшет только под свою музыку. Главное то, какое участие мы принимаем в происходящем, и именно это определяет то или иное будущее. Если мы прислушаемся к тому, кем мы были и кто мы есть теперь, наша душа сможет показать нам, кем мы можем стать, и так мы лучше приготовимся к тому, какими станем – или не станем – в будущем.

Карла снова посмотрела на карту с изображением нищего.

– Где вы всему этому научились? – спросила она.

– Женщина не столько училась этому, сколько училась понимать, что она это знает. Конечно, мудрые люди придумывают свои правила, и эти умники, конечно, сказали бы, что она ничего не понимает. Но никто и не обязан ее слушать.

– А как называются эти карты?

Алис назвала все по очереди:

– Предатель. Фокусник. Безумец.

– Почему же вы выбрали Смерть?

– Карта, выбранная намеренно, должна представлять того, кто спрашивает, и его вопрос. Она определяет все и видит, что находится дальше. Не расстраивайся. Мой вопрос не связан ни с тобой, ни с твоим ребенком.

– Но, похоже, эти карты рассказывают довольно мрачную историю. Что они означают?

– Каждая карта всегда говорит о чем-то новом, потому что ее цель – извлечь невидимые образы, прячущиеся в душе того, кто спрашивает, и скрывающиеся в сфере вопроса, чтобы чтец мог поймать их. Как охотничий пес, вспугивающий птиц. И ты права, в каком-то смысле это мрачные дела.

Гадалка ткнула пальцем в три карты, слева направо:

– Старая женщина видит эти картинки насквозь, вдоль и попрек, знает их, как ты знаешь свою скрипку. Но самое простое, самое первое – это увидеть прошлое, настоящее и будущее. Что было? Что есть? Что будет?

Алис взяла карту «Повешенный» и поставила ее вертикально. Мужчина в зеленых панталонах был подвешен за левую лодыжку на грубо сколоченной перекладине, укрепленной на двух столбах. Руки у него были связаны за спиной, а из карманов сыпались золотые монеты. Однако лицо его выражало странное безразличие к собственной судьбе. Казалось, он вот-вот улыбнется.

Старуха заговорила, и в ее голосе звучала горечь:

– Пеликан кормит птенцов собственной кровью. Червяк поедает свой хвост. Голова Предателя качается над бурными водами, в которые погружается его разум, но он этого не знает, потому что отверг разумный совет и лишился разума. Он не любил свою жизнь и никогда не полюбит, даже на пороге смерти. Он предал самого себя, и хотя он отказался от ложного пути, искупил свои грехи и перерезал связывавшие его путы ножом жертвенности, он все равно утонет. Он не видит своих тайных врагов и никогда не потратит их денег.

Алис положила карту на место, перевернув ее. Потом она взяла Фокусника, который был одет во все красное. Он стоял у столика – такими пользуются уличные мошенники, – на котором были разложены орудия его ремесла: кости, нож, горошина и три раковины, деньги, чаша с вином. В руке он держал тонкую палочку или свисток для привлечения публики. Старуха и здесь изложила собственную версию изображенного:

– Сокол пронзен стрелой. Волчица, оскалившись, грызет собственную лапу. Вой собак. Дикий бык. Обман. Ловкость рук. Честолюбие. Гноящиеся раны. Вероломство радуется злу и проявляет свою силу через деяния злобного бога. Но даже среди заговорщиков царит страх, потому что чаша отравлена и пленники выпьют ее до дна.

Гадалка взяла карту, помахала ею и вернула на место.

– Это враг, которого не видит Предатель и которого еще никто не может видеть, – объяснила она.

– Значит, карта способна указывать на кого-то конкретного, на реального человека?

– Конечно, причем обычно на нескольких. Карты отражают поиски вопрошающего, и в спектакле может участвовать много актеров. В данном случае они не имеют отношения к тебе, но ты права: пьеса замешена на интригах, алчности и лжи. Хотя еще не все потеряно, потому что за бедствиями и страхом стоит сумасшедший.

Алис взяла карту Безумца и посмотрела на рисунок с выражением, похожим на нежность:

– Слушайте, слушайте: лают собаки, нищий приходит в город. Брюхо его пусто, как и тарелка, а карманов у него нет. Его наказывают не за те ошибки, которые он совершил, а за те, которых не он делал: Безумец не хотел власти над братьями и сестрами, не жаждал покорить Мать Природу. Море отдано крокодилу, а лепестки и шипы – розе. Его путь лежал от тьмы к свету, и он должен вернуться во тьму. Он прошел по всем дорогам, по которым стоит ходить, познал все, что стоит познать, и теперь наконец понял, что ничего не знает. Бездна разверзлась под его ногами, только он ее не видит – и упадет в нее. Эта бездна глубже, чем может представить человек, но у нее есть дно. Ее утроба набита камнями рухнувших империй и обелисков, некогда вздымавшихся высоко в небо. Безумец начал с небытия и теперь стоит перед небытием, но мы должны спросить: его путешествие окончено? Или только начинается?

Алис протянула карту своей гостье:

– Ты знаешь это? Знает ли старая женщина? А он?

Карла смотрела на заблудившегося, растерянного, отверженного человека, чья жалость распространялась на всех, кроме него самого. Ее переполняли чувства, названий которых она не знала. Женщина всхлипнула.

– Ампаро, – прошептала она.

– Да, любовь моя.

– Мой ребенок.

– Да, любовь моя.

Итальянка раскрыла свое сердце, и старуха взяла ее за руки. Карла испугалась, что ее печаль бесконечна и непобедима, но тут снова начались схватки, и она была даже благодарна нарастающей боли. По силе и продолжительности эти схватки превзошли все предыдущие. Но вскоре боль утихла, и роженица, надув щеки, посмотрела на Алис, которая подмигнула ей. Карла улыбнулась печальной улыбкой. Она удивлялась, почему не села или не легла на спину. Бедренные кости пульсировали болью, но женщина продолжала стоять.

– Кажется, некоторые называют Безумца Дураком? – вспомнила она.

– Разве он похож на Дурака? Ты права, именно так его теперь и называют – многие, даже большинство. Но разве может шут в колпаке с бубенчиками, развлекающий королей, этот раб, ежедневная пища которого – грязь, знать то, что знает Безумец? У сумасшедшего нет хозяина. Дурак ползает у ног повелителя, а в награду получает объедки со стола и ест их вместе с собаками. Разве может такой, как он, показать нам, как пройти через хаос и порок и остаться чистым?

Алис усмехнулась – этого изгиба лиловых губ так ждала Карла. Потом старая гадалка вздохнула и пожала плечами. Ее гнев уступил место смирению и жалости.

– Безумца лишат всего, чем он владеет, всего самого ценного, но не для него, а для нас – Небытия, – продолжила она объяснять. – У него отнимут даже его лохмотья, забудут и проклянут, а его истину нам заменят колокола. Много колоколов. Но колокола приятны, а долгая дорога – нет. Так они поступили с Иисусом, с Матерью Природой и многими другими. В конце они все поймут. Но вопрос был честным.

– И что это за вопрос, ответить на который должна Смерть?

– Такие вопросы может задавать только старая женщина.

– Спасибо, что поделились ответом.

Алис взяла все четыре карты, перевернула их рубашкой вверх, вернула в колоду, к остальным, и они исчезли. Пустота, оставшаяся после них, была такой осязаемой, что Карла с удивлением осознала, насколько реальным было их присутствие.

Гадалка протянула ей колоду. Роженица заколебалась:

– Я так мало о них знаю.

– Если не хочешь спрашивать, старая женщина не будет настаивать. Ты знаешь.

– Я не знаю, что спрашивать, Алис. И как спрашивать.

– Пусть спросит твоя карта.

– Но какая?

– Ты ее сразу узнаешь, с первого взгляда. Она ждет тебя, одна из двадцати двух. Та, что нужна здесь и сейчас. В другое время будет другая карта или та же самая, но в другом качестве. Не тревожься, не думай, не размышляй и не сравнивай. Я скажу, как они называются, чтобы ты не ломала голову. Просто смотри. А когда будешь выбирать, делай это быстро, подчиняясь интуиции.

Карла взяла колоду и перетасовала карты, держа их рубашками вниз. Карты были разного размера и, судя по узору на рубашках, взяты из четырех разных колод – она не стала спрашивать, намеренно это было сделано или по необходимости.

– Хорошенько перемешать сможешь и перед гаданием, – заметила старуха.

Графиня поняла, что тасовать карты было не обязательно, и перевернула первую карту.

– Любовь, – сказала Алис.

Карла моргнула. Она не ожидала, что сразу же откроется такая сильная карта. На картинке был изображен купидон с повязкой на глазах, парящий над новобрачными. Нет, карта принадлежала другому времени и другому месту. Карла положила ее на стол лицом вниз и взяла следующую.

– Колесо Фортуны, – объявила хозяйка.

Мрачную сторожевую башню Карла тоже отложила в сторону.

– Пожар.

– Фокусник.

– Император.

– Луна.

– Звезда.

– Дьявол.

– Предатель.

– Сила.

На карте была изображена женщина, руками закрывающая пасть льву. Карла задумалась, но потом отложила и эту карту.

– Солнце.

– Колесница.

Перевернув следующую карту, итальянка тотчас поняла, что нашла ту, которая задаст вопрос. Женщина в кроваво-красном платье стояла на зеленом круге, плывшем среди голубых облаков. Внутри круга были горы, а на них – укрепленные города. Женщина держала скипетр и золотой шар, а над ее головой сиял серебристый нимб – возможно, аллегория добродетели. Положение женщины казалось неустойчивым, потому что земля – именно так Карла восприняла зеленый круг – вращалась под ее ногами, но женщина не падала.

– Вот эта карта. Я была в красном платье, когда познакомилась с мужем. Круг напоминает утробу. И женщина далеко видит. – Графиня показала карту своей учительнице. – Кто это?

– Anima Mundi, Душа Мира. Смелый выбор.

Карла услышала предостережение в голосе Алис, но сегодняшний день свидетельствовал, что этот выбор верен.

– Мысленно произнеси свой вопрос и перемешай карты, как делала я. Когда почувствуешь, что они стали тяжелыми, остановись и дай мне их собрать, – велела старуха.

Итальянка выложила карты на стол и начала перемешивать. Закрыв глаза, она пыталась сосредоточиться на вопросе. Мыслей было очень много, но текли они в одном направлении. Ребенок. Орланду. Матиас. Ее семья. Воссоединятся ли они? Суждено ли Матиасу взять на руки их ребенка? Перед внутренним взором всплыла картина – они все вместе. А рядом другие фигуры, просто силуэты. У Матиаса на щеках слезы – Карла надеялась, слезы счастья. Карты перестали скользить по столу, и женщина остановилась. Алис собрала колоду.

– Сними левой рукой, – протянула она карты своей ученице. – Узнаем, что видит Anima Mundi.

Рука итальянки замерла над колодой – она почувствовала холодное прикосновение страха. Алис сидела, сгорбившись, положив руки на колени и не отрывая взгляда от Души Мира. На свою гостью она теперь не обращала внимания. Карла сняла колоду, и гадалка, взяв оставшиеся карты, открыла первую.

– Суд, – объявила она. – Перевернутый.

Алис посмотрела на искусную картинку с множеством фигур. Она как будто очистила свой разум от мыслей, ожидая слов из пустоты.

Наконец она произнесла:

– Неоправданные надежды.

После этого старуха показала карту Карле. Та долго разглядывала ее с все возрастающей тревогой. В облаках трубили два ангела с зелеными крыльями и в красных туниках. Под ними из глубины красной могилы поднимались семь обнаженных мужчин и женщин. Одни радостно вскидывали руки, другие прикрывали свою наготу, охваченные чувством вины или сомнениями. Итальянка молчала, не смея нарушить очарование. Карта сказала ей то, что она и так знала: ей не следовало приезжать в Париж.

Алис открыла следующую карту:

– Огонь.

Огромная мрачная башня напомнила графине об осаде Мальты, где она ходила по таким бастионам в залитом кровью платье, отдав свое сердце умирающим. Один край башни рушился: камни, из которых она была сложена, соскальзывали вниз, а то, что Карла сперва приняла за пламя, пробивающееся между ними, на самом деле было потоками крови, будто служившей скрепляющим раствором. В основании башни виднелась высокая черная арка, из которой тоже лилось что-то красное. Итальянку охватил страх.

– Так изображают чистилище, – объяснила гадалка. – Там все наши цепи падут.

Карла едва удержалась, чтобы не остановить ее. Она чувствовала, какой будет следующая карта, но прекратить гадание было уже невозможно. Наверное, в этой мрачной драме помощи можно ждать только с этой стороны. Алис подняла голову, и взгляды женщин встретились. Лицо старухи было спокойным и мечтательным.

Она вытащила Смерть и положила карту на стол, даже не взглянув на нее.

– Мне не нужно ни золота, ни богатства, ни благосклонности королей и Папы, потому что мир принадлежит мне. Когда бы я ни пришла, раньше или позже, все живые существа будут плясать для меня, – проговорила она негромко.

Затем Алис повернулась к выложенным на стол картам. Карла последовала ее примеру. Она ждала объяснений, почему история о Смерти оказалась не такой уж страшной, но старая женщина молча разглядывала карты.

– Суд, Огонь и Смерть, – сказала графиня. – На мгновение я испугалась, что вытащу что-то ужасное. Но у меня есть надежный защитник. И под ним тоже безумный конь.

Она указала на скелет, казавшийся сумасшедшим в своей белой ленте и желтом балахоне:

– Смотрите, она скачет в Огонь.

– Выбор Anima Mundi в качестве карты спрашивающего – это довольно смело, потому что она тоже не склонна шутить, но назвать Смерть своим защитником было бы поспешным, – возразила гадалка.

– Я шучу, чтобы скрыть свой страх. Пожалуйста, простите, что сбиваю вас с мысли, – извинилась ее подопечная.

– Скажи, какой у тебя был вопрос.

– Я хотела увидеть лицо мужа, когда он берет на руки нашего ребенка. Я хотела воссоединиться с семьей. Что я должна делать – как жить, – чтобы мое желание сбылось?

Алис окинула взглядом расклад. Поджала губы. Приподняла бровь.

Новые схватки начались внезапно. Они были так сильны – сильнее, чем прежде, – что у Карлы перехватило дыхание. Боль была мучительной. Женщина вцепилась в стол, но не произнесла ни звука. Потом она наклонилась, но это не принесло облегчения, и ей пришлось опуститься на корточки. Она тяжело дышала. Схватки подчинили ее своей воле. Роженица убрала руки со стола и опустилась на четвереньки. Потом она все-таки застонала – этот звук, казалось, исходил из самых глубин ее существа. Она ждала пика, крещендо, после которого должно было наступить облегчение, но боль все росла. Локти Карлы подогнулись, живот коснулся пола, и она вытянула руки вперед. Вместе с выдохом с ее губ снова слетел стон. Она почувствовала, что Алис ковыляет к ней. В сознании Карлы Смерть неслась на своем безумном черном коне, но ее улыбка была такой странной, что женщина рассмеялась бы вместе с ней, если бы могла. Ей показалось, что схватки стихают, но потом они снова усилились и снова стихли. Почувствовав приступ тошноты, итальянка приготовилась, что ее вырвет. Но тошнота прошла. И боль тоже. Карла осталась на четвереньках на полу кухни, тяжело дыша.

Она услышала дыхание Алис и почувствовала ее руку на своей спине.

– Не вставай. Все хорошо, любовь моя, – заверила ее мать Гриманда.

Никому в мире Карла сейчас не поверила бы – только ей.

– Посмотрим, далеко ли мы продвинулись, – продолжила старуха. – Успокойся, бояться нечего. Дыши.

Графиня благодарно кивнула и заставила себя выровнять дыхание. Почувствовав, как Алис поднимает подол ее платья и завязывает его на талии, она закрыла глаза.

Пальцы пожилой женщины скользнули внутрь ее тела. Это не вызвало никакого дискомфорта – наоборот, прикосновение Алис успокаивало. Ее пальцы были сильными, решительными и ловкими. Они продвинулись глубже.

– Превосходно, – объявила старуха и убрала руку. – Сама Жизнь гордится тобой, так что позволь ей быть твоим защитником. Встать сможешь?

– Да, конечно. Со мной все в порядке. – Итальянка вновь услышала тяжелое дыхание своей помощницы. – Не нужно мне помогать.

Карла вдруг застеснялась и почему-то почувствовала себя униженной. Она встала на колени, ухватилась руками за стол и поднялась, после чего опустила подол.

– Слизь полностью отошла, – сказала Алис. – Матка раскрылась на добрых два пальца, а головка ребенка опустилась. Хорошие признаки – лучше быть не может. Только не тужься, потерпи немного. Битва уже началась, но тебе не впервой, и ты победишь, хотя силы нужно беречь. Пора в родильную комнату. Ты сможешь подняться по лестнице?

– Конечно. – Роженицу больше беспокоило, как преодолеет ступеньки сама хозяйка дома. Но она не стала этого говорить, а просто улыбнулась. – Кажется, мы еще не разделались с грушами.

– Карла, ты пришлась по сердцу старой женщине, и этот камень раскрылся, что с ним случается редко. Мы заварим еще чай и выпьем его с грушами, а потом родим красивого и сильного ребенка.

– А карты?

Алис хлопнула рукой по судьбоносному раскладу:

– Старая волчица не смогла бы прочесть их лучше. Вперед, в огонь!

Глава 15

На Земле Бога

Тангейзер зажал четыре стрелы в левом кулаке, вместе с луком, еще две взял в правую руку, а седьмую вставил в лук. Снизу донеся топот – ополченцы врывались в дом через парадную дверь. Потом наступила тишина: должно быть, они увидели изувеченные трупы с выколотыми глазами, отрубленными руками и выпущенными кишками. Граф де Ла Пенотье слышал их сдавленный шепот, скрывавший все, кроме страха. Храбрость, с которой началась атака, улетучилась сразу же, как только нападающие переступили порог дома. Матиас задумался, не переборщил ли он, но затем послышались возбужденные голоса, выкрикивавшие имена местных святых, и милиция ринулась вверх по лестнице сквозь кровавый туман.

Госпитальер отступил в комнату Даниеля Малана.

Спальня была тесной, без окон. Почувствовав, как что-то капает ему на сапог, Тангейзер опустил взгляд. Кровь стекала с фартука. Иоаннит вытер лоб и задумался. Самые решительные из напавших на дом будут идти впереди – хотя, возможно, один из них пойдет сзади, чтобы подстегнуть остальных. А самые опасные, скорее всего, находятся на крыше. Матиас слышал, как ополченцы нашли мертвеца с пригвожденными к полу гениталиями: до него донеслись проклятия и угрозы мести. Кто-то сказал, что нужно оставить убийц в покое, потому что их много и они настоящие варвары. На него закричали, хотя возмущавшихся было немного. С новыми проклятиями и молитвами отряд милиции поспешил дальше, сквозь кровавый душ, все еще лившийся из тел актеров.

Лестница была хорошо освещена светом из окон, выходивших на улицу. Тангейзер смотрел, как ополченцы стали подниматься по последнему, узкому пролету лестницы, вынужденно выстроившись в затылок друг другу. Его они не видели. Он был спокоен – в его душе осталось лишь то, что было необходимо. По крайней мере, на данный момент жизнь в Париже была простой.

В юности, во время обучения в школе янычаров в Эндеруне, он привык стрелять из лука по-турецки, натягивая и отпуская тетиву большим пальцем и прикладывая стрелу с внешней стороны лука. Это позволяло выпускать стрелы быстрее, особенно вторую и третью, которые он держал правой рукой. Кольца на большом пальце у него не было, и в такой ситуации умеренную силу натяжения лука Фроже можно было считать благом.

В авангарде атакующих шел здоровяк в шлеме и нагруднике, с мечом в руке. За ним поднимался еще один, в шлеме и кирасе, выставив широкое лезвие протазана впереди первого, словно имитируя примитивный боевой порядок. Узкие наконечники стрел, скорее всего, пробьют пластины нагрудника, но с такого расстояния лучше не рисковать. Когда первый из ополченцев добрался до второй ступеньки сверху и занес ногу, рыцарь шагнул в дверной проем и с расстояния в шесть футов выстрелил ему в лицо.

Стрела вошла в правый глаз с внутренней стороны, сбила с головы шлем и вышла из левой верхней части черепа. Шестьдесят фунтов силы натяжения лука отбросили жертву назад, на руки второго ополченца, который выронил свой протазан. Тангейзер выстрелил в него, целясь ниже шлема – стрела пронзила ему правую щеку сверху вниз и вышла под левой скулой, причем сила удара была настолько велика, что наконечник пробил штукатурку и застрял в дранке стены.

Иоаннит вставил в лук новую стрелу и шагнул к деревянным перилам.

Внизу выстроились семеро – от площадки у кухни до тех двоих убитых, которые своими телами перегородили верхнюю часть лестницы. Все они были в крови актеров, и все прекрасно понимали, что эта кровь сделала их проклятыми. Их позиция была неудобна для атаки, но боязнь прослыть трусами не позволила им спасаться бегством, а теперь для этого было уже слишком поздно.

Тангейзер поднял лук над перилами, наклонился в лестничный пролет и выстрелил в последнего ополченца – седьмого, стоявшего у кухонной двери. Стрела вонзилась между правой лопаткой и позвоночником. Тонкий наконечник обладал большей проникающей способностью, чем мушкетная пуля, и окровавленное древко вышло из груди мужчины. Стрела вонзилась в тело под таким острым углом, что не задеть жизненно важные органы просто не могла. Шестому ополченцу стрела пронзила грудину, и он рухнул на колени, давясь кровью. Пятому Матиас выстрелил в основание шеи, почти вертикально, и стрела вошла в тело до самого оперения. Вставляя в лук новую стрелу, он услышал скрип лестницы на чердак у себя за спиной. Четвертый ополченец пытался перебраться через тела своих стонущих товарищей. Стрела вонзилась ему в верхнюю часть спины с такой силой, что оперение полностью исчезло в теле.

Иоаннит шагнул к протазану, который выронил нападавший, когда стрела пригвоздила его голову к стене. Это был итальянский спонтон. У этой пики был двенадцатидюймовый обоюдоострый наконечник, напоминавший меч, у основания которого имелись два изогнутых острых выступа, которыми можно было наносить рубящие удары и цеплять противника. Нечто вроде трезубца с усеченными боковыми зубьями. Древко шестиугольного сечения было укреплено тремя полосами железа. На нижний конец надевался заостренный стальной противовес, по форме напоминавший долото. Тангейзер взял древко двойным хватом сверху, не выпуская из правой руки лук, а из левой – последнюю стрелу. Ближайший из трех оставшихся в живых ополченцев пытался спастись бегством, протиснувшись мимо того, кто стоял ниже и – следует отдать тому должное – намерен был драться.

Повернувшись, Матиас заметил, что по лестнице с чердака спускается еще один человек: на нем тоже были шлем и кираса, на этот раз с пластиной на спине. Он был довольно массивным – неудивительно, что лестница скрипела под его весом. Затем госпитальер увидел, как из своей спальни выскользнула Паскаль. Губы ее раздвинулись в жестокой улыбке, открыв щербинку между зубами. Просунув мясницкий нож между ступеньками лестницы, девушка воткнула лезвие под грудную пластину кирасы этого ополченца, вспоров нижнюю часть его живота, после чего выдернула нож. Ее жертва дернулась, вскрикнула и выронила меч. Но тут раненый схватил Паскаль за плечо и принялся нащупывать кинжал у себя на поясе. Стальная пластина кирасы у него на спине не оставила Тангейзеру выбора – он воткнул наконечник спонтона между его ягодицами, раздробив кости таза и разорвав кишечник и мочевой пузырь. Издав ужасающий вопль, ополченец упал с лестницы прямо в комнату Даниеля Малана. Рыцарь выдернул копье и оглянулся.

Храбрец на лестнице уже протиснулся мимо того, кто обратился в бегство, и другого своего товарища, лицо которого было прибито к стене. Он перебрался через труп первого из убитых и уже отвел рапиру для удара, но прежде чем он успел приблизиться, Матиас всадил острый стальной противовес спонтона ему в правый глаз. Потом он отпустил древко, и голова храбреца склонилась набок, увлеченная вниз весом пики. Ополченец схватился за древко, чтобы выдернуть спонтон из глазницы, но лезвие зацепилось за деревянную обшивку стены. Тогда он, рыча, дергаясь всем телом и вращая уцелевшим глазом, попытался снять голову с пики, но кости намертво зажали наконечник – раненый трепыхался, словно насаженная на гарпун рыба.

– Боже, капитана убили! – послышался голос сверху. – Где вы там?

Тангейзер перевел взгляд на люк и вставил в лук последнюю стрелу. Свет из невидимого окна в крыше освещал нижнюю половину туловища и опущенный вдоль ноги меч. Пробравшийся через люк ополченец не осмеливался ступить на лестницу. Матиас направил стрелу под пряжку его ремня. Тугая тетива и острый наконечник сделали свое дело – стрела пронзила дюжину колец кишечника, не оставив жертве надежды на спасение. Раненый схватился за перья, торчащие из его живота. Он закричал, но скорее от ужаса и осознания того, что находится у него внутри, чем от боли, которая еще не пришла. Затем он покачнулся, его левая нога провалилась в открытый люк, и мужчина повис, застряв в отверстии. Затем, падая, он умудрился проткнуть себе бедро острием собственного меча.

В корзине с бельем оставались еще три неиспользованные стрелы. Тангейзер положил лук рядом с ними, потом схватил древко спонтона, поднял раненого с застрявшим в глазу наконечником с колен и отбросил к перилам. Стальной противовес провернулся в ране, ломая скулу и боковые кости черепа, и ополченец рухнул вниз – вес его тела помог ему освободиться от пики. Он упал на трупы, лежавшие внизу.

Госпитальер оглянулся, прежде чем перевернуть пику, чтобы не задеть Паскаль. Девушка вооружилась мечом. Матиас хотел предупредить ее, чтобы она была осторожнее, но, наткнувшись на ее яростный взгляд, прикусил язык.

Раненые и убитые шевелящейся грудой лежали у подножия лестницы – конвульсивно дергающиеся тела, переплетенные конечности, скребущие по полу пальцы… Остались лишь два целых и невредимых ополченца, зажатых между пропитанными кровью завалами из тел внизу и вверху. Мужчина с пробитой щекой задыхался из-за распухающего языка, все еще хватаясь за окровавленную штукатурку. Тангейзер ударил его в лицо каблуком, и стрела вырвалась из стены, а раненый упал навзничь. Иоаннит наступил на него, держась одной рукой за перила, которые оказались на удивление прочными, и шестифутовой пикой достал следующего врага. Тот стоял у стены, дрожа всем телом и зажав уши, словно хотел отгородиться от ужасных криков, доносившихся со всех сторон. Под весом древка наконечник спонтона вошел ему в подмышку до самых боковых выступов и проткнул легкие, словно на его пути была не грудная клетка, а плетеная корзина. Рыцарь отпустил пику, так что наконечник опустился вниз, и, опираясь на древко, перепрыгнул через труп.

Оставался один беглец, который пытался перебраться через груду окровавленных тел. Ноги не держали его, а из горла вырывались мольбы о помощи, обращенные к Святой Деве. Тангейзер ударил его пикой в основание шеи, отделив череп от позвоночника.

Потом Матиас выпрямился, опираясь на древко. Дыхание его оставалось ровным, но он решил немного передохнуть. Предстояло еще добить раненых, однако, судя по всему, убийство одиннадцати человек заняло у него меньше минуты. Он проткнул пикой три тела, подававшие признаки жизни, и еще одно, показавшееся ему подозрительным. Затем – поскольку это не требовало особых усилий – Матиас ударил пикой еще по разу и остальные тела. Забрав четыре стрелы, которые еще можно было использовать, он обломил три оставшиеся, наконечники которых застряли в костях или сухожилиях жертв. Его внимание привлекли крики, доносившиеся сверху, и он повернулся.

Паскаль стояла у лестницы на чердак и рубила мечом ногу ополченца, застрявшего в люке. Тангейзер опасался, что от удара ногой меч может отскочить ей в лицо.

– Паскаль, прекрати, – велел он.

Девушка посмотрела на своего учителя. Он поднялся на лестничную площадку и знаком приказал ей отойти. Она послушалась. Матиас вонзил пику под ребра человека на крыше и убил его, а затем передвинул тело, чтобы оно упало к подножию лестницы. Потом он выдернул стрелу из живота мертвеца и сунул ее в колчан к остальным.

– Выбрось меч, – сказал он девочке.

– Я хочу оставить его себе, – запротестовала та.

– Ты не умеешь с ним обращаться. Этому учатся не один год. Никто из этих глупцов так и не научился. Если тебе нужно оружие – хотя мне это не очень нравится, – возьми кинжал капитана. – Тангейзер указал на труп здоровяка. – Он не очень длинный и подойдет тебе по весу. Я покажу несколько приемов, которыми ты сможешь пользоваться. И нарукавные повязки тоже забери, если они не слишком испачкались кровью.

Когда Паскаль наклонилась над телом капитана, госпитальер увидел через дверь спальни Флер, которая не отрывала взгляда от сестры. Паскаль выпрямилась с ремнем и кинжалом капитана в руках и посмотрела на старшую сестру, словно ждала укора, но рыцарь не заметил осуждения во взгляде Флер и подумал, что тревога младшей Малан могла отражать угрызения ее совести.

– Они убили папу, – сказала Паскаль. – И нас хотели убить.

– Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – отозвалась Флер.

Паскаль два раза обернула ремень вокруг талии и застегнула пряжку. Потом, словно желая подчеркнуть свою решимость, она подошла к двум мертвым студентам и сбросила вниз висевшие на перилах тела.

– Их кровь нам больше не нужна, – объявила девушка.

– Поднимите юбки и завяжите их на поясе, – сказал Тангейзер обеим сестрам. – Иначе вы вынесете на улицу по галлону крови. И если хотите поберечь обувь, спускайтесь босиком, только осторожно, чтобы не порезаться об оружие. Паскаль, принеси пистолеты. А ты, Флер, сумки. И еще какие-нибудь тряпки, чтобы вытереться.

– Что мы будем делать? – спросила старшая Малан.

– То, что потребуется, – ответил Матиас.

Флер посмотрела вниз, и из ее горла вырвался сдавленный стон. Даже для иоаннита кровавая резня, которую он устроил, казалась устрашающей по своей жестокости и масштабу. На ступеньках лестницы и на полу не осталось ни дюйма, свободного от крови, на стенах тоже алели кровавые пятна. Запах крови смешивался с вонью фекалий тех, чей кишечник опорожнился перед смертью. Тучи мух всевозможных цветов и размеров собирались над трупами, привлеченные едой и возможностью размножения.

– Мы здесь родились, – сказала Флер. – Засыпали каждый вечер и просыпались каждое утро. Всю жизнь. Здесь умерла мама, а теперь и папа. И вот нашего дома больше нет.

– Да, – кивнул Тангейзер. – Его больше нет. Но мы есть.

– Вы отнесете меня вниз? – спросила старшая из сестер.

– Конечно. Только сначала разберусь со своими вещами.

Ружье Тангейзер закинул за спину, а лук и колчан повесил на плечо. Наверное, оружия было слишком много, но ему очень не хотелось бросать спонтон. В схватке с многочисленным врагом пика превосходила и меч, и кинжал.

Появилась Паскаль: юбки подоткнуты, туфли в руке, худенькие плечи согнулись под тяжестью сумок и пистолетов. Матиас протянул руку, и Флер уселась ему на бедро, обхватив ногами его талию, а руками шею. Паскаль с завидным хладнокровием спускалась по лестнице сама, шагая по начинающей густеть крови, доходившей ей до щиколоток. Мальтийский рыцарь осторожно следовал за ней, опираясь на спонтон.

Живых ополченцев в доме не осталось. Выглянув из входной двери, Тангейзер окинул взглядом улицу – тоже никого. Тогда он вышел из дома и бросил три обломка стрел в огонь, а потом снял фартук и прикрыл им тело Даниеля Малана, еще дымившееся на сожженных книгах.

Вернувшись в мастерскую, иоаннит вместе с девочками смыл кровь с рук, ног и оружия. Сестры молчали, и ему хотелось сказать им какие-нибудь слова утешения, но он сдержался. Каждая девочка – по-своему – сохраняла удивительное спокойствие, питавшееся каким-то внутренним источником силы, словно обе всю жизнь ждали наступления этой ужасной минуты. С другой стороны, это мог быть просто шок. Отмывшись от крови, Флер и Паскаль надели туфли.

Улица по-прежнему была пуста, и Матиас поспешил увести сестер от костра. Они посмотрели на прикрытый фартуком дымящийся труп.

– Спасибо, – сказала Паскаль.

В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. Тангейзер не останавливался. Они дошли до конца улицы, где ждала Клементина. Мальчиков рядом с ней не было.

Огромная кобыла топталась на месте, натянув поводья, вращая глазами и тряся головой. Она нервничала от одиночества, от запаха крови и дыма, от предсмертных криков и жуткой тишины – испуганному животному, вероятно, казалось, что туман человеческого безумия и злобы поглотил всех живых существ в округе. Клементина обрадовалась хозяину, хотя и от него пахло тем же злом и безумием. Он прошептал несколько ласковых слов на турецком – языке, который, по его твердому убеждению, любили лошади. Кобыла успокоилось, хотя и не в такой степени, в какой ее огромное сердце успокоило рыцаря. Он вдруг вспомнил своего великолепного монгольского жеребца Бурака, теперь доживавшего свой век на пастбищах Ла Пенотье.

– Я сказал, что она самая красивая, – объяснил он по-французски девочкам.

– Да, да, – согласилась Флер и посмотрела на огромную морду кобылы. – Да, Клементина, ты самая красивая. Можно ее погладить?

– Протяни руку, чтобы она понюхала. Пусть сначала сама до тебя дотронется.

Клементина ткнулась носом в ладонь старшей Малан. Тангейзер пристроил сумки и пистолеты на широкой спине кобылы. Большая куча навоза рядом с лошадью была разбросана, но не копытами животного. Несколько разбитых комков валялись на улице, чуть дальше, как будто кто-то бросил их или пнул. Матиас забеспокоился за Грегуара и Юсти.

Он вытащил из кармана два яблока. Плоды выглядели аппетитно и напомнили ему, что он ничего не ел. Иоаннит протянул фрукты Флер и Паскаль, но девочки неверно его поняли и, прежде чем он успел их остановить, скормили оба яблока Клементине. В этом они не прогадали. Лошадь от удовольствия даже выпучила глаза. Вид у нее был такой забавный, что сестры рассмеялись – уж этого Тангейзер никак не ожидал.

– Вы умеете ездить верхом? – спросил он.

– Нет, – ответила Паскаль. – Никто нас не учил.

– Тогда приготовьтесь. Мне самому еще не приходилось сидеть на такой высокой лошади.

Госпитальер задумался, как посадить девочек на спину кобылы, не испачкав рук об их туфли.

– Жаль, что тут нет Грегуара, – вздохнул он.

– Вашего лакея? – спросила младшая Малан.

– Да. Он бы подставил спину, чтобы вы могли сесть верхом.

– А где он?

Матиас не ответил. Вскочив в седло, он наклонился и по очереди поднял сестер на спину Клементины. Потом он перекинул левую ногу через шею лошади и спрыгнул на землю. Паскаль сдвинулась вперед, на седло, а Флер обхватила руками ее талию. Тангейзер отдал младшей из сестер ружье и показал, как уложить его поперек луки седла, после чего взял поводья лошади.

– Почему вы не садитесь вместе с нами? – спросила его Флер.

– Внизу мне удобнее сражаться. В случае неприятностей я пущу Клементину галопом, и она вывезет вас. Всякий, кто попробует ее остановить, горько пожалеет об этом. Держитесь за гриву, сжимайте бока коленями. А теперь скажите, кто может вас приютить?

Сестры уставились на своего нового друга, словно на самого омерзительного из предателей.

– Вы должны знать кого-то, кто вас защитит, – проигнорировал он их взгляды. – Друзья. Родственники. Соседи.

– Половина из тех, кого вы убили, наши соседи, – отозвалась Паскаль. – Они знали нас с самого рождения. Некоторые дружили с папой. Может, вам следовало попросить их нас приютить?

– А родственники из католиков у вас есть? Я не могу таскать вас с собой по Парижу – по крайней мере, сегодня.

– А в любой другой день мы бы и не просили, – сказала Флер.

По пути они видели множество трупов, любого возраста и пола, – сваленных в канавы или висящих, истекая кровью, в дверных проемах и окнах, словно непристойная реклама на внезапно возникшем рынке обреченных. Они проезжали мимо перепачканных кровью отрядов милиции и студентов, которые бросали на девочек подозрительные и похотливые взгляды. Но никто не осмелился преградить путь Тангейзеру, не только готовому к провокации, но и жаждавшему ее. Воры, обезумев от жадности, опустошали дома. Некоторые шли вслед за милицией, грабя убитых. Другие убивали сами, не обращая внимания на вероисповедание жертв. Некоторые улицы были до такой степени залиты свежей кровью и завалены трупами – детей убивали на глазах матерей, отцов на глазах сыновей, не обращая внимания на тех, кто на коленях молил пощадить родственников, – что Матиас не решался бросать вызов этому безумию и заставлял Паскаль выбирать другую дорогу.

Время от времени на квартал опускалась необычная тишина, и девочки могли вздохнуть полной грудью, думая, что все осталось позади. Но каждый раз тишина оказывалась обманчивой. Жуткие звуки – грабежа, пыток, убийства и изнасилования – возвращались. Крысы сновали между трупами, словно растерявшись от их изобилия. К ним присоединилась пара собак, тяжело дышавших от жары. Весь этот ужас, как и прежде, происходил в городе, который казался вымершим, поскольку все, кто не был обречен, оставались в своих домах. Исчезли безногие, слабоумные и слепые, шлюхи спрятались в своих комнатушках, и убийцы продвигались вперед, словно стая псов, преследующих добычу, оставляя улицы во власти свежих трупов.

Поднявшись на холм между жавшимися друг к другу ветхими домишками, граф де Ла Пенотье понял, что перестал ориентироваться в городе. Он знал, что им нужно двигаться на восток и на юг, но любая улица могла за какую-то сотню шагов дважды сменить направление, а потом закончиться тупиком или таким узким проходом, что его плечи задевали стены зданий. Оставалось надеяться на девочек. Матиас видел, что от всего увиденного их ужас постепенно вытесняется отчаянием. Тем не менее сестры держались стойко, и вскоре они снова очутились на Гран-рю Сен-Жак, недалеко от ворот. Госпитальер замкнул очередной круг из тех, что ему предстояло пройти по извилистым улочкам Парижа.

«Конюшня Энгеля» была открыта. Тангейзер завел лошадь во двор, взял у Паскаль ружье и помог девочкам спешиться. Потом он закрыл ворота на улицу и опустил засов, открыв при этом окошко в верхней половине калитки.

– Налейте ведро Клементине, – сказал он, указывая на бочку с водой.

Внутри он увидел Энгеля – если это действительно был хозяин конюшни, – повешенного на веревке, привязанной к балке перекрытия. Конюх был голым, а его лицо смотрело в сторону. Почерневшие пальцы левой руки были зажаты между веревкой и горлом. Ноги ниже колена опухли и приобрели цвет маринованной свеклы. Видимо, его повесили вчера вечером, а может, и раньше. В конюшне было тихо, а беглый осмотр показал, что все лошади исчезли. Причин тут могло быть несколько, но иоаннита они не интересовали. Его волновало отсутствие Грегуара и Юсти: для этого имелось гораздо больше возможных объяснений, причем в большинстве своем мрачных.

Рыцарь смешал в ведре мякину, толченый ячмень и бобы и отнес все это во двор Клементине. Паскаль и Флер наблюдали, как животное ест. Вернувшись в конюшню, Матиас нашел парусину, которой накрывают повозку, и расстелил ее под Энгелем. Потом он перерезал веревку, и застывшее тело опустилось на ткань, не испачкав ничего вокруг. Тангейзер завернул труп, вынес его на улицу и выбросил чуть дальше, за кучей мусора. Когда он возвращался с парусиной под мышкой, девочки ничего не спросили. Несмотря на мякину, которую иоаннит добавил в ведро, чтобы кобыла ела как можно дольше, ломовая лошадь быстро разделалась с ячменем и бобами. Матиас отвел ее к кристаллам соли, которые она стала лизать. Сестры продолжили с любопытством наблюдать за ней, показывая друг другу на забавные ужимки животного.

Тангейзера тронули их улыбки, эти неожиданные проявления чувств. Ему не хотелось вспоминать ужасы, которые девочкам пришлось увидеть и ответственность за которые лежала на нем. Не следовало позволять Паскаль убивать актеров. Госпитальер удивлялся, почему эта очевидная мысль вовремя не пришла ему в голову. Похоже, он совсем перестал соображать. Теперь рыцарь попытался использовать логику и составить план действий, но любой план предполагал некий результат, желаемый и достижимый, – а сформулировать, чего он хочет, мужчина не мог. Ясно было лишь одно: все, что он делал с момента прибытия в Париж, было неправильным, все его решения оказались ошибочными. У иоаннита возникло ощущение, что он стоит на краю вселенной и ему некуда идти, кроме как за этот край.

Тангейзер сел на скамью и обхватил голову руками с видом человека, пришедшего к концу пути, который он считал бесконечным. Ему пришлось сесть, иначе он бы просто рухнул на колени, придавленный неизмеримой тяжестью своего отчаяния. Ему уже приходилось оплакивать тех, кого он любил. Многих. Это чувство было более сильным, чем скорбь, отчаяние или чувство вины. В перегонном кубе его души бурлили другие, еще более горькие элементы. А дистиллят отравлял его. Матиас сжал голову, словно хотел выдавить из нее этот яд, как сок из граната. Волосы его были покрыты липкой коркой, которая таяла под его пальцами, по шее потекла струйка жидкости. Он содрогнулся от отвращения. Кровавый человек в кровавом городе этого кровавого мира. Госпитальер задрожал, как в лихорадке. Он ждал, когда пройдет этот приступ – если вообще пройдет.

Сестры подошли к скамье и сели рядом: Паскаль слева, Флер справа. Тангейзер не смотрел на них. Девочки осиротели и были выброшены из привычной жизни. Им пришлось видеть и слышать то, что должны видеть и слышать только проклятые Богом. Они сидели молча, сложив руки на коленях. А потом заплакали – одновременно. Обе плакали тихо, с достоинством, словно не хотели беспокоить Матиаса, – им просто нужно было быть рядом с ним.

Рыцарь жаждал одиночества. Забота о сестрах не входила в его планы. Их тихие слезы жгли его сердце. Он хотел, чтобы душа Карлы заполнила его разум и сердце, хотел увидеть ее лицо, услышать ее голос – в отличие от него она знала бы, как утешить девочек. В этом он не сомневался. Горе бурлило внутри, опускаясь в пустоту его души, словно задремавший зверь, который в любую минуту может проснуться, и Тангейзеру стало страшно. Больше всего он боялся, что эта бойня на его совести. Хуже того – что на его совести убийство Карлы и их ребенка.

Ему хотелось рассказать все девочкам, исповедаться перед ними, но госпитальер сдерживал себя. Если он поддастся слабости, значит, он действительно слаб. Это подорвет веру сестер, в которой они так нуждались. Очень хрупкую, но единственную их опору.

В конце концов Матиас заставил себя говорить – неважно, о чем:

– В пустыне…

Произнеся эти два слова, он снова умолк. Но почувствовав, что девочки подняли головы и смотрят на него, он начал опять:

– В пустыне, к юго-западу от Атласских гор, есть безлюдная местность, которую местные племена называют «мур-н-акуш», или Земля Бога. Я путешествовал по ней с племенем, которое пребывает в вечном движении – люди рождаются и сосут материнскую грудь на ходу, умирают и уходят в землю тоже на ходу… На ходу живут, любят и пишут песни. Так было и так будет на протяжении многих поколений, которым нет числа. Они совершают нескончаемые варианты удивительных путешествий по тем же древним, но невидимым маршрутам, и, завершив одну огромную дугу по поверхности земли, тут же поворачивают назад и начинают следующую.

Грязными руками Матиас начертил в воздухе фигуру, напоминающую восьмерку.

– На своем языке они называют себя «свободными и гордыми людьми», – добавил он.

Сестры смотрели и слушали, смахнув слезы со щек.

– Они всегда существовали как племя или клан и всегда будут так существовать, совершая один и тот же путь, начало которого теряется в глубине веков, а место назначения недостижимо, – продолжил иоаннит. – Каждую ночь они разбивают новый лагерь под новым узором из звезд, а каждое утро выбирают новое направление. Маршруты, которыми они следуют, могут быть очень древними, но пустыня находится в вечном движении и постоянно меняется, и нога местного жителя не ступает дважды на одну и ту же дорогу. В каком-то смысле эти скитальцы всегда дома, потому что не покидают места, где родились. Но, с другой стороны, они всегда пребывают в месте, где еще никто не был.

Сестры задумались над услышанным, и каждая на несколько секунд погрузилась в свои мысли.

– Они были добры к вам, эти свободные и гордые люди? – спросила Флер.

– Очень добры, – ответил Тангейзер. – Без них я бы не выжил.

– А вы нашли Бога в Земле Бога?

– Я всегда нахожу Бога в дикой природе. Как все настоящие мужчины. И девушки.

– Я бы хотела побывать в пустыне, – вздохнула старшая Малан.

– Мы и так в дикой пустыне, – возразила Паскаль. – И Бога тут нет. Только дьявол.

– Значит, будем плясать под музыку дьявола, – сказал Матиас.

– Я бы плясала с вами, если вы разрешите.

Рыцарь почесал подмышку.

– Зачем вы нам рассказали о пустыне? – спросила Флер.

Тангейзер чувствовал на себе внимательные взгляды слушательниц, но не ответил – он не знал ответа на этот вопрос.

– Наверное, вы считаете, что мы должны все время двигаться, как кочевники? – предположила старшая из сестер.

– Нужно найти безопасное место, – согласился иоаннит.

– Разве здесь опасно? – удивилась Паскаль. – Клементине нравится.

– Рано или поздно милиция или стражники толкнут эту калитку, – Матиас кивком указал на улицу. – Обнаружив, что она заперта, они захотят узнать, кто прячется внутри. Не получив ответа, они выбьют калитку, чтобы проверить.

– Они вас послушают, – сказала Паскаль.

– Я не могу здесь оставаться. Мой сын на том берегу реки, в Вилле. Он серьезно ранен, а я не знаю ни кто это сделал, ни почему.

– Тогда идем к нему, – предложила Флер.

– Белые повязки у вас на рукавах обманут лишь тех, кто сам хочет обманываться. На улицах нет девушек-католичек. Если вы не дома, значит, вы не те, за кого себя выдаете.

– Вчера мы были просто девушками, которые носят воду, – сказала Паскаль. – Почему сегодня мы стали такими важными персонами?

– С тех пор мы подружились, – ответил Тангейзер. – Вот почему.

– Я имею в виду, для милиции?

– Для них вы не важны.

– Тогда почему они хотят нас убить?

– У них грандиозный план очищения мира, согласно которому вы должны умереть.

– Но они даже не знают о нашем существовании.

– Подобные загадки ставили в тупик более искусных философов, чем мы. Наша задача – выжить и, если хватит сил, начать жизнь заново.

– Вы сказали «безопасное место». Это значит, такое место, где нас можно оставить, так? – продолжила расспрашивать его Паскаль. – Несмотря на то, что мы друзья?

Госпитальер встал, подошел к бочке с водой, набрал ведро, нагнулся и вылил теплую воду себе на голову. Потом он соскреб засохшую кровь с волос, потер лицо и вылил на себя еще одно ведро воды. Ему хотелось принять ванну. Наконец он выпрямился.

– Вы правда хотите нас оставить? – спросила Флер.

– Городом больше не правит ни король со своими слугами, ни церковь, ни закон, религиозный или светский, ни даже милиция, стража или другие банды, которые точат свои ножи, – объяснил Матиас. – Городом правит безумие. Кровавая лихорадка во всех ее проявлениях: замешенная на крови, пропитавшая кровь, вызывавшая жажду крови.

Он посмотрел на Паскаль:

– Разве мы с тобой не заразились этим безумием?

Девушка не отвела взгляда.

– Тем больше причин не бросать нас, – заявила она.

Тангейзер тяжело вздохнул. С мальчиками ему было гораздо проще.

– Если даже у властей есть воля положить конец безумию, в чем я сомневаюсь, сделать этого они не могут, – стал он объяснять своим спутницам. – Убийцы не остановятся, пока у них не закончатся силы – или жертвы. С каждым часом эпидемия будет охватывать все больше людей. Многие – большинство населения города – не поддадутся безумию, но ничего не скажут и тем более не сделают. Они будут шептаться за запертыми дверьми, боясь открыть их таким, как вы, или любому незнакомцу. Они не выйдут за границы той роли, которая им предназначена. Но меньшинства, охваченного безумием, хватит для того, чтобы утолить дьявольскую жажду. Беда в том, что в городе таких размеров на это может потребоваться несколько дней.

– Мы с вами, – сказала Флер. – Мы хотим остаться с вами.

– Мы вас любим, – подхватила Паскаль. – А вы нас?

Их отчаяние потрясло Матиаса, и он отвернулся.

Потребовалась всего секунда, чтобы найти правильный ответ.

Иоаннит вновь повернулся к девочкам и раскрыл объятия. Сестры бросились к нему и обняли за талию. Он положил руки им на плечи, и они уткнулись в него лицом и заплакали, уже не сдерживаясь. Тангейзер похлопал каждую из сестер по спине, от чего они зарыдали еще громче. Тогда он стал гладить их – так, как гладил бы лошадь, успокаивая животное.

– Мы не всегда ценим любовь, – снова заговорил рыцарь, чувствуя, что это не самые удачные слова. – Но ваша любовь дороже рубинов. Что бы ни случилось, я всегда буду вас любить.

Он почувствовал, что Паскаль и Флер приободрились, и дал им немного отдышаться.

– Мы найдем подходящее время и место, чтобы пролить наши слезы, – пообещал он девочкам. – А пока нужно улыбнуться и запереть их в своих сердцах. Я должен помочь вам, а вы поможете мне. Если у меня и есть союзники в вашем городе, в чем я не уверен, то они находятся на противоположном берегу реки, а сегодня это очень далеко. Мосты охраняются ополченцами, которые, словно хищники, чуют дичь – то есть вас. Но ворота Сен-Жак рядом, а за городскими стенами в любом случае безопаснее, чем внутри. Кажется, к западу от нас, совсем рядом, есть аббатство?

– Сен-Жермен-де-Пре, – сказала Паскаль. – Это бенедектинцы.

– Я знаком с этим орденом. Они сдержат данное мне слово. Если вас будут расспрашивать, отвечайте, что я случайно нашел вас в конюшне. Вы убежали от грабителей, чтобы защитить свою честь. Придумайте себе прошлое. Придумайте имена. То, что произошло у вас в доме, обязательно обнаружат, причем скоро. Милиция – это не регулярные войска, и они не привыкли рисковать жизнью. Если их убивают, то редко. Два или три мертвых ополченца не привлекут особого внимания – в отличие от девятнадцати трупов в доме вашего отца. Никто не должен знать, что вы дочери Даниеля Малана.

Девочки переглянулись.

– И лучше нам делать вид, что мы не сестры, – сказала Флер.

– Очень хорошо, – кивнул Тангейзер.

– А как мы пройдем через ворота? – поинтересовалась Паскаль.

– С помощью лжи и золота.

– Мы вас еще увидим? – спросила старшая сестра.

Матиас подумал о Тампле: Enclos, огромная белая башня, безопасность в которой гарантирована его братьями по ордену и над которой не имеет власти никто, кроме короля. Неужели до нее всего две мили? Не самое приятное путешествие, даже в одиночку. А с девочками он не отважится даже сунуться на эти улицы. Правда, у этого лабиринта есть преимущество: всегда можно выбрать другой путь к цели. Но остров Сите – не лестница в доме печатника. Это яма с разъяренными псами, которые ни за что не отдадут добытое мясо. Там убивают без всякой причины. Матиас сам так поступал. Неверное слово, взгляд, выражение лица или жест в любой момент могут спровоцировать вспышку безумия, и его юные спутницы будут мертвы.

– Вести вас через мосты слишком опасно, – вздохнул госпитальер.

– Вы уже это объяснили, – напомнила Паскаль.

– Даже если мы больше не увидимся, мы все равно будем вас любить, – пообещала Флер.

Ее тихий голос, шедший, казалось, из самого сердца, уничтожил остатки гордости Тангейзера. Но безумию плевать на гордость, а гордость плохой советчик здравому смыслу.

– Когда Орланду окрепнет, я перевезу его в аббатство. И мы снова будем вместе, – заверил иоаннит сестер.

Этот расплывчатый план не вызвал у девочек особой радости, но возразить им было нечего. Прежде чем они успели что-нибудь придумать, их покровитель пошел к Клементине и принялся подтягивать подпругу.

– Вы обещали показать мне несколько полезных приемов. – Паскаль протянула ему короткий парадный кинжал, снятый с убитого капитана. – В мастерской я привыкла работать с инструментами. Папа говорил, что я ловкая, как Аполлон.

Матиас подумал, что девочке нужна не столько наука, сколько чувство общности, и не смог отказать в такой малости. Он прижал лезвие плашмя к своему предплечью и начал объяснять:

– Тело – это карта смерти, но большую часть территории занимает каменистая почва. Убить человека сложно, а убить быстро – еще сложнее. Нужно знать ориентиры.

– Кости, – догадалась Паскаль.

– Не только. Я покажу тебе два удара, простых. Но оба наносятся с близкого расстояния и требуют хладнокровия, которого, впрочем, тебе не занимать. Смотри. Вот здесь, с внутренней стороны бедра, проходит артерия толщиной с палец. Если ее перерезать, мужчина умрет от кровопотери раньше, чем поймет, что не лишился своих причиндалов, – это его беспокоит больше всего. Главное – скорость, в обоих направлениях. Спрячь лезвие за предплечьем, вот так. Ты должна приблизиться, произнося что-нибудь жалостливое – мольбу о пощаде, просьбу о помощи, просто его имя. Даже самый жестокий человек на секунду задумается, и в эту секунду ты его убьешь. Наклонись и бодни его головой в живот, чтобы он ничего не видел, а затем сделай глубокий, сильный надрез ниже паха, вот здесь. Как будто ты режешь головку зачерствевшего сыра. А потом сразу отпрянь и беги. Пусть истекает кровью – преследовать тебя он все равно не сможет.

– Не сомневаться, – пробормотала младшая Малан. – Не медлить.

– Превосходно. Теперь второй удар. Ведешь себя точно так же – беззащитная девочка, просящая помощи. Если противник не очень высокий, бросайся ему на грудь, протянув ладонь, словно хочешь его погладить – левой рукой можешь даже на самом деле погладить его по щеке. А правой рукой – лезвие должно быть точно так же прижато к предплечью – бьешь в основание шеи за ключицами, как с Жаном. Понимаешь?

Паскаль кивнула. Глаза ее блестели.

– Да, понимаю, – ответила девушка.

– Потом точно так же вырывайся и беги. Ты должна быть хитрой и быстрой. Как лиса. Бегство – лучшая защита. Нельзя, чтобы тебя ранили. Принимай решения каждую секунду. Это самое главное. Решительность важнее того, что ты собираешься делать. Если ты тверда, значит, сможешь, а если нет, остается только умереть. Но выбирать драку можно только в самой отчаянной ситуации. Я никогда не рискую без необходимости.

– Но вы только что убили семнадцать вооруженных мужчин, – напомнила ему Паскаль.

Тангейзер отметил, как педантично она исключила из общего числа Жана и Эберта.

– Вдвое меньшее количество гусей доставили бы больше хлопот, – пожал он плечами. – Мне абсолютно ничего не угрожало. И если ты помнишь, я собирался бежать по крышам, а не драться.

– Но вы не испугались. Разве можно не бояться?

– Я боялся. Страх – естественное чувство, подобное голоду, а не что-то разумное, как ошибочно считают многие. Понимая это, боец может обуздать страх, и это огромная сила. Страх заставляет наш разум работать яснее и быстрее, движения становятся стремительнее, силы удваиваются, появляется дерзость и отвага – еще один элемент того же самого естественного круга. Если рассматривать страх и отвагу как противоположности, то превращение одного в другое кажется каким-то колдовством. Но если они неразделимы, как удача или неудача на колесе судьбы, нужно лишь научиться вращать это колесо.

– Понятно. Понятно. – Паскаль смотрела на него, вытаращив глаза. – Но как вы поворачиваете это колесо?

– Почему люди радуются, скажем, когда скачут галопом или ныряют на большую глубину?

– Это страшно.

– Для многих это настоящий ужас, и они падают с седла или тонут.

Младшая Малан задумалась:

– Значит, вы находите радость в ужасе.

– Нет, немного не так. У ужаса нет противоположности, разве что смерть.

– То есть ужаса на колесе нет?

– Ужас охотится в одиночку и проглатывает тебя. Только позволь его челюстям сомкнуться, и они уже не отпустят до самого конца, пока кто-то из вас не исчезнет: или ужас, или ты. Но если не зевать, можно вскочить ему на спину.

– Я умею действовать быстро.

– Оседлай эту волчицу, и ужасом станешь ты сама.

– Волка я вижу, но как вы определили, что это волчица?

Госпитальер рассмеялся. И зачем он рассказывает такие вещи ребенку?

– Вы смеетесь надо мной? – обиделась младшая сестра.

– Ты умная девочка, признаю. А что до ответа на твой вопрос, то это просто фантазия. Когда я придаю бесплотной силе материальную форму, мне легче ее понять.

– Да, – сказала Паскаль. – Да.

Она потянулась за кинжалом, и Матиас отдал ей клинок.

– Можно я попробую? – попросила девушка. – Всего один раз?

– Сначала убери кинжал в ножны.

– Но тогда это будет понарошку.

– Я так и хочу.

– Я вас не пораню.

– Хорошо, но тогда делай все медленно. Очень медленно.

Тангейзер сжал зубы. Движения Паскаль были стремительными и точными. Ему понадобилось все его самообладание, чтобы не отпрянуть, когда кинжал оказался у него в паху. Он одобрительно кивнул и увидел, что за спиной девочки в окошечке калитки показалась голова Юсти.

– Можно еще раз? – умоляюще посмотрела на него младшая Малан.

– Позже.

– Тангейзер? Вы здесь, сударь?

Открывая калитку, мальтийский рыцарь услышал, как парень бормочет что-то о мышах. Затем Юсти отступил в сторону и пропустил во двор близняшек сутенера Тибо. Девочки крепко держались за руки. За ними вошел сам юный поляк, один. Матиас окинул взглядом улицу – Грегуара нигде не было видно – и запер калитку.

Юсти завороженно уставился на Флер. Даже самый гениальный художник не смог бы так мастерски изобразить действие стрелы купидона, да, вероятно, он не стал бы и пытаться это сделать. Юноша стоял, раскрыв от изумления рот и ничего не соображая, словно молодой баран. Тангейзер внимательно посмотрел на Флер. Она была очень мила, хотя в таких делах вклад внешней красоты непредсказуем. У Ампаро, например, на лице была страшная вмятина. Растрепанный и заплаканный вид старшей Малан мог только усилить ее очарование. По ответному взгляду девушки, направленному на гугенота, госпитальер понял, что ее пронзила та же стрела.

– Флер, Паскаль, это мой верный друг Юсти, – представил он девушкам своего подопечного. – Он поляк, благородного происхождения, и недавно – к сожалению – стал наследником всех семейных владений на его славной родине. Он храбр, но не безрассуден и не настаивает на формальностях, которые ему полагаются по праву. Правда, Юсти?

Юноша наконец вышел из оцепенения и поклонился каждой из сестер.

– Это честь для меня, – пробормотал он.

– А он всегда путешествует с проститутками? – поинтересовалась Паскаль.

– Я наткнулся на них в Отель-Дье, – стал оправдываться гугенот, повернувшись к рыцарю. – Я думал, вы захотите им помочь.

Тангейзер посмотрел на близняшек. Их переплетенные пальцы были покрыты коркой из засохшей крови. Да и все руки тоже, до самых локтей. Белила, уголь и свекольный сок, которыми были раскрашены лица девочек, расплылись в гротескные маски. Соломенные сандалии у них на ногах тоже были облеплены загустевшей кровью, так что ноги казались в два раза больше. Они смотрели в землю, и вид у них был такой несчастный, что разрывалось сердце. Иоаннит накормил их супом, убил их покровителя, а потом благополучно о них забыл. Сестры увеличивали его бремя – но только в смысле количества, а не качества.

– Молодец, Юсти, – похвалил рыцарь мальчика. – Они знают, что Тибо мертв?

– Когда я их увидел, они пытались оттащить его тело в больницу.

Матиас вспомнил, в каком состоянии он оставил труп сутенера.

– Ты знаешь, как их зовут?

– Они со мной не разговаривали, и друг с другом тоже. Я называю их Маленькими Мышками, и, похоже, это их не обижает.

Тангейзеру это прозвище показалось слишком изысканным, но спорить ему не хотелось. Он посмотрел на старшую пару сестер:

– Приведите Мышек в приемлемый для монастыря вид и будьте с ними поласковей. – Увидев, как вспыхнула Паскаль, он прибавил: – Никаких оскорблений я не потерплю.

После этого госпитальер позвал Юсти, и они осмотрели двухколесную повозку, опиравшуюся на собственные оглобли в дальнем конце двора. Спереди борт отсутствовал, и там мог сидеть или стоять кучер. Задний борт оказался откидным. Вид у повозки был потрепанный, но колеса оказались крепкими, со смазанными осями.

– Что с Грегуаром? Он жив? – спросил Матиас, когда они занимались повозкой.

– Да. Простите, я должен был сразу сказать, – покраснел гугенот. – Он жив, и Люцифер тоже.

– Где он?

– Пошел за двумя мужчинами, но я не знаю куда. Люцифер увязался за ним. – Похоже, этот факт Юсти немного расстроил. – Мы решили, что мне нужно вернуться и найти вас, а потом я наткнулся на Мышек около больницы…

Рыцарь повел его в кладовку с упряжью.

– Кто эти мужчины, за которыми пошел Грегуар? – задал он следующий вопрос.

– Грегуара трудно понять, но мне кажется, одного он называл «Малыш Кристьен». И строил рожи, изображая обезьяну, – вы должны знать, кого он имел в виду.

– Да, знаю. А второй?

– Он ехал верхом на красивой лошади, гнедой, с белыми носочками на всех четырех ногах. Он был во всем черном, а на груди – золотая цепь. Старше вас, гораздо старше, но моложе служителя.

– Служителя из коллежа? Сморщенного червяка в парике?

– Да, того самого.

– Значит, ты видел трех человек: Малыша Кристьена, служителя и дворянина.

– Да.

Золотая цепь указывала на члена какого-то рыцарского ордена.

– Ты можешь описать звенья этой золотой цепи и медальон?

– Нет, я не рассмотрел. – Юсти досадливо поморщился. – Мы не хотели подходить слишком близко…

– Правильно. Вот, держи.

Из груды амуниции Тангейзер выбрал нагрудник с постромками и сунул его в руки подростка. Они вернулись во двор и принялись впрягать Клементину в повозку.

– Вернись к тому моменту, как я оставил вас на улице. Расскажи подробно, – попросил Матиас.

– Сначала мы кидались навозом… нет, сначала вы убили двух человек у костра и затащили их в дом, а потом мы кидали навоз в других людей, молодых, почти мальчишек, но у них были ножи и топоры. Они гнались за нами по переулкам, но Грегуар знает дыру в туннель под церковью, куда складывают кости и где живут сумасшедшие. От запаха меня затошнило, а после солнца там было очень темно, и я, признаюсь, испугался, но…

– Почему вы кидали навоз в мальчишек с ножами?

– Люцифер стал на них лаять, а я сказал: «Они пойдут за Тангейзером в мастерскую!», и тогда Грегуар схватил навоз. Он привык, но вы знаете, конским навозом довольно удобно кидаться, удобнее, чем другим.

Юсти с серьезным видом кивнул, словно убеждая Тангейзера в своей правоте.

Иоаннит не стал ругать их за безрассудство.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся он. – А вы храбрецы. Продолжай.

– Ну, сумасшедшие очень разозлились, когда мы бежали мимо них, потому что мы наступали на их тюфяки и опрокидывали кувшины с вином. В туннеле много всякого хлама. Они кричали на нас, их собаки лаяли и Люцифер тоже… Там были женщины, некоторые голые, и мужчины тоже, и вообще это было похоже на ад, но мы не останавливались – Грегуар схватил меня за руку и тащил за собой, – пока не добежали до каких-то ступенек. Я слышал, как позади нас кричали мальчишки, наверное, дрались с сумасшедшими и их собаками, но я не оглядывался. Мы поднялись по ступенькам и оказались на кладбище за церковью. Грегуар перебросил Люцифера через ограду – думаю, псу это не понравилось, – а потом мы перелезли сами. Мы не видели, чтобы мальчишки поднимались по ступенькам, но все равно побежали в переулки. Я заблудился, а Грегуар – нет.

Юсти умолк и тяжело вздохнул.

– Можно мне воды? – попросил он.

Тангейзер затянул пряжку на упряжи и зачерпнул ковшом воду из бочки. Юноша стал пить.

– Что было дальше? – поторопил его рыцарь.

– Мы сделали большой круг, потому что хотели вернуться к Клементине, но когда проходили мимо повешенного, возле моста, Грегуар увидел Малыша Кристьена, и мы решили понаблюдать за ним. По правде говоря, мы остановились посмотреть на красивую гнедую лошадь, а Кристьен вышел из коллежа вместе со служителем, и важный дворянин стал о чем-то расспрашивать их обоих. Потом служитель вернулся в коллеж, а те двое пошли через мост в Сите, а мы – за ними.

– Зачем?

– Грегуар сказал, что вы бы так поступили. Ну, то есть если бы не убили их. Вы же сами сказали нам собирать сведения.

– Они не заметили, что вы за ними следите?

Юсти покачал головой:

– На острове еще не успокоилось. Там везде мальчишки, им нравится суматоха, – сказал он и с осуждением прибавил: – Но у всех у них был нож или по крайней мере палка.

– Вы прекрасно обошлись без того и другого. Продолжай.

– Кажется, Грегуар называл фамилию Ле Телье.

– Капитан шотландской гвардии? Это Доминик – ты его должен помнить.

– Конечно, помню. Но его там не было. Я уверен.

– Доминик заодно с Малышом Кристьеном, – сказал Тангейзер.

– Думаю, именно это Грегуар и пытался мне объяснить. – Поляк пожал плечами. – Мы шли за ними до собора, где они повернули к мосту, который мы проходили сегодня утром, в Вилль. Там мы решили, что я пойду искать вас, чтобы вы не волновались, и Грегуар рассказал мне дорогу сюда. От собора прямо на холм, и…

– Что Грегуар собирался делать, когда закончит следить за ними?

– Он сказал, что вы вернетесь в церковь Сен-Сесиль и поэтому он будет ждать вас в особняке д’Обре.

– Не самое веселое место. Почему?

– Там больше некого убивать и нечего взять, так что никто туда не сунется.

– Вы, парни, скоро станете хитрее своего хозяина.

Матиас пристегнул последние постромки к ваге и отошел. Он оставил на Клементине седло, поскольку собирался пожертвовать повозку и упряжь аббатству. А если добавить несколько золотых монет, бенедектинцы будут каждую неделю молиться за его душу.

– Надеюсь, вы не думаете, что мы поедем в этой телеге для навоза? – сказала Паскаль.

Стоящие рядом с ней умытые Мышки выглядели еще моложе, а шрамы в их душах стали еще виднее. Они по-прежнему держались за руки и не поднимали глаз. Иоаннит сдержанно улыбнулся младшей Малан:

– Повозку использовали для фуража, и она чище, чем большинство тюфяков в этом городе. Все поедут внутри. Если ты такая брезгливая, возьми в кладовке одеяла и постели на пол, только быстро. И найди какие-нибудь перчатки, чтобы спрятать чернильные пятна. Флер, ты не наполнишь мех водой? Юсти, посмотри, что еще нам может пригодиться.

– Можно я тоже возьму нож? – спросил гугенот, с завистью разглядывая кинжал Паскаль.

– В аббатстве нож тебе не понадобится. И тебе тоже, – Матиас повернулся к своей воинственной ученице. – Спрячь кинжал в сумку.

– Вы хотите оставить меня с этими девочками? – Юсти не знал, радоваться ему или огорчаться. Он украдкой взглянул на Флер.

– Им нужен отважный мужчина, который мог бы их защитить.

Смех Паскаль нельзя было назвать добрым.

– Вы нашли свою жену? – спросила вдруг старшая Малан.

Тангейзер растерялся.

– Карлу? – переспросил он.

– Вы говорили, что проделали весь этот путь, чтобы найти ее, а мы даже не спросили. Наверное, вы считаете нас бессердечными и невнимательными, – Флер опустила голову.

– Глупости, – отрезал госпитальер. – Мы все были слишком заняты.

– Так вы нашли ее? – повторила девушка.

Тангейзер не был готов к проявлению сочувствия. Да и хватит с девочек печальных известий. Он посмотрел на молчащего Юсти.

– Да, – ответил он. – Карла на другом берегу реки. В Вилле.

После этого он принялся складывать свое оружие в повозку. Дети смотрели на него, но не трогались с места – это было похоже на молчаливый мятеж.

– Делайте, что вам говорят, – велел Матиас. – Пора ехать.

Глава 16

Бернар Гарнье

План Тангейзера прожил только до ворот Сен-Жак, где около караульного помещения собралась толпа беженцев, человек около тридцати. Позади решетки слонялись солдаты, почти неразличимые в полумраке, и стена тьмы за ними означала, что створки гигантских ворот закрыты. Беженцы переговаривались приглушенным шепотом, а их дети плакали, страдая от полуденной жары. Матиасу они напоминали слепых муравьев, спасающихся из разрушенного сапогом муравейника. По спине у него побежали мурашки: от осознания, что он сам – один из таких муравьев.

Госпитальер стоял у переднего края повозки, держа в руках вожжи. Сверху он накинул парусину, которая скрыла детей, хотя с близкого расстояния их выдавало покачивание голов.

Боковая дверь караульного помещения открылась, и на пороге показался командир стражников. Такого мундира рыцарь еще не видел – за охрану городских стен отвечали подразделения, подчинявшиеся губернатору Монморанси. Голоса стихли. Тон офицера явно свидетельствовал, что подобное объявление ему приходилось делать уже не в первый раз.

– В преддверии неминуемого наступления армии или нескольких армий гугенотов ворота Сен-Жак были закрыты и заперты, – произнес он монотонным голосом. – Все ворота Парижа, северные и южные, закрыты и заперты. Ключи от всех городских ворот находятся в Отель-де-Виль. Другими словами, ворота заперты, и никто здесь не может их открыть. Я сам не могу покинуть город. Мои люди не могут покинуть город. Вы не можете покинуть город – и все остальные тоже, независимо от должности или знатности. Город закрыт.

Толпа издала стон отчаяния, но спорить никто не стал.

– Если хотите, обратитесь с петицией в Отель-де-Виль, чтобы они выдали ключи, но, уверяю вас, это бесполезно. А пока отойдите от ворот, которые должны быть свободны для военных целей. Если вы немедленно не подчинитесь, я буду вынужден приказать своим людям, чтобы они применили силу. Надеюсь, я ясно выразился. Боже, благослови короля!

Иоаннит стал разворачивать Клементину.

– Это значит, что мы не едем в Сен-Жермен, – объяснил Юсти девушкам.

– Мы не слепые и не глухие, – огрызнулась Паскаль.

Офицер пробился сквозь толпу, не обращая внимания на вопросы, и отсалютовал Матиасу.

– Мне жаль разочаровывать мальтийского рыцаря, сударь. – Он посмотрел на сапоги Тангейзера, а потом заглянул под парусину. – Я бы вас с радостью пропустил – и всех этих несчастных людей тоже, – но теперь Париж превратился в тюрьму.

– Я не знаю города, и мне нужно отвезти этих сирот в безопасное место, – ответил ему рыцарь.

– Утром аббатство Сент-Женевьев принимало людей – вон там видна башня Кловис, – но мне сообщили, что ополченцы, эти свиньи, блокировали его, – рассказал стражник. – Не знаю, можно ли считать церкви убежищем и будет ли уважаться их статус. Может, отвезете их в Тампль? Вас там, вне всякого сомнения, примут. Если только он тоже не окружен.

– Приятно встретить благородного человека, – отозвался Тангейзер. – Вы дали ценный совет. Спасибо.

Но прежде чем он успел удалиться, офицер обнаружил истинную причину своего интереса к нему.

– Вы сражались во время великой осады? – спросил командир стражников.

– Да.

– Я восхищен, сударь. Там действительно было так ужасно, как рассказывают?

– Хуже. Но не так ужасно, как здесь.

– Я понимаю, о чем вы. Я сражался с гугенотами при Жарнаке и под Таванном, но то была война. Мы исполняли свой долг, а долг делает смерть достойной.

– Смерть всегда достойна. Это единственное, на что нам остается надеяться.

– А также на спасение души, которое дарует Христос.

Матиас перекрестился:

– Будем надеяться. Dominus vobiscum[25].

С этими словами госпитальер направил повозку вниз по склону холма.

– Паскаль, – сказал он. – Ты знаешь площадь Мобер?

– Конечно.

– Мы с Клементиной ждем твоих указаний.

С Рю-Сен-Жак они свернули на восток, в квартал коллежей и аббатств. Архитектура улучшилась, повсюду виднелись красивые сады. Но у мальтийского рыцаря не было желания любоваться красотами города.

Пока они ехали, Юсти взял на себя роль покровителя и пытался развлекать девочек разными историями, но острый язычок Паскаль каждый раз заставлял его умолкнуть. Под парусиной то и дело вспыхивали ссоры, но Тангейзер не вмешивался – пусть дети хоть как-то отвлекутся.

Его разум наконец оправился от шока, вызванного картиной, увиденной в особняке д’Обре, и теперь ему не терпелось разрешить загадки, снова не дававшие ему покоя. Он хотел добраться до мерзкого старого служителя, но сначала нужно было освободиться от неудобного живого груза. Тангейзер задумался о совете офицера, говорившего об аббатстве в Латинском квартале. Однако если снова придется противостоять милиции, лучше делать это на мосту, а детей укрыть в Вилле, ближе к Орланду, там, где должны найтись окончательные ответы на все вопросы.

Они проехали аббатство Сент-Женевьев, ворота которого действительно охранял вооруженный отряд милиции. Матиас мог без труда рассеять их, но тогда о местонахождении детей станет известно другим ополченцам. Кроме того, если устроить бойню на пороге монастыря, монахи вряд ли согласятся их принять.

Их повозка поднялась по крутому склону холма. В этом квартале свидетельства резни были не такими ужасающими, а по мере того, как Матиас со спутниками проезжали разные коллежи Сорбонны, улицы наполнялись студентами, пьющими вино и лапающими шлюх. Запах горелого мяса нисколько не мешал их веселью. Чем ближе иоаннит и его спутники подъезжали к площади Мобер, тем сильнее становился этот запах. Здесь был центр веселья, обслуживаемый разносчиками еды, поварами и уличными артистами, которые переместились сюда с Паперти. Воздух был пропитан отвратительным, удушающим зловонием. На площади стояли виселицы, и их смазанные жиром веревки поскрипывали под весом шести свежих трупов. Рядом из потухшего костра поднимался железный столб с цепями, поддерживающими обугленные останки казненной жертвы.

На северной стороне площади Тангейзер увидел то, за чем он сюда пришел.

– Отгадайте загадку, – обратился он к скрытым парусиной пассажирам. – Утка крякает, собака лает, а какие звуки издают кролики?

Дети посовещались, но так и не нашли правильного ответа.

– Вот именно, – сказал Тангейзер. – Я хочу, чтобы вы вели себя, как клетка с кроликами.

В тени своей деревянной будки за столом с остатками обеда сидели пятеро сержантов. Они прикладывались к большой оплетенной бутыли с красным вином, и Фроже, по всей видимости, уже успел изрядно напиться. Он дремал, поставив локти на стол и склонив голову на грудь.

Матиас остановился на некотором расстоянии от будки. Косоглазый сержант заметил его, толкнул локтем спящего товарища и что-то сказал.

– Простите, что я не кролик, – прошептал Юсти, когда госпитальер спрыгнул с повозки, – но его зовут Фроже.

Кивнув в знак благодарности, рыцарь стал ждать приближения сержанта. Тот подошел, потер пятно на своей рубахе и изобразил радостную улыбку.

– Фроже, рад видеть тебя сытым и отдохнувшим, – поприветствовал его иоаннит.

Сержант поклонился:

– Так я смогу лучше исполнять свои обязанности, ваша светлость. А они, как вам известно, многочисленны и серьезны.

– Я бы и сам с удовольствием вздремнул, но вернулся, чтобы отдать тебе лук.

Брови Фроже удивленно поползли вверх, а затем его лоб прорезала морщина.

– Я не потребую деньги назад, – успокоил его Тангейзер. – Это великолепное оружие, но для нас обоих будет лучше, если меня с ним не увидят. Ты найдешь его в повозке завернутым в одеяло, только доставай незаметно. Похоже, твои парни держат тут все под контролем. Проводи меня до Малого Шатле. По дороге я задам тебе пару вопросов.

Затем Матиас повел лошадь с повозкой в сторону шпиля Нотр-Дам и реки. Фроже пожевал губу, а потом махнул сидевшим за столом товарищам и поспешил за ним.

– У его светлости появились новые компаньоны, – заметил сержант.

– Это не должно тебя беспокоить. Другое дело – четыре недостающие стрелы.

Фроже задумался, и лицо его стало белым, словно сыр.

– Четыре?

– Я отломил концы с оперением и сжег, так что их происхождение не смогут отследить.

– Кто будет выяснять происхождение четырех стрел среди этой кровавой бани?

– Все дело в том, где их найдут. События потребуют расследования, так что подумай: может, стоит потерять весь колчан. Сам говорил: неразбериха, гугеноты, воры…

– События?

– Чем меньше ты знаешь, тем убедительнее изобразишь удивление, а еще лучше, потрясение, когда по роду службы тебе сообщат подробности.

– А мне сообщат подробности, ваша светлость? Даже в такой день?

– Вне всякого сомнения. Кстати, не забывай, что мы оба в этом замешаны. Мы сообщники, если можно так выразиться. Поэтому избавь меня от формальностей, когда мы одни, – они действуют мне на нервы.

Сержант был либо прирожденным философом, либо имел богатый опыт рискованных и нечистоплотных интриг, поскольку выслушал эти откровения без всякой жалости к себе или раскаяния.

– Может, стоит потерять и лук? – спросил он. – Хотя нет, в это будет труднее поверить. Я оставлю колчан – с перерезанным ремнем – в таком месте, где его найдет какой-нибудь бродяга. Он продаст колчан за стакан вина, и к вечеру меня уже нельзя будет вычислить.

Госпитальер понимал, что из него вытягивают деньги, но решил, что позволит Фроже одержать маленькую победу, еще больше привязав его к себе.

– Твои товарищи надежны? – спросил он.

– Верить нельзя никому, – ответил сержант, и по его взгляду было понятно, что это относится и к Тангейзеру. – Но как вам должно быть известно, ничто так не укрепляет надежность человека, как звон золотых монет.

– В этом городе без денег нельзя пройти и сотни шагов. Я куплю кувшин вина.

– Думаете, мы платим за вино? – усмехнулся Фроже, но внезапно насторожился – он явно что-то заметил. – Дайте мне одеяло.

Матиас вернулся к повозке. Он не сомневался, что Юсти и Паскаль, а может, и Флер, внимательно слушают каждое слово. Приложив палец к губам, иоаннит взял одеяло и отдал его Фроже. Сержант нырнул в переулок.

Вернулся он с луком за спиной и бросил одеяло в повозку. Колчан исчез. Сержант кивнул, указывая на костлявую фигуру человека, который приближался к ним, шлепая босыми ногами по грязи. Из одежды на нем были только штаны, а доходившая до груди борода придавала ему вид какого-то библейского пророка. В одной руке у него был кривой посох, а другой он удерживал на голове громадный узел, края которого свисали на глаза, словно поля какой-то странной шляпы. Над узлом, раскачивавшимся из стороны в сторону в такт шагам его хозяина, вился рой блестящих синих мух.

– Это «Карл Великий, император Священной Римской империи», – объяснил Фроже. – Пусть его допросят. Он скажет, что колчан – подарок святого Людовика. И сам в это поверит.

– Нет, только не он! – Из-под парусины показалась Паскаль. – Юсти, иди и принеси колчан.

Пока Тангейзер обдумывал нравственную проблему – стоит ли обрекать безвредного сумасшедшего на дыбу и раскаленные щипцы в Шатле, – юный гугенот спрыгнул на землю и побежал в переулок. Остальные откинули парусину и бросили ее на дно повозки. Фроже, будучи прежде всего практичным человеком, удивленно замер.

– Эй, да это же девчонки Тибо! – воскликнул он.

– Я Анна Дюран, – представилась Паскаль.

– А я Женевьева Ленуар, – сказала Флер.

Фроже цыкнул зубом:

– Что же вы тут делаете вместе с этими шлюхами?

– Долгая история – чтобы ее рассказать, потребуется еще одна бутыль вина, – ответил Матиас. – Брось колчан в реку.

– Нет-нет! – запротестовал сержант. – Если он потеряется, его станут искать, а когда не найдут, то начнут виться вокруг меня, как мухи вокруг «Карла Великого». Но если колчан найдется, потребуется преступник, которого можно обвинить и пытать и который сообщит имена своих сообщников. Они будут болтаться на виселице, а мы – есть горячие пироги, и дело будет закрыто. Ничто так не радует Шатле, как закрытое дело, а в данном случае мы будем радоваться вместе с ними.

– Тогда найди такого козла отпущения, который не слишком побеспокоит нашу совесть, – сказал Тангейзер.

Вернулся Юсти, но колчана у него не было.

– Я не смог его найти, – юноша тяжело дышал. – Где вы его оставили?

– На земле, на видном месте. – Фроже улыбнулся. – Козел отпущения уже появился и убежал, и наша совесть может быть спокойна.

«Карл Великий» поравнялся с повозкой. Он остановился и повернулся к детям: глаз его не было видно, а в бороде копошились какие-то насекомые. Потом сумасшедший поднял посох и наклонился, но прежде чем он успел произнести благословение – или проклятие – и напугать детей, госпитальер потянул за поводья, и повозка двинулась дальше.

– Надеюсь, – сказал рыцарь, – звон монет поможет тебе проводить нас через баррикады в Вилль.

– В Вилль? – Фроже усмехнулся. – Зачем? Это сумасшедший дом, даже в лучшие времена.

– Хуже, чем тут?

– Мы сейчас, считайте, гуляем по райским холмам. А на левом берегу нет воды – ни источников, ни колодцев, только река и куча ведер, и поэтому за два столетия там ничего не изменилось. Это деревня, обслуживающая сорок коллежей и полдюжины аббатств. Иногда студенты дерутся на ножах, особенно англичане и итальянцы, но это всего лишь студенты. Заплывшие жирком, изнеженные – не то что парижане. Легкая добыча. Но Вилль построил подручный сатаны, когда закончил сооружать ад. Тринадцать округов против наших двух, битком набитых либо заносчивыми богатеями, привыкшими командовать и требующими к себе уважения, либо теми, кто перережет вам горло ради использованной подтирки. Я ненавижу Вилль.

– Я там познакомился со священником церкви Сен-Сесиль, преподобным Ла Фоссом. Ему можно доверять?

– Я его не знаю, но священник, которому можно доверять, – это что-то вроде невинной шлюхи. Наверное, такие существуют, только как их узнать?

Тангейзеру нужно было как-то избавиться от детей. Они связывали ему руки, а он подвергал их опасности. Фроже казался ему меньшим злом.

– Я хорошо заплачу за безопасное место для этих детей, где один или два дня их будут поить, кормить и защитят от физического насилия, – сказал он сержанту.

– В Вилле?

– Хотелось бы, но главное – безопасность.

– Мне кажется, они еретики.

– Они никому не нужны, кроме меня.

В душе Фроже осторожность боролась с жадностью.

– Моя старшая сестра Ирен, – сказал он наконец. – Она живет в Сите, у причала Сен-Ландри.

– А муж у нее есть? – спросил Матиас.

– Я устроил так, чтобы его повесили.

– С одобрения Ирен?

– По ее просьбе. Он очень любил пускать в ход ремень и был шотландцем – две веские причины, чтобы мечтать увидеть его на виселице.

– Чем занимается твоя сестра?

– Злые языки могут говорить – и говорят, – что была и третья, самая веская причина нашей с ней договоренности. Этот шотландец, о печальной судьбе которого вы уже знаете, владел маленьким постоялым двором. Перейдя к сестре, это дело расцвело.

– Готов биться об заклад, она заломит высокую цену.

Фроже рассмеялся:

– Я не получу с этого ни су. Она обслуживает юристов из провинции, но сегодня утром у нее должны найтись свободные комнаты.

– Полагаю, я мог бы найти что-то получше, чем постоялый двор для профессиональных юристов.

– Юристы или монахи, ваша светлость, – выбирать вам.

Около Малого Шатле Фроже проложил им дорогу среди просителей, которых не пустили внутрь, и покинул Тангейзера в широком арочном проходе, а сам пошел докладывать о краже колчана неизвестными преступниками.

Облегчение, которое давала тень, сводилось на нет зловонием от соседней скотобойни. Сержанты, которых было довольно много, выглядели недовольными выпавшим на их долю жребием, раздраженными и обиженными на то, что у них отняли выходной день. Вне всякого сомнения, они убили бы любого, на кого им укажут, но, подобно Фроже, были настолько поражены коррупцией, что лихорадка кровопролития их не коснулась. Они бросали любопытные взгляды на пассажиров госпитальера, но не подходили к их повозке.

Тангейзер посмотрел в северную арку прохода. Если не считать пирамиды трупов, залитых собственной кровью и оставленных жариться на солнце, словно произведение охваченного манией убийства кондитера, короткая улица через мост была пуста. Взглянув на дальний конец моста, рыцарь понял почему. Стало ему ясно и почему сержанты были не в духе. Отряд милиции охранял цепь, и вид у этих людей был такой, словно этот приказ был вырезан на камне самим Божьим перстом.

Матиас бросил взгляд на своих юных подопечных. Все пятеро сгрудились у одной стороны повозки, глядя на него словно с укором, и печаль каждого из них прибавлялась к всеобщему горю. Иоаннит попытался ласково улыбнуться детям, но вместо улыбки у него вышла гримаса. Тангейзер отвернулся.

В проходе появился Фроже, поправлявший на плече новый кожаный колчан.

– Один из наших людей ранен милицией во время какого-то спора, – рассказал он. – Все ненавидят сержантов. Интересно почему? Он выживет, если рана не загноится, но пока милиция не получит приказ от того, кто повыше, чем здешний начальник, они считают мост своим.

– Иди за мной, – велел ему мальтийский рыцарь.

Не дожидаясь возражений сержанта, он повел Клементину на мост. Ополченцы встали. Их было восемь, и на одежде некоторых виднелись пятна крови, оставшиеся от дневных «трудов». В спокойные времена эти люди не имели почти никакой власти даже над собственными жизнями, не говоря уже о жизнях других. Но сегодня город принадлежал им, и они были полны решимости не упустить своего шанса.

Их предводитель сидел на большой бочке, свесив ноги, – вероятно, для того, чтобы прибавить добрых шесть дюймов к своему росту, поскольку даже по местным меркам он был коротышкой. Его голову украшал шлем с гусиным пером, а на коленях лежал кнут – этот человек явно испытывал ненависть ко всему роду людскому и наслаждался свой властью. Бочку поставили посреди дороги, прямо за цепью. Позади милиции веселились какие-то оборванцы. Заметив Тангейзера, они стали глазеть на него.

Госпитальер остановился на середине моста, достал из повозки ружье, демонстративно проверил запал и опустил рычажок механизма на пороховую полку. Ополченцы переминались с ноги на ногу.

– Стой здесь, – приказал Матиас сержанту. – Если я выстрелю, вези детей в караульное помещение.

Фроже кивнул:

– Разумное решение, ваша светлость. Может, сделать это прямо сейчас?

Рыцарь, не отвечая, взял ружье и подошел к мужчине, сидящему на бочке.

– Матиас Тангейзер, военный советник, дипломатический представитель, и прочее, и прочее, при его высочестве Генрихе, герцоге Анжуйском, – представился он. – Обращайся ко мне «ваша светлость». Кто ты такой?

Ополченец нерешительно поерзал на своем насесте, не желая унизить себя спуском на землю, но понимая, что разумнее будет все же встать. В конце концов он решился отвесить поклон, не вставая.

– Лейтенант Жан Бонне, ваша светлость, слуга Господа и его королевского величества, – произнес он важно.

Несколько ополченцев при его последних словах построились в ряд. Госпитальер окинул их презрительным взглядом.

– Его величество не приказывал милиции захватывать город. И не отдавал приказ об этой резне, – сказал он лейтенанту.

– Ходят слухи о протестантских шпионах, – заметил тот.

– Попридержи язык, любезный. И обращайся ко мне «ваша светлость».

– Я хотел сказать, что, возможно, ваша светлость не знает…

– Я хочу поговорить с Бернаром Гарнье.

– Его здесь нет, ваша светлость. В отсутствие капитана здесь командую я.

– Я буду говорить только с ним, лично.

– Его вызвали в шестнадцатый округ, на той стороне реки. Там произошло ужасное убийство наших храбрых товарищей…

– Отправь за ним человека.

– Это потребует времени.

– Я подожду.

– Мы на осадном положении, ваша светлость, и я не могу разбрасываться людьми.

Тангейзер ткнул его в грудь дулом ружья. Бонне слетел с бочки и исчез за ней. Из окон караульного помещения, в которые несколько человек наблюдали за сценой, донесся смех. Оборванцы, поначалу пребывавшие в растерянности, присоединились к веселью.

– Отправь человека, – повторил иоаннит.

Он повернулся и пошел к повозке, улыбаясь дожидавшимся его детям. Фроже смотрел на него, открыв рот.

– А разве не опасно поворачиваться к ним спиной? – спросила Паскаль.

– Останься я лицом к Бонне, пришлось бы ввязаться в спор, и я вернулся бы к тому, с чего начал. У него есть простой путь: послать за Гарнье. Другой вариант – перейти за цепь и бросить вызов мне, человеку с ружьем. Если он выберет второе, я увижу это по вашим лицам, – спокойно объяснил Матиас.

– А если он снова усядется на бочку и ничего не будет делать? – предположила младшая Малан.

– Нам очень повезло, что у милиции нет тебя, – ответил рыцарь.

– Почему же вы просто не приказали ему нас пропустить? – не отставала от него девочка.

– Маленький начальник любит проявлять свою власть, но перспектива нарушить какие-то правила и тем самым вызвать гнев высокого начальства наполняет его душу ужасом. Я хочу получить пропуск от самого Гарнье. Пощадив вас один раз, он, скорее всего, пощадит и второй, если ваши пути снова пересекутся.

Доставая из повозки пистолеты, Тангейзер заметил, что Клементина стоит у окна таверны. Похоже, заведение было закрыто, но из окна верхнего этажа за сценой на мосту наблюдал мужчина.

– Сколько стоит накормить пятерых детей и двух верных слуг короля? – обратился к нему Матиас.

– А сколько стоит душа человека, если он не уважает святость воскресного дня? – огрызнулся тот.

– Не вынуждай нас выбивать дверь, – сказал ему Фроже. – Открывай.

Когда они вошли в таверну, Паскаль дважды заставила Юсти пересаживаться: сначала юноша хотел устроиться рядом с Флер, но младшая Малан втиснулась между ними, а потом потребовала у Тангейзера, чтобы тот сел между нею и сестрой, и поляку, чтобы освободить место, пришлось переместиться на скамью напротив, к Мышкам. Теперь его отделяло от возлюбленной широкое пространство стола. Паскаль сняла лайковые перчатки, которые нашла в конюшне. Увидев чернильные пятна на пальцах сестры, Флер заплакала. Юсти встал, явно собираясь успокоить ее, но Матиас покачал головой, показывая юноше, что не стоит ее трогать.

Фроже уселся на табурет во главе стола и потер свой единственный зуб. Повар, забыв о своих сомнениях, касающихся воскресенья, уже принялся за дело. Вероятно, посетителей у него было мало, поскольку в дополнение к холодному пирогу из рубленой свинины, мелкой птицы и кролика он поставил на стол тарелку сырных тарталеток, блюдо фаршированных яиц, бланманже из риса и темного куриного мяса, а также горшок с говяжьей требухой, которую иоаннит понюхал и отверг, опасаясь изжоги. Кроме блюд, на столе появились и кувшины с вином.

Тангейзер встал, перекрестился и пробормотал слова благодарности Богу за его щедрость. Дети сидели, сложив руки на коленях, охваченные меланхолией, и не проявляли интереса к выставленным яствам. Рыцарь вновь перекрестился. Сержант принялся молча накладывать бланманже себе на тарелку, и Матиас решил, что обязан поднять настроение компании.

– Я также благодарю Бога за возможность разделить с вами этот обед, – сказал он.

– Потому что больше такой возможности у нас не будет, – продолжила Паскаль.

Флер всхлипнула.

– Глупости, – возразил госпитальер. – Это лишь первый наш общий обед, а если говорить о нас с вами, девушки, то второй. Понимаете? У нас впереди еще много всяких обедов. И однажды мы оглянемся назад и скажем: «А помнишь, как мы ели фаршированные яйца на мосту в день святого Варфоломея?»

– Нам будет что вспомнить кроме этого.

– Да, но не слишком много. Каждый из нас лишился дорогого человека… – Голос его дрогнул, и Тангейзер поморщился. – Мы стали свидетелями того, чего лучше не видеть, и делали то, чего лучше не делать.

Фроже, рот которого был набит рисом, вскинул бровь, но потом одобрительно хмыкнул.

– Сегодня плохой день, но он пройдет, как проходят все плохие дни, – продолжил мальтийский рыцарь. – Но даже в такой день, если хорошенько присмотреться, можно увидеть что-то хорошее.

Он попытался отогнать кровавые картины, стоявшие у него перед глазами, и найти подходящий пример.

– Например, когда мы спасли Люцифера? – подсказал юный гугенот.

– Совершенно верно, Юсти. Совершенно верно.

– Или когда кормили яблоками Клементину? – сказала старшая Малан.

– Точно, Флер… то есть Женевьева.

– И когда вы накрыли папу фартуком, – добавила Паскаль.

Она говорила искренне, но все снова погрустнели.

– Тангейзер, пожалуйста, не бросайте нас! – взмолилась Флер.

– Я оставлю вас ненадолго, – ответил иоаннит. – Сестра Фроже о вас позаботится. Разве есть на свете человек более надежный, чем женщина, отправившая мужа на виселицу и хорошо на этом заработавшая?

Шутку понял только сержант, но его рот был набит едой, и он просто не мог рассмеяться.

Матиас налил кубок вина и выпил. Вино оказалось весьма неплохим.

– А теперь, с позволения Фроже, я поем, – улыбнулся рыцарь.

Он сел, взял с подноса половинку фаршированного яйца и поднес ко рту. Сооружение оказалось слишком нежным для его огрубевших пальцев, и начинка вывалилась прямо на заляпанную кровью рубаху.

Двойняшки, работавшие раньше на Тибо, вдруг нарушили долгое молчание и захихикали.

Воспользовавшись моментом, Тангейзер преувеличил свое удивление и испуг, а потом вскрикнул, якобы придя в ужас от испорченной рубашки. Наверное, из него вышел бы неплохой клоун – смех стал громче. Через секунду к веселью присоединился и Юсти. Госпитальер выбросил за дверь пустую половинку сваренного вкрутую белка и взял другое яйцо.

Потом он медленно и аккуратно стал подносить половинку яйца ко рту. Дети притихли, внимательно следя за его рукой. Матиас открыл рот как можно шире, но в последний момент сжал пальцами белок, и коричневатый шарик из желтка, резаной петрушки и масла упал ему на грудь, присоединившись к предшественнику. На этот раз засмеялась и Флер. Госпитальер повернулся к Паскаль и подмигнул, но девочка покачала головой и ответила ему виноватой улыбкой.

– Какие-то заколдованные яйца, – вздохнул он. – Анна, дорогая, подай мне кусок пирога.

Настроение за столом улучшилось, и когда Паскаль стала бросать зернышки риса в Юсти, а к ней присоединились Мышки, Тангейзер не стал их унимать. Немного утолив голод, он налил себе еще вина. При этом рыцарь следил, чтобы кубок Фроже не оставался пустым, и каждый раз, когда он подливал сержанту вина, тот не заставлял себя долго упрашивать. Потом они заказали десерт. Повар принес пироги с инжиром, политые медом, блюдо апельсиновых цукатов и кувшин молока. Дети набросились на сладкое, а Матиас заговорил с Фроже:

– Предположим, ты увидишь мужчину средних лет в черной одежде, с золотой цепью на груди, верхом на гнедой, с белыми носочками лошади. Кто бы это мог быть?

Сержант, наклонившись вперед, наблюдал за уничтожением пирогов с инжиром – юные компаньоны поставили блюдо вне пределов его досягаемости. Потом он выпрямился, и на его лице появилось выражение, которое Тангейзер уже видел утром.

– Это значит, что передо мной Марсель Ле Телье, и мне бы очень хотелось, чтобы он меня не увидел, хотя, скорее всего, он увидел меня раньше, чем я успел заметить его лошадь, – заявил Фроже.

Произнесенное имя застало иоаннита врасплох. Наверное, Грегуар узнал его и сказал об этом Юсти. А Юсти и сам Тангейзер неправильно истолковали его слова.

– А почему ты не хочешь с ним встречаться? – спросил Матиас.

– Он будет задавать вопросы, на которые я предпочел бы не отвечать, и отдавать приказания, которые я предпочел бы не исполнять.

Госпитальер улыбнулся, оценив тонкость упрека.

– Расскажи мне все, что знаешь о нем, – попросил он.

– Что может знать скромный сержант о делах таких влиятельных людей?

– Представь, что ты единственный зрячий в королевстве слепых.

Фроже бросил тоскливый взгляд на оставшийся пирог с инжиром.

– Женевьева, дай ему пирог, – обратился рыцарь к старшей из девушек.

– Но мы оставили его для вас, – возразила Флер.

– Нашему другу он нужнее. Может, у него развяжется язык.

Паскаль, сидевшая между двух мужчин и считавшая, что может на равных принимать участие в разговоре, не выдержала:

– Марсель Ле Телье – это лейтенант по уголовным делам из Шатле. Ему подчиняются все комиссары, и он обладает такой же властью, как судья.

Фроже воспринял ее слова как вызов.

– Не следует забывать о лейтенанте по гражданским делам, который главнее, – возразил он, – а также о…

– Эти люди мне неинтересны, – прервал его Тангейзер. – Как выглядит золотая цепь Ле Телье?

– Она сделана в форме золотых раковин, – сказала Паскаль.

– Да, но знаешь ли ты, что это значит? – спросил сержант, явно гордясь своей осведомленностью.

– Орден святого Михаила, – объяснил Тангейзер. – По традиции число членов ордена ограничивалось пятьюдесятью, но в последние годы король Карл посвятил в его рыцари несколько сотен человек, в обмен на деньги или политическую поддержку. Если Ле Телье не купил это звание, что, как мне кажется, не по средствам даже лейтенанту по уголовным делам, значит, он имеет определенное влияние при дворе.

– Ле Телье приняли в орден, когда он был еще комиссаром седьмого округа, в Ле-Але, – сказал Фроже. – Рыцарское звание помогло ему занять место предшественника, который вышел в отставку под угрозой предъявления ему многочисленных обвинений. Ле Телье – искусный интриган. А иначе и быть не может. Он не первый, кто дослужился до этой должности, начав простым сержантом, но об этом никто уже не помнит. Его отец был помощником королевского повара и покупал на рынке рыбу для королевского стола. Вы тут говорили о королевствах. Так вот. Ле-Аль – королевство Марселя Ле Телье. Он родился в тени Шатле и с первого вдоха впитал эту тройную вонь – рыбы, скотобойни и кладбища Невинных, – сержант потер свой единственный зуб. – Вы знаете, сколько дерьма оставляет корова, когда входит в Париж. Не меньше, чем мы, когда попадаем в ад.

– Значит, Марсель искусен в раскрытии преступлений? – уточнил Матиас.

– Нет, нет. – Фроже снова пожирал глазами последний пирог. – Раскрытие преступлений, дело совсем простое, не является целью Шатле. Наша обязанность – собирать деньги для короля, а также на наше скромное жалованье. Эти деньги по большей части поступают от законопослушных граждан. Почти любое занятие – держать постоялый двор, продавать обувь, возить грузы на телеге – требует уплаты пошлины. Чтобы продавать, к примеру, рыбу, нужно уплатить четыре разных налога. За нарушения подобных правил, которых существует великое множество и которые составлены так, что не нарушить их практически невозможно, взимаются штрафы.

– А что законопослушные граждане получают взамен?

– Взамен мы избавляем их от огромного количества преступников, в основном воров, но также богохульников, содомитов и убийц. Раскрытие преступлений требует всего двух вещей – обвиняемого и его признания, а поскольку в Шатле самые искусные в мире палачи, и то и другое получить несложно.

– Мы пока не услышали ничего полезного, – заметила Паскаль.

Для Фроже это было уже слишком. Глаза его выпучились, словно у ящерицы. Тангейзер успокоил оскорбленное достоинство сержанта, подвинув к нему пирог с инжиром. Его собеседник тут же сунул пирог в рот, словно боялся, что его могут отобрать.

Паскаль хмуро посмотрела на него.

– Марсель служил в округе, где покупают и продают почти всю еду, которая попадает в Париж, – сказала она. – Там течет больше денег, чем через королевскую казну. Он сделал богачами своих хозяев и себя самого и вскарабкался на самый верх.

– Именно так и было. – Из открытого рта сержанта сыпались крошки.

– Он жестокий человек? – поинтересовался иоаннит.

– Ему это не нужно. В Ле-Але громила стоит дешевле рыбьих потрохов. Сломанную ногу можно купить за этот пирог с инжиром. К услугам Марселя всегда есть крепкие парни, преданные сержанты и нормандец по имени Баро. Некоторые росли вместе с ним. На самом деле Ле Телье известен тем, что не выносит пыток и казней – то есть не может на них смотреть. В то же время он отправил на Гревскую площадь не одну тысячу людей, а в тюрьмы – еще больше, ни разу не сказав «аминь».

– Шпионы, – напомнила младшая Малан. – Они тоже работают на него.

– Точно. – Фроже посмотрел на девочку, и та ответила ему дерзким взглядом. – С самого начала у него были стукачи. Гуртовщики шпионили за мясниками, жены за мужьями. Даже адвокаты за своими клиентами – вы можете в это поверить?

– А что тут такого удивительного? – заметила Паскаль.

– Вот почему его повысили до комиссара. Он знал больше, чем три комиссара, вместе взятые. Даже не три, а шесть, хотя, если честно, кто такой комиссар? Человек, который хочет сидеть дома, пока сержанты собирают пошлины, а потом на эти деньги покупать драгоценности жене. Теперь Марсель руководит шпионской сетью, которая распространяется на весь город, хотя большинство шпионов не знают, что работают на него. Если в таверне собираются пять человек, чтобы поболтать, можно не сомневаться, что один из них будет у Ле Телье в кармане.

– Может, вы сами на него работаете, – сказала Паскаль.

– А может, ты. Уж больно ты дерзкая молодая… – Фроже начал закипать, но поймал предостерегающий взгляд Тангейзера, – …госпожа. У меня свои начальники, а кого кормят они, я не знаю, хотя должен признаться, ваша светлость, немногие из них могут сравниться щедростью с вами.

– Я бы не дала ему пирог, – сказала младшая из сестер Малан Матиасу.

Рыцарь кивнул, но мысли его были далеко. Значит, он попал в паутину Марселя Ле Телье. Инстинкт и логика подсказывали, что другого объяснения быть не могло. Несколько загадок объединились в одну. Служитель в коллеже, Малыш Кристьен, Доминик Ле Телье, Орланду, его собственный арест – все это, несомненно, звенья одной цепи. Разграбление особняка д’Обре, когда за пределами Лувра еще не лилась кровь. Все это мог устроить Марсель. Однако в таком случае госпитальер имеет дело с широким и сложным планом. Но ради чего?

Наиболее вероятный ответ – Марсель действует в чьих-то интересах. В убогом Шатле он большой человек, но Лувр кишит вельможами, для которых он всего лишь сын торговца рыбой, еще один Фроже, только более честолюбивый и с целыми зубами. Они способны купить лейтенанта по уголовным делам одной фальшивой улыбкой. Да и помимо королевского двора в Париже хватает богатых и влиятельных людей.

Тангейзер помассировал глаза.

У этой загадки может быть тысяча ответов. Единственный ключ к разгадке – Орланду. Иоаннит снова и снова задавал себе вопрос: неужели его пасынок ввязался в нечто такое, что потребовало убийства Карлы? Возможно, какая-то любовная история или неудачная политическая интрига? Обычное преступление, даже убийство не стоит таких усилий, разве что оно обусловлено сильнейшей жаждой мести, тем эликсиром, о котором говорил Рец. Убийство матери, вне всяких сомнений, заставит Орланду страдать. Возможно, оскорбленный был итальянцем. Остается одно – спросить самого Орланду. Или Марселя Ле Телье.

– Где живет Марсель? – спросил Матиас.

– В Ле-Але, – ответил Фроже. – Он купил старинный особняк на западной стороне Сан-Дени, рядом со скотобойней Крюса. Там все его знают. Он мог бы позволить себе дом и получше, но мы думаем, что он просто не может спать без этого запаха. – Тут на лице сержанта проступила тревога, которую не могли успокоить даже винные пары. – Вы же не собираетесь пойти против Ле Телье?

– Упаси Бог, – отозвался госпитальер. – Друзья в Лувре меня предупреждали – по секрету, конечно, ты понимаешь, – что не стоит связываться с этим человеком. Просто я забыл его имя.

Юному поляку явно хотелось тоже задать вопрос, и Матиас помог ему:

– Ты же был в Лувре, Юсти. Хочешь что-то спросить нашего славного сержанта?

– Да, сударь. Я видел там капитана гвардии, которого звали Доминик Ле Телье…

– Это сын Марселя, – заплетающимся языком пояснил Фроже. – Хотя некоторые сомневаются – он не унаследовал хитрости отца. Марсель так любил свою жену, что не женился второй раз. Говорят, она была настоящей красавицей, но зачахла и умерла. Он носит черное в память о ней.

В дверях появился еще один сержант.

– Фроже? – позвал он своего товарища. – Бернар Гарнье стоит у твоей цепи.

– А другие дети у Марселя есть? – спросила Флер.

– Был старший сын, но он плохо кончил. Говорят, на дыбе, – ответил Фроже.

Тангейзер поднял его на ноги и подтолкнул к двери, после чего окинул взглядом остальных:

– Сидите тут, пока я не позову. А ты, – посмотрел он на Паскаль, – надень перчатки.

Съежившийся лейтенант Бонне прижался к бочке, а капитан Гарнье, уперев в бедра свои огромные кулаки, склонился над ним и осыпал потоком ругательств.

Фроже привалился к борту повозки, словно его не держали ноги.

Матиас прислонил ружье к колесу и подвинул пистолеты, чтобы они выглядывали над краем борта. Спонтон со спрятанным в кожаной торбе лезвием тоже был под рукой. Рыцарь сделал два шага в сторону цепи, остановился и стал ждать, внимательно оглядывая каждого из ополченцев. Ему ничего не стоило убить всех, кроме разве что самых быстрых.

Гарнье услышал тревожный шепот, выпрямился, вытер губы рукавом, повернулся и зло посмотрел на Тангейзера. Он был огромен и буквально кипел от ярости. Перед госпитальером стоял человек, считавший, что мир в должной мере не оценил его заслуги.

– Капитан Гарнье, – сказал Тангейзер. – Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Бернар махнул рукой своим людям, чтобы они опустили цепь, и перешагнул через нее:

– К вашим услугам, ваша светлость. – Он заставил себя поклониться.

– Я ценю формальности, но в данном случае мы можем их опустить. Я прошу вас о любезности, – сказал ему Матиас.

– Эти идиоты не должны были задерживать такого, как вы. Они будут наказаны.

– На мой взгляд, они уже достаточно наказаны.

Комплимент застал Гарнье врасплох.

– Я делаю, что могу, – вздохнул он. – Но посмотрите, с кем мне приходится иметь дело! Это не обученные солдаты. Они не понимают, что это за мятеж. Но если бы они видели то, что видел я, они замарали бы свои воскресные штаны.

Капитан разыгрывал из себя простого, неотесанного и грубого парня. Это роль так подходила ему, что иоаннит засомневался, не прячется ли за этой маской хитрый лис.

– Мне сообщили, что армия гугенотов стоит в тридцати милях от города, – сказал рыцарь Бернару.

– Я говорил о резне в шестнадцатом квартале, – уточнил тот.

– Я через него проезжал. Мятеж был кровавым и повсеместным.

– Там произошло убийство ополченцев, которых заманили в засаду и прирезали, как скот. Вместе с капитаном. Увечья, от которых стошнило бы даже турка. Не меньше двадцати убитых…

Тангейзер услышал, как Фроже вполголоса выругался.

Гарнье с ненавистью посмотрел на сержанта, но госпитальер не стал оборачивался.

– Тела все еще выносили, когда я ушел, – прибавил капитан. – Говорят, у печатника было две дочери.

– Печатника? – переспросил Матиас. – Ты изъясняешься загадками.

– Говорят, вас видели там, верхом на боевом коне. Одни говорят, с двумя мальчишками, другие – с двумя девочками. Вас трудно не заметить. Или забыть.

Рыцарь посмотрел в глаза Гарнье, и через секунду капитан отвел взгляд.

– Я только хочу сказать, что мы должны найти убийц, пока они не напали снова. Раз вы проезжали мимо, то могли заметить что-то подозрительное, – пробормотал он.

– Я заметил шайки преступников, которые грабили дома, убивали детей и насиловали женщин. – Матиас сглотнул, подавляя желание вспороть Бернару живот. – Я видел улицы, на которых творилось беззаконие, как в тех городах грешников, которые стер с лица земли Гавриил. Я видел то же, что и ты. Думаешь, католики убивают только гугенотов? Католики убивают и католиков. Сегодня всё разрешено, приятель. День, когда убивают всех, кого захочется. У ваших убитых были враги. У кого их нет? Направь свои подозрения туда, где есть хотя бы шанс найти виновных. Или ты веришь, что я убил двадцать человек с помощью ломовой лошади и двух мальчишек? Или двух девчонок?

Гарнье попытался успокоить разъяренного собеседника и издал что-то вроде смешка.

Но Тангейзер не улыбнулся.

– Ваша светлость, – начал капитан. – Я простой мясник… торгую мясом в Ле-Але… и я признаю, что не привык иметь дело со всем этим. Смиренно прошу меня простить.

– Извинения приняты, – кивнул госпитальер.

– Мы с радостью последуем вашему мудрому совету. У милиции действительно есть враги, потому что мы преданы королю, а также Папе, душой и телом, а многие высокородные господа хотели бы стащить обоих с их священных престолов. Повсюду плетутся заговоры. Черные времена только начинаются. Скажите, что я могу для вас сделать?

– Поручитесь, что детей, которые едут со мной, не будут преследовать и не причинят им вреда.

Матиас оглянулся на таверну, чтобы позвать своих юных спутников.

Те уже сгрудились у двери, следя за каждым его движением.

Он снова повернулся к Бернару и посмотрел ему в глаза.

– Я вас не обманываю, капитан, – сказал госпитальер. – Этот парень – мой лакей. А девочки наткнулись на меня, когда бежали, спасая свои жизни. Возможно, они воспитаны в протестантской вере. Я не знаю. Не спрашивал. И мне все равно. Я рыцарь ордена святого Иоанна Крестителя Иерусалимского. Мои шрамы получены в войне с турками ради спасения христианства. Не знаю, нужен ли я вам в качестве друга, но в качестве врага – не нужен точно.

Гарнье попятился, словно от раскаленных углей.

– Я глубоко верующий человек, – продолжил Тангейзер. – Господь призвал меня взять под опеку этих бедных сирот. Я слышал Его глас. И поклялся своей жизнью, что буду защищать их.

Капитан умоляюще сложил руки на груди:

– Шевалье, ради вас я прикажу отвести их ко мне домой.

– Я тронут твоим предложением, – ответил иоаннит, – но уже обо всем договорился. Просто прикажи своим людям, чтобы их оставили в покое. Белых повязок будет достаточно для их безопасности?

– Да. Я позабочусь, чтобы мои люди все правильно поняли. Клянусь.

– Этого вполне достаточно. А теперь мне пора. Нужно встретиться с Марселем Ле Телье.

Гарнье едва удержался, чтобы не отступить еще на шаг. Глаза у него прищурились.

– Замолвить за тебя словечко перед лейтенантом по уголовным делам? – спросил Матиас.

– Не сегодня, – ответил Бернар. – Может, в другой раз.

– Он действительно паук, как говорят некоторые?

– Таким, как я, непозволительны подобные выражения.

– Понимаю. И ты прав: кругом заговоры и предательство.

Пока капитан обдумывал эти мрачные намеки, госпитальер окинул взглядом ополченцев. Они сгрудились у бочки, с неприязнью поглядывая на него.

– Мне, как и тебе, приходилось командовать людьми, – произнес Тангейзер и, подождав, пока Гарнье кивнет, продолжил: – Боевой дух – тонкая штука, словно острие ножа. Не поворачивайся к своим людям. Они видят, как мы стоим друг перед другом, и мы кажемся им гигантами, принимающими важные решения, которые определят их судьбу. И им очень хочется в нас верить. Они жаждут этой веры. Ты должен это понимать.

Бернар завороженно смотрел на него.

– Вера, – повторил он. – Да, они ее жаждут.

– И лучшая поддержка этой веры – вера их начальников в самих себя. И не только в самих себя, но и друг в друга. Поэтому я предлагаю, чтобы ты похлопал меня по плечу и с улыбкой – я при этом тоже буду улыбаться – повернулся к своим людям. Тогда они увидят двух гигантов, способных защитить их от этого опасного мира.

По мере того как до Гарнье доходил смысл его слов, его лицо расплывалось в улыбке, и эта улыбка была искренней. Он и не догадывался, что Матиас купил его с потрохами.

Капитан похлопал собеседника по плечу и с ухмылкой повернулся к подчиненным, а тот рассмеялся, громко и грубо. Ополченцы преобразились прямо на глазах: сборище угрюмых лентяев превратилось в некое подобие людей. Все они распрямили спины, выстроились в ряд и поправили оружие. Каждый из них заулыбался, даже лейтенант Бонне. Бернар, раздуваясь от важности, вежливо поклонился Тангейзеру, который ответил ему любезной улыбкой и махнул детям.

Фроже во все глаза смотрел, как он убирает пистолеты. Голос его был похож на шипение:

– Двадцать убитых?!

– Капитан мне льстит, – пожал плечами мальтийский рыцарь. – Насколько я знаю, их было девятнадцать.

Когда они миновали мост, Тангейзер заставил детей лечь под парусину и поклясться, что они будут хранить обет молчания, как монахи. Их путь вел в гущу улиц, опустошенных страхом, смертью, а также послеполуденной жарой, влажной и душной. Постоялый двор Ирен находился к северу от собора Нотр-Дам и выходил прямо на широкий рукав Сены. Это был бревенчатый дом высотой в четыре этажа и глубиной в одну комнату. По словам Фроже, из задних окон верхнего этажа открывался вид на виселицы на Гревской площади. Путешествие было коротким, но когда мальтийский рыцарь заглянул под парусину, все его пассажиры спали, кроме стойкого Юсти.

Он не стал тревожить девочек и вслед за сержантом вошел в дом. Постоялый двор оказался чище и аккуратнее, чем большинство известных Матиасу, – здесь провинциальные юристы должны были чувствовать себя в безопасности, но скромная обстановка не располагала к длительному проживанию.

Сестра Фроже, Ирен, оказалась маленькой и юркой, как ворона, женщиной лет сорока. Ее внимательные голубые глаза смерили гостя испытующим взглядом, свойственным людям ее профессии. Иоаннит собрал остатки своего очарования, представился официальными титулами и извинился за неопрятный – но, как он надеялся, не слишком пугающий – вид. В ответ хозяйка с некоторым намеком на недовольство заметила, что сегодня не совсем обычное воскресенье. Утром милиция обыскала ее заведение и увела двух постояльцев, которые так и не вернулись. Тангейзер почувствовал, что больше всего Ирен волнует, как это отразится на ее доходах. Сам он обрадовался, что милиция уже прочесала улицу: у них не было причин возвращаться сюда.

Когда Фроже спросил сестру, где находится багаж исчезнувших постояльцев, она ответила ему раздраженным взглядом, по всей видимости, хорошо ему знакомым.

Матиас изложил свою просьбу. Кров и стол для пятерых усталых детей, которые не должны покидать дом до его возвращения, – а вернуться он надеется в тот же день вечером. Дети находятся под защитой капитана Гарнье. Одна комната на всех и соломенный матрас за дверью для Юсти. За комнату первого этажа с окнами на реку он заплатит столько, сколько позволит запросить христианская совесть хозяйки. Еще одну комнату на этом же этаже он просит оставить для себя и, как он надеется, для его сына Орланду. Если здесь появится мальчик с заячьей губой по имени Грегуар, его следует встретить со всей возможной любезностью и поселить в вышеупомянутую комнату. Расспросы о двух других гостях, оставшихся в доме, не выявили ничего подозрительного. По словам Ирен, они накрепко заперли двери – только что не забили их гвоздями.

Цена, как и ожидалось, была высокой, но госпитальер не стал торговаться.

Он осмотрел первую комнату и нашел ее удовлетворительной: двух кроватей в ней было вполне достаточно. Выглянув из окна, рыцарь увидел, что задняя стена дома спускается к крошечному огороду. За ним начинался маленький, вымощенный камнем причал и река Сена. Ярдах в тридцати к востоку были пришвартованы две баржи, слишком громоздкие, чтобы их можно было конфисковать.

На той стороне реки виднелась Гревская площадь, по которой бесцельно – по крайней мере, так казалось отсюда – слонялись группы вооруженных людей. У реки стояли две телеги, доверху наполненные трупами. Две пары мужчин, голых по пояс, с блестящими от пота телами, сбрасывали мертвецов в реку. Некоторые трупы были маленькими, и для них хватало всего пары рук.

Тангейзер разбудил детей в повозке, чтобы они могли снять обувь и добраться до спален, и отвел Юсти и Паскаль в гостиную. Там они сели за стол и приглушенными голосами обсудили их теперешнее положение, на взгляд Матиаса, не такое уж плохое.

Он сказал младшей Малан, чтобы та носила перчатки на людях, даже за столом, объясняя это сухим воспалением кожи. Кроме того, иоаннит разрешил еще один, не дававший ему покоя вопрос: он снова оставил детям свои пистолеты, подробно объяснив их опасность, а также необходимость скрывать их от Ирен, которая – рыцарь не сомневался – будет возражать или потребует за это дополнительную плату. Оставил он подросткам и немного денег мелкой монетой, а также рассказал об опиуме в сумках, который они могли бы продавать маленькими порциями аптекарям, за сумму, в три раза превышающую ту, которую им предложат. Потом он отдал Паскаль и Юсти все двойные пистоли, оставив себе только один.

– Их тоже никому не показывайте, – велел Матиас. – В каждой монете пол-унции чистого золота, четыре сотни солей, но расплачиваться ими можно только за лошадей или драгоценности. Если будете их менять на золотые экю или другие монеты, каждый, кто может это сделать, захочет воспользоваться вашей молодостью и предложит всего триста шестьдесят… скажем… шесть золотых экю.

– Зачем нам их менять? – не понял молодой поляк.

– Потому что он может не вернуться, – объяснила девушка.

– Совершенно верно, – сказал Тангейзер. – Я заплатил за комнату и еду за три ночи. Если к тому времени я не вернусь, значит, меня нет в живых. Или я в тюрьме, из которой быстро не выбраться. И то и другое маловероятно, однако мы должны быть готовы ко всему. В этом случае, если у вас нет могущественных покровителей, о которых вы мне не рассказали, и если, – он многозначительно посмотрел на Паскаль, – вы постараетесь завоевать уважение и любовь Ирен, то должны довериться ей, в первую очередь в финансовых вопросах.

– А Фроже? – спросила девочка.

– Сержант – человек зависимый. Рассчитывайте на Ирен. Сестра – тот комиссар, которого он боится больше всего.

– Значит, мы останемся одни, – вздохнул Юсти.

– Другие добивались успехов при более скромном начале. И у вас тоже получится.

– А как бы вы поступили на нашем месте? – спросила Паскаль.

– Уехал бы из Парижа. Здесь у вас ничего нет. Собственность вашего отца конфискуют. Рано или поздно в вас узнают дочерей печатника и повесят. – Матиас посмотрел на Юсти. – На твоем месте я бы увез сестер в Польшу.

Гугенот задумался над этим предложением и растерялся:

– Это очень длинный путь.

– И на нем тебя подстерегает много опасностей, – согласился госпитальер. – Но в твоем возрасте я путешествовал гораздо дальше, причем это была не поездка домой. Вы можете укрыться в какой-нибудь протестантской крепости, как многие твои единоверцы. В Ла-Рошели. Или в Нидерландах. Но каждая из них – костер, готовый вспыхнуть в любую минуту. Англия? Англичане не такие варвары, как все думают. Моим лучшим другом был англичанин, хотя он происходил из северных земель и был живым опровержением моего аргумента. Еще вы оба и Флер можете принять крещение. Хотя зачем присоединяться к церкви, которая предпочла бы вас сжечь?

Дети задумались.

– Мы бы могли отправиться в Польшу, если бы с нами был Грегуар, – заключил Юсти.

– И последнее, – сказал рыцарь. – Если вы останетесь одни и решитесь на долгий путь, оставьте Мышек здесь, с Ирен, и дайте ей двойной пистоль. К тому времени, как сестры проедят эти деньги, она заставит их работать и уже не сможет без них обойтись. Они приучены угождать, и у них все получится. Они справятся.

– Но разве они не с нами? – Поляк вновь не мог скрыть растерянности.

– С нами, – ответил Тангейзер. – Но без меня вы не вместе, а отдельно, и если вы возьмете двойняшек с собой, то погибнете все.

Паскаль убеждать не требовалось. Юсти опустил голову.

– Мышки никогда не будут жить в том мире, в котором живем мы, потому что они видели ужасы, которые не должна видеть ни одна живая душа, даже та, что обречена на вечные муки ада, – объяснил иоаннит. – Их использовали для удовлетворения самых низменных человеческих желаний. Их достоинство согнулось и уже никогда не выпрямится, по крайней мере, по эту сторону от райских врат. Но несмотря на все, они выжили. Несмотря на все, они будут смеяться. Смотрите на мужество Мышек как на дар вам и мне, потому что это храбрость в своей самой чистой форме.

Гугенот задумался. Он не поднимал головы. Наверное, вспоминал, как Мышки тащили труп Тибо в больницу Отель-Дье. Матиас представил себе эту сцену. Мир, в котором такое возможно, действительно безнадежен.

– Да, они самые храбрые. – Юсти посмотрел на госпитальера. – Я принимаю их дар и буду его беречь. И поэтому мне кажется неправильным их бросать.

– Верность – хорошее качество, но если его проявление убивает обладателя, то ценность его сомнительна.

– Как это произошло с моими братьями?

Тангейзера удивил этот пример. Он кивнул. А поскольку Юсти сам поднял печальную тему, рыцарь задал ему вопрос, который напрашивался сам собой:

– Скажи, Доминик Ле Телье каким-то образом провоцировал вас на дуэль?

Его юный подопечный задумался.

– Гвардейцы смеялись над нами, и мы подошли и сказали, чтобы они заткнулись, – стал он вспоминать. – Доминик успокоил их и сказал, что нам нужно разбираться с вами, а не с гвардейцами. Да. Пообещал, что они не будут вмешиваться в поединок чести. Сказал, что не знает, как в Польше, но во Франции ни один благородный человек не спустит такого оскорбления.

Юсти умолк, видимо обдумывая печальный результат, к которому привела гордость его братьев.

Матиас не спрашивал его больше ни о чем. Значит, Доминик пытался подстроить его убийство всего через несколько минут после встречи, а когда ничего не вышло, запер его в тюрьме. Он помешал ему защитить Карлу – как пытался помешать и Кристьен, придумывая причины для задержки, когда иоаннит попросил проводить его к жене. Появление Тангейзера угрожало какому-то плану, который уже начал осуществляться. И все это происходило за несколько часов до приказа короля о массовом убийстве. Среди ужасов кровавого рассвета госпитальер связал произошедшее в особняке д’Обре с резней гугенотов, ошибочно объединив эти события. Но теперь ему казалось, что между ними могло и не быть никакой связи.

Его мысли прервала Паскаль, попытавшаяся рассеять воцарившееся в комнате мрачное настроение.

– Я поеду в Польшу, – объявила она. – Или в Англию. Готова поспорить, там нужны печатники.

– Печатники нужны везде, – подтвердил рыцарь.

– Отец говорил, все зависит от того, что мы печатаем, а делать лживые книги – это хуже, чем убийство. Я никогда не буду печатать неправду, – заявила девочка.

– Да, мы знаем. – Юсти поднял голову.

– Благородный принцип, – согласился Матиас.

Затем он встал. Дети храбрились, но на их лицах проступал страх.

– Обнимите меня и пожелайте удачи. Она мне понадобится, – сказал им госпитальер.

Они обнялись, и Тангейзера захлестнула волна чувств.

Он высвободился и шагнул к двери.

– Вы говорили, что каждый из нас потерял дорогого человека, – сказала Паскаль. – Кого потеряли вы?

Рыцарь остановился. Теперь признание перестало быть для него слабостью. Оно станет цементом, пропитанным кровью и горем, который соединит их. Матиас повернулся к девушке.

– Карлу, мою жену, и нашего ребенка, который должен был вот-вот родиться, – ответил он. – Их убили перед рассветом. Я опоздал – как и к твоему отцу.

– Вы говорили, что должны найти убийц. – Юсти хотел приободрить его, но не мог скрыть своего беспокойства. – Вы за этим идете?

– Я с вами, – сказала Паскаль. – Я помогала отцу и могу помогать вам. Вы это знаете. Девочка может делать то, что не можете вы, пробраться туда, куда не проберетесь вы. Я буду делать все, что скажете!

Тангейзер снова ощутил, как его грудь затопила волна из океана чувств, не отмеченного на карте и почти неизведанного. Он потерял стольких людей, которых любил, потерял лучшую часть себя самого. Мысль о еще одной потере была невыносима. Он отвернулся от горящих глаз девушки, с обожанием смотревших на него. Возможно, с ним говорит Господь. Возможно, он просто боится услышать Его глас. Но если ему удастся вывезти из Парижа Орланду и этих дорогих его сердцу друзей, какой смысл разгадывать загадки? Иоаннит снова повернулся к детям:

– Я собираюсь позаботиться об останках Карлы. Привести сюда своего сына. И Грегуара. Справедливость подождет. Сначала нужно просто выжить.

На улице он подошел к Фроже.

– Рано или поздно Марсель выйдет на тебя. Скажешь ему, что помог мне и этим детям добраться до Вилля. Ему нужен я, а не они. Ле Телье охотится на меня с той минуты, как я оказался в Париже.

– Почему? – удивился сержант.

– Не знаю. Но если детям причинят вред в этом доме, я сожгу дом дотла – вместе с тобой. Так что позаботься обо всем сам.

Глава 17

Родильная комната

Казалось, родильная комната находится в волшебной стране, где время не то чтобы остановилось, а движется по кругу. Начнутся схватки – и Карла оседлает эту волну и будет держаться на ней, пока та не схлынет, но затем придет следующая, такая же неожиданная. Однообразие истощало женщину почти так же, как боль. В комнате была кровать, покрытая куском парусины, пятнистой от старости, но не гнилой, а сверху еще простыней. На полу лежали сухие камыши. Роженица ходила, садилась на корточки, опиралась на спинку скамьи… Несколько раз она присаживалась на ночной горшок, но не могла выдавить из себя ни капли. Устав, графиня прилегла, ворочаясь с боку на бок и не находя удобного положения. Она стонала, прекрасно понимая, что издает звуки, похожие на мычание коровы. Иногда схватки вырывали ее из объятий сна, но заснуть в любом случае удавалось всего на минуту-другую. Волшебные сказки. Сны. Сколько времени заключено в минуте или в двух?

Алис заверила гостью, что в ее доме уместны любые ругательства и проклятия. Но Карла не ругалась и не жаловалась. Сдержанность – последнее, что осталось у нее от гордости: всё остальное она без колебаний отбросила. Несмотря на задернутые занавески, жара была невыносимой. В воздухе висел дым сандалового дерева, почти невидимый, за исключением тех мест, где его голубоватые струйки попадали в лучи света. Тощий мальчишка по имени Гуго выполнял поручения старой хозяйки – приносил воду, простыни и чай. Карла слышала, как он спрашивает о ее самочувствии, но в комнату его не пускали.

Итальянка переоделась в белую ночную рубашку, которая, как и ее волосы, тут же пропиталась потом. Она сравнивала себя с охваченной огнем башней, которая плавится, трескается и распадается на части. Нескончаемая борьба вымотала ее, лишила последних сил, словно она сражалась с самой жизнью и они держали друг друга за горло, катаясь по грязи. Роженица вспомнила рассуждения Борса о природе торжества, радости и наслаждения, вызванных борьбой против боли, страха и смерти. Может, именно эти чувства испытывает Матиас во время битвы? Вряд ли, хотя если это и правда, такую радость Карла понять не могла. Но жизнь привела ее к Алис, и это уже само по себе было радостью.

Графиня де Ла Пенотье лежала на спине, потому что так приказала, а если точнее, то посоветовала ей хозяйка дома. Старуха осмотрела ее и объявила, что дело движется. Теперь она оборачивала влажную льняную простыню вокруг живота своей подопечной. Ткань была пропитана раствором из отвара рябины и яичных желтков, посыпана толченым оленьим рогом и ладаном – Алис утверждала, что такая процедура помогает избежать растяжек и складок на коже. Так это или нет, было неизвестно, но ощущение показалось Карле приятным.

– Алис, что будет с нами, когда все закончится? – спросила роженица.

– Этого не знают даже карты.

– Я теперь не похожа на саму себя, но думаю, что в любых обстоятельствах мы нашли бы друг в друге нечто достойное восхищения. Я бы точно нашла.

Пожилая женщина рассмеялась, закашлялась и сглотнула, после чего продолжила разглаживать ткань круговыми движениями.

– Разрази меня гром, старуха еще не встречала такой, как ты, и должна признаться, что этот урок хороших манер заставил ее устыдиться. Так ведут себя сильные, – объявила Алис.

– Не знаю, кого вы имеете в виду под «сильными», но сегодня сильной меня не назовешь. А что касается манер, то это мои манеры, и больше ничьи.

– Женщина хотела лишь вернуть тебе комплимент. Здесь, во Дворах, мы к ним не привыкли, так что прости, если она неудачно выразилась.

– Нет, это я должна извиняться – от вас я видела только доброту.

– Нет, нет, больше не будем об этом. Если ты спрашиваешь, не разорвется ли наша связь после того, как родится ребенок и ты достаточно окрепнешь, чтобы уйти, – конечно, не разорвется. Наши судьбы сплетены, и мы разделили – разделяем – самую священную из чаш. Ладно, хватит рассуждений. Хорошего понемножку. Черт возьми, старая женщина редко выходит из дома, а уж дальше Двора лет десять не ходила. В следующий раз она отправится дальше рыбных прилавков и, если уж на то пошло, дальше кладбища.

– По крайней мере, я знаю, где вас найти.

Алис прижала ладонь к груди Карлы:

– Ты найдешь меня здесь.

Со двора, скрытого занавесками, донесся шум. Хозяйка выглянула в окно, после чего с трудом поднялась и вышла. Роженица сжала кулаки – схватки заставили ее приподняться на матрасе. Застонав, она унеслась на новой волне боли, а потом вытерла пот синим шарфом. Алис вернулась, держа в руке плотный лист бумаги размером примерно с книгу.

Старуха присела на край кровати и протянула этот лист гостье. Карла удивленно охнула. Это был поясной портрет удивительно красивого юноши, с обнаженным торсом и поворотом лица в три четверти. Черты его лица были аристократическими и одновременно грубыми, округлости и углы скул, лба и подбородка составляли идеальную гармонию, а мускулатура тела выглядела настолько пропорциональной, что невольно закрадывалась мысль о художнике, стремившемся изобразить аллегорию мужской красоты. Однако рисунок был настолько искусен – нежное сочетание красок, уверенность и легкость штрихов, выразительность, нежность и сострадание, – что Карла не сомневалась: это портрет реального человека. Юноша смотрел с портрета высокомерно и свирепо, словно художник был для него врагом, хоть и презираемым. Его взгляд был взглядом человека, сознающего, что мир лежит у его ног. А свою усмешку он мог унаследовать только от матери.

– Гриманд, – сказала Карла.

– Самый красивый парень из тех, что я видела. А теперь обреченный на муки, – вздохнула старуха.

Итальянка посмотрела на Алис и увидела глубокую печаль, заполнявшую ее сердце. На языке графини вертелись многочисленные вопросы, но по сравнению с печалью пожилой женщины они казались банальными. Мать короля воров должна была сама рассказать свою историю, возможно, впервые в жизни. Карла взяла ее за руку и стала ждать.

– Ты видела, в кого превратился мой сын, – заговорила Алис. – Десять лет прошло, день за днем, с тех пор как нарисовали этот портрет. Гриманд живет под проклятием, которое медленно пожирает его. То, что мы видим снаружи, – это всего лишь проявление порчи, которая поразила ствол дерева и пьет его соки. И прокляла его я. Из-за женщины и из-за ребенка, которого они сделали, а еще потому, что я ревновала, потому что зло скрывалось в моем сердце и ждало своего часа.

– Я в это не верю, – возразила роженица. – Ребенок в моем чреве борется за жизнь, и я не верю. У Гриманда какая-то неизвестная болезнь, которая так медленно развивается. А может, это яд, попавший к нему с пищей…

– Мать благодарит тебя, и может, ты даже права, но все в жизни взаимосвязано. Она прокляла сына, а это незаживающая рана для любой матери. Как только эти слова слетели с моего языка, меня будто пронзила огненная стрела, и Мать Природа заплакала из камней у меня под ногами, потому что слово не воробей и его уже не вернешь. Тогда сын взял свою шлюху, а она и правда была шлюхой, взял ребенка, дочку, такую же красавицу, как он, и оставил старую дуру, чтобы она пила свое отчаяние.

По лиловым щекам хозяйки покатились слезы. Карлу пронзила острая жалость. Но у нее снова начались схватки. Боль поднималась изнутри, но женщина молчала, лишь сильнее сжимая руку старухи.

– Зря я все это, – сказала Алис. – Ты не в том состоянии, чтобы слушать мои глупости.

Она протянула руку за портретом, но ее подопечная покачала головой:

– Я рада, что вы мне это рассказали, Алис. Я знаю, что значит предать сына. Карты все правильно сказали. Неоправданные надежды. С моей стороны глупо вам что-то объяснять, но это наше бремя. Самое тяжелое из всех.

Старуха вытерла лицо тыльной стороной ладони и на мгновение стала похожа на ребенка. Она кивнула, Карла улыбнулась ей, и Алис тоже улыбнулась в ответ, качая головой:

– Понимаешь, он был влюблен. А женщина боялась за него. Он мог иметь любую девчонку, и многие об этом мечтали, причем не только во Дворах. И имел, но дело не в этом. Не в том, что я теряла его, а в том, что отдавала ей. Она была плохой. Худшей из шлюх. Но любовь не подчиняется логике, и нам не нужны карты, чтобы это знать. Она забрала его сердце – я сразу поняла, что так и будет. Конечно, надо признать, она была довольно красива. Он свалял дурака, как и все мужчины в таких обстоятельствах, но в конце концов вернулся домой, зализал раны и стал королем Кокейна, пройдя по трупам многих жестоких соперников. Враги называли его Инфантом.

– Да, я слышала. Но почему?

– Поначалу чтобы оскорбить. Ему едва исполнилось девятнадцать, и он был новичком. Ветераны считали, что Гриманд не знает, что делает, и что он должен работать на них. Свою ошибку они понять не успели, поскольку уже были мертвы. Понимаешь, мой сын ценит свою жизнь не больше, чем цветок ценит лепестки, а его враги дрожали за свою шкуру.

В голосе пожилой женщины чувствовалась гордость, но вместе с ней также гнев и сожаление.

Графине хотелось сказать: «Я знаю такого человека. Он мой муж. Я его люблю». Но она не стала прерывать исповедь Алис, рассказывавшей о бремени, которое выпало на ее материнскую долю.

– Он больше ни за кем не ухаживал, утратил вкус к любви – он вообще отказывался говорить о ней, – но старая женщина не стала бы ставить это в заслугу шлюхе. Его сердце не зажило, как это всегда бывает. Нет, просто Гриманд утратил желание. Еще один плод материнского проклятия. И кто знает, единственный ли? Он стал самым мрачным из людей.

Карла молчала, но затем любопытство в ней взяло верх.

– Вы сказали, у Гриманда есть дочь? – осторожно спросила она.

– Он не признал ее, и тут его нельзя винить, в отличие от многого другого. Гриманд сам не знал своего отца, так что это не трагедия. Бабка не видела свою малышку с того момента, когда она родилась, прямо здесь, в этой комнате.

Если все это случилось десять лет назад, то Гриманд должен был быть гораздо младше, чем казалось Карле, – ему было лет тридцать. Она невольно подумала об Эстель. Вспоминала ее яростное, измазанное сажей лицо и не находила сходства с Гримандом, хотя прекрасно понимала, что это ничего не значит. Все дело во взгляде девочки, напоминавшем огненную стрелу ревности, пущенную в итальянку. Кем бы ни была его дочь, ее потеря оставила в сердце короля воров рану, которую не смогла залечить Алис.

– У меня отняли первого сына сразу после появления на свет, – сказала Карла. – Он рос как незаконнорожденный, сирота, в мире, похожем на эти Дворы. Ему было двенадцать, когда я снова его увидела. Я долго не могла найти в себе мужества, чтобы начать искать его. А теперь он опять потерялся. Но этого ребенка, клянусь, я никому не отдам.

Роженица заплакала, и Алис тоже, а потом начались схватки, такие сильные, словно тело Карлы разрывалось надвое. Но боль прошла, а вместе с ней и печаль. Женщина попросила чаю, и хозяйка принесла ей чашку. Выпив чай, Карла взяла с кровати портрет и внимательно рассмотрела его, любуясь великолепной работой. Черные штрихи были нанесены металлическим стилом, которое окунали в порошок из сланца. Красноватый оттенок, придававший портрету жизнь, достигался с помощью рыжей глины. Искорки света в зрачках были сделаны коричневым карандашом. Настоящий шедевр. Графиня с трудом сдерживала любопытство, чтобы не спросить, кто его создал. Алис улыбнулась:

– С этим рисунком связана забавная история. Хочешь послушать?

– Да, пожалуйста. С удовольствием.

– Однажды, когда мой парень завтракал в таверне, в Ле-Але, к нему подошел знатный господин и попросил позволения нарисовать его портрет. В Ле-Але можно встретить кого угодно, но такая просьба была очень странной. Мой сын принял его за содомита – тот дворянин не первый, кто его домогался, – и сказал, чтобы он шел своей дорогой, пока цел. Но господин настаивал, обещая щедро заплатить за один час. Ты спросишь, почему? Увидев моего сына, этот знатный человек почувствовал непреодолимое желание попрактиковаться в своем искусстве – он называл себя самым известным живописцем Франции.

– Я знаю его – это месье Клуэ. Придворный живописец.

– Да, тот самый парень. Конечно, его имя ничего не говорило моему сыну, но тщеславие мальчика было задето. Он ничего не боялся и поэтому, доев свою колбасу, последовал за господином в его шикарные комнаты в Лувре, где месье Клуэ, верный своему слову, в мгновение ока нарисовал этот портрет. Ловко у него вышло, скажу я вам, да и сам господин остался очень доволен.

– Думаю, портрет великолепен. Но как он попал к вам?

Разговор снова прервали схватки. Карла с нетерпением ждала, когда они закончатся. Роды уже скоро – она впервые это почувствовала. И тогда уже ей будет не отвлечься.

– Продолжайте.

– Так вот, месье Клуэ благодарит моего сына и сует ему пять золотых экю, гораздо больше, чем тот ожидал, так что он даже засомневался, не фальшивые ли они. Гриманд, прежде чем взять монеты, посмотрел на рисунок. «Нет, месье, – сказал он. – Спасибо большое, но в оплату я возьму портрет. Он понравится моей матери. А поскольку вы потренировались и остались довольны, это честная сделка». Можешь себе представить, какой поднялся шум.

– Я бы посмеялась, если бы не мое состояние.

– Если уж мой сын что решил, его с места не сдвинешь. В общем, к тому времени, когда позвали дворцовую стражу, месье дрожал от страха, а мой парень грозился порвать картину, а обрывками промокнуть его кровь. «Но такую красивую вещь портить жалко, – сказал он, – а если вы даете мне пять экю, значит, картина стоит все пятьсот, и я останусь еще немного, чтобы вы могли нарисовать еще одну, и тогда у каждого будет своя». На том они и порешили, и вот картина здесь.

– Судя по его взгляду, это второй портрет.

– Нет, любовь моя, первый. Когда месье Клуэ рисовал второй, рука у него так дрожала, что моему сыну рисунок не понравился.

Забыв на мгновение об осторожности, итальянка рассмеялась. Ее тело ответило новыми схватками, и пока она стонала, распластавшись на кровати, Алис взяла рисунок и унесла его. Вернувшись, она откинула простыню и вытерла роженицу, а потом окунула руку в кувшин с раствором:

– Посмотрим, как там дела.

Карла раздвинула ноги, и пожилая женщина осмотрела ее.

– Отлично, – сказала она. – Осталось совсем немного. Головка уже полностью опустилась. Но пока не тужься.

Через секунду снизу послышались шаги.

– Мам! Я иду! – донесся оттуда голос Гриманда.

– Жди внизу, пока я не позову, – велела ему мать.

– У меня новости.

– Ты слышал, что я сказала.

Карла была всецело поглощена схватками и нисколько не встревожилась. Алис ждала.

– Мой сын рос в этой комнате, наблюдая, как работает мать. А после того как сил у нее поубавилось, он несколько раз помогал, когда ребенок лежал неправильно. Скорее всего, сегодня его помощь нам не понадобится, но я клянусь – ему можно доверять больше, чем любому хирургу. Хотя если ты скажешь, чтобы он сюда не входил, мой сын останется внизу.

Матиас был рядом во время прошлых родов, но когда его волнение утомляло графиню, она отсылала его рубить дрова. Однако главное – ребенок. Если ради его благополучия нужно рожать на глазах у толпы, она это сделает.

– Если ваш сын поможет, пусть приходит. Я не возражаю. Но мне нужно встать или сесть на корточки. У меня уже нет сил лежать на спине.

Карла встала, не позволив Алис ей помочь. Перед глазами у нее все поплыло, но через пару секунд головокружение прошло. У кровати не было рамы, но рядом стояла короткая, прочная скамья, на которую роженица опиралась раньше. Она ухватилась за спинку скамьи.

Карла была спокойна. Дышала она ровно. За дверью о чем-то вполголоса спорили Алис и Гриманд, причем в шепоте старухи сквозило недовольство. Итальянка не пыталась подслушать. Ей было все равно. Сил у нее осталось немного – жара совсем ее измучила. Давление внизу живота усилилось, но стоя женщина чувствовала, по крайней мере, иллюзию того, что в состоянии управлять собой. Бедра налились тяжестью, но Карла надеялась, что годы, проведенные в седле, достаточно укрепили ее мышцы. Впервые у нее возникло желание вытолкнуть из себя ребенка.

– Алис, я хочу тужиться! – крикнула она.

– Подожди следующей схватки. Все идет так, как заложено Матерью Природой.

Но схватки прекратились. Матка расслабилась, впервые после того, как Карла оказалась здесь. Организм словно взял паузу. В мозгу женщины вдруг закружился вихрь дурных предчувствий и страхов, и она сделала несколько глубоких вдохов. Ей было известно, что это самая опасная стадия родов. Может, головка ребенка слишком велика? Графиня отбросила эту мысль, но на смену ей пришла другая: вдруг у нее ослабели мышцы? А если ребенку плохо? Ведь роды начались на неделю или две раньше!

– Схватки не начинаются! – Роженица уже не прятала дрожи в голосе.

– Не волнуйся, любовь моя. Такое часто бывает, когда подходишь к краю. Твое тело собирается с силами для главного, – заверила ее Алис, вошедшая в комнату вместе с сыном.

Карла повернула голову и посмотрела на Гриманда. Она уже забыла, какое у него гротескное лицо. В памяти всплыл портрет кисти месье Клуэ. Пот заливал глаза, и женщина вытерла их шарфом. Насколько можно было понять по лицу короля Кокейна, он волновался, но не из-за нее. В отношении ее Инфант Кокейна не проявлял ни тени робости или неуверенности. Он широко улыбнулся. Для него происходящее было привычным делом, но итальянка, несмотря на водоворот чувств и мыслей, понимала всю необычность ситуации. Тем не менее присутствие этого громадного человека внушало ей уверенность.

– Карла, – сказал он. – Вы оказываете нам честь.

– Спасибо. Я очень благодарна.

– Ты вымылся, бугай? – повернулась к сыну Алис.

– Конечно, вымылся.

Гриманд протянул матери свои огромные ладони, и в это мгновение у их гостьи вновь начались схватки. Она присела на корточки, наклонилась вперед и впервые почувствовала движение ребенка. Кожу живота словно обожгло. Карла застонала и стала тужиться, пока схватки не утихли. Тяжело дыша, она опустила взгляд, но ночная рубашка закрывала ее бедра. Женщина подняла ее повыше, но та все равно мешала.

– Завяжите ее, пожалуйста, – попросила Карла.

Она потянула подол рубашки под грудь, а Гриманд собрал остальное сзади и завязал на спине.

– Не нужно стесняться, – сказал он.

– Я не стесняюсь.

Роженица снова склонила голову, но ничего не увидела – мешал живот. Тогда она сняла руку со спинки скамьи и ощупала себя. Ее лоно начало раскрываться. Алис и Гриманд подбадривали ее, но она почти не различала их слов. Теперь ей можно было рассчитывать только на себя. Это ее ребенок. И он рассчитывает на нее.

– Я тебя не подведу, – пообещала женщина своему малышу.

Снова начались схватки, и Карла, застонав, начала тужиться. Жжение усилилось. Она снова почувствовала движение ребенка, заставившее раскрываться ее тело. Боль заполнила все ее существо. Итальянка уперлась ногами в покрытый сухим камышом пол. Ноги у нее были достаточно сильными. Она сосредоточилась и напряглась, представляя, как выходит из нее ребенок. С ее губ сорвался стон:

– Я тебя люблю!

Схватки ослабли. Карла встала, наклонившись вперед и тяжело дыша. Жжение было невыносимым. Ей хотелось снова тужиться, но она ждала, стараясь дышать равномерно. Ожидание казалось бесконечным. Гриманд расстелил льняное полотенце на полу между ее ног. Женщина поняла, каких усилий это простое движение стоило бы Алис.

– Я рада, что вы здесь, – сказала она королю воров.

– Это честь для меня, – кивнул тот. – Я раздвину занавески.

Роженица кивнула. Она стояла спиной к окну, но после полумрака, к которому уже привыкли ее глаза, солнце буквально ослепило ее. Графиня закрыла глаза и снова села на корточки. Почувствовав руку Алис, сжавшую ее плечо, она погладила пальцы старухи.

Опять схватки.

Карла тужилась.

Еще.

Еще.

Еще.

Еще.

С каждой схваткой жжение усиливалось, хотя итальянке казалось, что это невозможно. Гриманд опустился перед ней на колени:

– С вашего позволения.

– Да, да.

Он заглянул ей между ног и снял ее руку со спинки скамьи:

– Дотроньтесь. Головка почти прорезалась.

Женщина почувствовала под пальцами влажные волосы. Теплая, твердая головка.

– О Боже!

Радость от прикосновения к ребенку прогнала боль – но лишь на мгновение.

– Еще немного, любовь моя. В следующий раз тужься не слишком сильно, но равномерно, чтобы не было разрывов, – сказала ей Алис.

– Как будто вытаскиваете пробку из бутылки, – добавил гигант.

Схватки усиливались, и Карла тужилась – так, как было приказано. Жжение стало невыносимым.

– Я Огонь, – прошептала итальянка.

Головка ребенка вышла наружу и повернулась, у роженицы вырвался вздох облегчения. Затем вышел остаток вод – Карла и не предполагала, что их еще так много. Отдуваясь, она протянула руку к ребенку.

– Все хорошо? Скажите.

Гриманд присел на корточки и наклонился, не обращая внимания на воды.

– Розовый, как спелый персик, и уже моргает.

Пальцы графини коснулись нежной кожи. Щека. Она всхлипнула, не в силах сдержать радость.

– Еще рано отдыхать, любовь моя. Пару усилий, и все закончится, – подбадривала ее старая хозяйка дома.

– Мне пока не тужиться? – уточнила Карла.

Схватки начались раньше, чем Алис успела ответить. Женщина снова тужилась, закрыв глаза. Жжение продолжало усиливаться, хотя она этого почти не заметила. Ей уже было все равно.

Еще одно, мучительное усилие, и ребенок выскользнул из нее.

На мгновение ее охватило чувство утраты, но затем оно растворилось в волне облегчения, такой мощной, что Карла покачнулась и крепко сжала спинку скамьи, чтобы не упасть. Потом она открыла глаза и посмотрела вниз.

В огромных ладонях Гриманда лежал блестящий, влажный младенец. Мокрая головка повернулась в одну сторону, потом в другую, глаза моргали под пленкой жидкости, бусинки которой покрывали и губы. Ребенок шевелил ручками и ножками, явно наслаждаясь обретенной свободой. Фрагмент разорванной белой пленки, одним концом все еще прикрепленный к пуповине, прикрывал плечи младенца, словно плащ.

– Родился в сорочке, – с гордостью сообщил сын Алис. – Здорово. Это хорошая примета.

Карла почти не слушала. Она отпустила спинку скамьи, и Гриманд протянул ей младенца. Женщина подхватила ребенка под мышки. Ее ладони обхватили теплое тельце, покрытое смазкой, и сердце наполнилось восторгом. Она чувствовала движение хрупкой грудной клетки под своими пальцами – пульс жизни, надежды и отваги. Гриманд убрал пленку. Поддерживая головку ребенка кончиками пальцев, Карла села на пол и подняла ребенка к лицу.

Она была ошеломлена его красотой.

Ее красотой.

Это была девочка.

Сердце женщины наполнилось любовью.

Она прижала дочь к себе, склонилась к ее губам и отсосала остатки жидкости. Девочка заморгала, взмахнула крошечными ручками и посмотрела на мать. Глаза ее были бледными и блестящими, как опал. И Карла поняла, что родила ангела.

– Ампаро, – сказала она тихо.

Новорожденная в ответ тихонько пискнула.

Мать прижалась щекой к щеке дочери и прошептала ей на ухо:

– Ты будешь петь песни.

Почувствовав рядом с собой хозяйку, итальянка повернулась и радостно улыбнулась ей. Она любила эту старую женщину.

– Спасибо, Алис. Я никогда… – Она сглотнула слезы. – Я никогда не забуду.

Потом Карла посмотрела на Гриманда. Неужели в таком человеке может таиться столько мрака? Она вспомнила о Матиасе, который вызывал у нее точно такое же недоумение. Ей очень хотелось, чтобы он теперь был рядом, взял на руки дочь – ведь он мечтал о девочке. Но ее любимого здесь нет, здесь только она и дочь. Отогнав печаль, женщина улыбнулась чудовищу, стоявшему перед ней на коленях. Великан ухмыльнулся в ответ, обнажив неестественные просветы между зубами.

– И вам спасибо, месье Гриманд, – сказала ему роженица.

– Я ничего не сделал, Карла. Это все вы сами.

– Вы оба были для меня щедрыми друзьями. Для нас.

Чувства переполняли графиню, и она почувствовала, как по ее щекам потекли слезы.

– Давай переместимся в кровать, – сказала Алис. – У нас остались кое-какие дела, в том числе в первый раз покормить Ампаро. Чем раньше, тем лучше – молозиво помогает выйти последу.

Гриманд встал позади Карлы, обхватил ее руками за талию и поднял на ноги с такой легкостью, словно она весила не больше младенца. Женщина едва не упала, освободившись от бремени, к которому уже успела привыкнуть. Восстановив равновесие, она обнаружила, что в состоянии ходить, но была рада прилечь. Алис расстелила на кровати два чистых полотенца, и итальянка села на них, а затем откинулась на подушки. Она поднесла Ампаро к груди, и девочка тут же принялась сосать – с явным наслаждением.

Счастье Карлы было сравнимо лишь со счастьем ребенка.

– Доченька. Моя красавица. Все это время я считала тебя мальчиком, – прошептала она и улыбнулась Алис. Старуха кивком указала на своего сына:

– Женщина считает, что тебе повезло.

– Я думала, это мальчик, потому что она так сильно брыкалась.

– Старая женщина предупреждает, что ты еще увидишь, как она взбрыкивает, и не раз. Вот, любовь моя, возьми в руку пуповину, пока ваши сердца еще соединены.

Карла сжала пальцами синеватое кольцо, чувствуя, как по нему толчками продвигается ее кровь.

– Странное ощущение, но приятное. Когда ее нужно перерезать?

– Когда перестанет пульсировать. А пока это живая часть вас обоих. Разве не глупо убивать ее раньше, чем она умрет сама? – Фыркнув, Алис протянула руку. – Молчи. Пока вы обе лежите спокойно, посмотрим, как там послед. А ты, бугай, убери мокрый камыш, пока он не начал гнить на жаре. И задерни занавески – мы тут поджаримся!

Король Кокейна рассмеялся:

– Бугай займется оболочкой плода, а потом уберет грязь.

– И скажи Гуго, пусть принесет свежего чаю.

Снизу донесся странный звук, низкий и хриплый, словно вырвавшийся из пасти какого-то разгневанного существа, и Гриманд обернулся с быстротой дикого зверя и сжав пальцами рукоятку ножа. Карла узнала этот звук. Кто-то водил смычком по струнам ее виолы да гамба, грубо, но правильно.

– Не пугайтесь. Это моя виола, – сказала она хозяевам.

– Ваша виола? – удивился гигант и крикнул вниз: – Эй, кто это? Поднимись сюда!

В дверях появился Гуго, пристыженный и испуганный.

– Это правда, мошенник? Ты брал виолу?

– Прошу вас, – сказала итальянка. – Он ничего не поломал. Не ругайте его!

– Простите, мадам, – испуганно залепетал мальчик. – Я слышал вашу красивую музыку. Мы все слышали. Она заставила меня плакать.

– Сейчас я заставлю тебя плакать, приятель. – Гриманд поднял руку, но не ударил его.

Гуго смотрел на Карлу. Во взгляде его было раскаяние. И мольба, которую она уже видела раньше.

– Я только хотел узнать, как получается звук, – объяснил он. – Простите.

– Отличное начало. Такая отвага редко встречается, – похвалила его женщина.

Подросток покраснел. На короля Кокейна он предпочитал не смотреть. Карла улыбнулась:

– Ты должен учиться играть.

– Я? А у меня получится? А мне можно?

– Я могу дать тебе первый урок.

– Сейчас?

Глаза мальчика вспыхнули надеждой, и графиня едва не уступила.

– Довольно, – сказала Алис. – Принеси чай, и мы тебя простим.

Она махнула рукой, и Гуго с Гримандом вышли.

– Гуго добрая душа, – вздохнула старуха. – Не такой, как остальные, но слишком юн, чтобы понимать, что и как в этом мире. От того и страдает. А когда станет мужчиной, будет страдать еще сильнее.

– Я тут ни при чем. С ним говорила виола, – уверенно заявила итальянка.

– Женщина слышала. Многие говорят, но немногие слышат.

В затемненной комнате стало прохладнее. Алис осторожно – очень осторожно, так что Карла ничего не почувствовала, – проверила натяжение пуповины, но дергать за нее не стала.

– Отлично. Когда почувствуешь желание тужиться, не сопротивляйся, но и не торопись. Будет небольшое кровотечение, а может, и посильнее, но это обычное дело. Потом, когда ты отдохнешь, старая женщина даст тебе ванну, чтобы ты смогла искупать свое сокровище.

Через какое-то время пульсация в пуповине остановилась, и Карла почувствовала, как у нее перехватило горло. Неудобства беременности, родовые муки – все теперь стало туманными воспоминаниями. Она вытерпела бы в тысячу раз больше ради того, чтобы хоть на мгновение взять на руки дочь. Женщина отпустила пуповину. Одна связь между нею и ребенком оборвалась, но возникли новые, такие глубокие, что невозможно было и представить, – роженица чувствовала их каждой клеточкой своего тела. Она вглядывалась в личико Ампаро, сосавшей грудь, и ей ни на что больше не хотелось смотреть. Живот напрягся от спазмов, но после того, что Карле пришлось вытерпеть, это даже нельзя было назвать схватками.

– Я готова тужиться, – предупредила она старуху.

Алис, хромая, принесла чашу с водой и положила на кровать льняные полотенца. Отдышавшись, она склонилась над своей подопечной и кивнула, и Карла начала тужиться. Из нее вышла красновато-лиловая пористая масса и сгустки крови. Старуха массировала ей живот и осторожно тянула за пуповину. Спазмы усилились, и показался послед – большой диск толщиной с дюйм в самом центре. Алис завернула края этого диска, облегчая его прохождение, и послед вышел из тела роженицы. Потом вытекло немного крови, примерно с чашку. Алис это не беспокоило, Карлу тоже.

– Я порвалась? – уточнила она на всякий случай.

– Нет, цела и невредима, как колокол. Хочешь взглянуть?

Итальянка наклонилась и посмотрела на послед, который Алис положила на полотенце. Он был размером с обеденную тарелку, а с той стороны, от которой отходила пуповина, белым, с прожилками кровеносных сосудов. Перевернув послед, хозяйка осмотрела его внутреннюю поверхность, рыхлую, цвета красного вина, и потрогала ее пальцем.

– Нужно внимательно проверять котиледон, чтобы убедиться, что все доли на месте, – объяснила она гостье. – Если одной или двух не хватает, значит, они еще прикреплены к матке. Тогда может случиться кровотечение или нагноение. Но ты сама видишь – послед целый, поверхность ровная, все доли на месте и прочно соединены с соседними.

Карла кивнула, удивляясь, что в ее теле могла вырасти такая странная штука, связавшая ее с ребенком. Алис надула щеки:

– Мы можем заключить, что чудо свершилось и все прошло как надо благодаря Матери-Природе, за что мы должны вознести ей хвалу. Хотя ты можешь помолиться любому богу или идолу, кому пожелаешь.

Карла посмотрела на Алис. Лицо старухи осунулось. Этот день утомил и ее, сильнее, чем могла увидеть ее подопечная – или чем позволяла увидеть сама Алис. Серая зима ее глаз оживилась дыханием весны, но глаза знали, что эта весна – последняя. Графиня открыла было рот, но не нашла слов, чтобы передать свои чувства. Старуха поджала губы, словно порицала излишнюю сентиментальность, но Карла чувствовала, что обязана сделать какой-то жест.

– Вот, подержите Ампаро, – сказала она.

Только теперь итальянка заметила, что малышка спит, приоткрыв рот. Ее губы, касавшиеся соска, были измазаны желтым молозивом. Карла смотрела на дочь, как зачарованная.

– Пусть Ампаро поспит у тебя на груди, – шепотом возразила хозяйка дома. – Маленькому сокровищу это нужно. Она не спала во время всей этой суматохи. Я подожду, а пока мы займемся пуповиной и всем остальным. А потом потребуем себе кувшин вина – старая женщина умирает от жажды.

Одной рукой старуха уперлась себе в бедро, другой в кровать и с трудом встала, после чего на несколько секунд замерла, тяжело дыша.

– Ты выбрала самое лучшее имя, – теперь Алис говорила в полный голос. – Твоя другая Ампаро прямо-таки сияет.

Она осмотрела пуповину, перевязала ее шнурком и отрезала острым ножом, смазав место разреза какой-то мазью. Ампаро даже не проснулась. Затем Алис смыла кровь и протерла Карлу влажной губкой, отчего та едва не заснула сама. Вместе они вымыли девочку, которая по-прежнему спала, хотя и шевелила во сне ручками, а глаза ее двигались под крошечными веками, словно Ампаро смотрела первый в своей новой жизни сон.

– А разве она не должна плакать? – спросила Карла.

– Мы пока не делали ей ничего, что заставило бы ее плакать. Но всё еще впереди.

По лестнице поднялся Гриманд с подносом в руках:

– Чай для графини Кокейна и кувшин доброго вина для королевы.

– Эй, потише, малышка спит, – шикнула на него мать.

Король Кокейна принес к чаю мед, и Карла взяла себе немного. Алис залпом выпила большую чашу вина. Потом она вздохнула, и сын снова наполнил ее чашу.

– Во дворе жарят свинью, – сообщил он. – Слышите запах?

– Эстель вернулась? – спросила Карла.

– Ля Росса? Я ее не видел. Там столько народу суетится.

– То, что происходит во дворе – и в любом другом месте, – интересует нас меньше всего. И мы будем тебе благодарны, если ты прикажешь этой толпе не шуметь, – заявила Алис.

– Думаю, ей надо сказать, – произнес Гриманд, косясь на гостью.

– Если нужно что-то делать, делай. Если нет, займись своими делами, а нам дай заняться нашими и не мешай без нужды, – проворчала его мать.

– О чем это мне нужно сказать? – спросила Карла.

Она пребывала в таком блаженстве, что ей приходилось заставлять себя думать о неприятном. Со двора доносились звуки ссоры. Внезапно женщина вспомнила об Антуанетте и почувствовала себя виноватой.

– Девочка, которая была со мной, Антуанетта… – пробормотала она. – Я не спрашивала о ней целый день. Она…

– С Антуанеттой все хорошо. Еще неделя, и она будет тут всеми командовать, – усмехнулся король Кокейна. – Нет, я о другом. Этот ваш странствующий муж, Матиас… Его зовут Матиас Тангейзер?

– Да. Матиас Тангейзер. Он рыцарь ордена святого Иоанна.

– В самую точку.

– Что вы имеете в виду? – не поняла Карла.

Не обращая внимания на сердитый взгляд матери, Гриманд вскинул черные брови:

– У меня есть серьезные основания полагать, что этот человек здесь, в Париже.

Глава 18

Магдалина

Проснувшись в духоте и полумраке, Эстель увидела ряды человеческих черепов, уставившихся на нее из темноты. Она не испугалась, потому что видела их не раз, а по сравнению с тем, что девочка видела во сне, мертвые головы ее даже успокаивали. Другое ее утешение, крысы, разбежались и попрятались, напуганные могильщиком, который потряс ее за плечо. Его девочка тоже знала – этот могильщик был добрым. Другие разбудили бы ее пинком. Она лежала, прислонившись к стене рядом с дверью склепа. Ни слова не говоря, Эстель встала и, спотыкаясь, вышла на ослепительный солнечный свет.

Ковыляя к воротам кладбища Невинных, она терла глаза. Ноги ее передвигались с трудом, а в мозгу еще прятались обрывки сна.

Эстель не спала всю ночь. Лицо ее горело от пощечины Гоббо. Теперь она чувствовала себя хуже, чем когда заснула с крысами на коленях, глядя на их черные глаза и подрагивающие носы. Крысы везде принимали ее за свою. Одна даже легонько прикусывала ей сосок, что всегда доставляло девочке удовольствие. Она ни разу не видела злобы в глазах крыс и не верила, что они могут быть злыми. Наверное, именно поэтому люди их ненавидят. Эстель знала, что в ней самой много злобы, но сознательно растила в себе это чувство – чем больше, тем лучше. Насколько она могла судить, именно так возвышались люди. Чем ты подлее, тем выше поднимаешься.

Очень хотелось есть.

Девочка бесцельно слонялась по Ле-Алю. Она прошла мимо остова церкви Сент-Эсташ. Этот храм начали строить еще до ее рождения – Гриманд говорил, что и до его тоже, – но вид сооружения не менялся: гигантская каменная плита размером с поле и большая арка с фрагментами стены, начатыми, но не законченными. Люди приспособили это сооружение под туалет. Кроме того, там совокуплялись, дрались и занимались другими непотребными делами. Король Кокейна объяснял, что у властей нет денег на камень, чтобы достроить церковь. Все золото они тратят на войны. Столько золота, что можно превратить всю землю в Страну Изобилия, говорил он.

Гриманд носил ее на своих плечах по улицам и переулкам, по галереям Ле-Аля, по рынкам и пристаням, мимо дворцов, фонтанов и церквей, по полям, где паслись лошади, и даже через мосты, на остров Сите и в университет – везде-везде, всегда, когда они встречались. Он никогда не уставал. Они встречались тайно, назначали свидания, и она бежала к нему, поворачивалась спиной и слышала его смех, самый низкий из звуков, ниже мычания быка на скотобойне. А потом чувствовала, как его ладони полностью обхватывают ее талию, и приходила в полный восторг. У нее перехватывало дыхание, и она визжала от удовольствия, взлетая вверх, быстрее, чем ласточка к своему гнезду, – голова у нее кружилась, весь мир вокруг менялся, а потом сердце уходило в пятки, и она опускалась на широкие плечи Гриманда и хваталась за его волосы, чтобы не упасть.

Тепло и сила его мышц, шеи и груди наполняли все ее существо. Расстояние до земли завораживало. Тот факт, что она, Эстель, была самым высоким существом в Париже, наполнял ее торжеством и гордостью. Она ехала на Гриманде не так, как ездят верхом на лошади. Они были одним целым, животным из волшебной сказки – драконом, обладающим безграничной силой.

Фантазии девочки подкреплялись тем фактом, что король воров внушал страх и уважение, где бы он ни появлялся. Толпа, собиравшаяся на Гревской площади в ожидании казни, покорно расступалась, как Красное море перед Моисеем, и Гриманд без помех шел сквозь нее. Он кивал на виселицы и говорил Эстель: «Когда-нибудь ты увидишь, как я скачу на этой бледной кобыле. А когда это случится, я хочу, чтобы ты мной гордилась». Она не верила. Конечно, в сказках драконов убивают – но не вешают.

В первый раз Эстель увидела его на рынке в Ле-Але, куда пришла вместе со своей матерью, Тифани. Мать, как всегда, задержалась у розовых речных раков – и, как всегда, не купила их, после чего, выругавшись, повернулась к угрю. Тут огромная рука схватила сразу трех раков, другая бросила монету продавцу рыбы, а потом раки со стуком упали в корзинку Тифани.

Эстель в восхищении смотрела на гиганта, руки которого проделали это чудо. Ей он сразу же показался великолепным. Она не считала его лицо уродливым, хотя и понимала, что остальные думают именно так. Но для девочки его лицо просто было очень большим. Больше, чем все остальные. Самый большой лоб, самые большие скулы, самые большие губы. Он смотрел на нее сверху вниз и улыбался – такой большой улыбки она не видела никогда в жизни. У него были щербатые зубы – обычное дело, – но не хватало только одного, у самого края рта, где просвет между зубами был больше остальных. Нос у этого мужчины был как у каменных львов фонтана, а глаза цвета золота. Он подмигнул, и Эстель улыбнулась ему в ответ.

Потом ее мать разразилась ругательствами в адрес великана, и он отступил, не произнеся ни слова. Когда Тифани тащила дочь с рыбного рынка, Эстель оглянулась, но гигант исчез. Она спросила мать, кто это был, но та ответила, что это чудовище и о нем нужно забыть. Всех трех раков Тифани съела сама, за исключением одной клешни, доставшейся девочке.

Тифани и ее братья, Жоко и Гоббо, научили ее срезать кошельки и обворовывать дома. Иногда Эстель казалось, что им хочется, чтобы ее поймали и повесили, но она была очень ловкой и даже изобретала собственные трюки.

Однажды в Ле-Але, рядом с сырным рынком, она заметила женщину в дорогих черных шелках, на сгибе локтя у которой висела плетеная корзинка с крышкой. Хитрая складка на ее юбке скрывала слегка выпирающий кошелек, привязанный под ней на талии, но Эстель смогла разглядеть эту выпуклость. Она вытащила нож из ножен, зашитых в пояс платья, и нырнула в толпу, сделав вид, что хочет обогнать женщину. Схватив жертву за подол юбки, Эстель повернула ее к себе, словно борзую, и крепко схватила. Потом она ударила ее плечом в живот, и та упала спиной в грязь, а девочка сунула левую руку в складки ее платья. Когда Эстель взмахнула ножом, незнакомка закрыла лицо руками, но лезвие лишь перерезало ремешок кошелька. Увернувшись от какого-то человека, бросившегося на помощь, девочка полоснула его ладонь ножом и, воспользовавшись суматохой, нырнула в переулок. Там ее ждал шум, крики и вытаращенные глаза прохожих. Толстый мужчина перегородил узкий проход. Эстель притворилась, что бежит влево, потом метнулась вправо и почувствовала, как сильные пальцы ухватили ее за волосы. Она нанесла два быстрых, как укусы собаки, укола ножом, а затем рубанула им по державшей ее руке, так что лезвие дошло до кости. Мужчина выпустил ее волосы, но схватил корзинку.

Эстель оставила ему добычу и бросилась бежать, зажав в руках кошелек. Впереди появились еще двое, один позади другого. Девочка остановилась, но первый вдруг застонал и повалился назад.

Когда он упал, Эстель увидела, что вторым был тот самый гигант, купивший им раков.

– Беги, Ля Росса, беги! – скомандовал он. – На кладбище.

Так начались ее полеты с драконом. Гриманд сказал, чтобы она прекратила срезать кошельки, потому что в лучшем случае это закончится каторгой для неисправимых преступников далеко от Парижа. Он обещал возместить ей потери и сдержал слово. Они виделись реже, чем ей хотелось, но этот человек был ее светом. На улице Гран-Труандери жили не самые законопослушные люди, но и там люди втайне боялись Дворов, хотя не признавались в этом. По крайней мере, жителя Труандери можно разыскать. Дворы не предлагали своим обитателям ничего, кроме глубокой ямы бедности и большого риска умереть. Но Кокейн очаровывал Эстель, как королевство из волшебной сказки.

Когда она шла за Гримандом из Ле-Аля на север, к Дворам, Гриманд ругал ее и всегда отсылал обратно, к Тифани, но все чаще и чаще привлекал к своим делам, хотя ни разу не приводил к себе домой. Ля Росса думала, что Тифани ничего не знает о ее тайной жизни, пока на прошлой неделе мать не убедила ее попросить Гриманда, чтобы тот дал работу Жоко и Гоббо.

– Если он твой друг, пусть поможет, – сказала Тифани. – Это ведь и для тебя деньги. На еду. На одежду. Если не захочет – откажет.

Эстель рассказала об этом разговоре Гриманду.

– Значит, мать не запретит тебе видеться со мной? – спросил он, а потом прибавил, что поговорит с Жоко.

А теперь Эстель изгнали. Из-за дамы с юга. Карлы. Девочка не любила слезы. Она привыкла плакать только с какой-то целью, что случалось нечасто. Но теперь, кружа по Ле-Алю и продвигаясь на север по Рю Сен-Дени, она плакала.

Ля Росса слышала голоса, крики, но не обращала на них внимания. Она видела горы мертвых тел, отряды вооруженных топорами и пиками людей, но ей было все равно, а сами они словно не замечали ее. Карла не была злой, даже несмотря на то, что девочка поступила с ней плохо. Карла была ласковой. Сказала Гриманду, что Эстель храбрая. И не позволила Алтану ее убить. Эстель это понимала. И в то же время она понимала, что именно эта женщина стала причиной ее изгнания.

Она не могла ненавидеть Гриманда. Гриманд – король и должен время от времени быть несправедливым, даже к ней, хотя раньше такого не случалось. Но больше всего девочка расстраивалась из-за того, что Гриманд привел Карлу к себе в дом.

Почему?

Он никогда не приглашал Эстель к себе. Ни разу.

Слезы наконец иссякли. Живот сводило от голода, голова кружилась. Эстель пошла домой.

Тифани снимала две комнаты на втором этаже. Два ее брата жили с ними вот уже третье лето. Подойдя к двери, Эстель услышала, что мать и Жоко ссорятся. К этому она привыкла и даже могла спать во время перебранок.

– Ему отрезали член и яйца, – хныкал Жоко.

– Невелика потеря, да и он сам тоже! Мне давно следовало избавиться от вас, ублюдков. Посмотри на меня. Я спала с графом – и не один раз.

– А то мы не знаем. Вся улица знает. Черт!

Жоко протяжно застонал. Войдя в комнату, Эстель увидела, что он сидит на кровати, хватая ртом воздух. Спина у него выгнулась дугой, а пальцы отчаянно цеплялись за матрас. Тихонько повизгивая, парень осторожно лег на кровать, словно она была усыпана битым стеклом. Дыхание его было неглубоким и осторожным, как будто при каждом вдохе в его тело вонзался нож.

– Должно быть, он сломал мне по пять ребер с каждой стороны. Или позвоночник.

– И ты не получил ни су? Говнюк, – припечатала его Тифани. – А яйца тебе тоже отрезали?

– Тебе бы только смеяться!

– Этот проклятый Богом ублюдок хотел поиздеваться надо мной! Хотя нет, у него не хватило бы ума загадывать так далеко.

– Мне нужно помочиться. Господи!

Жоко захныкал от очередного приступа боли.

– Гриманд заставил его есть дохлую собаку, – сказала Эстель.

– Заткнись, крысиная морда, – огрызнулся ее дядя. – Тифани, дай мне горшок.

– Сам возьми.

– Я даже сесть не могу. Хочешь, чтобы я мочился в кровать? Дай мне тот кувшин.

Мать Ля Россы вылила из кувшина вино в две чаши и бросила его на живот своего брата. Пока тот со стонами возился на кровати, она повернулась к дочери:

– Где ты была? Я вся извелась.

Эстель ни на секунду ей не поверила. Тифани сохранила стройность, а ее темно-рыжие волосы оставались густыми. Когда-то девочка считала ее красивой, но потом что-то изменилось. Тифани часто повторяла дочери, что происходит из ирландского королевского рода, и Эстель ей верила. А однажды, напившись, мать заявила, что в ее жилах течет кровь французских королей. Впрочем, это было всего один раз, и Эстель сомневалась в ее словах.

– Где ты порвала платье? – сердито спросила женщина. – Его придется выбросить.

– Я есть хочу, – сказала Эстель.

– На кухне хлеб и холодный суп, – отмахнулась от нее мать. – Слишком жарко, чтобы разводить огонь.

Пока девочка ела, Тифани насмехалась над Жоко. Глаза у Эстель закрывались. Разбудил ее громкий стук в дверь, и она съела еще несколько ложек супа. К двум голосам присоединился третий, и Эстель вздрогнула. Она узнала этот голос. Высокий, гнусавый, не похожий на другие. Малыш Кристьен. Ля Россу охватил страх. Она подошла к двери и стала слушать. Кристьен расспрашивал мать о ночном нападении на дом д’Обре. Откуда он узнал об этом? Хотя Кристьен из той породы лизоблюдов, которые вечно все вынюхивают. Хорошо, что он говорит о ночном грабеже, а не о ней.

Прошлой зимой Тифани и Жоко взяли ее с собой к Кристьену и сказали, чтобы она шла с ним. Тот отвел Эстель в шикарный дом рядом с Лувром, такой большой и прекрасный, каких она и представить себе не могла. Кристьен и какая-то женщина вымыли девочку, побрызгали ей волосы духами и одели ее в красивое синее платье – Эстель никогда в жизни не носила такого – с золотой звездой спереди. Они сказали, что это Вифлеемская звезда, а потом объяснили, что она должна играть в игру, изображая Марию Магдалину. Ля Росса слышала это имя, но не знала, что оно означает. Ей объяснили, что Магдалина была близким другом Иисуса. Потом ее отвели в огромную спальню. Там был мужчина в длинном белом балахоне и с короной из терновника на голове, хотя шипы на ней оказались ненастоящими и не могли его поранить. Он опустил ноги в серебряную чашу с водой, и ей сказали вымыть ему ноги волосами.

Эстель отказалась.

Остального она не помнила, хотя иногда ей снились сны, страшные сны. Она никому не рассказывала об этом. Тифани не спрашивала, что с ней случилось, но Эстель чувствовала, что мать знает. Гриманду она тоже ничего не говорила. Ее отвели к Пикару во второй раз, но девочка убежала от него и три дня жила с крысами.

– Когда я ушел, они все были живы, кроме турка, – услышала она голос Жоко. – Больше я ничего не знаю. Спросите Эстель, она осталась там.

От страха девочка не могла пошевелиться. Кристьен тем временем подошел к двери в комнату, где она находилась. В своем зеленом камзоле он был похож на лягушку, лицо у него было еще противнее, чем голос, а улыбка – и того хуже.

– Как поживает наша маленькая Магдалина? – спросил он, входя в комнату. – Прелестна, как всегда. Хотя ванна не помешала бы.

Эстель отступила в кухню. Рука ее скользнула к ножнам на поясе, но потом девочка вспомнила, что отдала нож Гриманду, чтобы не пораниться, спускаясь по дымоходу. Тогда она схватила со стола нож для разделки мяса. Его рукоятка была такой длинной, что ее пришлось держать обеими руками.

– Положи на место, – сказала Тифани. – Он просто хочет тебя расспросить о том, что было утром. Расскажешь, и я куплю нам обеим новые платья.

– Не нужно мне никакого платья! – огрызнулась Ля Росса.

– Она неравнодушна к Гриманду, – объяснила ее мать гостю.

– У меня только один вопрос, мой маленький дикобраз.

Кристьен пытался ее умаслить. Эстель почувствовала, как ее желудок выворачивается наизнанку.

– Я не стукачка, – заявила она.

– Рад это слышать, – улыбнулся Пикар. – Никто не любит стукачей. Они делают гадости друзьям, а я, наоборот, прошу тебя помочь. Жоко говорит, что в доме была благородная дама по имени Карла. Помнишь?

– Гриманд заставил Жоко есть дохлую собаку.

– Я не сомневаюсь, что ему это доставило удовольствие. Но что случилось с Карлой, когда Жоко ушел?

– Меня тоже прогнали, а это нечестно. Я была храброй. Даже Карла сказала, что я была храброй.

– Карла права, ты очень, очень храбрая. А где она была?

– Сидела на улице, на стуле. А потом я убежала от мальчишек.

Малыш Кристьен поджал губы. Он был явно разочарован.

– А зачем это вам? – спросила Эстель.

Пикар посмотрел на нее, и она крепче сжала нож.

– Карла – важная дама. Люди, которые ее любят, хотят знать, что с ней случилось. Они за нее волнуются, – объяснил он.

– Какие люди?

– Ну, в первую очередь муж. Понимаешь, он влиятельный и богатый господин. И заплатит много золота, чтобы ее найти. И еще больше, чтобы вернуть. Это называется выкуп.

Эстель заколебалась. Ей не нравилось, что Гриманд привел Карлу к себе. Может, этой даме лучше быть у себя дома, вместе с господином, который ее любит? Малыш Кристьен служит господам. А Гриманд любит золото. Вроде все правильно, только в животе все равно противно.

– И этот господин даст золото Гриманду? – уточнила девочка.

– Конечно. Много золота – если Гриманд знает, где она. Шевалье будет счастлив, Карла тоже будет счастлива, а Гриманд – больше всех.

– Карла с Гримандом, в Кокейне, у него в доме. У нее в животе ребенок, – ответила Ля Росса.

– Откуда ты знаешь?

– Я пошла за ними. Видела, как она входила в дом.

– И Гриманд не обижал ее?

– Нет. Он был с ней добрым. Сказал всем, что она их новая сестра.

– Что я вам говорил? – послышался из спальни дрожащий голос Жоко, за которым последовал стон. – Вот почему он от меня избавился! Инфант у нас влюбчивый. Она его очаровала.

– Не смеши меня. Он влюблялся только один раз, и это была я, – откликнулась Тифани.

– Попридержите свои грязные языки, – сказал им обоим Кристьен.

Потом он повернулся к Эстель и снова улыбнулся. У нее по спине побежали мурашки.

– Думаешь, Гриманду понравилась Карла? Он ее полюбил? – спросил Пикар.

Девочка ненавидела эти вопросы. Она не сомневалась, что Гриманд влюбился в Карлу.

– Разве ей можно верить? – Тифани пристально смотрела на дочь.

– Я сказал вам заткнуться! – рявкнул Малыш Кристьен. – Эстель! Ответь, Гриманду понравилась Карла?

– Не знаю. Наверное.

– Хорошая девочка, – улыбнулся Кристьен. – У тебя будет два платья.

– Не нужны мне никакие платья!

– Тогда все три достанутся мне, – заявила Тифани. – Я сама куплю, если не возражаете. – Она протянула гостю руку. – Сегодня нам не досталось ни су, и мы хотим свою долю, три доли за ночное дело и еще за сведения. В конце концов, это я тебя туда пристроила. – Мать посмотрела на Эстель. – Это была моя идея.

– Точно, – отозвалась ее дочь. – И посмотри, что из этого вышло.

Пикар вышел из кухни, а за ним и Тифани. Девочка бросилась к двери и успела увидеть, как Малыш Кристьен вручил ее матери золотой экю и прижал палец к губам, предупреждая протесты.

– Потом будет больше, – пообещал он. – Гораздо больше. Сидите дома, пока я не вернусь. Все.

Когда входная дверь за ним захлопнулась, Эстель почувствовала такое облегчение, что ноги у нее задрожали, и она свернулась калачиком на овчине возле холодного очага. Ей по-прежнему было не по себе, но она не могла понять причину этого. Теперь Гриманд получит золото, а Карла поедет домой к своему шевалье. Что тут не так? А сама Ля Росса снова будет летать с драконом. Уже засыпая, она слышала, как мать жалуется Жоко:

– Кем он себя воображает, этот маленький сукин сын? Вечно недоволен. То ему мальчики слишком маленькие, то девочки слишком большие. Он спросил, не знаю ли я сумасшедшего, который на это способен, и я сказала. А чего он ждал, черт возьми? Нанять сумасшедшего и думать, что не будет никаких неожиданностей?

Когда Эстель проснулась, небо за открытыми окнами было серым и шел сильный дождь. Она встала с овчины. Ей хотелось выйти на улицу, пока не кончился ливень, и побегать под прохладными каплями. Дождь охладит ее, смоет грязь. В соседней комнате разглагольствовала Тифани, но Эстель не прислушивалась. Мать была одной из причин улизнуть из дома.

Войдя в спальню, девочка обнаружила, что Малыш Кристьен вернулся.

– Он меня сразу убьет, – говорила ему Тифани. – Даже стража никогда не совалась во Дворы.

– Вот поэтому они нас и не ждут, – сказал Пикар. – Все займет не больше часа. Тебе абсолютно ничего не угрожает. Кроме того, речь идет о Воинах Христа и отряде швейцарской гвардии, а не о шайке трусливых сержантов.

Эстель увидела, что рядом с входной дверью стоят два сержанта. Они никак не отреагировали на это оскорбление. Одного из них она узнала – всем было известно, что этот человек по фамилии Баро не брал взяток. Второй сержант зевнул и костяшкой пальца потер единственный уцелевший во рту зуб.

– Если не хочешь, чтобы он тебя видел, приведешь нас туда и сразу уйдешь, – продолжал Кристьен.

– Кстати, о трусах, – заметила Тифани. – А вы сами пойдете?

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Но в любом случае это не важно.

– Я отведу вас туда, – подал голос Жоко, – если хорошо заплатите.

– Ты и до двери не можешь дойти, – оскалилась ее мать. – Нет, я не пропущу такое зрелище даже за золотой ночной горшок с изображением короля. Можете на меня рассчитывать.

Эстель опять стало дурно – как при виде Кристьена. Они собираются сделать Гриманду что-то плохое. И не дадут ему много золота за то, чтобы Карла вернулась домой. Прямо этого не говорилось, но Ля Росса чувствовала их злобу, чувствовала ложь и предательство. Злость исходила из сердца Тифани. Почему она ненавидит Гриманда? Злость была и в глазах Пикара. Он тоже ненавидел Гриманда.

Эстель должна была предупредить друга.

– Очень хорошо, – сказал Малыш Кристьен. – Идем со мной, и ты все увидишь сама.

– Я так не могу. Мне нужно переодеться, – возразила Тифани. Ее взгляд говорил о том, что спорить бесполезно. – Как раз ливень утихнет.

Девочка прокралась к двери. Два сержанта посмотрели на нее.

– Куда это вы собрались, мадам? – спросила ее мать.

– Хочу выйти на дождь. Мне жарко.

– Жарко будет твоей заднице, когда я ее обработаю. Вернись на кухню.

– Наш добрый сержант проследит, чтобы никто не выходил из дома, – сказал Пикар.

Он улыбнулся Эстель, словно радуясь, что может издеваться над ней вместо Тифани, а потом сунул руку в кошелек и достал серебряный франк, зажав его между большим и указательным пальцем.

– Ты знаешь, почему идеально подходила на роль маленькой Магдалины? – спросил он неожиданно.

Девочка не ответила и попятилась от этой страшной зеленой лягушки.

– Потому что у тебя рыжие волосы, – объяснил Кристьен. – Но Иуда тоже был рыжим.

Он бросил монетку, которая ударилась о грудь Эстель и упала на пол.

Та всхлипнула и убежала на кухню. Там она вскарабкалась на скамью у окна и высунула голову наружу. Дождь хлестал ее по лицу. Ля Росса посмотрела вниз и еще раз убедилась в том, что и так знала: слезть невозможно, а прыгать слишком высоко. Она предала Гриманда. Она Иуда. Что может быть хуже? Слезы катились по ее щекам вместе с каплями дождя. Может, все-таки прыгнуть?

Незнакомый сержант протянул руку из-за ее спины и закрыл окно.

– Не волнуйся, маленькая Магдалина. – Его улыбка обнажила единственный передний зуб. – Это не наше дело. Черт возьми, не луковым ли супом тут у нас пахнет?

Однозубый посадил Эстель на скамью, и она смотрела, как стражник пробует суп и облизывается. Потом он наполнил две миски, но есть девочке не хотелось. Она думала, как предупредить Гриманда, что за ним идут Малыш Кристьен и Воины Христа.

– Сержант! Быстро! – Испуганный голос Кристьена был похож на шипение. Однозубый сделал большой глоток прямо из миски и шагнул к двери. Эстель, движимая любопытством, последовала за ним. В спальне Баро с дубинкой в руках прижался к стене рядом с входной дверью.

– Возьми оружие, – сказал Пикар. – Кто-то идет.

Однозубый сдернул с плеча лук, вложил в него стрелу и отступил на кухню, заняв позицию для стрельбы. Потом он посмотрел на Эстель и прижал палец к губам. В дверь громко постучали. Пикар посторонился и кивнул хозяйке дома.

– Кто там? – спросила Тифани.

– Это Пепин. Впустите меня. Я мокрый, как вареная лягушка.

– Пепин один из подручных Гриманда, – прошептала хозяйка.

Кристьен прикусил губу и задумался.

Сердце Эстель учащенно забилось. Пепин предупредит Гриманда. Но услышит ли он ее через дверь? Крик точно услышит, но тут все время кричат.

– Впусти его и улыбайся, – сказал Пикар ее матери. – Ты знаешь, что поставлено на карту.

Он подал знак Баро, и тот поднял дубинку.

Тифани изобразила улыбку, открыла дверь, и насквозь мокрый Пепин переступил порог. Эстель протиснулась мимо Однозубого и закричала что есть мочи:

– Беги, Пепин! Они хотят убить Гриманда!

Гость посмотрел на нее. Дубинка Баро опустилась ему на затылок, но Эстель не видела, как он упал. Тифани ударила ее тыльной стороной ладони по лицу, и у девочки потемнело в глазах. Придя в себя, она обнаружила, что стоит на четвереньках перед башмаками Однозубого. До нее донеслись стоны и крики, но теперь ей было уже все равно.

Она предала Гриманда.

Она Иуда.

Она больше не будет летать с драконом.

Глава 19

Папа Поль

Нападение на особняк д’Обре было организовано пять дней назад при посредничестве хозяина таверны «Слепой волынщик» по прозвищу Папа Поль. Тридцать золотых экю и вся добыча, которую можно унести, предназначались не просто за убийство всех обитателей дома – смерть обеих женщин оговорили особо, – но и за жуткую картину, которую должны оставить после себя нападавшие.

– Отрежьте им сиськи, – сказал Поль. – Побольше фантазии и крови. Спусти своих парней с поводка. Дай этим господам повод для слухов. Пусть попотеют на своих шелковых простынях.

Он понимал, что такая дерзкая акция опаснее обычной, и именно поэтому обратился к Инфанту Кокейна. Опасность отразилась и на цене.

Гриманд поднял цену до пятидесяти – сумма свидетельствовала, что злоба, оплачивавшая счет, зрела где-то далеко от Дворов. Деньги отвечали на все остальные вопросы, и король воров не стал их задавать. Осталось получить последние двадцать золотых и попытаться что-нибудь выведать у жирного ублюдка. Именно за этим гигант и шел теперь к Полю.

Спускаясь на закате солнца с холма в направлении Ле-Аля и «Слепого волынщика», он отметил, что впервые на его памяти Дворы можно считать самыми безопасными улицами Парижа. Здесь не было ни гугенотов, ни ценностей, которые можно украсть, – кроме тех, что уже были украдены, однако ни один человек, дорожащий своей жизнью, не посмеет предъявить на них права. Более того, банды жалких подонков и бродяг, попрошаек и беспризорных детей покинули свои обычные места. Они разбрелись в поисках добычи – любого вероисповедания, – которую благодаря королю теперь можно было найти по всему городу. Для них это шанс забыть, что они находятся на самом дне выгребной ямы цивилизации.

Как ни странно, Гриманд, который родился и большую часть жизни провел тут, редко пересекая границу городских стен, всегда верил, что его место не здесь, а где-то за пределами выгребной ямы, выше ее.

Сегодня он понял, что ошибался.

Сегодня что-то грызло его изнутри, словно крысы Эстель.

А теперь еще и карты.

Ирония заключалась в том, что король Кокейна привык к тому, что разрушается изнутри. Он прогнил до самой сердцевины. У тел в канавах внутренности были целее, чем у него. Он уже много лет умирал. Громадный вес костей и черепа, глубокие складки на коже головы, уродство, боль в суставах, распухший язык – все это мужчина мог терпеть, игнорировать и даже обращать себе на пользу. Даже тот факт, что его член давно утратил способность к чему-либо, кроме мочеиспускания, имел свои преимущества. За блуд он всегда расплачивался частичкой своей души – именно этому обстоятельству все проститутки и обязаны существованием своего ремесла. Гриманд понимал, что уродства и страдания заложены в людях самой Природой: ему приходилось видеть младенцев, вышедших из утробы матери уже обезображенными.

Ужас его состояния, будь то болезнь или злой дух, заключался в вещах, которые Гриманд чувствовал, но был не в состоянии понять. Его сердце увеличивалось – словно огромный черный краб рос у него в груди. Он чувствовал, как оно бьется о ребра в том месте, где его раньше не было. Иногда этот краб не давал ему дышать. Почки тоже были поражены, и по ночам ему приходилось вставать и мочиться, как лошадь. Часто его мучили боли в голове и животе, а недавно что-то случилось у него с глазами: временами они начинали дрожать в глазницах, и изображение двоилось. Люди считали его могучим, но это было неправдой. В своих сшитых на заказ башмаках размером с угольную баржу король Кокейна был живым мертвецом.

Медленное разложение стало для него привычным. Но только не эта новая боль, которая грызла его сегодня, как крысы, – она терзала тот орган, о существовании которого Гриманд давно забыл. Совесть. Он пытался заткнуть этим крысам глотку варварством, но из этого ничего не вышло, а когда он сам едва не захлебнулся от крови, то протянул руку помощи матери, Карле и ребенку. Алис, как всегда, была права, а он, как всегда, не слушал – после упоминания Матиаса Тангейзера крысы набросились на него с удвоенной силой.

Король воров услышал далекие раскаты грома. Начался дождь, но прохладнее не стало.

Он шел через кладбище Невинных, летнее зловоние которого раздражало даже его привычный ко всему нос. Таверна Поля находилась на другом краю кладбища.

В громадном некрополе уже гнили тела Гоббо и остальных убитых Алтаном Савасом. Они не удостоились никакой особой церемонии: похороны здесь означали падение сквозь укрепленное на петлях дно гроба в одну из громадных ям шестидесяти футов глубиной и вмещающих больше тысячи трупов. Там мертвые оставались до тех пор, пока плоть не разложится и не превратится в подобие жирного супа, а кости не всплывут наверх. В принципе эти кости должны были извлекать и перемещать в склепы в стенах кладбища, где уединялись влюбленные и содомиты. Но на практике их превращали в костную муку, а жир использовали для изготовления ароматного мыла для богачей, чья хватка не отпускала бедных людей даже в могиле.

Уже не в первый раз в голову Гриманда пришла мысль: мы убиваем не тех людей.

Сквозь завесу дождя он увидел таверну «Слепой волынщик» и остановился, прежде чем перейти улицу.

Сделать вид, что он ничего не знает, будет нетрудно: это почти правда. Не нужно обладать шестым чувством, чтобы понять: «Слепой волынщик» – логово предательства. Для вероломства эта таверна – все равно что Ватикан для Слова Божия. Но крысы грызли короля воров изнутри, а путь преграждала совесть, которую разбудила Карла над трупом турка. Вернуться в особняк д’Обре? К началу? Он чувствовал, что должен сделать это. Медведь и собаки. Но почему должен? Гриманд не понимал. Как-то все было неубедительно.

Поль всегда узнавал важные новости если не первым, то вторым уж точно. Он, к примеру, отправил посыльного на Рю-дю-Тампль с сообщением о резне в Лувре еще до ее начала. А Гриманду была нужна информация. Ему хотелось помочь Карле. Он никогда никому не помогал и теперь обнаружил, что это приятно. К тому же у него была еще одна веская причина появиться здесь – он пришел за остатками золота.

Безумец будет проклят.

Король воров перешел улицу и распахнул дверь таверны.

Утром, когда мать прогнала его, чтобы он не беспокоил ни ее, ни Карлу, Гриманд повел своих молодых львов назад, в богатые кварталы Вилля. О приказе короля истреблять гугенотов он узнал только по дороге к особняку д’Обре. Новости, как всегда, собирали глаза и уши бедняков, которые знали им цену, и ему пришлось заплатить два су. Если швейцарская гвардия недавно убивала протестантскую знать, значит, в окрестностях Лувра слишком опасно, и Гриманд снова направился на восток, в округа Сен-Мартен и Сент-Авуа, где купцы и дворяне недавно построили себе новые гнездышки.

Анархия была по душе королю воров. Богатые определяли ее как «беззаконную свободу или своеволие толпы», с характерным коварством исключая из этого понятия свою подлую свободу и своеволие, чтобы объявить их законными. Гриманд не ставил им в вину жадность или даже безрассудные войны, за которые всем приходилось платить страданиями и звонкой монетой, но не желал, чтобы его называли преступником – звание, которое в других обстоятельствах он носил бы с гордостью, – самые подлые и безжалостные преступники на свете. Но такова жизнь. Он глупец, запутавшийся в таких простых понятиях, как добро и зло. Только простаки пытались жить, руководствуясь ими. Матери Природе нет до них никакого дела. В ее бесконечной бухгалтерской книге они значат меньше, чем дожди и ветры. Для него, короля Кокейна, как для дождя и ветра, смысл имеет только сегодняшний день.

К тому времени, как они добрались до стен монастыря Фий де Дье, армия Гриманда пополнилась таким количеством рекрутов, что их число перевалило за сорок. Большинство были подростками, почти детьми, в основном мальчишками, хотя среди них попадались и отчаянные девчонки. Инфант остановил их и взобрался на тележку.

– Слушайте внимательно, мои молодые львы, – объявил он. – Король объявил, что все гугеноты Парижа должны умереть. Но черт с ними, с гугенотами, если их карманы пусты!

Увидев недоумение на лицах, даже у своих «лейтенантов», он ухмыльнулся.

– Король и его высокородные советники вложили в наши руки меч смятения. – Он пошевелил толстыми пальцами, словно лепя из воздуха оружие. – И мы используем его, чтобы отрезать им яйца.

По рядам пробежал неуверенный смешок, и великан усилил его своим смехом:

– Наша цель – взять то, что хотим, и все равно у кого. У тех, кто не знает, что такое ложиться спать голодным, у тех, кто никогда не думал о расплате за жадность. Никто из этих свиней нам не друг. Во время голода и осады мы голодаем за них. Во время войн умираем за них. Своим трудом мы оплачиваем их долги. Даже если мы живем жизнью святых, в их глазах мы умрем, как проклятые злодеи. Так станем же такими злодеями, которые не могли присниться им и в страшном сне! Обнажите свои зубы и вонзите их в негодяев. – Он втянул носом воздух. – Чуете? Вы это чувствуете?

Толпа оборванцев разразилась одобрительным ревом.

Гриманд любил их. А они любили Гриманда.

– Пусть ваше сердце станет камнем, и на этом камне вы заточите свои ножи! – провозгласил король воров.

– Убить этих сук! Убить всех! – выкрикнул Пепин, и толпа подхватила его клич.

– Нападайте на них с яростью голодных волков. Пусть их стенания станут для вас музыкой, а их кровь – мясом и вином.

– Слава королю воров! – крикнул Биго, боясь, что его опередят.

– Нет, парни, нет. Восхваляйте не меня, а всех нас. Потому что Кокейн – это мы, а мы – это Кокейн, и вместе мы все преодолеем. Разбейтесь по семь человек – это магическое число. В каждой банде найдется капитан – или капитанша, если у нее найдется достаточно смелости, – который должен выбрать быстроногого бегуна. Пусть эти банды станут роями жалящих пчел, атакующих и собирающих мед, и если одна из банд столкнется с сопротивлением, бегун отправится за подмогой. Городская милиция вышла на улицы, но они нам тоже не друзья, не забывайте. Если придется драться, вы должны жалить и бежать, жалить и бежать. Мы пришли, чтобы разбогатеть, а не умереть. Берите только самое лучшее, потому что места в наших тележках мало. Вы готовы?

– Да! – взревела толпа. Со всех сторон посыпались непристойности.

– Вы жестоки?

Крики стали еще громче.

– Все ваше! – выкрикнул Гриманд. – Завтра не будет!

Король Кокейна сомневался, что указ короля был настоящим. Вне всякого сомнения, страной правили идиоты, но убийство сорока тысяч горожан уничтожит Париж. Может, именно этого хотели сильные мира сего? На Рю Сен-Мартен его сомнения пропали. Гриманд остановился. Все остальные сгрудились у него за спиной и, словно общую галлюцинацию, наблюдали следующую картину: ополченцы сбрасывали людей с крыши четырехэтажного дома.

Первыми вниз полетели дети, один за другим. Сен-Мартен была одной из немногих мощеных улиц Парижа, и на брусчатке уже лежали три маленьких тела, мертвых или оглушенных. За ними последовали еще четверо, хныкающие, растерянные, испуганные не только перспективой падения, но и криками ополченцев. Скорость, с которой они летели вниз, озадачила Гриманда: медленнее и одновременно быстрее, чем он ожидал. Бедняги падали молча, словно затаили дыхание, как будто это была опасная игра, в конце которой их ждал приз. От удара о мостовую ломались ноги и разбивались головы, а мозги летели во все стороны. Гигант подумал, что их смерть, какой бы ужасной она ни казалась, – была легче той, на которую он обрек своих жертв в особняке д’Обре.

За детьми последовали три женщины. Трудно сказать, что они чувствовали, но их взгляды обратились на Гриманда, словно за поддержкой, которую он не мог им дать. Король воров отвернулся. Наконец вниз сбросили двух мужчин с Библиями в руках, ополченцы нырнули в дверь чердака, и крыша опустела. Из груды тел внизу доносились жалобные стоны. Гриманд прищелкнул языком и окинул взглядом улицу. Отряды милиции – четыре или пять – выбивали двери топорами и древками пик, вытаскивали людей на улицу и убивали.

Инфант Кокейна пребывал в растерянности. Сердце стучало ему в ребра, словно судебный пристав в ворота его души. В ушах звучал голос матери, но слов он разобрать не мог. Гриманд всегда любил мать, но никогда ее не слушал. Алис тоже не слушала его, несмотря на свою любовь к сыну: не видела его ярости от того, что он не тот человек, каким мог быть, хотя и сам давно забыл, каким именно. На душу свинцовым грузом давила тяжесть: этот груз Гриманд носил с собой весь день. Сомнений быть не могло – такое он уже испытывал, и не было на земле бремени тяжелее. Он влюбился в Карлу. Какой бы демон ни выдумал эту шутку, она явно удалась, и не в последнюю очередь из-за того, что на этот раз, в отличие от предыдущего, величие и добродетель вызвавшей его любовь женщины не вызывали сомнений.

– Капитан? – окликнул его Биго.

Гриманд махнул рукой, заставив его замолчать. Но Биго был прав. Пришла пора приниматься за дело. Из дома напротив вышли ополченцы. В руках у них ничего не было, кроме коротких пик, которыми они проткнули распростертые на мостовой тела. Стоны раненых смолкли. Милиция двинулась дальше, в поисках следующих жертв.

Инфант уже не чувствовал себя королем. Он повел за собой людей, соблазнив их сладкими фантазиями, которые могли удовлетворить лишь его тщеславие и навлечь проклятие на души остальных. Конечно, можно приказать всем повернуть назад и разойтись по домам. И придумать очередную сказку, чтобы оправдать этот приказ, – как и все люди, его банда с готовностью проглотит любое дерьмо. Но такое решение станет началом конца его власти. Истинный король снял бы с себя корону, хотя никто еще никогда добровольно этого не делал, только когда к горлу ему приставляли нож. Королевство Гриманда было жалким и преходящим. Как, впрочем, и любое другое, даже если оно включает в себя весь мир. Он любит Карлу и ради нее без колебаний откажется от всего, что имеет. Но ей это ничем не поможет. Будь Карла рядом, она не увидела бы тут никакой проблемы – поступать нужно так, как диктует честь.

Ярость способна снять груз с души. Гриманд это знал. Дурные поступки заглушают боль лучше любого лекарства – он и это знал, потому что Алис объяснила ему, что зло есть изобретение людей и само по себе не имеет непреходящей ценности. И подобно любому другому королю, чем он мог подтвердить свою власть, как не правом – или обязанностью – творить зло?

Король воров повернулся к своей армии. Часть шедших за ним людей уже приняли решение и поспешили прочь. Он не стал их останавливать и повернулся к Биго. Взгляд Биго упирался в грудь Гриманда.

– Выбери одну банду для вон того дома, – велел ему Инфант Кокейна. – А другая пусть идет за милицией и подбирает то, что они оставят. Скажи, чтобы не высовывались. Мы идем дальше.

Биго кивнул, а Гриманд посмотрел на свою толпу. Чары рассеялись. Он король не львов, а ворон. Они жаждут крови. Тяжесть в его груди не исчезала, сердце по-прежнему гулко стучало о ребра. Предводитель бандитов махнул рукой.

Они получили свою кровь. Вскоре улицы были уже залиты ею. Кровь заполняла колеи из засохшей грязи, переливалась через пороги, покрывала хрустевшие под ногами огромные тарелки, блестевшие в лучах жаркого полуденного солнца. Убийства – во славу короля, по обязанности, ради золота, ради удовольствия, во имя веры… Разницы никакой. Гриманд никогда не хотел быть солдатом, предпочитая смерть за собственные преступления, а не за чужие, но как бы то ни было, теперь он выполнял работу солдата – убивал врагов своих врагов за деньги, которые никогда не сможет потратить, превращал мальчишек в убийц или того хуже. Словно собаки, обезумевшие среди отары овец и убивавшие не ради еды, они забыли, что пришли сюда за добычей, и тележки все еще оставались наполовину пустыми. Они все шли и шли сквозь зловонную жару, от дома к дому, от улицы к улице, от семьи к семье. Нищие соревновались в зверствах с милицией, которую презирали и ненавидели. Гриманд, покрытый грязью и потом, словно обезумел. Он не преследовал никакой личной цели, но и не уходил, подбадривая и вдохновляя своих спутников. И он был не одинок. Среди этого побоища бродили два священника, окропляя убийц святой водой из позолоченных ведерок. Группа вооруженных дворян верхом на лошадях наблюдала за происходящим, словно за спектаклем, пока скука не увлекла их на поиски новых развлечений. Мимо проехал герольд в мундире, который стоил дороже его лошади, и протрубил в рог, словно Господь был комедиантом, а все происходящее – дерзкой сатирой на Страшный суд. Герольд именем короля приказал всем остановиться, но его прогнали, забросав камнями и экскрементами, потому что теперь Смерть стала королем и Богом этих людей и все были теперь ее подданными, живые и мертвые.

Армия Гриманда продолжала уменьшаться. Его солдаты набивали свои рубашки добычей – по большей части ярким тряпьем – и потихоньку исчезали. Он их не останавливал. Тележки куда-то исчезли, но ему было все равно. Тяжесть в груди усиливалась. Перед глазами все поплыло, и картины разрушений умножились. Предводитель воров закрыл ладонью глаза. Ему уже не было нужды видеть зло, он даже не являлся частью этого зла. Скорее, наоборот: Гриманд вобрал в себя все – кровь, рвоту, слезы, дерьмо, крики, теперь бурлившие в выгребной яме его души. Спотыкаясь, он вошел в открытую дверь, чтобы спрятаться от окружающего безумия, но спасения не было и в этом разграбленном доме. В коридоре в лужах крови лежали тела, из гостиной доносились хриплое дыхание и жалобные всхлипывания. Совесть предназначена для того, чтобы усмирять бедняков, потому что богатые не прислушиваются к ее зову, и гигант всегда презирал и заглушал ее. Приказав себе найти другое утешение, он вытащил из-под рубашки пистолет, опустил оба курка и ворвался в гостиную.

Там Пепин удерживал молодую женщину на столе лицом вниз, а Биго насиловал ее. Лицо Биго было красным от солнечных ожогов и напряжения – он изо всех сил пытался извергнуть из себя семя, но эта женщина, по всей видимости, была уже не первой его жертвой. Оба испуганно посмотрели на Гриманда.

– Оставьте ее, – приказал он. – Мы уходим.

– Что, прямо сейчас? – выдохнул Биго, и его движения стали еще яростнее.

Пепин отошел от стола.

– Соберите тележки и людей. И оставьте ее, – повторил Инфант Кокейна.

– Пепин уже закончил, теперь моя очередь, – запротестовал Биго.

– Я сказал, отпустите ее!

– Ты говорил, что всё общее…

Гриманд выстрелил ему в лицо. Биго отлетел назад, словно от удара копытом, упал на пол и застыл без движения. Король воров посмотрел на Пепина сквозь пороховой дым. Тот уставился на своего подельника, задыхаясь от ужаса, а потом бросился к двери, не решаясь взглянуть на предводителя.

– Пепин! – окликнул его Гриманд.

Юноша замер на пороге, боясь повернуться.

– Тележки. Люди. Уведи всех домой, – распорядился король воров.

Затем он приставил пистолет к голове девушки и нащупал пальцем второй спусковой крючок. Она посмотрела на него и отпрянула, не столько от пистолета, сколько от его лица. Гриманд заколебался. Что он делает? Девушка опять подняла на него взгляд. Ее глаза молили о милосердии, но что это означает, жизнь или смерть, Гриманд сказать не мог. Он отвел назад курок и сунул пистолет за пояс, а потом взял девушку за руку и поставил на ноги:

– Идти можешь?

Гриманд не спрашивал ее имени, а она не назвалась. Несчастная вообще не произнесла ни слова, и он тоже. По мере того как они углублялись в лабиринт Ле-Аля, улицы становились если не мирными, то спокойными. Страх, пропитавший каждый дом, не оставлял места для мира. К ним приблизился отряд милиции, искавший новых жертв, но, встретив взгляд Инфанта Кокейна, ополченцы потупили глаза и поспешно удалились. В голове у него прояснилось. Боль в глазах утихла, и все вокруг вновь стало четким. Гриманд остановился у церкви Сен-Лье и повернулся к девушке:

– Здесь ты найдешь убежище, если захочешь.

– Я должна буду креститься? – были ее первые слова за все время.

– Отец Роберт не фанатик. Мы его попросим.

Девушка кивнула, не глядя на своего спутника.

Внутри было темно, и великан сначала услышал тревожный шепот, а потом увидел людей. Церковь была битком набита беженцами. Ужас, вызванный его появлением, читался на их лицах. Раненые лежали на полу, и старый священник пробирался между ними с кувшином в руках. Наверное, он был глухим, поскольку даже не оглянулся. Второй священник, помоложе, шел к ним по проходу между скамьями. Он был потрясен и разгневан и не скрывал этого. Гриманд знал его как человека искренне верующего, но исполненного истинного сострадания. Мнение святого отца о нем самом его не интересовало.

– Отец Роберт, я буду благодарен, если вы приютите эту девушку, – попросил его предводитель воров.

Роберт поклонился его спутнице и указал на проход, но она колебалась.

– Она боится, что вы заставите ее принять крещение в обмен на убежище, – пояснил Гриманд.

– Мадемуазель, мы примем вас без всяких условий, – заверил девушку священник.

Та расплакалась. Отец Роберт махнул рукой, и две женщины поспешили к ним. Ласково обняв девушку, они повели ее к остальным.

– С ней дурно обошлись, – сказал король Кокейна.

– Я не буду спрашивать кто. Ее здесь не обидят. – Роберт посмотрел на кровавые пятна на рубашке незваного гостя. – Вы тот, кого называют Инфантом.

– Меня зовут Гриманд.

– Одно имя чернее другого. А теперь уходите. Вы их пугаете.

Король воров снял с пояса кошелек.

– Оставьте себе ваши кровавые деньги, – замотал головой священник. – Золото сатаны не купит вам спасения.

– Я не ищу спасения, по крайней мере, в этом доме лжи. Я уплачу дьяволу положенное в той монете, которую он потребует, хотя осмелюсь предположить, что теперь он у меня долгу. Оставьте свое презрение до того раза, когда будете целовать перстень епископа, и выслушайте меня. Это безумие – католическое безумие – продлится не один день, и никто не знает, как далеко оно может зайти. Дверь вашей церкви охраняет только слово…

– Слово Божие.

– Сегодня мало кто надеется на Слово Божие, а среди тех, кто читает другие молитвы, есть и ваши братья-католики. Так что лучше надейтесь на здравый смысл. Наймите сержанта для охраны. Я пришлю сюда одного. Нет нужды вам объяснять, что никто не возьмется за такую работу бесплатно.

Гриманд бросил кошелек в грудь Роберта.

– В отличие от вашей совести Христос простит, если вы заплатите золотом дьявола. Кроме того, вам нужно кормить этих людей, а еда не бывает бесплатной.

Святой отец поднял кошелек, удивившись его тяжести, а король Кокейна повернулся к двери.

– Я буду молиться за вашу мать, хотя ее работа не требует благословения. И за вашу черную душу… – пообещал ему священник.

– Не тратьте слов, – отозвался Гриманд. – Просто наймите сержанта.

По воскресеньям квартал Ле-Аль напоминал сердце, которое перестало биться. В остальные дни недели это был источник жизненных сил города – через него проходило огромное количество еды, которую Париж запихивал себе в глотку от одного рассвета до другого. Каждую ночь тысячи животных, мясо и внутренние органы которых могли удовлетворить любой вкус и кошелек, гнали по Рю Сен-Дени на многочисленные скотобойни, где их убивали прямо на открытом воздухе. Вместе с животными прибывали фургоны, заполненные рыбой и дичью, овощами и фруктами, сырами и вином. Но главным продуктом было зерно, поскольку парижане любили хлеб больше Бога.

В 1543 году – в год рождения Гриманда – король Франциск, умевший считать деньги, приказал перестроить весь этот район. Те строительные работы не закончились до сих пор. Гриманд научился ходить, говорить, воровать и продавать в этой волшебной стране разрушения и созидания. Он смотрел, как сносят здания, которые ему нравились, а на их месте растут другие, еще красивее. Он замешивал раствор, копал ямы под фундаменты, носил кирпичи, бревна и свинец – за гроши. Если бы там снесли все дома и начали строить снова, Гриманд лучше многих смог бы объяснить, как это нужно делать. Но он был ублюдком из Дворов, а его мать жила с преступником, и ему доверяли лишь копать землю.

Ле-Аль, как называли этот район его жители, располагался между улицей Труандери на севере, улицей Сен-Дени, ведущей к Шатле, на востоке, сырными рядами на западе и старой солеварней у реки на юге. Когда-то он был огромным и запутанным. Новые рынки представляли собой галереи, предназначенные не только для продуктов, но и для других товаров: здесь продавали кожу, меха и ткани, глиняную посуду и ножи, обувь и редких птиц. Выше галерей располагались жилые дома, а также церкви, постоялые дворы, общественный источник, восьмигранный позорный столб, а также развалины старого рынка и мастерских.

По воскресеньям гул людских голосов и крики животных сменялись относительной тишиной: здесь можно было встретить лишь городскую стражу, гуляющих жителей, юных любовников и беспризорных детей. Сегодня осталась одна стража, усиленная сержантами из Шатле. Множество гугенотов, а также некоторые невезучие католики могли тысячами умирать в своих домах, но рынки должны были оставаться в безопасности.

Проходя мимо, Гриманд кивал стражникам. Они знали, что он платит за их услуги и что его интересы лежат вне пределов рынка. На самом деле многие из тех, кто нанимал охрану, продавали его товар, причем нередко сообщали ему имя покупателя. Все они были партнерами в бесконечном преступном водовороте Парижа.

Возле мастерской ножовщика гигант заметил сержанта Роде.

– Дождь собирается, – сказал тот, кивком указав на восток.

– Тебя ждет сухое местечко, – подмигнул ему король воров. – Отцу Роберту нужна охрана в Сен-Лье. Он заплатит, сколько попросишь, чтобы ты там стоял. Бьюсь об заклад, ты потребуешь двойную цену – иначе тебе пора на покой.

– Я слышал, он укрывает еретиков. Скоро начнет ходить по воде, – фыркнул сержант.

Гриманд усмехнулся:

– Тебе же все равно, останутся они жить или умрут. Зачем отказываться?

– Мне приказано не вмешиваться, но с каких пор ты стал добрым самаритянином?

– Если не хочешь, так и скажи. Я уже вижу троих, которые возьмутся за эту работу.

– Эй, я согласен! Милиция не посмеет осквернить церковь. Они добрые католики, и у них полно других дел. Они не в состоянии даже убирать дерьмо, чтобы не измазаться, но желудки у них крепкие.

– Шатле предпочитает не вмешиваться.

– Когда все закончится, милиция разойдется по домам. А мы останемся. На следующей неделе нужно будет собирать пошлины. Мы не хотим, чтобы нас считали бандой убийц.

– Принципиальные, значит.

Роде рассмеялся:

– Мы не подпускаем милицию к рынку, а то они завалят его трупами. Мы сами вывели отсюда всех арендаторов-гугенотов и передали их Гарнье или Крюсу. Приказ Ле Телье. Они пошли покорно, как овцы. Думали, что их ведут в тюрьму, в Консьержери. Все верно, их туда привели, а там прирезали, в подвалах. И нас еще пугают адом, а? Крюс говорил, будто поклялся святому Иакову, что лично отправит к дьяволу сотню еретиков. Мы ему здорово помогли.

Утром Гриманд заказал свинью для жарки на скотобойне Крюса.

Сержант подмигнул ему:

– Может, это и дурной ветер, но кое-кому он принесет удачу. Власти объявят аукцион на пустые места. Товары там долго не пролежат, если тебе интересно.

– Не сегодня. Ходят слухи об армии гугенотов. Что там на дорогах?

– Не знаю. Все ворота заперты. И мышь не проскочит.

– Все ворота?

– Кроме Сен-Дени. Их открывают в полночь. Нельзя же, чтобы тысячи голов скота начисто обглодали пригороды. Кроме того, гугенота, конечно, можно убить, но в пищу он не годится.

– Что еще слышно?

– Король хочет, чтобы беспорядки прекратились. Можешь передать это всем, если хочешь.

Роде ухмыльнулся, но Инфант остался серьезен.

– Есть еще одна новость, которая стоит нескольких франков, – добавил сержант. – Особенная, если учитывать всю эту суматоху. Нужно найти одного человека.

– Я не стукач.

– И тем не менее. Это не имеет отношения к твоим делам. Он рыцарь святого Иоанна. Высокий, с белым крестом на груди, храбрый. Вчера вечером на дуэли убил трех гугенотов.

– Его за это разыскивают?

– Нет, ордер в таких случаях не выписывают. Шатле не может арестовать члена ордена, как какого-то уличного вора. Нужно согласие короля, парламента, а может, и самого Папы в Риме.

– Ордена?

– Да, ордена святого Иоанна. У них свои законы. Никто не вмешивается в их дела. В любом случае нам не сказали, что его обвиняют в преступлении. Просто нужно его найти.

– Кто его ищет?

– Не знаю, и тот человек, который мне сказал, тоже не знает, и те, кто сказал ему… и так далее, и так далее. Его срочно разыскивают по какому-то важному делу. Кто знает, может, у шевалье большой член и герцог Анжуйский решил покаяться.

– Я буду иметь в виду. Как его зовут?

– Матиас Тангейзер.

Гриманд скривил губы, словно слышал это имя впервые. Одно из преимуществ его лица состояло в том, что любая гримаса выглядела на нем настолько преувеличенной, что скрывала его мысли. Но на самом деле он думал, что имя человека, которого разыскивают, ничего не значит. Или почти ничего.

– Есть у него еще какие-нибудь приметы? – спросил он.

Роде прищурился, поднял глаза к небу, и Гриманд с облегчением вздохнул. В океане лжи сержант ловок, словно угорь – впрочем, как и все они, – но желай он обмануть, то приложил бы больше усилий. Это значило, что его собеседник не знал о связи женщины, которую утром видел в тележке Гриманда, и человека по имени Тангейзер.

Сержант покачал головой:

– Нет.

– Значит, большой член – всего лишь предположение.

– Мечты моей жены.

– Я ухожу. Можешь сказать своей жене, что отец Роберт платит золотом.

– А зачем мне ей это говорить?

Гриманд остановился у фонтана Невинных и вымыл под его струями сапоги. Возможно, это просто совпадение, но Матиас – не очень распространенное имя, разве что среди саксонцев. Свинцовый груз внутри не исчезал. Он любит эту женщину, и поэтому выбор прост. Либо руководствоваться чувствами, либо нет. Король Кокейна напомнил себе, что нужно переодеть рубашку, прежде чем входить в родильную комнату. Неизвестно, большой член у саксонца или нет, но нельзя отрицать, что он работает.

Предводитель воров посмотрел на солнце, все еще жаркое, но уже начинавшее клониться к западу. Он потерял счет времени. Пора возвращаться в Кокейн.

Тангейзер будет искать свою жену, но не найдет. А вот другие могут – если обнаружат, что Карла жива. И они обязательно обнаружат, если уже не обнаружили. Зачем Шатле ищет этого человека? Сообщить о его жене, помочь им? Предупредить его, защитить? А может, та же злобная рука, что заплатила Гриманду за смерть Карлы, пытается дотянуться и до ее мужа. Кто пытается убить их обоих и почему? Король Кокейна всю жизнь провел среди преступников, причем из всех слоев общества, и прекрасно понимал, что Карла меньше всего похожа на человека, способного вызвать такую сильную ненависть. Причины для убийства могли быть самыми разными. В тот день, когда король залил стены своего дворца кровью – кровью приехавших на свадьбу его сестры гостей, родственников и давних друзей, – возможно все.

Ребенок. Может, дело в нем?

А может, Тангейзер – просто жестокий злодей?

Многие мужья не прочь избавиться от жен.

Гриманд вытер глаза от грязи и пота. Голова у него раскалывалась. Вот почему нет смысла задавать вопросы. Или нарушать договор. Он остановился, чтобы помочиться. Король воров чувствовал себя медведем, вдруг почуявшим, что в лесу появилась свора собак, вынюхивающих его запах. Сержанты не посмеют сунуться во Дворы. За это придется дорого заплатить – и теперь, и потом. Но у Гриманда много врагов, и нанять их так же просто, как и его самого. Самое подходящее время для войны банд – но только не для него. Не следовало убивать Биго. Безумие. Безумие… Но он не останавливался. События могут развиваться быстро. Понадобилось меньше двух дней, чтобы во всем городе веселый праздник сменился кровавым хаосом.

Нужно действовать хитростью.

Гриманд ускорил шаг.

Он увезет Карлу из Парижа.

Когда он вернулся, Алис запретила упоминать имя Тангейзера.

Гриманд ждал благоприятного момента, а появление на свет маленькой девочки развеяло его мрачные мысли. По крайней мере, на время. Карла окончательно завоевала его сердце, но он надеялся, что его лицо поможет скрыть этот факт. Интересно, догадалась ли мать? Она сама и ее ремесло по-прежнему завораживали короля воров. Мать видела его насквозь. Она отказывалась принимать от него что-либо, кроме хлеба насущного. Алис научила его всему, что знала, но Гриманд не мог жить такой жизнью. Мать не осуждала сына и не раз повторяла, что он сам должен нести свое бремя.

Ее умение обращаться с роженицами и их младенцами – в радости, в горе или даже в страхе – Гриманд наблюдал с детства. Но связь, образовавшуюся между матерью и Карлой, ему еще не приходилось видеть. Что за искра проскочила между ними? Страхи нахлынули на него с новой силой. Может, эта связь поможет ему? Он увезет их обеих из Парижа. Лошадь и фургон достать нетрудно. Золота хватит, даже несмотря на щедрое пожертвование священнику. Ворота Сен-Дени буквально в двух шагах, а стражников он подкупал уже не раз. Можно выйти из города, когда будут впускать скот. От этих мыслей на душе стало легче. Алис будет возражать, но он ей ничего не скажет, пока все не подготовит.

Приняв такое решение, Гриманд сообщил Карле, что, по его сведениям, Матиас в Париже.

Женщина была измучена родами и пребывала под воздействием сильных эмоций, что явно смягчило ее реакцию на это известие. Не стоило сбрасывать со счетов ее редкое самообладание, которое поразило предводителя бандитов с первой же минуты. Несколько секунд она молчала, глядя на спящего ребенка, а потом итальянка подняла взгляд на Гриманда.

– Пожалуйста, принесите перо и бумагу, – попросила она. – Я должна ему написать.

– Написать? Что? У нас в доме нет таких вещей, – развел руками Инфант Кокейна.

– Матиас вас убьет, когда найдет, а я бы этого не хотела.

Гордость Гриманда была уязвлена. Он уже составил представление о ее муже как о галантном господине, способном завоевать такую женщину, как Карла. Красивый парень, и к тому же храбрый, но вряд ли способный нагнать на него страх.

– Я тронут заботой о моей безопасности, – усмехнулся он. – И в свою очередь беспокоюсь за благородного господина, который, вне всякого сомнения, заблудился в этом адском котле.

– Матиас не благородный и не господин – в том смысле, в каком вы имеете в виду, – возразила роженица. – В бою он не уступает Алтану Савасу – и я не сказала «превосходит Алтана» только из уважения к памяти моего телохранителя. В военном деле и в искусстве выживания моему супругу нет равных.

Гриманд вспомнил трех поляков, убитых на дуэли, подробность, о которой он предпочитал не думать. Поляки имели репутацию отважных бойцов. Он поджал губы:

– Верю вам на слово. Но найти этого человека в городе не так просто.

– Он найдет вас даже в огненной пучине ада.

Спокойствие в голосе Карлы раздражало короля воров. Возможно, ему удастся вывести ее из себя?

– У меня есть вопрос, который, должно быть, вас обидит, но я должен его задать, – сказал он осторожно.

Карла кивнула.

– Возможно ли, чтобы муж желал вашей смерти?

– Нет. Я могу поклясться в этом жизнью своего ребенка.

– Не исключено, что придется.

– Если ставка на Матиаса, дайте мне кости, и я брошу их.

– Прекратите немедленно, оба! – неожиданно вмешалась в разговор Алис.

Она сердито посмотрела на сына, и тот не стал спорить.

– Хоть раз в жизни подумай о ком-нибудь, кроме себя, – шикнула на него мать. – Наша гостья не хочет, чтобы ее мужчина приставил нож к твоему горлу, хоть ты этого и заслуживаешь, а ты – к его шее.

Гриманд поднял руки, уступая матери.

– Матиас раньше не бывал в Париже. Я уверена, что он вас найдет, но точно так же не сомневаюсь, что вы найдете его быстрее. Мое письмо защитит вас обоих от недоразумений, – вновь заговорила итальянка.

– Пусть мой сын запомнит какие-нибудь слова, которые могут исходить только от тебя, – предложила ей Алис. – То, что невозможно вырвать у тебя силой.

– Скажите ему: «Новый соловей ждет твоих шипов», – кивнула Карла.

– Новый соловей ждет твоих шипов? – переспросил Гриманд.

– Да. Слово в слово.

Король Кокейна нахмурился.

– Надеюсь, он хорошо соображает. Эта загадка поставит в тупик самого царя Соломона, – хмыкнул он.

– Делай, что тебе говорят, – оборвала его старуха. – И берегись ложных теней. Фокусник уже в пути.

– Раскладывала карты?

– Видел бы ты их – у тебя бы волосы встали дыбом.

– Насчет Фокусника ты права. А еще что-нибудь ты видела?

– Безумца. Он указывает выход, если выход вообще существует. Край ближе, чем ты думаешь. Не представляю, что ты замыслил, но знаешь ты меньше, чем тебе кажется. А если не можешь знать все, лучше не знать ничего. Тогда увидишь то, что у тебя под носом.

– Опять загадки!

– Я тебя знаю. Не больно-то умничай. Думай нутром, а не головой.

Гигант посмотрел на графиню, ожидая от нее еще каких-нибудь инструкций.

– Матиасу сорок четыре года, он на два дюйма выше вас, а волосы у него цвета бронзы. Когда он вас увидит, – повторяя его жест, Карла провела ладонью по лицу, – то не испугается. Все остальное вы найдете в его глазах, голубых.

– Неплохо, – кивнул предводитель воров.

– Откуда вы узнали, что он в Париже? – продолжила расспросы роженица.

– Мы услышали все, что нужно, любовь моя, – прервала ее Алис. – А теперь ты должна поспать.

Помедлив, Карла кивнула.

– Принести мясо или напитки? – спросил Гриманд.

Итальянка покачала головой, и он направился к двери.

– Гриманд! – остановила его графиня. – Спасибо вам. И удачи.

– Новый соловей ждет твоих шипов, – повторил он.

В своей комнате Инфант перезарядил пистолет и взял еще два ножа: один прикрепил к левому предплечью, другой сунул в левый сапог. Спустившись по лестнице, он увидел разложенные на столе карты. Инстинкт подсказывал ему, что смотреть туда не стоит. Это не его карты. Но мать должна была спросить и о нем, а он уже знал большую часть расклада. Фокусник и Безумец. А первая карта?

Гриманд подошел к столу.

Картой спрашивающего была Anima Mundi. Гриманд не сомневался, что это Карла.

Расклад был подобен удару в лицо.

Суд. Огонь. Смерть.

– Знаешь, – спросил Поль, – сколько денег можно сделать на дерьме?

В каком-то смысле внешность Папы Поля была не менее уродливой, чем у Гриманда. Хозяин таверны, облаченный в пурпурный балахон из превосходного крученого шелка, пропитанного в равной мере духами и по́том, весил не меньше тридцати стоунов[26], и его заплывшие жиром руки напоминали кишки только что зарезанной свиньи. Складки жира свисали с подмышек, а огромный живот спускался на бедра – такие толстые, что на каждое из них можно было надеть седло, – широким, непристойным фартуком. Живот подпирал огромную, плоскую грудь, а многочисленные подбородки колыхались на плечах и груди Поля, словно наполненный вином мех. В подбородках утопала голова нормального размера, казавшаяся крошечной по сравнению с безобразным телом. Вероятно, Полю уже перевалило за пятьдесят, но жир натянул его кожу, и лицо этого мужчины выглядело по-юношески гладким. Череп у него был почти лысым, и только над ушами сохранились остатки жидких волос.

Гриманд улыбнулся шутке и стал ждать продолжения спектакля.

– Все дело в числах, – продолжил Поль.

– Ты в цифрах дока.

– В нашем непостоянном мире неизменны только числа. Им принадлежит будущее. Позволь продемонстрировать, как получаются большие числа. Париж скоро захлебнется в дерьме, это известно всем, и городские власти собираются платить за его уборку. Там, за городом, крестьяне тоже выложат денежки, чтобы разбросать дерьмо на их полях. Будем скромными и положим один франк за телегу. Кто будет убирать дерьмо за один франк? Для некоторых это неплохой заработок, но для таких, как мы? Теперь к числам. Один ученый муж подсчитал – не спрашивай, как он это сделал, – что триста человек могут наполнить своим дерьмом одну телегу. Не будем жадничать и положим, что город производит в день восемь сотен… нет, возьмем половину… четыре сотни телег. Вычитаем дни поста, праздники, эпидемии, и остается триста дней в году. Ты знаешь, сколько это будет франков?

– Достаточно, чтобы обеспечить тебя едой и вином на неделю.

Папа Поль рассмеялся, и складки жира заколыхались. Он лежал на большой кушетке, укрепленной толстыми деревянными брусками и обитой грубым серебристым бархатом, испорченным многочисленными пятнами. По краям кушетки стояли два мускулистых головореза, которых Поль всегда держал при себе. Вообще-то они считались телохранителями, но на практике помогали ему подниматься на ноги, вставать с постели, раздеваться и одеваться, а также выполняли все остальные обязанности по уходу за этим, в сущности, гигантским ребенком.

Для этого их физическая сила была жизненно необходима. Кроме того, она внушала страх, по крайней мере, некоторым. Буйства и насилия в «Слепом волынщике» почти не случалось – подобные удовольствия были доступны желающим в сотнях других таверн. В «Волынщике» же занимались делами, и его хозяин был богатым человеком. Он владел торговыми прилавками в Ле-Але, скотобойней, еще несколькими тавернами и многим другим, о чем знал лишь узкий круг его приближенных. Он мог не хуже любого чиновника прочесть контракт на латыни, итальянском, английском и французском. Все главные преступники Вилля – по обе стороны линии, обозначенной законом, – рано или поздно обнаруживали, что нуждаются в Поле, и их слово охраняло «Слепого волынщика». Никто не доверял Папе Полю, но выбора у них не было. Его вероломство было невероятным и всегда безнаказанным. Никто из тех, кого он предал, не выжил, чтобы ему отомстить.

Более сообразительный из двух головорезов поднял руку, предлагая ответ на вопрос своего господина.

– Морис хочет, чтобы ты считал его математиком, – сказал Поль. – Только он уже слышал эту задачку. Нечестно с твоей стороны, Морис.

Головорез опустил руку, но из-за спины Гриманда послышался скрипучий голос:

– Сто двадцать тысяч франков.

Таверна представляла собой длинную узкую комнату со стойкой вдоль одной стены, за которой выстроились подставки под винные бочки. Кушетка хозяина стояла в глубине помещения, а Гриманд сидел на одном из стульев, предназначенных для аудиенции у Папы. Оглянувшись, Гриманд увидел невысокого тщедушного субъекта за соседним столиком. На нем была дорогая – для «Слепого волынщика» – одежда из зеленого бархата. На рукаве он носил белую повязку, а на тот случай, если ее не заметят, прикрепил на шляпу белый крест. Этот человек смотрел на Гриманда с нескрываемым отвращением. И с ненавистью.

– Еще один математик. – Взгляд тусклых глаз Поля остановился на посетителе. – И вдобавок подслушивает. Я же сказал вам, месье, что выслушаю вас, когда придет время.

Человек в зеленом открыл было рот, собираясь ответить резкостью, но передумал. Отвернувшись, он снова принялся за вино, перекатывая на столе монетки.

– Похоже, дерьмо уже начали собирать в зеленые бархатные мешки, – сказал Гриманд и снова повернулся к своему собеседнику. – Меня интересует только одно число. Двадцать золотых.

Папа Поль взмахнул рукой, и Морис вложил в его ладонь кошелек.

– Я ждал тебя раньше, – сказал хозяин таверны.

– Много дел, Поль.

– Слышал, сегодня веселый день.

– Нужно было приказать своим парням, чтобы они сломали стену и вынесли тебя посмотреть.

Рассмеявшись, Поль бросил ему кошелек. Монеты звякнули в кулаке Гриманда.

– Что случилось со второй женщиной? – спросил Папа Поль.

– Ты хочешь сказать, с третьей? Она в выгребной яме, за Сен-Мартен. А еще мы взяли с собой маленькую девочку. Удочерили – можешь назвать это капризом или десницей Божьей, мне все равно. Она останется с нами.

– Тебе заплатили, чтобы ты преподал всем урок.

– Мы преподали такой урок, что стошнило бы даже тебя.

– Тебе поручили конкретную работу, Гриманд. Указали на двух женщин.

– Ты сказал убить всех, и мы всех убили, кроме маленькой девочки. И откуда нам знать, каких женщин ты имел в виду? – Почувствовав, что отговорка неубедительная, Инфант Кокейна продолжил: – Мои парни должны были заняться делом. И еще этот кровожадный дьявол, турок, о котором ты нас не предупредил. Мы потеряли шестерых, и еще легко отделались. Так что извиняться я не буду. Если тебе нужно тело конкретной женщины, я расскажу Морису, где его найти. Пусть выловит его и притащит обратно на Рю-дю-Тампль. За это представление я сам готов заплатить

Телохранитель в ужасе попятился. Поль смерил короля воров долгим взглядом.

– Я не могу себе позволить ссориться с тобой, – признал Гриманд. – Верну пять экю, но не больше. Отдай их этому зеленому дерьму, чтобы достал тело.

– Это не мои деньги, – сказал Поль. – Те, кто их потратил, не получили желаемого.

– Откуда они знают? Черт возьми, кто сегодня вообще считает трупы? Ты сам можешь пройти нагишом по улицам, и никто не заметит.

– Справедливо. Я тоже не могу себе позволить ссориться с могучим Инфантом. В тот день, когда нас повесят, соберется такая толпа, какой Гревская площадь еще не видела, и мы не можем их в этом винить.

Поль улыбнулся, и Гриманд ответил ему ухмылкой. Похоже, его обман удался.

– У меня есть пара лакомых кусочков, которые могут тебе пригодиться, – сказал он. – На мой взгляд, довольно свежие.

– Свежие и вкусные кусочки – мое ремесло.

– Шатле выгнал с рынка еретиков, и они уже не вернутся. На освободившиеся места будет назначен аукцион, но сегодня товары лежат без хозяина. Сведения от Роде.

– Заманчиво. А ты сам что же?

– Я сегодня уже дважды наполнял тележки. И маман болеет.

– Никогда не верь человеку, который не любит свою мать.

– И еще. Может, мелочь, но Роде еще сказал, что Шатле ищет одного рыцаря ордена святого Иоанна. Забыл его имя. Что-то германское. Матиас.

– Я учту, – сказал Поль.

Гриманд почувствовал, что теряет уверенность. Он не знал, как продолжить разговор. Не стоило слишком умничать. Ага. С умничаньем покончено. А инстинкт подсказывал ему, что лучше помолчать.

– Еще что-нибудь? – спросил он Папу Поля.

– Все нормально. А у тебя маман болеет.

Почувствовав движение за спиной, предводитель воров повернулся.

Низкорослый зеленый субъект шел вдоль стойки.

– Позже у нас будет музыка! – крикнул ему вслед хозяин таверны. – Превосходный менестрель с красивым голосом.

Посетитель вышел, и Гриманд задумчиво прищелкнул языком. Любопытно, менестрель и вправду должен прийти сюда или это какой-то шифр? С Полем ни в чем нельзя было быть уверенным.

– Ни терпения, ни манер, – скривился Поль. – Ты упустил шанс хорошо заработать.

– На чем? – повернулся к нему король воров.

– На голове рыцаря. Убить члена ордена – непростое дело. Они очень расстроятся. И отомстят. Не уверен, что кто-то решится на такое. Но этого человека можно опорочить, очернить, чтобы его братья лишились возможности действовать.

– Очернить?

– Тангейзер – кстати, так его зовут, – похоже, сошел с ума, – объяснил Поль. – Убил свою жену и полдюжины свидетелей. Возможно, даже бросил ее тело в выгребную яму.

Лоб Гриманда пульсировал болью. Фокусник не просто в пути. Он пляшет на могиле короля Кокейна. Папа Поль не болтает просто так. Каждое его слово, каждая шутка преследует определенную цель. Он передвигает фигуры на шахматной доске, состоящей из тысячи клеток. Голова Гриманда была готова взорваться, но свинцовый груз уже не давил ему на сердце. Ради Карлы он обрушит крышу на их головы. Не оглядываясь, Младенец представил зал у себя за спиной. Немноголюдно – с десяток человек, из которых опасность представляют только трое или четверо. Женщин среди них нет – Поль не выносит их лесть и болтовню. Кожей Гриманд чувствовал пистолеты и ножи, спрятанные под одеждой. Сначала Морис и его напарник. Он повел плечами.

В глазах владельца таверны появилось выражение, которого король Кокейна раньше не видел. Страх.

– Не играй со мной, Поль. Или я прямо сейчас закончу игру, – предупредил он собеседника.

Морису показалось, что ему впервые за всю его карьеру сиделки придется рисковать жизнью. И лишиться ее. Он переступил с ноги на ногу и посмотрел на своего товарища.

– Стой на месте, Морис. И ты, Од, тоже, – приказал им их господин. – А то всех нас разделают, как треску.

Телохранители замерли. Поль посмотрел своему гостю в глаза:

– Мир, Гриманд, мир. Конечно, я с тобой играю. Так уж я устроен и уже не изменюсь – без игры не могу даже спеть колыбельную младенцу. С таким же успехом ты можешь ждать, что я похудею. Но и ты играешь, друг мой. Ты пришел сюда не за золотом. Ты пришел узнать то, что я тебе скажу.

– А зачем тебе говорить?

– Это мое ремесло. Много дел, много игр. – Папа Поль наклонился вперед, насколько ему позволял живот. – Ты способен перевернуть доску, и я не сомневаюсь, что ты это сделаешь. Вот почему ты Инфант. Если ты топнешь ногой, земля дрожит. Но игра никогда не кончается. Другие будут продолжать игру без меня. Но ты без меня проиграешь.

– А с тобой?

– Тоже можешь проиграть. Ведь на то она и игра?

– А ты поставил на обоих игроков.

– Вот поэтому я Папа.

Поль был прав. Нужно играть в свою игру, а не в чужую. Мысль о том, что он пешка в чужой игре, не нравилась Гриманду. Хотя разве когда-нибудь было иначе?

– Тогда говори все, что знаешь, – потребовал он. – И не лги.

– Я уже не помню, когда лгал в последний раз. Давно не пользуюсь этим оружием. В лучшем случае оно тупое, и всегда ненадежное. В том-то и состоит прелесть существования в мире лжи: мои клинки настолько остры, что ты не почувствуешь лезвия, пока оно не перережет тебе горло. И это правда: три сотни человек производят за день телегу дерьма.

– Значит, убийцы уже рыщут по городу в поисках Тангейзера.

– Лучшие из тех, что я смог найти. Ветераны. Пятеро.

Гриманд выпятил губы.

– Знаю, – кивнул Поль. – Они сказали, денег не жалеть. Главное, чтобы наверняка. Рыцарь, по возможности, нужен живым, но я сомневаюсь, что эти парни оставят ему шанс.

– Зависит от размера дополнительного вознаграждения.

Улыбка Папы свидетельствовала, что и это было предусмотрено контрактом.

– Куда они доставят его или его голову?

Поль ткнул пальцем себе за спину.

– Будут держать на заднем дворе, пока за ним не приедут.

Гриманд молча ждал продолжения.

– Им очень нужна та женщина, – сказал хозяин таверны. – Причин они не называли, но с сегодняшнего утра эти причины умножились, правда? Так распутываются интриги. Кто знает, что ей известно? Они не могут ее отпустить. А теперь они знают, что женщина у тебя.

– Откуда?

– Ее тело не нашли, и возникли вопросы. Пошли слухи. И мне кажется, ты не смог их развеять. А россказни о выгребной яме только подтвердили их подозрения.

Король Кокейна почувствовал, как по его лбу потекли струйки пота, смешанного с грязью, но вытирать их не стал.

– Маленький зеленый ублюдок. Ты выставил меня перед ним, как барана на заклание! – вспыхнул он.

– Вовсе нет, друг мой. Тебе не следовало брать эту женщину с собой. Не следовало приходить сюда. Не следовало рассказывать сказки, в которые не поверит даже Морис. И я же сказал тебе, что тот тип подслушивает.

Младенец ощутил горечь. Правда Поля действительно была острой. Он снова ощутил на своей коже лезвия ножей – оружия, которому он больше всего доверял.

– Кого ты отправил за ней? – спросил он испуганно.

– Никого, – ответил Папа Поль. – Меня и не просили. А если бы и просили, я бы не знал, что ответить. Никто из тех, у кого есть хоть какой-то шанс на успех, не сунется во Дворы. Наемные убийцы не любят опасности. Поэтому им платят. Да и не знаю я, куда ты спрятал женщину. Что я им мог рассказать? – Он верно расшифровал выражение лица Гриманда. – Я не знаю, как найти Кокейн. Мне это и не нужно – моя земля изобилия находится здесь.

– Но ты знаешь людей, которые знают.

– Возможно, они тоже.

– Что ты имеешь в виду?

– Понимаешь, меня не спрашивали, где ее найти. Наверное, у них есть другие источники. Надежные источники.

Правда, ложь, интриги… Великан пытался не думать. Нужно было прислушиваться к своему внутреннему голосу.

– Роде, – произнес он неуверенно.

– Сборщик налогов. Лизоблюд.

Король Кокейна покачал головой и пояснил:

– Шатле.

– Точно не знаю, а догадок строить не хочу.

Поль не любил Шатле и его подручных за жадность и лицемерие и за непомерную злобу. Игра начинала проясняться. Если Гриманд сможет навредить Шатле, не подставляя Поля, эта большая жирная свинья будет трястись от радости. Если же он проиграет, получится, что Папа оказал им посильную помощь. «Они» хотели получить Тангейзера живым и по-прежнему охотились за Карлой, несмотря на всеобщий хаос. Не похоже на расследование преступления.

– Ты сказал, отрежь им сиськи, – напомнил Гриманд своему подельнику. – Кто-то сидит на куче ненависти.

– Такого вокруг полно. Еще глупее, чем ложь.

– Кто этот маленький зеленый ублюдок?

– Еще один лизоблюд. Кристьен Пикар, чиновник из Лувра. Писатель.

– Писатель?

– Он однажды сочинил пьесу, которую никто не видел, а теперь кропает трактаты о ненависти для одного из военизированных братств. «Пилигримы святого Иакова». Его называют Малыш Крис – из-за того, что его член поместится в наперсток и там еще останется место для пальца.

– Братство и Лувр? Разрази меня гром. И это он меня нанял?

Поль пожал плечами, словно юрист, которым он и был когда-то давно.

Гриманд задумался. Если опустить факты, то можно честно признаться Карле, что ему неизвестно местонахождение ее мужа. К такой форме правды обычно прибегают юристы. А если пятерым наемным убийцам повезет, он останется единственным защитником любимой женщины. В раздувшемся сердце Инфанта росло желание. Ему не обязательно делить с ней постель – он не будет даже пытаться добиться этого. Карла примет его в друзья, если он отречется от порока, – и он это сделает. Уже сделал. Перед внутренним взором возникло лицо матери – ее глаза, серые, словно ветер, смотрели прямо на него. Гигант увидел ее безграничную любовь. И боль ее безграничного разочарования.

Король Кокейна сжал кулаки и встал. Морис и Од вздрогнули.

– Где Тангейзер? – потребовал он ответа.

Поль поджал губы.

– Игра заканчивается, – сказал Гриманд. – Хочешь играть мной, как ладьей или как пешкой?

– Эти пятеро зарабатывают мне комиссионные.

– Судя по тому, что мне известно о рыцаре, я спасу их никчемные жизни. И твою репутацию. А может, и твою жирную шкуру.

Поль увидел, что гость не шутит. В вопросах смерти королю воров не было равных.

– Я всегда желал процветания моему Инфанту, и мы всегда жили мирно. Я даже намекнул, что ты можешь взяться за эту работу. Помнишь? – спросил Папа.

– Ты мне ее и предложил.

– Просили именно тебя. Я не знаю почему. Не спрашивал. Клиенты не любят, когда им задают вопросы. Но я точно знаю, что это опасное дело. В такие глубокие воды ты еще не заходил.

– Лучше утонуть в глубокой воде, чем в луже мочи.

– Позволь тебе напомнить, что тут можно хорошо заработать. Если ты выдашь ее.

– Я?

– А кто еще? Малыш Крис будет недоволен, но платит не он. Эти люди все время выкупают друг друга и поэтому остаются живы – все решают деньги. Немного заработать – это не преступление. Я уж думал, что ты решил схитрить – думал: «Гриманд учится», – пока ты не спросил, где муж.

– Где же он?

– Позволь задать вопрос, который от меня услышишь нечасто: почему ты о нем спрашиваешь?

Гриманд не мог сказать ему правду. Он лихорадочно искал ответ.

– И там, где нет людей, старайся быть человеком, – вырвалось у него вдруг.

Впервые за многие годы знакомства король Кокейна увидел удивление в глазах Поля. Он думал, что этот человек не способен удивляться, что он может только изображать удивление, но, оказывается, ошибался.

– Ты не мог раскопать этот перл мудрости во Дворах, – уверенно заявил Папа. – Это она, правда? Карла?

Он посмотрел на своих телохранителей. Те стояли с видом крестьян, слушающих греческих философов. Но Поль все равно наклонился вперед, что стоило ему немалых усилий, и заговорил тихим голосом:

– Как ты сказал, игра подходит к концу. Наемные убийцы отправились на охоту еще до полудня. Они сидят в засаде, в церкви Сен-Сесиль на Рю-дю-Тампль.

Гриманд кивнул. Рю-дю-Тампль, как и было предсказано.

Anima Mundi сулила кое-что еще.

– Суд, Огонь и Смерть, – пробормотал он.

– Похоже, твоя маман все еще гадает на картах, – догадался его собеседник.

– Почему они уверены, что Тангейзер туда придет? – не отвечая ему, спросил Младенец.

– Рыцарь считает, что найдет там свою жену. В гробу.

Гриманд заморгал. Значит, Матиас думает, что Карла мертва. Предводитель воров вспомнил ужасы, которые они оставили после себя в особняке д’Обре, и все понял. Мысль о том, чтобы увидеть Карлу оскверненной, должна была переворачивать душу ее мужа. Какой мужчина согласится смотреть на такое? Наверное, и Матиас не стал рассматривать тела, но поверил, что его жена среди них… Гриманд повернулся к выходу.

– Что случилось с моим могучим Инфантом? – удивился Поль.

Его посетитель пошел к двери. В спину ему неслись все вопросы хозяина таверны:

– Ненависть? Власть? Жадность? Что ж, почему бы и нет? Но любовь?..

Толчком ноги распахнув дверь, Гриманд вышел на улицу. Дождь прекратился.

Небо на востоке было темно-серым, цвета пушечной бронзы, а на западе красным, будто адское пламя. День проклятия подходил к концу. Скоро взойдет полная луна, и начнется ночь проклятия. Псы жаждут крови Карлы. Он тревожился за нее, а не за какого-то чертова рыцаря.

Однако Гриманд колебался.

Они не могут захватить Кокейн. Никто еще даже не пытался это сделать. Защитой этому месту служило само имя. У него еще есть время. А Карла разложила карты и бросила жребий.

Гриманд повернул на восток, навстречу суду.

Глава 20

«Пилигримы»

В городе, жизнь и процветание которого зависели от бесконечного потока мяса, свежей крови и потрохов, мясники были самыми богатыми и гордыми людьми в Ле-Але. И совершенно естественно, что они построили самую роскошную церковь в округе – во славу Господа и свою собственную. Башня Сен-Жак-де-ла-Бушери поднялась выше любого здания в Вилле и даже выше, как любили подчеркивать жители, колоколен собора Нотр-Дам. А шпиль – разве это не копье, воткнутое в крышу? Внутреннее убранство церкви было таким же великолепным, но Кристьен Пикар был слишком занят, чтобы наслаждаться окружающей красотой.

Он сидел в мокрой одежде на самой дальней скамье вместе с Тифани и Пепином, хотя и на некотором расстоянии от них. Для похода в церковь Тифани принарядилась, к слову сказать, как провинциальная проститутка. Щиколотки Пепина были связаны запасной тетивой, чтобы предотвратить побег. Шнурок выглядел хлипким, но сержанты клялись, что его не порвет даже бык. Позади них в притворе, где использование дубинки не посчитали бы святотатством, стоял сержант Баро, суровый и седой нормандец, доверенное лицо Ле Телье.

Передние скамьи занимали члены милицейских отрядов: их было несколько десятков. За ними у алтаря преклонил колено Доминик Ле Телье – он был босиком. Вместе с ним молились видные «пилигримы», в том числе капитаны милиции Томас Крюс и Бернар Гарнье. Они посвящали совершенные в этот день зверства Богу, который их на это благословил. Головы капитанов украшали венки из цветов. Нарукавные повязки из красных и белых лент символизировали их девиз: «Один хлеб, одно тело». Окровавленное оружие было сложено у их ног на каменных плитах пола. «Пилигримы» постились весь день, потом исповедались и получили отпущение грехов. Они очистились. Получили святое причастие, которое так ненавидят протестанты. А теперь, с еще большим, чем обычно, благоговением, готовились к службе.

Можно было подумать, что они только что вновь завоевали Иерусалим. Малыш Кристьен не чувствовал ни благоговения, ни очищения, только зависть – ему хотелось быть с ними. Он давно отирался возле братства и даже сумел попасть на несколько их знаменитых банкетов, но официально не принадлежал к «Пилигримам святого Иакова», хотя и любил убеждать доверчивых слушателей в обратном. Он не мог похвастаться положением в обществе, которое требовалось для вступления в братство, хотя это положение определялось просто богатством – большинство братьев занимались тем, что потрошили бессловесных животных. Как и многие другие, они использовали способности Пикара, без какого-либо уважения или вознаграждения, причитавшихся ему по праву. Но теперь все должно было измениться к лучшему.

Малыш Кристьен сыграл свою роль – главную роль – в заговоре вокруг д’Обре, проявив необыкновенную предусмотрительность, смекалку, смелость и абсолютную преданность. Его хозяевам не пришлось пачкать руки или опасаться королевского гнева. Они понимали, что если на дыбе Кристьен назовет их имена, вместе с именами сотен других, преступления которых были еще отвратительнее, это будут всего лишь слова Малыша Кристьена, дворцового сводника, который устраивал развлечения, публичные и частные. Однако в этом-то и заключалась его ценность: все поверят его воплям, но никто не осмелится их услышать. Но больше он не будет сводником. Замысел был исполнен идеально – Пикар считал его своей лучшей пьесой, – и оставалось лишь сорвать аплодисменты, когда в ворота Парижа въехал Матиас Тангейзер.

Кристьен был виноват в этом не больше, чем в нелепой резне, поглотившей город и сделавшей их заговор ненужным – по крайней мере, так ему казалось. Последнее обстоятельство его хозяева считали удачным. Их фанатичная приверженность традиционным ценностям получила поддержку Бога и короля. Пикар был недоволен, поскольку в награду ему обещали собственность и активы семьи д’Обре. Его расстраивал тот факт, что они существенно, хотя и не катастрофически, пострадали от этого животного, Гриманда, во время уже ставшего ненужным нападения. Хотя грабеж и мародерство составляли основу плана и выгода Кристьена все равно будет не меньше ожидаемой.

Теперь ему уже не придется прислуживать сильным мира сего. Он станет состоятельным человеком, богатым парижским коммерсантом с деньгами в банке и долей в ювелирной мастерской в Голландии. Место за банкетным столом «пилигримов» ему гарантировано, причем не как торговцу потрохами, а как продавцу предметов роскоши. Сегодня Марсель Ле Телье намекнул, что ему может достаться один из низших дворянских титулов, освободившихся в результате резни. В это Кристьен не верил – Марсель наверняка прибережет титул для кого-нибудь из родственников. Но Пикар не был жаден: он видел, до чего может довести жадность, по крайней мере тех, кто занимает низкое положение.

Тангейзер поставил весь план под угрозу. Последние тридцать часов, после того как Бонифаций, тяжело дыша, ввалился в его кабинет в Лувре, были самыми неудачными за всю карьеру Малыша Кристьена. Хуже тех, что последовали за первым и единственным представлением его пьесы. Первоначальный план Ле Телье предполагал, что в Париж пригласят не только Карлу, но и Матиаса, но когда Кристьен привез в Париж даму без мужа, Марсель выказал столько удовольствия, сколько позволила ему его скрытная натура.

– Половина наших проблем решена, – сказал он. – У нас нет никакого желания связываться с орденом, убивая одного из их братьев. Отсутствие шевалье освобождает нас и от необходимости выманить его из дома в нужную нам ночь.

Появление Тангейзера повергло Кристьена в панику. Поначалу казалось, что рыцарь не сможет вовремя найти жену – Бонифаций был уверен, что Матиас не знает, где Карла. Когда же госпитальер вошел в Лувр в сопровождении Арнольда де Торси, начались настоящие неприятности. Самым опасным поворотом событий стало освобождение рыцаря из тюрьмы, но о конфликте с Арнольдом не могло быть и речи.

Теперь наконец это препятствие было устранено. Настаивая на пяти наемных убийцах, Ле Телье удивил Пикара, который предложил трех, полагая, что и этого много. Одно дело дуэль, а совсем другое – засада. Но теперь Тангейзер уже либо мертв, на что очень надеялся Кристьен, либо лежит связанный, словно вальдшнеп, на заднем дворе таверны «Слепой волынщик».

Желание Ле Телье не убивать рыцаря озадачило Малыша Кристьена. Марсель даже не одобрял уловку Доминика, втянувшего Матиаса в дуэль, хотя и не сказал этого вслух, а недовольную гримасу его бескровных губ заметили не все. А ведь гибель на дуэли не давала бы ордену иоаннитов никаких оснований для жалоб. Возможно, Ле Телье собирался использовать рыцаря в качестве оружия против другого врага, обвинив его в бедах Тангейзера. Такое коварство вполне соответствовало репутации Марселя. В любом случае, если бы наемные убийцы перестарались, он был готов повесить на Тангейзера смерть жены. Кристьен же радовался, что ни один из этих запасных вариантов не предполагает его участия.

Имел ли мальтийский рыцарь основания подозревать Пикара? Он знал, что Кристьен следил за ним от «Красного быка». Пришлось солгать ему, когда он спросил, где находится это заведение, но другого выбора у Кристьена не было. Но это все. В остальном организатор королевских развлечений был абсолютно честен и старался услужить Матиасу. За такое не перерезают человеку горло. Рыцарь показал себя безжалостным во время дуэли, но разве это не естественно? Он солдат, грубиян, явно недостойный своего звания. Провинциальный увалень, неспособный перехитрить Марселя Ле Телье или его нового коварного союзника, Кристьена.

Последним препятствием была Карла, а вместе с ней и Гриманд.

Ненависть Пикара к Инфанту зародилась в тот момент, когда он увидел в гробу Симону, а не Карлу, и расцвела в «Слепом волынщике», когда этот урод сравнил его с мешком дерьма. Жизнь приучила Кристьена терпеть разнообразные и многочисленные оскорбления и даже смеяться над ними вместе с обидчиком. Он считал себя нечувствительным к насмешкам, хотя каждая добавляла каплю к океану его злобы. Но оскорбления от этого мерзкого типа он перенести не мог. Его уродство вызывало отвращение, а издевка ничем не была спровоцирована. Кристьен напрасно ушел, не дождавшись рассказа Поля. Ему не терпелось услышать от Гриманда подтверждение полученной от Магдалины информации, что Карла находится у него, – неуклюжая ложь подтвердила это вернее, чем искреннее признание. Поль должен был отругать Гриманда. Но эта жирная свинья промолчала. И заплатит за это. Пикар будет присутствовать при его наказании и тогда посмеется вволю.

Непонятно только, почему у алтаря нет Марселя. Это заставляло Кристьена нервничать. Большинство «пилигримов» были недалекими горожанами, озабоченными тем, как набить свой желудок, и совсем не воинственными. В церкви собрались люди другого сорта. Во многих братствах, в частности святой Женевьевы и святого Иакова, имелось тайное ядро радикальных католиков, настроенных изгнать протестантизм из каждого уголка Франции, начиная с Парижа. Ради этой цели они даже были готовы передать корону в другие руки. Некоторые обвиняли Гизов и других дворян в подстрекательстве, но у них были свои интересы, и они боялись усиления власти буржуа. Кристьен не сомневался, хотя и не знал наверняка, что Марсель является ключевой фигурой, связывающей разные группы фанатиков. Ходили слухи, что именно эти связи помогли ему занять высокую должность.

Все силы, требовавшиеся для атаки, собрались здесь. Кроме Марселя. Без его приказа они не двинутся с места. Где же он?

Рейд на Кокейн был спланирован сегодня днем в доме Ле Телье. Сначала Марсель совещался с комиссарами, Арнольдом де Торси и представителями городских властей. Кристьен и Доминик ждали в его личном кабинете на втором этаже южного крыла. Там Пикар отбивался от вопросов младшего Ле Телье и не получал ответов на свои вопросы.

Наконец появился Марсель. Казалось, тот факт, что король и отцы города утратили контроль над столицей, его совершенно не тревожил – его вообще мало что могло вывести из равновесия.

Старший Ле Телье не был крупным мужчиной, но излучал силу. Этому способствовала массивная золотая цепь: она подчеркивала его выпуклую грудь, воинственно выпяченную седую бороду и большой лысый череп. Тем не менее это был сдержанный человек, не склонный к проявлению насилия или каких-либо эмоций. Его не считали жестоким, хотя именно ему подчинялось Шатле, самое страшное здание Франции, в восьми зловонных тюрьмах которого палачи проливали больше пота, чем рабы на галерах. Он не был замечен в дурных привычках и каждое утро приходил к мессе в церковь Сен-Жак, чтобы помолиться за душу любимой жены. Все считали его неспособным на сильные чувства, но боялись его больше, чем предполагала должность этого человека, хотя никто не мог сказать почему.

Марсель сел на позолоченный стул, обитый красной тканью. Кристьен доложил о своей встрече с Магдалиной, и Марсель бесстрастно выслушал эту информацию.

– И ты ей поверил, – сказал он.

– Да. Девчонка думает, что помогает Гриманду заработать.

– А Гриманд продаст Ла Пенотье?

– Мы не должны иметь никаких дел с этим животным. Он безумен. Один раз он уже нас предал.

Марсель молча смотрел на него, пока Кристьен не почувствовал, что буквально корчится под его взглядом. На собственном опыте он убедился, что лейтенант по уголовным делам способен смотреть так, не моргая, несколько минут – а некоторые утверждали, что даже часов. Его глаза были синими, как окно в церкви, и похожими на сверла, буравящие дырки в черепе. Ходили слухи, что Ле Телье может усмирить взглядом разъяренного мастифа.

– Гриманд нас одурачил, – повторил Пикар.

– В таком деле, Кристьен, человек, который предаст за деньги, предпочтительнее того, кто движим состраданием или страстью. С первым все разногласия разрешит золото, вопрос лишь в количестве – в данном случае небольшом. Но страсть не измеряется числом. Страсть подобна огню: ненадежное оружие, опасное для того, кто его применяет, но очень опасное и для других. Для того чтобы изготовить мушкет и порох, а затем выстрелить, требуются изобретательность, дисциплина, труд, время и деньги – врага же может уничтожить и простой огонь.

– Какого врага? Мы уже ведем войну.

– Инфант продаст Ла Пенотье?

Кристьен вспомнил свой визит в убогую лачугу Магдалины. Выражение лица девочки убедило эту шлюху, ее мать, что Гриманд влюбился в Карлу.

– По всей видимости, нет. Он попал под очарование Карлы. В этом убеждены эти ничтожества. Все трое. Мы имеем дело со страстью. Сильной. Но Гриманд – идиот.

– Отбросы общества, – впервые подал голос Доминик. – Они обитают в трясине жадности и бессмысленных преступлений. Эти мерзавцы ни на что не способны. Я бы советовал очистить от них улицы Парижа. Пора уже.

Марсель, как обычно, не обратил внимания на слова сына.

– Девчонка единственная, кто видел Ла Пенотье в Кокейне? – уточнил он.

– Да, – ответил Пикар.

Старший Ле Телье задумался.

– Я бы не стал особенно полагаться на слова десятилетней проститутки, мать которой ненавидит Гриманда, – сказал он. – Возможно, он влюблен без памяти и давно сошел с ума, но он не дурак. Один раз он нас уже удивил. Я должен быть уверен, что Ла Пенотье в Кокейне. И услышать это нужно от самого Инфанта.

– Как же это сделать?

– Ему должны немалые деньги. Немного найдется людей, которые откажутся забрать причитающуюся им плату. Отправляйся в «Волынщика» и жди его.

Кристьена не очень обрадовала перспектива провести послеобеденное время поблизости от Папы Поля.

– Гриманд меня не знает. Он не станет со мной откровенничать.

– Пусть Поль вытащит из него сведения. Любым способом – заплати ему, сколько попросит. Инфант прямо не скажет, но ты должен понять, что он имеет в виду. Если к шести часам Гриманд не объявится, пусть Поль пошлет за ним.

– А почему он должен прийти?

– Поль уговорит даже гадюку спрятать свои ядовитые зубы. А затем сдерет с нее шкуру и заставит проглотить собственный яд. Об остальном он позаботился?

– Обещал пятерых, самых лучших. Когда будут новости, сообщит.

– Только не сюда. Поль не должен знать, что я в этом замешан.

– Конечно, нет. Ни в коем случае. Он пошлет Бонифация.

– Я не уверен, что Тангейзер вернется в церковь, и поэтому объявил его в розыск. Ни обвинений, ни ордера на арест – просто пропавший дворянин. Если лиса затаится, этим пятерым придется устроить ловушку в другом месте.

– Тангейзер не тот человек, чтобы прятаться, – сказал Доминик. – Хотя в нем есть что-то от лисы. А он не может обратиться за помощью к своим братьям из Тампля?

– Зачем? И вообще, каковы его намерения? Он же думает, что его жена мертва.

Марсель встал и подошел к окну. Воцарилось молчание.

– Этот человек жесток и безжалостен, – добавил затем лейтенант по уголовным делам. – Но его действия невозможно предвидеть. В таком состоянии, после тяжелой утраты, любой человек непредсказуем. Он может стоять на коленях в церкви, сидеть в таверне или развлекаться в каком-нибудь борделе. Возможно, он убивает гугенотов. Или даже ищет злодеев, виновных в смерти его жены, хотя об этом мы бы знали. Но в Тампле его не было, а если он попытается туда попасть, нам сообщат. А пока наша главная задача – захватить Ла Пенотье. Но Шатле в этом не участвует.

Старший Ле Телье отвернулся от окна и снова сел на стул.

– Доминик, поговори с Крюсом и Гарнье, – велел он сыну.

– В Кокейне нет гугенотов, – отозвался тот.

– Но в этой преисподней есть знатная католичка, истинно верующая – так ты ее представишь – и ожидающая ребенка. Ее похитили безбожные преступники, воспользовавшись тем, что наши верные и преданные капитаны были заняты, исполняя Божий промысел. «Пилигримы» – ее единственная надежда на спасение. Они воодушевятся – и не откажутся помочь. Бернар Гарнье увяз во всем этом так же глубоко, как и мы. Упомяните Матиаса Тангейзера. Благодарный муж – это убедительный аргумент. Понятно, Доминик?

Младший Ле Телье кивнул.

– Ты обеспечишь максимальное количество ружей – разумеется, за плату и не пренебрегая официальными обязанностями во дворце. Выбери тех, кто не станет болтать.

– Шесть, возможно, восемь человек. В них я могу быть уверен, – сказал Доминик.

– Все равно заплати им. Разврати их души.

– Восьмерых хватит, отец?

Марсель кивнул:

– Эти люди никогда не сталкивались с мушкетным огнем. Их смелость другого рода. Грохот и дым испугают их больше, чем пули. Они убегут на крыши и начнут бомбардировать вас черепицей, так что всем надо будет надеть шлемы. Рейд должен быть стремительным и точным. Их предупредят, как только вы свернете с Рю Сен-Дени – новость разнесут дети, – но если удар будет быстрым и достаточно жестоким, это не имеет значения.

Доминик задумчиво нахмурил брови. Марсель ждал, пока он кивнет.

– Вам понадобится надежный проводник, – добавил он. – Его можно найти, но чем больше мы будем искать, тем выше шанс, что пойдут слухи. Эта шлюха, Тифани, может показать дорогу в Кокейн?

– Она продала свою дочь племяннику герцога Нимурского, – сказал Кристьен.

– Я не сомневаюсь, что ее можно купить. Но знает ли женщина дорогу?

– Думаю, да. А если не она, так Жоко. Он тоже ненавидит Гриманда.

– Позаботься, чтобы они поняли последствия неудачи. Я однажды был во Дворах. Там все переулки похожи друг на друга. Один неверный поворот, и будете блуждать целый час. При плохом освещении, и особенно в темноте, вам будет труднее – у них слишком много людей. Самый короткий путь туда с Сен-Дени, а не с Труандери. Помните об этом. Приведите проводника в Сен-Жак.

В дверь постучали, и на пороге появился сержант Баро.

– Ваше превосходительство, пленник у меня! – доложил он. – Швейцарский гвардеец отказывается его покидать.

– Устрой их поудобнее. И передай гвардейцу мою благодарность.

Баро ушел. Доминик посмотрел на отца, но тот не ответил на его взгляд.

Несмотря на огромную разницу во внешности и характере, у старшего Ле Телье было много общего с Папой Полем. Городом правила анархия, власти пребывали в панике, королевский двор был бессилен, тысячи горожан встретили свою смерть, а еще тысячи предавались самым темным порокам. Но главарь преступного мира и тот, кто отвечал за порядок в городе, оставались спокойными, словно опытные лоцманы, ведущие свои суда сквозь кровавую бурю. Кто может сравниться с ними? Однако Марсель одним движением руки мог уничтожить даже Поля.

Кристьену эти образы показались чрезвычайно поэтичными. Движением руки? Или дуновением? Когда он устроится в собственном доме, особняке Пикар, у него появится время сочинить новую пьесу, на этот раз что-нибудь благородное. Вот в чем состояла его ошибка: его талант слишком глубок для сатиры. Ему надо написать историческую пьесу. Возможно, даже трагедию. Сейчас они не в моде, но время самое подходящее. За модой гоняется только вульгарный художник. Это была его вторая ошибка.

– Вам все ясно? Каждый знает, что от него требуется? – вернул Пикара к действительности лейтенант по уголовным делам.

Неудавшийся драматург заморгал и кивнул:

– Да, ваше превосходительство. Ясно, как летнее небо.

Великий Лоцман поморщился и встал. Потом он снова посмотрел на Малыша Кристьена:

– Первое, и самое главное: ты должен услышать от самого Инфанта, что графиня Ла Пенотье у него. В Кокейне. Потом сразу же сообщишь мне. «Пилигримы» будут готовы. Но из этого мушкета я могу выстрелить только один раз.

Кристьен поерзал на церковной скамье – сказать по правде, он был к ней не привычен, – и в это время на алтарь вынесли украшенную драгоценными камнями шкатулку с мощами святого Иакова. Все присутствующие в церкви поспешно опустились на колени, в том числе Тифани и Пепин, который, похоже, испытывал не меньшее благоговение, чем остальные. Пикар, помнивший, что церкви часто используют в качестве сортиров, внимательно посмотрел на пол и с неохотой присоединился к остальным. Избранные у алтаря дрожащими руками передавали друг другу священную реликвию. Жестокий Бернар Гарнье, когда пришла его очередь прикоснуться к мощам святого, всхлипнул от избытка чувств. Малыш Кристьен воспринял это как признак, что кажущаяся бесконечной служба близится к завершению.

Он уважал власть Бога, хотя никогда ее не чувствовал, а также власть церкви. Но должен ли художник сковывать свой разум тем и другим? Истинный художник нуждается в абсолютной свободе мысли: он никого не должен бояться, даже Бога. Наверное, Пикар опередил свое время. Но все эти серьезные вопросы могут подождать. Теперь нужно сосредоточиться на главном – зарядить мушкет, о котором говорил Ле Телье.

Лейтенант, которому Кристьен рассказал об услышанном в таверне, был согласен с ним: Гриманд выдал себя.

– А его маман болеет, – усмехнулся он под конец разговора.

Кристьену дали двух сержантов, чтобы привести Тифани и стеречь Магдалину. И вот теперь он здесь, стоит на коленях на высохшей моче. Шкатулка с мощами вернулась в свое священное хранилище. Проход заполнился ароматом ладана. Прозвучало последнее «аминь», и Пикар возблагодарил Бога – причем совершенно искренне.

Выведя своих подопечных из церкви, Кристьен увидел восемь мушкетеров в простых камзолах, кирасах и шлемах, продувавших фитили своего оружия. Тетива лука, стягивавшая щиколотки Пепина, вызвала у них ухмылку. Сам же Пепин, несмотря на свой рост и развязные манеры, смотрел себе под ноги, как ребенок. Потом гвардейцы нашли себе новое развлечение – глазеть на Тифани, которая с трудом сдерживалась, чтобы не завязать с ними ссору.

Появился Доминик. После утвердительного кивка Баро он повел Пикара за церковь, в дом священника. Самого святого отца там не оказалось.

Зато там был Ле Телье.

– Кто этот болван? – спросил он, кивая на связанного парня.

– Пепин? Один из подручных Гриманда, – объяснил Малыш Кристьен.

– Зачем он здесь?

– Он пришел к нам, в дом шлюхи, чтобы, как он утверждает, выразить сочувствие Жоко. Сегодня днем Гриманд пришел в ярость и убил его товарища, Биго. Пепин думает, что Инфант свихнулся, и обвиняет в этом Ла Пенотье. Вот почему мы притащили его сюда. На самом деле это была идея Баро. Но если вы хотите…

– Правильно сделали. Этот парень пойдет против своего хозяина?

– Пепин ничего не знает о нашем плане. Он думает, что его ведут в Шатле. Баро расписал ему такие ужасы, что нам всем стало не по себе.

– Пепин предаст Инфанта?

– Думаю, скорее да, чем нет, но точно сказать невозможно.

– Из «Волынщика» есть вести?

– Пока нет.

Марсель сделал знак Доминику, и тот вышел. Кристьен не осмеливался нарушить наступившее молчание. Затем младший Ле Телье вернулся вместе с Крюсом, Гарнье и еще двумя мужчинами. Они с презрением посмотрели на Пикара и поклонились лейтенанту.

– Капитаны, вот один из наших осведомителей, Кристьен, – представил его Марсель. – Он пойдет с вами.

– Это необходимо? – не удержался Малыш. Он сразу же пожалел о своих словах, но уж больно неожиданной оказалась эта новость. – Я в жизни не убил никого крупнее насекомого!

Старший Ле Телье не обратил на него внимания.

– Кристьен считает, что подручный Младенца, некий Пепин, согласен предать хозяина, – стал он рассказывать своим подчиненным. – Уверенности у нас нет, но если это правда, мы можем выиграть время, а также уменьшить вероятное число раненых или даже убитых. Так что я хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали.

Капитаны кивнули, и Марсель повернулся к Пикару:

– Скажи Пепину, что Инфант мертв, а нам нужна графиня де Ла Пенотье, целая и невредимая. Ни Кокейн, ни их добыча нас не интересует. Если он нам поможет, то займет место Гриманда, со всеми вытекающими преимуществами. Если нет, то отправится в тюрьму и до наступления темноты будет уже мертв. Нет, пусть лучше Баро ему все объяснит.

– Вы хотите его отпустить? – уточнил Кристьен.

– Приведешь его на Сен-Дени – а до тех пор спрячь и его, и шлюху, – а потом пустишь вперед. Пусть предупредит их, как положено, только скажет, что узнал о нас от одного из соглядатаев, какого-то мальчишки. Предупреди его, что мы ждем пять минут, а затем атакуем.

Марсель посмотрел на капитанов и склонил голову:

– С этого момента судьба графини в ваших руках.

– Вы говорили, негодяю нельзя верить, – подал голос Гарнье. – А что, если он не предаст Инфанта?

– Тогда Пепин его просто предупредит, но это ничего не изменит. Единственное, что приобретет Гриманд, – еще одного бойца, если можно так выразиться. Ради шанса всадить нож в спину Инфанту – одно из немногих умений, которыми может похвастаться эта мразь, – стоит рискнуть. Если вы не возражаете.

– Нет, я согласен, – сказал Бернар. – Мне приходилось командовать людьми в бою. Троянский конь поднимет их боевой дух. Хотя, смею вас уверить, он и так достаточно высок.

– Хорошо сказано, капитан Гарнье. Чтобы еще больше укрепить ваш боевой дух, капитан Ле Телье привел восьмерых опытных мушкетеров. Еще вопросы есть?

Кристьену стало дурно. Он едва не попросил позволения остаться.

– Этот негодяй, Пепин, – заговорил вдруг Крюс. – Если он предаст хозяина, его следует пощадить?

– Как только Ла Пенотье будет в безопасности, вы вольны поступать по своему разумению.

– А где мне взять шлем? – спросил Пикар.

– Приходи утром на бойню, Малыш Крис, – сказал Бернар. – Я вырежу тебе шлем из члена быка. Он тебе как раз подойдет.

Все захохотали. Кроме Марселя.

Кристьен тоже присоединился к веселью.

Глава 21

Символ

Неподалеку от дома Ирен Тангейзер нашел конюшню, где оставил повозку и сбрую, а Клементину там напоили и покормили. Граф де Ла Пенотье устал. От долгого путешествия в Париж его спина разваливалась на части, а сегодняшний день тянулся бесконечно. За час на куче соломы Матиас был готов отдать целое состояние. Но, вспомнив о Грегуаре, он снова сел в седло и взял спонтон.

Иоаннит проехал мимо разграбленных магазинов и зловонных пирамид из мертвых тел на мосту Норт-Дам, пересек Гревскую площадь, где лилось рекой вино и кувыркались акробаты. В тени, разморенные жарой и вином, разлеглись вооруженные ополченцы. Не похоже было, чтобы они участвовали в резне. Воинственно настроенные были где-то в других местах, бродили по лабиринту улиц, забыв о дисциплине и движимые лишь ненавистью. Среди них не было настоящих солдат, за что гугенотам нужно было благодарить Бога. Настоящие солдаты справились бы с работой гораздо лучше.

Словно в подтверждение этого – хотя ополченцы старались, как могли, – мимо него к Сене прогрохотала телега, доверху набитая трупами недавних жертв. Кровь просачивалась через многочисленные щели, плескалась через задний и передний борта. Тела были сложены в виде пирамиды – вверху лежали преимущественно младенцы и дети.

Тангейзер не останавливался.

На Рю-дю-Тампль не обнаружилось ни штукатура Эрви, ни его сменщика. Свернутая цепь висела на крюке, вбитом в стену. Два дома были разграблены – утром они еще оставались нетронутыми, – а рядом лежали окровавленные груды тел, ждущих, когда их уберут. Возможно, Ла Фосс составил новый список взамен сожженного. Матиас приближался к церкви Сен-Сесиль, чувствуя, как давит на плечи, смешиваясь с послеполуденной жарой, бремя того, что ему еще предстоит.

Его захлестнула ненависть ко всему на свете. Даже к жене. За то, что приехала в Париж. За то, что умерла. От мысли, что придется быть вежливым с Ла Фоссом, он совсем пал духом и с радостью воспользовался предлогом отложить визит в церковь. Мертвым терпения не занимать. Карла подождет.

Двери часовни были открыты, словно приглашали войти, и госпитальер, проезжая мимо, заглянул внутрь. В конце прохода горели две группы свечей. Между ними на покрытом белой простыней настиле стоял гроб. В храме никого не было. Тангейзер словно оцепенел, радуясь, что ничего не чувствует. Он вышел из часовни и поехал к особняку д’Обре.

Единственным, что изменилось на разбитом фасаде, был труп Симоны. Ее тело цвета свечного воска с мраморными прожилками по-прежнему висело на шнуре, привязанном к щиколотке. Руки и пальцы распухли и стали похожи на пурпурные трубы. Вокруг ран и отверстий тела копошились зеленые блестящие мухи. Тангейзер заставил недовольную Клементину приблизиться к двери и заглянул через порог.

Черная масса в коридоре была вспахана отпечатками ног и кишела насекомыми, откладывавшими яйца. Тело Алтана Саваса лежало на прежнем месте. Крысы грызли серое мясо в тех местах, где с ног и рук была срезана кожа. Матиас не видел причин торопиться с похоронами друга. Это подходящая могила для воина. Он прочел заупокойную молитву, салат аль-джаназа.

– Грегуар! – позвал рыцарь после этого.

Потом он крикнул еще раз. Ответа не было.

Тангейзер свернул в переулок, который вел к саду за домом. Тут тоже ничего не изменилось. Пятна на открытой двери стали черными под лучами солнца. Матиас окликнул мальчика еще раз, потом еще, но ответа так и не получил.

Он задумался. Прошло уже больше трех часов, как Грегуар расстался с Юсти. Иоаннит не верил, что слуга бросил его, хотя имел на это все основания. Все остальные версии его исчезновения – по большей части мрачные – имели равную вероятность. Мысли путались, грудь наливалась свинцовой тяжестью. Тангейзер не мог заставить себя сдвинуться с места. Во влажном воздухе разносился женский плач, но стоило ему пожелать, чтобы голоса смолкли, как плач прекратился, словно голос Карлы вырвался из сна, а затем вернулся назад. Кричала ли Карла прошлой ночью? Конечно. Он слышал такие крики в разных уголках мира, и конца им не будет никогда. Рыцарь устал от горя. Оно повсеместно, как грязь, а стоит и того меньше, в том числе и его собственное. Он просто устал.

Увидев тюфяк Алтана Саваса, Матиас спешился.

Он оставил Клементину лакомиться капустой и подтащил матрас к задней стене сада. Потом иоаннит лег в тени, и его тело застонало от благодарности. Конечно, нельзя было исключить, что ему перережут горло, но если это сделают аккуратно, такая перспектива даже привлекала мужчину. Он закрыл глаза.

Проснулся Тангейзер от того, что Клементина перестала хрустеть капустными листьями. Перекатившись на четвереньки и сжав в руке кинжал, он окинул взглядом сад. Никого. Потом рыцарь проследил за взглядом лошади, которая смотрела в переулок, и увидел уродливую собаку с золотой цепочкой на шее. Вслед за ней показался и Грегуар. Его босые ноги, а также штаны – некогда красные – и рубаха были испачканы парижской грязью. Он улыбнулся, и его лицо словно раскололось пополам, так что Матиас едва сдержал желание отвернуться. Однако он тоже заулыбался в ответ, и его улыбка была искренней. Потом госпитальер поднялся на ноги.

– Приветствую тебя, Грегуар, вернувшийся с войны! – торжественно объявил он.

Юный лакей подбежал к нему и остановился перед Клементиной. Кобыла обнюхала его голову.

Иоаннит отнес спонтон к дому и прислонил к стене.

– Как Юсти? – спросил Грегуар.

– Цел и невредим, живет в роскоши с четырьмя девчонками, в одну из которых влюбился. Более того, я подозреваю, что его чувство взаимно, – усмехнулся его господин.

Пока Грегуар переваривал эти удивительные новости, Тангейзер снял крышку с бочки и плеснул теплой водой себе в лицо. Потом он промыл глаза, словно засыпанные песком.

– Только бы это была не девчонка Тибо, – с явным испугом произнес его слуга.

– Нет, нет, это одна из двух других сестер, более или менее его круга. Ему нужна твоя помощь, чтобы отвезти их в Польшу.

– Я не знаю, где Польша, – забеспокоился мальчик.

– Эта проблема может подождать до завтра. А теперь мы пойдем в церковь, и по дороге ты расскажешь мне сказку о своих похождениях.

– Нет, – замотал головой Грегуар, – только не в церковь.

Матиас пристально посмотрел на него.

– Долго рассказывать, – умоляюще захлопал глазами его лакей.

Рыцарь сел на каменную скамью. Солнце уже спряталось за соседними домами. Ухо его быстро привыкло к бормотанию Грегуара, а если учесть повторения и жесты мальчишки, то понятно было практически все.

Пройдя по мосту, Малыш Кристьен и Марсель Ле Телье направились прямо в дом Ла Фосса рядом с церковью Сен-Сесиль. Пока они были внутри, Грегуар заглянул в церковь – та оказалась пустой.

Выйдя из дома священника, двое мужчин пошли к особняку д’Обре, и Кристьена отправили внутрь на разведку. Когда он вышел, его стошнило. Потом он доложил Ле Телье обстановку, причем был явно взволнован. Марсель дал ему какие-то указания и поехал на север, в сторону Тампля. Грегуар пошел вслед за Пикаром на восток, в Ле-Аль.

– Почему ты выбрал Кристьена? – спросил иоаннит.

– Он посыльный, – ответил Грегуар. – Я хотел посмотреть, какие ему дали поручения.

Кристьен зашел в таверну «Слепой волынщик» рядом с кладбищем Невинных и провел там какое-то время. Выйдя оттуда, направился к убогому дому на Гран-Труандери и зашел внутрь. Пробыл он там недолго, а кто живет в этом доме, Грегуар не знал. Затем Пикар направился к особняку Ле Телье, у реки, к западу от Рю Сен-Дени. Мальчик остался следить за этим особняком, ожидая Кристьена, но тот все не появлялся. Парадную дверь охраняли два сержанта. В дом непрерывно входили посыльные и чиновники. Время шло. Грегуар уже собрался уйти, когда к дому подъехала повозка.

Кучера он узнал: это был сержант Баро. Человек Ле Телье, его доверенное лицо. Баро все знали. Повозка свернула за угол и остановилась у южной стороны дома, и мальчик увидел, что сзади сидит швейцарский гвардеец Стефано.

Потом слуга Матиаса обогнул дом с севера и увидел, как повозка въезжает во внутренний двор, который охранял еще один сержант. Он подошел к воротам, играя с собакой, и заглянул внутрь. Стефано помогал Орланду выбраться из повозки. Орланду нетвердо держался на ногах, словно сонный. Он оперся на Стефано, и вместе с Баро они вошли в дом Ле Телье.

Грегуар подозревал, что поручения Кристьена на этом не закончились. Он дал монетку уличному мальчишке, чтобы тот следил за черным ходом, а сам вернулся к парадной двери. Через некоторое время из дома вышел Кристьен, и мальчик проводил его до «Слепого волынщика». В таверну входили разные люди, но никого из них маленький разведчик не знал. Он ждал так долго, что уснул, сидя у стены кладбища. Проснувшись, Грегуар заглянул в таверну. Пикар все еще был там, разговаривал с хозяином, Папой Полем.

– У Орланду были обе руки? – спросил госпитальер.

Грегуар кивнул.

– А Стефано выглядел дружелюбным?

– Да. Если бы они хотели что-то сделать с Орланду, то выбрали бы другое место.

– Откуда Марсель узнал, что я буду в церкви? Помоги мне, парень.

– У него повсюду шпионы. Люди доверяют священникам, и не только на исповеди.

– Ла Фосс.

Только сегодня утром Тангейзер доверился этому священнослужителю. Правда, потрясение отца Филиппа – и его удивление от новостей об убийствах – было искренним.

– Зачем Ла Фоссу связываться с Марселем? – пробормотал мальтийский рыцарь.

– Или с Малышом Кристьеном, – добавил его лакей.

– Если Ла Фосс ждет, что я вернусь в церковь, значит, Марсель тоже.

Грегуар кивнул, словно подтверждая очевидное.

– Гроб в церкви – приманка, – понял Тангейзер.

– Да. Я только что проходил мимо. Внутри люди.

– Они тебя видели?

– Нет, конечно. Я их тоже не видел, но унюхал. Они ели сыр, внутри, прямо за дверьми. По одному человеку с каждой стороны, не меньше.

– Где ты научился всем этим хитростям? Уж точно не на конюшне!

– Я вырос не на конюшне, – начал Грегуар, но тут же прикусил язык и сменил тему. – Что вы собираетесь делать?

– Когда я войду в церковь, меня осветит пламя свечей, а мое внимание будет приковано к гробу. Так они думают. А силуэт будет хорошо виден на фоне двери. Легкая мишень. Пули или стрелы, а может, и то, и другое.

– Наемные убийцы любят арбалет.

Конечно. Ни фитилей, ни дыма, ни шума. И для стрельбы не требуется такого умения и силы, как для лука.

– Марсель должен знать о дуэли с братьями Юсти. Если он осторожен и готов платить, то нанял не менее четырех человек, по двое за каждой дверью, – уверенно предположил Матиас.

Возможно, наемные убийцы видели, как он проезжал мимо. Он едва не залез в приготовленную ловушку обеими ногами. Тангейзер вспомнил, что рассказал Ла Фоссу о намерении забрать свои пистолеты, – еще одна глупость, если учесть, что теперь их у него нет. Он взял в руки спонтон, достал оселок, плюнул на него и принялся затачивать наконечник и боковые зубья.

– Марсель также думает, что я могу сначала нанести визит вежливости отцу Филиппу, прежде чем подойти к гробу. По его приказу Ла Фосс будет сидеть дома, чтобы направить меня к убийцам через дверь в церковь. На месте Ле Телье я бы оставил еще одного человека в доме, чтобы он следил за священником и предупредил остальных, когда я приду, – продолжил рассуждать иоаннит.

– Марсель нанял опытных людей, а не сержантов. Наемных убийц. Наверное, за этим Кристьен приходил к Папе Полю. Поль может устроить все, что угодно. Но пять человек на одного? – с изумлением уставился на него Грегуар.

– Будем надеяться, что я себе льщу.

– Но вам не обязательно хватать приманку, правда?

– Ла Фосс знает ответы на кое-какие вопросы. И если я не появлюсь, убийцы начнут искать меня в других местах. Не хотелось бы остерегаться каждой двери и каждого перекрестка в городе. Но в двери церкви я войти не могу.

Тангейзер вытащил кинжал и принялся чертить на земле план церкви:

– Арбалеты, большое пространство и расстояние дают им все преимущества. Если хоть один окажется вне пределов досягаемости моей пики, мне конец. Вот коридор, который идет от церкви к внутренней двери дома, мимо ризницы. Это узкое место. Если я смогу устроить так, что Ла Фосс выманит остальных в коридор, они перекроют друг другу обзор и окажутся рядом с моей пикой…

Грегуар слушал хозяина с видом человека, привыкшего обсуждать подобные вещи.

– Чтобы добраться до священника, вы должны сначала разделаться с тем, кто прячется у него в доме, – сказал он неожиданно. – Но как?

Госпитальер пристально посмотрел на него, и мальчик поежился.

– Ты был вором, да? – спросил рыцарь.

Грегуар открыл рот, потом снова закрыл его и потупился.

– Не смущайся, парень, – усмехнулся Матиас. – Что я не учел?

– Дозорный предупредит их, как только вы войдете в дом. Или если войду я, или Люцифер, или Марсель. Если что-то изменится, он предупредит. И уйдет.

Пес Люцифер тем временем исследовал остатки отрезанных гениталий бандита, высохшие на солнце. Он наклонил голову и высунул язык, словно радуясь, что его участия в разговоре не требуется.

Грегуар ткнул пальцем в карту:

– Если они будут знать, что вы в доме, то не пойдут в коридор к Ла Фоссу. Разве что один человек – или двое, если их пять. Думаю, об узком месте им тоже известно. Они не новички.

Лакей был прав. Тангейзер задумался. Потом он прикинул другие варианты, но все они предполагали бесшумное устранение дозорного, то есть его глупость. Нет, так не годится!

– Я продемонстрирую им кое-какие трюки, – пробормотал госпитальер задумчиво.

– Пяти парижским наемным убийцам?

– Просто головорезам. Они привыкли стрелять купцам в спину.

Рыцарь ткнул пальцем в план:

– Ты прав, у меня не получится выманить их в коридор. Но если они поверят, что я хочу это сделать и жду их, то часть из них покинет церковь. Они войдут в парадную дверь дома, чтобы зайти сзади. – Тангейзер указал на обе стороны внутренней двери. – Окружат меня.

– Почему вы уверены, что они выйдут?

– Услышав крики Ла Фосса, они будут вынуждены что-то делать, а не просто сидеть и молиться за его душу.

Мальтийский рыцарь отдал Грегуару последний двойной пистоль и объяснил, как найти дом Ирен. Потом он приказал ему взять Клементину и кружным путем добраться до перекрестка южнее дома Ла Фосса. Мальчик не должен был появляться перед церковью, но с перекрестка ему будет все хорошо видно. Если дело закончится плохо, пусть присоединяется к остальным, если хочет, или идет своим путем, оставив себе деньги, которые честно заработал.

– Предупреждаю твой вопрос, – прибавил Тангейзер. – В драке ты не участвуешь.

Затем он пошел вдоль улицы, держа в левой руке спонтон.

У входа в церковь иоаннит остановился – так, чтобы его силуэт виднелся в просвете двери. За ступенькой была арка, дюймов на восемь ниже, обрамленная двумя каменными архитравами. Два человека, выходящие из нее одновременно, задели бы друг друга плечами. А с арбалетами они просто не поместились бы в проходе. Матиас посмотрел на гроб. Перекрестился. Ему не пришлось притворяться – горе и страдания были искренними. Изнутри не доносилось ни звука, но в зловонном воздухе города рыцарь различил новые запахи. Гнилые зубы и кишечные газы. А еще сыр. Опустив голову, госпитальер прочел молитву, чтобы не дать повода для подозрений, спровоцировав атаку. Убийцы никак не проявили себя. Хорошая дисциплина.

С востока донесся глухой раскат грома. Первые капли дождя упали в пыль.

Тангейзер еще раз перекрестился и пошел к дому священника. У порога он прислонил пику к стене и постучал в дверь. Ла Фосс сразу же открыл. Вид у него был такой, словно он пил, чтобы успокоить нервы, но вино сделало его старания скрыть страх еще более жалкими.

– А, брат Матиас. Слава Богу. – Хозяин дома отступил, освобождая проход.

– Слава Иисусу Христу и его Святым Апостолам, – ответил его гость.

Слова заглушили всхлип отца Филиппа – Тангейзер ударил его в солнечное сплетение и швырнул на колени. Дверь в коридор, ведущий к церкви, была распахнута настежь. Матиасу показалось, что он уловил ее движение. Если ему не изменяла память, петли у нее слева, а открывается она в сторону церкви.

Иоаннит схватил Ла Фосса за горло и ударил о стену.

– Сколько головорезов в церкви? – зашипел он на священника. – Не лги, я знаю ответ.

– Четыре, – пробормотал отец Филипп. – Нет, теперь пять.

– Арбалеты, ножи, мечи? Какое еще у них оружие? Вспоминай.

– Арбалеты, ножи, мечи, – повторил Ла Фос. – Больше я ничего не видел.

– Арбалеты у всех пятерых? Вспоминай как следует.

Священник закрыл глаза. Он старался вспомнить все как можно точнее.

– Да, – прохрипел он наконец.

– Доспехи, нагрудники, шлемы?

– У троих шлемы. Нагрудников я не видел, разве что они спрятаны под одеждой.

– Пистолетов нет?

– Нет, я не видел никаких пистолетов.

– А твоя работа – заговорить мне зубы и направить в церковь?

– Да. Простите меня. Господи, прости!

Тангейзер решил, что у него есть несколько минут на разговоры, прежде чем у убийц появятся основания для тревоги. Он сформулировал свои догадки так, словно это были уже известные ему факты.

– Ты устроил, чтобы моя жена остановилась у Симоны д’Обре, – заявил он. – Зачем?

– Кристьен Пикар попросил меня познакомить его с Симоной, по делу. Я представил их друг другу. Он ее очаровал. У меня не было причин подозревать злой умысел.

Малыш Кристьен отрицал, что это он поселил Карлу у Симоны.

– Симона была протестанткой, – напомнил Филиппу Матиас. – Почему он обратился к тебе, католическому священнику?

– Симона раньше была католичкой, но сменила веру. Я крестил ее в детстве. Она перешла в протестантство, когда вышла за Роже или когда он ее околдовал. Роже был известным фанатиком, воинствующим гугенотом.

– Почему Кристьен выбрал именно ее?

– Она была известным музыкантом. Ваша жена тоже – так мне говорил Кристьен. Замысел состоял в том, чтобы украсить королевскую свадьбу музыкальным символом примирения двух…

– Когда Малыш пришел к тебе со своим планом?

– После объявления о свадьбе. В конце апреля или в начале мая.

Больше трех месяцев назад.

– Симона сразу же согласилась?

– После смерти своего мужа, Роже, она выступала за мир.

– Почему Кристьен сам не пришел к Симоне?

– Не знаю. Он спросил, знаком ли я с ней, что было вполне вероятно. Это мой приход, и такие дела – часть моей работы.

– Откуда Кристьен мог знать о Симоне?

– Может, он знал Роже, которого убили в Гастине.

– Кристьен участвовал в подавлении мятежа?

– Участвовало его братство, «Пилигримы святого Иакова».

– Фанатики.

– Сторонники Святого Причастия из церкви Сен-Жак, которую построили мясники недалеко от Ле-Аля. Один хлеб, одно тело. По большей части это лишь предлог устраивать пирушки и занимать лучшие места во время мессы. Но среди них есть и воинственно настроенные – политики, капитаны милиции…

– А ты?

– Нет, нет, я далек от всего этого.

– У тебя другие интересы.

Иоаннит схватил Ла Фосса, оторвал от стены и повернул к портрету кардинала, ласкавшего своего незаконнорожденного сына. Потом он зашептал отцу Филиппу в ухо:

– Кристьен Пикар служит сводником у знати. Какие деликатесы он доставляет тебе?

– Пожалуйста, брат Матиас…

– Ты раскрываешь тайны, доверенные тебе на исповеди, а он платит за это мальчиками. Кристьен продает тебе мальчиков, и ты их покупаешь. Этим он держит тебя на крючке?

– Кардиналы в Риме доказали, что ни в Священном Писании, ни в сочинениях отцов церкви плотское познание мальчика не названо блудом.

– Это успокоит мою совесть, когда я перережу тебе горло.

– Господи, Господи!

Рыцарь снова швырнул священника к стене.

– Ты сообщил обо мне Кристьену, – сказал он. – Предупредил, что я сюда вернусь.

– Да, конечно. Я должен был сообщить ему, что произошло в доме д’Обре. Вы лучше других знаете, какой ужасной неожиданностью это для меня стало.

– Скажи мне вот что. Не случись сегодня мятежа, как восприняли бы люди случившееся в особняке д’Обре?

– Ограбление с убийством трудно скрыть.

– А если жертвы радикальные протестанты, кто стал бы их оплакивать, за исключением общины гугенотов?

– Трудно представить, что это вызвало бы серьезные волнения, – согласился Ла Фосс.

– Сержанты заодно с католическим ополчением, и поэтому расследование было бы формальным, а о преступлении скоро забыли бы.

Узел начинал распутываться.

– Им не нужна эта массовая резня, чтобы скрыть убийство Карлы, – сказал Тангейзер. – Оно уже было замаскировано под смерть случайного свидетеля. Кроме того, католичка, живущая в доме протестанта, не вызовет особой жалости. – Он вспомнил о Бернаре Гарнье и убийствах на Паперти. – Некоторые даже приветствовали бы это преступление – как очередное предупреждение не только гугенотам, но и любому католику, настроенному доброжелательно по отношению к ним.

Отец Филипп сгорбился, словно до него только что дошла ужасная правда.

– Не только предупреждение, – прошептал он.

– Объясни.

– Если бы все шло обычным порядком – то есть в адмирала Колиньи не стреляли бы и праздничная неделя закончилась балом у королевы, на котором, как и планировалось, прозвучала музыка, – то убийство Карлы и Симоны рассматривали бы как серьезный случай религиозной нетерпимости. То есть не просто проявление фанатичной ненависти к протестантам вообще, а неприятие королевской свадьбы, Сен-Жерменского эдикта, указа о веротерпимости и всей политики королевы…

Наконец Тангейзер понял.

– Убить символ, – пробормотал он.

– Совершенно верно. Гугенотская знать потребовала бы справедливости. И не просто повесить нескольких грабителей. Они никогда бы не поверили, что это дело рук обычных преступников. Симону даже не назовешь богатой. Колиньи давил бы на короля, требуя найти и наказать заговорщиков, но король не посмел бы. Не только фанатики, но и весь Париж против этого брака. Не получив согласия Папы, они пошли на хитрость, заставив кардинала де Бурбона совершить обряд. Таким образом, преступление поставило бы короля перед выбором: поссориться с Колиньи или поссориться с предводителями католической партии. Последние могут не одобрять его политику, но готовы за него сражаться.

– Очередная война.

Массовые зверства, захлестнувшие весь город, стали превосходной ширмой для сокрытия убийства Карлы – по крайней мере, так до сих пор думал Тангейзер. Но на самом деле все было ровно наоборот. Убийство символа – двух музыкантов, олицетворявших примирение между католиками и гугенотами, – потерялось среди тысяч смертей, хотя вряд ли это расстроило заговорщиков. Вместо многообещающей хитрости они получили войну на уничтожение, которой так жаждали.

Выступление на балу у королевы должно было состояться в пятницу вечером. До той поры графине де Ла Пенотье ничего не угрожало. Нет смысла убивать символ, пока он не стал таковым. Карлу и Симону планировали убить следующей ночью.

На подготовку преступления ушли не часы – будь это непредвиденная возможность благодаря массовой резне, – а месяцы. И самый подходящий случай – это бал у королевы, которую считали главной предательницей католической веры. Матиас не мог не признать изящества этого плана. Рец говорил ему, что Колиньи стал угрожать гражданской войной только последнюю неделю. Убийство символа примирения нарушило бы хрупкое равновесие. Поводом к предыдущим войнам послужили менее громкие события.

В убийстве Карлы не было ничего личного. Только политика. И она, и Симона – это пешки, которыми пожертвовали ради атаки на Екатерину Медичи и политику веротерпимости.

Но никто не ждал приезда мужа одной из пешек, даже она сама. Сам того не подозревая, мальтийский рыцарь поставил под угрозу план, который так долго вынашивался и исполнение которого было намечено на конкретную ночь.

За Орланду, единственным защитником Карлы в городе, следил служитель коллежа, на самом деле знавший, кто такой Тангейзер. Служитель предупредил Малыша Кристьена, который проследил за госпитальером до Лувра и, в свою очередь, предупредил Доминика Ле Телье. Доминик, импровизируя, попытался устроить так, чтобы его убили на дуэли, а когда из этого ничего не вышло, арестовал. Вероятно, до Орланду дошли какие-то слухи, и в него стреляли, чтобы сын не мог предупредить или защитить мать. Но почему его бросили в тюрьму, а не убили?

Узел распутался почти полностью.

Все это время Матиас оставался глух к своим инстинктам. Нет, хуже – он слышал их голоса, но предпочел не слушать. Нужно было приставить нож к горлу служителя коллежа, а вместо этого он пытался навязать свою волю городу. Из страха. Город пугал его, хотя иоаннит не отдавал себе в этом отчета. А потом высокомерие толкнуло его к разговору с Рецем, результатом чего стала массовая резня, отнявшая у него столько времени. Кстати, о времени. На сожаления его уже не осталось. Убийцы ждут. Тангейзер посмотрел на Ла Фосса.

– Клянусь кровью Христа, я ничего не знал о заговоре, не говоря уже об участии в нем, – простонал тот. – Вы должны мне верить.

– Верю. Кто у вас на посылках? Привратник?

– Бонифаций, служитель коллежа д’Аркур.

– Значит, Бонифаций? Скажи, кто такой Орланду?

– Орланду? Не знаю. Понятия не имею. Клянусь, я…

– А какова роль Марселя Ле Телье?

– Я вообще не знал о его участии, пока он не пришел ко мне вместе с Кристьеном. Я никогда с ним не встречался, хотя его репутация известна всем.

– Он фанатик? Один из «пилигримов»?

– Не знаю. Многие скрывают свои убеждения из страха перед королевой. На его должности это было бы разумно.

– Что сказал Марсель?

– Расспросил о нашем разговоре, который я ему передал. Клянусь, я отзывался о вас в высшей степени уважительно.

– И указал, что нужно делать с гробом.

– Да. Я отдал распоряжения насчет гроба сразу же после вашего ухода. Марсель приказал в точности следовать вашим пожеланиям, несмотря на то что тело…

– Он предупредил, что придут наемные убийцы, и ты должен их слушаться.

– Совершенно верно, только я не знал, что это убийцы, пока они не появились тут.

Пришла пора головорезам отрабатывать свое жалованье.

– Что еще ты можешь мне о них рассказать? – спросил Матиас священника.

Тот колебался, явно скрывая что-то важное.

– Если я умру, они не узнают, что ты мне помог. Если выживу, тебе придется рассчитывать на мою добрую волю.

– Кажется, Ле Телье хочет захватить вас живым, если такое возможно.

– Он сам это сказал?

– Нет. Я слышал, что эти люди рассуждали, как нужно стрелять, чтобы вас покалечить, но не убить.

– Скоро им придется распрощаться со своими желаниями.

Тангейзер расправил отвороты сапог, так что они закрыли пах.

– Если получится взять вас живым, они собирались отвезти вас в таверну «Слепой волынщик» – логово преступников, насколько я знаю. Если нет, принести туда вашу голову.

– Ты уверен, что их пятеро. Ты их видел. Ты видел их в церкви.

– Да, пятеро. Я уверен.

Госпитальер приставил кинжал к горлу Ла Фосса. Тот пустил ветры.

– Ты будешь первым священником, которого мне придется убить.

– Пожалуйста, брат, прошу вас…

– Если попытаешься их предупредить, умрешь первым.

– Клянусь. И еще тело. Я должен кое-что сказать вам о теле…

– Тело подождет. Иди со мной, только молча.

Рыцарь вытолкнул отца Филиппа из комнаты к двери в коридоре. Если он правильно запомнил, до церкви было футов двадцать, а до комнаты – около десяти.

Теперь Матиас говорил очень тихо, на ухо священнику:

– Стань лицом к двери, вплотную. Вот так. Теперь подними обе руки над головой. Прижми ладони к двери, одну на другую. Но не толкай дверь.

Ла Фосс подчинился. Руки у него тряслись.

– Зачем? – прошептал он.

– Я хочу, чтобы ты оставался в этом положении, пока я не вернусь. Понимаешь?

Плечи святого отца опустились – он явно испытал облегчение:

– Хорошо.

Правой рукой иоаннит взялся за ручку двери, которая была чуть-чуть приоткрыта. Удерживая дверь, он со всей силы воткнул кинжал в ладони священника, пригвоздив их к дереву. От вопля Ла Фосса кровь стыла в жилах. Тангейзер толкнул дверь, так что она наполовину открылась, потянув за собой Филиппа. За его скорчившимся от боли телом рыцарь уловил в конце коридора какое-то движение.

– Выходите, трусливые ублюдки! – крикнул он, дождавшись паузы в воплях Ла Фосса.

Повернувшись, иоаннит выбежал на залитую дождем улицу. Он схватил спонтон, нырнул в арку церковного входа и остановился перед двойным архитравом, после чего перехватил спонтон, взяв его, как дровосек берет топор. Пальцы его правой руки касались стены, левая нога была впереди, глаза не отрывались от прохода. Наконечник пики длиной в один фут, с двумя боковыми отростками, был насажен на пятифутовое древко с заостренным противовесом на конце. Тяжесть оружия успокаивала. Тангейзер услышал голоса – напряженные, но не испуганные. Его противники совещались. Никаких молитв за Ла Фосса, крики которого доносились изнутри.

Самым разумным было отправить трех человек наружу, а двоих – в коридор, чтобы окружить рыцаря. Нельзя было позволить всем троим выйти на улицу. Если второй убийца доберется до порога, Матиас его устранит. Но тогда внутри останется третий, невидимый и держащий на прицеле вход. Придется вернуться к тем двоим, что в коридоре, которых задержит – а если повезет, то и остановит – Ла Фосс.

Голоса смолкли. Послышались приближающиеся шаги.

Никто не решится бежать, положив палец не спусковой крючок арбалета, – слишком велика была вероятность непроизвольного выстрела. Из церкви выскочил первый из наемников Ле Телье: его арбалет был наполовину опущен, а правая рука сжимала рукоятку. Он успел сделать два шага, прежде чем заметил госпитальера, и в этот момент в арке показался второй головорез.

Матиас быстро шагнул вперед и отрубил первому убийце руку у самого локтя. Арбалет упал на землю. Тангейзер повернулся к проходу.

Второй наемник резко затормозил и покачнулся. Его лысый череп шелушился от солнечного ожога. Он поднял арбалет, но иоаннит отступил в сторону и плашмя ударил лезвием спонтона по тому месту, где стремя соединялось с изогнутым ложем. Арбалет качнулся вниз и выстрелил. Стрела вонзилась в засохшую грязь на улице, так что торчать осталось одно оперение. Рыцарь повернул лезвие пики и проткнул убийце горло. Почувствовав, что достал до позвоночника, он отступил назад и одновременно поднял пику. Послышался скрежет стали о кость, и лезвие освободилось, а мертвое тело наемника упало через порог лицом вниз. Лысая голова дергалась на обмякшем теле, изо рта текла кровь, превращая пыль на дороге в жидкую грязь. А в арке прохода появилась еще одна темная фигура, подсвечиваемая сзади свечами.

Матиас прильнул к стене, и вылетевшая из темноты стрела вонзилась в деревянную стену дома на противоположной стороне улицы. Лишившийся руки наемник стоял на коленях в двух ярдах позади Тангейзера и в оцепенении смотрел на кровь, хлеставшую из рукава. Противовесом спонтона госпитальер пробил дыру у него в макушке: глаз убитого вывалился из глазницы и повис на ниточке нерва.

Затем рыцарь решил рискнуть, надеясь, что раскусил тактику врага. Он заглянул в арку.

Третий наемник натягивал тетиву, продев ногу в стремя арбалета. Единственным, что удивило Тангейзера, была скорость, с которой он это делал. В зубах убийца держал стрелу. Матиаса больше беспокоили два других головореза, чье оружие уже заряжено, но полумрак не мог скрыть того обстоятельства, что в церкви больше никого не было. Иоаннит вошел.

– Он здесь! Он здесь! – крикнул третий наемник, выхватив изо рта стрелу.

Похоже, он сам не сознавал, что голос у него охрип от страха.

Рыцарь позволил ему вложить стрелу в паз, а затем ударил спонтоном в грудь. Уклонившись от черной пенистой струи, хлынувшей из рассеченного пищевода, он выдернул из-за пояса наемника запасную стрелу и зажал ее зубами. Потом Матиас выхватил арбалет из ослабевших рук, позволил телу соскользнуть с наконечника пики в притвор и правой рукой перехватил оружие, приготовившись использовать его как дротик. После этого он прошел к двери, через которую утром попал в дом Ла Фосса.

Полуоткрытая дверь находилась рядом с алтарем в стене правого прохода. Петли у нее были слева, а открывалась она в коридор. Тангейзер проверил арбалет. Дуга стальная, паз для стрелы вырезан из оленьего рога. Наконечник стрелы напоминал гигантский гвоздь для подков. Арбалетная стрела была короткой, что было очень удобно для наемных убийц, и с сорока ярдов могла пробить стальную кирасу.

Госпитальер услышал, как священник умоляет двух оставшихся убийц освободить его – с отчаянием человека, не стыдящегося повторять свою просьбу. Однако у наемников хватило здравого смысла не делать этого. Причитания Ла Фосса, вероятно, заглушили те негромкие звуки, которыми сопровождалась смерть трех их подельников. Подойдя к двери, Матиас выглянул.

Четвертый убийца стоял, слегка присев, футах в пятнадцати от двери, спиной к Тангейзеру. За ним взывал к Господу Ла Фосс, прячущий голову между прибитыми к двери руками. Его тело загораживало добрую половину прохода. Узкое пространство затрудняло движения наемника, которому нужно было повернуться вокруг своей оси и выстрелить. Судя по движениям головы и плеч, он пытался разглядеть, что происходит позади священника.

– Мунт! – позвал он. – Черт возьми, где ты там?

Послышался приглушенный крик его скрытого от глаз товарища.

Под возобновившиеся стенания священника иоаннит шагнул в коридор, подняв руку с пикой. Наемник услышал четвертый шаг рыцаря, но узкие стены не позволяли ему повернуться, одновременно целясь из арбалета. Ему нужно было поднять арбалет, переступить ногами, повернуться и только после этого выстрелить. Не успела его стрела описать и половину дуги, как Матиас вонзил фут стали ему под мышку. Повреждения сердца и легких были такими обширными и быстрыми, что из груди наемника вылетел лишь хриплый вздох. Ногой сбросив тело с пики, рыцарь приблизился к священнику, который служил ему живым щитом.

Он толкнул Ла Фосса плечом, и тот взвыл.

– Молись громче, – сказал Тангейзер, все еще сжимавший зубами стрелу.

Отец Филипп зажмурился и принялся читать молитву.

Госпитальер снова вошел в дом, приблизился к двери в главную комнату, прислонил к стене спонтон и поднял арбалет.

– Где ты? – крикнул он. Голос его был искажен зажатой в зубах стрелой и латынью Ла Фосса.

– Выходи! – послышался ответ. – Шмидт мертв! Рикар тоже.

Матиас вошел и поднял арбалет.

Мунт, пятый головорез, стоял под дождем за порогом входной двери.

Увидев Тангейзера, он бросился бежать.

Мальтийский рыцарь подошел к двери и уперся локтем в косяк. Мунт бросил оружие, стеснявшее его движения, но все равно оставался легкой мишенью даже для неопытного стрелка. Стрела попала ему между лопаток и исчезла – Матиас только увидел, как из лужи шагах в пятидесяти дальше по улице взметнулся фонтанчик воды. Мунт выгнул спину и покачнулся на ослабевших ногах. Потом он уперся ладонями в колени и, подняв голову, посмотрел в сторону перекрестка, словно увидел там чудо. Руки его подогнулись, он упал лицом в грязь и больше не шевелился.

Тангейзер поставил арбалет на стремя и вынул изо рта запасную стрелу. Потом он вышел за порог и пригнулся, хотя ничего подозрительного не увидел. На улице ничего не изменилось – добавился только новый труп. Словно материализовавшись из солнечного света, на перекрестке появился Грегуар и побежал к нему сквозь пелену дождя.

Перепрыгнув через Мунта, мальчик захлопал в похожие на лопаты ладоши. Он смеялся на бегу своим странным смехом, поначалу так удивлявшим Матиаса. У его ног вилась лысая собака, покрытая черной коркой из засохшей человеческой крови. Грегуар растопырил пять пальцев. Госпитальер кивнул.

– Кто это? – спросил мальчик, прислушиваясь.

– Ла Фосс благодарит Бога за наше спасение, – усмехнулся Матиас.

Потом вспомнил о гробе. Возбуждение после схватки сменилось отчаянием.

– Приведи Клементину и, если не очень устал, оттащи это тело в церковь, – сказал он, указывая на Мунта.

Первые два трупа Тангейзер оттащил в притвор. Обыскав всех троих, он нашел двенадцать золотых экю и немного серебра. По дублону на каждого.

У мертвеца в коридоре обнаружилось еще четыре экю. Ла Фосс все это время дрожал и бормотал что-то несвязное, словно безумец. Взывая к милости Всевышнего, он сравнивал себя с разбойником на кресте. Госпитальер обыскал его и забрал все три золотых пистоля, которые вручил ему утром.

– Вместе с Иисусом в рай попал разбойник, а не мужеложец, – напомнил он отцу Филиппу.

Затем, прижав его руки к двери, рыцарь выдернул кинжал. Священник со стоном соскользнул на пол. Говорить, чтобы он не двигался с места, не было нужды.

Тангейзер оттащил четвертый труп к трем первым. Появился насквозь промокший Грегуар. Он нашел в кошельке Мунта запасную тетиву с короткими железными стержнями на обоих концах. Привязав один ее конец к ноге Мунта, а второй – к хвосту Клементины, мальчик большую часть работы переложил на кобылу. Он протянул своему хозяину еще четыре экю.

– По крайней мере, мы с прибылью, – сказал Матиас.

– Это тоже ваше, – Грегуар отдал ему пригоршню мелких монет, в основном медных. – Я продал башмаки. Думаю, не продешевил.

Это была лишь малая часть той суммы, которую иоаннит уплатил за обувь для мальчика днем раньше.

– Умеешь торговаться. Молодец, – похвалил он своего слугу.

Тот кивнул.

– И я ценю твою честность, – добавил рыцарь. – Большинство бы соврали и оставили себе деньги.

Его лакей улыбнулся:

– Я больше не вор.

– Возможно, нам еще понадобится твой талант, но ты поступаешь правильно, что не воруешь у товарищей. – Тангейзер кивком указал на улицу. – Собери арбалеты. Прежде чем брать их в руки, вытащи стрелу и нажми на спусковой крючок. Береги пальцы.

Мальтийский рыцарь уложил Мунта рядом с четырьмя его сообщниками. Их кровь заливала притвор, а глаза и рты были устремлены в небеса, словно их всех поразил разгневанный Бог, застигнув за каким-то тайным ритуалом. Матиас подумал, не отрубить ли им головы и не выложить ли их на алтарь для Марселя. Пусть враги думают, что он сошел с ума. Однако всех пятерых Тангейзер убил за пределами алтарной части, не осквернив останки Карлы, и поэтому он решил, что оставит все как есть.

Потом иоаннит посмотрел на гроб, и сердце его сжалось от горя и чувства вины. Он не спешил подходить к нему – тянул время, занявшись насущными делами.

В углу за дверью обнаружилась кожаная торба. В ней лежали веревка, ножные кандалы, окованные железом дубинки, запасные стрелы, половина буханки хлеба и круг сыра. Рыцарь вытащил кандалы и дубинки. Вернулся Грегуар, и они осмотрели арбалеты. Маленькие, очень удобные для ремесла хозяев, требующие крепкой спины и сильных рук. Все пять были отрегулированы и находились в хорошем состоянии. Один был полностью сделан из стали и инкрустирован серебром и слоновой костью. Сила натяжения тетивы у них оказалась в два раза больше, чем у лука Фроже.

– Если ты вырос не на конюшне, то где? – спросил Матиас мальчика.

– Здесь, в Вилле. Во Дворах.

Тот, кто взял Грегуара из колыбели в соборе Нотр-Дам, сделал это не из сострадания, а для того, чтобы использовать его как подручного в банде грабителей. До определенного возраста его уродливая внешность позволяла заработать гораздо больше, чем другим попрошайкам. Когда мальчик подрос, его использовали как приманку, научили срезать кошельки и выхватывать сумки. Он жевал мыло, имитируя припадки, и выслеживал богатых людей, выбирая жертв для грабежа. Грегуар видел, как его товарищей обезглавливали и вешали на Гревской площади. Однажды он заметил, что воры собираются украсть лошадь и телегу с добром, и предупредил хозяина, который впоследствии обнаружил, что его помощник в сговоре с преступниками. В порыве благодарности – вовсе ему не свойственной – этот человек предложил Грегуару работу. Это был конюший Энгель.

– Значит, ты преуспевал, – сказал Тангейзер, – пока не появился я.

– С новым помощником Энгелю придется больше работать самому. Он возьмет меня обратно, – уверенно заявил мальчик.

– Сомневаюсь.

В церковь вбежал Люцифер. Пес тяжело дышал, и вид у него был такой, словно, несмотря на свое состояние, он нашел самку своего вида, которая проявила к нему благосклонность. Дворняга исследовала мертвые тела и выбрала два из них, чтобы пометить.

– Если собираешься взять пса домой, следует научить его приличным манерам, – заметил госпитальер.

– У меня нет дома, – покачал головой Грегуар. Это была не жалость к самому себе, а констатация факта.

– Я имел в виду мой дом, на юге. Поедешь туда со мной?

Мальчик уставился на рыцаря во все глаза. Потом он моргнул, словно отгоняя видение.

– Да, сударь, – пробормотал он, похоже не веря в то, что услышал.

– Я не собираюсь умирать в Париже, – заверил его Матиас. – А паж мне не помешает.

– Паж?

– Это более благородный вариант лакея, да и жалованье у него побольше.

Эти подробности сделали перспективу более осязаемой. Грегуар просиял.

– Вы уже видели свою жену? – спросил он, словно ему не терпелось отправиться в путь.

– Это следующая моя обязанность, которую я долго откладывал.

– Я вам сочувствую.

– Отнеси торбу и оружие на кухню. И найди какую-нибудь еду.

Грегуар сунул руку под рубашку, вытащил сверток мятой ткани, пропитанной потом и водой, и протянул своему господину. Только увидев мокрую ленту, которой был перевязан сверток, тот сообразил, что это крестильная сорочка.

Перекрестившись, он приблизился к гробу.

Покойная лежала головой к алтарю. Иоаннит замер.

Тело было незнакомым ему. Рост, формы, телосложение – всё было другим.

Тангейзер ринулся вперед. Труп был завернут в белую простыню, край которой закрывал лицо. Рыцарь откинул ткань. Перед ним было женское лицо – восковое, серое, обезличенное смертью.

Но это была не Карла.

Матиас уронил сорочку на пол.

Он приготовился к боли, но никак не к полной растерянности. Конечно, он испытал облегчение от того, что мертвое тело не принадлежало его жене, но это облегчение было абстрактным – мыслью, а не чувством. Бремя страдания почти раздавило госпитальера. Такого груза ему еще не приходилось нести. Ни что-то материальное – сталь, камень, – ни даже любовь не могли сравниться с этой тяжестью. Но Тангейзер выдержал. Страдание стало его неотъемлемой частью. Он превратился в человека, который носит страдание в себе, и оно не уничтожило его. Может, у него не было на него права? И страдание исчезло? Но разве может исчезнуть подобная тяжесть? Тем не менее она испарилась за одно мгновение, оставив после себя пустоту. Рыцарь ничего не чувствовал.

Он подумал о женщинах, которых сегодня сделал вдовами, о детях, которые уже никогда не увидят отцов, о горе, которое сеял без оглядки и жалости.

Пустоту в его душе заполнил страх, который уничтожила смерть Карлы. Матиас уже привык к ней, как и к тяжелому грузу страдания, причем привык быстрее, чем вдовы.

Он снова повернулся к гробу, в котором не было его супруги.

Где она?

Жива ли?

Страх рвался наружу, грозя уничтожить его окончательно, завершить то, что начало горе.

Если Карла жива, он может снова ее потерять. Хотя неизвестно, хватит ли у него сил оплакать ее во второй раз. Если не хватит, он недостоин жить.

Даже если Карлу не убили в особняке д’Обре, убежать она не могла. Свидетельством тому было тело Алтана Саваса. Только смерть могла заставить серба оставить свою госпожу. С этого мгновения грабители могли делать с ней все, что пожелают. И Тангейзер мог представить их желания. Оставить ее в живых они могли лишь ради развлечения. Кое-кому нравятся беременные женщины. Карла находилась у них в руках целый день – вместе с ребенком, которого она носила. Жива ли она или негодяи позабавились с ней, а потом убили? Матиас никогда не узнает, мог ли он спасти ее от того и другого.

Вот в чем причина его вины и его страхов. Вовсе не горе остановило его на лестнице дома д’Обре и уж точно не малодушие. Это было чувство вины, потому что он виновен: в том, что оказался плохим мужем, в эгоизме, тщеславии и невнимании, в том, что оставил ее одну, во всех неверных решениях, которые принимал в Париже, в том, что опоздал. Это был страх, потому что он многого боялся: отцовства и связанных с ним обязанностей, потери свободы, рождения еще одного мертвого ребенка.

Вот почему у него не хватило смелости подняться по лестнице и встретить обвинения, которые предъявили бы ему мертвое тело Карлы и собственная совесть. И своей трусостью он еще раз предал любимую женщину, бросил ее на поругание чудовищам, поддавшись праведному гневу и жалости к самому себе.

Раньше он не знал, что такое чувство вины и страх.

Теперь знает. И они останутся с ним навечно.

Хватит.

Хватит страха, вины и отвращения к самому себе!

Все это – и вечность тоже – может подождать до завтра.

Тангейзер посмотрел на распятие над алтарем. Он не сомневался, что душа его темна. Но о тьме он тоже ничего не знал. Иоаннит не стал молиться. Свет ему не нужен. Опускается ночь, и сквозь нее его проведет только тьма.

Рыцарь призвал на помощь холодную ярость. И она пришла.

Ла Фосс сидел на полу в коридоре, разглядывая свои раны. Тангейзер схватил его за голову, вцепившись пальцами в его лицо под скулами, рывком поднял на ноги и прижал к стене. Глаза священника закатились, как у заарканенной коровы. Он вскрикнул от боли в пережатых лицевых нервах.

– Где моя жена?

– Не знаю! Я пытался вам сказать, что в гробу…

– Она жива?

– Я не знаю!

Боль была так сильна, что извивающийся отец Филипп отважился схватить запястья Матиаса, за что получил удар коленом в пах, после чего рыцарь надавил на его лицо еще сильнее.

– Где моя жена? – повторил госпитальер.

– Думаете, я что-то скрываю? Думаете, я боюсь чего-то больше, чем вас? Я боюсь вас больше, чем Бога! И всем сердцем жалею, что не знаю, где искать вашу жену. Господи Иисусе, этого даже они не знают! Пожалуйста, не мучайте меня! Прошу вас…

Тангейзер отпустил его. Священник обмяк, но Матиас заставил его выпрямиться.

– Что значит «даже они не знают»? – спросил он.

– Я слышал слова Кристьена, которые вырвались у него при виде тела. Он вспыльчивый человек. Он пришел в ярость. Сказал, что это другая женщина, словно я не знал Симону лучше его.

– Что именно он сказал?

– Пожалуйста, позвольте мне объяснить! Я не могу дышать.

Иоаннит убрал ладонь с груди Ла Фосса.

– Я нанял людей забрать тело женщины из спальни, в точности как вы сказали. Они принесли Симону д’Обре. Клялись, что в доме больше нет тел. Это надежные, честные люди. Я все это объяснил Кристьену и Ле Телье, и тогда Кристьен сказал Марселю… сейчас вспомню… да, он сказал: «Заказ был недвусмысленным. Проклятое животное. Что он с ней сделал?»

– Как отреагировал Ле Телье?

– Взглядом заставил Пикара умолкнуть. После этого тот не произнес ни слова.

– Они оба думали, что Карла мертва.

– Вне всяких сомнений.

– Телье был встревожен, озадачен?

– Все это время он был спокоен, как дохлый карп.

– Что-нибудь еще говорилось о нападении или о том, кто исполнители? Имена?

– Нет, ни имен, ни чего-то еще. Я сказал Ле Телье, что вы должны вернуться – он меня заставил, – но я не знаю когда. Он приказал выполнять ваше поручение, несмотря на то что это не ваша жена. Остальное вы знаете.

– В окне висела еще одна женщина. Она до сих пор там.

– Это служанка Симоны. Кажется, ее звали Дениза.

Тангейзер задумался. Гнев Малыша Кристьена подтверждал, что именно он организовал нападение – или нанял бандитов. Массовая резня гугенотов сделала убийство символа политически бессмысленным. Поэтому Карла, если она жива, больше не представляет ни ценности, ни угрозы. У Ле Телье нет причин считать ее помехой или ненавидеть.

Главной проблемой Ле Телье стал Матиас. Однако Марсель хотел взять его живым. Зачем? Он также взял в заложники Орланду. Пока мальтийский рыцарь не схвачен или не убит, парню ничего не угрожает. Но все это не так важно. Где искать Карлу в этом огромном и безумном городе?

Животное. Малыш Кристьен знает того, кто напал на дом Симоны. Следовательно, знают и другие, хотя Тангейзеру еще не известны ни эти люди, ни как их найти. В Лувре, скорее всего, царит суматоха, а Кристьен – мелкая сошка. Вряд ли он там.

Иоаннит оттащил Ла Фосса на кухню.

– Как ты связываешься с Бонифацием?

Священник указал на территорию монастыря за окном.

– Брат Ансельм из Сент-Крус. Он доставляет записки.

– Святоши собираются в стаи, да?

Отец Филипп не стал защищать честь собрата. Однако монах мог беспрепятственно перебраться на другой берег. Матиас окликнул Грегуара и послал его за Ансельмом.

– Где твои лучшие перчатки? – спросил он после этого священника

– Перчатки? – удивился тот.

Тангейзер присыпал раны священника мукой, посоветовав радоваться, что это не соль. Потом он помог ему натянуть на пальцы шелковые перчатки, которые священник надевал во время службы, позволил выпить стакан вина и усадил за стол с бумагой, пером и чернилами.

– Это твой последний шанс сохранить жизнь. – Иоаннит положил перед Ла Фоссом лист бумаги с записями. – Если твой почерк будет отличаться от образца, ты ее лишишься.

– Мне нужны очки, если они все еще у вас. Потом можете забрать их назад. Да, оставьте их себе. Считайте их своими.

Рыцарь вытащил очки, и отец Филипп надел их. Потом он размял пальцы и поморщился, надеясь вызвать у Матиаса сочувствие. Не дождавшись реакции Тангейзера, он взял перо.

– Начни с обычного обращения к Малышу Кристьену, – велел ему госпитальер.

Перо заскрипело по бумаге. Тангейзер, прищурившись, смотрел из-за плеча священника – очков ему явно не хватало. На бумаге появилась клякса.

– Господи! Господи… – простонал Ла Фосс.

– Пара клякс простительны. Продолжай так: «Шевалье все знает».

Пером священника водило отчаяние. Почерк был неровным – впрочем, в данных обстоятельствах Кристьен посчитает это естественным, – но, вне всякого сомнения, принадлежал Ла Фоссу.

– «Я убежал. Вы меня не найдете».

Эти слова породили надежду. Всхлипнув, Филипп обмакнул перо в чернила.

– Могу я предложить: «Даже Ле Телье меня не найдет…»? – спросил он робко.

– Хорошо. И лучше бы это было правдой.

– В Вилле сотни религиозных общин, которые ничем ему не обязаны.

– Тогда прибавь: «Пусть дерзость этих слов предупредит тебя о том, чьего гнева я боюсь больше всего».

– Очень хорошо, брат Матиас. Очень достоверно. Но может быть… «Пусть дерзость этих слов укажет на изменение в иерархии моих лояльностей, приоритетов и страхов…»?

Тангейзер кивнул, и Ла Фосс принялся водить пером по бумаге.

– «Заговор Ле Телье полностью раскрыт влиятельными силами при дворе. Он уже не жилец», – продолжил диктовать иоаннит.

– Могу я прибавить: «Союзники шевалье действительно могущественны…»? – спросил священник.

– Хорошо. Пиши дальше: «Шевалье поклялся кровью Христовой, что пощадит вас при одном условии».

– Может: «Пощадит вашу жизнь, как благородно пощадил мою…»?

Рыцарь кивнул, обдумывая, что писать дальше. Он не очень рассчитывал на успех своего замысла и не собирался ждать его осуществления. Пять или шесть часов дадут ему шанс попробовать другие пути, а если ничего не выйдет, он посмотрит, к чему привело письмо.

– «Вы должны ждать, один, у виселиц на Гревской площади, в полночь», – сформулировал он наконец следующую фразу.

Открытое пространство площади позволит вовремя заметить предательство и, если придется, прорваться с боем.

Отец Филипп обмакнул перо и записал.

– «При малейшем намеке на предательство вас убьют», – продолжил Тангейзер.

– «В этом вы можете верить его слову», – приписал священник, уже не спрашивая согласия.

Матиас не стал его останавливать.

– «Если вы не придете на встречу, – диктовал он, – шевалье вас выследит и убьет. Медленно. Ради вашего же блага прошу пересмотреть свои представления о лояльности…»

– Превосходно. Может, прибавим: «…что время от времени вынуждены делать все мы…»?

– Люблю, когда все выглядит достоверно. Придумай окончание в том же стиле.

Ла Фосс просиял и провел пером по подбородку.

– «Умоляю последовать этому искреннему совету, дабы наши дружеские отношения могли снова расцвести в более мирных и счастливых обстоятельствах», – предложил он.

Вопреки здравому смыслу, Тангейзер почти решил пощадить Ла Фосса. Но фраза о расцветающей дружбе – понятно, чем обернется эта дружба для городских мальчишек, – заставила его передумать. Он сдернул очки с носа священника и прочел письмо. Человек, писавший его, не собирался умирать. По крайней мере, это будет скорпион в кармане Малыша Кристьена.

– Теперь подпись и все прочее. И твоя обычная печать.

Из глубины дома послышался голос Грегуара, сообщавшего о прибытии брата Ансельма.

– Бонифаций должен поторопиться. Я все услышу, а мой парень будет за тобой следить.

Отец Филипп встал, покачнулся и вдруг, лишившись чувств, снова опустился на стул. Тангейзер большими пальцами нажал ему на определенные точки под скулами. Священник пришел в себя.

– Простите! – взмолился он. – Мои руки… Боль усилилась.

– У меня на поясе есть камни бессмертия. Опиум. Я дам тебе один. Позже, – пообещал госпитальер.

Письмо было передано быстро и без всяких осложнений.

Тангейзер похлопал Ла Фосса по спине:

– Скажи, святой отец, в этой старой церкви есть крипта или нечто подобное?

– Внизу похоронены основатели ордена. А зачем вам?

– Это золото очень тяжелое. Я хочу оставить его в надежном месте – если, конечно, тебе можно доверять.

Филипп заверил его в своей честности. Матиас улыбнулся:

– Шучу. Покажи мне крипту. А потом каждый из нас отправится в свое убежище.

Ла Фосс отвел его в крипту. Убить священника не составило труда – все было сделано быстро и без всяких церемоний. Затем он сдвинул каменную плиту и сбросил тело в гробницу.

Захватив спонтон, рыцарь вышел на улицу. Дождь прекратился. В полумраке Тангейзер разглядел покрытую шрамами кобылу и Грегуара, который скармливал кусочки сыра лысой собаке. За спиной у него висела торба и арбалеты со связанными удавкой стременами. Мальчик не стал спрашивать о священнике, и его господин вскочил в седло.

На перекрестке они остановились.

«Дворы», – подумал иоаннит.

Воздух был горячим и влажным после дождя. Уходившая на запад длинная улица позволяла увидеть дальнюю окраину Вилля, где небо клубилось красным и оранжевым, словно оскверненное пожаром уничтоженного Содома. Последние лучи заходящего солнца освещали витражи высокой колокольни. Их красота была омрачена стыдом, а добродетели, которые они прославляли, выглядели насмешкой на фоне пережитых злодеяний. Крики людей словно прощались с закатом, точно так же, как раньше приветствовали восход. Ночь придаст смелости преступникам, фанатикам и негодяям. Хаос проявит их худшие стороны.

Где-то среди этого океана зла Карла смотрит в лицо смерти. Тангейзер уже видел, как она встречает старуху с косой. Помнил ее взгляд, этот холодный огонь, который даже его пробирал до костей. Его супруга видела мир не таким, как видел его он, даже если этот мир был так уродлив. Она видела возможности, а Тангейзер – границы, которые нужно разрушить. Если кто-то и мог выжить и сохранить благородство, то только она. Если нет, придется оплакивать ее еще раз. Никуда ему от этого не деться. Возможно, это единственная ценность, которая у него осталась. Матиас верил в Карлу. Должен был верить – если не ради нее, то ради себя.

Мальтийский рыцарь закрыл глаза.

Он представил, как бьется сердце ребенка. Его маленькой девочки.

Сегодня он потерял и ее, тосковал и по ней. А теперь она снова с ним.

– У нее большое сердце, – сказал Грегуар. – Я знаю.

Тангейзер открыл глаза.

Мальчик гладил широкую грудь Клементины.

– Не только у нее, – вздохнул госпитальер.

Но сообразительность Грегуара не распространялась на собственные достоинства.

– У вас есть еще лошадь? – удивился он.

– Нет. Клементина верно служила нам весь день. Нужно устроить ее на ночлег.

– Я знаю все конюшни в городе, хорошие и плохие.

– И еще ты знаешь, где переночевать самому. Иди.

– Если вы меня отошлете, я все равно пойду за вами. Незаметно.

– У меня много дел, очень опасных.

Грегуар чихнул, и из его ноздри на дорогу выпал кусочек сыра. Тангейзер вытянул вперед руку:

– Дай мне арбалеты.

Он взял всю связку и зажал ее в правом кулаке, вместе с пикой, после чего снова протянул руку.

– Садись сзади меня.

– Вы хотите, чтобы я ехал с вами? – Юный слуга не верил своим ушам. Ему требовалось объяснение. – Как паж?

– Нет. Как друг.

Грегуар заморгал, словно из всех событий дня это потрясло его больше всего. Он отвернулся, пытаясь скрыть задрожавшую губу.

– У меня были верные друзья, – сказал Тангейзер. – Но никого из них я не ценил так высоко.

Мальчик схватил протянутую руку и вскочил на спину Клементины.

– А Люциферу можно с нами? – спросил он.

– Почему бы и нет? Там, куда мы отправляемся, дьявол не помешает.

Матиас проследил, как пес занимает свое место между огромными копытами лошади.

– А куда мы едем? – поинтересовался его юный спутник.

Рыцарь повернулся к кровавым предсмертным конвульсиям солнца:

– Мы заплатим волынщику, и он будет играть нашу музыку.

Часть четвертая

Помощь далека, как чистилище от рая

Глава 22

Менестрель

Тангейзер еще издалека заметил суету у церкви с высокой башней – Сен-Жак, как назвал ее Грегуар. Помня о цене, назначенной за его голову, и о вездесущих шпионах, он попросил лакея проложить путь по задворкам.

На перекрестке улиц Труссваш и Сен-Дени Матиас приказал Грегуару отвести Клементину на конюшню, но сам остался. Ожидая в темном переулке, он натянул тетиву арбалета, украшенного серебром и слоновой костью, но вставлять стрелу не стал. Когда мальчик вернулся, граф де Ла Пенотье взял из связки пять запасных стрел с жестяным оперением. Они были вдвое тяжелее стрел для лука и обладали большой пробивной силой. Сунув стрелы за пояс сзади, он вернул связку своему юному другу.

Таверна «Слепой волынщик» находилась у юго-западного угла кладбища, зловоние от которого даже на таком расстоянии было сильнее, чем на полях сражений Мальты. Рядом находились многочисленные мастерские и торговые ряды. Граф де Ла Пенотье увидел сержантов и часовых, охранявших товары от грабителей. Грегуар опять повел его кружным путем, по переулкам, куда никогда не заглядывало солнце и где теперь, на закате дня, было почти темно. Они проходили таверны, за толстыми стеклами которых горел свет. Время от времени впереди появлялись какие-то фигуры, но Матиас демонстрировал им лезвие спонтона, прежде чем они успевали разглядеть его самого, и все предпочли бегство.

– Это задний двор «Слепого волынщика», – прошептал Грегуар.

Перед ними были высокие деревянные ворота с двумя створками и кирпичная стена. Ворота оказались запертыми изнутри на висячий замок. Калитка тоже была заперта. Хорошо. Бегство по меньшей мере будет затруднено. Рыцарь и его слуга обошли дом и остановились под деревьями кладбища. До таверны было футов двадцать. В окнах горел желтый свет, справа виднелась массивная дверь.

– Где находится стойка? Сколько за ней народу? – тихо спросил госпитальер.

– Справа. Обычно за ней один человек, – ответил мальчик.

– Дверь открывается внутрь или наружу?

– Наружу.

– Папа Поль. Откуда ты знаешь, что он там?

– Я уверен. Он почти никогда не выходит. Поль – самый толстый человек в Париже. Он сидит на кушетке в дальнем конце комнаты. Два телохранителя помогают ему встать.

Тангейзер имел дело с такими, как Поль, от Стамбула до Марселя и от Неаполя до Танжера. Обычно с ними требовалось терпение, но только не сегодня. В таверне должно быть тихо. Никакого буйства. Мужчины, которые любят и умеют сражаться, не пьют вместе. Общество друг друга им нужно только для ссоры, а это неподходящее место. Кроме телохранителей хозяина, там может оказаться какой-нибудь главарь шайки со своей охраной. Госпитальера они не очень беспокоили. Разве что женщины. Он вытащил кинжал и посмотрел на своего спутника:

– Подними арбалеты повыше.

Затем рыцарь внимательно осмотрел тетиву каждого арбалета.

– У Поля есть шлюхи? – продолжал он при этом расспрашивать маленького парижанина.

– Нет. Он не любит женщин.

– Мальчики?

– Детей он тоже не любит. Только дела и еду.

Матиас убрал кинжал в ножны и вложил стрелу в стальной арбалет.

– Кажется, это музыка? Эта вонь действует мне даже на слух. Пение?

Грегуар прислушался:

– Да. Поль любит менестрелей.

Кто-то пробежал по улице и скрылся за дверью таверны.

– Вот самый невезучий человек в Париже, – усмехнулся иоаннит. – Дай мне арбалеты.

Он взял в левую руку заряженный арбалет, а в правую – спонтон и остальные арбалеты, связанные удавкой.

– Открой мне дверь, но не входи, – велел Матиас мальчику. – Жди здесь. Я немного задержусь.

– Хочу вас предупредить: никто никогда не дотрагивался до Поля. Поэтому его и прозвали Папой.

– Ничего, скоро он лишится своего сана.

Грегуар распахнул дверь в таверну.

Взгляду Тангейзера открылась стойка и часть помещения.

Низкие балки потолка, заметил он, нужно будет беречь голову.

В дальнем конце на кушетке возлежало необъятное тело в пурпурной мантии, увенчанное маленьким розовым черепом. По обе стороны от него стояли два быка в человеческом обличье. Посетитель, только что вошедший в таверну, склонился к уху Поля, заслоняя ладонью рот. В центре комнаты на стуле сидел менестрель и перебирал струны лютни, лежавшей у него на коленях. У него был чудесный голос.

Матиас вошел, закрыл за собой дверь и прислонил спонтон к косяку. За столиками сидели с десяток посетителей – подонки той или иной разновидности, хотя некоторые в богатой одежде. Несколько пар глаз уставились на мальтийский крест на груди нового посетителя. Госпитальер заметил за одним из столиков человека, похожего на матерого бандита, и их взгляды встретились. Компаньон этой подозрительной личности внешностью напоминал молодого придворного, который вышел развлечься. Бандит движением пальца предупредил двух громил за соседним столиком: сидите и наблюдайте. Никаких слов не требовалось – те видели заряженный арбалет, и это им не понравилось.

Иоаннит сделал два шага, поднял связку своего оружия и бросил ее на пол. Четыре арбалета с грохотом упали на каменные плиты и заскользили к Полю. Послышались щелчки спущенной тетивы. Если точное значение этого жеста и осталось неизвестным, то общий намек поняли все.

Менестрель умолк на полуслове. В таверне повисла тишина.

Тангейзер вытащил меч.

Удар слева с разворотом снес менестрелю голову, которая с глухим стуком упала на каменный пол. Кровь из перерубленной шеи брызнула во все стороны, а затем фонтан сменился пузырями. Тело осталось сидеть, сжимая в руках лютню.

Тишина стала еще глубже, пропитавшись страхом.

Рыцарь вернулся к двери.

– Господи, он убил менестреля! – послышался чей-то сдавленный голос.

Матиас опустил засов.

– Силы небесные! – ахнул кто-то еще.

Тангейзер повернулся.

Первыми пришли в себя телохранители бандита. Они поняли, что единственный шанс выбраться отсюда живыми – выхватить кинжалы и броситься в бой. Первому он прострелил грудь: стрела отбросила громилу к стене, словно мешок с тряпьем. Использовав инерцию второго, госпитальер воткнул меч ему под грудину, а затем повернул лезвие и, надавив на рукоятку, на обратном движении вспорол живот до самой лобковой кости. Громила упал, издав ужасающий рев и сжимая ладонями развороченные внутренности.

Пока телохранители умирали, их хозяин метнулся к двери – а может, к спонтону, хотя его намерение так и осталось неизвестным. Матиас свалил его, перерубив подколенные сухожилия, после чего вонзил меч под ребра с левой стороны, так что лезвие пробило почку и кишечник, а также мышцы и кожу живота спереди. Оставив бандита корчиться в предсмертных муках, он положил окровавленный меч на стойку.

Паника захлестнула всю таверну, но Тангейзер не обращал внимания на шум.

Он поставил на пол стремя арбалета, продел в него ногу, взял обеими руками толстую плетеную тетиву и натянул. В это время более массивный из «быков» двинулся к нему вдоль стойки, громко крича и размахивая топором. Рыцарь выпрямился, положил арбалет на стойку рядом с мечом, спусковым крючком вверх, а потом повернулся, схватил спонтон и, шагнув правой ногой вперед, воткнул наконечник пики в живот противника с такой силой, что боковые выступы уперлись в грудную клетку. После этого он отпустил древко и отступил в сторону. «Бык» споткнулся, и топор в его руке опустился под собственным весом. Матиас толкнул его в спину, и «бык» повалился ничком, проткнув острым противовесом спонтона ягодицы умиравшего у двери бандита.

Иоаннит повернулся к второму громиле, отступавшему к Полю, уклонился от летящего кувшина с вином, который разбился о стойку, и схватил меч. Слева от него молодой придворный обнажил рапиру, однако он слишком долго собирался с духом, прежде чем пустить ее в ход. Этот человек наступал так, как учил преподаватель фехтования, – длинное четырехгранное лезвие было выставлено вперед с достойным восхищения изяществом. Но рыцарь с легкостью уклонился от долго готовившегося и предсказуемого выпада и ударом меча разрубил шею придворного до самого позвоночника. Тот упал, захлебываясь кровью, рядом с телами невезучих товарищей.

Тангейзер вернулся к стойке.

Он положил меч, взял арбалет и вставил стрелу в паз.

Второй «бык», не обращая внимания на яростные крики хозяина, оттолкнул от задней двери беднягу посыльного, который пытался отодвинуть засов.

Матиас прицелился и выстрелил. Стрела вонзилась в спину телохранителя Поля на ладонь ниже шеи, слева от позвоночника, пригвоздив его к двери. Руки раненого конвульсивно дергались, хватаясь за бревна стены.

Иоаннит натянул тетиву арбалета и вернул оружие на стойку, на прежнее место. Больше атакующих не было. И не будет. Он взял меч, стряхнул кровь с лезвия и вложил в ножны. Бандит у двери стонал от боли в многочисленных ранах. Рыцарь выдернул из него противовес пики, наступил ногой на грудь мертвого «быка», высвободил лезвие из трахеи раненого и добил его ударом в висок.

Потом он обвел взглядом комнату.

Кроме Поля и посыльного, который безуспешно пытался нащупать засов под дергающимся телом громилы и открыть дверь, в таверне оставалось пять человек. Двое по-прежнему сидели, не шевелясь, за своим столом, словно это могло сделать их невидимыми. Трое других жались друг к другу у дальней стены. Все они что-то бормотали, обращаясь к Тангейзеру, однако он их не слышал. Двое отодвинулись от третьего, страх которого становился все явственнее. Это был тот, кто швырнул в Матиаса кувшин. Оставалось прирезать их, как скот, – такой уж сегодня выдался день. Хотя, по правде говоря, госпитальеру приходилось убивать более достойных людей, чем любой из посетителей этой таверны, включая менестреля.

Он проделал это с точностью и аккуратностью мясника, пронзив пикой сердце каждой жертвы. Сначала двое за столом, которые сидели тихо до самого конца, словно примерное поведение могло спасти им жизнь. Потом двое других, потом тот, кто бросил кувшин, – его рыцарь прикончил ударом в живот. Шестого Тангейзер нашел на полу, под настилом для бочек, и тоже убил.

Взяв со стола арбалеты, Матиас пошел к Полю, который дрожал всем телом на своем троне. Прислонив спонтон к стене, иоаннит вставил стрелу в арбалет и положил его на стол, спусковым крючком вверх, направив на забившегося в угол посыльного, в руках которого был абсолютно бесполезный нож. Глаза посыльного были широко раскрыты, в мозгу его явно кипели мысли, ни одна из которых не могла принести ему пользы.

Тангейзер посмотрел на Поля. Папа действительно был толстым, но госпитальер видел людей и толще, в Египте. Лицо хозяина таверны блестело в свете ламп, взгляд не отрывался от груди рыцаря. Он учащенно, но неглубоко дышал, словно пытался свистнуть, но у него не получалось. Кипение мыслей в его мозгу тоже требовалось охладить.

– Меня зовут Матиас Тангейзер. Как я понимаю, ты местный Папа, – сказал ему иоаннит.

Толстяк не отвечал. Он был не в состоянии говорить. За его спиной пригвожденный к двери телохранитель, словно испуганный ребенок, свистящим шепотом повторял имя хозяина. При каждом выдохе дверь обагрялась кровью:

– Поль… Поль…

– Брось нож, – приказал Матиас посыльному.

Тот разжал пальцы.

– Ты был в церкви, – спросил его госпитальер. – Что ты там видел, кроме мертвых?

– Я видел Инфанта. Следил за ним отсюда, Поль приказал.

– Инфанта?

– Гриманда. Он вошел внутрь и пробыл там довольно долго. Вышел из дома священника и стоял на улице. Невозможно понять, что думает Гриманд. Я не мог. Он пошел на север, к Тамплю. Потом я заглянул в церковь, увидел мертвецов, сложенных, как гуси, и прибежал сюда.

– Хорошо. Теперь стань за спиной Поля и положи руки ему на плечи.

– Поль… – продолжал стонать телохранитель. – Поль…

Посыльный подчинился. Тангейзер вытащил украшенный ляпис-лазурью кинжал и приставил ему к горлу. Тот дрожал.

– В этом нет необходимости, – послышался вдруг голос Папы Поля, на удивление спокойный. – Здесь так дела не делаются.

Матиас перерезал горло посыльному и удерживал его на ногах, пока кровь текла на голову хозяина таверны. Толстяк хрипел и отплевывался. Потом его вырвало, и рыцарь отпустил тело.

– Поль… Поль… – Всхлипы телохранителя становились тише, переходя в бульканье.

– Ради всего святого, заставьте Мориса умолкнуть, – неожиданно попросил госпитальера Папа.

Тангейзер оглянулся на раненого. Жестяное оперение стрелы согнулось, застряв у него между ребрами. Наконечник стрелы глубоко вонзился в дверь, но не задел жизненно важные сосуды и органы. Вот почему иоаннит не любил бить в спину – достать до сердца было практически невозможно. Ребра, лопатки, позвоночник… Доспехи из кости. Лезвие может сломаться или застрять. Он ударил Мориса кинжалом под ключицу. Ноги телохранителя подогнулись, и он, обломав стрелу у самого наконечника, соскользнул на пол.

– Спасибо, – сказал Поль. – Обязательно было убивать менестреля?

Рыцарь сел перед ним на стул. Лицо толстяка представляло собой блестящую красную маску. Кровь стекала по громадным складкам жира. Хозяин «Волынщика» вытер глаза и моргнул, и Матиас увидел, что сквозь страх в них просвечивает ум.

– Где моя жена? – спросил госпитальер.

– Я с радостью расскажу, где ее найти, когда вы поймете, что убивать меня не в ваших интересах.

Значит, Карла жива. По крайней мере, есть веские основания в это верить.

– В каком она состоянии? – задал иоаннит следующий вопрос.

– Уверяю вас, ей не причинили вреда. По крайней мере, пока.

– За нее хотят выкуп?

– Если бы! Я бы неплохо на этом заработал. Но не отчаивайтесь, вы пришли к тому, кому нужно. Если мы объединим наши недюжинные таланты, то я не сомневаюсь в благоприятном результате.

Поль действительно верил, что сможет заговорить ему зубы. Тщеславие у него перевешивало ум.

– Говорят, ты деловой человек. Вот мое предложение. – Тангейзер кивком указал на арбалет. – Если ты расскажешь все, что мне нужно знать, я всажу стрелу тебе в череп.

– Я слышал предложения и получше.

– Ты знаешь, что жир не особенно кровоточит? Я могу вырезать из тебя пару стоунов, и пройдет еще неделя, прежде чем тебя прикончит заражение крови. К жиру я добавлю язык и пальцы, а то тебе очень захочется назвать мое имя.

– Ваше имя уже известно в городе. Можете резать, если это доставит вам удовольствие, в чем я почти не сомневаюсь. Я отвечу на ваши вопросы, и вы узнаете то, что хотите, но не то, что вам нужно. Вы не знаете, что спрашивать.

– Я встречал людей, способных презирать боль. Ты не из таких.

Матиас поднялся и вытащил кинжал.

Поль вскинул окровавленные руки:

– Подождите! Мы оба знаем легенду о рыцаре, который играл в шахматы со смертью. Ладно, у меня ставка – моя жизнь, но у вас – жизнь Карлы. На этой стадии игры вы не можете позволить себе неверный ход.

Иоаннит по-прежнему стоял. Он кивнул Папе, чтобы тот продолжал.

– Это дело дурно пахло с самого начала… – вздохнул тот.

– Когда Кристьен тебя нанял?

Владелец таверны заморгал, словно лишился фигуры:

– Сегодня днем.

– Нет, когда он нанял тебя для убийств в особняке д’Обре? Это ведь ты организовал там резню, да?

– Неделю назад. Кристьен подробно объяснил, что им нужно, но не сказал зачем. Возможно, этот прихлебатель и сам не знал. Но я все понял.

– Поджечь фитиль. Развязать войну.

Полю пришлось снова сменить тактику.

– Да, – подтвердил он. – Очень хорошо. Естественно, я соблазнился. На войне можно отлично заработать, особенно если ты один из немногих, кто знает о ее приближении. Чтобы проверить их решимость, я заломил высокую цену. Они не торговались. После этого я не мог пойти на попятную, иначе они перестали бы мне доверять. Это не обычные преступники, хотя я не могу сказать, кто они такие. Признаюсь, мои источники в Лувре довольно ограничены – я питаюсь лишь слухами. И ополченцы – не мои клиенты.

– «Пилигримы». Марсель Ле Телье, – объяснил ему Матиас.

Поль проникся к нему еще большим уважением:

– Я это подозревал. Многие хотели бы увидеть падение Цезаря.

– Он падет. Но ты плохо играешь. Ты еще не сообщил мне ничего ценного.

– Я могу рассказать, где и как вы можете спрятаться вместе с женой. А когда этот мятеж закончится, а Ле Телье будет уничтожен, я смогу успокоить бурные воды, смогу вывести вас из Парижа. Более того, со мной вы можете разбогатеть.

Тангейзер воткнул кинжал в жирный бок Поля. Ощущение было странным. Толстяк взвизгнул. Госпитальер углубил кинжал по самую рукоятку и оставил в ране. До жизненно важных органов оставалось не меньше фута. Рыцарь сел и, глядя на свою дрожащую жертву, стал размышлять о том, что сообщил посыльный. Кто такой Гриманд? И почему за ним нужно было следить?

– Ты отправил Гриманда в церковь на помощь убийцам, – сказал он Папе Полю.

– Нет, он пошел предупредить вас о засаде.

– Почему?

– Потому что он такой же безумец, как вы.

Матиас снова встал.

– Гриманд влюблен в вашу жену, – добавил хозяин таверны.

Когда до иоаннита дошел смысл этих слов, он вдруг понял, что это была первая за весь день новость, которая его не удивила. Карла была беременна, а кроме того, она не была кокеткой и даже презирала все эти женские штучки, но Тангейзер лучше других знал, что ее обаяние исходит из самых глуби души, которые невозможно измерить. Бандит Гриманд пощадил ее, а она приручила этого льва и отправила его на поиски мужа. Жизнь Гриманду это не спасет, но рыцарь почувствовал к этому человеку определенную симпатию. Он знал, какую любовь способна воспламенить его жена, хотя сам оказался недостоин ее.

– Но ты нанял Гриманда для убийства, – вернулся он к допросу Поля.

– Его имя назвал Кристьен. Дело должно было привлечь внимание, но Кристьен сказал, что Инфанту все равно, и оказался прав. Бандит так и не понял, что развязывает войну, а если бы и понял, то был бы только рад.

– Он фанатик?

– Только в своей собственной вере, суть которой – разрушение, хотя никакой другой он и не знает.

– Значит, Карла в руках Гриманда. Где?

– Во Дворах, на холме у ворот Сен-Дени. Он называет это место Кокейном. Сами вы его не найдете, и я тоже – там заблудится и Тесей. А времени у Карлы остается все меньше.

Тангейзер выдернул кинжал. Поль всхлипнул. Он почти капитулировал, но все еще не мог расстаться с мыслью, что все происходящее – это игра.

– Менестрель был самым безобидным человеком в этой комнате, – сказал госпитальер. – Когда я убил его, все присутствующие поняли, что тоже умрут. Большинство, несмотря на то что их судьба была предрешена, предпочли умереть, а не сражаться. Но даже те, кто сопротивлялся, знали, чем все закончится. Все, кроме тебя. Не потому, что ты боец, а потому, что тщеславие заставляет тебя считать, что ты нужен миру. Но миру никто не нужен. Ни Карла. Ни я. Вот так.

Иоаннит второй раз вонзил кинжал в складки жира на животе Поля. Тот заскулил.

– За то, что ты подослал убийц к моей жене.

Он нанес еще один удар.

– За то, что подослал убийц ко мне.

Затем Матиас провел кинжалом по подошве сапога, чтобы на лезвии осталась грязь, и ударил в четвертый раз. Его жертва снова всхлипнула и задрожала еще сильнее.

– Этого достаточно, чтобы ты медленно сгнил, – сообщил госпитальер толстяку.

– Кровожадный безумец!

Тангейзер снова вонзил кинжал в жирное тело. Поль дернулся, закричал, и его глаза вылезли из орбит кровавой маски лица.

– Как мне ее найти? – спокойно спросил рыцарь.

– Жоко знает, на Труандери! Он, или его сестра, или ее дочь.

– Я знаю этот дом. Какой этаж?

– Второй.

– А если их там нет?

– Жоко лежит в постели – Гриманд сломал ему ребра. Он никуда не пойдет.

Тангейзер посмотрел на Поля. Папа зажмурился. Он все еще втайне надеялся на победу. А Матиас думал о Малыше Кристьене. Кристьену должно быть известно о ребрах Жоко. Ла Фосс говорил, они не знают, где Карла. Теперь знают.

– Давно Кристьен узнал, где искать Карлу? – спросил госпитальер.

Во взгляде Поля была ярость, рожденная унижением:

– Я бы все вам рассказал, как только вы вошли.

– Знаю. Хочешь, чтобы я ударил еще раз?

– И там, где нет людей, старайся быть человеком.

Мальтийский рыцарь сразу понял, откуда появилась эта цитата: Карла, через Гриманда.

– Гриманд. Почему он тебе это сказал? – задал он очередной вопрос.

– Он сказал, что именно поэтому хочет меня найти. И именно поэтому я ему помог.

– Ты еврей?

– Думаете, еврею позволили бы сидеть тут? Нет. Но я знал одного еврея. Он научил меня кое-каким важным вещам, в том числе этой мудрости.

– Тогда у нас есть кое-что общее.

– Да, – сказал Поль. – Мы оба ее забыли.

Тангейзер вложил кинжал в ножны и сел.

– Вы хорошо знакомы с Марселем Ле Телье? – спросил Поль.

– Я впервые услышал его имя сегодня днем.

– Ему нужна Карла. Не знаю зачем. Замести следы – это разумно, как вы сами понимаете. – Толстяк кивнул на кровавую бойню, устроенную Матиасом. – Но Марсель не будет использовать Шатле, по крайней мере напрямую. Недоброжелатели узнают обо всем и используют это, чтобы свалить его. Медичи обратит эту войну на благо своему сыну, хотя и не желала ее. Но королева не станет терпеть лейтенанта по уголовным делам, который использовал Шатле для помощи ее врагам. Марсель обратится к «пилигримам». И к милиции. Бернар Гарнье, Томас Крюс, Брюнель, Сарре…

– «Пилигримы» убьют Карлу для Ле Телье?

– Нет, это благородная миссия. Спасти знатную католичку. У него сын служит в гвардии, Доминик. Злобный тупица. Он может нанять гвардейцев в достаточном количестве, чтобы захватить Кокейн. Для Гриманда это станет неожиданностью. Он король Кокейна. Могучий Инфант. Безумец, как я уже говорил. Но это всего лишь логово нищих и попрошаек, сорняков, до которых никому нет дела.

– Марсель лично возглавит экспедицию?

– Нет. Он не воин. И не станет отбирать славу у «пилигримов». Это их единственная плата.

– Твоим головорезам было приказано взять меня живым.

– Да, за это обещали дополнительное вознаграждение. Должно быть, Ле Телье хотел вас как-то использовать. На что он мог рассчитывать? Либо вы мертвы, либо думаете, что Карла мертва, и лежите связанным у меня во дворе. Или валяетесь пьяным в какой-то таверне. Я никогда не посылал больше троих против одного. Как вам удалось избежать засады?

– С помощью друга. И как же меня можно использовать?

– Что делал бы я на его месте? Оставил вас в какой-нибудь дыре на пару дней, избавился от Карлы, а затем освободил вас. Слава Шатле. Я бы доказал вам и всем остальным, что за все отвечает кто-то другой, и позволил бы вам, вашему ордену и закону действовать по своему разумению. Естественно, другой – это враг Марселя. Одним выстрелом двух зайцев. Доброе старое предательство, но Париж видел кое-что и получше. Можете мне поверить, никто никогда не узнает, кто стрелял в Колиньи.

– И это все, что ты мне хотел рассказать?

– Вместе мы могли бы заработать много денег.

– Это я тоже знаю.

Поль покосился на лежащий на столе арбалет. Потом он посмотрел в глаза Тангейзеру, без всякого страха, и госпитальер увидел в его взгляде самообладание, без которого тот не стал бы Папой Ле-Аля.

– Гриманд не особенно умен, хотя его можно назвать своего рода философом, – добавил Поль. – И еще он проклят – вы сами увидите. Его ни с кем не перепутаешь. Но у него хорошее чутье. Он сказал: «Кто-то сидит на навозной куче ненависти».

– Война превратит эту кучу в гору. Разве не на это они рассчитывали?

– Мне кажется, Гриманд имел в виду что-то личное, а не просто ненависть к гугенотам.

– Ты знаешь Орланду Людовичи?

– Нет. Но если вы расскажете о нем, я его найду.

– Я знаю, где его искать.

Матиас встал.

– На Морисе вы найдете кошелек с наградой для убийц. Тридцать золотых экю, – сообщил ему толстяк.

– Голова короля всегда пригодится.

– У меня есть еще много денег, но не здесь.

– Значит, ни тебе, ни мне они не понадобятся.

– Гриманд хотел спасти вам жизнь.

– Его жизнь может спасти только один человек, и это не ты. Какая тебе разница?

– Я до конца не уверен, но привык считать Гриманда своим сыном.

– Папа и король. Хуже не бывает.

– У вас черная душа. Надеюсь, гамбит себя оправдал.

– Ты сел не за ту сторону доски. Однажды это произойдет и со мной.

– Такова жизнь.

Иоаннит взял спонтон и снова повернулся к Полю.

– Вы знаете, сколько денег можно сделать из дерьма? – неожиданно сменил тот тему, но Тангейзер не слушал.

Он пронзил Папе Полю сердце, и тот умер, не издав ни звука.

Потом госпитальер взял кошелек Мориса и арбалет. Каменный пол был залит кровью жертв. Такова жизнь. Такова его жизнь. Он прошел вдоль стойки мимо обезглавленного музыканта, все еще сидевшего на стуле, и откинул дверной засов, после чего толкнул плечом дверь и покинул таверну, превращенную им в скотобойню.

На улице было почти темно. Грегуара мальтийский рыцарь не увидел. Рядом стояла бочка, в которую собиралась дождевая вода с крыши. Тангейзер положил на землю оружие и стянул с себя пропитанную потом и кровью рубаху, прилипавшую к коже. Затем он погрузил голову в воду до самых плеч. Вода оказалась холоднее, чем он ожидал, и приятно бодрила. Матиас сделал несколько глотков, прополоскал в бочке рубашку и вытерся ею. Стало легче. А с противоположной стороны улицы к нему уже бежал мальчик с собакой.

– Я испугался, – признался Грегуар.

Он смотрел на татуировку янычара на руках своего господина.

– Я же говорил, что не собираюсь умирать в Париже, – отозвался тот, выжимая рубаху.

– Я слышал шум. И увидел вот это, – мальчик показал на дверь.

Кровь текла из-под дверей «Слепого волынщика» и капала на ступеньку крыльца.

– А что случилось с менестрелем? – спросил Грегуар.

– Как любят повторять наши правители, на войне страдают и невинные, – развел руками иоаннит.

Мальчик обхватил его за талию, прижался к нему и всхлипнул, как тогда, во время резни в Лувре. Он был ребенком, испуганным и измученным, а единственный человек, которому он доверял, только что убил ни в чем не повинного певца. Тангейзер перекинул рубаху через плечо и прижал к себе маленького слугу, чувствуя, как дрожит его нескладное тело. Если бы Господь в момент сотворения мира держал в своих ладонях сущность сострадания и из любопытства добавил к нему боль растерянности, получилось бы то, что испытывал госпитальер.

Чувства, которые были совсем не нужны, поднимались изнутри. Тангейзер принадлежал к тем людям, которые сделали мир таким, каков он есть. Он дожил до такого возраста, когда отрицать это было глупо. Этим миром не стоило гордиться. Среди стыда и крови, ярости и отчаяния Матиас искал нужные слова. Что-то такое, что он имел право сказать, что-то настоящее, а не скользкую отговорку. Не стоило забирать парня из конюшни, хотя следует отдать дьяволу должное – более ценного компаньона трудно сыскать. Можно было признаться мальчику, что он плохой человек, настоящее чудовище. Привести факты. Но ребенок не поймет или увидит в этой правде крупицы утешения, в котором он так нуждался и которое заслужил.

– Грегуар. – Госпитальер заколебался. – Я люблю тебя, мальчик.

Тот поднял свое уродливое лицо и посмотрел на него так, словно слышал эти слова впервые в жизни. И ведь, скорее всего, так и есть, подумал рыцарь.

– Ты спас мне жизнь и, наверное, душу тоже. Если я лишусь и того и другого, то все равно буду любить тебя, даже на самом дне преисподней. А теперь умойся.

Грегуар плеснул водой в лицо и старательно потер его. Рыцарь отошел к стене и помочился. Потом он завязал рукава мокрой рубахи вокруг пояса. Мальтийский крест на груди сослужил хорошую службу, но теперь выдавал его. Мальчик тоже отошел к стене.

– Умыться, облегчиться – и снова в бой. Да? – повернулся рыцарь к слуге.

Юный парижанин кивнул и улыбнулся.

Он был нужен Тангейзеру, чтобы проводить до улицы Труандери, к Жоко. После этого рыцарь оставит мальчика на каком-нибудь постоялом дворе и вынудит его подчиниться, не обращая внимания на протесты. Так будет правильно. И все же Матиас не мог заставить себя исключить этого ребенка из той мрачной загадки, которую загадала им судьба.

– Предстоит еще много кровавой работы, – предупредил он своего лакея. – И я ее сделаю. Ты меня простишь?

Грегуар молча кивнул.

– Впереди много опасностей, – продолжил иоаннит. – Я оставлю тебя в надежном месте, если захочешь. Но если ты пойдешь со мной, я буду благодарен за помощь. Честно говоря, без тебя мои шансы невелики.

– Конечно, я вам помогу! Что я должен делать?

– Отведи меня к тому дому на Рю-де-ла-Труандери.

Глава 23

Огонь

Проснувшись, Карла увидела, что Ампаро смотрит ей прямо в глаза. Они почти касались друг друга носами. Интересно, что видит ребенок, подумала женщина. Девочка словно купалась в дыхании матери, а та не шевелилась. Она была очарована сиянием, исходившим от новорожденной, она чувствовала прикосновение вечности. Мир един, и так будет всегда. С губ Ампаро слетел тихий, музыкальный звук – приветствие, вопрос, песня жизни. Карла улыбнулась.

– Малышка хочет есть, – услышала она ласковый голос, подняла голову и увидела освещенную лампой Алис. Старуха сидела у ее кровати и наблюдала за мамой и дочкой с таким благоговением, словно видела эту сцену впервые.

Ампаро пискнула еще раз. Карла села и дала дочери грудь. Занавески снова раздвинули, чтобы впустить свежий воздух. Небо стало розовато-лиловым, с красными прожилками на западе. Во дворе потрескивали костры, освещая искрами сумерки. Оттуда доносились голоса и смех. А еще запах жареной свинины. Пир Гриманда. Итальянка почувствовала, что голодна. Над свечой на железной треноге подогревалась чаша с бульоном. Когда девочка насытилась, Алис поставила чашу у кровати.

Карла завернула Ампаро в платок и протянула старухе, удивляясь, как не хочется отдавать дочь, даже этой столько сделавшей для нее женщине, но радость на лице старухи рассеяла это неприятное чувство. Роженица спустила ноги с кровати и села. Ей нужно было в туалет. Алис отошла к окну, с детским восторгом разговаривая с ребенком. Карла встала, поразившись, каким легким сделалось ее тело. Она чувствовала себя неуверенно, но силы вернулись к ней, а спазмы в животе говорили о том, что тело возвращается в прежнее состояние. Несколько сгустков крови в ночном горшке не вызвали у нее тревоги. Алис вернулась и села на свой стул с девочкой на руках. Карла опустилась на кровать и принялась за еду. Бульон показался ей очень вкусным.

– Может, ее перепеленать? – спросила она.

– Как хочешь, но старая женщина, в отличие от большинства, не верит в пользу пеленания. Почему юному живому существу нужно вязать руки и ноги? Это неразумно. В жизни достаточно пут, чтобы с них еще и начинать. Хватит и платка – и как можно больше твоей кожи.

– Покажите, как это делается, – попросила графиня.

Алис взяла кусок белой льняной ткани и продемонстрировала, как ее надо складывать и завязывать вокруг талии ребенка, не стесняя его движений. Потом она протянула ткань своей подопечной, предлагая попробовать. Они вместе завернули Ампаро в платок Карлы. И каким же наслаждением было это делать! Снизу послышался шум: дверь открылась, впуская в дом галдеж со двора, а потом закрылась, снова приглушив звуки.

Алис встала.

– Гриманд? – спросила ее Карла.

– Дом не трясется, – покачала головой пожилая женщина и пошаркала к двери. – Кто там? Отвечай, или мы пустим твои кишки на подвязки!

– Я ищу Гриманда, – ответил тонкий, но решительный голос.

– Его тут нет, – сказала старуха.

– А где он?

– Думаю, это Эстель, – предположила Карла. – Позовите ее.

– Поднимайся. – Алис посмотрела на Карлу и переспросила: – Эстель?

– Одна девочка из банды Гриманда, как мне кажется.

Старуха нахмурилась, словно считала это маловероятным.

Эстель остановилась в дверном проеме. Она была с головы до ног покрыта мокрой сажей и казалась еще грязнее, чем при первой встрече с Карлой. Волосы у нее тоже были все в саже, руки и ноги исцарапаны. На черной маске лица сверкали глаза. В комнату она не вошла.

– Силы небесные! – воскликнула Алис.

– Эстель, ты опять спускалась по дымоходу? – поинтересовалась Карла.

– Нет, – помотала головой девочка. – Поднималась. Я должна была убежать. Где Гриманд?

– Он ушел, – ответила хозяйка дома. – А если ты хочешь войти, тебе придется вымыться.

Эстель согласилась. Алис расстегнула на ней пояс, стащила платье через голову девочки и этим же платьем стерла большую часть сажи с ее длинных локонов. Потом свернула платье и выбросила в окно, не обращая внимания на протестующие крики снизу. На голове Эстель пожилая женщина завязала тюрбаном льняное полотенце. Почти вся упавшая с девочки сажа осталась за дверью.

– Тут особое место, так что веди себя прилично, – предупредила Алис юную гостью. – А теперь пожалей спину старухи и поставь на пол вон тот таз с водой. Только смотри не пролей!

Эстель на цыпочках вошла в комнату. Увидев Ампаро на руках у Карлы, она остановилась:

– Это ваш новый ребенок?

– Да, ее зовут Ампаро, – ответила итальянка. – Это девочка. Когда вымоешься, можешь познакомиться с ней. Ты будешь ее первым другом.

– Самым первым?

– Первым в мире.

Эстель сняла большой оловянный таз со стола и опустила на пол. Вода была не очень свежей, но это не имело значения. Девочка с серьезным видом ступила в воду. Алис собралась опуститься на колени, но Карла остановила ее и протянула ей Ампаро:

– Пожалуйста, позвольте мне. Я хорошо себя чувствую.

Старуха не протестовала. Она взяла ребенка, а графиня де Ла Пенотье опустилась на колени и, намылив кусок ткани, вымыла Эстель от шеи до пяток. На коже девочки были синяки и свежие царапины. Уже под конец мытья она вдруг оперлась о плечо Карлы чистыми руками. Приятное ощущение…

– Ты бы нашла более подходящий способ приходить и уходить, чем дымоход, – посоветовала ей женщина.

– Я ненавижу дымоход, но у двери сидел сержант, а окно слишком высоко, – объяснила Эстель. – Он съел весь суп и заснул. Его я тоже ненавижу. Всех их ненавижу.

– Здесь тебе некого ненавидеть, – сказала ей итальянка. – Мы все добрые друзья.

– И Гриманд ваш друг?

– Да, Гриманд стал моим другом. Хорошо иметь такого друга.

– Он берет меня летать с драконом.

– Должно быть, это здорово.

– Это самая лучшая вещь на свете. Но могучего шевалье вы любите больше, чем Гриманда, правда?

Карла замерла и посмотрела на девочку. Она вспомнила ревность во взгляде Эстель, вспомнила плескавшуюся в ее глазах боль после изгнания. Теперь ревность исчезла, и ее сменило отчаяние. Сердце графини сжалось. Все сомнения были отброшены: Эстель – дочь Гриманда. Карла была уверена в этом не потому, что уловила в лице девочки сходство с Инфантом Кокейна, – у Эстель были глаза Алис. Яростные и серые, как море. Невероятно печальные. К горлу женщины подступили слезы, и она сглотнула. Ей хотелось посмотреть на старую хозяйку, но она не решилась.

«Могучий шевалье?» – с грустью повторила итальянка про себя слова девочки. Она выжала тряпку и хотела вытереть ею лоб, но вода и ткань были такими грязными, что пришлось воспользоваться тыльной стороной ладони. Мысли путались от наплыва чувств, и Карла решила отвлечься на практические дела.

– Выходи из таза, Эстель, – сказала она. – Для лица мы возьмем чистую воду.

Девочка послушно ступила на пол. Графиня встала, опершись на кровать, после чего наклонилась, чтобы взять таз, но Эстель опередила ее.

– Я сама. – Она понесла таз к окну. – Эй, поберегись!

Девочка вылила воду наружу, и снизу донеслись проклятия. Потом она поставила пустой таз на стол, а Карла налила в него чистой воды из кувшина и оглянулась в поисках новой тряпки.

– Ты говорила о могучем шевалье, – вернулась итальянка к прерванному разговору. – Ты знаешь моего мужа, Матиаса?

– Вы его любите, да? – спросила Эстель, со страхом ожидая ответа.

– Да, конечно, я люблю его больше всех. Я люблю Матиаса. Но откуда ты о нем узнала?

– Малыш Кристьен говорил, что шевалье даст Гриманду много золота, если он отпустит вас домой, и я сказала, что вы здесь. Но он врет, они все врут. Он назвал меня Иудой, но я не Иуда, и поэтому я убежала, чтобы предупредить Гриманда и вас.

– Значит, ты не видела Матиаса? Не видела этого шевалье?

– Нет. Просто они о нем говорили.

– Они? Кто еще?

– Моя мать и Жоко.

– Тот Жоко, которого я видела утром?

Эстель кивнула.

А ведь Гриманд унизил Жоко по наущению Карлы…

– Малыш Кристьен служит в Лувре, при дворе королевы? – уточнила итальянка, догадываясь, о каком Кристьене идет речь.

– Не знаю. Он прислуживает богатеям. Маленькая зеленая жаба.

Карла мяла в руках тряпку. Очень точное описание льстивого придворного! Если Матиас ищет ее, то логично было бы начать именно с Кристьена. Возможно – хоть это и не его метод, – Матиас согласен заплатить ему выкуп. Но тогда он пришел бы сюда сам. Не стал бы ждать помощи от швейцарской гвардии, а пришел бы сам, несмотря на мрачную репутацию Кокейна. Зачем Кристьену Жоко? Графиня вспомнила слова Гриманда, советовавшего ей не доверять своим связям в Лувре: те, кто нанял его для убийства, находились далеко от Дворов.

Женщина больше не чувствовала себя в безопасности. Ей стало страшно. Мысли вновь начали путаться.

– Карла? – окликнула ее хозяйка. – Если не возражаешь, старая женщина вымоет лицо Эстель.

Алис протянула ей дочку. Мать взяла ребенка и крепко обняла его. Ампаро спала. Грудь Карлы наливалась тяжестью. Она увидела, что старуха внимательно смотрит на Эстель, не только глазами, но и сердцем. Девочка отпрянула от нее, но Алис села на кровать и поманила ее к себе:

– Не бойся старой женщины, Эстель. Ты же хочешь, чтобы твое чудесное лицо было чистым и красивым к приходу Гриманда?

– А он вернется? – спросила ее маленькая гостья.

– Гриманд всегда возвращается. Он мой сын.

Эстель улыбнулась. Карла подумала, что впервые видит улыбку на ее лице. Это была улыбка короля Кокейна, немного безумная и такая же большая, как его сердце. Алис вздохнула, вложив в этот вздох всю свою боль, всю украденную у нее радость. Она похлопала себя по коленям, приглашая Эстель сесть. Девочка послушно села – ее чумазое лицо оживилось.

– Я не знала, что у Гриманда есть мать, – сказала она.

– У всех есть мать, любовь моя. Даже у дракона.

Намочив и намылив тряпку, Алис и принялась смывать сажу с лица Эстель. Она прикасалась к коже девочки с такой нежностью и любовью, то и дело прополаскивая тряпку, словно всю жизнь ждала каждого прикосновения, и вместе с сажей смывала свою боль.

Карла прижала Ампаро к щеке, наблюдая, как перед ней снова разворачиваются мгновения вечности. Ее страхи прогнало что-то более сильное, мистическое, более долговечное, чем все земные горести. Новорожденная открыла глаза и принялась агукать, и мать повернула ее, чтобы дочь тоже все видела.

– Гриманд сажает меня на плечи, – объясняла Эстель, пока Алис полоскала тряпку. – Это самое высокое место в Париже. Я выше всех людей, и он несет меня туда, куда я хочу. Я дергаю его за уши, показывая, куда поворачивать, а он рычит и извергает изо рта огонь. И все уступают нам дорогу и завидуют мне, потому что я единственная девочка в мире, которая может летать с драконом. Мое лицо уже чистое?

– Нет, любовь моя, – вздохнула старуха.

– А почему вы плачете?

– Потому что я счастлива.

Эстель посмотрела на Карлу:

– И вы тоже счастливы?

Итальянка поняла, что по ее щекам тоже текут слезы. Она кивнула.

– А я плачу только когда мне грустно, – заявила девочка.

– Слезы печали – это хорошо. Но слезы радости лучше, – произнесла Алис.

Она смыла сажу с губ, ноздрей и ушей Эстель, потом сказала ей закрыть глаза, протерла девочке веки и пристально посмотрела на нее.

– Ты не она, – сказала старуха. – Ты – это ты. Можно я тебя обниму?

Эстель посмотрела на Карлу, словно искала поддержки, и та кивнула.

– Ладно, – согласилась девочка.

Алис обняла ее. Графиня видела, как в поисках истины она осматривает обширные земли своих познаний. Старуха должна была отринуть собственные притязания, которые были для нее бесценны. Так она и сделала, стараясь за своими желания разглядеть то, что больше всего было нужно Эстель.

– Другая женщина – ты понимаешь, о ком я, – утверждала, что ребенок не его, – сказала Алис. – Так она избавилась от моего сына. Сказала, это какой-то господин, который ей заплатил, хотя если он и дал ей денег, никто их не видел. К тому времени Гриманд стал меняться, и она его стыдилась. Наверное, ему было легче поверить ей, чем не поверить. Одно старая женщина знает точно: он любил ее дочку с той самой секунды, как она появилась на свет.

– Он и сейчас ее любит. Хотите, чтобы я ей сказала?

– Женщина вытащила для себя карту, на сегодняшний день. Утренний полумрак. Круг и квадрат, красное и белое, прошлое и будущее, надежда и вера. Покой после бури, – стала перечислять хозяйка дома.

– Звезда, – добавила Карла.

Девочка ловила каждое их слово. Не понимая смысла сказанного, она догадывалась, что речь идет о ней. Ее взгляд не отрывался от итальянки.

– Ты видела расклад сегодня утром, – напомнила Алис графине. – Возможно, она обретет его ненадолго.

– Тем больше причин сказать ей правду, – предположила Карла.

– Может, он мудрее нас. Родитель – это просто родитель. Но дракон? Первый ее бросил. Второй выбрал.

Итальянка вспомнила, что Матиас то же самое говорил ей о ее первом ребенке. Когда он впервые, в аду форта Сент-Эльмо, сказал мальчику, что пришел для того, чтобы вернуть его матери, Орланду расстроился. Подросток думал, что могучий Тангейзер выбрал его в друзья благодаря достоинствам, а не потому, что он чей-то сын. Наличие другой, скучной и практичной причины для выбора лишало его сознания собственной значимости.

– О чем это вы? – уставилась Эстель на обеих женщин.

– Мы говорим о тебе, – ответила Алис. – Ты Утренняя Звезда, самая яркая на небе. Вот почему Гриманд выбрал тебя.

Девочка долго всматривалась в лицо старухи.

– Гриманд называет меня Ля Росса, – сказала она. – Можно мне вымыть для него еще и волосы?

Мытье головы и причесывание Эстель отняли у Алис больше сил, чем роды Карлы, но каждая секунда доставила обеим огромное удовольствие. Итальянка ограничила свое участие в этом тем, что забирала ведра с водой, которые Гуго оставлял у двери. Ампаро все это время лежала на кровати. К концу у графини намокла рубашка на груди. Она снова покормила ребенка и переоделась в свое золотистое платье, которое теперь складками висело у нее на бедрах. Карла прижала ладони к животу. Внутри все болело, а время от времени чувствовались слабые спазмы. Она очень устала. Радость, близкая к экстазу, сменялась глубокой печалью. Женщину все сильнее беспокоил Малыш Кристьен.

Некоторое время она ходила по комнате с дочерью на руках.

Ей ничего не оставалось, кроме как волноваться. Она не могла выйти на улицу – Гриманд мог вернуться с минуты на минуту и даже привести с собой Матиаса. По мере того как проходило странное оцепенение родов, желание Карлы увидеть мужа становилось все сильнее. Ведь он всего в миле от нее, а может, и ближе! Женщина направила свои чувства в полутьму за окном, чтобы указать ему дорогу.

Из синей шелковой сорочки – Алис клялась, что не надевала ее лет двадцать, – они соорудили платье для Эстель. Карла нашла у себя в сундучке пару заколок. Девочка наслаждалась восхищением, которое вызывала у них и которое было ей внове.

Графиня почувствовала, что у нее кружится голова, и ухватилась за оконную раму, чтобы не упасть. Алис подошла к ней и сжала сильными ладонями ее талию:

– Мы тебя утомили. Иди, ложись.

– Просто кружится голова. Сейчас пройдет.

Карла закрыла глаза и тряхнула головой. Силы вернулись. Выглянув из окна, она увидела Антуанетту. С завязанными глазами девочка бегала среди других детей, пытаясь кого-нибудь поймать. Она смеялась. Похоже, Антуанетта сменила всю одежду, оставив только шапку с белым крестом. Теперь итальянка уже не чувствовала себя виноватой за то, что не вспоминала о ней весь день.

Праздник был в самом разгаре. Во дворе собралось человек семьдесят. Они бродили вокруг остатков свиньи, подвешенной над углями в облицованной кирпичами яме. Рядом горели другие костры. На освещенных лампами столах лежал хлеб и блюда с бобами, рисом и рубцом. Открыли бочку вина из запасов д’Обре. На земле сверкали лужи – видимо, прошел дождь. Через толпу к дому пробивалась массивная фигура. Мужчина поднял голову, увидел Карлу и остановился под окном. Это был Пепин. Мокрый от пота, задыхающийся. И напуганный.

– Гриманд здесь? – спросил он.

Графиня не хотела, чтобы Пепин увидел Ампаро. У нее снова подогнулись колени, но на этот раз не от слабости. Она так ждала появления Матиаса! Алис тоже выглянула в окно:

– Что тебе нужно?

– Где Гриманд? – повторил свой вопрос Пепин.

– Он занят. Ест свинину.

– Можно мне войти, мадам?

– Только посмей. Ты знаешь правила.

– Беда, мадам.

– Неси ее в другое место.

– Не могу. Она идет сюда.

– Жди внизу.

Старуха отошла от окна. Лицо ее было серым.

– Плохие люди идут, – сказала Эстель.

Эту фразу произносил Алтан Савас. Карла и Алис повернулись к девочке.

– Кристьен говорил о гвардейцах и Воинах Христа. – От дочери Гриманда исходила та же ярость, что и утром в спальне итальянки. – Им нужен Гриманд. И вы, Карла.

– Эстель, – сказала Алис. – Спустись и запри дверь на засов. Там есть не только верхний засов, но и нижний. И брус поперек двери. Справишься?

Девочка выбежала из комнаты, отбросив за спину мокрые рыжие волосы.

– И еще закрой окна и ставни! – крикнула ей вслед хозяйка.

Затем Алис оперлась на кровать, нагнулась, достала оловянный ночной горшок, после чего подошла с ним к окну, вылила наружу его содержимое и постучала пустым сосудом по подоконнику. Звук от него был как от гонга.

– Кокейн! Кокейн! – крикнула старуха. – Слушай свою мать!

Это был голос пожилой женщины, истощенной временем и судьбой, но исполненный такой внутренней силы, что у Карлы похолодело внутри. Голос Алис отражался от стен Двора и обрушивался на головы пирующих, словно проклятие одержимой дьяволом женщины. И старуха дорого за это заплатила. Она выронила горшок и, тяжело дыша, обеими руками уперлась в подоконник. Голова ее опустилась на грудь. Итальянка погладила ее по спине, а Ампаро при этом заморгала и посмотрела на мать. Алис снова выпрямилась. Теперь во дворе стало тихо: слышалось только потрескивание костров.

– Вы слышите их? Тех, кто нас ненавидит? Тех, кто всегда нас ненавидел? – спросила старуха.

Карла прислушалась. До нее донесся приглушенный звук шагов идущего ускоренным маршем отряда.

– Черепица, дети мои! Черепица! Судный день настал! – крикнула пожилая женщина. – Черепица…

Она снова обмякла, обессиленная, а толпа во дворе пришла в движение. Снова послышались голоса: испуганные, растерянные, яростные… От толпы отделились юноши и побежали к дверям домов.

Карла перехватила Ампаро в левую руку, наклонилась, уперлась правым плечом в подмышку Алис и обняла ее. Потом она подтащила старуху к стулу, усадила на него, налила вина и вложила чашку ей в руку, после чего вернулась к окну.

Участники пира, оставшиеся без предводителя, пребывали в нерешительности. Темнота была почти полной, и пламя костров лишь сгущало тени. Итальянка не видела ни Пепина, ни Антуанетту. Гуго что-то крикнул нескольким парням, и они вместе с ним побежали к двери.

Внезапно весь двор осветился вспышками мушкетного залпа. Карла вздрогнула. Клубы порохового дыма окутали толпу, и раненые стали падать на руки товарищей или прямо в лужи. Двор охватила паника, и люди бросились врассыпную, к дверям и переулкам. Мушкетеры – шестеро? Нет, целых восемь! – бегом выстроились в две шеренги, вдоль южной и западной стороны двора, и начали перезаряжать оружие. Каждого из них защищал ополченец с пикой. За ними хлынула разъяренная орда горожан, выкрикивающих имя святого Иакова. У них были красно-белые повязки на рукавах, стальные шлемы, мечи, топоры и копья. Ополченцы набросились на сгрудившихся у дверей жителей Кокейна, кололи и рубили всех подряд, взрослых и детей.

Карла увидела несколько человек на крышах в южной части двора. Они стояли и смотрели, встревоженные массовым убийством.

Ампаро заплакала, и мать прижала ее к себе.

В темной щели переулка появился Гриманд – его громадную фигуру нельзя было не узнать. Подкравшись сзади, он перерезал горло одному мушкетеру и его охраннику – оба умерли, не успев ничего понять. Потом король воров подбежал к огню и вскинул вверх руки, в каждой из которых был окровавленный нож.

– Черепица! Сражайтесь за свои души! За Кокейн! – закричал он.

К нему двинулся ополченец с пикой, но Гриманд швырнул в него отрезанную голову, и шлем напавшего на него человека упал на землю. Инфант Кокейна отнял у врага пику, подтянул его к себе, ударил ножом в пах, а потом схватил за шею и ткнул лицом в горящие угли, отчего вверх взметнулся сноп искр. Вертел опрокинулся вместе с подставкой. Волосы ополченца загорелись, и Гриманд отпустил его. С крыш полетели черепица и выпущенные из пращи камни, сопровождавшиеся потоками проклятий. Ополченец, пошатываясь, бросился прочь – к лицу его прилипли горячие угли, а волосы были охвачены пламенем. Король Кокейна схватил пику и, размахнувшись, бросил ее в отряд милиции. Его члены бросились врассыпную, словно голуби, а одному из них пика пронзила бедро. Раненый упал, а выскочившая из темноты женщина всадила нож ему в живот.

Гриманд оглянулся и посмотрел на Карлу.

– Дверь! – крикнула та.

Она повернулась, подошла к Алис, поцеловала Ампаро, которая все еще плакала, и, пересилив себя, отдала ребенка старухе. Потом графиня поспешила к двери. В животе опять начались спазмы, но Карла не обращала внимания на боль. На лестнице было темно, и лишь снизу пробивался желтоватый свет. Ноги не слушались, и итальянке пришлось опираться о стену. В самом низу она поскользнулась и последние несколько ступенек проехала на ягодицах. Потом женщина с трудом поднялась и нетвердым шагом прошла на кухню. Там Эстель разглядывала карты, все еще лежавшие на столе.

– Гриманд вернулся, – сказала ей Карла. – Помоги открыть дверь.

Снаружи раздались выстрелы – уже не залп, а разрозненные. Девочка бросилась к двери и отодвинула нижний засов. Вдвоем они подняли тяжелый брус. Удивляясь, как ребенок смог задвинуть этот брус один, графиня распахнула дверь. Гриманд ввалился в дом, а посланная ему вслед пуля ударила в косяк, так что щепки впились ему в шею. Карла стала закрывать дверь, но Пепин просунул плечо в щель и тоже протиснулся в кухню. Король Кокейна поставил на место брус и задвинул оба засова.

– Я не нашел Матиаса, – сказал он Карле. – Только мертвецов, которых он после себя оставил. Я слишком поздно узнал об этом. – Потом он повернулся к девочке. – Ля Росса? Боже, какой ты стала красавицей!

– Я не Иуда, – сказала Эстель.

– Разве ты можешь быть Иудой? Ты – крылья дракона.

Младенец улыбнулся и погладил девочку по голове. Та просияла.

– Тогда ты вернешь мне нож? – спросила она вкрадчиво.

Гриманд отдал ей маленький нож, который она спрятала на поясе.

– А теперь на крышу, все! Пепин, тут есть кувалда – возьми ее. – Предводитель воров снял с крючка торбу, достал кошелек и сунул его туда, встряхнув, чтобы звякнули монеты. – Пепин, перестань дрожать. Постыдись девочек! Неси кувалду на крышу.

– Как ты сбежал, Пепин? – спросила Эстель.

– От одного сержанта? – усмехнулся молодой человек. – Легко! А ты?

– Хватит болтать, – шикнул на них Гриманд. – За дело!

Пепин схватил кувалду и побежал вверх по лестнице.

– Эстель, – сказала Карла, – попроси Алис потуже запеленать Ампаро.

Девочка бросилась вслед за Пепином, а Инфант Кокейна сунул в торбу рог с порохом. Потом он взял итальянку под руку и повел к лестнице. У стола он остановился и взглянул на карты.

– «Пилигримы святого Иакова» пришли вас спасти, – сказал Гриманд Карле. – Другой причины у этих фанатиков нет. Будь они одни, я бы вас отпустил, но с ними Кристьен. А я выяснил, что это он нанял меня, чтобы вас убить.

– Зачем?

– Не знаю. А еще он нанял пять головорезов – не повезло беднягам! – чтобы захватить или убить Матиаса. Если Кристьен или его хозяин хотели вашей смерти сегодня утром, их намерения вряд ли изменились. Так что идите на крышу.

Король Кокейна смахнул разложенные на столе карты вместе с остальной колодой.

– Алис не сможет подняться на крышу, – сказала графиня. – Думаю, она даже не будет пытаться.

– Скажите, – спросил Гриманд, – какой была первая карта в предыдущем раскладе?

– Повешенный, перевернутая. Алис называла его Предателем.

– Дракон кусает свой хвост. – Гриманд кивнул. – Я уничтожил Кокейн. А карта вопрошающего?

– Смерть.

– Вы правы, маман никуда не пойдет. Оставьте ее.

Оконные стекла за ставнями разлетелись на куски. Послышались удары кулаков в дверь и голоса, требовавшие открыть именем короля. Карла стала подниматься по лестнице. Внутри ее словно что-то сместилось. Придерживаясь обеими руками за стены, она добралась до верхней площадки и почувствовала, как что-то течет у нее по ноге. В родильной комнате Алис сидела на кровати с Ампаро на коленях, а Эстель стояла рядом и изучала, как ребенка пеленают в платок. Когда Карла подошла, старуха протянула ей дочь.

– Можно мне ее подержать? – спросила Эстель. – Я теперь чистая.

Карла передала Ампаро ей в руки. Алис одобрительно прищелкнула языком, а рыжеволосая девочка охнула, и ее дерзкие серые глаза наполнились бесконечным удивлением. Возможно, она ощутила необъятность и тайну собственной судьбы, своего появления на свет и своего будущего. Они с Ампаро словно растворились друг в друге, объединенные безграничной любовью, не имеющей ни причины, ни цели, которые могли бы объяснить ее существование. Карла знала, что от этой связи дочь Гриманда никогда не отречется, поскольку у нее еще никогда не было того, что полностью и без остатка принадлежало только ей. Эстель подняла голову, и взгляд ее был печальным.

– Я была плохой сегодня утром, – призналась она. – Сказала, что убью вашего ребенка. Простите меня, Карла.

– Ты просто боялась, – улыбнулась итальянка. – Я и сама боялась. Не думай больше об этом.

– Она такая легкая, – удивилась Эстель.

– Ты тоже родилась в этой комнате, – сказала Карла. – Как Ампаро.

– Я?

– Да, – подтвердила Алис. – Ты была маленьким чертенком, с самого начала.

Девочка задумалась:

– Значит, я одна из нас?

– Одна из нас? Конечно. Без тебя мы были бы очень бедными. – Старуха обняла ее. – Зато теперь все дочери вместе. Сядь сюда, Карла, любовь моя.

Графиня села на кровать рядом с Алис и обхватила ее руками. Она ощущала тепло старого, грузного тела, его печаль, его радость, его силу. Чувства переполняли ее.

– Говорят, жить труднее, чем умирать, и в этом есть своя правда, – сказала пожилая женщина. – Но не тогда, когда жизнь так хороша, а?

Она рассмеялась хриплым смехом колдуньи, и Карла с Эстель присоединились к ней.

В дверях появился Гриманд. Он посмотрел на них, нахмурив лоб, но войти не решился.

– Нужно торопиться, – сказал он.

– Тут не торопятся, – возразила Алис. – Подожди снаружи.

Ее сын, не возражая, отступил в темноту коридора.

– Карла? – позвала вдруг итальянку хозяйка дома.

Графиня повернулась к ней. Их лбы почти соприкасались, и она не видела страха в глазах старой женщины.

Только умиротворение.

– Ты перенесла великий ужас, чтобы попасть в этот дом, – сказала Алис. – Ты принесла с собой красоту. Ты принесла жизнь. Ты принесла любовь. Ты даже поселила доброту в душе моего сына – подвиг, который еще не удавался никому.

Старуха повернула голову и посмотрела на худенькую девочку, баюкавшую ребенка Карлы.

– Никому, кроме Эстель, – уточнила она, а затем снова повернулась к Карле. – Женщина благословляет тебя от всего сердца.

– Алис…

– Могу я называть тебя сестрой?

– Вы моя сестра. Моя мать. Мой ангел, – прошептала итальянка.

– Твой ангел по имени Ампаро с тобой. Она присматривает за тезкой. Но я знаю, что могу сделать. Ты все вытерпишь. Верь мне и не отчаивайся. Матиас тебя найдет. Ты призвала бледного всадника. И он явится.

– Я вас люблю.

Карла поцеловала Алис в губы.

Потом старуха повернулась к Эстель:

– А от тебя старая женщина получит поцелуй?

Девочка колебалась. Наверное, она не привыкла к поцелуям или испугалась нависшего над ней лица, с лиловыми пятнами и складками обвисшей кожи.

– Давай, маленький чертенок! – подбодрила ее хозяйка.

Она вытянула губы, и Эстель поцеловала ее.

– А теперь вам лучше идти с его величеством, – Алис снова обняла Карлу. – Беги к Огню.

Итальянка взяла Ампаро у Эстель. За дверью они обнаружили Гриманда, который стоял у стены, уткнувшись лбом в локоть поднятой руки. За спиной у него был лук Алтана Саваса и колчан со стрелами. Инфант Кокейна слышал их шаги, но не пошевелился.

– Шабаш закончился? – поинтересовался он.

– Что мы должны делать? – спросила Карла.

Гриманд вытащил из-за пояса двуствольный пистолет и взвел один из курков, а потом опустил назад. Он посмотрел на графиню, и в его прекрасных карих глазах она увидела боль и растерянность.

– Вы умеете с ним обращаться? – спросил у нее Младенец.

– Я не стану убивать с ребенком на руках, – покачала головой женщина.

– Я умею, – вызвалась Эстель. – Ты мне показывал.

Гриманд отдал ей пистолет. Девочка взяла его двумя руками и прижала к груди. Ее отец снял с шеи шнурок с ключом для завода пружины, повесил на шею Эстель и спрятал ей под платье.

Входная дверь затряслась от ударов – похоже, ее рубили топором.

– Отведешь Карлу в монастырь Филь-Дье, – сказал Гриманд дочери.

Эстель кивнула.

– Мне нужен поцелуй и от тебя тоже, – окликнула его из комнаты старая мать.

– Алис пойдет с нами? – спросила Эстель.

– Мы встретимся с ней позже, – ответил король Кокейна. – Ждите меня на крыше.

Гриманд пошел к матери, раскрывшей объятия.

Подъем по двум темным лестничным пролетам отнял больше сил, чем думала Карла. Ее суставы утратили гибкость после родов, растянутые мышцы болели. Каждый шаг – неуклюжий, неуверенный – давался женщине с огромным трудом. Эстель шла сзади. Наверху была дверь, через которую пробивались последние отблески заката. Графиня прислонилась к косяку. Голова у нее кружилась. Закрыв глаза, она крепче прижала к себе Ампаро. Живот был одним комком тупой боли. Боль она вытерпит, но все остальное не подвластно ее воле. Она открыла глаза.

Крыша была пологой, а за ее краем виднелся охваченный безумием двор. Карла заметила на крышах силуэты людей, которые отрывали черепицу и бросали ее вниз. Грохнул мушкетный выстрел, и на землю, кувыркаясь, полетел ворох юбок. Потом итальянка увидела Пепина, в страхе прятавшегося в тени башни Гриманда. На нее парень не смотрел.

С близкого расстояния башня выглядела еще более странной и хлипкой, чем снизу. Она больше напоминала построенную ребенком башенку, чем архитектурное сооружение, которым можно было бы гордиться. Три этажа представляли собой три хижины, громоздившиеся одна на другую: так, что каждая следующая была меньше предыдущей. Нижняя хижина стояла почти у самого края крыши, при этом все сооружение просело и накренилось, натянув веревку, один конец которой был обвязан вокруг башни, а другой прикреплен к вбитому в крышу железному кольцу.

Карла шагнула к Эстель:

– Ты знаешь, куда нам идти?

Девочка показала на восток, и у графини все похолодело внутри. Крыша дома Гриманда сменялась соседней, более крутой, а за ней тянулись другие, разного наклона и высоты. Сооружения, появлявшиеся здесь на протяжении нескольких столетий, больше походили на творения природы, чем человеческих рук. Под ногами был мох, влажный и скользкий.

– Ты уже ходила этой дорогой? – спросила Карла.

Эстель покачала головой, но, похоже, это ее не беспокоило.

– Тогда откуда ты знаешь, как спуститься вниз?

– С крыш всегда найдется выход. Чердаки, окна.

– Ты хочешь сказать, что мы проникнем в чей-то дом?

Юная спутница итальянки пожала плечами, словно ответ был очевиден.

Появился Гриманд. Он взял свою торбу, завязал узел на лямке, чтобы укоротить ее, и повесил на плечо Эстель. Торба была тяжелой, но девочка даже не поморщилась.

– Я не смогу пройти по этим крышам, – сказала графиня.

– Тогда я вас понесу, – заявил Младенец. – Не волнуйтесь. Пепин!

Гриманд подошел к своему молодому подручному и начал давать ему какие-то указания. Он ткнул пальцем в кусок корабельной мачты, отходившей от соседней крыши и подпиравшей башню. Пепин кивнул. Король воров вернулся, вытащил из сапога нож и принялся резать веревку.

– Отойдите, – приказал он Карле и Эстель.

Те попятились. Разрезанные волокна веревки встопорщились по обе стороны от лезвия.

– Давай, Пепин! – скомандовал Гриманд. – Не подведи.

Молодой человек выступил вперед и изо всех сил ударил кувалдой мачту в том месте, где она упиралась в башню. Скрипнули гвозди, и подпорка сместилась. Башня затрещала. Гриманд схватил почти перерезанную веревку и потянул назад. Треск усилился.

– Давай, Пепин! Еще один удар для Инфанта!

Парень снова взмахнул кувалдой. Подпорка накренилась, но устояла. Зарычав, Пепин размахнулся в третий раз. Мачта отделилась от башни и упала. Гриманд отпустил веревку, полоснул ножом по оставшимся волокнам и закрыл лицо руками, защищаясь от взметнувшихся в разные стороны концов веревки. Башня наклонилась в сторону двора. Король Кокейна бросился вперед, просунул ладони под приподнявшийся низ стены и присел на корточки, а потом выпрямился и одним мощным рывком опрокинул башню с края крыши во двор.

Грохот ломающегося дерева заглушил все остальные звуки.

Гриманд с улыбкой оглянулся на Карлу, и она, увидев его глаза, махнула ему рукой, выкрикивая его имя. Он обрадовался, как ребенок. Не в силах сдержать ликование, мужчина бросился к краю крыши, чтобы взглянуть на результат, и в следующий миг Пепин шагнул вперед и ткнул кувалдой ему в спину.

Гриманд полетел вниз.

У итальянки перехватило дыхание.

Парень смотрел на край крыши, сам не веря в то, что совершил.

Эстель побежала к Пепину, и женщина сдавленно вскрикнула.

Молодой человек повернулся к девочке и поднял кувалду.

Она приставила пистолет к его животу и выстрелила.

Пепин закричал. Удар пули и тяжесть кувалды сбросили его с крыши во двор.

Карла повернулась и посмотрела на уходящее вдаль нагромождение черепицы.

Графиня знала, что у нее достанет смелости попробовать пройти по крышам. Но дело было не в страхе, от которого никуда не деться. Просто ослабевшая женщина сомневалась, что в теперешнем состоянии у нее хватит сил и ловкости прыгать по скользкой черепице. Но даже если она справится, то двигаться будет слишком медленно. Загородила ли упавшая башня дверь, как, по всей видимости, рассчитывал Гриманд? Сколько времени понадобится сильным мужчинам, чтобы оттащить груду деревянных обломков? А может, они уже вошли в дом?

Вернулась Эстель.

– Пепин был Иудой, – объявила она.

– Ты очень храбрая, – сказала ей итальянка. – Спрячь пистолет в торбу.

Ей пришла в голову еще одна мысль, и она, подавив рыдание, закрыла глаза. Женщина сама не понимала, как посмела подумать такое.

Из-за спины послышался голос Ампаро, ее ангела. Ангела ее дочери.

«Не бойся. Я пойду с ними».

Карла кивнула и набрала полную грудь воздуха. Спокойно. Нужно действовать с таким же хладнокровием и дерзостью, как Матиас. Кристьен не убьет ее здесь. Но где и когда? Она должна решиться. Графиня прикрыла лицо Ампаро краем платка, не смея взглянуть на дочь – иначе у нее не хватит духу сделать то, что она собиралась. И она не осмеливалась даже мысленно произнести то, что задумала. Иначе у нее тоже не хватило бы духу.

Женщина поцеловала голову дочери через платок.

– Скажи, Эстель, ты сможешь нести Ампаро по крышам? – спросила она.

– Да. – Во взгляде девочки не было ни сомнения, ни бравады.

– И не упадешь?

– Конечно, не упаду.

– Ты отнесешь ее в монастырь, если я попрошу?

– Да.

– У тебя есть сестры?

– Нет. И братьев тоже нет.

– И у меня нет. Теперь мы трое – сестры.

– Я, Ампаро и вы?

– Да. Ты, я и Ампаро. И Алис. Четыре женщины.

Глаза Эстель наполнились слезами, и она заплакала. Карла вытерла ей щеки подолом своего золотистого платья и поняла, что тоже плачет.

– Это слезы счастья, – сказала рыжая девочка.

– Мои тоже. И оставь здесь торбу, она тяжелая.

– Нет, мне нужна торба. Я сильная.

– Знаю. Позаботься о своей сестре. Отнеси ее в монастырь. Не говори им, что здесь произошло. Скажи, что нашла Ампаро у них на пороге. Понимаешь?

Эстель кивнула, словно ей приходилось выполнять поручения и посложнее.

– Потом возвращайся сюда, но берегись солдат, плохих людей, – сказала итальянка.

– Они меня не увидят. И никогда не смогут поймать.

– Жди высокого человека, которого зовут Матиас Тангейзер. Запомнила?

– Матиас Танзер. Это могучий шевалье?

– Да. Он отец Ампаро. И он придет. Волосы у него почти такого же цвета, как твои, только короче. Матиас жесток и храбр, но ты не должна его бояться. Расскажешь ему, что здесь случилось.

С этими словами Карла передала Ампаро Эстель. Малышка агукала под шарфом.

– С вами пойдет ангел. Алис ее видела. Она будет вас охранять, – пообещала женщина.

Эстель выслушала эти слова с удивительным самообладанием. Это удивило Карлу и вселило в нее надежду.

– Я останусь с Алис, – сказала графиня. – Можно тебя поцеловать?

– Вы моя сестра, – кивнула Эстель.

Карла поцеловала ее в щеку. Потом она осторожно поцеловала Ампаро. Все.

– Ты лучшая сестра в мире, – сказала итальянка девочке. – Теперь иди.

Эстель побежала по крыше, и Карла заставила себя смотреть ей вслед, как ей ни хотелось отвести взгляд. Шаги девочки были мелкими, быстрыми и легкими – босые ноги передвигались с ловкостью беличьих лапок. Она запрыгнула на конек крыши и пошла дальше, не замедляя шага, левой рукой прижимая к себе ребенка, а правой придерживая торбу. Итальянка не могла поверить в то, что сделала, и едва не окликнула Эстель. Но скорость, с которой та передвигалась, убедила Карлу, что она приняла верное решение. Графиня уже была готова сдаться под напором рвавшихся наружу слез, как вдруг поняла, что вокруг стало тихо.

На лестнице послышались шаги. Карла повернулась и снова посмотрела на Эстель. Девочка бежала, и ее развевающиеся волосы выделялись на фоне черепичных крыш. Потом она скрылась из виду.

Итальянка набрала полную грудь воздуха и задержала дыхание, а потом медленно выдохнула. Она нашла опору. Матиас. Бледный всадник придет. Он мчится навстречу огню – как и она сама.

Дверь, ведущая на крышу, распахнулась, словно от удара ноги. Карла повернулась.

На нее смотрел Доминик Ле Телье. В руке у него был окровавленный меч. Капитан посмотрел на край крыши, и женщина поняла, о чем он думает: сбросить ее во двор. С лестницы снова донеслись шаги. Тяжелые шаги и бряцание оружия.

– Капитан Ле Телье, – произнесла графиня с нескрываемым презрением.

Доминик переступил с ноги на ногу, будто стыдился собственного имени.

– Лучше воспользуйтесь мечом, – предложила ему Карла. – Или, клянусь, я захвачу вас с собой.

Ле Телье был хамом, лощеным невеждой. Итальянка убедилась в этом еще во время путешествия в Париж. Челюсть у него отвисла, и он снова посмотрел на край крыши, уже со страхом.

– Теперь я вижу, что вы еще и трус, – добавила Карла.

В дверном проеме появилась массивная фигура, и задыхавшийся после подъема человек плечом отодвинул Доминика. Он был широкогрудым и высоким, выше Матиаса. Меч у него был чистым. В другой руке он держал лампу. Увидев стоящую на краю крыши женщину, незнакомец вложил меч в ножны и сдернул с головы шлем:

– Госпожа Карла де Ла Пенотье? Капитан Бернар Гарнье, к вашим услугам.

Гарнье поклонился. Итальянка присела в реверансе, и капитан удивленно заморгал. Он явно обрадовался.

– Капитан Гарнье, вы спасли меня от злобного животного, которое даже не заслуживает, чтобы произносилось его имя, – сказала женщина.

От гордости Бернар словно стал еще на дюйм выше ростом.

– Не стоит благодарности, миледи, – ответил он. – Вы оказали мне огромную честь.

– Вы ее заслужили. Но мне что-то нехорошо. Окажете любезность?

Гарнье не отличался утонченными манерами, но ум у него был быстрым и практичным.

– С вашего разрешения, миледи, я пойду вперед и буду освещать лестницу. Конечно, я ни в коем случае не считаю себя достойным, но если понадобится – со всем уважением – и если вы захотите, то можете найти опору в моей спине, – предложил он.

Карлу шатало – от тошноты и усталости. Зато капитан теперь был полностью в ее власти. Осталось связать его покрепче.

– О такой широкой спине я и не мечтала, – отозвалась женщина. – Пожалуйста, возьмите это в знак моей признательности.

С этими словами она сняла с шеи синий шелковый платок и протянула его Бернару.

– Миледи. – Казалось, капитан вот-вот расплачется. – Я не могу, я простой человек…

– Вы благороднее многих, кто на это претендует. Возьмите, капитан. Мне будет приятно.

Гарнье взял платок, словно святую реликвию. Он держал легкую ткань перед собой, явно не зная, что с ней делать. Карла решила тянуть время – с каждой секундой Эстель и Ампаро уходили все дальше, – но теперь уже сомневалась, хватит ли у нее сил спуститься во двор. Она взяла у Бернара платок и, держа кусок синей ткани за концы обеими руками, перекинула его через голову капитана и расправила на плечах. Гарнье опустился на одно колено, и итальянка хлопнула в ладоши, предотвратив его попытку поцеловать ей руку. Она чувствовала растерянность Доминика, но не смотрела на него.

– А теперь, капитан Гарнье, можете проводить меня вниз, – попросила она. – И мне понадобится какой-нибудь транспорт. Повозка, тележка. Мне столько пришлось вынести! У меня мало сил.

– Конечно, миледи, у нас есть тележки. Отнятые у воров.

Карла взяла его под руку и пошла к двери, радуясь надежной опоре. Потом она стала спускаться по лестнице вслед за Бернаром. У двери родильной комнаты она остановилась.

– Мне нужна женщина, которая поедет со мной и будет за мной ухаживать, – сообщила графиня капитану.

Затем она вошла в родильную комнату. Внутри у нее все сжалось, словно протестуя, – таких мучительных спазмов сегодня еще не было. Итальянка обхватила себя обеими руками, боясь, что сердце выскочит из груди. Дыхание прерывалось. Горе было так велико, что грозило полностью поглотить ее, но Карла решила, что не покажет своих чувств. Алис одобрила бы это.

Старая женщина этого хотела. За плечами итальянки был теперь другой ангел-хранитель.

Хозяйка дома сидела на стуле у кровати, на которой она стольким сестрам помогла произвести на свет новую жизнь. Ее древнее, бесформенное тело казалось почти безмятежным. Голова была опущена на грудь. Полные лиловые губы изогнулись в полуулыбке, словно старуха заснула и ей снились медовые груши и вино. Так она встретила смерть – с улыбкой.

Алый фартук из крови покрывал ее тело спереди от подбородка до коленей.

Карла повернулась к Гарнье.

Ее взгляд заставил капитана попятиться.

– Кто это сделал? – спросила женщина.

Она удивилась своему голосу, холодному, как зимняя луна. Бернар нахмурился. Это явно был не он. Потом капитан оглянулся на Доминика Ле Телье, чья вина не вызывала сомнений.

– Эта женщина была моей матерью, – сказала графиня.

Доминик усмехнулся. Он начал что-то говорить, но Карла перебила его:

– Грязный подонок. Я позабочусь, чтобы вас повесили за это подлое и трусливое убийство.

Ле Телье презрительно фыркнул, но итальянка чувствовала его страх.

– Можешь не сомневаться в этом, мошенник, – заверила она его. – Даже если мне придется встать на колени перед королевой и умолять ее.

– Миледи, – опомнился Гарнье, – вы хотите, чтобы ее тело отнесли в церковь? Я могу приказать, и она упокоится в самом Сен-Жаке, если это вас немного утешит.

– Нет такой церкви, которая была бы достойна ее останков, – ответила графиня. – Оставьте всё как есть.

Карла прошла мимо мужчин и стала спускаться по лестнице. На кухне, где они с Алис пили чай из шиповника, графиня остановилась, собрала карты со стола и спрятала их в карман платья. Заметив футляр с виолой де гамба, она попросила Гарнье взять инструмент с собой. Мелькнула мысль, что хорошо было бы вообще остаться в этом доме, но итальянка понимала, что этого ей не позволят. Здесь она чувствовала себя своей, здесь она узнала больше важных вещей, чем в любом из самых красивых домов, где ей приходилось жить. Она не хотела расставаться с духом этого места. Но ей и не придется. Алис всегда будет с ней.

На пороге входной двери Карлу остановил жуткий крик, прорезавший ночь. Тело отреагировало животным страхом. Это был скорее крик ярости, нежели боли, – так мог кричать Прометей, чью печень клюет орел.

По двору разнесся исполненный злобы женский голос:

– Вот тебе, Самсон, уродливый ублюдок.

Ярость, расколовшая тьму, вырывалась из горла Гриманда.

Глава 24

Дворы

На зловонной лестнице было так грязно, что Тангейзер опасался за свежие мозоли на ногах Грегуара. Он поставил оружие у двери, и его слуга постучал.

– Кто там? – Жалобный вздох указывал на Жоко и его сломанные ребра. – Боже праведный!

– От месье Ле Телье! Ле Телье! – прокричал Грегуар.

Мальчик очень старался: его голос, независимо от внятности произнесенного, не должен был вызвать тревоги. Когда сержант Фроже открыл дверь, Матиас стиснул запястье его правой руки и рукояткой кинжала, украшенного ляпис-лазурью, выбил сержанту последний зуб. Потом он ударил его коленом в мочевой пузырь с такой силой, что ноги Фроже оторвались от пола. Шапка слетела у него с головы. Иоаннит вложил в ножны кинжал, взял меч и швырнул сержанта на пол лицом вниз. Окинув взглядом кухню, он убедился, что больше там никого нет. Наступив на левое запястье Фроже, рыцарь краем каблука надавил на основание его большого пальца. Сустав треснул, словно грецкий орех. Молодой человек взвыл. Больше из лука ему не стрелять.

Вбежал Люцифер, который принялся деловито принюхиваться и помечать углы.

Тангейзер вытащил из-за пояса Фроже нож и швырнул его в кухню. Лук и стрелы лежали на полу, возле вонючего матраса. Госпитальер повесил их себе на плечо.

– Дверь преисподней уже открыта для ваших грязных, никчемных душонок, – объявил он обитателям дома. – Уберечь от адских мук вас может только полное послушание. Вставай, Жоко! Отведешь меня в Кокейн.

Со стонами, призванными продемонстрировать его мужество, Жоко сел на кровати.

– Сударь, я не могу ходить, – запротестовал он. – Моя спина… Она почти сломана.

Матиас взмахнул мечом и отрубил ему левое ухо. Он недооценил остроту лезвия, и меч разрезал плечо парня до самой ключицы, хотя рана была относительно легкой.

– Вставай, или я отрублю тебе ноги и найду кого-нибудь другого, – велел рыцарь.

Жоко выпрямился и встал, упираясь руками в колени. Он тяжело дышал и обливался кровью. На стене висел фонарь, каким обычно пользуется ночная стража: свеча под стеклянным колпаком, который цепью крепится к палке. Огарка должно было хватить еще на добрых два часа. Иоаннит попросил Грегуара зажечь фонарь от свечи на столе. Предупрежденный о возможном насилии и жестокости, его лакей держался стойко. Затем Тангейзер приказал Фроже стать на колени и сказал Грегуару, чтобы тот отдал фонарь сержанту, взял спонтон и ждал их на улице. Меч он швырнул на кухню, после чего отступил к двери и поднял арбалет, продемонстрировав Фроже стрелу:

– Ты все рассказал Ле Телье. О милиции, о постоялом дворе. О моих девочках.

– А что мне оставалось, ваше сиятельство? – начал оправдываться тот. – Пожалуйста, не убивайте меня!

– Вряд ли стоит тебя винить, что ты служил не тем господам.

– Ваше сиятельство, я благодарю Бога за вашу мудрость и сострадание!

Матиас услышал негромкий треск. Звук приглушали бесчисленные здания, но его все-таки ни с чем нельзя было спутать. Это был залп из мушкетов, где-то в полумиле к северу.

– Эй, Жоко, твоя сестра повела милицию в Кокейн? – спросил рыцарь парня.

Тот со стоном кивнул. Госпитальер махнул рукой Фроже:

– Надевай свою шапку. И смотри, чтобы Жоко не свалился с лестницы. Торопись.

На улицу они выбрались без происшествий, хотя и с многочисленными стенаниями и жалобами. Тангейзер взял фонарь у Фроже и отдал его Грегуару, в обмен на спонтон. На узких улочках действовать полупикой было неудобно, но расставаться с оружием, отправивших стольких врагов на тот свет, не хотелось.

Снова послышались далекие звуки выстрелов. Тангейзер вел им счет, одновременно раздавая указания. Всем было приказано молчать. Он заставил Жоко обнять сержанта за шею и сказал, чтобы Фроже поддерживал молодого вора за талию. У Жоко действительно были сломаны ребра, и Матиас знал, как это больно. Если слишком сильно давить на него, у парня закончатся силы – тогда Жоко оцепенеет и будет просто ждать смерти. Иоаннит не знал этого человека и не мог предугадать, как он себя поведет, поэтому решил подарить им с сержантом луч надежды.

– Мне все равно, останетесь вы живы или умрете, – сказал он им. – Приведите меня в Кокейн, а там посмотрим. Сержант знает, что я подвержен капризам.

Выстрелы смолкли. Стреляли из семи мушкетов. В темноте, с учетом почти двадцати операций, необходимых для перезарядки, до следующего залпа еще минуты четыре. Жоко и сержант показывали дорогу, а Грегуар с фонарем в руке замыкал шествие. Они двигались на запад. Жоко стонал при каждом шаге. Движение с такой скоростью потребовало от Матиаса громадных усилий воли. Дойдя до перекрестка, они повернули на север. Снова послышались мушкетные выстрелы. Похоже, они нисколько не приблизились к цели и еще не покинули городские улицы. Тангейзер подавил желание пойти на звук выстрелов в одиночку. Он знал, что представляют собой Дворы, – ему приходилось видеть подобные трущобы в Неаполе и Риме. Обитатели превратили их в лабиринты, защищаясь от закона. Звук может быть близким, но чтобы добраться до его источника, нужно преодолеть несколько миль тупиков и извилистых переулков. Луна поднимется выше и еще час будет освещать им дорогу. Госпитальер отстал на шаг и приставил наконечник спонтона к спине Жоко. Несколько своевременных тычков, и раненый парень, причитания которого стали громче, смог удвоить скорость.

Они миновали ряды забранных ставнями окон лавок и четырех стражников, каждый из которых делал вид, что занят своим делом, – благо, сержант не просил помощи. За спиной остались несколько таверн и перекрестков. Снова послышались мушкетные выстрелы, на этот раз ближе, но все еще достаточно далеко.

Семь ружей. А сколько там ополченцев? Количество – это тщеславие и безопасность. Сорок? Или вдвое больше? Слишком много, чтобы бросить им вызов, особенно когда на кону жизнь Карлы. С капитаном Гарнье рыцарь расстался в хороших отношениях. Может, присоединиться к ним? Убедить Гарнье отвезти Карлу в Лувр. Это тебе не особняк Ле Телье… Доминик будет возражать, но Тангейзер напомнит, что капитан Бернар не отвечает ни перед кем, кроме короля. Рассказал ли Марсель Гарнье об ополченцах, убитых в доме печатника? Ради того, чтобы захватить Карлу, делать это было не обязательно.

– Фроже, какие распоряжения дали сержантам на мой счет? – спросил иоаннит.

– Ваша светлость, нам приказали докладывать о вашем появлении и, по возможности, проследить за вами. Я был обязан…

– Вам не приказывали меня арестовать?

– За что, ваша светлость?

– За убийство девятнадцати ополченцев?

Сержант подобострастно рассмеялся, словно в ответ на остроумную шутку:

– Нет, нет, никто не называл вашу светлость преступником. Вас разыскивали по важному государственному делу. Это единственная причина, по которой я…

– Что ты знаешь об этом рейде?

– Ничего, ваша светлость. Мне приказали охранять ту хибару, где вы меня нашли.

Улица начала подниматься на холм. Уклон был невелик, но Жоко воспользовался предлогом, чтобы замедлить шаг. Тангейзер ткнул пикой в темное пятно, расплывавшееся на его рубашке. Улица сузилась. Из таверны в нескольких шагах впереди Фроже вышли трое мужчин, загородив проход. Они повернулись к странной процессии, и один из них рассмеялся. Потом они увидели Матиаса, голого по пояс и обвешанного оружием. Мужчины уже изрядно выпили, но агрессии в них не чувствовалось. Госпитальер приставил острие пики к спине Фроже.

– Добрый вечер, парни. Сержант заплатит золотой экю любому, кто отведет нас в Кокейн, – сказал он незнакомцам. – Добровольцы есть?

Двое посмотрели на третьего, который вытер рот рукой.

– Мы не знаем дороги, – ответил этот человек.

– Честный ответ. Вы не вернетесь в таверну, пока мы пройдем? – Тангейзер не хотел оставлять эту троицу у себя за спиной. Он подтолкнул Фроже. – Сержант купит вам кувшин вина. Большой.

Фроже порылся здоровой рукой в кармане, вытащил две монетки и протянул их третьему мужчине. Все трое вернулись в таверну. Мальтийский рыцарь приказал Грегуару охранять тыл и двинулся дальше. Они пересекли еще одну улицу, и склон холма стал круче. Пройдя немного на восток, все четверо свернули на север, в такой узкий переулок, что в нем не разошлись бы два человека. Зловоние усилилось. Это и были Дворы.

– Жоко, – сказал Фроже, – держись за мой пояс сзади.

Молодой человек так и сделал, и они продолжили подъем. Переулок повернул на восток, а затем снова на север. Следующий мушкетный залп запаздывал. Неужели столкновение закончилось? Тангейзер начинал терять терпение. Нужно попасть в Кокейн до того, как милиция уйдет оттуда. Жоко остановился и застонал. Госпитальер ткнул его острием в спину, но, услышав крик, понял, что с этим его спутником все кончено. Спонтон вдруг потяжелел – это Фроже повернулся и толкнул Жоко назад. Отчаяние придало сержанту сил.

Острие пики вонзилось между ребрами парня, и Матиас попытался отдернуть ее, но Жоко уже падал со склона, откинув голову назад. Противовес спонтона уперся в землю, и острие пробило молодому человеку легкое.

Тангейзер отступил, освобождая место для падающего тела, поднял арбалет и выстрелил в темный силуэт сержанта, метнувшийся в сторону. Фроже вскрикнул – в его голосе слышалось отчаяние – и упал. Иоаннит выдернул спонтон из Жоко, который зашелся в кашле, переступил через него и махнул Грегуару, чтобы тот поднес фонарь.

Фроже, скрючившись, лежал на боку и скулил. Стрела попала ему в поясницу. Рыцарь пикой перевернул его на спину. Наконечник торчал из живота сержанта дюймов на восемь. Тангейзер прислонил спонтон и арбалет к стене глиняной хибары. Сержант упал у самого поворота в переулок. Он тоже стал жертвой нетерпения. Еще четыре фута, и ему удалось бы сбежать. Матиас наступил на него и поднял упавшую шапку. Обернув ею окровавленный наконечник, он выдернул стрелу из внутренностей раненого. Тот вскрикнул, а госпитальер расстегнул и снял его ремень.

– Грегуар, где твой цербер? – позвал он своего лакея.

Мальчик поднял лампу и указал на пса, который стоял, навострив уши, и прислушивался к влажным хрипам Жоко, словно ждал, когда можно будет слизать кровь с его подбородка.

– Сделай ему поводок, – велел рыцарь.

Он протянул Грегуару ремень, расправил жестяное оперение стрелы и, сочтя его пригодным, натянул тетиву и зарядил арбалет, после чего снова посмотрел на Фроже:

– Думал, я убью тебя на глазах сорока «пилигримов»?

На искаженном болью лице молодого человека проступило сожаление.

– Я не верил, что вы меня пощадите, – объяснил он. – Ваши дети…

– Что Марсель с ними сделает?

– Не знаю. Наверное, ничего.

– Ты сказал Марселю, что они мне дороги?

– Я сказал, что вы их любите.

– И как он отреагировал?

– Сказал: «Хорошо».

Как там Гриманд говорил Полю? «Сидит на навозной куче ненависти».

Ненависть не к Карле. Не к Орланду. И даже не к гугенотам.

К нему, Матиасу, человеку, который любит детей.

Тангейзер взял спонтон и оглянулся на Грегуара:

– Посмотрим, сумеет ли Люцифер отвести нас в ад.

Он переступил через бледного и дрожащего Фроже.

– Ваша светлость, не оставляйте меня здесь! – взмолился тот. – Через десять минут меня разденут!

– Ты жил как свинья. И умрешь как свинья, – отозвался госпитальер.

Переулок расширился и у самой вершины холма разделился на четыре прохода. Стрельба смолкла, но сквозь привычное зловоние Тангейзер наконец уловил запах дыма. В глубине двух проходов он скорее почувствовал, чем увидел знаменитые Дворы. В темноте мерцали редкие огоньки. Многие дома были без окон. Стояла необычная тишина – наверное, это был всеобщий испуг после сражения. Мальтийский рыцарь чувствовал – вернее, даже не сомневался, – что за ними наблюдают. Ружей тут мало или вообще нет, но есть стрелы, камни и черепица. Свет делал их с мальчиком удобной мишенью.

– Грегуар, дай мне фонарь, – потребовал Матиас. – И иди вперед. Будем надеяться, это те негодяи, которые поджигали своих собак.

Он взял палку фонаря в ту же руку, что и спонтон, а его слуга стал подбадривать собаку. Пес ринулся в крайний левый проход. Они шли через двор, и через несколько шагов госпитальер услышал негромкий свист. Пригнув голову и развернувшись вполоборота, он прыгнул вперед. Однако пращнику повезло либо он был достаточно опытен и успел заранее прицелиться. Камень попал в спину Матиаса чуть ниже подмышки и застрял в мышцах. Даже не всякая мушкетная пуля вызывала такую боль.

– Беги, Грегуар! – закричал он. – Прикрой рукой голову!

Они побежали, и еще несколько камней ударили в стены домов позади них. Послышались насмешки и издевательства – местные мальчишки защищали свою территорию. Тангейзер услышал глухой удар. Его юный спутник споткнулся, но устоял и продолжал бежать.

– Попали в торбу! – крикнул он.

Они без потерь добрались до следующего переулка на противоположной стороне двора. Рыцарь понимал, что мальчишки от них не отстанут: защита своего мрачного королевства – их обязанность и развлечение. Перспектива была незавидной, поскольку переулки как нельзя лучше подходили для пращи. Тангейзер остановился и оперся на спонтон. По спине его текла струйка крови. Он отдал фонарь Грегуару:

– Иди дальше. Подождешь меня за следующим поворотом.

Иоаннит видел, как стайка мальчишек пробиралась по двору – их было семь или восемь человек. Можно было подождать, пока все соберутся в узком переулке, и убить нескольких из них. Остальные после этого разбежались бы, и Матиас смог бы идти дальше. Однако когда расстояние между ним и пращниками сократилось до тридцати шагов, он шагнул вперед и продемонстрировал местным жителям сталь арбалета:

– Назад, мошенники! Вы слишком молоды, чтобы умирать.

Шайка была опытной. Они не остановились все вместе, а бросились врассыпную, словно олени, и через мгновение Тангейзер уже никого не видел. Он отступил в темноту переулка.

– Возвращайтесь тем путем, которым я пришел! – крикнул им госпитальер. – Клянусь честью, вы найдете там умирающего сержанта с полными карманами золота!

– Честью? Может, нагнешься, и мы поцелуем тебя в задницу? – отозвался кто-то из пращников.

Послышался смех, и Матиас тоже засмеялся. Услышав его голос, мальчишки умолкли.

– Там вас ждет легкая добыча, парни! – заверил рыцарь своих юных противников. – И вкус ее слаще, чем то, что есть у меня. А здесь вы пожнете только беду.

Мальчишки принялись перешептываться. Камень отскочил от стены в переулок, но сила удара была невелика, и в Тангейзера он не попал. Как бы то ни было, намерение местных он оценил. И снова рассмеялся:

– Ваше упорство достойно мужчин, и я предлагаю вам другую сделку. Я ищу своего друга Гриманда, Инфанта Кокейна. Отведите меня к нему, и я хорошо заплачу.

– Инфант мертв! – крикнул один из мальчишек.

– Нет, это не точно, – возразил другой.

– Говорят, его подстрелили и он свалился с крыши.

– Откуда им знать?

– Тогда просто отведите меня в Кокейн, – сказал иоаннит.

– А почему мы должны верить, что сержант там?

– Он оставил свои черные кишки на этой стреле. Понюхайте.

Тангейзер выставил арбалет на освещенное луной место. Послышались быстрые шаги.

– И правда! Кровь! Свежая, как краска! – зашептались подростки, подойдя немного ближе и разглядывая стрелу.

– А почему ты сам не взял его золото? – поинтересовался один из них.

– Я тороплюсь, и золота у меня самого хватает, но у сержанта взять его гораздо легче, чем у меня. Торопитесь к вкусной добыче, парни, пока вас не опередили, и сохраните свои жизни.

После этого рыцарь услышал шлепки босых ног по засохшей грязи. Две тени метнулись вдоль стены навстречу обещанной награде, которая не исчерпывалась одним золотом, а включала жестокие и неправдоподобные рассказы у очага.

Товарищи бросились вслед за этими двумя, не желая лишаться своей доли.

В глубине переулка госпитальер нашел Грегуара, и они продолжили путь.

Не колеблясь и не останавливаясь, чтобы взять след, Люцифер вел их через лабиринт переулков и тупиков. Ни один из проходов не заслуживал названия «улицы», хотя именно такими были улицы во Дворах. Запах пороха усилился. За следующим рядом зданий Тангейзер увидел столб дыма. Снопы искр освещали ночь. Уловив другой запах, Матиас понял, почему Люцифер так уверенно шел вперед, независимо от того, выросла ли дворняга здесь или нет. Запах жареной свинины. А еще к нему примешивался едкий запах паленых волос. И может быть, это была и не свинина. За следующим поворотом иоаннит приказал своему лакею придержать тяжело дышащую собаку и ждать. Короткий переулок выходил на южную часть следующего двора.

Он нашел Землю Изобилия.

Множество трупов. Мужчины, женщины, подростки. Изломанные тела упавших с крыши, груды тел у дверей и по всему двору… Похоже, все это были обитатели Кокейна. Никто не шевелился и не стонал – милиция тренировалась здесь весь день. Во дворе горели несколько костров и светилась кирпичная яма с углями. Столы, бочонок вина, разбросанные тарелки… Прерванное пиршество. Самой милиции не было видно – только картина учиненной ими бойни.

Госпитальер упустил свой шанс. Но ничего, он организует другой.

Фроже, сам того не сознавая, раскрыл самую суть загадки.

Марсель Ле Телье хотел, чтобы он страдал.

В данный момент не было никакого смысла доискиваться до причин этого, и Тангейзер не стал тратить время на размышления. Орудиями пытки для Ле Телье служили Орланду и Карла. Возможно, Паскаль и остальные дети тоже. Но чтобы использовать их, Марсель должен убедиться, что Матиас жив. Этим он и займется. Его прислужники найдут обезглавленного менестреля и церковь с трупами наемных убийц.

И тогда Ле Телье испугается. Даже самый хладнокровный человек не сможет отмахнуться от серьезной опасности, пусть и далекой. А Марсель относился к тем людям, которые лелеют свою месть, завернув ее в снег. Он рассчитывал, что рыцарь будет страдать на расстоянии в несколько сотен миль от него, ему не обязательно было смотреть на него, лично наблюдать его мучения, ему достаточно было просто знать о них. Достаточно знать, что иоаннит, лица которого он никогда не видел, будет скорбеть до конца своих дней, мучимый сознанием того, что его жена умерла одна, без него, среди боли и страха.

Загадка повернулась к нему новой гранью. Тангейзер не сомневался, что заговор с целью убийства символа примирения и развязывания войны действительно существовал и Ле Телье сделал его частью своего плана. Этот человек – религиозный фанатик. Политическая логика, которая так медленно доходила до Ла Фосса и которую сразу же уловил Поль, действительно присутствовала в этом преступлении. Да, Марсель пытался убить одним выстрелом двух зайцев, только вторым был не тот, о котором думал Поль. Вторым зайцем было сердце Матиаса. Политика и личное дело. Утром инстинкт не обманул его. Убийство Карлы имело личные мотивы, но целью был не Орланду, а Тангейзер.

Сам госпитальер предпочитал открытую ненависть. Возможно, именно поэтому он понимал Ле Телье и в каком-то смысле даже восхищался его выдержкой. Терпением. Предусмотрительностью. Дисциплиной. Клещ, прижавшись к стебельку травы, может годами поддерживать свое существование крошечной капелькой крови, пока мимо не пройдет волк, медведь или собака, и тогда он укусит их, а потом насытится так, что ему хватит на всю оставшуюся жизнь. Точно так же Марсель питался каплей ненависти, точно так же он стремился утолить собственную боль.

Это был человек, веривший в расчет, логику и ум, а не в отвагу или страсть. Не воин, а политик. Не варвар, а чиновник, отвечавший за порядок в городе. Ле Телье жил не только ненавистью – Цезарь обожал свою империю. В обеих интригах, личной и политической, он принимал меры, чтобы сохранить свое положение. Возможно, он и питался ненавистью, но эту ненависть требовалось множить. Иначе все это не имело смысла.

Больше всего Марсель хотел жить. Любой, кто по-настоящему любит власть или действительно кого-то ненавидит, рискнет жизнью ради того или другого, – но только не Ле Телье, чьи действия были расчетливыми и энергичными.

Тангейзер посмотрел на тела тех, кто умер по вине этой личности, а потом подумал о множестве других, разбросанных по всему городу.

Ле Телье – трус.

Он скоро узнает – а возможно, уже знает, – что его надеждам мучить Матиаса на протяжении многих лет не суждено сбыться. И несмотря на то что он все еще жаждет этой крошечной капельки крови, Ле Телье пожертвует ею ради сохранения своей власти и своей жизни. Когда он узнает, что иоаннит жив и на свободе, то будет держать Карлу в заложниках, как держит Орланду, и использовать их, чтобы манипулировать врагом. Но рыцарь понимал, что после его смерти игра закончится, а Карлу и Орланду все равно убьют – как сказал Поль, чтобы спрятать концы в воду.

Тангейзер презирал подобные сделки и подобные страхи. Ему нечего терять, а Марселю Ле Телье есть, но человек, который ввязывается в драку, веря, что ему есть что терять, уже проиграл.

Размышляя над всем этим, Матиас разглядывал другого человека и пытался составить представление о нем. Он был огромен: огромные плечи, огромная голова, огромные бедра, огромное сердце, огромная гордость. И таким же огромным было его крушение. Этот мужчина стоял на коленях, освещенный красным светом от ямы с углями, со связанными за спиной руками и опущенной на гигантскую грудь головой, словно у наказанного и обиженного ребенка.

Инфант.

Гриманд, король Кокейна.

Двор был усеян осколками черепицы, а наверху мелькали какие-то тени. В дальнем углу лежала огромная груда деревянных обломков. Тангейзер поднял оружие, надеясь, что это будет воспринято как знак мира, и вошел во двор. Камень, застрявший у него в спине, сместился, и из раны снова потекла кровь. У одного края ямы с углями лежала женщина: верхняя половина ее тела горела на углях. Дым шел именно от нее. По форме грязных лодыжек рыцарь понял, что это не Карла. Запах обожженной плоти вызывал тошноту. Госпитальер опустил спонтон и поддел тело женщины – стекавший с нее жир шипел и потрескивал. Дымящийся труп упал к дальней стороне ямы. За ним лежали остатки жареной свиньи.

Тангейзер повернулся к сидящему на коленях гиганту. За спиной у него были колчан со стрелами и лук из рога, принадлежавшие Алтану Савасу. Из раны на голове сочилась кровь, а в бедре торчала огромная щепка. Казалось, он был почти без сознания.

– Меня зовут Матиас Тангейзер, – сказал ему рыцарь. – Я пришел поговорить с королем Кокейна.

Гриманд что-то пробормотал, не поднимая головы.

– Ты оглушен, приятель? – спросил иоаннит. – Говори!

– Я сказал, что ты нашел здесь только Безумца, – голос Гриманда дрожал от гнева и стыда.

– Карла жива?

– Была целой и невредимой, когда я видел ее в последний раз.

– Мне говорили, что ты ее любишь.

– Ага, наши руки, твои и мои, были у нее между ног.

Гриманд горько усмехнулся. Возможно, он жаждал смерти. Об этом трудно было судить, потому что гигант не поднимал головы. Тангейзер не видел причин поддаваться на провокацию.

– Я догоню милицию, прежде чем они доберутся до особняка Ле Телье? – спросил он вместо этого.

– Сомневаюсь. Они поспешили убраться, чтобы не пришлось тащить с собой много трупов.

Это уже не имело значения. Матиас мог бы уговорить их отправиться в Лувр, но развернуть колонну на марше – совсем другое дело.

– Тебя они пощадили, – заметил он.

– Пощадили?

Король Кокейна поднял лицо.

Ему чем-то выжгли глаза. Наверное, вертелом для мяса. Скулы и пустые глазницы были покрыты волдырями и деформированы, веки сморщились, как расплавленный воск. Вероятно, сожженные глазные яблоки вырвали – от них не осталось и следа. В некоторых местах глазные орбиты были прожжены до кости. Боль, наверное, была ужасной, но Гриманд этого не показывал. Унижение, которое он испытывал, было еще сильнее.

– Они веселились? – спросил госпитальер. – Смеялись?

– Тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной?

– Я хочу измерить глубину твоей ярости.

– Можно ли измерить глубину океана? Или адской бездны?

– Я пришел сюда, чтобы найти жену. А теперь надеюсь найти друга.

– Ты пришел меня убить.

– Если месть станет бальзамом на твои раны, я могу оказать тебе эту услугу.

Инфант усмехнулся. Между зубами у него были огромные промежутки.

– Карла описывала тебя как самого дьявола. Она знает своего мужчину. А что до бальзама, то дай мне ножи и поставь среди толпы – и ты увидишь, на что способен слепой бык.

Тангейзер оглянулся. У входа в переулок стоял Грегуар, пытавшийся сдержать собаку. Он поманил мальчика к себе. За его спиной выстроились в ряд с пращами, дубинками и ножами подростки – парни и девушки. Подняв голову, рыцарь увидел их силуэты на фоне звезд.

– Твои товарищи не знают о моих намерениях, и вид у них решительный, – сказал он Инфанту.

– Дети Кокейна! – крикнул Гриманд, и его голос был подобен грому. – У нас новый брат!

– Два брата, – поправил его иоаннит. – Со мной мой юный друг Грегуар, которому я обязан не только жизнью.

– Убийцы Поля… А я всё гадал. – Король Кокейна снова повысил голос. – У нас два новых брата! Храбрый Грегуар. И Матиас Тангейзер, известный своей беспощадностью и жестокостью!

Затем Гриманд снова повернулся к рыцарю:

– Веревки жгут меня сильнее ожогов.

Матиас опустил спонтон на землю, снял с арбалета стрелу и положил его рядом с пикой. Потом он ухватил толстую щепку, торчащую из бедра слепого гиганта, левой рукой уперся ему в ногу, выдернул щепку и бросил в костер. Гриманд не издал ни звука. Из его раны потекла струйка крови.

– Я упал на башню, – рассказал гигант. – Единственное, для чего она пригодилась. Если не считать, что размазала по земле несколько ополченцев.

– У тебя лук Алтана Саваса, – сказал ему госпитальер.

– Малыш Кристьен не позволил его забрать. Слепой лучник. Это поэтично, сказал он.

– Я удивлен, что ты смог взять его у Алтана.

– Турок убил шестерых наших.

– Вы легко отделались.

– Признаю, мне повезло. Одно мгновение, не больше, и он бы меня прикончил. Странно, да? Одно мгновение, и все эти сердца по-прежнему бились бы.

Гриманд подбородком указал на разбросанные по двору тела, видеть которые он больше не мог.

– Сколько сердец ты сегодня остановил, шевалье? – поинтересовался он.

– День еще не закончен.

– Ты не из тех людей, что оставляют подсчеты Богу.

– Скажу лишь, что немногие из них окажутся у Его врат.

– И все же, удовлетвори любопытство слепого лучника.

– Сорок пять – с тех пор, как я проснулся.

– Силы Небесные! Бедный Поль!

Тангейзер разрезал веревки на руках короля Кокейна и протянул кинжал Грегуару.

– Отрежь мяса пожирнее и поешь.

Гриманд встал и со стоном распрямил затекшее тело.

– Я возьму лук и колчан, – сообщил ему рыцарь.

– Мне они без надобности.

– Не шевелись.

Матиас снял оружие через голову великана.

– Я бы и кольцо взял, – добавил он. – Оно у тебя на пальце.

– Я не помню, на какой руке, – вздохнул слепой.

Гриманд нащупал кольцо для стрельбы из лука, снял его и протянул иоанниту.

– Для человека, жена которого в руках свиньи, ты не особенно волнуешься, – заметил он с усмешкой.

– Тут найдется женщина, умеющая обращаться с иглой? Нас обоих нужно немного заштопать.

– Это подождет. Гуго! Ты жив?

Головы местных жителей повернулись в одну сторону, затем в другую. Ответил сутулый мужчина средних лет:

– Его тут нет. Некоторых подстрелили на крыше, и они еще там.

– Ноэль! – позвал тогда Гриманд.

– Ноэль мертв, – вздохнул все тот же мужчина.

– А ты кто? Андре? – не сразу узнал его Инфант. – Скажи Юхан, что ей придется поработать иголкой. И принесите мне ножи. А еще стулья. И не говорите мне, что бочонок пуст, – иначе пожалеете!

Они наполнили желудки лучшими кусками свинины и превосходным вином. Благодаря Грегуару лысая собака ела вместе с ними, хотя свора других дворняг, появившаяся словно из ниоткуда, тщетно выпрашивала кусочки у божества с раздвоенной губой.

– Значит, Карла была жива и невредима, когда ты видел ее в последний раз? – спросил Матиас Гриманда

– Как раз перед тем, как мне выжгли правый глаз, – ответил тот.

При мысли о том, что пришлось видеть его жене, Тангейзер поморщился.

– Ее лицо – последнее, что я видел в жизни, – добавил король Кокейна. – Если учесть, что мне удавалось обманывать бледную кобылу дольше, чем я того заслуживаю, то за это стоило лишиться глаз.

– А что еще ты заметил, когда наслаждался ее видом?

– Если не ошибаюсь, Бернар Гарнье у нее на коротком поводке.

Рыцарь задумался.

– Отличная идея, – наконец произнес он.

– Ага. Кто бы мог подумать, что у нас будет что-то общее с этим большим придурком.

Тангейзер рассмеялся. Гриманд подхватил его смех, но боль от ожогов заставила его умолкнуть.

– Она что-нибудь сказала? – продолжил расспросы Матиас.

– «Алис со мной».

– И что это значит?

– Это значит, они убили мою мать.

Иоаннит промолчал, погрузившись в собственные воспоминания.

– Я был бы благодарен, если бы ты поберег свою жалость для кого-нибудь другого, – сказал Гриманд из своей тьмы.

– И не надейся.

– Хорошо. Потом они бежали. Они победили нас, но не покорили – и понимали это.

– С ними был Малыш Кристьен?

– Да. Идея была не его, но именно он приказал меня ослепить.

Каждая гримаса, каждое слово короля воров мучительной болью отзывались в его разорванных нервах. Он ничем не выдавал своих страданий, кроме приглушенных стонов, но Тангейзер видел, что ожоги доводят его до безумия. Ему приходилось наблюдать за обожженными людьми, например за Ле Масом на залитых кровью развалинах форта Сент-Эльмо. Не выдерживали даже самые стойкие, со стальными нервами. Гриманд был уже на грани. Из кармашка, пришитого к внутренней поверхности ремня, госпитальер вытащил камень бессмертия.

– Проглоти и запей вином, – сказал он своему новому другу. – Вкус горький, но стоит потерпеть.

Он вложил мягкий золотистый шарик в ладонь Гриманда.

– Что это? – Гигант покатал шарик между большим и указательным пальцем.

– Камень бессмертия. Зелье моего изготовления, но изобретено оно Петрусом Грубениусом на основе открытий Парацельса.

– Да, да. Но как он действует?

– Он откроет тебе путь в мир чистого духа.

– Моя мать всю жизнь открывала мне этот путь, а я игнорировал ее советы. Что в нем?

– Бренди, лимонное масло, чешуйки золота…

– Ого!

– Но по большей части сырой опиум.

Гриманд кинул шарик в рот и запил вином.

– Одного хватит? – уточнил он. – Для человека моих размеров?

– Посмотрим.

Проворная женщина по имени Юхан выдернула овальный камень из спины Тангейзера и зашила рану с помощью иглы и нити, которыми ремонтируют паруса. Потом она зашила голову и бедро Гриманда – по всей видимости, кость в его ноге была цела, – а также несколько ссадин на ребрах, хотя Инфант и пытался отговорить ее от этого. Ожоги на лице своего предводителя Юхан смазала каламиновой мазью, белые потеки которой подчеркивали его уродство и наполняли пустые глазницы каким-то призрачным светом. Никому из художников было бы не под силу создать такое дьявольское изображение.

– Что ты знаешь об особняке Ле Телье? – спросил Гриманда мальтийский рыцарь.

– Крепкий, как печеное дерьмо, но внутри нечем поживиться. Не стоит потраченных усилий. Пятнадцать комнат, от погреба до крыши. Марсель живет один, если не считать лакея, кухарки, экономки и писца. Иногда приезжает его сын Доминик, который…

– Я знаком с Домиником.

– Он покинул мой дом вместе с Карлой и Гарнье. Скорее всего, это он убил Алис. – Гриманд пошевелил пальцами. – Обычно над парадным крыльцом горит фонарь и на крыльце дежурит сержант, но не для того, чтобы защищать Ле Телье. Тот, кто достаточно силен, чтобы напасть на него, выберет другие средства, а сержант – всего лишь мешок желтого дерьма. Он стоит там, чтобы отгонять побитых жен, пьяниц и толпы других глупцов, пришедших искать справедливости у этой двери. До Шатле можно добежать за три минуты, а помощь придет через десять. Сзади высокая стена, железные ворота и дверь, способная выдержать выстрел из пушки. Дверь в погреб такая же прочная. На окнах первого этажа – толстые решетки.

– Подумаешь, Крак де Шевалье[27], – пожал плечами иоаннит.

Но Гриманд не понял намека.

– Дом не назовешь неприступным, – пояснил Матиас.

– Я не знаю, какие силы его сегодня охраняют.

– Марсель не соберет столько сил, чтобы меня остановить. Или я могу сказать «нас»?

– Можешь рассчитывать на меня и моих людей.

– Хорошо.

– Никто, кроме меня, не мечтал ограбить особняк комиссара, но даже я не видел в этом смысла.

– Сегодня такой смысл будет. А что касается дверей – насколько я понимаю, тут логово воров. Разве вы не научились вскрывать замки?

– Я могу открыть любой замок в Париже вслепую. Андре, подойди сюда! Но вот если дверь заперта на засов…

– В городе суматоха. Ле Телье отвечает за порядок. К нему должны приходить люди – и уходить. При этом у него есть охрана. Часовой внутри вряд ли будет запирать засов после каждого посетителя. А кто такой часовой? Это человек, мечтающий лечь спать. Или головорез, ждущий, когда начнут вскрывать замо́к. Мне подходит и тот, и другой вариант. Говоришь, о нападении на дом никто даже и не мечтал? Значит, Ле Телье не ждет нашествия монголов. Или в худшем случае меня.

– Сомневаюсь. Разве что он, как и я, знает, что ты свихнулся.

– Где его кабинет?

– На втором этаже южного крыла, окнами на реку. Ему нравится заставлять людей карабкаться вверх, к его тронной зале.

– Там отдельная лестница?

– Нет. Площадка и коридор с главной лестницы.

Подошел Андре, и Гриманд отправил его за своей сумкой с инструментами.

– Что, если он готов убить Карлу при попытке проникновения? – спросил он рыцаря после этого.

Тангейзер, к своему удивлению, почувствовал, как внутри его вскипает ярость, которую ему до сих пор удавалось сдерживать.

– Убить в собственном доме женщину, которую только что вызволил из Дворов? Разве он не относится к тем червякам, которые нанимают других, вроде тебя, чтобы творить зло в других местах? – поинтересовался он.

Король Кокейна поморщился:

– Ты сильно рискуешь.

– Ни капельки, потому что всё уже потеряно. Благодаря тебе я целый день оплакивал Карлу, так что оставь при себе свое сочувствие, на которое ты все равно не имеешь права, слепой лучник, иначе я вырежу все, что осталось от твоей свиты, а ты будешь ковылять во тьме и слушать их крики.

Гриманд сжал кулаки, но промолчал.

– Я уже оплакивал людей, которые были мне так же дороги, как Карла, – продолжал иоаннит. – Но никто не видел моих слез, пролитых по убитой матери. Я возьму особняк Ле Телье. Если Карла умрет, мне придется жить с этой болью. Я уже жил с ней. А если умру я, то мне достанутся муки ада.

Наступившая тишина, казалось, поглотила весь двор. Да и весь город.

Тангейзер обуздал свою ярость.

– Ты знаешь Ле Телье лично? – спросил он уже спокойнее.

Снова наступила тишина, но на этот раз и двор, и город не затаили дыхания.

– Мы знакомы еще с тех пор, как он был комиссаром, а я мальчишкой, – рассказал гигант. – Однажды он арестовал меня за кражу свинца, но отпустил, не предъявив обвинений. Я так и не понял почему.

– Поль, – догадался Матиас.

– Поль?

– Он тебя любил, и не спрашивай почему. Выражать свою любовь он не умел, но не мне винить его в этом. Вернемся к Марселю.

– У него был особый талант, и он прыгнул выше головы. Ле Телье использовал информацию, словно нож. Но не как Папа Поль. Поль делал это ради удовольствия, будто строил карточный домик. И ему было плевать, видит ли кто-нибудь этот домик, – чем меньше людей, тем лучше. Один Поль знал, какой он высоты.

Госпитальер внезапно подумал, что, возможно, ему не следовало убивать Поля.

– Но Марсель хотел, чтобы все видели, как растет его домик. Он никогда не был бойцом и грязную работу поручал другим. Однако его боялись, – продолжал Гриманд.

– Бойцы редко поднимаются высоко – этот путь вызывает у них отвращение, – заметил иоаннит. – В большинстве случаев слишком высока цена, которая требуется от их души. Возвышаются льстецы. А льстецы боятся. И им нравится внушать страх другим. Но как бы высоко ни взлетел Ле Телье, есть много людей выше его, и их неудовольствие он чувствует. В этом его слабость. Сегодня Марсель совершил мерзкие преступления. Запятнал свое звание. Пошел против воли короля. Использовал происходящее на благо «пилигримам». Эти преступления он хорошо спрятал. И будет прятать впредь. Он не станет умолять губернатора отозвать войска, не говоря уже о швейцарской гвардии короля. Он не рассчитывает на свои желтые мешки с дерьмом.

Гриманда, похоже, не убедили эти слова, однако он промолчал.

– Я понимаю Марселя Ле Телье, – продолжил Матиас. – Я встречался с такими людьми в разных концах света. Он думает, что у него есть страсти, убеждения и даже идеалы, но на самом деле лишь служит хозяину, надеясь, что когда-нибудь их роли поменяются. Этот хозяин – власть, и надежды Марселя тщетны, потому что у власти не бывает хозяев, у нее есть только рабы. Меня этот человек не понимает. Он не встречал таких, как я. Единственная власть, которую я признаю, – это мое собственное существо, причем этим прахом я могу пожертвовать не колеблясь. Нельзя сказать, что я такой один. Мне приходилось пить кровавое вино битвы с тысячами подобных людей. Например, с Алтаном Савасом. Каждый строит свой карточный домик – высокий, низкий, знаменитый или незаметный, – но я разрушу их все, прежде чем меня поставят на колени. Разрушу и свой домик, и Карлы, и чей угодно. Таков человек, встречу с которым обещала тебе моя супруга. Благородством души мне, конечно, с ней не сравниться, но в кое в чем мы похожи. Он так же безумна, как и я. Я сразу же это понял, когда впервые услышал необузданную музыку ее души.

Гриманд молчал. Его обожженное, изуродованное лицо дергалось, хотя сам он этого не замечал. Казалось, его разрывают противоречивые мысли и чувства. Тангейзер напомнил себе, кто этот человек. Но, тем не менее, он испытывал к нему симпатию. Если избранный им путь темен, то путь Инфанта еще темнее. Они сознавали свою общность, сознавали, что это их осмысленный выбор.

Король Кокейна тем временем, похоже, пришел к какому-то выводу.

– Тебе бы понравилась моя мать, Алис, – улыбнулся он, словно вспомнив что-то хорошее.

– Я польщен, – сказал Тангейзер.

– Алис любила Карлу, и хотя любое ничтожество могло рассчитывать на ее доброту и любовь, близко к себе она не подпускала никого, кроме младенцев. Мать знала, вернее, поняла, что нельзя щедро раздавать это сокровище, иначе оно истощится. Появление Карлы было знаком, которого она ждала. Знаком того, что она может уйти с миром, потому что в мире есть хотя бы один человек, который подхватит ее факел. Теперь мне кажется, что она нашла даже двоих или троих таких людей. Алис была права, как всегда: торопиться нет нужды. А Карла тоже ее любила.

Госпитальер не стал ломать голову над этими загадками. Камень бессмертия уже начал действовать. Рыцарь еще не решил, как поступить, если рейд на особняк Ле Телье удастся. У Лувра имелись свои преимущества, но при мысли о том, что придется несколько дней прожить во дворце, его спина покрывалась мурашками. Там он не будет чувствовать себя спокойно. И действительно не будет в безопасности. Придется много лгать. Массовое убийство закончится, и то, что он натворил, скроется в море крови, но его присутствие может вызвать вопросы, и эти вопросы обязательно прозвучат. Оставался Тампль и опять ложь, но уже другая, которая еще сильнее застрянет в горле…

Решение будет зависеть от того, что нужно Карле.

Лично он предпочел бы убраться из Парижа.

– Городские ворота заперты, – сказал Тангейзер. – Ты знаешь путь наружу? Туннель контрабандистов или что-то в этом роде?

– Контрабандисты не роют туннели, а дают взятки, – возразил великан. – Но в полночь ворота Сен-Дени открываются, чтобы впустить скот на скотобойни и зерно на мельницы. Охраняет ворота не Шатле, а губернаторская гвардия и сборщики налогов. Если ты платишь, сборщики берут.

– Я собирал налоги весь день.

– Да, на убийцах в церкви я не нашел ни су.

– Марсель мог расставить своих сержантов, но дать им приказ не арестовывать меня, а предупредить о моем приближении. Заметить нас будет нетрудно, но к тому времени я уже воткну меч в кишки Ле Телье. Мне только непонятно, как поведет себя милиция.

– Разве они не его псы?

– Они прибегают на его свист, но Гарнье сам себе на уме. Возможно, он захочет укусить меня.

– Почему?

– Сегодня утром я убил девятнадцать ополченцев. А днем, когда он меня в этом заподозрил, я сделался его советником и товарищем по оружию.

Гриманд рассмеялся, но боль от ожогов заставила его выругаться.

Матиас достал оселок и опустил его в чашу с вином.

– Марсель знает, что я убил этих людей. Если он хочет насладиться кровавой местью в одиночестве, как делал до сих пор, то будет держать этот кинжал в рукаве. А при необходимости достанет его из рукава и расскажет обо всем Бернару Гарнье. Капитан способен повести за собой людей, чего не дано Ле Телье. Бернар – мясник, у него своя гордость, и его уважают больше, чем всех сержантов Шатле. Марсель питается помоями власти. Гарнье же – истинно верующий.

Иоаннит принялся точить оружие.

При свете костров население Кокейна занялось ранеными и убитыми. Слышались стенания и плач. Маленькие и жалкие жизни оплакивались так же, как жизни мемфисских царей, а возможно, и сильнее, поскольку ни один монарх не удостаивается истинной любви. Такие мгновения окрашивали зарю человечества – они же окрасят и его закат.

Тангейзер сожалел о том, что сорвался на Гриманде. Сожалел, что подверг опасности Грегуара. Сожалел, что оставил Паскаль и остальных на острове, поскольку за ними придется возвращаться. Он сожалел обо всех своих поступках, которые навлекли беду на Карлу.

И тем не менее при всем этом он жив, чувствует себя живым и не променяет стул, на котором сидит, ни на какую награду, которую могут ему предложить рай и ад.

– Когда мы выступим против этого дерьма? – спросил Гриманд.

– Когда я решу, что «пилигримы» уже насладились успехом и оставили Марселя одного, со своими людьми. Конечно, он использовал свою частную армию, но позволить им разбить лагерь у его порога – это уже политика.

– Я устал от всех этих рассуждений. Карты уже в игре, и все остальное – суета.

– Карты?

– Их вытащила Карла. Она вытащила тебя. Anima Mundi видела, что ты идешь.

Таро. Матиас знал, что его любимая всегда с подозрением относилась к картам, но именно по этой причине совсем не удивился, что у нее мог быть дар, позволяющий раскрывать их тайны. Он не стал спрашивать, какая карта олицетворяла его.

– Я хочу убивать, – сказал Инфант. – А потом умереть жестокой смертью.

Госпитальер не видел причин его отговаривать.

– Должно быть, это странно, – пробормотал вдруг Гриманд, – но я чувствую радость.

Издалека послышались приглушенные крики. В городе оставалось еще много гугенотов, которых нужно было выкурить из убежищ. Работы еще на несколько дней. Или недель.

– Ты можешь спрятаться, – предложил король воров. – Тут есть места, о которых сержанты даже не слышали.

– Я не привык прятаться.

– Мне нужен еще один твой камень бессмертия. Одного мало.

Его ухмылка, несмотря на демонический вид, который придавали лицу белые глазницы, была хитрой.

– Ты желаешь жестокой смерти. Спокойной ты не заслужил, – возразил Матиас.

– Когда Карла отправила меня за тобой, она боялась, что ты сразу же убьешь меня, и теперь я понимаю ее опасения гораздо лучше, чем тогда. Она сообщила мне волшебное слово, которое меня защитит, что-то вроде заклинания.

Тангейзер вложил меч в ножны и осушил чашу с вином.

– Говори, пока я тебя не заставил, – велел он.

Гриманд рассмеялся, но затем поморщился – натянулись зашитые раны на голове.

– Как там оно? – начал вспоминать гигант. – Крошечная птичка. Андре! Еще вина! Воробышек… Нет… Терновый венец?

Рыцарь увидел, как за огромной фигурой короля Кокейна во двор с восточной стороны осторожно пробирается невысокая, хрупкая девочка. Влажные волнистые локоны доходили ей почти до локтей. На боку у нее висела тяжелая сумка, а в руках был маленький сверток. Иоаннит отобрал у Андре кувшин вина, прежде чем он попал к Гриманду.

– Ага. Я вспомнил! – обрадовался великан. – «Новый соловей ждет твоих шипов».

– Ампаро. – Тангейзер, не задумываясь, произнес хорошо знакомое имя.

– Ого, и правда магия! Теперь ты меня не убьешь, да?

Матиаса пробирала дрожь. В горле стоял ком. Ампаро мертва. Она умерла одна, погруженная в пучину страха. Тогда вместо того, чтобы сражаться, он сложил оружие, надеясь защитить ее. И ошибся.

– Новый соловей? – переспросил он.

– Еще камень бессмертия, я сказал. Такая сильная магия стоит по крайней мере одного.

– Гриманд? – окликнула слепого гиганта растрепанная девочка.

Тангейзер посмотрел на нее. Она снова позвала Инфанта, на этот раз громче:

– Гриманд!

Она, казалось, была переполнена радостью и боялась поверить, что это действительно он.

– Ля Росса! – отозвался король воров.

Он обрадовался ничуть не меньше. Улыбка его была ужасной, хотя он этого и не осознавал. Лицо с пустыми белыми глазницами напоминало гигантскую маску безумного клоуна. Рыцарь встал, пытаясь остановить его, но Гриманд вскочил, обернулся и протянул девочке свои громадные руки.

Улыбка Ля Россы лучилась радостью. Она посмотрела на великана и заплакала.

Но не от страха. Бледное, худенькое лицо сморщилось от жалости.

– Где твои глаза? – всхлипывала Ля Росса. – Где твои глаза?!

Из маленького свертка в ее руках тоже послышался плач.

Глава 25

Мышки

Паскаль спала, и ей снился Тангейзер. Она думала о нем, когда лежала на подушке, надеясь, что он ей приснится, и он приснился. Одни картины – даже во сне девочка пыталась продлить их – были эротическими. Другие – кровавыми, когда они с мальтийским рыцарем сражались вместе, и это ей тоже очень нравилось. А иногда она видела своего кумира раненым и одиноким, осаждаемым чудовищами, превосходившими его если не по силе, то по численности.

Проснувшись, Паскаль смогла вспомнить только последний сон. Потом она вспомнила, что его жена мертва. «Я почти взрослая и могу выйти замуж», – тут же подумала девушка.

Не открывая глаз, она представила сражение, разыгравшееся на лестнице ее дома.

Когда отец экспериментировал с рисунками и резьбой для нового шрифта – большинство существующих он считал плохо читаемыми, – то полностью отдавался этому занятию. Забывал обо всем. Точно так же вел себя Тангейзер, когда убивал, только действовал он гораздо быстрее и решительнее. Для него не существовало ничего, кроме убийства. Мысли, конечно, оставались, только все они были сосредоточены на цели. Ни страхов, ни сомнений, ни жалости. Лишь действия и решения, меняющиеся в зависимости от обстановки, – так ласточка управляет своими крыльями. Это было красиво. Разве Матиас мог это не любить? Разве ласточка может не любить полет?

Рыцарь сказал, что у тех девятнадцати убитых не было шанса, и, кажется, Паскаль поняла почему. Дело было не только в том, что он знал об искусстве боя больше, чем тысяча таких людей. Просто его противники взяли с собой много лишнего, в том числе друг друга и свои страхи. Им казалось, что они вместе и этого достаточно. Они думали о том, что должно произойти, а не о том, что им делать. Никто из них по-настоящему не умел принимать решения. И поэтому им ничего не оставалось, кроме как умереть.

Открыв глаза, Паскаль увидела Мышек, которые сидели на другой кровати лицом друг к другу и играли на пальцах в какую-то известную только им игру. Младшая Малан перевернулась на бок и принялась наблюдать за ними, ожидая, пока окончательно пройдет сон. Ей и раньше приходилось видеть этих близняшек на улицах, но не обращала на них особого внимания – не больше, чем на тысячи других жалких и несчастных людей. Но теперь она вспомнила, что говорил Тангейзер об их мужестве и о том, что человеческая злоба уничтожила их достоинство, и девочке стало стыдно. Она удивилась, как человек, видевший столько крови, смог понять таких маленьких и несчастных.

– Как вас зовут? – спросила она.

Близнецы прервали игру, будто их застали за чем-то запретным. На вопрос они не ответили.

– Вы умеете разговаривать? – вновь попыталась вступить с ними в беседу Паскаль.

Девочки обменялись взглядами и без слов пришли к общему решению.

– Что ты хочешь, чтобы мы сказали? – спросила одна из них.

– Мы скажем все, что ты хочешь, – добавила другая.

– Скажите, как вас зовут.

– Настоящие имена или для работы?

Паскаль вспомнила. Их учили угождать. Мысль о том, что ей будут пытаться угодить, совсем ее не привлекала – по крайней мере, если это будут делать из чувства долга. Но изменить близнецов она тоже не надеялась – ведь в них убили достоинство.

– Конечно, настоящие. Меня зовут Паскаль, а мою сестру Флер, – сказала девушка как можно мягче.

– Мы знаем, – сказала одна из сестер. – Я Мари.

– А я Агнес, – прибавила другая. – Тибо говорил, что это не очень красивые имена.

– Он ошибался. А теперь вы спросите меня. Все, что угодно.

– Тот смешной мужчина вернется? – поинтересовалась Мари.

– Тот смешной мужчина? – Малан не сразу поняла, о ком речь, но потом вспомнила о шутках с яйцами. – Тангейзер? Матиас? Конечно, вернется.

Паскаль не была в этом уверена, но старалась подавить свои сомнения. Разве может он не вернуться?

Она потянулась, перевернулась на другой бок и увидела, что ее сестры рядом нет.

– А где Флер? – девочке вдруг стало страшно.

– Работает в другой комнате, с Юсти, – ответила Агнес.

Паскаль вскочила и распахнула дверь. Тюфяк, предназначенный для юного поляка, был пуст. Девушка шагнула к двери напротив, взялась за ручку и замерла, тяжело дыша. Флер была на год старше ее, но всегда подчинялась сестре. В обычных обстоятельствах Паскаль бы не колебалась, но теперь? Она чувствовала себя преданной. Работает? Флер? Раньше сестры флиртовали с мальчиками – вернее, младшая флиртовала за обеих, – но ни о чем большем они даже не задумывались. Паскаль крепче сжала ручку двери и снова замерла в нерешительности.

Она главная. Тангейзер оставил ее за главную. Он отозвал для разговора именно ее, а не Флер. Вместе с Юсти, правда, но младшая Малан понимала, что госпитальер рассчитывал на нее, а не на парня. Поляк слишком изнежен, чтобы командовать. Но не настолько изнежен, чтобы миловаться в комнате с ее сестрой, вместо того чтобы стоять на страже в коридоре. Сделав над собой усилие, девушка постучала. И тут же ей показалось, что раздался другой стук, внизу.

– Флер, это я. Вхожу, – она открыла дверь и вошла. Ее старшая сестра и Юсти спали на кровати, обнявшись. Полностью одетые. Паскаль прикусила язык. Юная пара выглядела такой спокойной! И такой красивой… Младшая Малан подошла к окну и выглянула вниз.

У входной двери стояли три сержанта. Фроже среди них не было.

Фроже их предал. Их убьют, как и всех остальных.

Паскаль закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вместе с воздухом ее грудь наполнил страх. Но мозг работал, ясно и быстро. Медлить нельзя. Нужно действовать. Страх подобен голоду. Повернуть колесо. Сила бойца. Она должна действовать так, как действовал бы Тангейзер. Вот и все. Она сможет. Должна. Потому что Матиас верил в нее. Вот почему он все это ей объяснял. Рыцарь знал, что она боец. А кто лучше его узнает бойца?

– Я боец, – прошептала Паскаль.

Она подбежала к кровати, растолкала Флер и прикрыла ей рот ладонью. Одновременно с ее сестрой проснулся и Юсти. Он чувствовал себя неловко и хотел что-то сказать в свое оправдание, но Паскаль шикнула на него. В ее тихом голосе клокотала ярость.

– У двери три сержанта, – зашептала она. – Мы уходим через окна во двор.

Затем Паскаль бегом вернулась в комнату, где они с двойняшками спали. Окна там были закрыты, чтобы заглушить крики пьяных с противоположного берега реки. Она увидела седельные сумки и пистолеты. У стены стояло ружье. Паскаль взяла его, опустила рычажок на колесико замка и положила готовое к выстрелу оружие на кровать. Потом она надела ремень с кинжалом.

– Вставайте, – сказала она близнецам. Девочки подчинились. – Я спущу вас из окна в сад. Это такая игра. Сначала Мари, потом Агнес. Идите к окну.

Паскаль открыла окно. Заходящее солнце окрасило реку в багровый цвет. На другом берегу по-прежнему сбрасывали в воду трупы. Но на этой стороне причал Сен-Ландри был пуст. Младшая Малан выглянула из окна. Оно находилось выше, чем она рассчитывала. Нет, думать об этом нельзя! Девушка повернулась к стоявшим рядышком сестрам и взяла одну из них – кажется, это была Мари – под мышки.

– Закрой глаза и не открывай, пока я не скажу, – велела она. – А ты, Агнес, смотри, как это делается.

– Это я Агнес, – поправила ее девочка, которую Паскаль держала. Она послушно закрыла глаза.

– Значит, Агнес будет первой. – Младшая Малан посадила девочку на узкий подоконник. Та оказалась еще легче, чем думала Паскаль. – Подожми ноги, повернись и свесь их вниз. Молодец. Теперь переворачивайся на живот. Не бойся – я тебя держу.

Агнес молча, не открывая глаз, делала все, о чем ее просили. Паскаль была довольна, хотя при мысли о том, почему девочка так покорна, у нее внутри все переворачивалось.

– Хорошо, – сказала она. – Теперь ты повиснешь у меня на руках. Не бойся.

Паскаль приподнялась на цыпочки и по очереди перехватила руки Агнес, удерживая ее запястья и одновременно опуская.

– Теперь открой глаза и посмотри вниз. Землю видишь?

– Вижу, – ответила Агнес. – Далеко.

– Не очень. Если бы тот смешной мужчина был здесь и ты стояла бы у него на плечах, высота была бы такой же. Готова? Я считаю до трех и отпускаю. Один, два, три!

Паскаль отпустила руки. Агнес приземлилась мягко, словно кошка, коснулась руками земли и встала.

Младшая Малан повернулась, подхватила вторую близняшку и посадила ее на подоконник:

– Закрой глаза, Мари. У Агнес все получилось.

В комнату вбежала Флер. Она была очень напугана, хотя изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Так же вел себя отец, когда его уводила милиция.

– Паскаль, мы считаем, что должны с ними поговорить. Это же сержанты, а не милиция… – начала было старшая Малан.

– Возьми один пистолет, а второй дай Юсти, – приказала ей Паскаль. – Опустите рычажки.

– Но, может, они хотят только…

– Если пойдут наверх, стреляйте.

Мари без напоминаний проделала все то же, что и ее сестра. Младшая Малан спустила ее за окно и перехватила за запястья.

– Паскаль? – окликнул ее Юсти.

– Теперь открой глаза и посмотри вниз, – сказала девушка Мари. – Готова?

– Да.

Девочка приземлилась так же легко, как и Агнес. Паскаль схватила седельные сумки. Там были порох и пули, но времени перезарядить оружие им бы все равно не хватило. Еще там опиум и золото. Но лучше уж Мышки отдадут их ворам, чем они достанутся сержантам. Преступники скорее сжалятся над девочками.

Перед Паскаль стоял Юсти. Он хороший человек. Добрый. Храбрый. Красивый. Девушка его понимала.

Возможно, он даже был прав.

Но она боец, и она здесь главная.

– Подумай, Паскаль, – уговаривал ее поляк. – Тангейзер бы с ними поговорил.

– Тангейзера бы они испугались. Возьми пистолет.

– Послушай, от них можно откупиться.

Паскаль выбросила седельные сумки во двор и высунулась в окно.

– Мари, Агнес, возьмите сумки и спрячьтесь у реки. Если увидите мужчину в этом окне или у черного хода – бегите. Домой. Дом у вас есть? Дом Тибо?

Мышки кивнули, подхватили сумки и поковыляли через сад.

Паскаль перевела дух. На том берегу реки стояли телеги с трупами. Нет, она права.

– Если мы побежим, нас станут преследовать, – продолжал уговаривать ее юноша.

– Если мы их не пристрелим.

– Мы не можем убить всех троих.

– Почему Ирен их не пускает? Они задумали что-то недоброе.

– Тогда вы с Флер бегите, а я с ними поговорю. По крайней мере, я их задержу. Бегите.

Паскаль хотела схватить ружье, но Юсти оттолкнул ее и взял за руку Флер.

– Я люблю тебя, – сказал он тихо.

Они обнялись, и Флер всхлипнула. Поляк подтолкнул ее к сестре и шагнул к двери.

Доносившиеся снизу протесты Ирен заглушили тяжелые шаги.

– Флер, возьми это, как нас учил папа, – велела Паскаль сестре.

Она побежала к пистолетам, но старшая Малан бросилась за Юсти.

Подумав секунду, Паскаль взяла готовое к стрельбе ружье. В темном коридоре двигались неясные фигуры, слышался какой-то шум.

Хриплые ругательства. Крик Юсти. Сержант, замахнувшийся окованной железом дубинкой.

Потом крик Флер.

Паскаль не видела, что происходит.

Когда она подняла ружье, в дверном проеме, пятясь, показался сержант, который ухватился за косяк, чтобы не потерять равновесие. Юсти держал его за горло обеими руками.

Ужас вцепился в Паскаль своими когтями.

Она оцепенела. Страх поднялся оттуда-то снизу живота и дошел до самых глаз, разрывая внутренности. Девушка покачнулась и опустила ружье. Волчица победила ее. Нет. Паскаль увидела зверя. Волчица ждала ее.

Она была прекрасна.

Она оскалилась, и сквозь ее острые зубы блестела слюна.

У нее были голубые глаза.

Прыгай, и я позволю тебе оседлать меня.

Паскаль вытащила кинжал и бросилась вперед.

Незваный гость ударил Юсти дубинкой по плечу, и тот отпрянул. Младшая Малан видела только тело сержанта, слегка повернутое к ней левым боком. Она сунула кинжал ему между ног ниже паха и изо всех сил полоснула по внутренней поверхности правого бедра, словно резала головку твердого сыра. Острие клинка царапнуло по кости. Кровь хлынула на руку Паскаль, и она стремительно шагнула назад. Дубинка не дотянулась до ее головы на целый фут или даже больше.

Как только клинок вошел в тело, девочка поняла, почему Тангейзер советовал нажимать так, словно режешь сыр. На самом деле человеческая плоть сопротивлялась не сильнее сваренного вкрутую яйца, но рыцарь хотел, чтобы ее движение было уверенным и сильным.

Сержант посмотрел на струю крови, заливавшую ему колени. Паскаль сама удивлялась, как быстро уходит из него жизнь, словно долго ждавшая, чтобы вырваться на свободу. Затем раненый перевел взгляд на Паскаль, сделал один шаг и покачнулся. Он попытался поднять дубинку, но донес ее только до груди, после чего оружие выскользнуло из его ослабевших пальцев. Казалось, сержант был удивлен, как мало теперь значит его воля. Он прислонился к дверному косяку, словно пьяный.

Паскаль метнулась вперед, воткнула кинжал ему в живот и обеими руками потянула лезвие вбок, но, почувствовав сопротивление, отступила назад. Сержант опустился на колени. Спрятать нож. Спрятать нож.

Тело ее жертвы перегородило коридор. Мужчина пытался посмотреть на своего товарища, но его голова помимо воли склонилась на грудь, и он опустился на пятки. Второй сержант попятился.

Паскаль схватила ружье, нащупала пальцем спусковой крючок и бросилась к двери.

Второй незваный гость увидел ее. Он оказался достаточно проворным и успел повернуться и шагнуть к лестнице, прежде чем девушка подняла ружье и выстрелила ему в спину. Отдача ошеломила ее, а вспышка почти ослепила. Паскаль прижимала приклад локтем к бедру, и ружье дернулось назад и вырвалось из ее рук. Пальцы правой руки онемели. Гром выстрела оглушил ее, а лестница наполнилась дымом. Ружье упало на пол, и Паскаль, отступив в спальню, выхватила из кобуры пистолет. В ушах у нее звенело, от порохового дыма к горлу подступала тошнота, колени подгибались. Заморгав, девушка попыталась сосредоточиться на курке пистолета. Пальцы правой руки распухли и казались огромными, но, кажется, были целы. Она опустила рычажок на колесико.

После этого Паскаль снова представила волчицу. Она все еще сидела на звере верхом.

Нужно убить третьего сержанта.

Девушка бросилась к двери.

Пистолет она держала в левой руке, а правой поддерживала дуло. Дым еще не рассеялся. Прислонившись правым плечом к стене, младшая Малан принялась спускаться по лестнице, выставив оружие перед собой – каждый ее шаг был уверенным и быстрым. Внизу дым оказался реже – его клубы утягивало в дом. Паскаль увидела неподвижное тело и услышала приглушенный плач. Нет, не плач, а крики, только доносившиеся словно издалека:

– Он убежал! Он убежал!

Это была Ирен. Хозяйка отступила в дальний угол гостиной. Звон в голове Паскаль стих. Она посмотрела на открытую дверь, переступила через неподвижное тело и вышла на улицу. Какая-то фигура удалялась от дома. Но с такого расстояния в нее невозможно было попасть. Девушка бросилась вдогонку.

Сержант не слышал ее приближения. Паскаль ткнула дулом пистолета ему в спину, но выстрелить не успела – он оглянулся и, споткнувшись, упал. Девушка перескочила через него и повернулась. Ее противник стоял на четвереньках. Паскаль выхватила нож, наклонилась и перерезала ему гордо – все тем же движением, словно перед ней была головка сыра. Шея оказалась тверже бедра – в ней было больше сухожилий. И вновь острие ножа царапнуло по кости.

Мгновенный результат удивил ученицу Тангейзера.

Затем девушка вытерла нож о спину сержанта и убрала в ножны. Они находились почти у самого края рынка. Тело легко заметить. Конюшня! Паскаль положила пистолет на землю, схватила убитого за запястья и потащила его к переулку. Он был слишком тяжелым. Тогда Паскаль присела и попыталась катить тело. Четыре оборота, и сержант оказался в куче навоза у края дороги.

Девочка вдохнула полной грудью.

Волчица исчезла – так же быстро, как появилась.

Паскаль присела на корточки, и ее вырвало. Стало немного легче. Она тряхнула головой, пытаясь привести в порядок мысли. Слух вернулся к ней. Скоро стемнеет. Им нужно бежать.

Она подняла пистолет и бросилась в дом. Войдя внутрь, Паскаль увидела второе мертвое тело. Смотреть на него не хотелось, и пришлось сделать над собой усилие. Пуля из ружья вошла в верхнюю часть спины сержанта и вышла через нижнюю челюсть, которая теперь свисала, словно сломанная деревянная деталь. Эти люди пришли не поговорить. Они пришли убивать. Паскаль хотелось плюнуть на покойника, но во рту у нее пересохло.

Она посмотрела на Ирен. Направила на женщину дуло пистолета.

Может, и ее нужно убить?

Хозяйка словно угадала ее мысли.

– Я не смогу рассказать больше, чем расскажет он, – осторожно произнесла Ирен, указывая на дверь.

– Он мертв, – возразила Паскаль.

Женщина сделала глубокий вдох:

– Я пыталась их остановить.

– Принеси нам еды, – приказала младшая Малан. – В мешке. И поторопись.

Паскаль поднялась по лестнице. Нужно бежать. Но куда? У Мышек есть дом. Комната. Улица. Переулок. Мерзавцы. Сутенеры. Шлюхи. Пусть попробуют. Найдет ли их там Тангейзер? Да. Она ему сообщит. Дым еще не совсем рассеялся. Паскаль услышала плач Юсти. Серьезная ли у него рана? Сумеет ли он вылезти в окно? Конечно, можно воспользоваться дверью, но скоро сюда придут. Сержанты, милиция.

И тут девушка увидела, почему плакал их друг.

Он стоял на коленях у тела Флер и смотрел ей в лицо.

Паскаль подошла. Ее старшая сестра лежала абсолютно неподвижно. Младшая Малан знала, что означает эта неподвижность. Она не испытывала ни боли, ни скорби, хотя и понимала, что должна. Наверное, крики отца, которого сжигали заживо, навсегда уничтожили в ней эти чувства. Они все ходят по могильным плитам. По крайней мере, Флер умерла быстро. Если бы их схватили, ее изнасиловали бы, а может, и того хуже. Лучше ничего не чувствовать. От чувств один вред. Они делают тебя слабым.

Юсти посмотрел на Паскаль. Он словно оцепенел.

– Флер мертва, – сказала девушка.

– Ты уверена?

Младшая Малан посмотрела на лицо сестры, наполовину скрытое окровавленными прядями волос, и тихо повторила:

– Она мертва.

Паскаль вспомнила суматоху, взмах окованной железом дубинки сержанта.

– Ей нужно было взять пистолет, – сказала она еще тише.

– Что? – не расслышал Юсти.

– Давай переложим ее на кровать. Я возьму ее за ноги.

Флер оказалась легче, чем ожидала Паскаль. Сестра была старше ее – наверное, поэтому девушка думала, что она должна быть тяжелее… Младшей Малан повезло. Флер была очень хорошей сестрой. Лучшей на свете.

Они положили убитую на кровать. Юсти сел рядом и взял ее за руку. Паскаль осмотрела ее рану. В левой части головы, за глазом, была вмятина. Из разорванной кожи сочилась кровь. Когда ничего не чувствуешь, действовать легче.

– Возьми простыню с другой кровати. Накрой ее, – сказала Паскаль своему другу.

Сама она пошла за ружьем. Пол был залит кровью первого из убитых ею сержантов. Она принесла ружье в комнату, вытерла его о подушку и поставила к стене у окна. Потом девушка стянула простыню со второй кровати и бросила ее Юсти на колени. Откинув курок пистолета, Паскаль вернула его в кобуру, взяла второй пистолет и выглянула из окна.

– Вы еще здесь? – удивилась она, увидев двойняшек.

Агнес и Мари выступили из полумрака, размахивая руками. Паскаль помахала им в ответ. Потом она бросила пистолеты в сад, взяла ружье за дуло – удивившись, какое оно горячее, – и тоже спустила вниз.

– Агнес, Мари, вы найдете отсюда дорогу домой? К Тибо? – спросила она сестер во второй раз.

Те кивнули.

– Подождите меня.

Паскаль повернулась. Юсти сидел не шевелясь. Девушка вышла в коридор.

– Ирен? – крикнула она вниз. – Где наша еда?

Хозяйка принесла мешок из-под муки, заполненный примерно на четверть. А ведь Тангейзер хорошо ей заплатил. Но спорить времени не было, поэтому Паскаль протянула руку, и Ирен стала подниматься по лестнице. Увидев стекающую кровь, она остановилась и с ненавистью посмотрела на девочку. Та зашлепала вниз, и капли крови попали на лицо хозяйки, заставив ее поморщиться. Ирен протянула мешок, но Паскаль медлила. На ненависть женщины она отвечала холодным презрением.

– Он вернется, – пообещала Паскаль. – Если ты кому-нибудь расскажешь о нас, он убьет их всех, а потом и тебя. Я бы сама убила тебя прямо сейчас, но не знаю, стал бы он это делать или нет.

К ненависти Ирен прибавился страх. Паскаль взяла мешок.

– Сиди внизу, пока он не вернется, – велела она хозяйке. – Скажешь ему, что мы его ждем.

– Где?

– Он узнает.

С этими словами Малан вернулась в спальню и опустила мешок за окно.

Юноша укрыл Флер простыней до подбородка. Он по-прежнему держал ее за руку.

– Пойдем, Юсти, – сказала Паскаль. – Сержанты приходили, чтобы нас убить.

– Знаю. Я был не прав.

– Я не это хотела сказать. Они получили только одного из нас, а не всех пятерых.

– Я останусь здесь, с Флер.

– Могут прийти другие. Мы не знаем.

– Надеюсь, придут.

– Я тоже любила Флер. Она была лучше меня. А папа был лучше Тангейзера. Флер и папа мертвы. Ты тоже лучше нас. Но ты мне нужен, и ты не должен умереть.

– Я должен был умереть вчера ночью, в Лувре.

– Но ты выжил. А Флер должна была умереть утром. Но не умерла. И среди всего этого… – На глаза Паскаль навернулись слезы, но она взяла себя в руки и продолжила: – И среди всего этого ты влюбился, и она тоже. Пойдем со мной, Юсти. Тангейзер нас найдет. Он нас не бросит. А до тех пор ты мне нужен. И Мышкам тоже. Твоим Мышкам.

Девушка сняла с мертвого сержанта шапку и окунула в лужу его крови. Она захотела плюнуть в лицо мертвеца, но сдержалась. Нужно поддерживать огонь ненависти, но расходовать его экономно. Отец научил ее писать черным. Тангейзер красным. Паскаль вернулась в спальню.

На стене она написала кровью одно слово: «МЫШКИ».

Потом Малан подошла к окну. Ополченцы на противоположном берегу смотрели в ее сторону. Должно быть, они слышали ружейный выстрел. Девушка перекинула через подоконник одну ногу, затем другую. Перевернулась на живот, оперлась на локти. Теперь можно спрыгнуть. И если поляк сейчас отпустит руку Флер, то, наверно, сможет расстаться с ней.

– Я повредила руку, Юсти. Помоги мне спуститься, – попросила Паскаль.

Некоторое время она ждала.

Юноша наклонился и поцеловал Флер. Потом он закрыл ей лицо и отошел.

Он взял Паскаль за руки, спустил пониже и разжал пальцы. Она благополучно приземлилась, взяла ружье и пистолеты. Молодой человек спрыгнул следом. Затем он подобрал мешок и седельные сумки.

Они присоединились к Агнес и Мари и, низко пригнувшись, пошли на восток вдоль реки.

Паскаль остановилась за второй баржей, где их не могла видеть милиция, собравшаяся на Гревской площади. Баржа была забита мешками с древесным углем, заготовленным в лесах выше по течению. Паскаль протянула ружье Юсти и стала рыться в сумках в поисках пороха и пули.

– Перезарядить сможешь? – спросила она своего спутника.

Тот кивнул. Он пребывал в глубокой меланхолии и, казалось, обрадовался порученному ему делу.

– Пистолет тоже? – спросил он.

– Я из него не стреляла. Ты ранен?

Юсти повел плечом и покачал головой.

Паскаль села на борт баржи, закрыла лицо ладонями и стала размышлять.

Тангейзер вернется к Ирен. Найдет Флер. Прочтет оставленное на стене сообщение. Он догадается, что там произошло и как все случилось. Он пойдет за ними. Попытается понять мысли Паскаль. А когда увидит, что произошло в доме, то поймет, что Малан пытается действовать, как действовал бы он. Ружье для них – обуза. Нужно его оставить. А пистолеты, золото и опиум взять с собой. Они отправятся в дом Тибо. Матиас прочтет сообщение. Никто другой его не поймет. Он их разыщет – где бы они ни были.

Паскаль притянула к себе Агнес и Мари:

– Вы пустите нас к себе в комнату? У Тибо?

– Да.

Сестры переглянулись, как будто эта идея показалась им странной.

Малан взяла ружье и сунула его между планширами и мешками. Другая баржа была чистой, но прятать вещи лучше в грязи. Если рыцарь не найдет ружье, Паскаль запомнит, где оно.

– Мы спрячемся в Полях, пока не взойдет луна, – решила девушка.

– Что такое Поля? – не понял Юсти.

– Земли собора. Поля, сады. Это недалеко. Там живет «Карл Великий». – Паскаль повернулась к Мышкам. – Вы знаете кружную дорогу домой? По закоулкам?

– Да.

Близнецы снова обменялись удивленными взглядами, а потом посмотрели на свою смелую спутницу.

– У нас ключ Тибо, – сказала Агнес.

– Хорошо.

Паскаль решила, что стало уже достаточно темно и можно двигаться дальше. На одно плечо она повесила пистолеты, на другое – мешок с продуктами.

– Что, если он нас не найдет? – спросил Юсти.

– Значит, нам придется самим о себе позаботиться – что мы уже и делаем, – отозвалась Малан.

Глава 26

Сестры

Эстель любила крыши. Они гораздо чище улиц, и там нет людей. Иногда попадались другие дети, злобные, особенно мальчишки, но обычно Ля Росса замечала их первой, а если нет, то оказывалась проворнее. Однажды мальчишки держали ее над краем крыши за ноги – они просто хотели, чтобы она закричала. Но девочка не кричала, и ее отпустили. Позже Эстель узнала одного из своих мучителей и показала на него Гриманду. Когда она увидела мальчишку в следующий раз, у него не было ушей.

Когда девочка думала об упавшем с крыши Гриманде, к ее глазам подступали слезы, но ей нужно было заботиться о новой сестренке, Ампаро, а если она заплачет так сильно, как ей хочется, то не удержит малышку. И Эстель не плакала.

Похоже, Ампаро тоже нравились крыши. Ее маленькие глаза были открыты, смотрели на звезды и на Эстель, и девочка не плакала. Наверное, ей просто не хотелось плакать, но молчание новорожденной помогало ее юной покровительнице держаться. Можно было остаться на крышах всю ночь – там хватало укромных уголков. Но девочка обещала Карле отнести ее дочь в монастырь. По крайней мере, она сказала «да», а это нечто вроде обещания. Хотя люди все время нарушают данное слово, каждый день, каждый час. Обещания – это просто способ заставить тебя поверить в ложь. Эстель не хотела обманывать Карлу, потому что знала: та ей доверяет. Но и исполнять обещанное охоты не было. Она не любила монахинь.

Ля Росса обнаружила, что ушла уже далеко от Кокейна. Она увидела две запертые двери и открытый люк. Заглянула вниз. Запахи, звуки, темные тени на тюфяках… Несколько теней были большими, явно принадлежащими взрослым, а один из местных обитателей что-то бормотал во сне. Девочка двинулась дальше и увидела третью дверь с щеколдой. Отодвинув щеколду, Эстель пробралась на темную лестницу. Пройдя несколько шагов, она останавливалась и прислушивалась, не поднимается ли кто-нибудь снизу. Но звуки доносились только из комнат, мимо которых она проходила. Они с Ампаро спускались все ниже и ниже, и когда Ля Россе уже казалось, что это последний пролет, ее нога коснулась чего-то мягкого.

Эстель отдернула ногу и долго вглядывалась в темноту, пока сквозь нее не проступили еще более темные очертания фигуры. На лестнице кто-то спал – она надеялась, что это просто какой-нибудь пьяница. Девочка вернулась к маленькому окошку на лестничной площадке и нащупала нишу, в которой обычно хранилось ведро. Судя по запаху, это было ведро с помоями, но когда она наклонила его, выяснилось, что ведро пустое. Эстель отнесла его на полпролета выше и оставила на ступеньках. Потом она присела на корточки и втиснулась в нишу. Полностью туда девочка не помещалась, но в темноте мимо нее пройдут, не заметив.

Осторожно спустившись к спящему человеку, она ткнула его ножом и бегом вернулась к нише.

Человек не пошевелился и не издал ни звука. Убить его Ля Росса не могла – удар был слишком слабым. Может, он уже мертв. А может, пытается обмануть ее. Эстель снова спустилась и снова уколола незнакомца ножом. На этот раз он пошевелился и застонал, но не проснулся. Держась за перила, девочка перелезла через него и бросилась к входной двери.

После темной лестницы переулок казался хорошо освещенным. Эстель точно не знала, где находится. Слева проходила настоящая улица, и там было еще светлее. Подбежав к перекрестку, девочка выглянула за угол. Она дошла до самого края Дворов, на склоне холма. Внизу виднелась квадратная башня Сан-Савер. Монастырь Филь-Дье был еще ближе. Лямка тяжелой торбы врезалась в плечо. Эстель перелезла через невысокую каменную стену, села за ней, сняла торбу, взяла обеими руками ребенка и посмотрела в его лицо:

– Ампаро? Ты была очень храброй.

Эстель расстегнула верхние пуговицы платья. Грудь у нее была плоской, как у мальчика, но крысы иногда сосали ее – может, и Ампаро понравится. Она приложила рот младенца к соску, и новорожденная принялась сосать – с явным удовольствием. Эстель было приятно. Малышка любила свою новую сестру больше всего на свете. Больше Гриманда, особенно если учесть, что он мертв. Эстель немного поплакала. Жаль лишаться всего сразу – и дракона, и сестры.

– Ты не хочешь жить с монашками, правда? – спросила Ля Росса младенца. – Я бы не хотела. Они все носят одинаковую одежду, а таким людям верить нельзя. Это значит, они делают то, что им говорят, даже если им говорят делать что-то плохое.

Ампаро оторвалась от соска и пискнула – похоже, это был ответ. Карла бы ее поняла. Эстель задумалась, что Малыш Кристьен сделает теперь с этой доброй женщиной. Он гадкий и служит хозяевам, которые еще гаже. И у них много людей. Карла отправила ангела с ними, с ней и Ампаро. Может, ей нужно было оставить его у себя? А может, это ангел не дал спящему на лестнице человеку проснуться…

– Ты здесь? – спросила девочка в пространство и почувствовала дуновение ветра. Теплого. Ангел был здесь, рядом. Ей стало легче. – Что нам делать? – задала Эстель еще один вопрос и прислушалась. До нее доносились голоса, что-то вроде криков, которые она слышала сегодня весь день, но очень далекие. Умеют ли ангелы разговаривать? Или они только охраняют?

– Танзер, – произнес ангел.

Эстель оглянулась. Она не поняла, где прозвучал голос: в ушах или прямо у нее в голове. Тонкий луч лунного света спускался с неба, как будто прямо к ней.

– Танзер? Шевалье? Карла говорила, он придет в Кокейн. Он правда придет?

– Уже пришел, – донесся до нее ответ ангела.

Ля Росса подняла Ампаро и поцеловала в лоб, а потом застегнула платье и нацепила торбу, повесив ее теперь на другое плечо. После этого она встала и заглянула через стену. Никого и ничего. Девочка улыбнулась Ампаро:

– Не бойся. Ангел с нами. Мы найдем Танзера. Он твой отец.

Сначала Эстель увидела горящие факелы, потом солдат, потом тележки. Солдаты были явно довольны собой. Они несли флаги и думали, что правы, думали, что они хорошие, что сделали доброе дело. Они считали себя лучше Ля Россы, лучше других жителей Дворов, лучше Гриманда. Может, это и так. Все так говорили. Эстель знала, что она не лучше валявшегося на улице дерьма. Но если эти люди хорошие, она не хочет быть лучше, не хочет становиться такой, как они. Пусть тогда она останется дерьмом. А как насчет Пепина? Он убил Гриманда. Неужели Пепин хотел стать лучше? Неужели так становятся лучше? Голова у девочки болела, и ответа на этот вопрос она не знала. Она была рада, что убила Пепина, даже если стала от этого хуже. Она надеялась, что он будет вечно гореть в адском огне, а черти будут втыкать вилы ему в задницу. Неужели такой, как Пепин, мог убить Гриманда? Пепин был большой, но только снаружи. На самом деле он был маленьким. А Гриманд большим, огромным. Драконом.

А теперь дракон мертв.

Голова болела так сильно, что Эстель перестала думать обо всем этом.

Одна из проезжавших мимо тележек была доверху наполнена трупами солдат, и Ля Росса обрадовалась. Во второй тележке ехали раненые, а в последней сидела Карла.

Она выглядела очень несчастной. Голова ее была опущена на грудь, как у спящей, но женщина не спала. Может, она плакала? Нет, Эстель не верила, что итальянка позволит солдатам увидеть ее слезы. Какое-то время девочка ненавидела Карлу, хотя не должна была, а та не обращала на ее ненависть внимания. Она лучше всех людей, которых когда-либо встречала Эстель, за исключением разве что Алис. «Она одна из нас, – подумала девочка. – Но кто такие мы?» К этой категории не относилось большинство знакомых Ля Россы людей. Ее мама Тифани, хоть Эстель и любила ее, тоже не относилась. Даже Гриманд, как это ни странно, не относился. Девочка не понимала, почему она сама входит в этот круг, но чувствовала свою принадлежность к нему. Так сказала Алис. В каком-то смысле это было даже лучше, чем летать на драконе.

Эстель крепче прижала к себе новорожденную и зашептала:

– Не волнуйся, Ампаро. Ты одна из нас.

Она увидела, что Карла обнимает ту же маленькую девочку, которую привела с собой утром. Но девочка не была одной из тех, кого Ля Росса называла «мы», и поэтому за нее Эстель не переживала. Просто графиня де Ла Пенотье добрая и волнуется за девочку. Это другое. Каким-то образом доброта делала Карлу сильнее. И Алис тоже. Неужели Эстель просто добра к Ампаро? Не похоже, потому что Ампаро ее сестра и Ампаро одна из «нас». И ангел тоже. Эстель была в этом уверена.

Эстель увидела Малыша Кристьена, и ей захотелось, чтобы кто-нибудь убил его. Она бы сама его убила. Кристьен не лучше ее – он само зло. Ля Росса спряталась в темноте, прижала к себе Ампаро и укачивала малышку, пока солдаты не прошли мимо. Тележки повернули на Рю Сен-Дени, и Карла скрылась из виду.

Девочка стала поспешно пробираться переулками Кокейна.

Выглянув из-за угла, она увидела яму с углями, костры и тени людей, мелькавшие среди дыма и мутного желтоватого света. На земле лежали тела. Кто-то стонал. Женщины плакали. Эстель увидела мальчишек и собак.

И двух больших мужчин, сидевших на стульях.

Тот, кто сидел к ней лицом, был голым по пояс, с длинными волосами. Его кожа блестела в свете костра, а на руках были темные рисунки, как у Алтана. Танзер. Он говорил, слушал и одновременно точил меч.

Эстель боялась его. Этот человек точил меч, потому что затупил его убийствами и потому что собирался убивать еще. Он сидел на стуле, как король – король не только Кокейна. Он как будто бы в любом месте чувствовал себя королем. И в то же время ему было плевать на Кокейн и на всё остальное. За его спиной тоже был ангел, но другой, вдруг поняла Ля Росса. Он отражал не серебристый свет луны, а красные отблески углей. У ангела Танзера были черные крылья. Эстель удивлялась, как он мог быть отцом Ампаро. Но Карла не лжет. А как Алис могла быть матерью Гриманда? Собственного отца девочка не знала, как и многие дети в округе. А у этого грозного шевалье есть отец? А мать? Сестер легче понять. Ля Росса повернула Ампаро лицом к Матиасу:

– Смотри, Ампаро, это Танзер. Не бойся его. Он твой папа.

Эстель боялась, что малышка заплачет, но та принялась агукать. Интересно, что их ангел думает о Танзере? Рыцарь вложил меч в ножны, допил вино из чаши, поставил ее на землю и встал. Второй мужчина сменил позу и махнул рукой. Эстель сделала несколько шагов, и силуэт второго мужчины стал виден на фоне красного свечения углей. Он почесал затылок, и девочка узнала эту огромную голову. Узнала странные складки под зарослями курчавых волос. Ни у кого нет таких плеч. Она облетела на этих плечах весь Париж.

– Гриманд? Гриманд? – позвала Ля Росса.

Огромный человек встал, повернулся и с улыбкой раскинул руки.

У него не было глаз. Вместо них зияли огромные дыры, светившиеся белым.

Гриманд гладил ее волосы, прижимал к груди, говорил много ласковых слов своим рокочущим голосом, но Эстель не слышала. Она вдыхала его странный запах, единственный, который ей нравился. Ампаро плакала, зажатая между ними, и Ля Росса тоже плакала.

Две сестры вместе лили слезы, оплакивали карие глаза, в которых когда-то горел свет – ярче солнца, яростнее огня, богаче золота и мягче пуха. Как такие глаза могли исчезнуть, не превратившись во что-то другое? Может, солдаты забрали их с собой? Можно ли их вернуть? Нет. Эстель знала, что сделать это может только Бог, но Бог не станет. Белые провалы никогда не заполнятся.

Даже слезами.

Других таких глаз не было на всем белом свете. Когда эти карие глаза смотрели на нее, она чувствовала себя единственной живой девочкой на свете. Под их взглядом окружающий мир исчезал, вместе со всем плохим, и оставалась только она, и в эти минуты Эстель чувствовала себя хорошей. Под взглядом этих глаз она ощущала себя так же, как когда Алис обняла ее вместе с Ампаро и Карлой. Значит, Гриманд тоже – один из «них». Он обнимал ее и Ампаро, сестер, которые оплакивали его глаза. Одна его ладонь прикрывала ее голову шлемом нежности, другая обнимала спину девочки, словно плащ, сотканный из любви. Ей нравилось чувствовать себя укрытой. Только она хотела, чтобы вернулись его глаза.

Новорожденная перестала плакать, и Ля Росса тоже.

Они же сестры.

Эстель повернула голову, чтобы можно было дышать, и увидела, что Танзер смотрит на нее.

Его глаза оставались в тени, но девочка знала, что они не карие. Но даже скрытые в темноте, глаза этого человека казались твердыми, как алмазы. И еще они были печальными. Карие глаза Гриманда видели только ее. Но глаза Матиаса видели все. Ее. Гриманда. Ампаро. Людей, вещи и все, что происходит – и не только здесь. Все, что было. Что будет. Что может быть, но никогда не случится. Возможно, именно поэтому они были такими печальными.

Эстель понимала: Танзер знает, кто такая Ампаро. И боялась его еще больше – потому что он был таким печальным и потому что он знал, что младенец у нее на руках – его дочь.

Рыцарь не шевелился и не говорил, он просто стоял, смотрел на девочек и знал все, что знает. Эстель тоже хотела бы все это знать, но радовалась, что ей неведомо почти все, что известно Матиасу. Она понимала, что такое одиночество. Ее друзьями всегда были только крысы и дракон. Но такого одинокого человека, как Танзер, она еще не встречала. Танзер не один из «них».

Он был ничей.

Эстель тоже стало грустно. Девочка жалела этого шевалье.

Она отстранилась от Гриманда. Торба снова стала резать ей плечо. Ля Росса сняла ее и поставила на землю. Король Кокейна нагнулся, словно пытался увидеть Эстель, но без глаз он не мог этого сделать, как бы низко ни сгибался. Больше он ее никогда не увидит, и это мучило его. Девочка посмотрела в белые дыры на его лице и увидела сгоревшую до черноты плоть и сморщенные пузыри ожогов, словно кожа плакала вместо глаз. Эстель поняла, что ему больно, очень-очень больно. И снова пожалела своего дракона.

Как странно. Танзер и Гриманд были такими большими, а Ампаро – такой маленькой, но Эстель жалела двух больших мужчин, а вовсе не крошечную девочку.

– Не уходи, Ля Росса, – позвал ее Инфант Кокейна. – Говорят, глаза – зеркало души, но если закрыть ставни, это не значит, что кухня исчезнет. Я здесь.

– Я не ухожу, не бойся, – ответила девочка. – И вижу тебя в этих глубоких белых дырах.

Обычно Эстель не скучала по матери. На то не было особых причин. Но теперь ей хотелось к Тифани. По крайней мере, мать ее видит.

– Мама приходила сюда? – спросила она.

Гриманд мотнул головой, словно бык. Лоб его прорезали морщины.

– Я ее довольно давно не видел, – сказал он. – Не волнуйся за нее.

– Я боялась, что она Иуда, как Пепин.

– Точно, она была Иудой, – заявил вдруг Андре. – А теперь она мертва, и Господь проклял ее душу…

– Умолкни, недоумок, и исчезни, – рыкнул на него Гриманд. Он все время поворачивал голову, словно пытался понять, где стоит Эстель. – Ля Росса? Где ты? Ты тут?

Девочка почувствовала, что ее тело словно бы стало пустым внутри. Она прижала к себе Ампаро:

– Я здесь.

– Твоя мама мертва, Ля Росса. Да, моя дорогая, но она не была Иудой. Ее убила та же свинья, что отняла у меня глаза. Она была безумной и взбалмошной красавицей и сделала то, что сделала, из любви и ненависти, а не ради серебра, и за это мы все должны любить ее.

Эстель обрадовалась, что Тифани не была Иудой. И что дракон любил ее.

– Ты здесь? – снова спросил Гриманд.

– Здесь.

– Не бросай меня.

– Не брошу. Можно я отдам Ампаро Танзеру?

– У тебя малышка? Птичка? Для шипов?

Гигант рассмеялся. Эстель не понимала почему. Казалось, он сошел с ума.

– У меня моя сестра, Ампаро, – ответила девочка.

– Да, любовь моя, да, милая, отдай маленькую птичку ее шипам, – попросил ее король Кокейна.

Танзер молча наблюдал за ними. Эстель показала ему Ампаро.

Рыцарь приблизился. На небе взошла луна, грубо и ярко светившая из-за его спины. На его фоне Дворы казались маленькими. Матиас наклонился и посмотрел на ребенка.

Эстель увидела его лицо.

Такого лица она не видела никогда в жизни. Оно не было странным, как у Гриманда, но в нем проступало нечто невидимое, что вызывало внутреннюю дрожь и заставляло хотеть, чтобы он был ее другом. Он мудрее Младенца и одновременно страшнее. Не такой мускулистый, как Гриманд, но сильнее. Благороднее Гриманда, но еще более дикий. Танзер смотрел на Ампаро, и его лицо наполнялось удивлением. Ля Росса понимала: она видит то, чего еще никто никогда не видел на этом лице.

Это видели только Эстель и ее маленькая сестра, потому что Гриманд был слеп.

Матиас набрал полную грудь воздуха и задержал дыхание. Потом он вздохнул и улыбнулся. Несколько зубов у него были сломаны. Он кивнул, как будто долго-долго ехал из далекого-далекого места и наконец нашел то, что искал. Из его горла вылетел какой-то сдавленный звук. Он закашлялся. А когда рыцарь заговорил, его голос удивил Эстель еще больше.

Нежность в нем была такой же большой, как сам шевалье:

– Ампаро…

Девочка никогда не слышала столько любви, выраженной в одном слове. Или не в одном. К глазам ее подступили слезы.

– Ампаро… – повторил мужчина.

Эстель протянула ему ребенка:

– Можете взять, если хотите. Она ваша.

Но Танзер не стал брать дочь.

Он выпрямился и теперь казался еще выше, чем прежде. Его взгляд переместился на Эстель.

– Ля Росса, да? – переспросил он.

– Гриманд называет меня Ля Росса. Вы тоже можете, если хотите. А так меня зовут Эстель.

– Эстель, – повторил госпитальер.

Девочка была уверена, что слышала любовь и в этом слове. Но откуда?

– Тебя назвали в честь звезд на небе, – сказал Танзер. – И я вижу почему.

Дрожащими руками Ля Росса прижала ребенка к груди.

– Хочешь, расскажу, что означает имя Ампаро? – спросил Танзер.

– Да.

– Оно означает «Защита от бури».

У Эстель перехватило дыхание. Она посмотрела на младенца у себя на руках.

– Мы оказались в мире крови и грома, – сказал Матиас. – Как ты думаешь, этот маленький соловей сможет защитить нас? От такой бури?

Девочка задумалась. Она вспомнила, как сидела на кровати с Алис и Карлой и как спокойно и безопасно было чувствовать себя одной из «них», даже в этом мире крови и грома. Они не сидели бы вместе, если бы не Ампаро.

– Да. Сможет, – уверенно ответила Ля Росса. – Она защищала меня. И Карлу. И Гриманда тоже, я так думаю.

Король воров издал жалобный звук. Белые дыры на месте его глаз светились.

Рыцарь кивнул, как будто другого ответа и не ожидал.

– Я знаю, что она и вас защитит, – сказала Эстель, хотя и сомневалась, что такой человек нуждается в защите.

– Уже защитила, – согласился с ней Танзер. – Ты знаешь, Эстель, что даже в самую сильную бурю, днем или ночью, звезды все равно светят?

– Нет. – Девочка задумалась. – Это потому, что звезды выше бури?

– Умница. Чего нам бояться, если Ампаро защищает нас от бури, а ты, звезда, светишь сквозь бурю?

– Нечего.

– Я очень рад, что вы с Ампаро сестры.

Эстель смотрела на него во все глаза. Она чувствовала, что иоаннит вручил ей что-то ценное, но не понимала, что именно. Больше она его не жалела. Он уже не нуждался в жалости.

– Я тоже очень рада. Я люблю свою сестру больше всего на свете. Но разве вы не хотите взять ее?

– Я очень хочу взять ее на руки, Эстель. Больше всего на свете. Но буря из крови и грома еще не стихла. Те, на кого она обрушится, еще не знают о ее приближении. И Ампаро не защитит их. Потому что эта буря – мы с Гримандом.

Предводитель воров издал рык, исполненный ярости и наслаждения:

– Они пожалеют о том дне, когда их нога ступила в пределы Кокейна. Будут горы трупов. Мы будем слизывать их кровь с наших ножей. Мы будем плясать на их внутренностях. Дай мне еще один камень бессмертия.

Матиас, слушая его, не отрывал взгляда от Ля Россы.

– Буря – это я сам, – сказал он, – и поэтому я не могу взять Ампаро, пока буря не стихнет.

– Чтобы не причинить ей вреда?

– Ты умная девочка. Позаботишься об Ампаро для меня? Еще немного?

– Мне нравится ее держать. Она такая красивая. Я просто думала, что вы тоже хотите.

– Хочу, Эстель. Хочу. Но если я возьму ее на руки, хоть один раз, буря может утихнуть.

– Это вам сказал ваш ангел, да?

– Мой ангел?

– Ангел с черными крыльями.

– У ее бабки был дар, – пояснил Гриманд. – Она видела то, что скрыто от большинства из нас.

Эстель не знала, что у нее была бабушка. Ей захотелось расспросить Инфанта о ней.

– Понимаю, – кивнул Танзер. – Иногда способности передаются через поколение.

– У нас тоже есть ангел, – сказала Эстель. – Карла отправила его со мной и Ампаро. У него крылья из лунного света. Ангел сказал мне принести Ампаро к вам, а не к монашкам в монастырь. Надеюсь, Карла не будет сердиться.

– Я согласен с тобой и с твоим лунным ангелом. Пусть Ампаро попытает счастья с нами, а не с этими черными воронами. Карла будет гордиться тобой, как горжусь я, – заверил ее рыцарь. – Благодарю вас обоих.

С этими словами он повернулся и поднял с земли устрашающего вида копье, взял правую ладонь Гриманда и вложил в нее оружие. Гигант поставил древко на землю, и Эстель увидела, что копье придало ему уверенности. Он потрогал пальцем лезвие, удовлетворенно хмыкнул и кивнул.

– Что у тебя в торбе? – спросил Танзер девочку.

– Пистолет, – ответила Ля Росса.

– Порох, пули и кошелек с золотом, – прибавил Гриманд.

Матиас взял из торбы двуствольный пистолет, и брови его поползли вверх.

– Это работа Петера Пека[28]. Я сам вижу такой всего второй раз в жизни, – удивился он. – Он обошелся хозяину в целое состояние.

– Наверное. Той свинье, у которой я его украл, – усмехнулся Гриманд.

Госпитальер понюхал стволы:

– Из него недавно стреляли.

– Не я, – покачал король воров своей искалеченной головой.

– Я застрелила Пепина, – сказала ему Эстель. – Он упал с крыши вслед за тобой.

Мужчины молча уставились на нее. Ля Росса ждала, что ее будут ругать.

Но Младенец начал хохотать, словно безумный, а Танзер подмигнул девочке. У нее повеселело на душе. Матиас взял порох, пулю, пыж и перезарядил пистолет.

– Нам можно пойти с вами? – спросила Эстель.

– Нет, – ответил Гриманд. – Жди нас здесь. Тут безопасно.

Девочка повернулась к Матиасу:

– Я могу летать на его спине. Буду глазами дракона, а не крыльями.

Госпитальер внимательно смотрел на нее. Эстель видела то, что было скрыто от его глаз, и это вызывало у нее дрожь. Потом Матиас перевел взгляд на Ампаро. Ля Росса задрожала еще сильнее. Танзер ткнул Гриманда локтем:

– Что она имеет в виду?

– Я носил ее на плечах, много раз, по всему городу.

Иоаннит закрыл склянку с порохом и повесил торбу на грудь великана.

Эстель достала ключ, висевший у нее на шее:

– Можно мне завести Петера Пека?

Рыцарь снова посмотрел на нее и подержал пистолет, пока она заводила пружину.

– Гриманд, в каком сундуке с сокровищами ты нашел эту девочку? – поинтересовался он.

– Эта история известна только мне, но я никому ее не расскажу, – отозвался король Кокейна.

Танзер подозвал мальчика с заячьей губой, державшего на поводке лысую собаку:

– Грегуар, это Эстель и моя дочь Ампаро.

Мальчик с улыбкой поклонился. Он был уродлив, уродливее своей собаки, но казался славным.

– Грегуар, я видел на столе бурдюк. Опустоши его и неси сюда, – попросил госпитальер.

Затем он сунул пистолет за пояс Гриманду.

– Оружие для Эстель, – пояснил он. – Дашь ей, если попросит.

– Это что за безумие? – изумился Инфант.

– Моя дочь идет со мной.

С этими словами Матиас посмотрел на Эстель, и девочка затаила дыхание.

– Ее сестра, Эстель, если захочет, тоже может присоединиться к нам, – добавил рыцарь.

– Нет, – сказал Гриманд. – Она никуда не пойдет.

Девочке очень хотелось идти с ними. Она видела, что дракон страдает, но не понимала почему. Почему ему нужно, чтобы она осталась тут, с мертвыми, чтобы оставила сестру? Но спросить она не осмеливалась.

– Я понял, – сказал Танзер. – Могут ли дети принимать такие решения?

«Да!» – хотелось крикнуть Эстель. Но хотя двое больших мужчин говорили о ее желаниях, она понимала, что будет их слушаться, и прикусила язык.

– Естественно, могут, – продолжил иоаннит. – Но следует ли им это позволять? Или мы должны помнить, что мы мудрее их – в том аду, который такие, как ты и я, построили вокруг них? Не знаю. Этот день заставил меня осознать, как мало я знаю, за исключением разве что самого худшего. То есть худшего, на что я способен. Надеюсь, до границы самого худшего, что вообще есть в мире, мне еще далеко. Если не считать преступлений, я способен лишь брести вперед, такой же незрячий, как и ты, руководствуясь только сердцем и чувствами.

Ля Росса увидела, как сморщилось сожженное лицо Гриманда, и вновь ощутила огромную любовь к нему.

– Это констатация факта, а не угроза, чтобы убедить тебя, – сказал Танзер, – но если Эстель останется, ты останешься тоже. Без нее ты будешь мне обузой.

Девочка ощутила гордость за то, что шевалье зовет ее с собой, но ей не хотелось оставлять дракона. Выбор пугал ее. Вернулся Грегуар, вытряхивая капли воды из бурдюка.

– Если фортуна тебе улыбнется, – сказал король Кокейна госпитальеру, – и позволит вместе с женой и ребенком выбраться из Парижа, ты возьмешь Ля Россу с собой?

Эстель попыталась представить, что это значит, но не смогла. Однако ей очень этого хотелось.

– Тебе вместе с глазами выжгли мозги? – поинтересовался Матиас.

– Какое будущее ждет ее здесь? – возразил Гриманд. – Болезни и бордель.

Рыцарь покачал головой и улыбнулся – девочка решила, что так должен улыбаться волк. Она не знала, что и думать. Танзер взял бурдюк, отрезал от него верхнюю половину и бросил на землю. Нижнюю же часть бурдюка он вывернул наизнанку и протянул Ля Россе:

– Положи Ампаро сюда. Это будет ее колыбелька. И ты отнесешь ее домой.

Эстель поняла: конечно, Танзер возьмет ее с собой.

Она опустила ребенка в мягкую овечью шкуру. Новорожденная девочка как раз туда поместилась – снаружи торчало только ее личико. Ля Росса рассмеялась. Малышка была такой милой. Иоаннит наклонился и потуже затянул пояс на Эстель. Верхние пуговицы ее платья были по-прежнему расстегнуты. Он расстегнул еще одну, но девочка больше не смущалась. Она идет с ними – это было самое главное. Ля Росса улыбнулась, и Матиас улыбнулся ей в ответ.

Потом Эстель сунула Ампаро вместе с колыбелькой под платье – лицо девочки оказалось у нее прямо под подбородком. Влажная овечья шкура холодила кожу, но юная нянька не обращала на это внимания. Колыбелька казалась достаточно прочной. Рыцарь застегнул платье на девочке и отступил на шаг, чтобы оценить результат.

– Младенцы сильнее, чем мы думаем, – сказал он. – Следи только, чтобы она могла дышать.

– Обязательно, – заверила его Эстель. Сердце ее учащенно билось. Она снова будет летать!

– Грегуар, дай мне ремень сержанта, – приказал тем временем иоаннит.

Он застегнул ремень, перекинув его через грудь Ля Россы. Теперь Ампаро точно никуда не денется.

– Эстель, – сказал Танзер, – буря может проглотить даже самый крепкий корабль, а сегодняшняя буря может проглотить нас. Если хочешь остаться, так и скажи. Это будет мудрость, а не позор. Но Ампаро пойдет со мной, даже если мне придется нести ее самому.

– Мы обе хотим вместе с вами, – ответила девочка.

– А что скажет Инфант? – повернулся Матиас к Гриманду.

– Дракон не может летать без Ля Россы, – отозвался тот. – И никогда не мог.

Рыцарь повернул его лицом к себе и перевернул копье в его руке.

– Лезвие направлено вниз, так что береги ноги. Если упадешь, мне придется тебя бросить, – предупредил он.

– Упаду? – оскорбился король Кокейна. – Лучше дай мне еще один камень бессмертия, приятель. И возьми один себе.

Иоаннит зашел за спину Эстель, подхватил ее под мышки и поднял высоко вверх. Душа у нее ушла в пятки. Взбрыкнув ногами, девочка опустилась на плечи Гриманда.

– Не трогай его лицо, – сказал Матиас. – Ампаро удобно?

– Да.

Эстель увидела, что вокруг собралась шайка девчонок и мальчишек со Дворов.

– Мы с тобой, командир! – воскликнул один из подростков.

– Только скажи, и мы захватим даже этот чертов дворец, – добавил еще один.

Танзер склонился к уху Гриманда:

– Наше предприятие дерзкое, но требует хитрости. Если мы не справимся сами, их всех просто перережут.

Младенец повернулся к толпе и поднял руки.

Эстель смотрела на всех сверху вниз. Она никогда еще не была так взволнована – и так напугана. Ее бедра сжимали могучую шею любимого дракона. Она облизала указательный палец, чтобы убедиться, что он чистый, и поднесла его к губам Ампаро. Малышка принялась сосать кончик пальца.

Голос Гриманда громом разносился по двору:

– Дети Кокейна! Пришло время нам прощаться!

– Нет! – закричали парни и девушки.

– Да! Я намерен захлебнуться в том море крови, которое выпущу из жил наших врагов. Не оплакивайте меня, но сохраните в своих сердцах, потому что я буду именно там. Всегда. Слушайте плач их женщин в дни, которые придут за этим. Слушайте легенды о смерти Инфанта, потому что они будут величественными и страшными. И пусть этот плач и эти легенды помогут вам восстановить Землю Изобилия. Вы сделаете это для меня?

– Да!

– Вы клянетесь мне в этом?

Двор наполнился звуками самых страшных клятв.

– Завтра не будет! – проревел Гриманд.

Эстель смотрела, как Танзер вешает на плечо два лука и два колчана. Потом он взял арбалет и пошел со двора. Мальчик с заячьей губой поспешил за ним, а за мальчиком побежала лысая собака с золотым ошейником.

Рыжая девчонка не знала, куда они направляются.

Но она и ее сестра Ампаро должны были идти за шевалье.

Эстель потянула Гриманда за уши. Он рассмеялся. Наверное, сошел с ума.

– Ля Росса, теперь ты мои крылья и мои глаза! – сказал ей Младенец.

– Полетели! – скомандовала в ответ девочка.

Глава 27

Во тьме

Он справится и без глаз. В Париже, и особенно во Дворах, после наступления темноты – а это время составляло большой кусок его жизни – глаза все равно были почти бесполезны. Ноздри тоже не были ему особо нужны – из-за вечного зловония, а теперь еще и из-за запаха собственных сожженных глазниц. В темноте во Дворах требовалось шестое чувство. У Гриманда это чувство всегда было острым как бритва – в противном случае он давно был бы уже мертв. Сегодня оно притуплялось болью. Но не болью от ран, полученных при падении с крыши. Их он почти не чувствовал. Болью от ожогов. Эта боль не имела фокуса, постоянно перемещаясь и ни на секунду не затихая. Она сосредоточилась не в одном месте, а сразу в нескольких, жгла, шептала и ревела. Эта боль была повсюду, но на нее невозможно было указать, чтобы взять в кольцо и нейтрализовать, как дыру в ноге. Пламя боли окружало голову и пожирало все внутри, словно бушевало в гигантской стеклянной бутыли, горлышко которой было заткнуто пробкой. Он мог питаться болью, она была смыслом его существования. А кроме того, Гриманда мучила не только физическая боль. И ему нужен был еще один камень бессмертия.

Он был обязан сыграть свою роль.

Эту роль Гриманд видел даже сквозь пламя боли. Карты, разложенные матерью, стояли у него перед глазами. Он уже не Повешенный, предавший самого себя. И не голубь, участвующий в представлении Фокусника. Теперь он Безумец, стоящий на осыпающемся краю бездны, скованный одновременно началом и концом, знающий все и не знающий ничего, в тряпье, с посохом в руке и двумя красивыми перьями в волосах. Ему не нужны чувства. Достаточно просто быть. И следовать путем, который диктует сердце.

Огромные ступни короля Кокейна были преимуществом. Он ставил их так, словно хотел пробить дыры в земной коре, медленно и уверенно, и чувствуя, как протестует земля, полностью переносил вес тела на одну ногу, прежде чем шагнуть другой. Каждый шаг левой ногой сопровождался упором в землю острия пики, которую он держал в левой руке. Это казалось естественным. Так он не упадет.

На плечах он нес два маленьких чуда, две самые драгоценные души во вселенной – такие легкие, что Гриманд почти не чувствовал их веса. Звезду, которая указывала ему путь, и Безумца. Крошечного Безумца, тоже балансировавшего на краю бездны, где конец соединяется с началом, знающего все и не знающего ничего. Король воров чувствовал биение маленького храброго сердца новорожденной у себя на затылке, а его собственное огромное сердце с силой ударяло в ребра. Как странно. Как чудесно. Никогда еще ему не приходилось идти такими тропами…

Правое ухо Инфанта вдруг резко дернули.

– Поворачиваем на юг, – сказала ему Эстель.

– На юг. Хорошо. Прямо в пасть врага.

Гриманд остановился и повернулся. Он не упадет. Потом он вновь пошел, громко топая и пронзая пикой землю. Почва под ногами здесь была ровнее и имела небольшой уклон. Они покинули Дворы и теперь шли параллельно Сен-Дени. Поймав ногу Эстель, болтавшуюся у его груди, Инфант сжал ее щиколотку:

– Как там дела?

– На дороге перед нами мертвые тела, – стала рассказывать Ля Росса. – Наверное, гугеноты. Танзер оттаскивает их в сторону. Грегуар! Пусть Гриманд держится за твое плечо, пока мы не пройдем.

Король Кокейна почувствовал, как девочка шлепнула по его левой руке, отпустил ее ногу и протянул ладонь. Пальцы мальчика сжали – сильнее, чем он ожидал, – его руку и положили ее на худое плечо.

– Спасибо, приятель, – сказал Гриманд слуге рыцаря.

Затем он потопал дальше, держа пику вертикально, немного на отлете, боясь поранить мальчика. Кожа его вдруг ощутила тепло и свет. Слабый, но достаточный, чтобы ожоги напомнили о себе.

– Грегуар, ты несешь лампу? – спросил Инфант.

– Да, сударь.

– Сударь? – Тело Гриманда затряслось от смеха. – «Итак будьте мудры, как змии»[29]. Скажи, парень, какого добродетельного человека ты ищешь с помощью своей лампы? Даже на этом пути дьявола?

Мальчик неожиданно остановился, и слепой великан едва не сбил его с ног, однако потом он же помог подростку устоять.

– Тангейзер впереди, – пояснил Грегуар. – Целится из арбалета.

Парень сильно гнусавил. Танзер? До Гриманда донесся жалобный крик.

– Танзер подстрелил человека, – рассказала Эстель. – Теперь он бежит. Заколол второго.

– Отведите меня к нему, – потребовал король воров.

– Нет, – отказалась девочка. – Мы твои глаза и крылья. Мы скажем, когда нужно дышать огнем. Все равно он уже убил всех троих.

– Троих? – Беспомощность слепого Инфанта смешивалась с завистью.

– Они грабили мертвых. Танзер их оттаскивает, – продолжила объяснять Эстель. – Ну вот и все, теперь мы можем идти.

– Танзер! – крикнул Гриманд. – Еще один камень бессмертия! Или позволь мне сражаться.

– Тихо. – Ля Росса хлопнула его ладошкой по голове. – Делай, что тебе говорят.

Его ноги шлепали по чему-то мокрому, вероятно, свежей крови. Гриманд скрипнул зубами – пролить ее должен был он. Напряжение мышц усилило боль в обожженной коже. Король Кокейна хотел моргнуть, но не мог, потому что у него не было век. Странное ощущение… Услышав совсем рядом голос Матиаса, Инфант вздрогнул. Даже обвешанный оружием, этот человек двигался бесшумно, как леопард.

– Банда убийц опустошает дом, примерно в половине фарлонга отсюда, – сообщил госпитальер.

– Сними этих херувимов с моих плеч, и мы с ними разделаемся, – предложил ему предводитель воров.

Крепкие, словно корни дуба, пальцы сжали его руку. Гриманд не привык, чтобы его утешали. Воспоминания об этом ощущении давно стерлись у него из памяти. И тем не менее его именно утешали.

– Убить нетрудно, но их довольно много – часть убежит и поднимет шум, – возразил рыцарь. – В Ле-Але полно охранников и сержантов. Я собираюсь пересечь Сен-Дени. Откуда мы сможем незаметно понаблюдать за особняком Ле Телье?

Гриманд отогнал боль, словно туман, заполнявшую его мозг, и попытался представить дом Марселя и его окрестности. Шедший рядом мальчишка произнес что-то невнятное.

– Грегуар говорит о скотном дворе, – «перевел» ему Матиас.

– Он прав. Задний двор скотобойни Крюса. – Инфант отчетливо увидел эту картину. – Двор должен быть пустым, пока не откроют городские ворота. Там дежурит гуртовщик, обычно один, максимум двое. За несколько монет они уйдут и напьются в стельку.

Рука, державшая Гриманда, исчезла, и он вдруг понял, что ему ее не хватает – это было тоже очень непривычное ощущение. Эстель ударила пятками великана по груди, как будто он был лошадью, а не драконом, и он зашагал дальше. Сильные пальцы снова коснулись его руки и оставили на ладони маленький мягкий шарик. Король Кокейна сжал кулак с камнем бессмертия.

– Я могу обойтись и без него, – сказал он, словно отвергая сомнения в своей выдержке.

– Как хочешь, – отозвался иоаннит. – Но ты дергаешься, словно марионетка в руках безумца.

– Я не буду одурманен до такой степени, что не смогу драться?

– Ты одурманен болью. Боль и опиум уничтожат друг друга, как горькое и сладкое. Но у тебя могут быть видения, так что ты, Эстель, следи за ним.

Гриманд закинул камень бессмертия в рот.

Язык почувствовал горечь, но эта горечь была приятной. А еще приятнее была перспектива видений.

Они без происшествий пересекли Рю Сен-Дени и двинулись на юг по постепенно сужающимся улицам. Издалека доносились редкие ружейные выстрелы, с востока и запада, но залпов слышно не было. Очередная банда убийц вышла на охоту. Гриманд не падал.

Препятствием, которое они никак не могли обойти, были тела гугенотов, усеявшие их путь. След ненависти, жадности, глупости и силы. Тут был и его вклад, и Инфанту стало стыдно. Он убивал не во имя религии – его вера не имела ни названия, ни священников. Но убитому разве не всё равно? Гриманд вспомнил безымянную девушку среди трупов ее родных и близких. Он ее пощадил. А теперь вспоминал собственные слова, сказанные Танзеру: от чего он ее избавил?

Предводитель воров слышал, как рыцарь расспрашивает Эстель о событиях дня. Он почти не прислушивался – мысли его уносились далеко. Вот прозвучало имя Тифани, и Гриманд вспомнил ее лицо, когда она смеялась над ним, называла Самсоном и предлагала его ослепить. Сила ее ненависти озадачила его, но он слишком долго жил с этим чувством, чтобы удивляться. А что касается ослепления – он же брал деньги, чтобы отрезать груди женщинам, и много раз вместе с толпой радовался казням преступников на Гревской площади…

Потом он услышал имя Малыша Кристьена и встрепенулся:

– Эта зеленая жаба моя. Я требую его себе!

Эстель хлопнула его по голове.

– Стой, – сказала она. – И молчи.

– Шевалье? Где ты? – позвал Гриманд Матиаса. – Ты отдашь мне его?

Почувствовав на груди широкую, сильную ладонь, король воров остановился.

– Обязательно отдам – если смогу, – заверил его иоаннит. – А пока терпение, мой Инфант. Слушайся Эстель. Иначе упадешь.

– Ты слышал? – Судя по голосу, Ля Росса сердилась. – Слушайся меня.

– Буду, милая, обязательно буду. Прости, – вздохнул он.

Гриманду пришлось подождать, пока с пути уберут тела, но главным препятствием была, конечно, его слепота. Расстояние, которое днем он проходил за десять минут, теперь словно растянулось во много раз, и на его преодоление требовались часы. Если бы утром он убил Карлу или поручил это Пепину и Биго, то у него остались бы глаза. Кокейн не лежал бы в развалинах, а его мать Алис и многие другие погибшие лакомились бы свининой при свете луны. Но воробышек не летел бы у него на плечах, и он не чувствовал бы биение его сердца, у Ля Россы не было бы сестры, которую нужно защищать, а он сам жил бы и умер, так и не найдя в себе мужества для любви.

Как странно. И как чудесно.

Ему хотелось плакать, но у него не было глаз.

Он подчинялся Эстель и шел вперед.

Гриманд видел лицо матери, лиловое и усталое, – этой женщине не было равных, пока она не назвала Карлу своей сестрой. Да, он подслушивал под дверью родильной комнаты. Младенец никогда не слушался Алис, хотя жадно ловил каждое ее слово и не сомневался в ее мудрости. Он ни разу не сказал, что любит ее. Вместо этого он приносил подарки, которые мать отвергала, зная, что они украдены. А он приносил еще, и она тоже отвергала их, за исключением еды и питья, которыми Гриманд заваливал стол в ее доме.

Но одному совету матери он последовал, несмотря на то что Алис его не давала, – пощадил Карлу и привез ее к себе домой. Этот совет мать давала ему раньше, всю жизнь, она шептала ему эти слова, еще когда он находился у нее в утробе, передавала их сыну со своей кровью еще до его появления на свет. Да, король Кокейна подслушивал под дверью родильной комнаты. Он знал общую тайну четырех сестер, хотя и не мог выразить ее словами.

Как чудесно. Как странно.

В его видении Алис улыбалась.

И в игру вступали другие сильные карты.

Суд. Огонь. Смерть.

Их изображения выросли перед внутренним взором Младенца до размеров нескольких сотен футов, сверкали бесчисленными красками. Серебряные трубы Армагеддона. Горящая, истекающая кровью Башня. Бледный безумный всадник на спине черной безумной лошади.

Гриманд стиснул плечо мальчика. Тот вскрикнул и высвободился.

Слепой гигант остановился и оперся на пику. Образы поглотили его.

Карла выбрала Anima Mundi.

Душа Мира направила ее руку за следующими картами.

И теперь эти карты вступили в игру.

Неистовая скачка Смерти.

К Огню.

А за Огнем ждет Суд.

Гриманд плавал в сладких когтях наслаждения.

И вдруг внутри у него все похолодело от страха.

А если он не умрет?

Если ему не суждена смерть от огня?

Каков будет его суд? А наказание?

Жить? Таким?

Где ты, парень?

Он почувствовал легкие, как прикосновение пера, удары по голове, а затем голос херувима. Звуки, похожие на барабанный бой, грохотали у него в груди. Кто-то взял его ладонь и положил на кость. Гриманд сжал пальцы. Послышался крик, но кость не сдвинулась. Хорошая кость. Храбрая кость. Странный и чудесный мальчик. Инфант Кокейна ослабил хватку. Внутри стало спокойнее. Шаги сделались уверенными.

Когти подняли его еще выше.

В видениях ему являлись разные лики Бога.

Душа Мира. Суд. Огонь. Смерть.

Карла. Ля Росса. Воробышек. Алис. Алис?

Бог не там. Бог здесь.

И Бог – это не Бог.

Тут нет богов. Только Мать Земля. И мы.

Боль поглотила это откровение, залив все вокруг ослепительным белым пламенем. Она испепелила все видения, образы, знания… Все исчезло. Перед гигантом разверзлась чернота. А потом боль вдруг ослабла.

– Я сказал, слушаться и сосредоточиться, – услышал он голос Матиаса.

Гриманд понял, что не чувствовал ничего, кроме ладоней и пяток Ля Россы. Танзер коснулся его ожогов, а потом его железные пальцы стиснули руку Гриманда.

– Мы уже близко, – сказал рыцарь. – Не раскисай. Ты мне нужен. Мне нужен могучий Инфант.

– Инфант крепок, – сказал Гриманд. – Веди меня.

– Отвага и хитрость, – повторил госпитальер. – Отбрось внутренние видения и сосредоточься на внешних.

Гигант попытался моргнуть. Белое пламя вновь встряхнуло его. Он кивнул.

– Эстель, Грегуар, – сказал Танзер детям, – вы молодцы.

– Ампаро тоже, – прибавила девочка.

– Да, Ампаро тоже.

Тьма вернулась, и Гриманд ухватился за нее. Золотистые огоньки вспыхивали, как падающие звезды, и он не мешал им падать. Он шел дальше. Твердо. Отвага и хитрость. Танзер? Танзер. Да, Ля Росса была права. Звук его имени режет до кости, как и сам этот человек. Король Кокейна оперся на плечо Грегуара. Мальчик остановился, и его слепой спутник тоже: они не столкнулись. Видения внутри. Видения снаружи. Да. Снаружи Гриманд чувствовал, что их предводитель оттаскивает убитых с безразличием человека, проделывавшего это бессчетное число раз. Кровь этого шевалье холоднее, чем у любого, о ком приходилось слышать Инфанту, но, тем не менее, им движет безграничная страсть. И осознание этого не было появившимся внутри видением. Танзер ищет Карлу. Он нашел их ребенка. Нашел свою дочь в самом невероятном месте, где ни один человек не отважился бы искать. Матиас поставит на карту все, даже жену и ребенка, чтобы они, все трое, вновь соединились, в жизни или в смерти. И это, по крайней мере, не казалось странным. Совсем. Это было правильно. Естественно.

И чудесно.

Нет. Вернее, да. И в то же время нет.

Гриманд поднял руку и ткнул пальцем туда, где когда-то был его левый глаз. Палец пронзил череп, словно раскаленный прут. Великан подавил крик, рвавшийся из горла, и превратил его в долгий стон. Он жив. Он снаружи. Он нужен. Они идут дальше. Он послужит Карле. Он послужит сестрам, сидящим у него на плечах. Он в жизни никому не служил и скорее перерезал бы себе горло, чем согласился на это. И тем не менее он послужит Танзеру. Нет. Человек среди людей имеет право на собственное имя.

Гриманд, король Кокейна, послужит Матиасу Тангейзеру.

Но зачем мальтийскому рыцарю его услуги? Теперь Гриманд – словно горсть камней в его башмаках. Ля Росса может сама нести девчушку в пять раз быстрее. Нет. Нельзя погружаться в себя. Король воров снова ткнул себя в пустую глазницу. Мозг его захлестнуло пламя, и он опять застонал. Он шел дальше. Он стонал и шел, не зная, что еще может сделать.

Запах навоза, который десятилетиями стекал из кишок скота, предчувствовавшего близкую смерть, пробился сквозь жидкий уголь, стекавший в нос Гриманда.

– Эй! Вы! Валите отсюда! Или я позову охрану! – услышал он чьи-то крики.

Инфант повернулся на голос, и человек, пытавшийся их прогнать, охнул от ужаса:

– Силы небесные!

Больше он не издал ни звука – лишь его труп шлепнулся в навоз.

Тангейзер заплатил ему сталью, а не медью.

– Жди здесь. Только тихо, – велел он своему слепому спутнику.

И Гриманд ждал. Он чувствовал, что терпение его бесконечно. Алис сказала, что торопиться некуда, и она была права. Его мать видела приближающийся конец и предпочла провести последние мгновения в любви, а не в страхе. Отличная сделка. Сможет ли он сделать то же самое? Инфант удивился, что нашел в себе столько любви, чтобы раздавать ее. Где она пряталась все эти годы? Где он ее прятал? Изнутри поднималась печаль. Ему снова захотелось плакать, и он был рад, что у него нет глаз. Надо было слушаться. Сосредоточиться. У него есть еще не растраченная ярость. С этим у него никогда не было проблем. Но осталось мало времени и для того, и для другого. Эту сделку не так-то легко заключить.

Наконец Гриманд снова почувствовал руку Тангейзера.

– Гарнье только что вышел из дома с четырьмя своими людьми. Дверь охраняет сержант, – рассказал тот.

– Что дальше? – с готовностью спросил Младенец.

– Я сниму Эстель с твоих плеч. Эстель, не ударь его ногой в лицо.

Вздохи девочки улетели. Гриманду их не хватало. Он остался один. Опять жалеет себя? Король Кокейна поднял палец к лицу, но Тангейзер перехватил его запястье. Его утешали. Голос Матиаса был спокойным и уверенным, словно он что-то объяснял ребенку:

– Гриманд, я вложу тебе в левую руку арбалет. Держи его одной левой, легко, так, чтобы он мог поворачиваться, опираясь на твою руку. Оружие пока не заряжено. Ты не должен дотрагиваться до рычага и спускового крючка. Я покажу Эстель, как целиться и стрелять. Сила твоя, но цель и решение будут ее. Если она выстрелит, ты снова натянешь тетиву. Тут ты должен подчиняться Эстель. Ты со мной, мой Инфант?

– Да. Да. Я с тобой. – Предводитель воров подумал, что он сошел с ума, и это вызывало в нем гордость. С таким безумием он мог бы править Парижем. – А Ля Росса?

– Я с тобой, Танзер, – сказала девочка. – И Ампаро тоже с тобой.

– Знаю, – кивнул иоаннит. – Ты застрелила Пепина. Ты принесла свою сестру с крыши. Ты уберегла ее от монашек. Ты соединила нас с ней. Ты летела на ослепшем драконе. Никому я не доверяю больше, чем тебе, – и только Грегуару я доверяю так же.

– Что я должна делать? – спросила Ля Росса.

– Я тебе покажу. Сначала потренируешься со мной, потом с Гримандом. Но у меня есть к тебе другая просьба, еще важнее.

– Я сделаю, – пообещала Эстель.

Пламя любви – более горячее, чем вертел, который пронзил его череп, – охватило сердце Гриманда. Ля Росса его дочь. Но он ее дракон. Инфант изо всех сил старался остаться снаружи, не погрузиться снова в видения.

– В этом мире крови и грома, о котором я говорил, – начал Тангейзер, – может случиться всякое. Моя цель – найти Карлу, чтобы сестры и их мать могли быть вместе. Но я могу и не достичь этой цели. Независимо от того, проиграю я или выиграю, попытка потребует на какое-то время оставить тебя здесь. И храброго Грегуара я тоже попрошу оставить тебя, чтобы заняться другим делом.

Парень пробормотал что-то нечленораздельное – Гриманд принял эти звуки за согласие.

– Я знаю, ты справишься, – сказал Матиас мальчику. – Эстель, Карла доверила тебе позаботиться об Ампаро. И я доверяю тебе это. Решения ты должна принимать сама. Ты умная девочка. Люди, ослепившие Гриманда и убившие твою мать, могут прийти сюда. Если ты посчитаешь, что Ампаро грозит опасность, я прошу тебя отнести ее назад в Кокейн. Сделаешь?

– Да.

– Если я останусь жив, то разыщу тебя. Если я умру, ты найдешь женщину, которая ее выкормит. Сможешь?

– Да. Вы не хотите, чтобы я отнесла ее к монашкам?

– Лучше уж пусть она вырастет в Кокейне и ты будешь направлять ее. Осмелюсь предположить, что Карла не возражала бы против этого. Но если ты отнесешь Ампаро туда, тебе придется оставить Гриманда, чтобы он погиб в бою. Ты сможешь это сделать?

Инфант долго слушал наступившее молчание. Он ждал – больше всего ему хотелось умереть в бою. Потом в руку ему скользнула маленькая ладошка. Он держал ее так нежно, что ощутил пожатие детских пальцев.

– Да, – сказала Ля Росса.

– Умница, – похвалил ее госпитальер. – А теперь иди сюда, и я научу тебя стрелять из арбалета.

– Зачем вам два лука? – спросила девочка.

– Хороший вопрос. Потому что стрелы, предназначенные для одного, плохо летят из другого. Для одного древко стрелы слишком гибкое, для другого – слишком жесткое.

– Откуда вы знаете?

– Научился. Некоторые вещи созданы друг для друга, как ты и Ампаро, как ты и Гриманд, как мы с Грегуаром. А некоторые нет.

Король Кокейна улыбнулся. Ему было хорошо. Возможно, дело было в камне бессмертия, хотя это и сомнительно. Как бы то ни было, такой гармонии он не чувствовал никогда в жизни. Ладошка Ля Россы исчезла, и Гриманд снова остался один, но его это не волновало. Новое видение росло и ширилось перед ним, заполняя собой всю тьму.

Пока еще Инфант не пытался представить, как выглядит Матиас Тангейзер.

Ведь он никогда не видел его.

А теперь увидел.

Тангейзер был Смертью.

Гриманд рассмеялся.

Он услышал, что рыцарь тоже смеется. Возможно, именно смех был сейчас нужен им всем, потому что следом за предводителем засмеялся Грегуар, а потом и Ля Росса тоже – и эти звуки слились в еще одно приятное видение.

– Сюда идут четыре человека, – сказала Эстель. – У одного фонарь.

– Они вооружены? – спросил Гриманд.

– У двух арбалеты, как наш, а еще мечи, дубинки и ножи.

– Шлемы?

– У всех. А у двух нагрудники.

– Они похожи на злодеев? На убийц?

– Да. Сержант у двери помахал им. Они не ответили.

Инфант был невозмутим – ничего другого ему не оставалось, потому что он не знал, что делать. Тангейзер отправился на разведку заднего двора особняка Ле Телье, а Грегуара послал за лошадью и повозкой. Гриманд и Ля Росса остались за забором скотного двора, у самых ворот.

– Если они войдут внутрь, – сказала девочка, – Танзер никогда не доберется до Карлы.

Король воров не был в этом уверен, но убийцы в любом случае представляли собой препятствие.

– Я могу подстрелить одного, – сказала Ля Росса, – и они кинутся сюда. У нас есть пистолет, и я смогу застрелить еще одного. Потом мы побежим тем же путем, которым пришли, а они – за нами.

В обычных обстоятельствах Гриманд посчитал бы этот план безрассудным – даже по его меркам, – но в теперешнем состоянии безмятежности он был почти готов поверить в него.

– Почему бы и нет? – сказал король Кокейна. – Я не могу бежать. Но ты с девчушкой можешь.

– Быстрее, – прошипела девочка. – Они подходят к ступеням.

Почувствовав, что его потянули за ремень, Гриманд шагнул вперед и вытянул левую руку с арбалетом, держа его сбоку, на уровне бедра. Плечо Эстель прижалось к его животу – она прицеливалась. Маленькая Ампаро издала воркующий звук. Отцы и дочери, подумал слепой гигант. Таких пар в мире еще не было.

– Я горжусь тобой, как Тангейзер гордится своей девчушкой, – шепнул он своей дочери. – Нет, больше.

– Танзер подстрелил одного, – отозвалась она. – Держи крепче. Дверь открывается. Он подстрелил второго, нет, двух одной стрелой! Она прошла сквозь одного и попала в следующего, но не убила. Держи крепче!

Гриманд напряг руку и подчинился движению Эстель. Стрела полетела в цель. За хлопком тетивы великан расслышал крик боли и страха.

– Натягивай тетиву, быстрее. Натягивай тетиву! – нервничала рядом Ля Росса.

Инфант нащупал ногой стремя арбалета.

– Рассказывай, что видишь, – сказал он дочери.

– Танзер ударил последнего в шею – того, который был ранен стрелой, а сержант побежал к двери, открыл ее и хотел войти внутрь, но шевалье его убил, – быстро протараторила девочка. – Дверь они закрыть не могут. Мешает тело. Танзер бросился внутрь. Там еще люди, я не знаю сколько. Больше мне ничего не видно.

Гриманд обеими руками натягивал тетиву арбалета, пока не услышал щелчок. Тогда он снова выпрямился, и Ля Росса вставила новую стрелу. Выходит, она промахнулась по последнему убийце?

– Ты попала в одного из них? – спросил король воров.

– Да. Но он уползает. Я хочу выстрелить в него снова.

– Подожди. Он уже не боец, а выстрел тебе еще понадобится.

– Ты прав. Он уже не ползет. Нет, опять ползет, но медленнее! Думаю, он умрет. А вот и Танзер! Снова вышел из дома. Ударил того, который полз, дубинкой по голове. – Эстель рассмеялась. – Затащил два тела по ступенькам в дом.

– Он умеет обращаться с телами, нужно отдать ему должное.

– Опять вышел. Уходит назад к… нет, поднял лук. Наверное, он его уронил. Помахал луком мне.

– Считай это салютом. Ты его спасла.

– Тащит остальные два тела. Теперь все внутри. Закрыл дверь.

Гриманд почувствовал, что Эстель отпустила рукоятку арбалета, обняла его за талию и прижалась головой к его животу. Он высоко поднял арбалет. Тело девочки дрожало. Гигант почувствовал прикосновение колыбельки с младенцем.

– Следи за птичкой, – напомнил он дочери о новорожденной. – Ты плачешь?

Эстель отстранилась:

– Нет.

Инфант Кокейна махнул свободной рукой:

– Где ты?

– От реки идет сержант. К дому.

Гриманд задумался. Голова Ля Россы работала быстрее.

– Приготовься, – сказал ей слепой великан. – Когда он подойдет к фонарю на крыльце, я в него выстрелю.

Затем король воров опустил и выровнял арбалет, и Эстель взялась за рукоятку.

– Это сержант Роде, – узнала она вдруг их противника.

– Роде? Тупой ублюдок.

– Он кого-то тащит за руку. Мальчика. Постой, это же Гуго!

– Наш Гуго?

– Скажи ему, чтобы бежал. Крикни. Быстрее!

Гриманд набрал полную грудь воздуха.

– Гуго! Беги! – заорал он. – Беги что есть мочи!!!

Ожоги на лице взорвались болью. Король Кокейна крепче сжал арбалет. Хлопнула тетива.

– Я попала Роде в ногу, в самый верх, – объявила Ля Росса. – Он упал на ступеньки. Гуго бежит сюда.

Гриманд взмахнул арбалетом, задел забор и прислонил к нему оружие. Потом он почувствовал, как у него из-за пояса вытащили пистолет. Щелкнули курки.

– Не стреляй в него, – сказал Младенец девочке.

– Не буду.

Эстель схватила его за указательный палец и потянула за собой.

– Роде, да? Невелик улов, но у маленькой рыбки мясо слаще… – пробормотал гигант.

– Гриманд? – окликнул его подбежавший Гуго.

Голос подростка дрожал от ужаса, но Инфант не понимал почему.

– Ты не ранен, мальчик? – спросил он.

– Нет.

– Забери у Роде нож и лук, только осторожно, – велел король воров Эстель. – И подведи меня к нему.

Ля Росса повела его за собой. Услышав стоны, он шагнул вперед и ударил сержанта ногой.

– Боже всемогущий! – вскрикнул раненый сержант.

Ужас Роде казался чрезмерным даже перед лицом смерти. Гриманд вспомнил о дырах на своем лице и понял, в чем дело. Наверное, у него тот еще вид. Он улыбнулся, и Роде снова закричал.

Инфант Кокейна резко опустился на колени прямо на него и почувствовал, как хрустнули кости в теле, смягчившем его падение. Пальцы сержанта потянулись к его горлу, но гигант схватил противника за запястье и стал выворачивать его руку, словно выкручивал белье, пока она не стала похожа на мешок с камнями. Пламя взорвалось на лице короля воров и потянуло его куда-то вверх спиралью наслаждения, и следующие несколько секунд Гриманд почти ничего не чувствовал – было только смутное ощущение, словно плетеная корзина рвется под его пальцами, оловянная ваза разбивается о камень и становится мокрой, а кровь и волосы липнут к его рукам. Он услышал голос своей юной спутницы, и наслаждение снова свернулось в безмятежность, еще более приятную, чем прежде.

Гриманд встал и покачнулся.

– Гуго? Ты здесь? – позвал он. – Вложи щиколотку Роде мне в руку. Ля Росса, веди меня.

Он отволок тело Роде на скотный двор, а потом взял арбалет и натянул тетиву.

– Рассказывай, Гуго, – сказал Младенец мальчику.

– Я шел за Карлой и ее виолой от самых Дворов, – начал тот.

– И позволил Роде себя поймать? – Гриманд рассмеялся, но его смех был добрым. – Молодец. Ладно, не волнуйся. Тангейзер вошел, чтобы вернуть Карлу.

– Куда вошел? – не понял Гуго.

– Почему у тебя мокрая одежда? – вмешалась в их разговор Ля Росса.

– В дом Ле Телье, куда же еще? – Несмотря на безмятежность, предводитель воров был немного озадачен. – А ты правда мокрый?

– Карлы в доме нет, – сообщил Гуго.

Гриманд рассмеялся. Парень тоже – он, видимо, решил не оставаться в долгу.

– Тише! – прикрикнула на них Эстель.

– Он шутит, – уверенно заявил Инфант.

– Он не шутит, – возразила девочка. – Гуго, если Карлы нет в доме, то где она?

Глава 28

Ангел

Ангел смотрел, как Тангейзер закрывает дверь, понимая, что тот не найдет внутри того, что хочет. Не найдет Грааль, за которым отправился в путь. Загадку, которую пытался разгадать всю жизнь и ответ на которую найдет в самом последнем месте, что может прийти ему в голову, – в себе самом. А в особняке Ле Телье он найдет лишь причины для того, чтобы множить насилие. Он сделает это без колебаний, но за все придется платить.

Ангел был печален.

Причиной того, что Матиас не ценил свою жизнь, был сам факт обладания ею. Его оскорбляло, что он жив, а многие более достойные и благородные – нет. И что многие более достойные и благородные, чем он, лишались жизни на его глазах. Эту несправедливость, эту нелогичность бытия мальтийский рыцарь считал грехом, который он унесет с собой в могилу – а может, и дальше.

Но Тангейзер также играл жизнями тех, за кого был готов умереть. Тех, ради кого он разрушил бы весь мир, погубив вместе с ним и эти жизни. Этот пробел в логике, если таковой был – ангел плохо разбирался в подобных вещах, – не оскорблял иоаннита, который откуда-то знал, что человеческое существование не ограничивается земной жизнью.

Он позволит своей дочери Ампаро пройти через ад, который способно создать единственное из живых существ – человек. Позволит пройти через самое страшное на руках нищей девчонки, сидящей на плечах слепого монстра, поскольку знает, что его дочь, которой всего полдня от роду, уже понимает совершенство бытия, восторг и красоту любви, хотя еще ничего не знает о жизни.

Ставка на колесо фортуны и дерзкие поступки, в металле которых отлита эта ставка, терзали рыцаря, словно его руки и ноги были привязаны к спицам этого колеса и перебиты железными прутьями. Но его боль никто не увидит – он не позволит. Боль вызывает сострадание. Тангейзер презирал подобные сантименты, которые ослабляли его. О его страданиях знали только он сам и ангелы.

Ангел был Любовью. Все ангелы – это любовь. Вознесшиеся и падшие, с белыми и черными крыльями. Таково их назначение. Они не должны видеть, что будет. Но этот ангел знал, что Матиас прав.

Он не умрет в Париже.

Колесо не повернется в эту сторону.

Ангел знал того, другого, с черными крыльями, который охранял Тангейзера. Они любили друг друга, они любили Матиаса и Карлу, и не только потому, что ничего другого ангелы не умеют, а потому, что полюбили их в ту же секунду, как только увидели. Обоих. Всех. Ангел знал это, но не мог объяснить. Наверное, ангел с черными крыльями может – он умнее. Этот же ангел знал лишь то, что госпитальер любит его, никогда не переставал любить, хотя ни разу об этом не говорил.

Ангел видел многое. Он резвился в горах вместе с бойцовыми быками. Он играл на музыкальных инструментах вместе с Карлой, и эта музыка была дороже рубинов. Обнаженный, он плыл среди порохового дыма и крови, чтобы почувствовать радость слияния двух тел и подарить эту радость Тангейзеру. Ангел был той дорогой, по которой шел рыцарь, чтобы найти силы для любви к Карле. По такой же странной дороге прошел ангел с черными крыльями, чтобы найти силы полюбить Матиаса.

И вот теперь здесь был воробышек, воркующий в своей овечьей шкуре, в тонких, храбрых руках оборванной девчонки, такой же странной, как когда-то был сам ангел.

Как чудесно.

Ангел задавал себе вопрос, не принадлежит ли и сам Тангейзер к какой-то разновидности небесных существ. Ведь он служит той же самой цели – пытается провести детей сквозь ад. Если так, то какого цвета у него должны быть крылья? Ангел рассмеялся, и Эстель повернулась и посмотрела на него.

– Моя роза, – сказал ангел.

– Кроваво-красная роза? – спросила девочка.

– Тангейзер. Та душа, которой не завладеет дьявол.

– Почему Танзер? – не поняла Эстель.

Гриманд рассмеялся.

– Потому что дьяволу не нужен соперник.

Глава 29

Фокусник

Взяв свечу, он проверил, не подают ли тела в коридоре признаки жизни. Но все были мертвы. Живой сержант мог быть полезен, но граф де Ла Пенотье ошибся, нанеся ему смертельные раны. Он прислушался. Тишина. Криков во время схватки не было – только вздохи, молитвы и удары. Во время отчаянной драки люди не кричат, разве что их убивают неправильно, а этих убили так, как нужно. У них не было причин звать на помощь – они сами считались помощью. Значит, шума было не больше, чем просто от прибытия четырех бандитов. Тангейзер запер дверь на засов.

Потом он подошел к задней двери, открыл ее, втащил тело сержанта, которого застрелил перед тем, как напасть на четверых бандитов на улице, и извлек из тела стрелу.

Вероятно, Ле Телье чего-то опасался. Что ж, теперь он должен чувствовать себя в безопасности.

Госпитальер мог бы поставить у входа собственного часового, который предупредил бы о нежданных гостях, но не хотел, чтобы Эстель и маленькая Ампаро входили в дом. Матиас снял с плеча костяной лук Алтана и вместе с колчаном стрел повесил их на перила у подножия лестницы. Вряд ли в городе найдется человек, способный натянуть этот лук. С тетивы капала кровь. Тангейзер провел по ней пальцами, очищая ее. Потом он взял арбалет, принадлежавший одному из бандитов, зарядил его и сунул четыре запасные стрелы за пояс сзади. Лук Фроже остался у него на правом плече.

Он быстро осмотрел комнаты первого этажа.

Все оказались пустыми. Только одна была заперта, но из-под двери не пробивался свет. Если у кого-то хватило ума запереться внутри, он там и останется. Пускай. Матиас взял булаву, которой раскроил голову раненому, и продел в ее петлю правое запястье. Потом он поднялся по лестнице.

Еще двери. За ними ни света, ни звука. Тангейзер не стал их открывать.

Он пересек лестничную площадку и пошел по коридору в южное крыло дома. Коридор заканчивался освещенной лампами прихожей. Дверь в кабинет украшала эмблема с золотыми раковинами. Иоаннит прислушался. Тонкий, гнусавый голос. Малыш Кристьен. Рыцарь остановился.

На месте Ле Телье он держал бы при себе телохранителя. Или даже двух? Нет, это было бы недостойно: второго лучше поставить внизу. Значит, максимум двое. Если Ле Телье осторожен, он пошлет Кристьена открыть дверь. Дверь открывается вовнутрь, петли справа. Телохранитель будет наготове, с заряженным пистолетом или арбалетом. Если дверь откроет охранник, это даже лучше.

Тангейзер прислонил булаву к дверному косяку, снял с плеча лук и поставил рядом. Он ничего не мог поделать со своим акцентом, разве что говорить на пол-октавы выше и подпустить фальшивого подобострастия. Арбалет госпитальер держал вертикально в левой руке, сжав пальцами приклад. Он дважды негромко постучал и постарался, чтобы его голос звучал робко:

– Ваше превосходительство, с вашего позволения! Пришла подмога.

Затем Матиас отступил на шаг, выставив левую ногу вперед, но подальше от порога. Запасную стрелу он держал в зубах. Пауза. Затем дверь открылась. Рыцарь ударил Пикара ногой в лобковую кость и почувствовал, как она треснула. Кристьен отлетел назад, открыв в дальнем конце комнаты сержанта, который целился в дверь из аркебузы.

– Баро!

Отданный охраннику приказ был излишним – это было просто проявление паники Марселя. Тангейзер замер на мгновение – превосходная мишень, – пока не увидел огонек фитиля. В тот момент, когда вспыхнул запал, он резко повернулся, прижавшись к стене. Выстрел должен был оглушить всех, кто находился внутри комнаты. Иоаннит почувствовал дуновение воздуха от пролетевшей пули и снова шагнул в дверной проем, опустив арбалет.

Баро вынырнул из облака собственного дыма, и стрела вонзилась ему в правую нижнюю часть живота.

Матиас наступил на стремя арбалета, натянул тетиву и вставил запасную стрелу.

Потом он просунул голову в комнату и тут же отпрянул. На полу, повизгивая, извивался Кристьен, а за письменным столом сидел лысый мужчина с цепью из золотых ракушек – ладони его были прижаты к ушам. Второго телохранителя не было. Только Баро с пробитой печенью или кишками цеплялся за подоконник. Тангейзер шагнул в комнату и проверил пространство за дверью.

Потом он вернулся в коридор, чтобы забрать лук, колчан и булаву.

Рыцарь обошел Пикара, которого рвало кровью, миновал Ле Телье, сидевшего неподвижно, как бюст Нерона на полированном дубовом столе, поставил арбалет на стремя, прислонив его к стене, и пристроил рядом лук и колчан. Потом он размахнулся и обрушил булаву на основание черепа истекающего кровью телохранителя. Почувствовав, как стальной шип вонзается в позвоночник, госпитальер повернул рукоятку, чтобы расщепить кости. Сержант Баро упал и задергал руками. Матиас отвернулся.

Теперь в комнате остались только Малыш Кристьен и Марсель Ле Телье.

Тангейзер посмотрел на Марселя.

Ничего примечательного. Немного ума, немного тщеславия, немного важности, напускной или приобретенной. Ничего такого, чего рыцарь не видел в других чиновниках – тех, кто обменял свою жизнь на власть, недоступную простым людям. Если во взгляде Марселя и была ненависть, то теперь ее вытеснило удивление, пересиливавшее даже страх. Ле Телье не смотрел в глаза госпитальеру. Его рука потянулась за чашей с вином, но замерла на полпути. Похоже, он был потрясен таким беспардонным вторжением в его цитадель – не столько в его дом, сколько во власть, которой он обладал. Сквозь клубы дыма он смотрел на кровь, покрывавшую верхнюю половину тела незваного гостя, от горла до пряжки ремня.

Тангейзер открыл окно, выпуская дым, выдернул дымящийся фитиль из аркебузы, разбил замок ружья булавой и выбросил фитиль за окно. Он находился на третьем этаже дома, откуда не был виден скотный двор. Неожиданно внимание иоаннита привлекли крики и пение псалмов.

Он посмотрел на причал на берегу Сены.

Ниже громадины Консьержери виднелись правый и левый берега реки. Сена вздулась после летней грозы, и вода в ней бурлила и пенилась, проходя через лопасти водяных колес ниже моста. По обе стороны от колес доблестные воины Христовы с развевающимися знаменами и горящими факелами убивали гугенотов и бросали трупы в пену. То тут, то там группы из двух или трех человек становились на колени вокруг распростертых в грязи жертв, похожие на собак во время случки. Обреченных на смерть вели с пристаней под остриями копий, семью за семьей, испытывая их веру и мужество – в том, что их ждало, сомневаться не приходилось.

Матиас почувствовал тошноту. Его не оставляло подозрение, что в конечном счете все убийства одинаковы, и те, которые встречают смерть, не сопротивляясь, защищая свою душу, а не тело, проявляют истинную мудрость и отвагу, потому что, по меркам вселенной, даже самая долгая жизнь – это всего лишь мимолетный сон. У Тангейзера не хватало духа руководствоваться этим представлением: его собственный сон был слишком силен, чтобы содержать одни идеи. А может, он просто любил смерть больше жизни – ведь для того, чтобы любить смерть, нужно дышать. От этой суровой страсти были защищены только мертвые. Но скорее всего, у него просто не хватало мудрости и добродетели.

– Как вы посмели, месье? – заговорил наконец Марсель. – Вы знаете, кто я? Это мой дом.

Суровый тон Ле Телье объяснялся его амбициями, а также политическими покровителями. Но для иоаннита эти слова прозвучали вороньим карканьем.

Он шагнул к окну, ухватил Баро за камзол и ремень, поднял и уложил животом на письменный стол. Телохранитель продолжал конвульсивно дергаться.

– Я знаю, кто ты, – сказал мальтийский рыцарь.

Он поднял булаву и с размаху – словно хотел бросить ее в стену – опустил на голову Баро. Кожа головы лопнула, словно кружево, и череп разлетелся на куски. Кровь и мозг забрызгали лицо Марселя. Он поперхнулся, отпрянул и закрыл лицо руками.

– Мой дом, – повторил он упрямо.

Малыш Кристьен поднялся на четвереньки и смотрел в сторону двери. Тангейзер отложил булаву, поднял труп Баро и бросил его на спину Кристьена, так что они стали похожи на парочку содомитов. Потом госпитальер повернулся к хозяину дома и облокотился на стол.

В бороде Ле Телье застряли кусочки мозга его последнего защитника. Он дрожал и пускал ветры от страха. Разум его был либо свободен от мыслей, либо занят бесполезными расчетами. Он не осмеливался взглянуть на своего врага.

Тангейзер ударил булавой по крышке стола. Марсель подпрыгнул.

– Это цепь рыцаря, – сказал ему Матиас. – А висит на груди труса. Снимай.

Теперь карканье хозяина было едва слышным:

– Я с честью носил орден святого Михаила.

– Ты его опозорил. Снимай цепь.

Ле Телье снял цепь через голову с таким видом, словно был придавлен ее тяжестью.

Иоаннит не ожидал такого жалкого противника. Наверное, Марсель последний раз наблюдал насилие с близкого расстояния лет двадцать назад во время какой-нибудь драки на рынке. Он всегда сторонился крови, первобытная сила которой лишала его воли. Печень у него, должно быть, была цвета молока – как и у всех, кто сидит на золоченых стульях и посылает других убивать и умирать.

Мальтийский рыцарь взял цепь и повесил ее себе на шею. Тяжелые золотые раковины скользнули по его залитой кровью груди.

– Твоей фальшивой чести конец, как и всему, что ты купил или забрал, – объявил он. – Ты проиграл всё. Полностью себя уничтожил. И все эти несчастья из-за меня.

Ле Телье впервые поднял взгляд на ворвавшегося к нему мужчину. Он словно увидел перед собой адского призрака, который долго терзал самые тайные уголки его души.

– Матиас Тангейзер, – прошептал Марсель.

– Причина этой вражды – ложная вера в нанесенное тебе оскорбление.

– Когда речь идет о неоспоримом факте, веры не требуется.

– Значит, это личное, а не политика или закон.

– Не закон, написанный человеком. Естественная справедливость…

– И нет никого выше тебя, знающего об этой несправедливости.

– Никого, кроме Бога и дьявола.

– Ни один из них никогда не проигрывал, если ставил на меня.

Госпитальер взял булаву и обогнул стол.

– Я заставил вас оплакивать ее, – сказал Ле Телье. – Заставил вас плакать.

Наконец-то сквозь страх проступила ненависть. Матиас кивнул:

– Да, заставил. Я пережил день страданий, которые не променяю на всё золото Парижа. Я приобрел друзей, за которых готов умереть. Я узнал то, за что с радостью отдал бы жизнь. Я вошел в чрево самого мрачного ада, и там меня встретило лицо новорожденной дочери. А Карла? Ты дал мне возможность полюбить ее – снова.

Марсель слушал, и, казалось, эти слова глубоко задели его. Ненависть уступила место неизмеримой печали, и на мгновение он стал другим человеком.

– За всё это, – сказал Тангейзер, – я у тебя в долгу.

Зажав левой ладонью рот Ле Телье, он опустил булаву на верхнюю часть его левого плеча. Железный выступ раздробил сустав, и рука безвольно повисла. Марсель откинулся на обитую красным бархатом спинку стула и закричал, словно у него с корнями выдернули нервы. Слизь из его ноздрей хлынула на руку рыцаря. Лейтенант по уголовным делам попытался встать, но не мог преодолеть боль – или силу своего врага.

Иоаннит убрал руку и стряхнул слизь. Потом он обошел стул сзади и раздробил Ле Телье правую руку, снова зажав ему рот – сам не понимая, зачем он это делает. Ночь наполнена криками, и никто не обратит внимания на вопли, доносящиеся из дома главного виновника пыток. Чтобы обездвижить свою жертву, Тангейзер ударил булавой по его правой ноге над коленом, сломав берцовую кость. Затем он положил булаву на стол. Шею лейтенанта украшал кружевной воротник. Матиас оторвал его и использовал в качестве кляпа.

Потом он взял арбалет.

Вернувшись к Ле Телье, госпитальер взял его левую ладонь и положил на крышку стола. Марсель задыхался от боли в раздробленных суставах и не мог оказать сопротивления. Тангейзер прижал его ладонь к дубовому столу краем стремени арбалета, поставив его вертикально.

– Я уйду и забуду о тебе, – сказал он. – Через несколько дней забудут и все, кто когда-либо тебя знал.

Он взял правую ладонь лейтенанта и положил ее на левую, теперь прижав стременем обе.

– Через несколько дней кто-то другой будет сидеть на этом золоченом стуле, потому что когда наградой служит стул, то важен именно он, а не человек, чей зад на него опирается.

Тангейзер изменил положение арбалета и спустил тетиву. Стрела с сухим треском пронзила обе ладони Марселя и вошла дюйма на два в дубовую панель под ними. Новая боль Ле Телье утонула в старой, более сильной, от раздробленных суставов, но страх в его глазах послужил достаточной компенсацией.

– Мне стул не нужен, – сказал Матиас. – Я предпочитаю стоять.

Он стал наклонять позолоченный трон, пока тот не опрокинулся. Арбалетная стрела держала крепко, и Ле Телье повис на вывернутых из суставов руках, словно недобитое животное на какой-то бойне для проклятых. Его голова дергалась в пароксизме боли.

Иоаннит перезарядил арбалет и обследовал прихожую и лестничную площадку. Потом он остановился у лестницы на нижний этаж и прислушался. Пятнадцать комнат. Если не считать жалобных стонов из южного крыла, дом был погружен в молчание – молчание тех, кто не хочет, чтобы их нашли. Если местные обитатели до сих пор не выбежали на звук выстрела, значит, они и не собираются. Если же они должны были убить Карлу в случае подобной провокации, значит, она уже мертва. Хотя такой приказ не имеет смысла, а без приказа никто не осмелился бы совершить подобное убийство.

Тангейзер спустился в вестибюль, открыл окно и выглянул на улицу. Все было тихо. Тогда он распахнул дверь и махнул рукой в сторону скотного двора, подавая знак, что все в порядке. Худенькая ручка махнула ему в ответ. Он снова запер дверь, прошел на кухню и наполнил корзину всем, что попалось ему под руку: добрый кусок бараньей ноги, сыр, ощипанный гусь, кувшины с соленьями… Оставив корзину у входной двери, Тангейзер вернулся за маленьким бочонком вина, а потом снова поднялся в кабинет.

Ле Телье стонал за своим столом, пытаясь опереться на неповрежденное колено, но при этом ему нужно было перенести вес тела на многочисленные раны. Придавленный трупом охранника Кристьен тяжело дышал, как испуганная собака. Его голова промокла от крови и мозговой жидкости, вытекшей из черепа Баро.

– Вставай, – сказал ему госпитальер.

– Пожалуйста, сударь, я не могу дышать! – пролепетал тот.

Рыцарь носком сапога перевернул лежащее на нем тело.

Пикар подполз к ногам Матиаса, словно собираясь их поцеловать.

– Боль подобна горе без вершины, и твоему хозяину еще предстоит долгий путь. Только пикни, и ты присоединишься к нему на этом склоне, – предупредил его иоаннит.

Малыш Кристьен с трудом выпрямился, преодолевая боль в раздробленной лобковой кости.

Он обмочился.

– Отведи меня к моей жене, – велел рыцарь.

– Пожалуйста, сударь!.. Ваше превосходительство, я не могу. Ее тут нет.

– Где она?

– Сударь, когда мы привезли ее сюда, она отказалась покидать повозку. Карла напомнила капитану Гарнье, что он ее защитник и что она свободная женщина и не обвиняется в преступлениях. Она сказала, что если у него не хватает благородства предложить ей убежище, пусть отвезет ее подальше от этого дурного места и оставит на улице.

– Возьми мой лук и колчан. Повесь оба на левое плечо.

Кристьен, пошатываясь, пошел исполнять этот приказ.

Новости были неприятными, но Тангейзер не отказал себе в удовольствии представить, как Гарнье корчится от презрения его жены, и улыбнулся. Разумный шаг, и его следовало предвидеть. Но потом улыбка Матиаса погасла. Несмотря на весь ум Карлы, тяготы родов ослабили ее, отняли силы. Иоаннит мог представить, что она чувствует. Какой должна была быть опасность, чтобы мать доверила новорожденную дочь этой уличной девчонке? Такое могло произойти лишь в одном случае – Карла ждала смерти. Теперь, без ребенка, ее мучения должны быть просто невыносимы. Любовь к ней рвалась из груди Тангейзера, грозила лишить его самообладания.

Он проглотил ком в горле. Его любимая теперь одна, среди убийц и фанатиков. Они везут ее в тележке по темным улицам. Матиас с такой силой сжал челюсти, что едва не раскрошил зубы. Потом он запрокинул голову. Несмотря на всю пролитую кровь, жажда убийства клокотала у него в сердце.

Вернулся Малыш Кристьен и, взглянув на госпитальера, попятился.

Тот подавил желание убить его прямо на месте и снова улыбнулся:

– Не бойся, мой маленький драматург. Если не дашь повода, я тебя не убью. Куда Гарнье ее отвез?

– Сударь, у него красивый дом на северном берегу Сите, около моста Менял. Он обещал все удобства, какие только могут предоставить его жена и слуги.

По крайней мере, это уже хорошо. Непосредственной угрозы для Карлы нет.

– А безопасность? Охрана?

Пикара отвлек жалобный крик, донесшийся от жалких остатков его бывшего хозяина. Рыцарь привел его в чувство пощечиной, от которой тот покачнулся.

– Безопасность не обсуждалась, сударь, – ответил он. – Ополченец или, может, двое – ради ее спокойствия. Никто не посмеет вторгнуться в дом Бернара Гарнье. Да и незачем.

– Гарнье знает, что я муж Карлы?

– Не было причин говорить ему. Знает только Доминик и мы трое.

– Не смей говорить обо мне «мы». Доминик был недоволен?

– У него не было оснований возражать, хотя он и пытался. Я его остановил, сударь.

– Где Доминик и его мушкетеры?

– Не знаю.

Тангейзер не верил Пикару, но это могло подождать – как и многое другое.

– Стефано все еще здесь, вместе с Орланду? – сменил он тему.

Кристьен заморгал, словно удивляясь, что Матиасу это известно.

– Стефано отказался оставить Орланду. С ними хорошо обращались, сударь.

– Их охраняют?

– Нет.

– Здесь есть еще ружья? Луки?

– Нет. У швейцарца был меч.

– В этой комнате должны быть деньги. Возьми их.

– Ключи у него на поясе, сударь.

Кристьен указал на Ле Телье. Он бросил хозяина без колебаний, как пьяница бросает уродливую шлюху. Прихрамывая, Пикар обогнул стол и обыскал искалеченного негодяя, морщась от его стонов и в ужасе отворачивая лицо. Потом он отпер ящик письменного стола и вытащил шкатулку с деньгами.

Рыцарь подошел к окну. Убийства у реки продолжались. На расстоянии выстрела из турецкого лука его ждала Карла – его и своих детей. Часы на башне Консьержери показывали без двадцати десять. Он успеет привезти жену к воротам Сен-Дени ко времени их открытия.

– День выдался удачным, сударь. Около тридцати пистолей, больше половины золотого экю, – сообщил Кристьен, заглянув внутрь двух открытых кошельков.

– Возьми оба кошелька с собой, – велел ему Тангейзер.

Затем он закрыл окно. Перед его мысленным взором возникло лицо Паскаль.

– Что приказал Ле Телье по поводу детей в доме сестры Фроже? – спросил он.

– Фроже? – переспросил Пикар.

Иоаннит шагнул к столу, и Кристьен попятился.

– За каждую ложь придется платить, – сообщил ему рыцарь. – Тебя видели с Фроже сегодня вечером.

Он ударил ногой Ле Телье, и тот взвыл.

– Я могу спросить твоего хозяина, а это потраченное время, платить за которое тоже придется тебе, – продолжил Матиас.

– Он отправил сержантов, чтобы они схватили Анну и ждали в доме Ирен, на тот случай, если вы вернетесь, – рассказал Пикар.

– Анну? – не понял госпитальер, но потом вспомнил: сержант Фроже знал Паскаль под этим именем.

– Девочку с черными волосами, – пояснил Малыш Кристьен. – Ле Телье спросил, кто из детей вам дорог больше всего.

Тангейзер опустил взгляд. Глаза Марселя остекленели от страха.

– А остальные? – уточнил рыцарь.

– Он сказал, что Анны будет достаточно, а остальные – просто помеха.

Иоаннит вспомнил, как они обедали. Мышки смеялись над непослушными яйцами. Юсти поедал пироги с инжиром. Флер… Правая рука Матиаса сомкнулась на горле Ле Телье. Кожа лейтенанта была тонкой и влажной от пота. Приподняв его с пола и ощутив сопротивление застрявшей в крышке стола стрелы, Тангейзер почувствовал отдаленное эхо его мучений. Но этой боли было недостаточно.

– Я не имею к этому отношения, – добавил Пикар.

Фальшивые оправдания Кристьена помогли госпитальеру встряхнуться. Он заставил себя успокоиться. Нет, Ле Телье еще рано умирать. Тангейзер отпустил его.

– Отведи меня к Орланду, – сказал он Кристьену.

Рыцарь не собирался оставлять свидетелей того, что произошло в особняке Ле Телье, но убивать Стефано он не хотел. Ему нравился этот человек, способный держать слово. Малыш Кристьен поднимался по лестнице с трудом. Иоаннит перегнал его, схватил за воротник и потащил за собой. Прислугу отпустили на ночь, и было ясно, что никто из оставшихся в доме людей не придет, пока их не позовут. Они остановились у двери. Госпитальер постучал:

– Стефано из Сьона! Это Матиас Тангейзер.

Огромный швейцарец открыл дверь. В руке у него был меч. Он окинул взглядом окровавленный торс рыцаря, золотую цепь и арбалет, вложил меч в ножны и отдал честь.

Тангейзер заговорил по-итальянски:

– Как прошел день?

– Милорд, после нашей последней встречи самым трудным для меня было не уснуть.

– Ты сослужил мне хорошую службу. Как Орланду? Он способен передвигаться?

– Только не ускоренным маршем. Он слаб – сами знаете, лихорадка, – но голова у него ясная. Каждый час я заставляю его пятнадцать минуть ходить по комнате.

– Превосходно, приятель. А теперь, к сожалению, мы снова должны расстаться.

– Да будет мне позволено, милорд… Я уже видел эту цепь.

– Да. Если бы она по-прежнему висела на шее Ле Телье, к утру ты был бы уже мертв, и Орланду тоже. А в случае удачи Марселя и я вместе с вами.

– Именно поэтому я и боролся со сном. Почувствовал неладное, как только мы попали сюда, хотя Орланду был спокоен. Если я вам еще нужен, только скажите.

Матиас боролся с искушением. Стефано, конечно, надежен, однако он представления не имеет, что от него может потребоваться. Предстоящее смущало даже самого госпитальера. Кроме того, он не хотел, чтобы за ним охотилась швейцарская гвардия – а это вполне может произойти, если он увлечет за собой одного из ее капралов.

– Я хочу, чтобы все, что ты видел и делал с тех пор, как покинул особняк Бетизи вместе с сержантом Баро – который теперь мертв, – стало твоей тайной. Тебе придется придумать какую-нибудь историю, объясняющую твое отсутствие. Но в такой день это будет нетрудно. Согласен? Даешь слово?

– Даю слово, милорд, все это останется тайной. Но могу я спросить, почему?

– Молчание принесет пользу нам обоим. Мы оба – и Орланду тоже – оказались втянутыми в чужой заговор. Заговор начался с Марселя Ле Телье и им же закончится. Его смерть стоит перед тобой. Если будет расследование – заговора Ле Телье или его кончины, – то твое участие, скорее всего, будет означать твой конец. И уж точно ни при каких обстоятельствах это не принесет тебе пользы. Что касается других участников, то большинство из них уже мертвы, а остальные скоро к ним присоединятся.

Стефано покосился на Кристьена. Тот посмотрел на Тангейзера, но не решился ничего спросить.

– Молчание солдата – это щит солдата, милорд. А сочинять истории мне не впервой, – заявил гвардеец.

– Я тоже буду хранить тайну. Потрать это в Сьоне.

Матиас взял кошелек с пистолями у Кристьена и отдал Стефано. От его веса брови швейцарца поползли вверх. Потом он нахмурился:

– Милорд, я не могу взять это просто за бодрствование.

– Отдай церкви, если должен.

– А я должен, милорд?

Стефано улыбнулся. Госпитальер похлопал его по спине:

– Когда-нибудь мы еще встретимся. В другой битве.

– Надеюсь, милорд. Только если на одной стороне.

– Если нет, бей сильнее, потому что от меня пощады не жди. До встречи. Аддио.

Швейцарец отдал честь и стал спускаться по лестнице.

– Выходи через черный ход, Стефано, или девчонка тебя подстрелит, – сказал ему вслед иоаннит. – И хочу предупредить, в холле ты найдешь…

– Я уже нашел их, милорд, пока вы брали цепь. Буона фортуна.

Кристьен озадаченно прислушивался к их разговору.

Орланду все понимал, но не вмешивался.

Тангейзер жестом приказал Пикару войти в комнату, снял стрелу, последовал за ним и поставил арбалет у стены. Орланду сидел на стуле. Его смуглое лицо было бледным, но сил хватило, чтобы встать. Глаза юноши были черными и бездонными, как у его отца. Рыцарь улыбнулся – вид этого парня всегда вызывал у него такую реакцию.

Взгляд его пасынка остался серьезным.

– Ты опять весь в крови, – заметил он.

– Не волнуйся, это не моя, – усмехнулся его отчим.

Людовичи по-прежнему не улыбался.

– Дай мне обнять тебя, – сказал Матиас. – Или хотя бы пожать руку.

Левая рука Орланду висела на перевязи. Он протянул правую руку, и Тангейзер сжал ее. Однако его радость испортило присутствие служителя коллежа.

Старик старался держаться в тени.

– Это Бонифаций, – сказал юноша.

– Я знаю, кто он, – кивнул рыцарь. – Ты сможешь сам спуститься по лестнице? Хорошо. Сядь на ступеньках в вестибюле и подожди меня. Я быстро. Если кто-нибудь постучит, спросишь, кто это, и позовешь меня.

– Пожалуйста, мальчик мой! – взмолился Бонифаций. – Он собирается хладнокровно убить меня.

Людовичи понял, что так и будет. Он посмотрел на золотую цепь на груди Тангейзера.

– Ты убил его превосходительство? – догадался молодой человек.

Теперь он был явно взволнован.

Его отчим тоже. Его превосходительство? Что это с мальчиком?

– Его превосходительство внизу, молит о смерти, – сообщил он пасынку.

Бонифаций опустился на колени рядом со своим стулом и сцепил пальцы.

– Матиас, я не понимаю… – растерянно уставился на иоаннита юноша.

– Я тоже, но это может подождать, – отозвался тот. – Карла в опасности. Иди, стереги входную дверь.

– Я понимаю, что мне тебя не остановить, но Бонифаций мой друг. Я жил в его доме, – продолжил спорить Людовичи.

Тангейзера затошнило:

– Вчера этот друг сказал мне, что не может вспомнить, когда видел тебя в последний раз. Он заодно с Ле Телье и его фанатиками, которые хотели убить твою мать. А также тебя и меня.

– Это правда? – Вопрос Орланду предназначался Малышу Кристьену.

Ударом наотмашь госпитальер отправил Кристьена на пол.

– Ты просишь этот мешок дерьма подтвердить мои слова? – вновь повернулся он к пасынку.

Орланду попятился от его ярости.

– Ты заодно с этими животными? – продолжал рыцарь.

– Против тебя, Матиас? Конечно, нет! – воскликнул молодой человек. – Я тебя люблю. Но я против гугенотов. Ты не был здесь, ты не знаешь, какие они и что они собирались сделать с короной и страной. Ле Телье – великий человек, блестящий человек, и он многое поведал мне о политике. Благодаря ему я скоро вступлю в ряды «Пилигримов святого Иакова», которые…

– Я знаю, кто они, – вздохнул иоаннит. – Скоро, говоришь… Тебя обманули. Но по крайней мере в этом нет твоей вины. Что же касается всего остального, то тут я тебе не судья.

Он не мог прочесть выражение лица Орланду, его черных глаз. Его отец Людовико был фанатиком, инквизитором. Неужели это наследственное? Боль и страх охватили Тангейзера. Он подумал о Карле. И решительно разрубил запутанный узел чувств:

– Кто в тебя стрелял?

– Не знаю, – сказал юноша.

Тангейзер наступил на голову Кристьена и прижал ее к доскам пола:

– Кто в него стрелял?

– Доминик. Доминик Ле Телье!

– Почему?

– Орланду хотел увезти мать из особняка д’Обре.

Тангейзер вновь перевел взгляд на пасынка. В черных глазах юноши мелькнуло что-то жуткое. Рыцарь не знал, что это, и не хотел знать.

– Мы не могли позволить ей уехать. – Пикар тяжело дышал. – Иначе весь план рушился.

– Орланду, – вновь обратился к Людовичи Матиас, – почему ты хотел увезти Карлу? Тебе стало известно о плане?

Молодой человек не отвечал. Похоже, он находился во власти своего непреодолимого упрямства.

Госпитальер перенес вес тела на пятку и почувствовал, как меняется под его ногой форма черепа Пикара.

– Кристьен, Орланду знал о заговоре? – снова обратился он к неудачливому драматургу.

– Я не знаю. Не знаю! – застонал тот. – Я понятия не имею, что произошло между ним и остальными.

Рыцарь убрал ногу. Людовичи смотрел на Пикара не мигая. Матиас тоже.

– Орланду, ты знал, что они задумали убить символ мира? – спросил иоаннит.

Юноша не отвечал. Упрямство. Или страх. Перед совестью. Или перед отчимом.

– Отвечай.

– Да, да, прекратите это! – подал голос служитель коллежа. – Он знал. Я ему сказал.

Тангейзер посмотрел на Бонифация.

– Меня не посвящали в заговор, – сказал старик. – Но я знал.

Рыцарь подождал, пока он соберется с духом.

– Я полюбил Орланду. Давно, – объяснил Бонифаций. – А потом в Париж приехала его мать. Когда он возвращался от нее, я видел, что он счастлив. Он был так прекрасен в эти минуты, прекраснее, чем всегда, хотя мне это казалось невозможным. Мать его была мне безразлична. Я ее никогда не видел. И я молчал. Но в назначенный день я понял, что не перенесу вида уничтоженной красоты. И сказал ему.

По щекам старика потекли слезы.

Тангейзер посмотрел на Орланду. Юноша явно не догадывался о природе любви Бонифация, и пусть он останется в неведении. Напрашивался еще один вопрос, но Матиас не стал его задавать. Хватит с него ответов. Ударом ноги он заставил Кристьена встать. Потом вытащил кинжал и подошел к служителю. Сморщенный содомит умоляюще хватал его сапоги.

– Старики боятся смерти больше молодых, – сказал госпитальер пасынку. – Хотя должно быть наоборот. Если не желаешь смотреть, подожди внизу.

– Матиас! – позвал его тот вместо ответа. – Ты хочешь знать, спас бы я и семью д’Обре?

Тангейзер наклонился, вонзил кинжал в правую нижнюю часть тощего живота служителя и вспорол его наискосок, до нижних левых ребер. Потом он выпрямился, оставив Бонифация извиваться в конвульсиях среди собственных внутренностей.

Вытерев лезвие, он посмотрел на Орланду:

– Мне не обязательно это слышать.

– Ты никогда не скрывал от меня правду. Я тоже не буду.

– Прекрасно. Ты оставил бы д’Обре умереть. А теперь нам пора.

– Бонифаций сказал мне в пятницу. Как раз в то утро стреляли в адмирала Колиньи.

Матиас взял себя в руки и кивнул. Людовичи продолжил:

– Гугенотская знать была в ярости. Они угрожали отомстить – открыто, прямо на улицах. Я посчитал, что в такой атмосфере убийство одних д’Обре будет достаточным символом. Смерть невинной семьи спровоцирует гугенотов на войну, не причинив вреда моей матери.

– Не причинив ей вреда?

Вопрос прозвучал тихо, но мальтийский рыцарь вздрогнул, услышав собственный голос. Орланду смотрел ему в глаза, словно зачарованный. Лицо Тангейзера не оставляло сомнений – между ними порвалась какая-то связь, которую юноша считал несокрушимой. Иоаннит сам осознал это не сразу, но его пасынку хватило доли секунды. Перед глазами Тангейзера все поплыло, и он произнес вслух то, что знали оба и о чем уже не было смысла молчать:

– Если ты собираешься когда-нибудь рассказать об этом Карле, дай мне знать сейчас, и я убью тебя прямо на месте.

Губы Орланду дрожали. Он был в смятении.

У Матиаса же было такое чувство, словно он вонзил нож себе в живот.

– Я скажу ей, что ты погиб в бою, и она будет оплакивать тебя, – сказал он. – Карла выдержит, потому что у нее большое сердце. Она всю жизнь будет любить мальчика – и мужчину, – которым дорожила. Но знание о твоих «расчетах» – ужас, стыд, отчаяние – будут преследовать ее до самого последнего вздоха. И вот этого вреда я не допущу. Она не узнает правду, иначе мы оба будем прокляты. Ты меня слышишь?

Людовичи заморгал, сдерживая слезы.

– Ты меня слышишь? – повторил его отчим.

– Я никогда не расскажу об этом матери, – пообещал юноша.

– Мне бы хотелось, чтобы ты дал слово чести.

– А оно чего-то стоит?

– Для меня – целого мира, если ты его дашь.

– Слово чести.

– Иди сюда.

Орланду, пошатываясь, подошел к рыцарю. Тот прижал его голову к своему плечу.

– В твоем возрасте я резал шиитов по приказу султана и считал это святым делом, – вздохнул Матиас. – Поэтому послушай совета опытного человека. Если и совершать смертный грех, то только ради себя, а не кого-то другого, не ради его веры, его короны или его денег. Тогда, по крайней мере, мы будем прокляты как люди, а не как рабы или шлюхи.

– Мне очень жаль, – пробормотал молодой человек.

– Знаю. Ты должен испить сию чашу до дна. Это пойдет тебе на пользу. А теперь нам пора.

Юноша выпрямился. Тангейзер улыбнулся. Орланду же так и не смог этого сделать.

– Чем тебе помочь? – спросил он отчима.

– Возьми лук и колчан и будь готов передать их мне, – распорядился иоаннит, после чего повернулся к Пикару. – Давай, прихвостень!

Матиас спустил Кристьена по ступенькам. Снизу доносились стоны. Рыцарь сдернул с кровати матрас и потянул за собой.

– Твой великий человек – фанатик, – сказал он пасынку. – И у него хватило ума, чтобы вовлечь тебя и остальных в кровную месть против меня. Война, которой вы так жаждали, уже разразилась, но Ле Телье все равно собирался убить Карлу. Сегодня вечером. На моих глазах.

Госпитальер взял арбалет и вставил в него стрелу.

– Кровная месть? – удивился Орланду. – Из-за чего?

– Не знаю. Я его не спрашивал.

Лейтенант по уголовным делам Парижа балансировал на одном целом колене позади своего полированного письменного стола. Глазные яблоки на его лице, забрызганном мозгом сержанта, дрожали. Кровь и слизь, вытекавшие из приоткрытого рта, были похожи на какую-то отвратительную опухоль. Ле Телье раскачивался и глухо стонал. Его скрещенные ладони наводили на мысль о какой-то странной молитве. Возможно, он действительно молился…

Орланду вскрикнул.

– Прибереги свою жалость для кого-нибудь другого, – усмехнулся иоаннит. – Этот червяк, которому ты служил, построил свою башню на страданиях тысяч людей: он отправил их на дыбу, колесо или виселицу, причем их вина или невиновность его не интересовали. Он волновался не больше, чем когда отправлял свою лошадь к кузнецу, чтобы тот ее подковал.

Тангейзер сеял скорбь, не испытывая особых чувств. Но теперь он злился на этот наполненный убийствами день. Он шел через реку крови, а другого берега еще не было видно. Рыцарь не сомневался в правильности всего, что он сделал, но его приводила в ярость мысль, что источником этих кровавых дел стал этот лицемер и что такое ничтожество смогло сбить с пути истинного его сына. Он положил арбалет на стол.

– Эй, смотри на меня! – позвал он Марселя.

Тот поднял голову, но, не выдержав взгляда Тангейзера, опустил глаза.

– Будешь отвечать кивками, – сказал ему иоаннит. – Кивни.

Ле Телье кивнул.

– Ты заплатил за убийство Карлы, чтобы заставить меня страдать.

Лейтенант снова кивнул.

– Когда ты узнал, что я в Париже, то нанял головорезов, чтобы они схватили меня и привели к тебе.

Еще один кивок.

– Ты рассчитывал также захватить Карлу и убить ее у меня на глазах.

Марсель принялся всхлипывать.

– Ты знал, что она беременна. Отвечай.

Ле Телье еще раз кивнул.

– А перед тем, как убить меня, ты рассчитывал получить удовлетворение, сообщив, чем я заслужил такое жестокое наказание.

Марсель кивнул, и капли слез упали на его бороду.

– Если я вытащу кляп у тебя изо рта, ты скажешь теперь, прежде чем я тебя убью, чем я заслужил твою ненависть? – спросил госпитальер.

Ле Телье посмотрел на него. Кивать не было нужды, но он кивнул трижды. Отчаянное желание назвать виновника своих преступлений пересилило даже надежду остаться в живых.

– Хорошо, – сказал Тангейзер. – Потому что я не намерен слушать. Мне плевать.

Марсель не поверил ему и что-то замычал в кляп.

– Что бы я ни сделал тебе или твоим близким, я не испытываю раскаяния или сожаления. А перед тем как покинуть этот город, хозяином которого ты себя считаешь, я убью твоего сына, – сообщил ему Матиас.

Взгляд Ле Телье стал безумным. Он пытался осознать услышанное.

Тангейзер сделал паузу.

Марсель промямлил что-то сквозь кляп.

Тангейзер вытащил меч.

– Позволь мне его убить, – попросил Орланду.

– На Мальте, когда мы стояли бок о бок, как братья, против тысяч доблестных врагов, я делал все возможное, чтобы ты не отнял ни одной жизни, – покачал головой его отчим. – В том, чтобы отнять эту, нет никакой доблести.

Он подвел молодого человека к окну и открыл створки:

– И в этом тоже.

Иоаннит подождал, пока юноша увидит постыдные дела, творившиеся на пропитанной кровью полосе песка.

– Вот твои «пилигримы», – сказал он сухо. – Вот твоя война.

Людовичи ухватился за подоконник здоровой рукой, чтобы не упасть.

– Наша война, – поправился Матиас, – потому что я виноват в ней больше, чем ты. Смотри и запоминай, брат мой.

Оставив Орланду размышлять над увиденным, Тангейзер вернулся к Ле Телье и острием меча приподнял его подбородок:

– В геенну огненную.

Взмахнув мечом, он обрушил его на шею Марселя. Лысая голова упала на стол и покатилась к ногам Кристьена. Кровь хлынула на крышку стола, подхватив лежавшие на нем бумаги. Госпитальер взял чашу с вином и осушил ее. Превосходное. Он поставил чашу, и его взгляд привлек лист бумаги. Знакомый почерк.

В суматохе он только теперь понял, откуда здесь взялся Бонифаций.

Тангейзер посмотрел на Пикара, который стоял у двери, прислонившись к стене:

– Значит, ты отдал Ле Телье письмо, которое я тебе отправил.

– Нет, сударь, нет! То есть я не собирался. Но Бонифаций…

– У тебя остался последний шанс спасти свою жизнь. Рассказывай, каков был план.

Малыш Кристьен относился к той разновидности животных, которые не способны поверить в свою смерть, какими бы серьезными ни выглядели аргументы. Пока он жив, он верил, что не умрет.

– Вы, сударь, приказали мне прийти на встречу у виселиц на Гревской площади, – начал он объяснять. – Доминик с капитаном Гарнье – и, естественно, их люди – сидят в засаде, смешавшись с отрядами милиции на площади и соседних улицах. Они считают, что вы придете туда раньше. Письмо было первым известием о вас, которое до нас дошло.

– Значит, Гарнье знает о доме печатника.

– Я ничего об этом не знал, сударь, пока Фроже… Нет, на самом деле это Ле Телье сказал капитану, что вы убили девятнадцать ополченцев. Я тут ни при чем…

– Когда ты должен был прийти к виселицам?

– В половине двенадцатого.

– Один или под охраной?

– Один, на случай, если вы за мной следите.

Они подождут как минимум пять минут, прежде чем пошлют за Кристьеном.

– Орланду, который час?

– Десять, начало одиннадцатого.

– «Пилигримы» пешие или конные? – спросил Тангейзер.

– Доминик, Гарнье и Тома Крюс верхом.

Три минуты, чтобы добраться сюда, пять на размышления, три для возвращения на Гревскую площадь, не меньше десяти, чтобы собрать отряд и выступить. То есть примерно в полночь. Но куда выступить? Пришлось признать, что его противники умнее, чем казалось до сих пор.

Матиас полагал, что его целью должны быть ворота Сен-Дени. Тампль и его верные рыцари находились за Гревской площадью, а кружным путем туда придется идти долго. Но в любом случае остается одна проблема: убедить часового открыть ворота после того, как он устроит бойню на улице. Можно спрятаться, как предлагал Гриманд. Но их слишком много. И сколько дней они смогут прятаться? Сколько времени пройдет, прежде чем Доминик пустит по его следу Шатле или кого-то посерьезнее?

Нужно найти Карлу и Паскаль и до полуночи быть у ворот Сен-Дени. Если он опоздает, то столкнется с встречным потоком транспорта, возможно непреодолимым. Они должны первыми пройти в ворота. Скот задержит милицию, но Гарнье отстанет не больше чем на полчаса, и его не будет задерживать повозка. Может, пойти и уничтожить всадников прямо сейчас? Нет, тогда погоня начнется немедленно. Милиция заполонит все улицы. В отличие от него самого, у повозки в уличном бою шансов нет никаких. Гарнье будет преследовать их и за пределами города – в этом мальтийский рыцарь не сомневался.

Он стряхнул кровь Марселя Ле Телье с меча и вложил клинок в ножны.

Нужно сделать так, чтобы Доминик тоже бросился за ним в погоню. Со смертью этих двоих – и остальных, кого он сумеет отправить на тот свет, – среди выживших не останется достаточно опытных и храбрых, чтобы продолжить погоню. Если кому-то из них захочется выместить свою злобу, в Париже осталось достаточно гугенотов.

Тангейзер задумался, какие у него имелись ресурсы для боя на открытой дороге.

Все его ресурсы – это он сам.

При свете полной луны? Найти подходящее место, ударить с фланга. Рассеять врагов, как куропаток. Он даже сможет раньше их вернуться к городу и устроить засаду для остатков отряда.

Госпитальер поднял голову Ле Телье за бороду и вытащил кинжал.

– Орланду, – позвал он.

Юноша отвернулся от окна. Лицо его стало еще бледнее.

– В вестибюле ты найдешь две кирасы. Возьми их и жди. Шлемы тоже. Захвати с собой и булаву. Писака, а ты давай свой ремень, – обратился он к Пикару.

Затем рыцарь положил голову Марселя на стол и сделал два параллельных надреза на макушке. Просунув лезвие кинжала в один разрез – так, чтобы кончик вышел в другой, – он отделил полоску кожи от кости черепа и повернул кинжал, так что полоска растянулась, образовав нечто вроде ручки. Кристьен протянул ему ремень. Матиас продел ремень через разрез, застегнул пряжку и поднял голову Ле Телье. Кожа на покрытом морщинами лбу натянулась.

– Он словно помолодел на десять лет, правда? – усмехнулся иоаннит.

Пикар поперхнулся. Тангейзер взял арбалет и вывел его через прихожую на лестничную площадку. Там он остановился.

– Гарнье проводил Карлу до своего дома? – уточнил рыцарь у Кристьена.

– Совершенно верно, сударь. Лично.

– Ты ему сказал. На улице внизу, перед его уходом.

– Что сказал, сударь?

– Что я убил тех негодяев в доме печатника. Вот почему он вернулся так быстро.

– Нет, сударь. Я сказал ему только, что нам известно, кто убил его людей, но не называл вашего имени.

Пинком ноги Тангейзер отправил его вниз по главной лестнице и спустился сам, таща за собой матрас.

Петлю застегнутого ремня он повесил на рожок большой люстры в вестибюле и повернул голову лицом к двери. С шеи Марселя еще капала кровь. Лицо Ле Телье было подтянуто вверх, глаза закатились, так что виднелись только белки, а губы вокруг кляпа растянулись в безумную улыбку. Свет и тени от горящих свечей делали его похожим на комедийную маску, вылепленную маньяком.

Голова будет первым, что увидит вошедший в дом человек.

Госпитальер отошел от люстры и снял с перил лук и колчан Алтана.

Орланду, державший доспехи в одной руке, внимательно смотрел на него.

– От этой картины Доминик закричит и бросится бежать, да? – спросил его Матиас. – Или наполнится яростью?

– Сначала одно, потом другое, – ответил юноша.

– Надеюсь, он узнает отца. – Тангейзер вскинул бочонок на плечо и оглянулся на Пикара. – А ты, прихлебатель, понесешь еду и матрас.

– Ты хочешь, чтобы Доминик бросился за тобой в погоню? – спросил Орланду.

– Мертвые не сводят счеты.

Как только Тангейзер спустился по ступенькам крыльца, из темного закоулка – как по мановению волшебной палочки – появился Грегуар с лошадью и повозкой и двинулся ему навстречу. Мальчик улыбался, и Матиас улыбнулся ему в ответ. Клементина фыркала. Между ее передними копытами трусил Люцифер.

Иоаннит пожалел, что не попросил лакея привести другую лошадь. Хотя кто лучше Клементины сможет провезти повозку с дьяволами через ад?

– Хорошая? – спросил Грегуар, не угадав его мыслей и кивая на повозку.

– Высокие борта, крепкие доски. Никогда не видел лучшей, – заверил его рыцарь.

Он бросил на дно бочку и матрас. В воротах скотного двора показался Гриманд – он ковылял, опираясь на спонтон. За другую руку его держал мальчик, которого Тангейзер раньше не видел. Мальчик был с ног до головы мокрым. За ними шла Эстель. Ампаро в своей колыбельке из шкуры у нее под платьем прижималась к стальному прикладу заряженного арбалета, который Ля Росса держала обеими руками.

Матиас увидел, что его пасынок поднял арбалет.

– Это мой экипаж, Орланду, – остановил он молодого человека. – Грегуар, которому мы все обязаны жизнью, и ты не в последнюю очередь. Гриманд, наш дракон. Эстель и ее сестра Ампаро.

– Ампаро? – переспросил Людовичи. Это имя потрясло его до глубины души.

– Они и твои сестры, – добавил госпитальер.

– Мои сестры?

– Карла родила Ампаро сегодня днем.

Тангейзеру не хотелось отрывать взгляда от крошечного личика, освещенного светом луны, но нужно было спешить. Он снял стрелы с двух арбалетов, своего и Эстель.

– Зарядишь, когда потребуется. Если начнется стрельба, держи эту кирасу над Ампаро, – велел он девочке.

Он уложил оружие и еду в повозку, посадил туда Ля Россу и повернулся к незнакомому мальчику:

– Ты кто, парень?

– Гуго, – ответил худой мокрый юноша.

– Где эта зеленая жаба, Малыш Крис? – спросил вдруг Гриманд.

– Я сказал ему, что не убью его, – ответил Матиас.

– Звучит лучше, чем я надеялся, – хмыкнул слепой гигант.

Кристьен в это время заковылял было прочь, но Гуго схватил его за плечи.

– Отдайте его мне, – попросил король воров.

– Позже, – отказался рыцарь. – Он отведет нас к Карле.

– Я могу отвести вас к Карле, – предложил Гуго.

– Гуго проследил за ней, – сказала Эстель. – Он переплыл реку, пока солдаты везли Карлу по мосту. А потом приплыл назад, и его поймал Роде, но я застрелила Роде.

– Ты стреляешь лучше меня, девочка, – похвалил ее госпитальер.

Затем он снял золотую цепь и повесил ее на шею Гуго:

– Только не плавай в ней. Можешь ее продать прямо так, но…

– Знаю. Я ее расплавлю. – Мальчик спрятал золотые раковины под мокрую рубашку.

Странный парень, но в решительности ему не откажешь. Тангейзер взял из повозки веревку, обвязал ее вокруг груди Кристьена и продел ему под мышки.

– Гуго, нам на какой мост? – спросил он

– Все мосты перегорожены цепями, кроме Мельничного, – рассказал его новый знакомый. – Он не для людей. Там крытый проезд к мельницам для телег с зерном. Ночью его хорошо охраняют.

– Мы можем подождать вас здесь, – сказал Грегуар. – Они нас не найдут.

Матиас завязал на веревке узел и вручил оба конца Гуго.

– Как всегда, Грегуар, ты видишь самый лучший план, – улыбнулся он своему слуге.

На мгновение – мгновение, которого он не мог себе позволить, – рыцарь почувствовал себя раздавленным. Этот груз показался ему невыносимым. Кровь. Зверство. Безумие. Любовь. Он любит этих людей. Этих детей. Детей, искавших у него безопасности, которую он не может им дать, и мудрости, которой у него нет. Он просто мужчина, который ищет свою жену. И всё. Независимо от того, найдет он ее или погибнет во время этих поисков. Хотя нет, это уже не совсем так. Убить, чтобы пересечь реку, затем убить, чтобы вернуться назад, затем ворота и открытая дорога… Тангейзер посмотрел на детей. Кроме них, на улице никого не было. Все было не так просто, как казалось. Просто не бывает никогда.

– Возвращайтесь к своей прежней жизни, – сказал он. – Там у вас будет больше шансов, чем со мной.

– Нет, – ответила Эстель. – Наша жизнь с вами.

Матиас посмотрел на нее.

– Не бойтесь, – добавила девочка.

Проще не скажешь. И она была права. Он боялся – не только их гибели, но и вины, которую будет чувствовать, если переживет их.

Эстель повернулась к Грегуару:

– Карле нужна повозка, и она захочет взять свою дочку, а я не брошу свою сестру, и Тангейзер тоже, а дракон не бросит меня, потому что я – его глаза.

– Понял, – сказал Грегуар. – Ждать здесь мы не можем.

Матиас сглотнул ком в горле.

– Гуго, если не хочешь с нами, никто не усомнится в твоей храбрости, – попытался он отговорить от этой авантюры хотя бы одного ребенка.

– Нет, я с вами, – умоляюще посмотрел на него мальчик. – Ради Карлы и ее виолы. Кто знает, может, мы умрем? Но если гугеноты могут умереть ради ерунды, в которую они верят, почему я не могу умереть ради своей? И у меня не ерунда. Я ее слышал. Это лучше жизни. И это даже не слова.

Госпитальеру хотелось поговорить с Гуго, но медлить было нельзя.

Гриманд, которого все оставили, подошел и наклонился над Малышом Кристьеном. Тот в ужасе смотрел на чудовищное лицо короля воров. Теперь даже ему стало ясно, что его жизни и его мечтам пришел конец.

– Я знаю тебя. Слепой, с ноздрями, забитыми коровьим дерьмом, я все равно чую, кто ты. Ты прореха на ткани вселенной, – объявил Гриманд. Потом он умолк и после паузы добавил: – Ты Фокусник.

– Он отдал меня мужчине, – сказала Эстель. – Богатому мужчине, в богатом доме, на богатой кровати.

– А я видел, как он приказал солдатам выжечь глаза Гриманду, – прибавил Гуго.

– Он уморил обезьян, – напомнил Грегуар.

Иоаннит подумал, что, возможно, сам он – тоже прореха на ткани вселенной, потому что Гриманд повернул голову и посмотрел на него так уверенно, словно у него были глаза.

– Отдай его мне, – повторил он свою просьбу. – Отдай его нам.

– Нащупай веревку у него на груди, – ответил ему рыцарь.

Гриманд протянул руку и хмыкнул.

– Существует крошечный шанс, что нам еще пригодится его язык – рассказать то, чего мы еще не знаем, – пояснил Матиас. – Но Кристьен не поедет с нами. Он поползет.

– Поползет? – удивился Младенец.

– Я привяжу его под повозкой, к крестовине. Представь себе это.

Тангейзер посмотрел на лицо Кристьена.

– Пусть ползет, – согласилась Эстель.

Слепой великан тоже задумался, подстегиваемый болью и опиумом, а потом начал смеяться.

Госпитальер взял Пикара за горло и заглянул ему в глаза – бездонные колодцы ужаса.

– Ты обещал Карле безопасное убежище, – произнес он. – Она тебе поверила. Теперь тебе придется поверить мне. И Парижу.

Кристьен открыл рот, но рыцарь швырнул его под повозку. Потом он задержал дыхание, присел на корточки, пропустил концы веревки вокруг передней оси и завязал узлом. Люцифер понюхал лежащего на земле драматурга и помочился ему на голову.

Тангейзер взял у пасынка лук и колчан.

– Орланду, Гуго, садитесь, – скомандовал он. – А ты, мой Инфант…

– Я здесь, – отозвался Гриманд.

Иоаннит взял его за плечо, отвел слепого гиганта к задней части повозки, взял у него спонтон и положил его ладонь на борт:

– Садись здесь, сзади, мой Инфант. У тебя за спиной наши дети.

– Знаю. Там, где они стоят, ткань вселенной светится.

– Если кто-то попытается проникнуть сюда, не назвав себя, он твой.

– Он мой.

– Ты сказал, карты в игре.

– Да. Они в игре. Их вытянула Карла.

– Что за карты?

– Пусть Карла сама тебе скажет. Но у меня есть кое-что получше. Знаешь, что она мне сказала?

Огромная рука, какой Тангейзеру еще не приходилось видеть, до боли сжала его плечо.

– «Если ставка на Матиаса, дайте мне кости, и я брошу их», – процитировал Гриманд.

– Спасибо, мой Инфант.

– Мы все уже бросили кости. Теперь твой черед.

Рыцарь занял место у головы Клементины и посмотрел на Грегуара:

– Мельничный мост.

Мальчик натянул поводья, и боевая повозка скрипнула, Малыш Кристьен взвыл, и они покатили навстречу всем мыслимым опасностям и реке Сене.

– Горы трупов! – взревел Гриманд. – Дайте мне ослиную челюсть!

Часть пятая

Беспощадная смерть

Глава 30

Если это рай

Мельничный мост находился в ста шагах от камер пыток и тюрем Большого Шатле. Тангейзер не заметил никакой активности у ворот крепости. Власти дистанцировались от массовой резни. Разумное решение. Если они не берут на себя ответственность, их не в чем обвинить – независимо от политического результата. Милиция захватила все мосты. Если городские власти увидят, что один мост не охраняется, то не станут вмешиваться. Возможно, они даже получили такой приказ. Некомпетентность соперников, наверное, даже доставит им удовольствие.

Мост был закрыт верхними этажами мельниц, построенных вдоль всей его длины. У входа Матиас увидел костер и очертания трех фигур. В свете висевшего на стене фонаря больше никого видно не было. Но Гуго говорил о пятерых. Ночная стража в городе – это их товарищи, осмелившиеся выйти за порог. Скучная обязанность, которая поручается скучным людям или, по крайней мере, тем, кто не имеет склонности к насилию. Дисциплина для них – редкое качество, которое с трудом приобретается, но легко теряется. Но при всем при этом граф де Ла Пенотье не мог дать охране шанс укрыться в Шатле. И убежать в туннель тоже.

Повозку госпитальер оставил на боковой улочке. Возвращаясь, он оглянулся на запад, на реку. Вдалеке, на уровне башни Лувра, виднелись две лодки.

Сена унесет их дальше от Парижа и быстрее, чем дорога на север. И Карле будет удобнее. По реке они могут доплыть до самого Ла-Манша. А еще лучше – за Эльбефом нанять гребцов, которые довезут их по реке Эр до Шартра. Пусть Карла восстановит силы. День или два верхом до Флеша, а дальше – могучая Луара, Сен-Назер, корабль до Бордо, а потом домой. Превосходно. Тангейзер окунулся в мечты.

Гарнье, Доминик и все остальные узнают, куда и как он ушел, в лучшем случае утром. А днем страсти остынут, и понимание политической обстановки – а также цены, которую, возможно, придется заплатить и которая написана кровью на стенах особняка Ле Телье, – заставит их вообще отказаться от преследования. За пределами Парижа у них уже не будет той власти и тех возможностей. Им придется обращаться за помощью, а значит, отвечать на неудобные или даже смертельно опасные вопросы. Сегодня город у них в руках, и Матиас будет просто еще одним трупом. Но просить короля преследовать рыцаря ордена святого Иоанна, не имея доказательств его вины, да еще в ситуации, когда страна балансирует на грани религиозной войны, – это глупость, непростительная даже для Доминика. Разумнее всего будет – хоть Тангейзер на это и не рассчитывал – просто забыть о нем.

Сам иоаннит о них не забудет. Но он может вернуться позже.

Рыцарь вспомнил о баржах, пришвартованных за домом Ирен. Можно будет спрятать Карлу и детей на борту. Они с Гримандом изобразят капитана и его слепого слугу. Лица Инфанта Кокейна будет достаточно, чтобы отпугнуть любопытных. Если же нет, то госпитальеру приходилось участвовать в морских сражениях, а у тех, кто мог оказаться на баржах, вряд ли есть такой опыт.

– Гуго, вон те лодки, они сопровождают баржи? – спросил Матиас.

– Нет, – ответил за мальчика Гриманд. – Это заграждение.

– Заграждение… – Картина, которую представлял себе Тангейзер, рассеялась, как дым.

– Лодки связаны цепями и перегораживают реку от Нельской башни до Лувра. Они сделали это еще до полудня. – Король воров усмехнулся. – Нам остаются ворота, крыши или комната, пропахшая мочой.

Тангейзер зарядил арбалет, из которого он застрелил Баро.

– Гуго, стой на этом углу и жди моего сигнала. Грегуар, поведешь повозку так, словно у тебя дело на мельницах. Остальные ложитесь, – распорядился он.

Он вытащил меч и пошел к мосту.

Госпитальер больше не был похож на разыскиваемого человека, о котором могли слышать ополченцы. Такого рыцаря они никогда не видели. Пусть думают, что он один из них, обезумевших от крови. Луна светила ему в спину, к тому же фонарь притупил их зрение, а день безраздельного господства – мозги. Шум водяных колес заглушал его шаги. Можно избавиться от них прежде, чем они что-то заподозрят, но ему нужны все пятеро. Матиас почувствовал запах жареного мяса. Махнув в знак приветствия мечом, он подошел к фонарю:

– Какие новости, друзья? Какие новости?

Теперь он видел четверых. Их первой реакцией стал страх. Двое схватились за алебарды.

– Вы не видели сбежавших еретиков? – поинтересовался иоаннит.

Копья часовых опустились. Теперь волк оказался среди овец. Тангейзер определил, в каком порядке он их убьет. Появился пятый стражник – его голова показалась из-за плеча четвертого, и рыцарь изменил порядок. Он улыбнулся, и пятый незнакомец ответил на его улыбку.

А в следующий миг госпитальер бросился вперед, приблизившись на расстояние, где копья противников были бесполезны. Вложив в удар вес всего тела, он проткнул насквозь живот четвертого стражника, так что острие меча вошло дюймов на шесть в пятого. Наставив на остальных арбалет, он ударом ноги столкнул двух смертельно раненных мужчин с клинка. Один из часовых бросился бежать. Тангейзер выстрелил ему в спину с близкого расстояния, спустив тетиву правым предплечьем. Лезвие алебарды метнулось к его коленям, но он отбил удар прикладом арбалета и проткнул мечом горло второго стражника, обратным движением перерезав артерии и вены на его шее справа. Остался первый – тот, который пытался ударить его алебардой. Матиас выронил арбалет, схватил древко копья, дернул противника на себя и, проткнув его живот, повернул меч. Потом он отпустил древко, чтобы усилить обратное движение левой рукой, и распорол живот до самой лобковой кости. Стражник упал.

Рыцарь махнул Гуго.

Пятый стражник все еще полз по земле, а тот, в кого попала стрела, стоял на коленях, харкая кровью. Тангейзер перерезал им горло, после чего, стряхнув и вытерев меч, вложил его в ножны. Потом он натянул тетиву арбалета, вставил стрелу и прислонил оружие к стене.

Мертвых иоаннит оттащил в проход, по двое за раз. Их тела скользили по смеси из грязи, воды и муки, покрывавшей мост. Фонари висели через равные промежутки, но конца моста Матиас не видел. Сверху послышался шум водяных колес. Он был уже у первой мельницы. В просвете между зданиями виднелась река. Ворот с цепью позволял опускать или поднимать колесо в зависимости от уровня реки. Лестницы вели к шестерням, которые передавали движение реки на жернова. Шестерни не были зацеплены – в противном случае шум был бы гораздо сильнее. Внизу госпитальер увидел вращающиеся лопатки водяных колес. Он сбросил трупы в воду. Некоторое время тела швыряло и подбрасывало среди пены, словно окровавленные тряпичные куклы, а затем они исчезли.

Сбросив последнего стражника, Тангейзер остановился и прислонился к вороту. Струйки пота стекали по его лицу и по корке крови, запекшейся на волосах груди и живота, словно какая-то кожная болезнь. Как ни горько было это признавать, но силы его заканчивались. Ступни, колени, спина – все болело. Пальцы не гнулись. Иоаннит подумал о Карле. Ей, наверное, еще хуже. Он размял шею.

Повернувшись, Матиас увидел мельника в обсыпанном мукой фартуке. Испуганный мужчина стоял на пороге распахнутых двойных дверей. Тангейзер посмотрел на него, и двери закрылись.

Повозка загрохотала по мосту.

Рыцарь остановил ее так, чтобы его и спутников не было видно с улицы. Он погрузил в повозку пики, древками вперед, и фонарь, висевший над караульным помещением. Другого конца моста Гуго не видел. Тангейзер предполагал, что его должны охранять не меньше четырех ополченцев. До сих пор он не заметил ни у одного из них лука, арбалета или огнестрельного оружия. Благодаря фонарям они увидят его раньше, чем он их. И у них будет больше времени, чтобы задаться вопросом, кто он и что ему нужно, и испугаться. Повозка не вызовет такого переполоха, как вооруженный мужчина, но госпитальеру не хотелось подвергать детей опасности без крайней необходимости.

– Гриманд, я возьму пистолет. Грегуар, это мясо уже никому не понадобится. Клади его в мешок. Хлеб и вино тоже. Жди сигнала. Двигайся быстро, но помни о грязи, – сказал он своим спутникам.

Затем Тангейзер проверил пороховые полки и зарядил оба ствола пистолета. Водяные колеса заглушат звуки выстрелов. Левой рукой он сунул оружие за пояс сзади, взял у Грегуара бурдюк, влил себе в горло полпинты вина и отдал обратно.

– Гуго, ты идешь со мной, – решил он, после чего, взяв арбалет и вытащив меч, пошел через мост.

В следующем просвете между зданиями Матиас окинул взглядом реку и увидел часть заграждения. Грузовые плашкоуты и рыбацкие лодки. На пристанях по обоим берегам продолжалась резня. Банды насильников и убийц. Жаль, что не они охраняют мост. И насчет заграждения тоже жаль. Какой бы бурной ни казалась река, это самая безопасная дорога в Париже. Освещенные желтыми фонарями участки чередовались с темными. Мост дрожал под ногами Тангейзера.

– Сколько здесь колес, Гуго? – спросил рыцарь.

– Двенадцать, – отозвался мальчик. – Два пролета оставлены пустыми, для лодок.

– Стой здесь. Отсюда тебе видна повозка. Жди моего сигнала.

Оставив Гуго, госпитальер стал размышлять об охране на той стороне моста. Один стражник будет с ним говорить. По меньшей мере двое опустят копья. Если так поведут себя больше двух человек, это будет значить, что они испугались. Возможно, испугается и меньше народу – это зависит от количества выпитого ими вина. Если их двое, то первого Матиас снимет стрелой, а копье второго отобьет. Кроме того, если понадобится, с такого расстояния еще двух достанет пистолетная пуля. Затем он прикончит мечом второго копейщика, а дальше будет действовать по обстановке.

Вот и последний темный участок. Впереди над выходом висел зажженный фонарь, а у самой земли горел установленный в ведре факел. Показалась фигура охранника, вооруженного короткой пикой.

– Какие новости? – крикнул Тангейзер, разыгрывая точно такую же сцену, как с предыдущей группой стражников. – Какие новости?

– Новости могут быть только от вас. – Голос, который иоаннит едва различил сквозь шум, прозвучал очень молодо. – Они ушли несколько часов назад – по крайней мере, мне так кажется. Ничего не просили передать?

Рыцарь увидел охранника: восторженный юноша, не старше Орланду, и точно так же, как Орланду, уверенный в том, что его дело правое. На лбу у него была белая лента, удерживавшая непослушные волосы и обозначавшая его принадлежность к католической партии. Сзади него никого не было. Значит, три охранника с каждой стороны. Отсюда двое ушли, чтобы поесть и выпить с остальными. При виде госпитальера парень скорее обрадовался, чем испугался.

– Эти мерзавцы оставили тебя одного. Кто у вас главный? – спросил Матиас.

– Уден.

– Уден? Кажется, я его знаю. С этой стороны все тихо?

– Если не считать мельника, то вы первый, кого я увидел за всю ночь.

Парень улыбнулся. Меч Тангейзера пронзил ему сердце.

Потом рыцарь окинул взглядом узкую улицу. Пуста в обоих направлениях, если не считать нагруженной трупами телеги без лошади. Склады на берегу реки. Консьержери, башня с часами. Отсюда видна часовая стрелка. Половина одиннадцатого. Время. Время. Иоаннит опустил курки пистолета и оттащил тело юноши вместе с пикой к ближайшему водяному колесу. Бросил пику, сдернул со лба мертвеца белую ленту и столкнул тело в Сену.

Потом он бегом вернулся назад и махнул Гуго.

Белую ленту Тангейзер повязал себе на лоб, чтобы пот не заливал глаза. Подождав остальных, он взял из ведра факел и вставил его в железное кольцо, прикрученное к повозке специально для этой цели. Госпитальер не предполагал, что будет скучать по Виллю, но теперь радовался, оказавшись по эту сторону моста, на острове. Левый берег представлял собой стену тюрьмы. Если повезет, то ко времени возвращения Матиаса вместе с Карлой охрану Мельничного моста еще не успеют усилить.

С Карлой и с Паскаль.

Чтобы забрать девочку, потребуется время, которого у него нет. Время и расстояние – вот что нужно экономить Карле, Ампаро и остальным. Склады у реки не были освещены. Там найдется укромное место. Можно отвезти повозку назад, спрятать, а затем отправиться за Паскаль. Карла будет с дочерью. А сражаться лучше без повозки.

– Разве так нас не увидят солдаты? – Эстель указала рыцарю на факел.

– Верно. Только они все равно нас увидят, а освещенная повозка вызовет меньше подозрений, – объяснил тот. – Гуго, куда нам теперь?

– Налево. – Мальчик указал на башенку. – Мимо Дворца правосудия.

Дворец правосудия. Здесь ему встретились Гузман и Рец. Иоаннит посмотрел на Грегуара:

– Неужели это было только вчера, тот каприз судьбы?

Его юный слуга похлопал по своим красным штанам. Губы у него раздвинулись, обнажив десны до самых ноздрей. Матиас улыбнулся в ответ: улыбка Грегуара больше не вызывала у него отвращения. Тогда рыцарь считал этот каприз судьбы милостью. Но каприз обошелся ему в восемь часов в тюремной камере – за это время можно было найти Карлу. Каприз обездвижил его – позволил выковаться цепям, которыми Тангейзер сам себя связал – чувством вины за те зверства, которые происходят вокруг. А сам по себе этот каприз был не более чем безумно сложным и запутанным переплетением капризов других людей, от помощников конюха до королей. Нет смысла спорить с судьбой, особенно когда нуждаешься в ее благосклонности. Карты уже в игре.

Еще один круг замкнулся.

Но не тот, о котором думал Матиас.

Тот приведет его домой, вместе с Карлой.

Вместе с детьми.

Госпитальеру захотелось увидеть лицо дочери. Он разрядил арбалет, положил его в повозку и посмотрел на Эстель. Ампаро спала в своей колыбельке из шкуры. Он любит ее. Странное чувство, такое же реальное, как дерево под его рукой. Тангейзер отвернулся, а затем снова заглянул в повозку:

– Где Орланду?

– Спрыгнул. Вон там. – Ля Росса указала на темный участок дальше фонаря. – Он сказал: «Матиас поймет».

Рыцарь сунул руку в повозку, вытащил кошелек Ле Телье, набитый золотыми экю, и побежал назад по мосту. Чередование желтого и черного. Вращающиеся водяные колеса. Снова свет. Тангейзер остановился. Если пасынок ушел, значит, ушел. Если нет, то ждет и наблюдает.

– Орланду! Я понимаю. Идем со мной.

Из темноты появилась фигура молодого человека.

– Я выживу в Париже! – Он с трудом перекрикивал рев воды.

– Знаю!

Тангейзер научил юношу охотиться, но по просьбе Карлы не обучал его фехтованию. Владеющие мечом склонны задираться и устраивать глупые дуэли. Однако ножи убили больше людей, чем чума, и защититься от них невозможно. В большинстве ситуаций – за исключением поля битвы – это оружие лучше всех остальных, и искусству владеть им иоаннит обучал молодого Людовичи на протяжении пяти лет.

– Идем со мной, – сказал он пасынку.

– Я не могу смотреть ей в глаза. Пока. И тебе тоже. Скажи ей… – Голос парня дрогнул. – Я обещаю, что вернусь домой. Скоро. Скажи ей, что я люблю Ампаро. До свидания, брат.

Матиас сглотнул. Спорить не было смысла. Орланду прав. Мужчина должен идти своим путем. В любом случае, возможно, к утру он один останется жив.

Рыцарь протянул ему кошелек:

– Здесь золотые экю. Хватит на целый год, если будешь держаться подальше от борделей.

– Мне не нужно, – возразил юноша. – А тебе пригодится.

Тангейзер бросил кошелек, так что тот заскользил по грязи и остановился у ног Орланду.

Людовичи нагнулся, поднял кошелек и тем же путем отправил его назад:

– Мне не нужна помощь. Я хочу отдать кое-какие долги.

Госпитальер взял кошелек с золотом:

– Я горжусь тобой.

Орланду покачал головой:

– Мне очень жаль, Матиас. Очень жаль.

– Мы с тобой встретились в еще более мрачные времена, брат.

– Эти гораздо мрачнее.

Тангейзер вспомнил Гуву, ужасную темницу на Мальте. И голову Саббато Сви. И Борса.

И тяжесть безжизненного тела Ампаро.

– Для меня они были мрачнее, – сказал он. – А это значит, что мы снова встретимся под ясным небом.

Рыцарь улыбнулся. Пасынок честно постарался ответить ему такой же улыбкой.

Матиасу хотелось повернуться и уйти – это был самый подходящий момент. Но первый шаг должен был сделать Орланду, и Тангейзер ждал. Фонари замигали от порыва влажного ветра.

Людовичи вытер глаза рукавом и махнул рукой.

Тангейзер махнул ему в ответ.

– Завтра покажи свою руку месье Паре, – напомнил он юноше.

Тот повернулся и исчез во тьме, из которой вышел.

Мальтийский рыцарь вернулся к повозке.

Малыш Кристьен кашлял и отдувался между передних колес. Ноги его были босыми и кровоточили. Штаны спустились до самых щиколоток. Он с ног до головы – включая глаза, ноздри и уши – был покрыт грязно-белой пастой.

– Гуго, веди нас к дому Гарнье, – скомандовал Матиас.

– Нам придется ехать мимо поста милиции у моста Менял, – заметил мальчик.

– Грегуар, мы можем их обойти? – обратился госпитальер к своему лакею.

– Дворец правосудия закрыт, – отозвался тот. – Значит, вокруг Консьержери, Сент-Шапель, Королевских садов, потом по Сен-Мишель. Думаю, там милиции еще больше.

Вдоль всего моста Менял тянулись мастерские и лавки, торгующие золотом и драгоценными камнями. Нанятая охрана. Свободные от дежурства сержанты. Но милиция охраняет мост, а не перпендикулярную улицу.

– Мы не похожи на гугенотов, – сказал Гуго.

– На милицию тоже. Скорее на бандитов. Опустите этот борт, возьмите копья и бросьте их в реку, – начал раздавать указания иоаннит. – Мое оставьте. Бочонок передвиньте назад. Гриманд!

– Что? Мне положен еще один камень бессмертия? – оживился гигант.

– Он может понадобиться нам обоим. Иди сюда.

Тангейзер взял Инфанта Кокейна за плечо и подвел к телеге с трупами. Над ней гудел рой мух. Рыцарь задержал дыхание, пытаясь защититься от ужасающего зловония, нащупал пару мужских щиколоток, освободил тело и вложил ноги трупа в ладони Гриманда. Сам он взял запястья убитого.

– Следуй за мной.

– Наверное, они из Консьержери. Я слышал, целую толпу еретиков арестовали, а затем зарезали в камерах, будто овец, – рассказал слепой великан, пока они шли.

Они положили тело в повозку, лицом вниз и головой назад.

– Вы хотите обмануть охрану, – догадалась Эстель.

– Молодец, – улыбнулся ей Матиас. – Это противно, но ненадолго.

Они с Младенцем взяли второй труп и положили рядом с первым, и Тангейзер решил, что этого достаточно. Он опустил левый борт повозки и посадил Гриманда рядом с Грегуаром. Подходящая парочка. Затем рыцарь зарядил пистолет.

– Если начнется драка, вы, трое детей, спрыгивайте и бегите, – объявил он. – Гуго, возьмешь оба кошелька. Когда отойдешь на безопасное расстояние, оглянись. Если дело плохо, возвращайся домой, во Дворы. Гриманд, спрячь ножи и опусти голову. Они могут тебя узнать.

– Надеюсь, что узнают, – проворчал предводитель воров. – А мои ножи всегда спрятаны.

– Грегуар, возьми ту цепь. Оберни вокруг его запястий один или два раза. И улыбайся всем, кто нам встретится. Эстель и Гуго, наденьте шлемы.

– Он мне велик, – сказала девочка.

– Тем лучше. Мой Инфант, возможно, я заставлю тебя смеяться, так что держи себя в руках.

– Смеяться? – удивился Гриманд. – Над чем?

Главный проход на мост Менял был широким. Тангейзер уже проезжал через него вместе с Рецем. Цепь, три ополченца… Матиас уже не мог на них смотреть. Он шел рядом с повозкой. Один из охранников моста подбежал к нему и взмахом руки приказал остановиться:

– Стойте, стойте. Где вы были?

– Обращение «месье» поможет вам получить ответ, – отозвался рыцарь.

Наверное, лавочник, подумал он про себя. Привык кричать на ломовых извозчиков, за которого он, должно быть, и принял госпитальера. Тангейзер остановился так, чтобы горящий факел находился примерно в ярде позади его правого плеча. Лавочник увидел кровь и оружие.

– Откуда вы едете, месье? – спросил он уже более вежливым тоном.

– Из Ле-Аля, месье, где гораздо больше работы, чем тут.

Лавочник посмотрел на детей в слишком больших шлемах, на сгорбившегося гиганта и на устрашающую улыбку возницы. На трупы и на лысую собаку. На покрытое мукой и экскрементами существо, которого выворачивало наизнанку под повозкой. Кучка сумасшедших, которые ищут ближайший корабль дураков. Он понятия не имел, как понимать эту сцену, но сознание собственной значимости удерживало его от того, чтобы поднять тревогу.

– Вы проехали по Мельничному мосту, – заметил ополченец. – Это необычно…

– Поговорите с Уденом и остальными. Они считают это обычным делом. И капитан Гарнье, который послал меня туда, чтобы объехать ваши цепи. Они задерживают экспедицию – вы же понимаете.

Лавочник понимающе кивнул.

– Капитан скоро вернется, – сообщил ему Матиас. – Я тоже – через Мельничный мост.

– Теперь комендантский час. На улице находиться опасно. Что у вас за дело?

– Это дело Гарнье. Я подожду, если вы прикажете. Но вам придется самому его спросить.

Охранник посмотрел в глаза Тангейзеру и тут же об этом пожалел.

– Капитан сегодня не в духе. – Иоаннит улыбнулся, чтобы удержать внимание собеседника. – Я тоже. Только он может себе это позволить – он же капитан. Позовите сюда остальную охрану. Эй, друзья! Идите сюда!

Лавочнику это не понравилось – он лучше своих товарищей чувствовал опасность. Ополченцы прислонили пики к цепи и поспешили к повозке. Крепкие парни. Ремесленники. Судя по рукам, один из них был красильщиком.

Рыцарь кивнул им, и они кивнули в ответ.

– Попробуем это вино, – предложил он. – У меня на него большие надежды.

С этими словами госпитальер присел на корточки, вытащил пробку из бочонка и сделал несколько глотков. Потом он встал и улыбнулся:

– Я пробовал и лучше. По крайней мере один раз в жизни.

Ремесленники не стали ждать разрешения лавочника и тоже попробовали вино.

– Знаете, почему у Гарнье такое настроение? – спросил Тангейзер.

Манеры лавочника изменились – его заинтересовали свежие сплетни.

– Сегодня вечером он потерял несколько «пилигримов», – рассказал Матиас. – Из братства.

– И что? До нас дошли слухи, что он вошел во Дворы, – ответил один из ополченцев.

– Да, мы это сделали. Такой выгребной ямы нет даже в аду. Но вы знаете Гарнье. Он получил то, что хотел, и эти попрошайки не скоро его забудут. Вы слышали об Инфанте?

Задав этот вопрос, иоаннит услышал, как Гриманд заерзал в повозке.

Лавочник покачал головой. К его досаде, красильщик, второй раз приложившийся к бочонку с вином, выпрямился. Его место тут же занял другой ремесленник.

– Инфант Кокейна? – переспросил охранник моста. – Гриманд? Кто же о нем не слышал?

До Тангейзера донесся вздох гиганта.

– Он перережет тебе горло за несколько су, а потом еще оставит сдачу, – продолжал лавочник. – Я не спрашиваю, друг мой, где вы пробовали лучшее вино, но точно не в Париже. Это мягкое, как коровье молоко.

– Мы всю жизнь пили кислятину, сами того не зная, – поддакнул красильщик.

– Берите бочонок, друзья, – предложил Матиас. – Он ваш.

У ремесленников отвисли челюсти. Лавочник покачал головой:

– Мы здесь на службе у короля и Христа, а не для того, чтобы пьянствовать.

– В Лувре и в монастырях не пьют кислятину. Кстати, лучшее вино я пробовал как раз в монастыре. Разве мы кальвинисты? – рыцарь рассмеялся.

Два ремесленника присоединились к нему. Они пожирали глазами бочонок.

Засмеялся и Гриманд. Тихо. Но госпитальер чувствовал, что это ненадолго.

– Там, где я его взял, есть еще, и я не заплатил за него ни су, – сказал он стражнику. – Так что пейте и веселитесь. А если это против местных обычаев, отнесите домой, женам.

Не дожидаясь возражений своего товарища, ремесленники схватили бочонок. Лавочник промолчал, понимая, что его все равно проигнорируют. Утешение он решил найти в сплетнях.

– Месье, расскажите мне, кто такой Инфант Кокейна, – попросил он Матиаса.

Его голос заглушил взрыв безумного смеха.

– Смотрите сами, – сказал Тангейзер. – Вот он сидит.

Ремесленники поспешно отступили, поставили бочонок и схватили свои пики. Лавочник спрятался за их спинами, и они обошли повозку на почтительном расстоянии, чтобы посмотреть на Гриманда. Рыцарь тоже считал, что это зрелище заслуживает внимания.

Король воров трясся от смеха. В неверном желтом свете факела его пустые белые глазницы бесстрастно поблескивали над громадными оскаленными зубами и деформированным лицом, словно шахты, доходящие до самого преддверия ада.

Эстель и Грегуар тоже смеялись, заразившись его весельем.

Матиас и сам с трудом сдерживался.

– Дайте мне камень бессмертия. Негодяи! – крикнул великан.

– Как видите, он лишился разума, – пояснил иоаннит охранникам моста.

Гриманд загремел цепями. Ополченцы попятились.

– Движение повозки, похоже, успокаивает его. Но если вы считаете, что следует подождать капитана, мы можем дать Инфанту пинту-другую вина.

– Гуго! Чашу вина! – тут же воскликнул Гриманд.

– Продолжайте свой путь, друг, – сказал красильщик. – И большое спасибо за бочонок.

Лавочник не стал возражать.

– Вероятно, я рассказал вам больше, чем следовало, – заметил Тангейзер. – Так что если Гарнье спросит, скажите, что Малыш Кристьен обо всем позаботится. Этого достаточно.

Гриманд зашелся в приступе хохота, и лавочник снова попятился.

– А если не спросит, решать вам – будить спящую собаку или нет.

– Кристьен, – повторил красильщик и, заглянув под телегу, посмотрел на Пикара. – А это кто? И что он говорит?

Малыш Кристьен хрипел, снова и снова повторяя одно слово, будто заклинание. Навоз стекал с его губ и ноздрей, словно эту субстанцию выделяли его внутренние органы. Когда он моргал, белков глаз не было видно – их тоже покрывал слой экскрементов.

– Навоз! – завывал Пикар. – Навоз!

– Наверное, это название его следующей пьесы, – пожал плечами рыцарь.

Смех Гриманда разнесся подобно грому, способному воскресить мертвецов.

– Что он сделал? – спросил лавочник.

– Изнасиловал ребенка, – ответил Тангейзер.

– Боже милостивый. – Второй ремесленник взял пику и вопросительно посмотрел на рыцаря. – Вы не возражаете?

– Пожалуйста, но только не до смерти.

Ополченец присел на корточки. От удара ноги Пикара хрустнули. Лавочник взял алебарду красильщика и рубанул пленника по пальцам. Вероятно, это их первая кровь – будет чем хвастаться потом. Причитания Кристьена сменились криком. Охрана принялась глумиться над ним.

– Ладно, друзья, мне пора, – сказал Матиас. – Да благословит Господь короля и Папу!

Повторив благословение, ополченцы проводили мальтийского рыцаря одобрительными возгласами.

Повозка, заскрипев, двинулась за ним.

– Кристьен! – крикнул лавочник вслед госпитальеру. – А кто эти малыши?

– Это мои дети, – отозвался тот.

Они ехали на юг. Бернар Гарнье жил на первой улице, отходящей на восток. На тот случай, если их новые друзья наблюдали, Тангейзер свернул только на второй улице. В Сите было тихо. Его очищали от гугенотов весь день. Иоаннит разрядил пистолет и сбросил трупы с повозки в кучу мусора за таверной. Потом он посмотрел на Ампаро. Девочка спала. Рыцарь улыбнулся Эстель.

– Гриманд был такой смешной, – сказала она.

– Я мог сам убить всех троих, причем дважды, – заявил Инфант.

– Если бы их нашли, дорога на Мельничный мост для нас была бы закрыта. А так они пьют вино и будут приветствовать нас, когда мы снова проедем мимо. Ты спрячешься под парусиной вместе с Карлой, – сказал ему Матиас.

Они свернули на север, к реке и дому Гарнье.

Если отвезти Карлу и повозку к складам и спрятать там, то можно вернуться пешком и незамеченным проскользнуть мимо лавочника и его товарищей, размышлял госпитальер. Луна взошла на западе. Тени были черными, словно смертный грех. Отсюда он доберется до дома Ирен за десять минут. Это значит, что придется оставить Карлу одну как минимум на полчаса.

Эта мысль вызывала у мальтийского рыцаря дурноту. Но чем дольше Мельничный мост остается без охраны, тем выше вероятность, что к их возвращению пост милиции восстановят. Если пуститься в обратный путь прямо сейчас, они доберутся до Вилля за двадцать минут вместо пятидесяти. Карлу все равно придется оставить одну, причем на более долгое время, но ее можно отвезти в Кокейн. Сегодня туда больше никто не сунется. Если возвращаться за Паскаль, то придется еще дважды пересекать реку, и они не успеют до полуночи попасть к воротам. И «пилигримы» будут их ждать.

Чтобы привести Паскаль в Кокейн, потребуется еще час. Этот час может стоить жизни его жене и ребенку. Рассчитывать на волю случая было бы безумием. Тангейзер мог бы заставить себя бросить Паскаль. И не потому, что они были знакомы всего лишь день: некоторые привязанности выкованы из металла, более прочного и более загадочного, чем само время. Он просто знал, что у него хватит безжалостности переступить эту границу, что его воля способна подавить движения разума и сердца. Хотя разве не разум и сердце управляют волей?

Его воля ждала приказа.

Жаль, что нельзя посоветоваться с Карлой, хотя Матиас заранее знал, что она скажет. Но у нее не будет возможности ответить на вопрос, потому что у него не будет возможности спросить. Если он посадит жену в повозку, то не вернется за Паскаль. Когда он увидит лицо Карлы, возьмет ее за руки, когда увидит, как она держит Ампаро, то не сможет расстаться с ней. Все эти планы – пустые мечты.

Ни Карла, ни остальные не знали Паскаль. Девочка затеряется среди безымянных жертв, и помнить о ней будет только он.

Это несправедливо. Младшая дочь печатника обладала чем-то таким, что госпитальер редко встречал у людей. Чем-то имевшим отношением к смерти. Чистотой. Ясностью.

Тангейзер это видел.

Сначала он пойдет за Паскаль.

Раньше, чем за Карлой.

В доме Гарнье его жене ничего не угрожает. Повозку и остальных можно спрятать прямо здесь. Потом забрать Паскаль. А на обратном пути захватить Карлу и остальных. В Вилле они будут через полчаса – все вместе. Но из этого следует, что нужно будет оставить Ампаро, и хотя Эстель защитит малышку лучше его, он поклялся не расставаться с дочерью.

Значит, не расстанется.

Кости брошены, карты в игре, хотя результат еще не определен: их судьба еще не решена. Матиас слишком часто танцевал с судьбой на ее самых сумасбродных балах, чтобы отвергать такое приглашение. В противном случае она станцует с кем-нибудь другим. Нет, он не выйдет из игры в самом конце. Такой танец потребует от Эстель верности и храбрости – но как раз в этом он не сомневался.

– Грегуар, найди поблизости место, где можно спрятать повозку, – велел он своему слуге.

Мальчик кивнул, словно уже знал это место.

– Если можно, не туши факел, но главное – спрятаться, – сказал рыцарь. – Я возьму фонарь. Если через час я не вернусь, вы с Гуго берите кошельки и можете быть свободными. Могучего Инфанта оставьте.

– Почему? – удивился Гуго.

– Он примет такую смерть, какую пожелает, потому что он уже мертв.

– Может, и мертв, но я прослежу, чтобы они ушли, – подал голос слепой великан.

Лицо его при этом дергалось, словно его жалили злые пчелы.

– Возьми еще один камень бессмертия, – предложил Тангейзер.

– Он мне не нужен.

Иоаннит перевел взгляд на Эстель. Девочка стояла на повозке, укачивая его новорожденную дочь.

– Ты летала на спине дракона, – сказал ей Матиас. – А на дьяволе полетишь?

– С Ампаро?

– Дьявол не может летать без своих сестер.

– А мы возьмем с собой арбалет?

Госпитальер видел, что это значит для нее. Кивнув, он улыбнулся Эстель, а потом повесил на плечо турецкий лук и колчан со стрелами, которые Алтан сам изготовил, заточил и снабдил оперением. Ремешок булавы он надел на запястье Гриманда.

– И как я ею воспользуюсь? – поинтересовался тот.

– Достаточно будет одного ее вида, – заверил его Матиас.

Король Кокейна поднял булаву и состроил гримасу.

Многие художники продали бы свою душу дьяволу, чтобы запечатлеть результат. Тангейзер попросил Эстель повернуться спиной к борту повозки, взял девочку за талию и посадил себе на плечи.

– Куда же мы полетим? – спросила она.

– К пристаням, чуть севернее Нотр-Дама.

– Это недалеко, – сказала Ля Росса.

– Зачем? – спросил Гриманд.

– Забрать еще одного моего друга. Девочку по имени Паскаль. Ее захватили сержанты Ле Телье, – объяснил иоаннит.

Он вспомнил, что берет с собой не только свою дочь, но и дочь Гриманда. То, что Младенец – отец этой девочки, он понял еще во Дворах, хотя сама она явно этого не знала. Рыцарь не понимал, почему король воров не признался ей в этом, но спрашивать не стал.

– Я получу благословение Инфанта? – спросил он гиганта.

– Ля Росса – вот твое благословение, – буркнул тот в ответ. – Инфант мертв. Но если это рай, то мне такой рай подходит.

– Гуго, покажи мне дом, – обратился госпитальер к своему юному проводнику.

Особняк Гарнье выделялся среди других. На ступеньках крыльца спали два охранника. Тангейзер мог убить их, прежде чем они проснутся. Но его планы в любом случае не изменятся, а устранить охрану он всегда успеет – это не составит труда. Может быть, на него так действовала близость Карлы.

– Гуго, когда Грегуар спрячет повозку, вернись сюда и наблюдай для меня за домом, – велел Матиас и похлопал подростка по плечу. Он еще не встречал мужчину или мальчишку, которому бы это не понравилось. Но Гуго остался недоволен: он повел плечом, словно обидевшись.

– Я буду наблюдать за домом для себя. И для Карлы, – ответил мальчик.

– Еще лучше, – не стал спорить рыцарь. – И жди нашего возвращения.

Тангейзеру показалось, что он затылком чувствует, как бьется сердце его дочери. Вряд ли это было возможно – через козлиную шкуру, – но настроение у него поднялось. Он двинулся на юг по боковой улочке, а затем свернул на восток, к дому Ирен, и оказался в полной темноте.

– Вам нравится имя Паскаль? – прошептала Эстель.

– Почти так же, как Эстель.

– А Паскаль подходящее имя для сестры?

– Да. Конечно.

– Значит, она одна из нас.

– Пожалуй.

Матиас обнаружил, что, несмотря на ехавших на нем «пассажиров», скорость у него была довольно приличной. При слабом свете фонаря он и один не мог бы идти быстрее.

– А что означает «Паскаль»? – снова подала голос Ля Росса.

Госпитальер задумался.

Это слово означало «бегство евреев из Египта».

– Оно значит «Дорога к свободе», – ответил он.

Глава 31

Суд

Усталость пропитала каждую клеточку тела Карлы, добралась до самых костей, проникла в душу. Даже в госпитале на Мальте в самые тяжелые дни осады графиня де Ла Пенотье не чувствовала себя такой истощенной. Тем не менее спать она не могла.

Она лежала на приличной кровати в гостевой комнате на втором этаже дома Бернара Гарнье на острове Сите. Через окно в помещение проникали жуткие звуки, доносившиеся с обоих берегов реки – избиение гугенотов продолжалось. Крики женщин и детей, отчаяние тех, кто пел псалмы, – все это не давало сомкнуть глаз. Хотя Карла сомневалась, что смогла бы заснуть и в другой обстановке. Разве сможет она спать, пока снова не возьмет на руки Ампаро?

Нельзя было отдавать ребенка. Как она вообще решилась на такое? Фигурка Эстель, уходящей по крышам домов, стояла у нее перед глазами. Но итальянка никак не могла предвидеть, что капитан Гарнье станет ее защитником. Карла не сомневалась, что при первой же возможности Ле Телье убьет и ее, и Ампаро. У нее не было выбора. Нет, скорее, ее выбор был очень важен. С Эстель ребенок в большей безопасности. Тем не менее женщину грызло раскаяние. Самые сильные родовые схватки казались пустяком по сравнению с муками, которые она испытывала теперь.

Ее тело, внутри которого так долго развивалась новая жизнь, еще не привыкло к пустоте. Пока Ампаро была с ней, Карла не замечала этой пустоты – ребенок заполнял не только ее, но и всю вселенную. Без дочери же сама вселенная казалась заполненной лишь отчаянием.

Даже мысли о Матиасе не утешали графиню. Она потерялась, и ему ее не найти. Зло, пропитавшее Париж до самой сердцевины, оказалось слишком могущественным. Карла видела это зло в изуродованных телах, усеявших улицы, в резне на пристанях. Она уже видела ужасы войны раньше, но происходившее в городе было настолько кошмарно, что не имело названия. И посреди этого огромного зла прятался Марсель Ле Телье, жаждавший ее смерти. Как ни странно, он ее совсем не интересовал. Никогда в жизни итальянка еще не чувствовала себя такой одинокой и напуганной. Ей нужна была Ампаро.

Антуанетта заснула, лежа на кровати рядом с Карлой. Приятное чувство от ее присутствия смешивалось с тревогой. Девочка носила фамилию д’Обре и была обречена на гибель вместе со своими братьями и сестрами. Теперь смерть для нее стала связана с Карлой. Скоро здесь тоже станет опасно. Когда Гарнье обещал взять ее к себе домой, он возглавлял отряд. Власть принадлежала ему. Но Ле Телье обладает полномочиями судьи, и его власть, хоть и не такая явная, неотвратима. Он упорно шел к своей цели весь день и вряд ли отступит завтра.

Когда Карла с Антуанеттой прибыли сюда, мадам Гарнье прервала свои приготовления ко сну и выслушала – с удивлением, но без возражений – указания мужа, после чего капитан ушел к Ле Телье. И Карла, и Антуанетта отказались от еды. Последние силы графиня потратила на то, чтобы как можно скорее и при этом вежливо выпроводить хозяйку и закрыть дверь отведенной им комнаты.

Антуанетта заплакала. Итальянка обняла девочку, но никак не могла успокоить ее и сама принялась всхлипывать. Так они могли проплакать всю ночь, но внезапно девочка – руководствуясь детской логикой – нашла карты в кармане платья Карлы, и проснувшееся в ней любопытство пересилило горе и страх.

– Что это? – спросила малышка.

– Карты.

Карла взяла колоду, просмотрела, вытащила из нее карты «Смерть» и «Дьявол» и положила в карман. Остальные она протянула Антуанетте.

– Можно мне с ними поиграть? – уточнила ее подопечная.

– Конечно.

– А как с ними играют?

– Сочиняют разные истории.

– Как?

– Выкладываешь карты друг за другом. Вот так. Смотри, этот рыцарь влюбляется в эту даму, и они женятся.

Она выложила «Императора», «Императрицу» и «Любовников».

– А что дальше?

– Смотри на картинки. Тебе решать.

Антуанетта разложила карты на кровати.

– Мне здесь не нравится, – сказала она. – Я хочу обратно, во Дворы.

– Поспи, и тебе станет легче.

– Смотрите, у этой дамы есть собака, чтобы защищать ее и рыцаря.

Антуанетта положила карту «Сила» рядом с остальными.

– Чудесно. Бери даму, собаку, и вы все трое можете поспать.

Теперь карты лежали на прикроватном столике рядом со свечой. Карла вспомнила об Алис. Они были знакомы всего день, но итальянка скучала по ней так, словно знала ее всю жизнь. Еще ни одна женщина не вызывала у нее такого уважения. Мать Гриманда заставила ее снова стать собой. Теперь Алис в ней. И, как надеялась Карла, с ней. Она взяла карту «Сила», лежавшую на подушке Антуанетты. Может, в выборе маленькой девочки заложен глубокий смысл? Она выбрала карту, увидев на ней льва, укрощенного дамой. Но Алис сказала бы, что карту нужно воспринимать не как предсказание, а как приглашение использовать то, что заложено у тебя в душе. Карты указывали, что ей нужно понять – в первую очередь о себе. Сила. Карла никогда еще не чувствовала себя такой слабой. Вызов, брошенный картой, заставил ее еще лучше осознать это.

Да, она слаба. Но признать свою слабость, смириться с ней и не бояться ее – разве это не сила? Она слаба и находится в доме человека, который заодно с ее злейшими врагами. Со злейшими врагами ее ребенка. Но неужели она настолько слаба, что может лишь ждать, лежа в постели и обливаясь слезами, пока за ней не придут? Женщина спустила ноги с кровати и села. Движение вызвало очередной приступ послеродовых схваток, но Карла проигнорировала их и поднялась на ноги.

Она подошла к окну. Так, передвигаться она может, если захочет. Комната располагалась в задней части дома, на втором этаже, а окна выходили на реку. Слева тянулись дома на мосту Менял, из-за которых доносились звуки массовой резни. Под зданиями правого берега рукав реки был заполнен пустыми лодками. В отражавшемся от воды лунном свете казалось, что лодки соединены цепями, но Карла не была в этом уверена. На берегу лодок не было вообще. Справа виднелись задние фасады домов на мосту Нотр-Дам. Она на острове.

Куда же ей идти?

Она видела цепи на мосту. Милиция. Капитан Гарнье оставил двух человек у парадной двери, чтобы успокоить ее. Один уже дежурил здесь и раньше, ради спокойствия его жены. Вторым охранником стал помощник Гарнье, лейтенант Бонне, который остался недоволен, в том числе и потому, что таким способом капитан хвастался своей галантностью. Бонне был одним из тех, кто держал шампур, ослепивший Гриманда.

Карла поморщилась, вспоминая эту сцену. Король Кокейна был чудовищем. Она никогда не забывала об этом, даже в тот момент, когда в его огромных ладонях впервые увидела свою дочь. Тем не менее что-то в нем привлекало ее, нечто большее, чем его любовь к ней, – графиня знала о его чувствах, хотя сам Гриманд не произнес о них ни слова.

Сцена ослепления гиганта едва не сломила ее волю. Карла видела, как издевается над ним рыжеволосая красотка – скорее всего, это была мать Эстель. Видела ухмылку Малыша Кристьена. Веселье солдат. Видела первую дымящуюся дыру на изуродованном лице Гриманда.

Ярость итальянки едва не прорвалась наружу, когда один оставшийся глаз великана посмотрел на нее с пронзительной нежностью и любовью. Гриманд покачал своей кудрявой головой, несмотря на то что два человека крепко держали ее сзади. Этот жест предназначался Карле. И она поняла, что король воров прав. Она не спасет его глаз, а лишь унизит себя перед милицией, защищая известного преступника, который похитил ее и для пленения которого пришлось положить столько жизней. Графиня молчала, не издав ни звука и не проронив ни слезинки, и в этом молчании развернулась битва со стыдом и жалостью, едва не лишившая ее воли.

Выколов второй глаз, они отпустили Гриманда, связанного, стоящего на коленях, и Малыш Кристьен объяснил Доминику, почему для таких, как Инфант, это наказание хуже смерти. Рыжеволосая женщина спровоцировала яростный спор из-за денег, и Доминик утолил свою жажду крови, заколов женщину мечом и бросив ее тело головой в костер. Когда Карлу увозили из Кокейна на тележке – той же самой, на которой ее туда привезли, – она бросила взгляд на Кристьена. Всего один. Внутри у нее не осталось ни чувств, ни мыслей, но выражение ее лица стерло улыбку Пикара и наполнило его сердце страхом.

Теперь итальянка переводила взгляд с одного моста на другой. Они не могут вернуться в Кокейн, хотя Карла, как и Антуанетта, считала его самым безопасным местом в Париже. Пойти в монастырь Филь-Дье и забрать Ампаро тоже невозможно. В этот час улицы кишат не просто убийцами, а теми, кто дал волю своим самым темным инстинктам.

Женщина отвернулась от окна и достала из кармана две карты. В тусклом свете свечи «Дьявол» был почти неразличим. Крылатый зверь, пожирающий тела. Она спрятала его под карту «Смерть». Вид яростного жнеца и его безумного коня, топчущего сильных мира сего, успокоил Карлу. Алис выбрала «Смерть» в качестве карты спрашивающего, и теперь Карла поняла почему. В раскладе Смерть неслась навстречу Огню. Старуха не сомневалась, что бледный всадник придет. Но как Матиас найдет ее здесь? У Гарнье внушительный дом, но это явно не Башня.

Графиня взяла со стола остальные карты, перебрала их и нашла «Суд». Первую карту из тех, что она вытянула. Неоправданные надежды. Даниил во рву со львами. Львы не съели его, потому что чувствовали силу его духа. А Смерть мчится не только навстречу Огню, но и Суду. Карла посмотрела на карту. Ангелы с трубами поднимают мертвых из могил.

Нотр-Дам де Пари.

Эта сцена вырезана над его главным входом: Страшный суд.

Собор находится всего в нескольких сотнях шагов отсюда. Ублюдки, наводнившие улицы, не посмеют нарушить его святость – не из набожности, а из страха политических последствий, которые для них будут означать виселицу. Даже Марселю Ле Телье, искушенному в политических интригах, потребуется время и все его влияние, чтобы решиться на такой шаг. К тому времени Карла докажет – всем священникам в соборе, – что является верной дочерью церкви. Какой она действительно была, пока не встретила мать Гриманда. Она будет молиться и слушать мессу. И несмотря на все, во что она поверила, несмотря на убедительность философии Алис, Карла не сомневалась, что Мать Природа примет свое дитя, которое нашло в разложившемся теле церкви сердце, сотканное из любви, а в Христе – философа, с которым у Нее не так уж много расхождений.

И самое главное – монахини из Филь-Дье подчиняются настоятелям Нотр-Дам. Итальянка была уверена, что сумеет добиться сочувствия и поддержки этих настоятелей, во власти которых устроить ее скорейшее воссоединение с Ампаро.

Карла спрятала карты в карман. Она больше не чувствовала себя слабой. Да, ее тело истощено, но все же повинуется ей. Внезапно появившаяся сила породила сомнения. Может, она тоже сошла с ума? Действовать по подсказке картинок, нарисованных на картах? Бывает, что после родов женщины повреждаются умом. Но даже если так, даже если она безумна, то тем лучше – ведь ее окружает безумный мир. Еще раз обдумав свой план, графиня нашла его не лишенным смысла.

Она разбудила Антуанетту.

На комоде стоял кувшин воды и чаша. Карла смочила кусок ткани и протерла лицо девочки. Та не сопротивлялась и после умывания явно оживилась. Ее взгляд упал на подушку:

– А где моя собака?

– У меня в кармане, цела и невредима. Ты была права. Это неподходящее место. Мы уходим.

– Возвращаемся во Дворы?

– Сегодня нам не перейти реку. Ты не испугаешься выполнить одну мою просьбу?

– Какую?

– Спуститься по лестнице, очень тихо. И посмотреть, есть ли кто-нибудь внизу, у входной двери.

Антуанетта пожала плечами и кивнула, словно это был пустяк для девочки, недавно покорившей Кокейн. Карла обняла ее и открыла дверь. Малышка вышла.

Итальянка умылась сама. Волосы ее были по-прежнему заплетены в косу, и она лишь убрала выбившиеся пряди. Ее платье покрывали многочисленные пятна, но мужчины обычно не замечают таких вещей.

– Там никого нет, – сообщила вернувшаяся Антуанетта.

В вестибюле стоял футляр с виолой де гамба. Карла взяла его. Вес инструмента помогал ей чувствовать свою силу. Если потребуется, она будет толкать его перед собой по улице, дюйм за дюймом. С этой мыслью графиня открыла входную дверь.

Оба охранника дремали на ступеньках крыльца, сложив на землю оружие и фонари. Они не проснулись. Карла толкнула Бонне футляром. Он вскочил, а за ним и его товарищ.

– Лейтенант Бонне, – сказала итальянка. – Вне всякого сомнения, капитан Гарнье будет рад узнать, что его жена и гости находятся под надежной охраной.

– Прошу прощения, миледи, – виновато пробормотал тот. – День был таким длинным, а я встал очень рано…

– Понимаю. Я тоже. Мы идем в Нотр-Дам на полунощницу.

– Полунощницу?

– Это ночная служба. Псалмы, отрывки из Писания и жития святых.

– Да, миледи. Ночная служба. Но она заканчивается примерно в одиннадцать.

– Для того, кто спит на посту, ты неплохо ориентируешься во времени. Должен ли капитан знать, что ты отказался проводить в церковь его гостей? Или ты боишься ходить по городу в темноте? В таком случае мы пойдем одни.

Бонне увидел футляр виолы. Он посмотрел на Карлу, и она не отвела взгляда.

– Разве во время ночной службы играют музыку, миледи? – удивился охранник.

Второй раз за вечер графиня промолчала. Но теперь ее воля не подвергалась испытанию.

– Позвольте мне понести ваши вещи, миледи? – предложил не дождавшийся ответа Бонне.

Карла была рада оказаться на улице. Передвигалась она мелкими шагами, внутри у нее все болело, но ходьба все равно доставляла ей удовольствие. Антуанетта взяла ее за руку, и они повернули на восток, к мосту Нотр-Дам, перегороженному цепями и охраняемому четырьмя ополченцами, которые жарили на костре каштаны. Потом итальянка и ее спутники повернули на юг, мимо Сент-Кристофер, а затем снова на восток, к башням собора.

Некоторые дома и мастерские охранялись наемной стражей – эти люди кивали Бонне. Карла презирала его, но была рада, что ее сопровождает известный в округе человек. В отличие от Вилля здесь на улицах не было трупов, но графиня не сомневалась, что их просто успели убрать. Лужи, оставшиеся на земле после ливня, уже высохли – за исключением самых глубоких, – но дождь не смыл темные пятна на некоторых стенах и дверях. Остров был гиблым местом.

Они прошли мимо Отель-Дье. Оцепенение, которое Карла почувствовала утром, усилилось с наступлением темноты. Оно окутывало все вокруг, словно невидимый черный туман, сгущавшийся не только от страха, но и от стыда – хотя этого чувства не наблюдалось ни у солдат, ни у Бонне.

Они вышли на Паперть, и по характерному чавканью под ногами женщина поняла, что это застывшая кровь. Знакомое ощущение. Мерзавцы осквернили даже площадь перед собором. Луна за их спинами постепенно поднималась, приближаясь к зениту, и каменная резьба на фасаде собора казалась огромной мозаикой из серебристых и черных плиток. Сцена Страшного суда, скрытая в тени, была на месте. Как и Карла. Перед ней было убежище – если это понятие еще не утратило смысла. Громадные двери под фризом были открыты. Внутри десятки невидимых свечей отбрасывали тусклый, мерцающий свет. У входа слонялись три ополченца. Вероятно, чтобы отгонять гугенотов, которые придут искать тут спасения, подумала итальянка и еще раз оценила пользу от присутствия Бонне.

– Антуанетта! – позвала она девочку. – Здесь мы будем в безопасности, пока не найдем себе другого убежища. По крайней мере до утра. И я хочу тебя поблагодарить – сюда нас привела твоя история.

– Моя история?

– Ту, что ты придумала, раскладывая карты. Дама и собака.

Внезапно Бонне попятился – Карла не могла не заметить, что он оставил ее в опасности, откуда бы та ни исходила, – и вытащил меч. С северной стороны площади к ним метнулась хрупкая фигурка девочки. Одной рукой девочка приподнимала платье, придерживая его на бедрах, а в другой держала мешок. Остановившись в нескольких шагах от графини, она отпустила подол, взяла мешок обеими руками и замерла в напряженной позе. Потом незнакомка посмотрела на ее охранника, и у Карлы возникло странное чувство, что опасность грозит ему, а не девочке.

– Что тебе нужно, шлюха? – прорычал Бонне, пытаясь скрыть свою растерянность.

Девочка не обратила на него внимания. Она смотрела на Карлу. Ей было лет четырнадцать. При свете луны ее коротко постриженные, без оглядки на моду, черные волосы отливали синевой. Лицо было испачкано чем-то черным, похожим на порох, хотя это маловероятно. Глаза смотрели мрачно, но решительно. Итальянка почувствовала, что эта девочка сегодня видела вещи пострашнее, чем она сама. Кажется, она что-то прятала в складках мешка.

– Вы не проведете нас внутрь, мадам? – обратилась к Карле эта странная парижанка. – Если вы откажетесь, они нас убьют.

– Еретики, да? – спросил Бонне.

– Молчи, – шикнула на него графиня. – Конечно, проведу. Сколько вас?

– Четверо. Ему можно доверять? – девочка с сомнением посмотрела на Бонне.

– Я доверяю его страху перед капитаном, под покровительством которого нахожусь. И проведу вас внутрь, – заверила ее графиня.

Девочка повернулась и махнула рукой. Из темноты появились и поспешили к ним с Карлой еще три фигуры. В центре бежал мальчик примерно того же возраста, что и девочка. На его плече висели две большие седельные сумки. Явно тяжелые, они хлопали его по бедру.

За руки мальчик держал двух маленьких девочек, похожих друг на друга, как две капли воды.

– Я не желаю в этом участвовать, миледи, – сказал Бонне.

– Я надеялась избавить капитана от унижения и не говорить ему, что люди, призванные защищать его жену, уснули на пороге их дома. Проводите этих детей в собор, и я ничего не скажу, – ответила итальянка.

– Вы хотите креститься в лоне истинной церкви? – спросил Бонне девочку.

Та переступила с ноги на ногу. Карла не сомневалась – хотя ее спутник, опустивший меч, ни о чем не догадывался, – что девочка готова броситься на него.

– Нет, – ответила незнакомка.

– Хватит этих глупостей, – объявила графиня. – Веди нас в собор. Вперед.

Бонне вложил меч в ножны и выпрямился в полный рост – он был на несколько дюймов ниже Карлы. Потом он расправил грудь и, не отвечая на небрежные приветствия охраны, зашагал к дверям. Итальянка махнула рукой детям, чтобы они встали впереди нее. Все послушались, кроме черноволосой девочки. Она шла рядом, настороженная, словно кошка.

Вот и двери.

Собор, который Карла ожидала увидеть пустым, был наполовину заполнен беженцами – женщинами и детьми, насколько она могла судить. Их горе наполняло огромное помещение, как дым ладана. Женщина повернулась к Бонне и забрала у него виолу.

– Если хочешь остаться и молить о прощении – пожалуйста, – сказала она ему. – Если нет, я освобождаю тебя от твоих обязанностей. Так и доложи капитану. Можешь сказать, что я здесь в безопасности и со мной все в порядке.

Утратив к нему интерес, Карла повернулась к девочке, чтобы спросить, как ее зовут, но обнаружила, что четверо беспризорных детей куда-то исчезли.

Графиня не стала размышлять над тем, куда они могли деться. Услуга, которую она оказала этим юным парижанам, была невелика: таких, как они, в соборе было очень много. Карла взяла Антуанетту за руку и пошла к нефу. Там она почему-то чувствовала себя в большей безопасности. Нужно найти священника и объяснить, кто она такая. Говорить нужно на итальянском. Большинство святых отцов хотя бы немного знают этот язык. Так Карла сразу отделит себя от гугенотов.

У нее кружилась голова. Снова начались послеродовые схватки. Ноги отказывались повиноваться. Женщина была уже в глубине нефа. Если она упадет без чувств, никто не обратит на это внимания. Она поставила виолу на пол, опустилась на ближайшую скамью и посадила Антуанетту рядом с собой. Перед глазами у нее все плыло, и Карла уткнулась головой в колени. Внутри была одна пустота. И эта пустота пожирала ее. Нужно вернуть себе дочь. Перед глазами итальянки стояло ее лицо. Ее вдруг охватила паника. Сколько времени должно пройти, прежде чем она поймет, что больше никогда не увидит Ампаро? Сколько времени она будет искать ребенка, прежде чем поверит в это? Монахини могут дать девочке другое имя. Жанна, Мари, Анна… Малышка кому-нибудь приглянется, и ее удочерят. Как быстро это может произойти? Ей найдут кормилицу. Это ведь сделают уже сегодня? Она голодна. Одинока. Воспоминания о нежности и любви, в окружении которых родилась Ампаро, заставили сердце Карлы сжаться. Алис, Эстель, она сама… Разве мог ребенок не чувствовать их любви?

Что она наделала? Священник. Карла попыталась встать, но не смогла.

Она должна найти священника.

В этом ее спасение.

Она сделала глубокий вдох.

Потом зарылась лицом в юбки и заплакала, слишком несчастная, чтобы уповать на Бога.

Глава 32

Очень разборчивый Бог

Тангейзер незамеченным добрался до рынка у моста Сен-Ландри. По дороге он заметил четырех ополченцев, цепь и костер которых перегораживали проход к мосту Нотр-Дам. Больше милиции видно не было. В конюшне, где он оставлял повозку днем, Матиас повесил фонарь у ворот и снял с плеч Эстель. Потом он взял ее за руку и повел темным проулком к дому сестры Фроже. На мусорной куче лежал труп. Голова его была почти отделена от тела. Не доходя несколько домов до постоялого двора Ирен, госпитальер остановился.

Никаких признаков, что за ними наблюдают. Ле Телье должен был отправить как минимум одного надежного головореза, чтобы убить трех детей, и еще двух выродков, которые бы их держали и смотрели. Они его ждут. Им приказано взять его живым. Они произвели сотни арестов и думали, что это будет еще один, похожий на остальные. Дверь откроет Ирен. Вероятно, скажет что-то правдоподобное. Сколько убийц прячется внизу, один или двое? Один точно должен остаться, чтобы охранять Паскаль. Тангейзер взвел курки пистолета и зарядил арбалет.

– Эстель, ты подождешь меня здесь и постережешь лук? – спросил он свою спутницу.

Девочка кивнула.

– Что ты будешь делать, если я не вернусь? – на всякий случай уточнил рыцарь.

– Убегу и буду жить своей жизнью.

– Ты умная девочка.

– Но вы вернетесь.

– Конечно, вернусь.

Он отделился от стены. В окнах дома Ирен горел свет. Иоаннит подошел к дому и прижался носом к стеклу. Тусклый свет шел из кухни. Он три раза громко постучал в дверь, вернулся к окну и стал смотреть через мутное стекло на приближающийся огонек свечи. Женская фигура.

– Мадам Ирен? – крикнул он в дверь. – Это сержант Баро!

Дверь шевельнулась. Матиас, опустив арбалет, распахнул ее и ринулся в дом мимо хозяйки. Запах пороха. У подножия лестницы лицом вниз лежит мертвый мужчина.

– Никого нет, – сказал Ирен. – Кроме мертвецов.

Скорее всего, она не лгала – ее костлявое лицо было искажено страхом.

Тангейзер взял у женщины подсвечник и подошел к лестнице. Ноги его заскользили по липкой луже, и он посмотрел вниз, на убитого. Нижняя половина его лица практически отсутствовала. У самого основания черепа зияла дыра. Выстрел был сделан с близкого расстояния, опалив волосы и рубашку. Ружейная пуля.

Матиас поднял голову и посмотрел на лестницу. Темнота. Он быстро поднялся. Запекшаяся кровь покрывала верхние ступеньки и темно-красным желе блестела на лестничной площадке. Второе тело лежало на спине, поджав колени: бедра и живот мертвеца были залиты кровью.

Паскаль. Она убила двух сержантов. Возможно, второго застрелил Юсти, но рыцарь в это не верил. Скорее всего, это была младшая Малан, искавшая у него не дружбы, а знаний.

Впрочем, дружбу она уже имела.

Первая спальня была пуста. Во второй при свете луны под простыней виднелись контуры тела. Тангейзер сдернул простыню. Флер. Она ему нравилась. Юсти любил ее. И Паскаль очень любила сестру. Больше тел не было. Значит, Юсти и Мышки живы. Паскаль… Она убила людей Ле Телье раньше, чем у них появился шанс выполнить приказ, и похоже, раньше, чем они успели произнести хоть слово.

Госпитальер поставил свечу на пустую кровать и подошел к окну.

На подоконнике крови не было. Он увидел две баржи. На противоположном берегу на Гревской площади мелькали факелы и горели костры. С наступлением темноты количество ополченцев уменьшилось, но там все равно оставалось еще человек шестьдесят – наверное, резерв. Другие рассредоточились по соседним улицам.

Куда могли пойти дети?

Вспомнив об Эстель, иоаннит повернулся, собираясь пойти за ней, и замер.

На стене над свечой кровью было написано одно слово:

«МЫШКИ».

Мальтийский рыцарь привел Эстель и Ампаро в дом. Ирен поморщилась.

– Идем на кухню, – сказал ей Матиас. – Принеси Эстель воды. Быстро.

Похоже, хозяйке это не понравилось. Но она промолчала и принесла воды. Тангейзер поставил арбалет у двери и стал пить. Скоро Ампаро проголодается.

– Мышки, – пробормотал госпитальер.

– Мыши и есть. Маленькие свиньи. Испортили мне все полы, – проворчала Ирен.

– Купи себе швабру, – пожал плечами ее незваный гость. – Что случилось с третьим сержантом?

– Анна побежала за ним по улице. Когда вернулась, сказала, что он мертв.

Тело на мусорной куче. Иоаннит восхищенно покачал головой:

– Она убила всех троих!

– И чуть не убила меня.

Тангейзер задумался почему. Ирен словно прочла его мысли:

– Я тоже удивилась. Она сказала, что не знает, как поступили бы вы.

– Значит, ты у меня в долгу, так?

– Девчонка сказала, что вы убьете меня, если я вас не дождусь. Я тут сидела весь вечер, с этим трупом. Немыслимо. В своем собственном доме.

– Когда они ушли?

– Как только стемнело.

Почти три часа назад. Достаточно времени, чтобы спрятаться. Чтобы добраться куда угодно.

Сутенер Тибо. Надпись «МЫШКИ» означает, что они пошли домой к Тибо. Но где он находится, этот дом? Время поджимало.

Преподобный Пьер из Нотр-Дам.

Тангейзер посмотрел на Ирен.

– Что вы собираетесь со мной сделать? – испугалась та.

– Сиди дома. Я оттащу тела на улицу. До полудня они не будут сильно вонять.

– Очень разумно. А что я скажу, когда ко мне придут?

– Скажешь, что девчонка убила трех их лучших сержантов. Но сегодня из Шатле никто не придет.

– Фроже вернется.

– Он мертв.

Ирен потрясла эта новость:

– Как умер мой брат?

Матиас вылил в горло остатки воды и поставил пустой кувшин.

– Медленно, в муках и страхе. Я отдал его мальчишкам из Дворов, – сообщил он невозмутимо.

– Ублюдок с черной, как сажа, душой!

– Твой брат привел нас сюда, обещая безопасность. А ты взяла мое золото. Твой брат предал нас. Тебе следовало получше его воспитывать.

– Я еще увижу вас на виселице.

– Свали все на Фроже. Забудь обо мне. Или пеняй на себя.

– Вы все одинаковые. Проклятые ублюдки! Меня от вас тошнит.

Рыцарь почувствовал тянущую боль в спине и подумал, стоит ли перетаскивать тела.

– Я позабочусь, чтобы вас повесили. Вас и ваших проклятых детей. Я пойду к Ле Телье, – пригрозила ему хозяйка и вдруг сложилась пополам, ударилась о буфет, повернулась и сползла на пол. Ее смерть – по всей видимости, мгновенную – сопровождал щелчок спущенной тетивы.

– Думаю, я попала ей в сердце, – сказала Эстель, опуская лук.

Скорее в аорту, судя по обильному кровотечению, подумал Тангейзер, но уточнять не стал. У Ля Россы был такой вид, словно она прихлопнула осу. Она не ждала, что ее будут ругать. Госпитальер и не собирался. В смерти Ирен он видел одни преимущества, и не только для своей спины.

– Я проверила, что вы с ней стоите не на одной линии, – добавила его юная подопечная.

– Хорошо. Это первое правило при стрельбе.

Тангейзер взял арбалет и снова натянул тетиву.

– Она сказала, что повесит детей, – продолжала девочка.

– Мы же не могли этого допустить, правда?

Эстель вышла вслед за ним из кухни. Матиас снял с трупа сержанта запасной колчан.

– Мы снова будем летать? – спросила вдруг Эстель.

– Летать? Мы просто обязаны это сделать.

По предложению Эстель они пошли к Нотр-Дам через крытую галерею, которая оказалась безлюдной. Ампаро заплакала, на удивление громко для такой крохи. Тангейзер был очарован. Какая упорная! Он улыбнулся, а Ля Росса ласково что-то зашептала, пытаясь успокоить младенца.

Когда они добрались до фасада собора, новорожденная по-прежнему плакала. Матиас поставил на землю свечу, арбалет и снял Эстель с плеч.

– Я думаю, она хочет повернуться ко мне, – сказала девочка.

Она расстегнула пуговицы на платье и перевернула Ампаро, после чего присела на корточки к стене, заговорила с малышкой, и та успокоилась. Иоаннит взял арбалет и окинул взглядом Паперть.

Все было тихо, и только двое ополченцев охраняли главный вход, под сценой Страшного суда. Их пики были прислонены к арке, а фонарь стоял на земле.

Граф де Ла Пенотье вернулся к Эстель и взял ее за руку.

– Ты пойдешь в собор, – сказал он. – Будешь ждать меня возле купели. Но сначала иди впереди меня со свечой.

Госпитальер держался в двух шагах позади Ля Россы, чтобы крошечное пламя свечи ослепляло охрану, скрывая его присутствие. Увидев девочку, ополченцы выпрямились, скорее удивленные, чем встревоженные. Еще одна парочка доблестных горожан, не ведающих, что творят.

Тангейзер поравнялся с Эстель, появившись справа от нее, и поднял арбалет.

– Первый, кто прикоснется к оружию, получит стрелу. И первый, кто заговорит, – предупредил он охранников.

Оба ополченца замерли и, словно зачарованные, уставились на арбалет.

– Вам не обязательно умирать сегодня, – продолжал Матиас. – Вспомните о своих женах в мягкой постели. Ты возьми фонарь, – велел он одному из стражников. – Оба поворачиваетесь ко мне спиной и беретесь за руки.

Мужчины подчинились и сплели пальцы, словно ища друг у друга поддержки.

– Эстель, иди внутрь, – скомандовал мальтийский рыцарь.

Проводив взглядом девочку, исчезнувшую за дверями, Тангейзер взял пику:

– А теперь идите вокруг собора.

Он приказал ополченцам остановиться за южным нефом, в непроглядной тьме.

– Снимите шлемы, – продолжил он отдавать приказания, когда они пришли туда. – Фонарь на землю. Повернитесь лицом к стене.

Стражники выполнили приказ, не разъединяя рук. Тангейзер опустил арбалет и ударил первого ополченца пикой в основание черепа. Второй не посмел повернуться. Он по-прежнему держал руку товарища, тело которого сползало по стене.

– Ради всего святого, – забормотал он, – мне очень жаль, если я как-то оскорбил вас, и…

Матиас убил и его. Потом он вытер оружие о траву, взял фонарь и арбалет и вернулся на Паперть. Пику он вернул на место, рядом со второй, повесил фонарь в проходе и вошел в Нотр-Дам.

Окинув взглядом внутреннее пространство собора в поисках вооруженных мужчин, госпитальер не увидел ни единого мужчины. Оба прохода между скамьями в этой части поперечного нефа были заполнены женщинами и детьми – группы из нескольких человек, пары или застывшие в безмолвном горе одинокие фигуры. Некоторые – в основном дети – спали на скамьях или на полу. Отовсюду доносился плач или причитания. Отдельные голоса складывались в странную гармонию, словно это был скорбный хор, поющий бесконечные гимны.

Эстель рыцарь нашел возле купели. Ампаро сосала ее плоскую, узкую грудь. Это зрелище поразило Тангейзера. Но обе девочки выглядели довольными, и он не стал ничего говорить.

Отступив в темную нишу, Матиас разрядил арбалет и положил на пол вместе с двумя запасными стрелами. Для лука Алтана он выбрал место потемнее. Потом иоаннит опустил взведенные курки пистолета и спрятал его за колчаном. Развязав рукава рубашки, обернутые вокруг бедер, и обнаружив, что они пропитались кровью, Тангейзер очистил их от застывших сгустков и выжал.

Эстель и Ампаро он возьмет с собой. Не самое разумное сопровождение, когда просишь найти сутенера, и особенно Тибо, но отец Пьер привык к неподобающей компании.

Остальная часть рубахи была влажной, но не слишком сильно испачканной кровью. Матиас хорошенько встряхнул ее. Белый крест на груди покрывали темно-красные и черные пятна, но преподобный Стукач сумеет сделать правильные выводы. Госпитальер натянул рубаху, которая сморщилась от засохшей крови и игнорировала все попытки разгладить ее. Более презентабельного вида ему все равно уже не добиться.

Хотя нет. Иоаннит подошел к купели, перекрестился и вымыл лицо святой водой. Судя по ее изменившемуся цвету, сделал он это не зря.

Кровь и святая вода. Карла захочет крестить Ампаро. В вопросах крещения церковь была непреклонна, даже жестока. Из-за горсти воды и нескольких слов душа младенца могла быть мгновенно унесена в чистилище и навеки лишена возможности предстать перед Богом. Очень разборчивый Бог. Но кто он, Матиас, такой, чтобы спорить?

– Эстель, дай мне Ампаро, – попросил он Ля Россу.

– Хотите ее подержать? – откликнулась девочка.

– Нет, я собираюсь ее крестить.

Он взял у Эстель колыбельку из козлиной шкуры. Казалось, его крошечная дочка ничего не весит. И в то же время у рыцаря никогда еще не было так тяжело на душе. Он обеими руками высоко поднял ребенка и заглянул ему в лицо. Сотни свечей, горевшие в церкви, заполняли пространство оранжевым дымом. Какая красавица! Только чистая любовь могла весить так много и наполнять сердце госпитальера таким восторгом. Он был прав. Ампаро усмирила бурю. Тангейзер мог стоять так несколько часов. Но его дочь не обладала подобным терпением. Она захныкала.

Матиас почему-то вспомнил о львах, рык которых слышал перед рассветом, и засмеялся. Голос Ампаро был сильнее львиного рыка. Он опустил дочь чуть ниже и поцеловал в нос, стараясь не оцарапать ее нежную кожу своей щетиной.

– Маленькая Ампаро не хочет мокнуть. Она хочет грудь, – сказала Эстель.

Новорожденная и правда не успокаивалась. Тангейзер наклонил ее над краем купели, зачерпнул пригоршню воды и вылил на головку девочки:

– Ego te baptizo Amparo in nomine Patris, et Filii, et Spirtus Sancti. Amen.

Затем, прижав к груди плачущую Ампаро, рыцарь улыбнулся:

– Мы спасли ее от ада. Теперь должны спасти от Парижа.

– Танзер? А меня вы окрестите? – подошла к нему вплотную Ля Росса.

Улыбка его стала шире. Эстель просияла.

– С удовольствием. Наклонись над купелью, – сказал ей госпитальер.

Он плеснул водой на спутанные локоны девочки, удивляясь их чистоте:

– Ego te baptizo Estelle in nomine Patris, et Filii, et Spirtus Sancti. Amen.

После этого он взял Эстель за руку. Личико Ампаро покраснело от крика, но отец не собирался так быстро расставаться с дочерью. Шепча ей ласковые слова, словно норовистой лошади, он зашагал по проходу.

Нужно было сосредоточиться на практических делах. Если берлога Тибо находится не на острове, то скорее на левом берегу, чем на правом, и пробраться туда будет легче. Можно взять с собой священника. Для него милиция опустит цепи. А священника, который дружит с сутенерами, уговорить будет нетрудно.

– Матиас? – окликнул рыцаря сзади знакомый голос.

Тангейзер остановился, но не обернулся.

Его разум сомневался в реальности этого звука, этого голоса – иоаннит так жаждал его услышать, что ему могло просто показаться. Но к глазам подступили совсем не мужские слезы, и слезам он поверил.

– Карла! – Эстель отпустила его руку. – Что вы здесь делаете?

Тангейзер не шевелился. Он оплакивал ее, а она родила ему ребенка. Между ними стояли тюрьма, огонь и меч, но они оба пребывали в горниле Гермеса Трисмегиста. Теперь их разделяла только его вина.

– Мы вас везде искали и наконец нашли. Танзер, смотрите! – кричала Ля Росса.

Рыцарь почувствовал, что сердце его бьется так же часто, как у младенца. И вдруг застеснялся своего вида. Хотя Карла видела всякое. По крайней мере, он умылся. Правда, если бы он знал, что его жена здесь, то прополоскал бы рот.

Наконец Тангейзер повернулся.

Взгляд стоящей перед ним женщины проник ему прямо в сердце.

Карла.

Карла.

Он долго смотрел на нее. Карла всегда понимала его лучше, чем он ее. В нем было меньше тайн. Ее глаза были подобны ранам. И Матиас был одним из тех, кто нанес их. Нечто вроде искры, не имевшей ни определения, ни названия, проскочило между ними – квинтэссенция того, что навечно скрепляло их безрассудный и невозможный союз, даже в смерти. Госпитальер чувствовал, как тает сердце Карлы, словно видел это воочию. Значит, все в порядке. Она по-прежнему любит его. Его же собственная любовь еще никогда не была такой нежной и такой яростной.

Тангейзер увидел ее лицо, ее тело.

Сердце его наполнилось жалостью. Его любимая стояла посреди нефа в испачканном кровью платье, стараясь держаться прямо. Она не была обессилена. Матиас видел, как эта женщина умеет терпеть физические тяготы. Она была хрупкой – состояние, которое ему казалось невозможным. На платье ее виднелась кровь, пролитая ради их ребенка. Волосы были заплетены в золотистую косу, перекинутую на грудь.

Иоаннит шагнул вперед, раскинув руки, обнял ее и прижал к себе. Карла смотрела на него стиснув зубы – ее старая привычка. Потом он почувствовал, как ее ногти впиваются ему в руку: это был их тайный знак обладания. Нет, она вовсе не хрупкая! Он протянул ей дочь. Ампаро уже не плакала – у малышки дрожала губа.

Тангейзер улыбнулся:

– Карла, любимая, наш соловей голоден и еще не готов к моим шипам.

Глава 33

Просто еще один ребенок

Карла вдруг поняла, что впервые слышит плач Ампаро.

Несмотря на стенания, наполнявшие пространство собора, среди которых можно было различить и плач младенцев, она сразу же узнала голос дочери. Этот звук пробил стену ее отчаяния. Но как только исполнилось ее заветное желание, итальянка испугалась ошибки. Логика подсказывала, что это невозможно. Это не уши ее услышали голос Ампаро, это было ее отчаяние.

Плач доносился из глубины церкви. Ее дочери не могло там быть. Никто, за исключением двух охранников, не знает, что Карла здесь. Кто и зачем мог принести сюда девочку? Графиня попыталась встать, но движение было слишком резким: в глазах у нее потемнело, и она снова опустилась на скамью. Нет, обморок она себе позволить не может. К тому времени, как она придет в себя, Ампаро, возможно, здесь уже не будет. Карла уткнулась головой в колени и сделала насколько глубоких вдохов. В голове у нее прояснилось. Дочь по-прежнему плакала – явно громче и сердитее, но не ближе.

Тогда итальянка медленно выпрямилась и взяла Антуанетту за руку:

– Милая, сядь слева от меня.

Девочка протиснулась между скамьей и коленями Карлы и села рядом. Графиня сдвинулась вдоль скамьи и перебросила ноги через футляр с виолой, чтобы оказаться с краю. Двигалась она с трудом – боль в животе была довольно сильной. По ногам потекли струйки крови. Повернувшись, Карла посмотрела в глубину нефа. И забыла о боли.

Из темных глубин Нотр-Дама показалась громадная фигура.

Сердце итальянки замерло, едва не разорвавшись на части. Она хотела моргнуть, но не осмеливалась.

По проходу к ней шел Матиас, а на сгибе локтя у него лежала плачущая Ампаро. Он что-то шептал дочери и поджимал губы, не видя ничего вокруг. Его шея и мальтийский крест на рубахе были в пятнах крови, а кровь в складках его сапог и вовсе еще не высохла, но выглядел он сильнее, чем когда-либо, и Карла еще ни разу не видела его таким счастливым. Как же она его любит! Матиас нашел ее. Нашел их обеих. Графиня заметила белую ленту у него на лбу. Бледный всадник Апокалипсиса пришел. И принес с собой сияющую звезду.

Рядом с ним шла Эстель. Она обеими руками держалась за его ладонь и время от времени отрывала ноги от пола, чтобы Матиас мог покачать ее в воздухе. Рыжие кудри развевались за спиной девочки. Карла улыбнулась. Будь у нее силы, она рассмеялась бы. По сравнению с этой картиной королевская свадьба, участники которой шли по тому же проходу неделю назад, выглядела жалким зрелищем. Тем временем муж графини и рыжая девочка приблизились. Карле не хотелось разрушать это чудесное видение. У нее защекотало в горле, и к глазам подступили слезы – слезы счастья. Она решила не окликать Матиаса. Ей не хотелось, чтобы он увидел ее такую, в слезах.

Упираясь руками в скамью, женщина поднялась и чудом не упала. Она машинально разгладила платье и только потом поняла, что оно почти такое же окровавленное, как рубашка ее супруга, – только кровь эта была ее собственной. Потом Карла пригладила волосы.

Матиас, поглощенный дочерью, прошел мимо.

Эстель, смеявшаяся в полете, тоже ее не видела.

Итальянке тоже хотелось смеяться, но ей нужны были силы для того, чтобы пройти в неф. Спина Матиаса закрыла высокий алтарь. Его окружило золотистое сияние многочисленных свечей.

– Матиас! – позвала его измученная женщина.

Он остановился. Эстель отпустила его руку и радостно оглянулась. Девочка что-то говорила, но Карла почти не слышала слов. Они ее искали. Они ее нашли.

Ее любимый склонил голову, но потом снова поднял ее.

Наконец он повернулся и посмотрел на Карлу. От него ей больше всего были нужны две вещи: Ампаро и его любовь, в которой она не сомневалась даже во время их долгой разлуки. Если бы она усомнилась в этом, то просто не выжила бы. Но Матиас подарил ей нечто большее: свои слезы. Он не позволил им пролиться, но глаза его блестели, и Карла буквально утонула в них, забыв обо всем. Торопиться было некуда. Алис была права. Тангейзер всегда готов к смерти, как любая вспышка огня, даже самая яркая. Такой же была Ампаро, его дочь, которую он держал у залитой кровью груди. Конечно, она была и дочерью Карлы тоже, но в это мгновение принадлежала именно ему, и это еще больше растрогало итальянку.

Карла тоже была готова умереть. Вместе с любимым она была готова ко всему.

Ее пламя устремилось навстречу пламени Матиаса и Ампаро, пока они не слились в одно.

Рыцарь окинул супругу взглядом и, похоже, очень расстроился. Наверное, выглядела она хуже, чем он представлял, но, может быть, всему виной платье? Меньше всего Карле хотелось, чтобы Матиас считал ее слабой. Она мысленно просила мужа обнять ее – тогда она докажет, что это не так. И в ту же секунду госпитальер шагнул вперед и обнял жену так крепко, что у нее перехватило дыхание, а она вонзила ногти ему в руку, пока ей самой не стало больно. Он здесь, и он принадлежит ей. Он дал ей кое-что еще, в чем она нуждалась, сама того не подозревая. Матиас улыбнулся, обнажив сломанные зубы, – именно эта улыбка при первой встрече испугала и заворожила ее.

– Карла, любимая, наш соловей голоден и еще не готов к моим шипам, – услышала женщина его голос.

Ампаро уютно устроилась в колыбельке из шкуры. Губа у нее дрожала. Какие бы приключения ни выпали на ее долю, малышка выглядела здоровой и бодрой. Улыбнувшись, графиня покачала головой.

Матиас был доволен. Он поцеловал ее в губы.

Через секунду Карла открыла глаза, не отрываясь от его губ, и ее супруг, почувствовав это, последовал ее примеру. Она заглянула в ледяные озера его глаз. Его любовь была странного свойства. Она лилась, свободно и бесстрашно, происходя из тех мест, где любви не бывает. Как, впрочем, и многого другого. Карла хорошо знала этого мужчину, знала его инстинкты и реакции, но доходя до таких глубин, всегда чувствовала, что вообще не представляет, что за человек скрывается внутри.

Матиас отстранился, и выражение его лица изменилось. Пора было действовать. Он явно был встревожен.

– Я хотел покинуть Париж, прямо сейчас, но это опасно, – сказал иоаннит. – Здесь самое надежное убежище в городе, особенно для тебя. У меня мешок золота, и его хватит, чтобы ты целый месяц жила, как гостья кардинала. Разумно было бы остаться здесь. Думаю, именно так ты и должна поступить.

– Но ты не можешь остаться со мной? – спросила Карла.

– Чем дольше я в Париже, тем ближе к петле.

– Неужели Гарнье посмеет нарушить святость Нотр-Дама?

– Когда он меня вызовет, я не буду прятаться за сутаной священника.

– Я бы никогда не попросила тебя об этом.

– Если бы я спрятался, Гарнье узнал бы, что ты моя жена, и это не пошло бы тебе на пользу. Они будут просто ждать меня. Париж – их город, а не мой. Если я все еще буду здесь, когда закончится этот кровавый пир, то преступления, в которых меня обвинят и в которых я действительно виновен, будут выглядеть более тяжкими – даже для тех, кто предпочел бы их игнорировать. Я стану дьяволом, притаившимся в их соборе. Но если меня не будет, останутся лишь несколько трупов среди многих тысяч, и их смерть превратится в легенду, которую лучше не рассказывать.

– Тогда я тоже не буду прятаться здесь. И Ампаро. Я не позволю тебе уйти без нас, – заявила его супруга.

Матиас пристально посмотрел на нее. У него хватило уважения или мудрости не спорить.

– Ворота Сен-Дени открываются в полночь, – сказал он. – У нас еще есть время, но мне нужно забрать повозку. Жди меня у купели. Кстати, я крестил ее. Ампаро. Обряд считается действительным – in extremis, принцип крайней необходимости, Тридентский собор и так далее. Я не знал, что ты здесь, иначе подождал бы.

– Ты все сделал правильно. Что тебя беспокоит?

– Долго перечислять.

Мальтийский рыцарь обнял жену за талию и повел в глубь собора. Заметив отдельно стоящий стул, он захватил его с собой. Карла прижалась к мужу и не отрывала взгляда от лица Ампаро. Когда они укрылись в темной нише, Матиас усадил супругу на стул. Она расстегнула верхние пуговицы платья и поднесла ребенка к груди. Девочка сразу же принялась сосать. Почувствовав, как ее охватывает счастливая истома, Карла тряхнула головой. Оранжевый дым, клубившийся под сводами собора, казалось, предсказывал гигантский пожар.

– Вперед, навстречу Огню, – пробормотала женщина.

– Все в порядке, Карла? – не понял ее муж.

– Да. Все хорошо. Иди.

Карла увидела, что Эстель наблюдает за ней.

– Я не отнесла Ампаро в монастырь, – призналась девочка.

– Спасибо, родная, я так тебе благодарна!

– Теперь нам осталось найти Паскаль, – напомнила Ля Росса госпитальеру.

Матиас обернулся. Именно это его и беспокоило.

– Нет, – ответил он, – не сегодня.

– А когда же? – спросила Эстель.

– Кто такая Паскаль? – удивилась Карла.

– Одна из нас, – сказала девочка.

– У нас нет времени, – покачал головой иоаннит.

– Но у тебя было время, пока ты не нашел меня, – заметила его супруга.

– Я принял решение.

Карла видела, как он страдает, и этого было достаточно.

– Иди и найди Паскаль, – сказала она. – А мы подождем здесь.

Рыцарь молча отступил от нее, но не к алтарю, а к дверям.

– Матиас? – окликнула его итальянка.

Он остановился, но не оглянулся.

– Она просто еще один ребенок. У нас их много, – донесся до Карлы его ответ.

– Я тебе не верю, – покачала она головой.

– Без нас у них столько же шансов, а может, и больше.

С этими словами Тангейзер снова пошел к выходу и остановился лишь в тот момент, когда в собор вбежал нескладный мальчишка. Он что-то возбужденно говорил, но Карла ничего не понимала. У этого ребенка была заячья губа. У его ног терлась маленькая уродливая собака. Мальчик жестикулировал, показывая, как надевает на шею цепь.

Матиас повернулся и побежал в глубь собора – его жена не видела куда.

Вернувшись, он в еще большей спешке вместе с мальчиком выбежал наружу.

Карла погрузилась в дремоту, но не заснула. По мере того как ее молоко насыщало дочь, та заполняла все ее существо. Торопиться было некуда.

Потом женщина открыла глаза и увидела Гриманда.

Он приближался к ней, поддерживаемый под руки Матиасом и мальчиком. Лицо его было испачкано чем-то белым, а со щек свисала кожа от лопнувших волдырей. Голова его дергалась, словно в поисках утраченного зрения. В поисках глаз. Его карих глаз.

Алис. Она тоже была рядом. Карла почувствовала, как она отпрянула, охнув от боли.

Итальянка повернулась к дочери и снова заплакала.

Глава 34

Тигель

Он оставил бы Паскаль, если бы не Грегуар. Он оставил бы всех. Возможно, так и следовало поступить. Слишком много чувств терзали его сердце. Тангейзер опустил фонарь на пол, нашел сумочку с инструментами в торбе Гриманда, открыл ее и извлек горсть плоских железных стержней с наконечниками разной формы.

– Если это пустое бахвальство, лучше скажи сразу, и я найду священника, – сказал он Инфанту.

– Дай мне отмычку, заточенную в форме ятагана. И покажи замочную скважину, – отозвался тот.

Рыцарь выполнил его просьбу. Гриманд опустился на колени и левой ладонью обхватил замок, чтобы оценить его размеры, просунул внутрь отмычку и сплюнул, словно злясь на кузнеца. Потом он извлек отмычку и снова обратился к Матиасу:

– Дай мне остальные.

Выбрав одну из отмычек с загнутым концом, слепой гигант снова исследовал ею внутренность замка.

– Еще одну, такую же.

Гриманд вставил в отверстие второй стержень. Он пытался обойти бородки, чтобы зацепить рычаг и язычок замка. Тангейзер видел, как его отец ковал детали подобных механизмов, но сам он умел открывать лишь висячие замки. Нужно будет попрактиковаться в этом искусстве.

Послышался глухой щелчок.

Гриманд встал и потянул носом:

– Ржавчины нет. Ты еще не нашел священника?

Госпитальер вложил отмычки ему в руку.

– Грегуар, приведи повозку к дверям, – велел он своему лакею.

После этого Тангейзер стал подниматься по винтовой лестнице. Казалось, что за время, прошедшее с тех пор, как он был здесь в первый раз, количество ступенек удвоилось, а проход стал уже. Рыцарь подгонял себя. Поднявшись до внешней галереи, он перешел к калитке у подножия северной башни и остановился, скорее чтобы собраться духом, чем чтобы отдышаться. Лампу он поставил на пол. Пот давно уже пропитал повязку у него на лбу, и иоаннит снял ее, чтобы вытереть глаза ее сухими концами. Потом он покрутил головой, разминая шею, открыл калитку и крикнул в темноту лестницы:

– Паскаль! Это Матиас!

Он ждал. За маленьким кругом света, который отбрасывал фонарь, ведущая к колоколам деревянная лестница тонула в абсолютной темноте. Придется ли ему подниматься на эту проклятую колокольню? Тангейзер сомневался, что после подъема у него хватит сил для того, что его там ждет. Он наклонился, чтобы размять напряженные мышцы спины, а когда выпрямился, в глаза ему смотрело дуло пистолета.

Пот, покрывавший спину рыцаря, мгновенно стал холодным.

Паскаль опустила пистолет и вышла на свет.

– Ты первая, у кого был шанс меня прикончить, – сказал ей Матиас.

– Шанс? – не поняла дочь печатника.

– Иди ко мне, девочка.

Малан перепрыгнула через несколько последних ступенек и прижалась к его груди. Тангейзер тоже обнял ее. Какая маленькая! Почему-то он запомнил ее не такой, более высокой и крепкой. Он подумал о том, что ей пришлось пережить. Отец. Сестра. Ужас. Нужно было дать ей несколько секунд, чтобы она пришла в себя. Но больше и не потребовалось. Паскаль отстранилась. Ее глаза и волосы сверкали, словно отполированный обсидиан.

– Я видел Флер, – сказал госпитальер. – Мне очень жаль.

Девушка кивнула.

– Остальные готовы к путешествию?

– Да. А куда мы едем?

– Домой.

Она улыбнулась. В первый раз после «Красного быка».

– Риск не меньший, чем оставаться здесь, а может, и больший, зато награда несравнима, – предупредил ее Матиас.

– Плевать мне на риск.

Она была полна страсти. Она была жива. Ее энергия передалась уставшему рыцарю.

– Я нашел свою жену Карлу и нашего новорожденного ребенка. Они ждут внизу, – рассказал иоаннит девушке.

Паскаль заморгала, и на ее лице проступило разочарование, через секунду уступившее место вежливой улыбке. Тангейзер все понял и очень удивился. Для него она была просто девочкой, по крайней мере, до сих пор. Но сама Паскаль думала иначе.

– Когда я сказал Эстель, что иду за тобой, она предположила, что ты одна из нас. Я не совсем понял, что она имела в виду, но ответил утвердительно. Я имел в виду, что мы с тобой похожи, – добавил рыцарь.

– Надеюсь.

– Не стоило бы.

– От этого я не откажусь ни за что на свете.

Паскаль очертила руками круг, охватывающий их обоих, и Тангейзер увидел пятна разного цвета на ее ладонях. Теперь эта девушка печатает самой черной из красок. Он почувствовал, что открыл дверь в самые темные уголки ее души, дверь, которую следовало бы держать запертой, но свет, вырвавшийся оттуда и осветивший обсидиан ее глаз, поразил его.

– Мы помечены судьбой, чтобы она могла узнать нас и сделать своими любимыми игрушками. Несколько минут назад, до того, как я узнал, что ты здесь, я решил бросить тебя, – признался Матиас.

Паскаль, услышав это, даже не поморщилась, и только черное пламя в ее глазах затрепетало.

– Ради жены и ребенка. Понимаю. Я поступила бы так же, – ответила она.

– Карла просила найти тебя, несмотря на опасность, грозящую нашей дочери.

Девушка задумалась.

– Карла верит в лучшее, что есть во мне. В отличие от меня, – добавил госпитальер.

– Она любит вас лучше, чем я.

– Сегодня у меня появились две дочери. А теперь еще и сестра, и я горжусь этим.

– Я вас люблю.

– И я тебя. Зови остальных.

Паскаль протянула руку к грязной белой ленте, которую сжимали пальцы Тангейзера. Этот сувенир мог напоминать только о кровавой работе. Наверное, именно поэтому он был нужен девушке. Рыцарь отдал ей ленту, а она опустила курки пистолета, заслужив его одобрительный взгляд. Потом она запрыгнула на лестницу.

– Паскаль! – позвал ее Матиас.

Девушка оглянулась. Тангейзер видел, что причинил ей боль, но она не хочет этого показывать.

– Я не верю, что ты бросила бы меня, даже ради спасения Флер, – сказал он тихо.

– Я бы нырнула в огненное озеро, чтобы схватить вас за пятки. Но я научусь.

– Меня не очень удивило, когда я нашел двух сержантов, валявшихся в луже собственной крови… – начал было иоаннит, но замолчал.

Паскаль ждала, пока он заговорит снова.

– Я помнил силу твоего духа, – продолжил он наконец.

Девочка явно повеселела.

– Но догнать третьего на улице – это выше всяких похвал, – закончил рыцарь.

Малан просияла и, повернувшись, исчезла в темноте. Матиас услышал, как она зовет Юсти.

Он стоял на носу звездного корабля в сотне футов над соборной площадью, Папертью, осью мира, пробкой в горлышке ада. Дальше раскинулся океан Времени и Судьбы, поверхность которого казалась обманчиво спокойной под покровом ночи и в свете луны. Прислонившись к горгулье, Тангейзер окинул взглядом город, который он скоро должен был покинуть, но который успел полюбить.

Крыши домов складывались в фантастический узор из черных и сверкающих серых пятен. На сторожевых башнях огромной городской стены горели лампы, но внутри лишь за несколькими окнами обитатели домов осмелились зажечь свет. Сотни тысяч людей притаились в темноте, размышляя о том, куда делся знакомый им мир.

Мальтийский рыцарь видел редкие пятна желтого света, разбросанные по Виллю и университету. Факелы банд грабителей и убийц. Такие же пятна, но более яркие и близкие, приближались к собору – кажется, по мосту Норт-Дам. С Паперти донеслись гулкие удары копыт. Клементина. Грегуар. Матиас поднял с пола фонарь.

Появились Мышки, все такие же невозмутимые. За ними шла Паскаль.

– Я спрятала ваше ружье на барже с древесным углем, – сказала она. – Простите.

– Мудрое решение.

– И оставила вам неправильное сообщение. У Тибо дом на левом берегу. Я не знала о ключе, пока Агнес и Мари не сказали, что он у Юсти.

– Я тоже забыл о ключе. – Тангейзер подумал, что в противном случае ему не пришлось бы принимать решение, о котором он пожалел. – Хотя сам повесил его Юсти на шею.

Появился и молодой поляк с седельными сумками. Юноша посмотрел на госпитальера, пытаясь скрыть, что творится у него в душе, но этого ему не удалось. Сумки он не отдал, и Матиас сжал его плечо:

– Клементина и Люцифер ждут нас. А еще человек без глаз и другие друзья.

– Грегуар там? – спросил Юсти.

– А как мы выберемся из города без Грегуара?

– Вряд ли у нас получится, – согласился молодой человек.

– Без него я бы не нашел вас. А также мою жену и ребенка.

– Так Карла жива? – Эта новость глубоко растрогала Юсти. Он сжал руку Тангейзера. –  Я рассказал Флер о том, что произошло сегодня утром, – сказал он рыцарю. – Там, в том доме, я не видел ребенка. Наверное, я догадывался, что это не ваша жена. Но ее так изуродовали…

– Это моя вина, – вздохнул иоаннит. – Ты тут ни при чем. И если бы не этот поворот судьбы, мы не застали бы Флер и Паскаль в живых.

Юсти кивнул и опустил голову. Раны в его сердце снова открылись.

– Несмотря на страдания, которые принесла тебе эта встреча, я уверен, что ты, если бы мог, снова сделал бы тот же выбор, – сказал ему Матиас.

– И готов заплатить за это любую цену, – заверил его юноша.

– Значит, забудем о скорби. Пока не сделаем дело.

– А что мы будем делать?

– То, что потребуется, – сказала Паскаль.

Тангейзер повел их перед собой по галерее.

– А как вам удалось пройти мимо охраны у дверей собора? – поинтересовался он.

В ответ на благодарность детей, которых она привела в безопасное место, Карла смогла лишь рассеянно кивнуть. Когда муж помог ей подняться со стула, она буквально повисла у него на руке, и причиной этого была не просто любовь. Кормление Ампаро, похоже, истощило силы женщины, хотя при взгляде на ребенка она мечтательно улыбалась, словно пребывала в состоянии, близком к блаженству.

Такое состояние тревожило Тангейзера. Он наблюдал подобную эйфорию у умирающих. Сколько крови Карла потеряла? Рыцаря терзали сомнения – неизвестный ему доселе и поэтому самый опасный враг. Повозка. Улицы. Дорога. Он может устроить так, что через десять минут его жена окажется в кровати в доме священника, а рядом будет стоять хирург. Хотя, скорее всего, ей пропишут кровопускание.

– Скажи, любовь моя, у тебя кровотечение? – спросил Матиас жену.

Та молча покачала головой.

– У тебя не хватит сил на путешествие. Мы остаемся. Все, – заявил госпитальер решительно.

– Нет, мы должны уходить, пока Смерть на нашей стороне! – запротестовала Карла.

– Смерть ни на чьей стороне. Она сама за себя.

– Если мы ее боимся, она повернет против нас – ты это знаешь лучше, чем кто-либо, – и Суд решит не в нашу пользу. Алис говорит, мы должны идти. В направлении Огня.

Снова карты. Алис говорит? Тангейзер потрогал лоб супруги тыльной стороной ладони. Он был прохладным и влажным. Лихорадки не было. В логике Карлы проступала его собственная философия, только в формулировке той безумной женщины, которая приняла у нее роды. В ситуации, когда требуется храбрость, осторожность равносильна смерти. Тем не менее моральная сторона дела давила на рыцаря тяжелым грузом. Он готов был подвергнуть опасности жену и ребенка, чтобы спасти свою шею от петли, и в то же время без колебаний умер бы ради того, чтобы продлить их жизнь хотя бы на мгновение. Загадка… Но, похоже, сидящая перед ним женщина ее решила. В отличие от него.

– Карла, если ты останешься здесь, то вы с Ампаро выживете, – попытался все-таки уговорить жену Матиас.

– Знаю, – кивнула она. – Но все, что ты сделал, было не ради того, чтобы мы остались живы. Для этого ты был нам не нужен. Мы сами справлялись. Ты сделал это, чтобы быть со мной. С нами.

Тангейзер окинул взглядом огромное пространство собора, этого корабля, который построили люди, обладавшие знанием. Сокровенные тайны, вплетенные в его ткань и соединившиеся с таинственным дымом и колеблющимся пламенем сотен свечей, наполнили его первобытным знанием, воплощением которого и являлся этот собор. Знанием чистого хаоса, во всем его ужасе и красоте. Бытие и есть хаос. Влажный путь и Сухой путь[30] одновременно. Кровь и вода, камень и стекло, красное и белое, знание и невежество, правда и ложь. Христос и Сатана, месса и Великое делание[31] – всё это соединяется здесь, в Нотр-Дам де Пари, сверкая и переливаясь в его священном тигле.

Тем не менее металл, который может выплавиться из руды их душ, можно проверить только в процессе литья. Вещество, рожденное в тигле, всегда является предметом сомнений, и хаос – это его суть. Уверенным можно быть только в одном: личность превратится в бесполезный шлак, если ее не испытать. В сплаве могут присутствовать и скорбные песни, и жертвы, и грехи, которым нет числа, но кто мог предсказать, что древесный уголь превращает железо в сталь? Сомнения и загадки можно разрешить лишь с помощью тигля – опустошив его. Хаос вечен и включает в себя всё.

– Я оставила Ампаро на крыше с нищей девчонкой, – сказала Карла. – Девчонкой, которая утром угрожала убить моего ребенка, тогда еще находившегося у меня в утробе. И вот мы здесь. И ты здесь, с нами. Ты нас не оставишь, потому что мы не оставим тебя.

– Я люблю тебя, – сказал Тангейзер.

Итальянка погладила его заросшую щетиной щеку.

– Юсти, проводи Мышек к повозке. Опусти один борт и положи матрас, – сказал Матиас поляку.

Потом он увидел Гуго, который прижимал к груди виолу Карлы.

– Гуго, а ты проводи Инфанта, – попросил рыцарь.

– Я ни за что не лягу, – заявил Гриманд. – Не надейся.

– Эстель, покажи Паскаль, где мое оружие. Принесите его. И лампу тоже, – не отвечая ему, распорядился госпитальер.

Проходя мимо, король Кокейна повернул безглазое лицо к Тангейзеру:

– Кажется, ты хвастался, что приведешь нас к воротам Сент-Дени. – Его улыбка вселяла ужас. – Или мне найти священника?

Его смех эхом отразился под сводами собора.

– Карла, держи крепче нашего соловья, – сказал Матиас жене.

Левой рукой он обхватил бедра Карлы и взял ее на руки. Она прижалась головой к его груди. Ребенок у нее на руках спал.

– Значит, к Огню, – сказала женщина.

– Хороший муж знает, когда делать то, что ему говорят, – усмехнулся рыцарь.

Карла засмеялась, но тут же поморщилась от боли.

– Тебе удобно? – забеспокоился ее супруг.

– Будет удобно, если ты перестанешь меня смешить и будешь делать то, что тебе говорят.

– Постараюсь.

– Отвези нас домой.

Матиас понес жену к дверям.

– Грегуар сказал, что Гуго проследил за тобой до собора. Что случилось с твоим сопровождающим? – спросил он у нее.

– Лейтенантом Бонне?

Это имя тут же вызвало в памяти Тангейзера мерзкого коротышку, упавшего с бочки.

– Не знаю, – ответила итальянка. – Я сказала ему, что больше в нем не нуждаюсь.

Бонне сразу узнает его. Один из немногих. Если он бросил свой пост, чтобы проводить Карлу, то ему придется сразу же доложить капитану Гарнье и объясниться. У Гарнье есть заботы поважнее, чем молящаяся в соборе малознакомая женщина. Однако Бонне мог видеть Матиаса. Уходя, он мог изнутри заметить рыцаря в дверном проеме – до или после того, как он убил охрану. Матиас не обыскивал все укромные уголки собора. А Бонне отказался пропустить его через Малый мост, несмотря на присутствие Фроже. Прежде чем отправиться к Гарнье на Гревскую площадь, Бонне мог отдать распоряжения милиции на мостах.

В дверях Тангейзер догнал Гуго, который вел Гриманда.

– Гуго, ты видел, как уходил человек, сопровождавший Карлу? – спросил он.

– Нет. Я же пошел за повозкой, ведь так?

Площадь перед собором была пуста.

Тангейзер посадил жену на матрас в повозке.

– Ложись у борта и лежи так. По крайней мере, пока мы не проедем Мельничный мост, – сказал он, и графиня легла на бок, спиной к борту. – Паскаль, Мышки и Юсти, вы тоже должны лечь. Юсти, положи стальную кирасу между Карлой и бортом.

Когда все устроились в повозке, Тангейзер закрепил борт.

– А мне вперед или назад? – спросил Гриманд.

Иоаннит положил лук Алтана и взял тот, что раньше принадлежал Фроже.

– Назад, – ответил он. – На этот раз я поеду верхом. Эстель, дай мне арбалет и три стрелы.

Со вздохом Тангейзер окинул взглядом свой отряд. Женщина, семеро детей и два младенца.

Малыша Кристьена под повозкой вырвало.

– Наш драматург остается. Кто хочет его убить? – поинтересовался Матиас.

Гриманд соскочил с повозки.

– Скажи, что ты видишь. Опиши мне его, – попросил он рыцаря.

Тот отступил на шаг, чтобы лучше видеть.

Кристьен висел между передними колесами на веревке, обвязанной вокруг его груди.

– Он голый от подмышек и ниже, – стал рассказывать иоаннит. – Камни проделали рваные раны на его ногах и животе. Кровь сочится сквозь уличную грязь, которой он покрыт с головы до ног. В паху у него торчит кость какого-то животного. Лицо тоже ободрано. Нос, губы, зубы…

Тангейзер поднял голову и встретился взглядом с Карлой. Он не знал, что она увидела в его глазах.

И не мог понять ее взгляда.

Он повернулся к Инфанту, лицо которого было таким же загадочным.

Тренькнула тетива арбалета.

Пикар дернулся. Его последний крик разнесся по Паперти вместе с содержимым желудка. Он повис на веревке, словно кусок кровяной колбасы, которую собирались поджарить.

– Думаю, я попала ему прямо в зад! – послышался голос Ля Россы.

Гриманд рассмеялся – в этом звуке отцовская гордость соединялась с откровенной жестокостью.

Эстель, сидевшая на корточках между задних колес, встала.

– Стрелы даже не видно, – будничным голосом сообщила она.

Смех короля воров стал громче. Он махнул рукой Гуго, чтобы тот посадил его в повозку:

– Быстрее, парень, – пока я еще держусь на ногах!

– Я принесла вам четыре запасные стрелы вместо трех, – сообщила Эстель Матиасу.

– Видишь, шевалье, – выдохнул Гриманд. – Ля Росса – еще и математик.

Тангейзера заворожила эта картина: громадное лицо без глаз, век и бровей, сотрясавшееся от смеха. Эстель протянула ему арбалет и стрелы. Он взял оружие и едва не сказал, чтобы она не превращала это в привычку, но решил, что момент не совсем подходящий. Карла обучит ее хорошим манерам и другим хитростям. Девочка очень быстро превратится в настоящую даму. Он улыбнулся:

– Это справедливо.

Эстель расценила его слова как разрешение присоединиться к веселью Гриманда.

Гуго тоже. Один за другим они начали смеяться. Мышки. Грегуар. Паскаль.

Все, кроме Юсти.

Госпитальер перевел взгляд на Карлу. Она смотрела на двойняшек. Похоже, смех пошел ей на пользу – как и всем остальным. Тангейзер наклонился, перерезал веревку и забыл о Кристьене. Когда он выпрямился, его жена тоже смеялась, прижав ладонь к животу.

Тангейзер натянул тетиву арбалета, прислонил его к переднему колесу, а потом снял с плеча лук с колчаном и обогнул повозку.

– Юсти! – позвал он.

Мальчик повернулся к Матиасу, и тот вручил ему оружие:

– Тетива тут тугая, фунтов шестьдесят. Не сможешь натянуть до конца – не старайся, усилия хватит и так. Если дело дойдет до стрельбы, стреляй с близкого расстояния. Целишься в пах, а потом поднимаешь лук и натягиваешь тетиву. Отпускай быстро, пока не задрожит рука. И следи, чтобы все мы были позади тебя.

Потом рыцарь взял лук и колчан Алтана и присоединился к общему веселью, которое все не утихало. Карла смотрела на него, прижимая к груди дочь.

– У нас не так много поводов для смеха, – вздохнул он.

– А я и не знала, – улыбнулась его жена.

Иоаннит поцеловал ее.

– А теперь, любимая, ложись, – велел он. – Подай пример детям. Эстель, Гуго, наденьте шлемы. Остальные ложитесь. Оружие разрядить. Не стрелять без моего приказа. Да, и где этот дьявол?

– А у нас есть дьявол? – спросила Паскаль.

– Причем настоящий, – ответил Юсти. – Его зовут Люцифер.

– Он приносит удачу, – пояснил Грегуар, но никто его не понял.

– Удачу, и не только, – добавил Тангейзер.

Из-за трупа Кристьена появился обожженный пес.

– Кажется, – сказал Гуго, – я знаю эту собаку.

– Теперь он наш, – заявил Юсти. – Этот негодяй его поджег, – кивнул он на Гриманда.

Тот снова расхохотался. На этот раз к нему присоединился и молодой поляк.

Люцифер занял свое место между копыт Клементины.

Тангейзер взял арбалет и сел на скамью рядом с Грегуаром. Он увидел, что большая серая кобыла не только впряжена в повозку, но и оседлана. На открытой дороге это и в самом деле могло пригодиться.

– Молодец, братишка, – сказал он своему лакею.

Радость Грегуара глубоко тронула его. Мальчик был неустрашим. Впрочем, как и всегда. Сам же Матиас еще никогда в жизни так не боялся.

Он оглянулся на тесно прижавшиеся друг к другу тела своих спутников. Из повозки по-прежнему доносилось хихиканье.

Брать с собой то, что может отвлечь во время боя, – ошибка. Брать с собой этих десятерых – безумие.

Карла как будто прочла мысли мужа. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Потом кивнула.

Госпитальер отбросил жалость к самому себе.

Он положил руку на плечо Грегуара и кивнул, указывая на реку:

– Посмотрим, что за металл у нас получился.

Глава 35

Обвешивать слепого

Граф де Ла Пенотье попросил Грегуара проехать мимо Малого моста. Цепь там никто не охранял, и их компания углубилась в лабиринт улиц старого города.

На южном конце Малого моста находился Малый Шатле. Охранять крепость не было нужды, но милиция обязательно должна была там быть. Ее отряды захватили реку не для того, чтобы защитить город от несуществующей угрозы мятежных гугенотов, а ради престижа Гарнье и Крюса. Это был ближайший к собору мост. На месте Бонне Тангейзер отправил бы оттуда гонцов к другим мостам, а возможно, и к убийцам, резавшим гугенотов на берегу. Вероятно, Бонне думает, что Матиас останется вместе с Карлой в соборе, и приведет туда Гарнье. С Гревской площади по мосту Нотр-Дам.

Грегуар повернул на север к мосту Менял.

Бонне не ждет повозку. В отличие от ополченца-лавочника, которого рыцарь угостил вином.

Тангейзер прислонил арбалет к левому бедру. На мосту по-прежнему дежурили трое охранников. Если бы они не улыбнулись и не помахали руками, госпитальер убил бы их. Но когда повозка проезжала мимо, лавочник и его товарищи махнули ему и заулыбались. Хотя рыцарь все равно им не поверил. Повозка миновала Дворец правосудия, и впереди показались склады. Поворот к реке, потом еще один на запад – и они у цели.

– Остановись, Грегуар. Тут хватит места, чтобы развернуть повозку? – спросил Матиас.

Мальчик оценил ширину перекрестка и кивнул. Его господин соскочил на землю.

– Жди здесь, у стены склада, чтобы мы могли поехать в любом направлении, – велел он.

После этого Тангейзер побежал к реке.

На углу он остановился и посмотрел в сторону Мельничного моста.

Улицу перегораживала телега с мертвецами. По обе стороны от нее несколько человек складывали мешки с мукой параллельно берегу реки. Из-за их спин доносился какой-то шум. Рыцарь решился на два шага по освещенному луной месту, чтобы взглянуть на часовую башню Консьержери.

Без двадцати пяти двенадцать.

Еще есть время добраться до ворот.

Матиас повернул назад, к спрятанной в тени склада повозке.

Сразиться с ополченцами – неважно, сколько их, – прямо здесь, уничтожить всех.

Переехать на ту сторону охраняемого моста.

Но там схватки не будет – только стена, а в ней пещера без выхода и охранники.

В полосе света на перекрестке появился лавочник. Он был в шести футах от наконечника стрелы, когда госпитальер выстрелил из темноты ему в пах. В серебристом свете луны показалась вторая фигура с луком в руках, и Тангейзер положил на землю арбалет и вытащил меч. Лучник вглядывался в темноту: стрела была вставлена в паз, но тетива не натянута.

Матиас воткнул ему меч в левую нижнюю часть живота, но не слишком глубоко, а затем, на обратном движении, вспорол ему живот. Рядом мелькнул желтый свет. Иоаннит выглянул из-за угла и тут же отпрянул. К нему спешили еще четыре человека. Нет, даже пять. Эстель окликнула его, предупреждая. Лезвие алебарды вонзилось в землю. Один из ремесленников оперся на древко, чтобы сохранить равновесие, и Тангейзер взмахом меча перерезал ему горло. Потом, даже не взглянув на поверженного противника, он ринулся на остальных.

Фонарь Тангейзера остался на повозке рядом с факелом, а фонарь милиции уже удалялся в направлении Дворца правосудия. В его тусклом свете виднелись силуэты трех человек. Ближайшим оказался красильщик. Матиас высоко поднял меч, имитируя удар сверху. Две испачканные краской руки повернули древко алебарды горизонтально, чтобы отразить удар – как и предполагалось. Повернувшись всем корпусом, госпитальер опустил клинок, который описал косую дугу и вонзился в левую ногу красильщика на ладонь выше колена. Меч перегубил кость в самом узком месте и на обратном движении отделил отрубленную ногу от бедра.

Рыцарь шагнул в сторону, чтобы красильщик оказался между ним и следующим ополченцем, достаточно молодым и сильным, чтобы оказать сопротивление. Тот на секунду перевел взгляд на отрубленную ногу, и Тангейзер левой рукой ударил алебардой его по туловищу, а правой вонзил меч ему под ребра, пробив селезенку и легкое. Выдергивая меч, он увидел, как третий ополченец попятился и сел на землю.

В полосе света появился Юсти и вставил в лук новую стрелу.

Матиас подскочил к нему, выхватил у юноши лук со стрелой и вложил в его руки меч. Стрела была вставлена слева, и он ухватил тетиву пальцами, после чего прицелился в силуэт, освещенный раскачивающимся фонарем.

– Из подходящего лука ты бы не промахнулся, но мы не можем рисковать, – быстро объяснил иоаннит своему юному помощнику.

С этими словами он натянул тетиву и выстрелил, целясь противнику в поясницу. Потом рыцарь отдал лук Юсти, снова взял меч, вложил его в ножны и кивнул на лучника, который стоял на коленях и смотрел на свои вывалившиеся внутренности:

– Взгляни, не подойдет ли тебе его лук. Этому парню он уже не понадобится. Стрелы тоже.

Тангейзер наклонился, чтобы забрать стрелу, выпущенную поляком. Раненый держался за торчащее из живота древко обеими руками, словно не хотел отдавать ее.

– Этот еще жив, – сказал Юсти.

– Хорошо. Возьми оружие. Посмотри, есть ли у него щиток для руки.

Матиас отбросил руки ополченца и выдернул стрелу.

– Они еще живы. Все шестеро, – Юсти смотрел на поверженных ополченцев, каждый из которых начал оплакивать свои ужасные раны или просто стонал. На ногах устоял только красильщик. Он опирался на алебарду вместо отрубленной ноги и взывал к Богу, не получая ответа.

Иоаннит забрал у них арбалет и две алебарды.

– Паскаль сказала, что на баржах древесный уголь. Это правда? – спросил он, возвращая окровавленную стрелу в колчан Юсти.

Юноша кивнул.

Они вернулись к повозке. Тангейзер положил алебарды рядом с Гримандом и натянул тетиву арбалета. Потом он окинул взглядом свой «корабль дураков». Все спутники смотрели на него. Их смех превратился в далекое воспоминание. При свете фонаря их глаза блестели, наполненные страхом и надеждой. Матиас увидел, что они собой представляют: случайные люди, брошенные на произвол судьбы в океане безумия.

Он посмотрел на Карлу, черпая силу в ее взгляде.

Детей тоже нужно было подбодрить, и рыцарь старался держаться уверенно.

– Мы не можем пересечь реку, – сообщил он сидящим в повозке людям.

Гриманд поджал свои громадные губы. Обожженные мышцы его лица дернулись.

– Вместо этого мы поплывем по ней, – пояснил госпитальер.

– Ты забыл о заграждении? – спросил король воров.

– Мы прорвем его.

– Как?

– Ты умеешь управляться с багром?

– Разве это сложнее, чем вскрыть замок?

– Возможно, замком тоже придется заняться.

– Ты повредился умом.

– Нет, не повредился. Мы пустим перед собой горящую баржу.

Тангейзер помолчал, дав Гриманду время обдумать его слова.

– Нам нужны два кормчих, – заговорил он снова после паузы. – Юсти? Гуго? Вы умеете управлять лодкой?

Гуго покачал головой, а Юсти натянул тетиву своего нового лука до самого уха.

– Я никогда не пробовал, но попытаюсь, – сказал он решительно.

– Пройти три моста – эта работа не для новичка.

– Я справлюсь с лодкой, – сказала Паскаль. – И с мостами.

– И я, – подхватила Карла.

В юности она часто сбегала в море из мрачного дома отца. Как-то она рассказала мужу, что могла потягаться с самым терпеливым рыбаком. Тангейзер кивнул.

Он сел рядом с Грегуаром и положил рядом с собой арбалет.

Невезучий красильщик потерял равновесие и упал навзничь.

– Всем лечь, – велел Матиас и кивнул Грегуару.

Мальчик тряхнул поводьями, и повозка двинулась вперед, прямо по жертвам устроенной Тангейзером бойни.

– Вон человек без ноги, – указал иоаннит своему слуге. – Переедешь колесом оставшуюся ногу.

Снизу послышался жалобный крик боли и растерянности. Повозка была слишком тяжелой, чтобы передать удар. Заднее колесо породило новый протестующий крик, который вызвал не больше жалости, чем первый.

– Теперь у их начальника нет ног, – сказал Гуго. – Попробуй нас догнать, ублюдок!

Рыцарь оглянулся. Гуго смотрел на лавочника, ступни которого отделялись от лодыжек двумя полосами мокрых чулок, плавающих в луже крови.

– Ложись, – сказал Матиас мальчику.

Красильщик издал ужасающий крик – колесо размозжило ему мышцы и кость.

– Мой Инфант, улыбнись этому человеку, – предложил госпитальер.

– Почему вы не убили их, как остальных? – спросил у него Гуго.

– Нужно, чтобы они умирали медленно, – объяснила Паскаль. – Когда с той стороны реки придет милиция и найдет раненых, это их задержит. Они обделаются от страха.

Красильщик снова закричал. Тангейзер не мог точно сказать, что стало причиной этого крика: заднее колесо или улыбка Гриманда.

– Горящая баржа? – усмехнулся король Кокейна. – Дурацкая затея.

– Значит, как раз для нас, – отозвался рыцарь.

– Мы будем прямо под пушками Лувра.

– Рец не хочет превращать столицу в скотобойню, и король тоже. Милиция вышла из повиновения, и это ее заграждение, а не королевское. Дворцовая гвардия не станет вмешиваться без приказа, и если мы не выберемся из Парижа раньше, чем они получат этот приказ, нам конец.

Тангейзер ухватился на опору под скамьей и поставил ногу на вагу. Когда они проезжали мимо упавшего фонаря, он наклонился и поднял его.

– Чтобы спалить заграждение, потребуется уйма времени, – продолжал спорить Гриманд.

– Знаю, – ответил Матиас.

– Но ты хочешь посадить глупого Инфанта на борт адского судна, дав ему только багор.

– Не беспокойся. Мы оба будем на борту адского судна.

– А камень бессмертия входит в условия сделки?

Госпитальер вытащил шарик опиума и раскусил его пополам. Половину он спрятал, а из второй половины снова скатал шарик. Во рту чувствовалась горечь. Приятное ощущение… Он передал шарик Гуго.

Гриманд пустыми глазницами наблюдал за передвижением опиума.

– Ля Росса, милая, не урони его, пожалуйста, – попросил он, думая, что опиум ему дает Эстель.

Камень бессмертия наконец попал ему в рот. Великан поморщился:

– Обвешивать слепого, да? Быстро же ты освоился в Париже!

Тангейзер увидел цепь на мосту Менял. Никто не заменил лавочника и его товарищей. Может, милиция усилила охрану северного конца? И насколько? Еще остается время доехать до ворот Сен-Дени. Нужно все выяснить.

– Грегуар, остановись. Юсти, дай мне лук и возьми свой, – распорядился Матиас.

Он стянул с себя рубаху с мальтийским крестом. Засохшая кровь натерла подмышки, но его окровавленное тело по степени устрашения уступало только оружию. А может, и не уступало. Иоаннит бросил рубаху в повозку. Сегодня печать дьявола сильнее символа Христа.

Спрыгнув на землю, рыцарь взял у Юсти лук.

В левом кулаке он зажал три стрелы, а еще одну вставил в лук, пока шел к цепи. Фактически мост представлял собой улицу – улицу денег. Вероятно, это была самая освещенная улица Парижа. По обе стороны примерно у каждой шестой лавки горел фонарь и стоял нанятый хозяином охранник. Придется пройти мимо пятерых или шестерых, оставив их у себя за спиной, прежде чем покажется другой конец моста. Тангейзер посмотрел в глаза Юсти. Парню можно доверять. Он уже глотнул эликсира войны.

– Держись в тени, – сказал Матиас. – Если кто-нибудь пошевелится, когда я пройду мимо, стреляй ему в спину.

Он снял цепь с крюка и бросил ее на землю. Странная мысль пришла ему в голову: выстрелил бы он на месте Юсти ему в спину, чтобы отомстить за братьев? Наверное, нет. По крайней мере, в том возрасте.

Госпитальер пошел по самой середине улицы, между охранниками. Они могли без труда достать его своими пиками, но Тангейзер хотел, чтобы эти люди увидели засохшую кровь тех, кто уже пытался преградить ему путь. Головы он не поворачивал, чтобы взглядом не спровоцировать тех, кто мог пребывать в дурном настроении. Стражники выглядели достаточно опытными людьми, чтобы не делать того, за что им не платят. Но если они посчитают его легкой добычей, то могут вмешаться.

Рыцарь дошел до самой высокой точки пологой дуги моста. Противоположный конец перегораживали две повозки, оглобли которых были перекрещены и обмотаны цепями. Либо купцы с богатого моста с самого начала наняли надежную охрану, либо Бонне и милиция кое-чему научились. Увидев вспышку фитиля, иоаннит метнулся в сторону, одновременно захватывая пальцами тетиву лука. Грохнул мушкетный выстрел.

Два ружья, по одному на повозку. Тангейзер услышал свист пули, но не почувствовал ее. Он натянул тетиву и прицелился во вторую повозку сквозь дым, поднимавшийся от первой. Зажегся фитиль, и ствол мушкета дернулся в его сторону. Матиас выстрелил в голову человека, освещенную вспышкой. Пуля просвистела мимо. Мушкет упал на мостовую по эту сторону баррикады. Следующей стрелой рыцарь пробил борт первой повозки и, вставляя новую, увидел, как стрелявший в панике бросился бежать, оставив ружье.

Они разбегутся прежде, чем он успеет убить всех. А пока он будет убирать повозки, подоспеет подкрепление. Тангейзер повернул назад.

Второй стражник слева опустился на колени, опираясь на древко пики, а затем опрокинулся назад. Ближайший к цепи охранник бросился к нему. Юсти выстрелил ему в спину, стрела попала в подмышку. С расстояния пятнадцати футов Тангейзер всадил стрелу в грудь третьему. Тот охранник не двинулся с места, но его устранение делало безопасной восточную сторону моста.

После этого госпитальер вставил в лук новую стрелу и повернулся к тем, кто сторожил дома с западной стороны. Эти люди жались теперь к дверям. Один из них бросил пику на землю, а потом и остальные последовали его примеру.

Юсти двумя руками ухватился за древко стрелы и раскачивал ее взад-вперед, пытаясь выдернуть из тела трепыхавшейся жертвы. Раненый кричал и захлебывался кровью. Матиас похлопал Юсти по плечу:

– Молодец. Оставь ее. Пойдем, мы еще не добрались до Польши.

Они вернулись к повозке, и Тангейзер вскарабкался на сиденье.

– Разве мы едем в Польшу? – удивился юноша.

– Не сегодня, – ответил иоаннит. – Грегуар, нужно обогнуть следующий мост.

– Мы будем пересекать улицу, которая проходит через весь остров. Нас могут увидеть, – предупредил его мальчик.

– Пускай, – махнул рукой рыцарь. – Вези нас к причалу Сен-Ландри. Вперед!

Если они минуют мост Нотр-Дам до прибытия подкрепления, охрана не станет их преследовать. Повозка свернула на юг, а затем на восток, на улицу, которой они уже проезжали. Впереди, на перекрестке, Тангейзер увидел факелы, двигавшиеся на юг. И темные силуэты людей, в колонне по два. И еще факелы.

«Пилигримы». Значит, погоня будет.

– Грегуар, между улицей и причалами есть узкий проход? – спросил Матиас.

Мальчик задумался, сверяясь с картой у себя в голове. Его господин взял арбалет.

– Нет, – сказал наконец Грегуар.

– А наша старушка прорвется сквозь них?

– Клементина? Если я попрошу.

«Пилигримам» потребуется несколько минут, чтобы организовать погоню. Эта фора и их сильная лошадь позволят выиграть необходимое время, чтобы добраться до причала. Тангейзер вставил стрелу в арбалет:

– Тогда попроси.

Грегуар приподнялся и издал нечто вроде рычания, хорошо знакомого тем, кто ухаживает за лошадьми. Благодаря деформированному нёбу мальчика звук получился таким устрашающим, что даже мальтийский рыцарь поежился. А в следующий миг он откинулся на сиденье – повозка рванулась вперед вслед за гигантским серым лошадиным крупом.

Темные фигуры впереди услышали стук огромных копыт. Раздались крики. Люди отпрыгнули в сторону.

Клементина пролетела через перекресток.

Тангейзер посмотрел налево. Колонна тянулась к мосту Нотр-Дам, насколько хватало глаз, и среди идущих в ней людей был один всадник. Справа шло еще около дюжины ополченцев. Потом повозка миновала церковь на углу. Матиас повернулся на скамье и поднял арбалет. Мелькнул факел. На улицу неожиданно выбежала толпа зевак. Рыцарь выстрелил в человека с факелом, и улица опустела быстрее, чем до этого заполнилась людьми. Госпитальер выпрямился и нащупал ногой стремя арбалета. Клементина споткнулась.

– Быстрее, Грегуар. На пристань! – крикнул Матиас.

Мальчик зарычал и щелкнул вожжами. Натягивая тетиву, Тангейзер заметил, что с бока Клементины свисает копье, прямо над коленным суставом задней ноги. Отвечая на призыв Грегуара, кобыла налегла на хомут, и внутри нее словно что-то взорвалось. Ее повело вправо, и маленький возница натянул вожжи, пытаясь удержать ее. Лошадь выпрямилась. Правое колесо задело за угол следующего дома, и иоаннит, выронив арбалет, уцепился в скамью, а другой рукой обхватил Грегуара, удерживая мальчика.

Задник повозки описал опасную дугу, и вся она накренилась, встав на два колеса. Из-за спины рыцаря послышались испуганные крики. Рывок могучей груди Клементины выровнял их ненадежный транспорт, и кобыла продолжила бег, пытаясь набрать скорость, но теперь повозка двигалась быстрее лошади, и валек бил ее по ногам. Тангейзер выхватил у Грегуара вожжи и натянул их изо всех сил. Громадное животное, подгоняемое то ли паникой, то ли храбростью, продолжало нестись вперед. Было ясно, что если лошадь будет бежать, пока не упадет, она перевернет повозку. Госпитальер нащупал ногой тормоз и надавил на него своим весом. Во все стороны полетела грязь, колесо задымилось, и повозка замедлила ход.

Клементина споткнулась и со стоном повалилась набок.

Матиас отпустил вожжи и Грегуара, соскочил на землю и опустил борт повозки. Карла свесила ноги и соскочила на землю, прижимая к груди дочь. Паскаль подняла Мышек, одну за другой, и толкнула их к рыцарю. Он снял девочек с повозки. Эстель спрыгнула сама и сразу же схватила свой арбалет.

– Оставь его и возьми лампу, – велел ей иоаннит. – Гуго, а ты бери мешки и сумки.

Паскаль повесила седельные пистолеты на плечо, взяла в руки двуствольный пистолет и более тяжелый из мешков с провизией и села на матрасе, приготовившись соскользнуть на землю.

Сзади с повозки спрыгнул Юсти и бросился бежать.

Гриманда не было.

На матрасе Тангейзер заметил влажное темное пятно.

Он обнял Карлу за плечи:

– Любимая, ты можешь идти?

– Да.

До пристани было около трехсот ярдов. Тангейзер сомневался, что его жена дойдет туда. Карла тоже не знала, удастся ли ей это. Ее тело сегодня подверглось суровым испытаниям – более страшные муки выпали только на долю мертвых.

– Паскаль, за мной, – позвал Матиас. – Оставь мешок!

Они побежали к массивной фигуре, которая стояла на залитом лунным светом перекрестке, погубившем повозку. Грозно рыча, Инфант Кокейна размахивал булавой. От стены рядом с ним отскочила стрела. Перед Гримандом, в том же пятне лунного света и в опасной близости от булавы, стоял Юсти, целясь из лука в скопление факелов. Тангейзер хлопнул короля воров по спине, схватил его руку с булавой и крикнул ему в ухо:

– Мой Инфант, ты еще крепок?

Булава опустилась, не причинив никому вреда. Белые дыры глазниц повернулись к рыцарю:

– Мы добрались до адского корабля?

– Еще нет. Дай мне булаву и иди с Паскаль к повозке.

– Вы научите меня стрелять из лука? – спросила вдруг Малан.

– Научу, – пообещал госпитальер. – Проверь, готовы ли остальные. И держитесь в тени, оба!

Матиас опустил булаву на землю. Просвистела еще одна стрела. Уже точнее. Тангейзер схватил Юсти и оттащил от полосы света к дому, за угол которого задело колесо. Сняв с плеча лук, он выхватил из колчана четыре стрелы и вставил одну в паз. Люди с факелами отступили, но большой перекресток тоже освещался луной. Выбрав один темный силуэт, рыцарь всадил в него стрелу. Раненый повернулся вокруг своей оси и рухнул на землю. Остальные разбежались.

– Не выходи на свет, – сказал иоаннит поляку. – Выбери цель. Они попытаются обойти нас по этой улице, слева от тебя. Нагони на них страху и дай знать, когда увидишь их.

Над ними пролетела еще одна стрела. Похоже, лучник их врагов тоже прятался в тени.

– Не подстрели меня, – предупредил Матиас юношу.

Пригнувшись, он нырнул в темноту. По лабиринту улиц разносились крики и проклятия. Расстояние до тех, кто кричал, и их точное местоположение определить было трудно – в отличие от страха, пропитавшего их голоса. Никто из этих людей не хотел умирать сегодня ночью. Между выстроившимися в ряд домами и церковью было открытое пространство. В нем появился лучник, натягивающий тетиву – цель он уже выбрал. Тангейзер выпрямился и выпустил стрелу ему в грудь. Лучник опрокинулся на спину. До него было около двадцати футов. Неплохо.

Подбегая к лучнику, Матиас вставил в паз новую стрелу, а нагнувшись к колчану, выхватил целую горсть стрел. Лучник попытался дотянуться до его горла, но дюжина широких наконечников вонзилась ему в лицо. Повернувшись, госпитальер увидел ополченца, который бежал к нему от церкви, подняв меч. Позволив ему приблизиться, Тангейзер увернулся от клинка, отбил меч луком и воткнул пучок стрел в шею врага. Увидев, что на него ринулся третий ополченец, он отступил в сторону и натянул тетиву. Его противник с разбегу ударил головой в грудь четвертого «пилигрима», который вышел из-за угла церкви с факелом в руке. Тот, который бежал, обнял мужчину с факелом за талию, чтобы удержать равновесие, и стрела иоаннита пробила обе его щеки, накрепко – словно подкову – пригвоздив к груди товарища. Пошатываясь, они скрылись из глаз, словно два неумелых танцора в балете безумцев. Рыцарь же повернулся к ополченцу с мечом, который стоял на коленях, захлебываясь кровью, и выдернул стрелы из его шеи, словно сорняки из болотистой почвы.

Затем, скрываясь в тени стен, Тангейзер побежал к повозке.

– Это Матиас! – крикнул он своим спутникам.

Юсти спустил тетиву. Стрела пролетела мимо, и госпитальер услышал за своей спиной сдавленный крик.

– Отличный выстрел, парень, – похвалил он поляка. – Легче, чем в уток, а?

Мальчик часто дышал. Глаза его были широко раскрыты. Он кивнул, но без особой уверенности. Тангейзер разделил окровавленные стрелы: часть добавил в колчан Юсти, а остальные взял себе. Потом он заметил выпавший из повозки арбалет, который разрядился от удара о землю. Прижав ногой стремя, рыцарь натянул тетиву, поставил арбалет рядом со своим юным товарищем и сжал плечо парня, чтобы успокоить его:

– Ты – наша защита. Следи за теми, кто попытается обойти с фланга. Если они бросятся на тебя, отступай.

Потом Матиас вернулся к повозке. Гуго взял все, что ему было приказано, и еще виолу Карлы. Парень был спокойнее, чем предводитель их маленького отряда. Мышки держались за руки, бесстрастные, как две одинаковые жемчужины. Паскаль снова взяла мешок, Эстель поставила фонарь на землю и обняла жену рыцаря за талию – похоже, не просто так.

Карла опиралась на повозку, и казалось, только это и удерживало женщину от падения. Ее лицо было искажено мукой.

– Я оставила Антуанетту, – сказала итальянка. – Забыла о ней.

Муж посмотрел на нее с изумлением. Антуанетту? Кто такая Антуанетта? Впрочем, неважно.

– Где оставила? – спросил он.

– В соборе.

– Там гораздо безопаснее, чем здесь, так что не волнуйся. Мой Инфант? – госпитальер стал искать глазами гиганта.

– Матиас! – окликнула его Паскаль.

Тангейзер повернулся к ней:

– Инфант крепок, так что у тебя тоже нет причин волноваться.

Но девушка указала ему на Гриманда. Великан держался за скамью повозки. Из его бока торчало оперение стрелы, поднимавшееся и опускавшееся в такт его осторожному дыханию. Если бы наконечник перебил крупные сосуды, то даже этот здоровяк был бы уже мертв. Но смерть и теперь могла настигнуть его уже через несколько шагов. Сталь стрелы разрезала его внутренности при каждом движении.

Матиас посмотрел на Карлу:

– Что скажешь?

– Если стрела останется, ему конец, – вздохнула женщина.

– Я смогу ее извлечь?

– Найди наконечник. Попробуй его нащупать.

– Мой Инфант, повернись ко мне, только очень медленно.

Гриманд выполнил просьбу, и Тангейзер снял с него рубаху через голову. Обнажились сильные мышцы живота.

– Держись крепче. Паскаль, положи пистолет и принеси фонарь. Будешь смотреть, – скомандовал иоаннит.

Оценив угол и глубину проникновения стрелы, рыцарь прижал правую ладонь к животу раненого, а левой взялся за конец стрелы и толкнул. Стрела не поддалась.

– Наконечник застрял в мышце живота, – сообщил он супруге.

– Это хорошо, – кивнула она.

– Превосходно, – откликнулся Гриманд.

– Молчи, – приказал Тангейзер.

Он надавил сильнее, и кожа вспучилась под его ладонью. Пальцем отметив это место, госпитальер отпустил стрелу и потянулся к кинжалу на левом бедре.

– Паскаль, проталкивай стрелу, как это делал я. Почувствовав сопротивление, остановись и держи в таком положении.

Девушка, не колеблясь, выполнила его указание. Кожа на животе Гриманда снова натянулась, и Матиас сделал крестообразный надрез, по два дюйма с каждой стороны. Лепестки кожи завернулись, как спелый инжир, и из надрезов хлынула кровь.

– Почему бы просто не протолкнуть ее насквозь? – спросила Паскаль.

– Сопротивление. Древко может просто сломаться, – объяснил рыцарь.

Он вставил палец в рану, нащупал наконечник стрелы по ту сторону мышцы и сделал надрез вдоль пальца. Показался стальной наконечник. Тангейзер протянул кинжал Паскаль:

– Возьми его двумя руками и прижми лезвие к концу стрелы, плашмя, у самой рукоятки. По моей команде сильно надавишь. Два дюйма. Только не сломай древко. Или мне сделать это самому?

– Нет, я сделаю, – решительно заявила девушка.

Иоаннит прижал ладони по обе стороны от раны, поддерживая живот Гриманда.

– Мой Инфант, обопрись на руки и наклонись, чтобы живот провис. Как будто ты хочешь помочиться, – сказал он раненому.

– А мне и правда хочется.

– Превосходно.

– Но не на сапоги же!

Гриманд опустил руку, расстегнул штаны и принялся мочиться.

– Паскаль, подтолкни стрелу, только осторожно, как раньше, – велел Матиас своей помощнице.

Он опасался пораниться – стальное острие наконечника показалось между его ладоней.

– Еще, – сказал рыцарь.

Наконечник стрелы вышел наружу на три дюйма, и госпитальер немного расслабился:

– Достаточно. Дай мне кинжал. Мой Инфант, прекращай мочиться.

– Я что, собака? – огрызнулся великан.

– Разве королю Кокейна это не под силу? Попытайся.

Гриманд, до сих пор ни звуком не давший понять, что ему больно, застонал от усилия.

Струя прервалась.

– Напряги живот и держись крепче, – скомандовал Матиас.

– Что теперь? Хочешь, чтобы я обделался?

– Только по необходимости. Кстати, лучник, который выпустил эту стрелу, остался без лица.

Стрела, торчащая из тела гиганта, была зажата, словно в тисках. Тангейзер ухватил наконечник большим и указательным пальцем, сделал надрезы на его креплении, вверху и внизу, а затем снял наконечник.

– Заканчивай свое дело, – сказал он и обошел Гриманда со спины.

– С удовольствием, – обрадовался тот. – Все, что ли?

Рыцарь вытер руки о его спину, уперся ладонью ему в ребра, а второй рукой ухватил древко перед оперением. Дождавшись возобновившегося журчания, он дернул стрелу. Древко вышло на добрых восемь дюймов, прежде чем мышцы раненого сократились. После этого стрела выскользнула из руки Матиаса, и оперение обожгло ему пальцы.

– А вот это быстро остановило мою струю, – усмехнулся Гриманд.

– Еще раз, – Тангейзер отступил на шаг, уперся ногой и ухватил древко обеими руками. Мышцы гиганта уже не расслаблялись, но рыцарю все же удалось выдернуть стрелу. Он бросил ее на землю. Гриманд вздохнул и подтянул штаны. Иоаннит зачерпнул немного колесной мази из ведерка, висевшего под скамьей, и смазал его раны спереди и сзади, а потом снова вытер руки рубахой великана.

– Это были песня и танец человека, нагруженного тремя камнями бессмертия, – усмехнулся он.

– Двумя и какой-то крохой, у которой такой вкус, будто ты выковырял ее из носа, – отозвался раненый.

– У тебя в кишках полдюжины дыр. Так что скажи мне честно… – начал госпитальер.

– Да я смогу дойти до твоего адского корабля даже на руках, черт возьми! – перебил вор.

– А Карлу нести сможешь?

Тангейзер внезапно почувствовал ладонь жены на своем плече, но не обернулся.

– Я отнесу ее к вратам рая, если она захочет, – заверил его Инфант.

– Пока хватит и адского корабля.

– Но мне нужны мои глаза. Мои крылья. Ля Росса.

Матиас посмотрел на Эстель. Девочка подняла руки, и он взял ее за талию и посадил на плечи Гриманда. Его улыбка была ужасна.

– А можно Ампаро полетает со мной? – наклонилась вниз Ля Росса.

– Не в этот раз, – покачал головой иоаннит.

Затем он повернулся и протянул руки Карле. Она колебалась.

– Если ты упадешь, любимая, упадем мы все, – предупредил ее рыцарь.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Карла кивнула. Тангейзер подхватил ее на руки.

– Мой Инфант! – повернулся он к гиганту.

Гриманд протянул Матиасу свои громадные ладони.

Тот передал ему ослабевшую женщину с новорожденной девочкой на руках и усмехнулся:

– Похоже, у него тебе, дорогая, будет удобнее, чем у меня.

Карла покачала головой и улыбнулась:

– Похоже.

– Паскаль, – теперь госпитальер посмотрел на свою ученицу, – отведи их к причалу. И на борт баржи.

– А почему вы не идете с нами? – спросила Эстель.

– За нами будет погоня – их слишком много, и они слишком близко, – объяснил рыцарь.

Он отвернулся, чтобы не задерживать спутников, и окинул взглядом вещи, оставшиеся в повозке. Лук и колчан Алтана. Заряженный арбалет. Доспехи. Бурдюк с вином. Три алебарды. Матиас взял две алебарды и вино и снова оглянулся на уходящего прочь Гриманда.

Король воров шагал во тьму вместе с детьми и женщиной, которую любил.

Тангейзер понимал, что он чувствует. Карла смотрела на него из-за плеча гиганта. Она знала, что ему это нужно. Потом итальянка отвернулась, и ее муж поискал взглядом Грегуара.

Мальчик выдернул копье из бока лошади, обрезал постромки и смазал рану колесной мазью. Теперь он пытался снять хомут с шеи Клементины. Иоаннит подошел, положил на землю оружие и помог слуге. Кобыла со вздохом опустила голову. Мышцы сокращались под ее шкурой, а из живота текла кровь. Грегуар начал всхлипывать, и Тангейзер отстранил его:

– Иди с остальными. Возьми эти алебарды. Они нам еще понадобятся. Но больше всего мне нужен ты.

– Она будет мучиться? – спросил мальчик, глядя на лошадь.

– Нет. Иди.

Тангейзер повернулся и увидел, что к нему бежит Юсти. Его преследовал «пилигрим» с копьем. Рыцарь метнулся к повозке и схватил заряженный арбалет. Когда «пилигрим» поднял руку с копьем для броска, стрела пронзила его подмышку. Копье покачнулось, но все равно полетело вперед.

«Пилигрим» и мальчик упали одновременно. Матиас бросил арбалет и побежал за повозку. Из боковой улицы выскочили еще несколько человек и замахали руками тем, кто ждал на перекрестке за церковью.

Юсти, которому копье попало в спину, пытался встать на колени. Тяжелое древко заставляло копье раскачиваться, и боль снова уложила мальчика на землю.

Госпитальер вытащил меч, положил его на повозку и взял спонтон.

Грохнул мушкетный выстрел. Ни вспышки, ни дыма – слишком далеко. Послышались крики.

Это кричал Грегуар.

Тангейзер увидел, как мальчик корчится в луже крови, своей и Клементины.

Из одной штанины его новых красных штанов торчали обломки кости.

Копье, пронзившее Юсти, имело длинный и тонкий наконечник. Он вошел над левой лопаткой и вышел в верхней части груди, возможно задев легкое. Это выяснится потом.

Матиас наклонился, ухватил древко, поставил ногу на спину юноши и выдернул копье. Потом он поднял оружие, перехватил поудобнее, повернулся и швырнул в сторону противников, выбрав жертву среди троих «пилигримов», слишком неповоротливых или тупых, чтобы броситься врассыпную. Копье попало в грудь самому массивному из них, пронзив его насквозь.

После этого Тангейзер поднял Юсти на ноги. Глаза мальчика остекленели.

Наклонившись к нему, иоаннит взял его за подбородок:

– Грегуар умирает. Отрежь кусок ремня от упряжи и туго перетяни ему ногу.

Он вложил в руку мальчика кинжал и хлопнул его по спине. Юсти заковылял к другу. Приблизившись, он поскользнулся в луже крови и упал рядом с Грегуаром. Потом поляк перекатился на бок, встал на колени и левой рукой схватил ремень перерезанной сбруи. Боль в раненом плече заставила его вскрикнуть, но этот крик сразу же сменился воплем ярости. Зажав конец ремня зубами, Юсти принялся резать кинжалом толстую кожу.

Тангейзер замер, завороженный этой картиной.

Его парни выведены из строя. Возможно, навсегда.

В груди Матиаса словно что-то оборвалось. Он позволил чувствам заполнить себя, чтобы не взорваться самому.

Еще один мушкетный выстрел. Рыцарь повернулся боком к «пилигримам». Большинство выстрелов не попадают в такую узкую мишень – опаснее пригибаться навстречу пуле. Два ружья. С перекрестка поднимался пороховой дым. Неужели это гвардейцы Доминика?

Тангейзер приветствовал охватившую его ярость. Она прогнала усталость из тела и печаль из сердца. Теперь ее огонь горел ровно и был холоден, как сердце дьявола.

Из боковой улочки высыпали «пилигримы» – с решимостью испуганных людей, намеренных проявить храбрость. Чуть меньше дюжины. Три ряда. Впереди четыре копья.

Госпитальер подпустил их поближе, чтобы они заслонили мушкеты на перекрестке.

Грегуар умолк.

Матиас посмотрел в глаза крайнему слева.

Потом он перехватил спонтон, как косу, и ринулся на врага.

Глава 36

Повешенный

Карла чувствовала боль Гриманда по ударам громадного сердца, передававшимся ей через его рубаху. Она видела, как люди умирали от ранений в живот. В госпитале на Мальте медики и их помощники отделяли этих несчастных от остальных, не предпринимая попыток спасти их, поскольку эти усилия все равно были бы тщетными. Содержимое кишечника разъедало Инфанта изнутри. Его желудок уже стал твердым, как дубовая доска. Король воров не жаловался. Он был полон решимости не причинить ей ни малейшего неудобства, словно получил наконец работу, которой мог гордиться, и не собирался тратить время зря. По сравнению с повозкой его руки казались пуховой периной, чему графиня была очень рада. Но что бы ни говорили эти два безумца, сам Гриманд и ее муж, она знала, что тяжесть ее тела усиливает мучения раненого и приближает его конец. И чувствовала себя виноватой.

Сзади, из города, донесся звук выстрела.

Итальянка оглянулась, но ничего не увидела. Они повернули на север. Впереди Гуго согнулся под тяжестью груза. В одной его руке гремели оба фонаря, а в другой была ее виола. Карла понимала – и Матиас тоже, – что следовало бы бросить инструмент, но инстинкт подсказывал ей, почему Гуго несет его. Мальчик не хотел расставаться со своей мечтой. За ним шли девочки-близнецы, которых называли Мышками. Паскаль же куда-то исчезла.

– Гриманд, пожалуйста, отпустите меня. Я могу идти, – попыталась облегчить страдания Младенца графиня.

– Карла, прошу вас. Если я вас отпущу, то встану на колени и буду ждать, пока ваш муж меня убьет. – Король Кокейна вздохнул. – Этого позора мне хотелось бы избежать.

– Он поможет вам добраться до пристани.

– Не будь я ему нужен для замены той старой кобылы, он перерезал бы мне горло не задумываясь – как и ей.

Итальянка не стала спорить.

– Вам нельзя разговаривать, – заметила она только.

– Это мой последний в жизни разговор, – возразил Гриманд. – Последний и самый важный. Хотя если учесть, что все остальные разговоры были обыкновенными, это ни о чем не говорит.

– Я не верю в эти глупости. По крайней мере, произнесенные человеком, которого вырастила Алис, – заявила женщина.

– А разве у нас не было важных разговоров? – спросила Эстель.

– Зачем отказывать умирающему в мрачной риторике? – вздохнул в ответ вор.

Карла невольно посмотрела в его лицо. От него волнами исходил странный, кисловатый запах. Пот стекал по лбу гиганта и собирался в его пустых глазницах. При каждом шаге капельки пота выплескивались через край и катились по щекам. Итальянка вспомнила яростные карие глаза этого человека, одного взгляда которых хватило, чтобы сохранить ей жизнь. А эти руки, руки убийцы, приняли ее ребенка… Теперь карих глаз больше нет, а руки убийцы несут ее саму сквозь ночь, темнее которой мир еще не знал. Карла не понимала, что все это значит – тайный смысл происходящего был скрыт от нее. Но когда-нибудь она поймет. Потому что это останется с ней навсегда.

– Что он говорит? – раздался голос Эстель над головой Гриманда.

– Он имеет в виду, что немного преувеличивает, а также то, что не послушает нашего совета, – объяснила графиня.

– Ладно, я сдаюсь. Вы обе правы, – сдался Инфант. – Я слушал слова матери, но не слышал их. А что касается твоих слов, Ля Росса, то они были бриллиантами в короне моего королевства.

– Правда? – обрадовалась девочка.

Карла посмотрела на ее решительное маленькое лицо, испачканное порохом и кровью.

– Я помню каждое твое слово, потому что много раз мысленно повторял их, словно музыку, темной ночью и ясным днем, и от них и день, и ночь становились светлее.

– Я тоже их помню, – сказала Эстель. – Но готова поспорить, что ты не помнишь каждое.

Гриманд оскалился – Карла предположила, что это улыбка.

– В точности как бабушка, – усмехнулся он.

– Значит, вы по-прежнему не хотите рассказать то, что знаете, – заметила итальянка.

– Я знаю то, что у нас с ней есть теперь. И не хочу, чтобы крылья превратились в руки. Возможно, когда-нибудь позже ей расскажете вы – но это я оставляю на ваше усмотрение. Если вы согласны оказать мне эту любезность, – ответил слепой великан.

Графиня сглотнула, сдерживая внезапно подступившие слезы. Потом она кивнула. Гриманд не видел этого, но чувствовал.

– Почему он не объясняет, что это значит? – обиделась Ля Росса.

– Он объясняет. Я расскажу тебе позже, когда мы будем дома. Когда ты станешь старше, – пообещала ей итальянка.

Эстель задумалась.

– Это значит, что дом очень-очень далеко? – спросила она через некоторое время.

Гриманд и Карла рассмеялись, но боль быстро заставила их обоих умолкнуть.

– Далеко, но не очень, – ответила графиня. – И я рада, что ты едешь туда с нами.

– Тангейзер сказал, что я могу отнести Ампаро домой, – вспомнила девочка.

– Ты уже ее отнесла, – подтвердила итальянка. – И можешь нести дальше.

– Если подумать, то воробышек спас нас всех, – заметил Гриманд.

Карла задумалась. Это было правдой, во многих отношениях. Наверное, Инфант убил бы ее, не будь она беременна. Может быть, именно это он имел в виду. Переспрашивать женщина не стала.

– Не воробышек, а соловей, – поправила гиганта Эстель.

– Я никогда не видел соловья, и ты тоже, но воробышка я могу узнать. – Король Кокейна усмехнулся. – А ты?

– Нет, но я могу видеть Ампаро, а ты не можешь, – отозвалась Ля Росса.

– Совершенно верно, милая, и именно поэтому я мысленно вижу воробышка. Пока девчушка жива, мы побеждаем.

Гриманд остановился и напрягся, словно сражаясь с каким-то внутренним катаклизмом. Щеки и брови у него дрогнули, как будто он крепко зажмурился, но края глазниц остались неподвижными. Их неестественная, зияющая пустота обнажала боль и одновременно скрывала ее от остальных. Потом приступ боли прошел. Инфант фыркнул и пошел дальше.

– Вам следовало бы попробовать камни бессмертия, – сказал он Карле. – За это стоит отдать глаза и получить стрелу в живот, хотя, к сожалению, за последнее я ничего не получил. Вы должны поговорить насчет этого со своим мужем.

Из темноты появилась Паскаль. С пистолетами и свежей кровью – чужой – на лице. Лоб девушки перевязан белой лентой, которую дал ей Матиас.

– Милиция прошла сквозь дома на этой стороне моста, мимо Тангейзера, – сказала она. – Мы должны пересечь рынок.

Карла посмотрела на открытое, вымощенное булыжником пространство. Они будут там как на ладони.

– Так ближе, – настаивала Паскаль. – Вон фонарь у конюшни, и мы почти на месте.

Он махнула Гуго, чтобы тот шел на освещенное луной пространство, и мальчик, похоже, посчитал эту идею разумной. Эстель каким-то образом повернула Гриманда, и они зашагали по стертым камням.

Паскаль кралась рядом, вглядываясь в темноту, словно дикая кошка: совершенно бесстрашная, живая и полная решимости прорваться сквозь ночь.

– Я весь горю, снаружи и внутри, – задумчиво произнес король Кокейна, словно удивляясь. – Это всё карты. Моя мать сказала, что нельзя смотреть в чужие карты – это приносит несчастье. Ведь ты не знаешь, на что смотришь, и видишь только свою гибель. Как она была права! Но я бы не сказал, что приговор слишком суров, поскольку я заслужил худшего. – Он оскалился. – На самом деле я бы сказал, что приговор слишком великодушен.

– Как можно не проявить великодушие к королю Земли Изобилия? – подбодрила его итальянка

– Бывший король, бывшее изобилие, хотя…

Голова Гриманда поворачивалась из стороны в сторону, словно он сравнивал две картины в воображаемой галерее. Карла подумала, что его познание себя шло параллельно познанию мира Алис и они никак не пересекались. Сын никогда не слушал мать. Потому что единственное, о чем он знал больше ее, – это он сам. Своим знанием он пытался ее защитить.

Остатки бровей Гриманда взлетели вверх:

– Это не та смерть, которой я желал. Я никого не убил и едва ли теперь успею.

– Ты убил Роде, – сказала Эстель.

– Но сначала ты его подстрелила, так что эту смерть нельзя записать на мой счет.

– Я подстрелила и того бандита, помнишь? Но его убил Танзер. На чей счет его записать?

– Твой Танзер не будет претендовать. – Гриманд усмехнулся. – Он может себе это позволить.

– Да, но я сама убила Пепина. И Ирен.

Паскаль удивленно вскинула голову. Похоже, она была удивлена услышанным не меньше Карлы, хотя и совсем не напугана.

– Ты убила Ирен? – переспросила дочь печатника.

– А кто это такая? – поинтересовался вор.

– Прямо в сердце, – ответила Ля Росса своей новой подруге. – Можешь спросить Танзера. Он сказал: «Хорошо».

– Думаю, тебе этого достаточно, – решил Гриманд.

– А еще то существо под повозкой, – вспомнила Паскаль.

– Да, конечно! – кивнула Эстель. – Я забыла про Малыша Кристьена. Он это заслужил.

– Они все заслужили, – уверенно заявила Малан.

Карла почувствовала страх, который эта девочка, по всей видимости, испытывала почти всю жизнь и который теперь сменился жестокостью. Матиас превратил этих детей в убийц. Наверное, у него была на то веская причина. А ведь он всегда старался оградить Орланду от насилия… Уже несколько часов графиня не вспоминала о своем сыне, о том, где он может быть. Но и теперь она не успела о нем подумать – Паскаль вдруг метнулась в сторону и исчезла.

– Именем короля, стойте!

Итальянка оглянулась через плечо Гриманда. Два человека с мечами появились на западной части рыночной площади. Один из них держал в руке факел.

Ни Карла, ни Младенец бежать не могли – любая попытка спровоцировала бы нападение. Женщина поняла, что выход у них один: нужно было сделать так, чтобы ополченцы отвели ее – и пошли сами – к Матиасу.

– Гриманд, остановитесь, – сказала графиня. – И не поворачивайтесь, пока я не подам сигнал. Вот так.

Она сжала ногой руку слепого гиганта. Тот кивнул.

– По следующему сигналу можете дать выход своим страданиям, – продолжила итальянка.

– А воробышек? – засомневался Младенец.

– Ей ваша боль не причинит вреда, – ответила Карла и крикнула в темноту: – Стража! Сюда, скорее!

Два ополченца перешли на бег. Хорошее начало. Приблизившись, они притормозили. Женщина не узнала их, хотя они тоже могли участвовать в набеге на Кокейн.

– Я графиня де Ла Пенотье, – сказала она им. – Немедленно отведите меня к капитану Гарнье!

Она согнула колено, и Гриманд повернулся. Ополченцы замерли на месте.

– Господи Иисусе! – Голос одного из них дрожал.

– Это он. Инфант Кокейна! Или его призрак, – охнул второй.

– А нищее отродье – тоже призрак?

– Или ведьма, которая его заколдовала…

– Месье, у нас мало времени, – прервала их разговор графиня. – Может, он и призрак, но пока он меня несет, то выглядит послушным. Я боюсь, он разозлится, если его заставят опустить меня на землю.

Она снова согнула ногу, и Гриманд издал вой, такой жуткий, что сердце Карлы было готово разорваться от жалости. Она посмотрела на дочь и увидела, что Ампаро открыла глаза. Малышка смотрела на звездное небо, словно источник такого ужасного и прекрасного звука мог находиться только среди этих бесконечно далеких огоньков. Она не проявляла никакого беспокойства, только удивление. Ополченцы с мечами попятились. В круге света, отбрасываемого их факелом, появилась Паскаль. Безрассудность девочки поразила Карлу, но остановить ее женщина не могла. Оставалось только отвлекать их внимание.

– Эстель – если это к ней относятся ваши гнусные измышления – моя дочь, – сказала итальянка, кивая на сидящую над ней девочку. – Но извинения могут подождать. Если благородного капитана Гарьнье нет поблизости, я прошу отвести нас в Нотр-Дам.

Грохнувший после этого выстрел испугал Ампаро, и она задрожала. Ополченец с фонарем сложился, словно мокрая тряпка – из его окутанного дымом затылка взметнулся фонтан черной жидкости. Не успел он упасть, как Паскаль отскочила назад и в сторону. Второй мужчина развернулся, и его меч описал широкую дугу, но довольно далеко от девочки. Паскаль нырнула под руку ополченца, держа пистолет двумя руками, и выстрелила ему в живот с такого близкого расстояния, что его рубашка вздулась пузырем и едва не загорелась. И снова девочка отпрыгнула в сторону, словно молодая гарпия, которую отправили потренироваться на неуклюжих гоблинах. Меч звякнул о камни мостовой, а его хозяин повернулся на месте и рухнул на землю, изрыгая проклятия.

Графиня окинула взглядом площадь, но больше никого не увидела. Девочка тоже осмотрелась. В мерцающем свете упавшего на землю факела их взгляды встретились.

Паскаль надеялась на темную сторону души Матиаса, Карла – на светлую.

Лицо дочери печатника расплылось в просительной, детской улыбке. Она жаждала похвалы.

Ампаро заплакала. Карла отвернулась, чтобы успокоить ее.

Паскаль подбежала ближе, задыхаясь от радости, и протянула итальянке дымящийся пистолет:

– Большое спасибо, мадам. Ваш план был лучше моего и облегчил мне работу. А теперь мне нужно освободить руки. Подержите?

– Я подержу, – сказала Эстель. – Это Питер Пек, и он все равно мой. Танзер обещал.

Скрыв колючий взгляд под опущенными ресницами, Малан отдала ей пистолет.

– Девчонки расправляются со злодеями, а я кривляюсь, как клоун, – хмыкнул Младенец. – Это было в картах?

– Алис очень надеялась на Дурака, – ответила Карла.

– Благодарю вас обеих за это, – с горечью произнес он.

– Пойдем, Гриманд, – сказала Паскаль. – Гуго ждет.

– Пообещайте не давать ему оружие, потому что если он тоже… – недовольно заворчал великан.

– Пошли, – перебила его Эстель.

Она ударила пяткой в подмышку Гриманда и положила пистолет ему на голову. Он усмехнулся какой-то своей мысли и тронулся с места. Ампаро успокоилась в своей колыбельке из шкуры, и Карла оглянулась на Паскаль.

Девочка подняла с земли меч. Ополченец с факелом стоял на коленях, откинувшись назад. Затылок его по-прежнему дымился, как будто в голове, кроме дыма, больше ничего не было. Малан вонзила меч ему в грудь и налегла всем телом, словно хотела вогнать клинок поглубже, чтобы он торчал из раны. Потом она прошла мимо упавшего факела ко второму «пилигриму».

Девочка хотела, чтобы их нашли убитыми собственным оружием. Она делала то, что, по ее мнению, сделал бы Матиас. И она права. Муж Карлы поступил бы точно так же.

Итальянка встревожилась. Ей казалось, что она может прочесть мысли Паскаль, которая взяла меч обеими руками и стояла над его владельцем, который пытался приподняться на локтях. Вывернув шею, «пилигрим» смотрел на девочку. Две фигуры мерцали в отраженном от булыжника свете. Они казались актерами, разыгрывающими сценку из самых древних книг Библии. Малан подняла меч обеими руками, и Карла подумала, что девочка собирается обезглавить врага. Но Паскаль шагнула вперед и перерезала ему ахилловы сухожилия. Ноги раненого дернулись, и послышался крик. Затем ученица Тангейзера снова подняла меч, перехватив его как кинжал, и встала над жертвой.

Карла отвернулась. Снова крик, еще более отчаянный, чем предыдущий. Графиня почувствовала растерянность и даже раздражение. Ей не было жалко солдата. Но услышав этот крик, она поняла, что у Паскаль есть с Матиасом нечто общее, чего нет у нее самой.

Запахло конюшней, и Мышки повели Гуго в переулок.

– Подождите. – Паскаль догнала их с факелом в руках. – Я первая.

Она скользнула в переулок, и Карла увидела, что они с огромным Инфантом там не пройдут.

– Гриманд, я должна идти сама, – сказала она. – Перед нами переулок, слишком узкий для нас двоих. И я чувствую запах реки. Вы справились.

Король воров опустил женщину на землю. Ноги у нее не задрожали – итальянка была так измучена, что отдых на руках гиганта придал ей больше сил, чем она смела надеяться. Гриманд, стиснув зубы, поднял руки и снял с плеч Эстель. Девочка взлетела в воздух – лицо ее сияло. На полпути Младенец замер, словно боясь уронить ее, а потом бережно опустил на землю и согнулся пополам, уперев ладони в колени. Он тяжело дышал, но не потому, что ему не хватало воздуха. Плечи его напряглись и задрожали. Он тряхнул головой и застонал:

– Идите.

– Мы не можем, – сказала Карла.

– Ты не видишь, – объяснила Эстель. – Поэтому мы не можем тебя бросить.

– Возьмите меня за руку, – предложила графиня. – Мы пойдем по переулку боком.

Ладони Гриманда скользнули вверх по бедрам, и он с усилием выпрямился.

Карла устроила Ампаро у себя на груди и взяла вора за руку. Его огромные пальцы сомкнулись вокруг ее ладони. Он сжимал руку женщины сильнее, чем сознавал это, но не так сильно, как мог бы. Теперь этот мужчина сражался не со слепотой или болью. Он боролся за то, чтобы быть таким человеком, каким хотел. Карле стало грустно. Он вел эту битву всю жизнь и тысячи раз одерживал в ней победу. Сжимая его руку, женщина представляла того, кем он мог бы быть. Король Кокейна повернулся к ней. Казалось, влажные дыры его глазниц видят больше, чем глаза. Он тоже заметил того, другого Гриманда, говорили глазницы, но произошло это слишком поздно.

– Повешенный улыбается потому, что не знает, что повешен, – пробормотал гигант. – И уж точно не знает, что повесил себя сам. Дурак улыбается потому, что знает.

– Эстель, отдай пистолет Гриманду и держись за его мизинец, – велела Карла и повела своих спутников по переулку вслед за Мышками на свет горевших впереди ламп.

Спина и грудь Гриманда задевали стены, а затылок и подбородок едва не касались их. Гуго изнемогал под тяжестью своей ноши, и его бросало от стены к стене. Тем не менее он нес перед собой футляр виолы, сопровождая каждый шаг глухим бормотанием – приблизившись, Карла услышала, что это изощренные ругательства. Где же Матиас? Ей казалось, что с учетом их задержки он уже должен был их догнать. Выживет ли она без него? Да. Но если им обоим суждено умереть, она бы хотела умереть вместе с ним.

Женщина обругала себя.

– Гриманд, подбодрите меня, – попросила она. – Мне нужно услышать мрачную риторику.

– Мы ее услышим из моих кишок, если я не выберусь из этого проулка, – буркнул ее огромный спутник.

В узкой щели перед Мышками и Гуго показался факел Паскаль.

– Все назад! – донесся до Карлы ее голос. – Они переправляются через реку на лодках.

Глава 37

Лошади и мальчики

Чем тяжелее оружие, тем сложнее им правильно пользоваться. Тангейзер научил Орланду обращаться только с ножом, даже не мечом, потому что лучше в совершенстве владеть одним видом оружия, чем несколькими, но посредственно. Алебарда, пика, спонтон… Красота и опасность заключалась в их весе. Удар такой силы трудно отразить, но по той же причине очень трудно изменить его направление. При неправильной стойке или хвате это практически невозможно, по крайней мере за те мгновения, которые остаются, чтобы избежать смерти. Алебарда оставляет слишком много времени, чтобы ускользнуть от смертельных объятий. Работа ног, стойка, естественная геометрия, дуга и прямая линия. Спонтон – это настоящая музыка. Тот, кто вооружен пикой или копьем, похож на осла, пытающегося петь.

Матиас направил спонтон влево, и четыре наконечника копья в первом ряду качнулись в ту же сторону. Если бы противники следили за его телом, то ждали бы удара справа. Пригнувшись, мальтийский рыцарь размашистым движением, словно косой, полоснул пикой по ногам двух ближайших «пилигримов» и почувствовал три удара. Когда окованное железом древко, описав круг, оказалось у его бедра, он перехватил оружие снизу, поближе к лезвию, и оттолкнул плечом ближайшего противника, который прыгал на одной здоровой ноге. Тот упал на своего изувеченного товарища, и граф де Ла Пенотье проткнул щитовидную железу следующего за ним, распоров трахею и пищевод. Удар был не слишком сильным, и Матиас повернул острие и выдернул пику из раны. Щитовидная железа взорвалась, словно гнилой фрукт, заполняя легкие раненого едкой жидкостью, и тот взмахнул факелом, заставив товарищей попятиться. Уклонившись от размашистого удара мечом, Тангейзер метнулся в сторону и обогнул фланг первого ряда. Перекрестный хват, оружие на грудь, потом удар, в котором участвуют плечо, рука, бедро и инерция бега. Противника из заднего ряда буквально подбросило в воздух – лезвие спонтона с такой силой вошло ему под нижнюю челюсть, что иоаннит почувствовал, как оно уперлось в основание черепа. Из носа и рта противника хлынула кровь. Остановка, шаг назад, поворот и еще один выпад.

Следующему «пилигриму» из заднего ряда спонтон вспорол бок до самого позвоночника. Уклоняясь от меча последнего мужчины в заднем ряду, рыцарь обратным движением разрезал ему щеку до самой ноздри, но рана была не смертельной, и он провернул древко обеими руками, словно набирая воду из колодца. Послышался хруст – лезвие пики отделило верхнюю челюсть от остального лица, как тугую створку устрицы. Отступив, Тангейзер освободил спонтон, воткнул его острие под грудину противника, приподнял его и бросил под ноги остальным.

Теперь наконец можно сделать необходимую передышку.

Отряд должен тренироваться, чтобы действовать как одно целое. Кроме того, ему требуется командир и согласованность с другими отрядами. В противном случае люди полностью беззащитны. Для Матиаса был бы опаснее один человек, хорошо владеющий мечом. Пока раненые с перебитыми ногами кричали, а тот, у кого было вспорото горло, исходил кровью и ужасом, остальные выкрикивали команды, стараясь не задеть мечами друг друга. Они были достаточно молоды и воинственны, но не знали, что за время, требующееся для одного вдоха, исход их противостояния с мальтийским рыцарем был уже решен.

Тангейзер перехватил спонтон в левую руку, чтобы использовать угол атаки и стену дома, и продолжил свой кровавый путь с такой уверенностью, словно раскидывал навоз. Каждый раз он намечал цель и следовал за движением пики, отмечая любое отклонение от намеченного результата – такое отклонение могло впоследствии стоить ему раны. «Пилигримов» ждали удары снизу вверх под грудную клетку. Сначала в ближайшего к стене мужчину – в бок над левым бедром до самого позвоночника, чтобы разорвать аорту. Теперь назад и снова снизу верх, в живот второго, который успел повернуться. Потом присесть и повернуть лезвие, чтобы оно зацепило внутренности и на обратном движении вытащило их через рану. Еще один удар снизу вверх, сзади под ребра, так что острие пробило почки и желудок и вышло спереди, а затем рывок назад с поворотом от бедра, чтобы алая рана раскрылась до самой поясницы.

После этого Матиас сделал второй вдох. Воздух был зловонным от содержимого кишечников убитых и раненых. Весь этот хаос расцвечивали красные и белые ленты. Тангейзер удивился бы, продлись схватка больше чем полминуты. Двое его врагов еще стояли. Третий прислонился к стене и кричал, вдыхая остатки своей щитовидной железы.

Дальний из уцелевших ополченцев бросился к мальчикам. Иоаннит повернулся к его товарищу, который стоял ближе с факелом и мечом, и рявкнул ему в лицо:

– Бросай меч!

Юноша – он был совсем молод – отпрянул и подчинился. Рыцарь отступил на полшага назад и взял спонтон, как копье, оценивая расстояние до беглеца и его скорость. Потом он бросил пику, целясь чуть дальше. Спонтон не предназначен для метания, но расстояние было невелико, поэтому наконечник настиг беглеца, пробив его левую лопатку, словно это был пергамент, и не остановился, пока боковые выступы глубоко не вонзились в тело. «Пилигрим» рухнул в лужу крови – мальчиков и лошади – рядом с повозкой.

Тангейзер выхватил украшенный ляпис-лазурью кинжал, отодвинул факел, который держал перед собой юноша, и вонзил ему клинок в основание шеи. Потом поднял с земли меч. Тот оказался неважного качества. Лезвие было покрыто засохшей кровью, пролитой скорее во время убийства, а не в бою. Тангейзер перешагнул через первого «пилигрима», раненного в ногу, и отрубил ему голову. Вернее, он отрубил бы ее, будь меч остро наточен, а так ему пришлось потом резать им оставшиеся волокна мышц. Второй раненый лежал в грязи, свернувшись клубком и прикрыв голову руками. Матиас воткнул меч ему в подмышку и оставил там.

Оба упавших факела были свежее того, что горел на повозке. Госпитальер взял один из них и оставил раненого с перерезанным горлом и тех, у кого были вспороты животы, молить о смерти.

Подняв с земли свой меч, Тангейзер вложил его в ножны. Более яркий факел он вставил в кольцо повозки, а другой воткнул между спиц. Потом стал на колени рядом с Грегуаром и убрал в ножны кинжал, которым пользовался Юсти. Поляк обернул кусок постромка вокруг бедра мальчика и пытался зубами затянуть узел. Рыцарь взял у него кожаный ремешок. Кровь выплескивалась из раны толчками – была перебита артерия. Рыцарь перетянул бедро.

– Молодец, Юсти. Отличная работа, – похвалил он поляка. – Заткни свои раны колесной мазью.

Потом он осмотрел ногу Грегуара более внимательно. Пуля попала под правое колено, сбоку, и раздробила большую кость, словно брусок мела. Выходное отверстие было в ямке под коленом, откуда кровь текла сильнее всего.

Тангейзер почувствовал приступ тошноты, словно его желудок раньше мозга понял, что ему предстоит сделать. Странно: какие разные чувства может вызывать одно и то же действие… Госпитальер встал.

Ухватив древко спонтона, он оттащил убитого «пилигрима» в сторону. Потом, помогая себе ногой, Матиас выдернул наконечник, глубоко застрявший в мертвом теле, прислонил пику к повозке, вытащил из нее матрас и отбросил его в сторону. Взяв лишившегося чувств мальчика, рыцарь положил его на дно повозки, раненой ногой к самому краю. Грегуар тяжело дышал. Тангейзер прижал ладонь к его лбу.

Влажный и холодный. Он откинул с лица своего слуги волосы и посмотрел на его уродливый, широко раскрытый рот.

Иоаннита захлестнула волна чувств. Мужество оставило его.

Может, стоит ослабить жгут? Позволить парню тихо уйти?

– Помоги мне, Юсти, братишка, – подозвал Матиас поляка. – Или мы позволим ему умереть?

– Что? Грегуару? Разве мы можем позволить ему умереть? – испугался юноша.

– Хорошо сказано. Иди сюда. Стань спиной ко мне, подними его ногу и крепко держи.

Матиас поднял левую ногу Грегуара вертикально и велел Юсти удерживать ее в таком положении. Мушкетная пуля ударила в скамью повозки, но рыцарь и его помощник почти не обратили на это внимания. Тангейзер нагнулся к алебардам и провел пальцем по лезвию каждой, выбирая самую острую. Он собирался использовать их совсем для другой цели. Когда его пальцы обхватили древко, накатил новый приступ тошноты, и рыцаря вырвало прямо в лужу крови. Он сплюнул и вытер губы рукой.

Выпрямившись, он отступил назад, перехватил древко и оценил угол удара.

А потом отрубил Грегуару ногу.

Мальчик за плечом Юсти сел и отчаянно закричал.

Тангейзер посмотрел ему в глаза. Он ожидал увидеть в них боль, но полная растерянность и непроизнесенный вопрос – «Ты?» – камнем легли на его сердце. Госпитальер отвернулся.

Все произошло так, как хотел Тангейзер: алебарда вонзилась в доски. Он освободил лезвие. Грегуар повалился на Юсти, не зная о ранах друга. Тот выпустил его здоровую ногу, прижал его к груди одной рукой, и оба заплакали. В воздухе просвистела еще одна мушкетная пуля. Матиас достал половинку шарика опиума, склонился к меху с вином и зубами выдернул пробку. Просунув опиум между деформированными губами Грегуара, он зажал мальчику нос и влил ему в горло вино, после чего опустил мех и зажал ему ладонью рот:

– Глотай, парень, глотай. Мы с тобой. Ты нам нужен.

Грегуар глотнул, и Тангейзер отпустил его. Мальчик поперхнулся, но камень бессмертия остался в желудке. Рыцарь вернул на место пробку. Положив ладонь на голову поляку, он почувствовал, что тот всхлипывает.

– Ты нам тоже нужен, Юсти, – шепнул он. – Держи его крепче.

Потом он взял ампутированную ногу и бросил ее под повозку, чтобы убрать с глаз долой, и снял с кольца факел. Заметив под скамьей свою рубаху, Матиас дважды обмотал ее вокруг левого предплечья, повернулся спиной к Грегуару и поднял культю его ноги. Вторая кость была перерублена чисто, вровень с осколком первой. Остатки мышц голени сократились, пережав сосуды, которые теперь нужно было прижечь. Тангейзер поднял коленный сустав повыше и приложил к культе факел.

Он принялся монотонно читать «Аве Мария», чтобы вести счет времени, но крики Грегуара заглушал его голос.

– Радуйся, Мария, Благодати полная, Господь с Тобою.

Ребенок отчаянно дергался. Иоаннит молился, чтобы он лишился чувств.

– Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус.

Он провел волокнами факела по краям раны.

– Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных…

Потом сильно прижал его к сократившимся мышцам, чтобы прижечь сосуды.

– …ныне и в час смерти нашей.

Руке, обмотанной рубашкой, стало горячо.

– Аминь.

Грегуар обмяк в объятиях Юсти.

Тангейзер убрал факел, и в нос ему ударил запах обожженной плоти. Смола вспыхнула и погасла на ветру. Обожженная рубашка дымилась. Рыцарь отбросил факел и ослабил жгут. На поверхности раны выступила и тут же свернулась сукровица. Среди кожи и мышц торчала тонкая почерневшая кость. Жуткое зрелище. Госпитальер обмотал культю рубахой и завязал рукава на бедре мальчика. С севера послышался пистолетный выстрел.

Еще один.

Паскаль.

Ампаро. Эстель.

Карла.

Что бы там ни произошло, все закончится раньше, чем он подоспеет на помощь.

Услышав частый перестук копыт, Тангейзер поднял голову: со стороны перекрестка к ним приближался всадник. Схватив алебарду, Матиас двинулся ему навстречу.

Если это не боевой конь, то животное, скорее всего, заартачится при виде трупов, которыми завалена улица. А еще раньше оно почувствует – сам иоаннит его уже не ощущал – запах крови, который нервирует этих животных. Боятся лошади и острия пики, если заметят его. Дойдя до последнего трупа, безголового, рыцарь уперся древком алебарды в землю и поднял отрубленную голову за пропитанные кровью волосы. Наклонив лезвие в сторону приближающейся лошади, он повернул лежащий на земле факел, чтобы свет отражался от сверкающей стали.

В худшем случае бедное животное само напорется на алебарду, а если повезет, у него будет конь, который может очень пригодиться.

Матиас пригляделся к всаднику. Это не Гарнье. Слишком маленький. Кираса. Шлем. Слишком сильно размахивает мечом. Посадка выдает человека, непривычного к седлу. Тангейзер попытался сымитировать крик, который слышал от Грегуара, и швырнул отрубленную голову во всадника, как бросают боевой топор:

– Хей!

Крик, запах крови, вид трупов, лезвие алебарды и летящий снаряд – все это сразу обрушилось на бедное животное, и лошадь затормозила, пытаясь свернуть в боковую улицу. Ее копыта заскользили по земле, и отрубленная голова ударила в нагрудник седока. Рыцарь бросил алебарду и побежал к нему. Всадник откинулся назад, потом подался вперед, пытаясь сохранить равновесие, и при этом наклонился набок. Возможно, ему и удалось бы удержаться в седле, однако непривычно тяжелые доспехи сделали свое дело. Мужчина упал среди стонущих раненых со вспоротыми животами, и Тангейзер перепрыгнул через его ноги, чтобы схватить лошадь, но животное, подгоняемое страхом, оказалось слишком проворным. В боковом переулке мелькнул лишь его развевающийся хвост.

Повернувшись, госпитальер увидел первого «пилигрима», который следовал за своим командиром и теперь должен был сам решить, жить ему или умереть.

Матиас взял арбалет, оставленный на углу, возле Юсти.

Первому бойцу он выстрелил в живот, чтобы у остальных мозги заработали быстрее.

После этого рыцарь, положив на землю арбалет, сдернул с плеча короткий лук, схватил пригоршню стрел с окровавленными наконечниками, вставил одну из них в паз и снова спустил тетиву. Стрелы вполне подходили для такого тугого лука. Он вставлял стрелу в лук, натягивал тетиву и отпускал, целясь в промежность каждой новой жертве. Первые две стрелы ушли немного выше, и Тангейзер скорректировал прицел. Из толпы выскочил один смельчак. Вдохновленный его примером, за ним последовал еще один. Первому иоаннит попал в грудь, и тот успел сделать еще три шага, пока стальной наконечник не разорвал внутренние органы в его грудной клетке. Второй притормозил – от страха и от осознания того, что остался один. Он оглянулся, чтобы убедиться в трусости товарищей, и Тангейзер всадил дюйм стали в его поясницу. Пришла пора показать этим людям, как идут в атаку янычары. Он выхватил из колчана последнюю горсть стрел.

Вставляя очередную стрелу в паз, Матиас оглянулся и увидел, что всадник поднялся на колени, опираясь руками о стену дома. Стрела пробила его ягодицы, и рыцарь услышал глухой удар – пущенная с близкого расстояния, она глубоко вонзилась в дерево. Держа наготове следующую стрелу, госпитальер повернулся и пошел прямо на колеблющееся пламя факелов.

Он вставил стрелу в паз, натянул тетиву и отпустил. «Пилигримы», стоявшие впереди, стали кричать на задних. Улица перед ним наполнилась страхом и паникой. Не замедляя шага, Тангейзер выстрелом в спину убил второго смельчака и вставил в арбалет следующую стрелу. Факелы попадали на землю – самые сообразительные из толпы негодяев поняли его план. Ленты на «пилигримах» служили хорошей мишенью, и Матиас стрелял в охваченных паникой людей, пуская стрелы на уровне груди. Толпа разделилась надвое и начала рассеиваться. В образовавшемся просвете показался ополченец с мушкетом. Несмотря на толчки бегущих товарищей, он пытался выровнять мушкет на деревянной раздвоенной подставке. Госпитальер натянул лук, прицелился чуть ниже дула и выпустил последнюю стрелу. Ружье упало вместе с подставкой, так и не выстрелив.

Выхватив меч, Тангейзер побежал к мушкету. Второй стрелок, брошенный отступившими товарищами, целился в него. Рыцарь не останавливался, следя за маленьким красным огоньком фитиля. Он бросил на землю лук, а потом и колчан. Огонек погас, и Матиас притворился, что отклоняется влево, а сам метнулся вправо – дуло мушкета тоже дернулось влево, и прозвучал выстрел. Иоаннита обдало жаром. Но ему оставалось пробежать всего два шага. Он воткнул меч в живот мушкетера, провернул клинок и выдернул, выпустив кишки своей жертвы наружу.

Затем, поставив аркебузу на приклад, Тангейзер тупьем меча сбил курок с замка, вернулся к невыстрелившему ружью, поднял его, выдернул фитиль и побежал среди разбросанных по земле тел и факелов. У всадника, пригвожденного к стене дома, он остановился. Кровь стекала по задней поверхности бедер раненого и собиралась вокруг его колен. Матиас увидел его лицо. Это был не Доминик. Рыцарь ударил стволом ружья по древку стрелы – так, что она завибрировала. Всадник вскрикнул, и его пальцы заскребли по стене дома.

– Где Бернар Гарнье и Доминик Ле Телье? – спросил иоаннит.

– На Мельничном мосту. Нам сказали, что вас видели там. Они пошли.

– Должно быть, ты Крюс. Убийца свиней и других беспомощных существ.

Раненый заерзал, но каждое его движение лишь усиливало боль, которую он надеялся ослабить. Скосив глаза, он умоляюще посмотрел на Тангейзера. Трясясь от страха, он наблюдал, как его противник погружает острие меча в экскременты.

– Да, – прохрипел он. – Я Крюс.

Госпитальер приставил острие меча к его подбородку:

– Таким тебя и запомнят. Распятым на заднице.

Он проткнул Крюсу корень языка. Сопротивление ослабло, когда острие меча вошло ему в рот и пронзило небо. «Пилигрим» захлебнулся ужасом и кровью. Тангейзер повернул рукоятку почти на три четверти и пошел к повозке, оставив очередную жертву задыхаться от крови и отека.

Поставив аркебузу рядом со спонтоном, рыцарь бросил фитиль в повозку. Потом он повернул к себе Юсти и ощупал его раны, просунув руку за воротник его рубашки. Они были смазаны колесной мазью и кровоточили не очень сильно. Правда, они могли убить парня позже – самыми разнообразными и мучительными способами, – но не теперь. Пока эти раны лишь причиняли ему боль и мешали двигаться. Тангейзер прижал руку Юсти к животу и подвязал ее подолом рубахи.

– Значит, мы не сдаемся, – сказал юный поляк.

От этой мысли у него кружилась голова – не меньше, чем от боли и потери крови.

– Разве мы можем сдаться? – ухмыльнулся Матиас. – Враги церкви и короля? Убийцы? Мы с тобой еще большие преступники, чем были сегодня утром.

Ответом ему стала слабая улыбка. Присев на корточки возле Клементины, он оттянул ее губу вниз. Ни крови, ни пены вокруг ноздрей или зубов не видно. Легкие целы. Раны, похожие на раны Гриманда. Любое движение причиняет мучительную боль. Тангейзер посмотрел на голову кобылы. Большой глаз косил в его сторону.

– Я тебе не верю, старушка, – сказал рыцарь лошади. – Ты сможешь встать ради нас. Давай!

Тангейзер просунул левую руку под громадную челюсть животного, а правой ухватился за его гриву. Он поднял голову кобылы и повернул ее вокруг оси, а потом зарычал ей на ухо и дернул вверх, одновременно распрямляясь сам. Клементина подобрала под себя передние ноги, и приступ боли заставил ее вскочить – так резко, что она едва не подбросила своего хозяина в воздух. Госпитальер поблагодарил ее, похлопав по спине, и провел рукой под подпругой. Держит крепче, чем створка устрицы.

Потом он опустил стремена и скомандовал:

– Юсти, подай мне мех и спонтон.

Мальчик выполнил его просьбу, морщась от боли. Силы у него еще остались.

– Заберешься в седло или поднять тебя? – спросил иоаннит.

– Я сам.

Молодой поляк вставил ногу в стремя и взялся за луку седла. Тангейзер подтолкнул его снизу, и мальчик взлетел вверх и опустился на спину Клементины. Кобыла не шевельнулась.

– Сдвинься вперед, – сказал ему Матиас. – Еще.

Затем он вручил подростку поводья и пристроил рядом с его ногой спонтон, лезвием вниз.

– Грегуар поедет за тобой, – решил он. – Пусть обнимет тебя за пояс.

– А он будет кричать? – испугался Юсти.

– Пока он кричит, мы знаем, что он жив.

Тангейзер подвесил мех к седлу, подошел к повозке и вскинул на плечо лук и колчан Алтана. Потом он взял фитиль, раздул его, поднял аркебузу и направил ее в скрывавшую перекресток темноту. Цели рыцарь не видел, но если там кто-то и оставался, это будет для них предостережением. Между ним и перекрестком валялось несколько факелов. Темные холмики, устилавшие улицу на протяжении пятидесяти ярдов, казались пометом какого-то крылатого чудовища. Матиас подумал, что достиг своей цели, не стреляя из ружья. Нет, вообще он не был против огнестрельного оружия – просто считал, что без него мир был бы благороднее.

Выдернув запал, Тангейзер бросил его в лужу крови, разбил замок об обод колеса и уронил ружье на землю. Потом он перерезал тетиву лука Юсти. Причин для задержки больше не было. Криков Грегуара он боялся еще больше, чем поляк.

Матиас взял своего лакея за плечи и посадил на край повозки. Голова мальчика безвольно опустилась, и иоаннит приложил ладонь к его груди. Ребра ребенка выпирали под рубашкой, а сердце билось часто, как у птицы. Тангейзер одной рукой обнял мальчика, другой подхватил под бедра, примерился и осторожно поднял на руки, после чего отнес к Клементине и посадил верхом. Обрубок ноги ударился о бок лошади, и Грегуар дернулся и вскрикнул. Опиум еще не начал действовать на мальчика, но сил у него было мало, поэтому и движение, и крик получились слабыми. Грегуар прижался к спине Юсти.

Вскочив в седло, Тангейзер взял спонтон и поводья левой рукой. Древко он держал перед поляком, чтобы тот не упал, а Грегуар был надежно зажат между ними. Матиас выхватил факел из железного кольца.

– Люцифер! – воскликнул вдруг Юсти. – Смотри, Грегуар, он вернулся!

Лысый пес окинул взглядом улицу, словно хотел убедиться, что там все спокойно. Потом он посмотрел на лошадь, как будто оценивал ее состояние, и занял привычное место между ее передних копыт.

– Видишь, Грегуар? – сказал госпитальер. – Лысый и жалкий, Люцифер верен своим храбрым и стойким друзьям.

– Люцифер не жалкий, – возразил Юсти.

Тангейзер ударил пятками в бока лошади. Она не пошевелилась.

– Клементина, – тихо произнес Грегуар.

Кобыла неуверенной походкой двинулась вперед. Рыцарь ударил ее факелом по крупу, и она перешла на рысь. Страдания Грегуара были под стать страданиям Клементины. Опускаясь на спину лошади, мальчик каждый раз стонал. И каждый раз Матиас чувствовал, как культя бьет его по ноге.

Они проехали мимо двух трупов на рыночной площади, и госпитальер заметил и раны на них, и демонстративную жестокость, с которой эти люди были убиты. Паскаль больше не нуждалась в его уроках. Лампа, оставленная возле конюшни, все еще горела, но Тангейзер продолжал двигаться на север. За рынком находилась пристань, на которой обычно выгружали товар. Достигнув реки, они повернули на восток и поскакали по берегу вдоль излучины. Иоаннит видел огни и людей на краю Гревской площади, где раньше разгружали телеги с трупами. Внимание толпы было приковано к этому берегу, но не к нему.

Тангейзер выбросил факел в огород.

За поворотом реки показались баржи. На пристани не было ни Карлы, ни кого-либо из ее сопровождающих. В воде отражались огни. Весла взметнулись вверх, и к берегу у дальнего конца баржи с углем причалила лодка. За ней следовало судно побольше, рыбацкий ялик. Он был опасно перегружен, но ему оставалось преодолеть не больше пятидесяти ярдов.

Матиас остановил Клементину, и кобыла раздула ноздри, словно благодарила его. Соскочив на землю, рыцарь отвел лошадь в тень у домов и отдал поводья Юсти. Он больше не мог дать мальчикам никакого совета – они все равно были не в состоянии воспользоваться чужими советами.

Госпитальер стал огородами пробираться к воде.

Паскаль тоже не нуждалась в его совете. Видимо, она спрятала Карлу и остальных в доме Ирен. Разумно. Милиция ничего не найдет на пристани. Пусть идут дальше, наткнутся на помет дьявола на улице и задумаются о своей судьбе.

Тангейзеру понравился ялик. Если на дне обнаружится мачта с парусом – а судя по всему, они там есть, – судно сможет довезти их всех до самого Бордо. Хорошо бы.

Рыцарь замедлил шаг. Первую лодку привязали, и милиция выбралась на берег, а ялик скользнул дальше, чтобы причалить за баржей с углем. «Пилигримы» находились в тридцати ярдах от него, ослепленные фонарями и занятые разговором. Похоже, они не подозревали об опасности. Матиас остановился. Пусть сначала привяжут ялик, соберутся вместе и отойдут. Он увидел руки, продевавшие веревку в железное кольцо на пристани. Нужно увести мальчишек от реки и спрятать. Иоаннит оглянулся.

Какой-то тихий звук. Шепот. Совсем близко.

– Тангейзер!

Он повернулся на голос. Прямо перед ним из темноты показалась громадная голова.

Эстель на плечах Гриманда не было. Но госпитальер почувствовал, как девочка взяла его за руку.

В руках короля Кокейна он увидел ножи.

– Мой Инфант. Умение оставаться невидимым делает тебе честь, но вы с Эстель должны быть в доме, – упрекнул его рыцарь.

– Возможно, но как ты заметил, меня там нет, – отозвался слепой гигант.

– Жди здесь и оставайся невидимым.

– Если в твоем плане для меня нет роли, то я придумал собственный.

– Эстель, – повернулся Матиас к девочке, – расскажи мне, что это за план.

– Я толкаю его прямо на солдат, а потом бегу и прячусь в доме Ирен, – объяснила та.

– Планами, составленными под воздействием опиума, лучше наслаждаться в мирное время. Жди здесь, – приказал Матиас.

– Тогда тебе придется меня убить, – предупредил его великан.

– Мой Инфант, у тебя нет глаз.

– Разве для того, чтобы сокрушить филистимлян, нужны глаза?

Гриманд говорил в полный голос, и головы людей на пристани повернулись в их сторону. Фонари. Мечи. Грозные окрики. Огни на второй лодке сбились в кучу.

Тангейзер по-прежнему хотел заполучить этот ялик.

В окне ближайшего дома вспыхнуло пламя. Грохнул выстрел, и мальтийский рыцарь узнал свое ружье.

– Эстель, беги и прячься, – велел он Ля Россе. – Я сам его отведу.

Глава 38

Кое-что из теории

– Тангейзер здесь. Я знала, что он придет. Он всегда приходит в самом конце. – Паскаль стояла у открытого окна кухни. – Милиция выгрузилась из первой лодки. Он нашел Гриманда.

Карла смотрела, как девочка поднимает ружье Матиаса и кладет его на подоконник. Итальянке приходилось видеть, что может сделать такое ружье с плечом неопытного человека. Кроме того, ей не хотелось, чтобы девочка подстрелила Матиаса. Тем не менее она не собиралась вторгаться в сферу ответственности Паскаль, и не в последнюю очередь потому, что та отвергла бы ее совет с той же решительностью, что и Гриманд. Графиня не имела права спорить с ними. Ее собственные решения были не менее безрассудными. Сумасбродство, общее для каждого из них, стало той силой, которая помогала им оставаться в живых.

Сумасбродство и Матиас, который вовсе не считал себя безрассудным.

Задача Карлы – сохранять спокойствие в самом центре бури.

Гриманд прав: этим центром являлась Ампаро.

На кухне было довольно темно – только слабый свет доходил туда из гостиной, где на решетке камина лежал факел. Там же остались фонари, Гуго и Мышки. Карла протянула руку к холодной печке позади себя и нащупала грубое полотенце. Свернув этот кусок ткани, она протянула его девочке:

– Паскаль? Подложи это под приклад. И напряги плечо, когда будешь стрелять.

Дочь печатника боялась. Карла тоже. Но итальянка по собственному опыту знала, что страх отнимает слишком много сил и поэтому долго терпеть его нельзя. Она научилась запирать его в дальнем углу сознания, чтобы он бесновался там в одиночестве. Но ей никогда еще не встречался человек, который, как Паскаль, превращал страх в сосредоточенность и радость. Природа подарила девушке слегка выпуклые глаза – эта особенность и щербатые зубы мешали назвать ее хорошенькой, – и теперь в этих глазах читалась пугающая графиню целеустремленность. Карла впервые заметила это, когда они вошли в дом с улицы и Паскаль, с неправдоподобной для нее силой подтащив убитого сержанта к люку погреба, сбросила его по ступенькам вниз. Вслед за ним отправилась и мертвая женщина.

Малан взяла полотенце:

– Спасибо, мадам. Вы когда-нибудь стреляли из ружья?

– Нет, но я знаю кое-что из теории. Ты стоишь слишком прямо и ноги ставишь очень близко друг к другу. Если отставить правую ногу назад и согнуть левое колено, то при отдаче ты повернешься, вместо того чтобы сопротивляться.

Паскаль последовала совету и кивнула.

– Преврати прямую линию в дугу. Тогда тебя не опрокинет назад, – добавила графиня.

– Превратить прямую линию в дугу? – Паскаль сымитировала нужное движение.

– Это я процитировала Матиаса, – пояснила итальянка. – А вот тебе еще одна его цитата: «Но ты должна быть чертовски быстрой».

– Я быстрая, – заверила ее девочка.

Карла хотела улыбнуться, но сдержалась и серьезно кивнула.

Услышав крик со стороны реки, они обе повернулись к окну.

– Их заметили, – сказала Паскаль. – Идите в гостиную. Ради ребенка.

Женщина уже уходила, чтобы уберечь Ампаро от дыма и грохота – хотя бы отчасти, – когда Паскаль склонилась к ружью.

– Целься ниже, – дала ей графиня еще один совет.

– Да, в яйца. Когда вернетесь, принесите, пожалуйста, фонари.

Карла вышла в гостиную и прислонилась к стене. Гуго сидел на корточках перед раскрытым футляром виолы, словно там были сложены сокровища. Впрочем, там и было сокровище. Мальчик поднял на хозяйку виолы взгляд, в котором не было ни страха, ни вины. Невероятные события, в которые он оказался вовлеченным, похоже, не произвели на него никакого впечатления. Он опустил крышку, накинул медные крючки и взялся за ремень.

– Я видел, как вы дергаете за струны, но как вы их растягиваете? – поинтересовался Гуго.

– Ты, наверное, хочешь сказать, настраиваю, – уточнила итальянка.

В кухне выстрелило ружье, и в комнату вползло облако дыма.

– Гуго, открой окно, – попросила графиня. – А потом отнеси на кухню фонарь и этот мешок. Сложи в него всю еду, какую только найдешь.

Сама Карла взяла второй фонарь и посмотрела на Мышек. Они сидели за столом и играли в какую-то игру с помощью рук. У этих девочек был дар полностью отделять внешний мир от внутреннего. Вне всякого сомнения, этот дар был нужен им раньше. Карла не обменялась с близнецами ни единым словом, но уже чувствовала к ним симпатию. Она заглянула на кухню. Паскаль чистила дуло ружья шомполом. На столе лежали фляжка с порохом, мешочек с пулями и три больших пистолета. Женщина принесла в кухню фонарь.

– Спасибо, мадам, – кивнула ей дочь печатника. – Полотенце и дуга очень мне помогли. Я прикончила одного и напугала остальных. Поставьте, пожалуйста, лампу на стол.

– На столе порох, – Карла поставила лампу на плиту и подошла к окну. Она должна была видеть, что там происходит.

Две массивные фигуры бежали навстречу растерянному отряду милиции. В другое время эта картина могла бы показаться комичной. Матиас, похоже, держался за пояс Гриманда сзади, толкая его к дому, а сам Гриманд неестественно высоко поднимал колени, продвигаясь вперед большими, неуверенными прыжками. Каждый такой прыжок, вероятно, причинял ему больше страданий, чем еще одна стрела. Из его горла вырывался устрашающий рык, но в этом звуке уже не было боли – была одна только ярость, такая мощная, что граничила с радостью.

Ампаро пискнула. Карла посмотрела на дочь. Ее веки были полуоткрыты, и в глазах светились два крошечных огонька. Между зубами показался кончик языка.

– Моя красавица еще не должна проголодаться… – с сомнением пробормотала итальянка.

Она не знала, пора кормить дочку или нет, но устоять перед искушением не могла. Мысль, пришедшая графине в голову, вовсе не показалась ей странной. Все так: возможно, у них уже не будет шанса разделить это наслаждение, несомненно, самое сильное из чувств, которые им обеим приходилось испытывать. Ей показалось, что она услышала смех Алис. Карла высвободила левую грудь.

В дом вбежала Эстель. И в то же мгновение итальянка услышала еще один звук, совершенно отчетливо. Она сомневалась, что кто-то, кроме нее, мог разобрать хоть слово в этом реве или понять его смысл. Такого звука мир еще не слышал. Но никто из живых людей не знал Гриманда лучше Карлы. Стыд, гордость, раскаяние – все было в его вопле. Выкрикивая имя матери, Гриманд бросился в Огонь.

Глава 39

Причал Сен-Ландри

По крайней мере, причал был вымощен камнем.

Граф де Ла Пенотье держал спонтон левой рукой. Еще ни один рыцарь не предпринимал такую атаку и не обуздывал такого дикого зверя. Слепой Инфант тащил его за собой, и единственное, что он мог сделать, это удерживать Гриманда подальше от воды. Матиас все время ждал, что еще один шаг – и Гриманд упадет, но тот несся вперед, похожий даже не на разъяренного быка, а на Минотавра, обезумевшего и наконец вырвавшегося из темницы, которая так долго раздражала его.

Когда они пробегали мимо ялика, первый из пассажиров уперся руками в камни пристани, собираясь выбраться на берег. Тангейзер, не останавливаясь, взмахнул спонтоном, так что левый выступ лезвия задел переносицу «пилигрима». Удар пришелся по касательной, но хватило и этого. Обливаясь кровью, раненый упал на своих товарищей, и ялик закачался. Матиас и Гриманд побежали дальше.

Выстрел Паскаль сбросил в реку одного из тех, кто высадился из лодки. Осталось пятеро. Один смещался на левый фланг, к краю пристани, видимо задумываясь о том, чтобы вернуться в лодку. Остальные четверо, несмотря на страх, решили бросить вызов монстру. Они построились в нечто вроде фаланги – два меча подняты, два опущены. Лобовая атака – не лучший вариант, но приходилось идти на риск.

– Четверо в ряд, – сказал иоаннит своему слепому спутнику.

– И всё?

– За Кокейн! – крикнул Тангейзер в ухо Гриманду и отпустил его.

Король воров издал какой-то первобытный вопль, исступленный восторг которого был сравним лишь с ревом янычаров, идущих в последний бой. Он бросился на выставленные против них с Матиасом мечи.

Мальтийский рыцарь рванулся в сторону и пронзил живот «пилигрима», который обходил их слева. Лезвие вошло так глубоко, что правый выступ спонтона уперся в позвоночник его противника. Сбросив тело в лодку, госпитальер повернулся к остальным.

Двое крайних «пилигримов» фаланги распростерлись на земле в нескольких шагах от того места, где стояли. Они пытались подняться, у обоих в груди зияли раны. Двое других тоже были отброшены назад, но не упали – потому что не могли. Гриманд обнял их обеими руками и вонзил в спину каждого нож. Он поворачивал рукоятки – вместе с внутренними органами, – словно повар, обеими руками взбивающий яйца.

Тангейзер прикончил обоих раненых ударом заостренного стального противовеса на конце древка. Повернувшись к реке, он увидел то, чего меньше всего ожидал. Люди в ялике решили не высаживаться на причал Сен-Ландри. Никто не сошел на берег. Один из них лихорадочно пытался отцепить веревку, которой лодка была привязана к кольцу на причале. Если рыцарь упустит ялик, судно будет угрожать баржам.

Пробегая мимо Гриманда, он увидел острия двух мечей, торчавших из его спины над каждым бедром, но не остановился. Перехватив спонтон, как косу, иоаннит взмахнул им вдоль края причала, над головами людей в перегруженном ялике.

Ополченцы, девять или десять человек, отпрянули или присели, спасаясь от стального лезвия, и ялик стал раскачиваться. Тангейзер подпрыгнул, уклоняясь от меча, направленного ему в ноги. Кто-то поднял весло, чтобы отразить удар спонтона. Матиас резко остановился и вонзил острие пики под челюсть того, кто держал весло. Плоть ополченца порвалась, как лист салата. Госпитальер повернул древко и выдернул лезвие, а раненый упал на растерянных товарищей. Перепрыгнув через весло, Тангейзер перехватил спонтон у правого бедра и ударил противовесом по голове «пилигрима», пытавшегося развязать веревку. Голова дернулась. Наконечник вошел в шею под правым ухом и расщепил позвоночник. Тангейзер высвободил спонтон, оглянулся и ударом наотмашь вонзил лезвие под грудину ополченца, который размахивал руками, пытаясь удержать равновесие.

Веревка по-прежнему удерживала ялик.

Матиас перехватил основание противовеса правой рукой и направил острие спонтона вниз, в шею еще одного ополченца.

– Каждый, кто останется в этой лодке, умрет, – объявил он.

Трое мужчин прыгнули в воду, и один мгновенно исчез, словно к его ногам был привязан якорь. Двое других барахтались, сражаясь с тяжелыми доспехами. Из трех человек, оставшихся в ялике и не получивших смертельных ран, один стоял на коленях на дне, харкая кровью, а двое прижимались к раскачивающемуся борту.

– Вы двое. Живей. Выбросьте трупы за борт, – скомандовал рыцарь.

Он наклонился и ударил спонтоном того, что стоял на коленях, пробив ему почку.

– Начните с него, – велел он, указывая на этого несчастного. – И не опрокиньте лодку!

Повернувшись к берегу, иоаннит махнул рукой, но потом оглянулся, услышав всплеск. Река приняла еще одного покойника. И, похоже, тех, кто только что прыгнул в воду. Что ж, сегодня Сена превратилась в большое кладбище.

Тангейзер побежал к Гриманду. Инфант стоял, наклонившись, упираясь руками в колени. Из его живота торчали рукоятки мечей, по одному с каждой стороны, в тех местах, которые сам Матиас выбрал бы для медленной смерти. Он ухватился за одну рукоятку и уперся древком спонтона в плечо гиганта у самой шеи. Из раны на огромной мышце второго плеча толчками выплескивалась кровь.

– Хочешь, чтобы я опять помочился? – усмехнулся Младенец.

Тангейзер выдернул меч и бросил на землю.

– Я прикончил их всех? – уточнил великан.

– Всех четверых.

– Тогда мне положен еще один камень бессмертия.

– У меня нет лишних, чтобы тратить их впустую.

– Впустую? Хочешь, я перечислю свои раны?

– Что значит несколько лишних царапин для могучего Инфанта?

Рыцарь выдернул второй меч. Потом он нагнулся, срезал белую повязку с рукава ближайшего трупа и бросил меч на землю. Оглянувшись на дом Ирен, госпитальер увидел в окне машущую рукой Карлу. Паскаль стояла у черного хода с его ружьем в руках. Подав им знак подождать, Тангейзер заткнул повязкой рану на плече Гриманда, чего тот даже не заметил.

– Ладно, можешь шутить, – вздохнул слепой гигант. – Извини, что не смеюсь.

– Ты умрешь до того, как подействует опиум.

– Смерть, смерть – ты обещаешь мне ее уже несколько часов.

Тангейзер вернулся к ялику. Клементина шла к нему вдоль причала с баржами. Ее копыта уже не высекали искры из мостовой: они касались земли так, словно жизнь с каждым шагом уходила из сердца кобылы. Две маленькие фигурки, почти слившиеся в одну, сидели на ее спине.

– Юный мошенник еще жив, сударь. У него из глаз идет кровь, – раздался вдруг за спиной Матиаса голос одного из оставшихся в лодке ополченцев.

Иоаннит повернулся к нему.

– Это слишком жестоко, сударь, – продолжил тот. – Некоторые даже сказали бы, что не по-христиански.

– Ты хочешь сойти с этой лодки? – спросил рыцарь.

– Конечно, хочу, сударь. Меня уже тошнит.

Гребец, лицо которого было рассечено надвое, кричал и вырывался, но его все равно перекинули через борт. На дне ялика Тангейзер увидел мачту, рею и свернутый парус.

– Бросьте ножи в воду, – сказал он двум оставшимся в ялике мужчинам. – И лезьте сюда, пока я добрый.

– Большое спасибо, сударь. Ваша доброта всем известна.

Они вскарабкались на причал. Тангейзер приказал им отойти на несколько шагов ниже по течению. Разговорчивый ополченец бросил к его ногам три маленьких кошелька – так собака приносит хозяину убитую крысу. Судя по звуку, с каким кошельки ударились о камни причала, ценность их была немногим больше.

– Мотовство до добра не доведет, сударь, – добавил разговорчивый ополченец.

Матиас проткнул спонтоном его молчаливого товарища, и любитель поговорить рванулся вперед. Тангейзер выдернул наконечник пики из очередного трупа и шагнул назад, чтобы проткнуть последнего оставшегося в живых врага, но тот внезапно подскочил к умирающему товарищу и подвел к краю причала. Послышался еще один всплеск.

Разговорчивый ополченец повернулся к рыцарю и отряхнул руки:

– Вот и все, сударь. Дело сделано.

Он говорил деловито, но без подобострастия и как будто бы совсем не боялся, словно и мысли не допускал, что может умереть. Похоже, это был просто недоумок.

– Ты знаешь, где капитан Гарнье? – спросил его иоаннит.

– Боюсь, нет, сударь. Нас послал лейтенант Бонне.

Тангейзер опустил спонтон. Было бы справедливо прикончить этого человека ударом в сердце.

– Это Эрви, штукатур, – напомнил ему Юсти.

– Совершенно верно, юный господин, – тут же отозвался разговорчивый.

Матиас хорошо запоминал лица, но этот мужчина, кажется, не оставил никакого следа в его мозгу. Госпитальер положил на землю спонтон, а рядом с ним – лук и колчан Алтана, взял Грегуара за талию и приподнял с седла. Тело мальчика обмякло, но сознания он не потерял. Лицо маленького слуги исказилось от боли, но сил на крик у него не осталось, а опиум еще не начал действовать. Его стоны глубоко ранили душу Тангейзера – а теперь еще и помогли ему передумать.

– Эрви, возьми парня, – сказал рыцарь штукатуру, – только осторожно, как будто это младенец Иисус.

Ополченец принял Грегуара на руки.

– Бедный мальчик, – вздохнул он. – Я предупреждал его насчет той собаки.

– Люцифер не откусывал ему ногу, – запротестовал Юсти.

– Конечно, юный господин, но у пса дурной глаз.

Тангейзер тем временем снял с лошади поляка.

– Люцифер привел нас в Кокейн, – сказал вдруг Грегуар. – Он нашел ребенка.

– Он бредит, сударь, – прокомментировал штукатур и эти слова. – Я бы сказал, вид у него неважный.

– Эрви, парню нужен покой. Умолкни, – шикнул на него госпитальер.

Сам Тангейзер нагнулся к подпруге. Брюхо Клементины раздулось, и просунуть палец под ремень ему уже не удалось. Матиас расстегнул подпругу, и кобыла облегченно переступила ногами. Он снял с нее седло и попону и положил их на причал, а затем взял у Эрви Грегуара и положил его на чепрак, подсунув ему под бедро и колено седло. Юсти сел рядом, поджав ноги, и взял товарища за руку. Иоаннит протянул ему мех с вином:

– Пусть глотнет как следует. Ты тоже.

Скрестив руки на груди, Тангейзер принялся изучать баржу с древесным углем. Она была нагружена до самого планшира рваными мешками с кусками угля, слой которых заканчивался в четырех футах от румпеля. Снизу мешки были сырыми – после дождя. Идея поджечь эту баржу вполне могла прийти Гриманду в голову под воздействием опиума. Рыцарь взял кусок угля. Он оказался не очень хорошего качества. Для плавильной печи не подходит, но воспламеняться будет быстро. Проблема в том, чтобы поджечь все…

– Этот товар может стоить неплохих денег, сударь, – заметил Эрви.

Матиас смерил штукатура взглядом и покачал головой:

– Эрви, я хочу поручить тебе работу.

– С превеликим удовольствием, сударь.

Иоаннит принялся объяснять ему, помогая себе жестами:

– Возьми два мешка с заднего ряда и высыпь на носу баржи и посередине. Распредели уголь ровным рыхлым слоем толщиной с ладонь. Этого хватит, чтобы покрыть верх примерно шести мешков вдоль всей баржи. Понимаешь?

– Я бы лучше справился, если бы знал, что вы собираетесь делать, сударь.

– Я собираюсь поджечь баржу.

– Всё, можете больше не объяснять, сударь. Испортить чужой товар, чтобы твой поднялся в цене. Она будет гореть весь день!

– За труды возьми один из тех кошельков.

– Вы очень щедры, сударь, но прошу прощения, какой?

Госпитальер подумал, что явно переоценил его умственные способности.

– Самый тяжелый, – решил он.

Подхватив спонтон, рыцарь повел Клементину в ближайший сад. Мальчики были слишком измучены болью и обессилены, чтобы заметить его уход. Остановив лошадь, Тангейзер отступил и взял пику коротким хватом, через плечо. Старая серая кобыла скосила на него свой большой глаз.

– Ты заслужила лучшую жизнь и лучшую смерть, но в этом ты не одинока, – сказал ей иоаннит.

Клементину, похоже, удовлетворила эта прощальная речь. Она отвернулась.

Матиас проткнул ей верхнюю часть шеи под челюстью и почувствовал, как лезвие скользнуло по позвоночнику. Потом он резко опустил древко под руку и налег на него всем телом, рассекая горло. Кобыла покачнулась, ее передние ноги подогнулись, и она упала набок. Госпитальер успел отскочить назад. Кровь собралась у его сапог. Глаза лошади закатились, грудь стала лихорадочно вздыматься в попытке набрать воздух в легкие. Звуки, которые она издавала, были почти не слышны. Тангейзер вытер спонтон о ее покрытую шрамами, подергивающуюся шкуру, отвернулся и пошел прочь, оставив животное умирать.

Вернувшись к причалу, он прыгнул в ялик, пропахший рыбой и дегтем. Кто-то из ополченцев знал, как выбирать надежное судно. Это был превосходный ялик пятнадцати футов в длину и четырех с половиной в ширину, с плавными обводами. Длинная нок-рея с мачтой и треугольный парус, с которым Матиас умел управляться. Весь такелаж легко ставится и снимается для прохода под мостами. Багор. Два фонаря. Иоаннит подобрал три меча и бросил их на причал, а четвертый и ножи сунул под скамью рулевого. Сундучок он открывать не стал. Проверил руль. Надежное судно на реке и на море.

Затем Тангейзер выбрался на причал и заглянул в маленькую лодку. Там нашлись два весла и фонарь. Он задул фонарь и бросил всё к мечам на причале.

Гриманд стоял в той же позе, нагнувшись и стиснув пальцами бедра. Если бы не кровь, стекавшая по его рубашке и переливавшаяся через края сапог, гиганта можно было бы принять за каменного идола из какого-то древнего мифа.

Иоаннит пробежал мимо него к дому Ирен. Паскаль встретила его у двери. Ружье стояло у стены, а на плечах девочки висели седельные сумки и пистолеты в кобуре. Двуствольный пистолет был заткнут за пояс. Гордость заставляла Малан стоять прямо. Тангейзер заставил себя улыбнуться. Было бы у него второе сердце, он отдал бы его Паскаль. Улыбка далась ему довольно легко, а девушка улыбнулась ему в ответ, и он увидел щербинку в ее зубах, которая при первой же встрече указала на ее непростой нрав. Матиас ткнул пальцем в пистолет Питера Пека у нее за поясом:

– Орудие дьявола перезаряжено?

– Это легче, чем набирать шрифт, – отозвалась дочь печатника.

– Паскаль, я боюсь, что сельская жизнь тебя разочарует. Жди здесь.

Рыцарь взял девочку за руку, отодвинул ее в сторону и вошел в дверь.

Карла держала Ампаро на руках, Эстель и Мышки стояли впереди нее – все были готовы. Гуго с двумя сумками на бедрах и мешком в каждой руке держался за спиной Карлы.

Тангейзер махнул рукой, и все вышли из дома вслед за ним. Он взял сумки и пистолеты у Паскаль и повесил их на Гуго. Тот пошатнулся.

– Почему она не может их нести? – возмутился мальчик, кивая на Малан.

– Положи это в ялик. Не намочи порох, – игнорируя его недовольство, велел иоаннит.

– Это? Больше у нас ничего нет. Я тащу всё!

– Если тебе слишком тяжело, я забираю золотую цепь.

Гуго, пошатываясь, побрел к лодке. Матиас прошел на кухню и заметил плетеную корзину, доверху наполненную хворостом. Перевернув кухонный стол набок, он вытащил его на улицу и положил крышкой вниз. Ножки стола были скреплены перекладинами спереди и сзади.

– Паскаль, мне нужна растопка, – позвал госпитальер свою главную помощницу. – Хворост, свечи, ламповое масло. Складывай все сюда.

Потом он обнял Карлу и повел ее к ялику. Эстель и Мышки пошли за ними.

– На реке напротив Лувра заграждение, – начал объяснять им рыцарь. – Лодки, скованные цепями, от одного берега до другого. Опасность грозит нам с правого берега, от Гарнье. На левом берегу лишь символическая охрана, и подкрепление к ним вряд ли прибудет. Я собираюсь прорвать заграждение в самом центре. Баржу подведу боком, носом направо. Огонь не позволит им перебежать пешком с правого берега. Я высажусь на заграждение и разорву его.

– Как? – удивилась его жена.

– Цепь меня не остановит. Что скажешь?

Итальянка отвела взгляд, чтобы обдумать план мужа, а потом снова посмотрела ему в глаза.

– Цепь нас не остановит, – согласилась она тихо.

Тангейзер с облегчением вздохнул и улыбнулся:

– Я хочу, чтобы вы ждали сигнала, а потом забрали меня. В меня будут стрелять, но если вы сможете обогнуть остров, после того как мы разделимся, мне будет спокойнее. У Отель-Дье есть пристань, а Нотр-Дам вряд ли охраняют. Если у меня ничего не выйдет…

– У дальней оконечности Сите есть два маленьких острова. Мы можем ждать там.

– Хорошо. Если я не ошибся, от последнего моста до заграждения примерно три фарлонга. У милиции мало лучников и ружей, но я не знаю, кого они позвали на подмогу. Если мы попадем под огонь, стрелять будут с причалов на той протоке. Когда минуем мосты, держитесь слева от меня, пока не доберетесь до островов.

– Берегись песчаных отмелей.

– Ага. Буду ориентироваться по стокам дождевой воды. Если увидите, что заграждение прорвано, но не увидите меня…

– Значит, держись на виду.

Они остановились у ялика. Матиас притянул супругу к себе и посмотрел на Ампаро. Малышка спала. Он чувствовал, как поворачивается колесо судьбы, но не мог понять, как именно оно теперь движется: то ли несется с такой огромной скоростью, что невозможно и представить себе, то ли кружится так неспешно, что почти остается на месте. Тангейзер вновь посмотрел на Карлу. Такая бледная! Сердце у него сжалось. Он не знал, что сказать.

Графиня привстала на цыпочки и поцеловала его.

– Встретимся у заграждения, – сказала она и отстранилась. Он испачкал ее платье кровью.

– Не волнуйся. Это не моя, – попытался успокоить ее муж.

Она улыбнулась ему своей особой улыбкой:

– Мне нравятся твои старые шутки.

– Кстати, вспомнил! – добавил рыцарь. – Орланду любит свою новую сестру и силен духом.

– Ты говорил, он ранен.

– Орланду – уличный мальчишка с Мальты, в котором течет сицилийская и римская кровь. Он почти так же крепок, как Инфант. Боль лишь закаляет его.

Тангейзер прочел в глазах Карлы множество невысказанных вопросов. Она сжала его руку и, опираясь на нее, сошла в ялик. Там женщина уверенным шагом прошла к румпелю и окинула взглядом лодку.

Матиас повернулся к мальчикам и посмотрел на культю Грегуара. Потом он взял парня на руки. Тот морщился и что-то бормотал. Опиум уже начал действовать.

– Гуго, возьми седло и чепрак и подготовь место для Грегурара, рядом с Карлой, – велел госпитальер.

Его лакей открыл глаза и посмотрел на Тангейзера. Взгляд у мальчика был сонным.

– Клементина умерла? – пробормотал он.

– Душа Клементины свободна, как никогда не было свободно ее тело, – ответил рыцарь.

– Она помогла спасти ребенка, правда?

– Это ты спас ребенка, брат мой. Спас его и меня.

– Хозяин? Можно вас кое о чем попросить?

– Можно. Ты никогда ни о чем не просил.

– Не убивайте Эрви.

Глаза Грегуара были ясными, как серебряное зеркало.

Матиас заморгал. Потом он кивнул, и его слуга закрыл глаза.

– Гуго, ты у нас самый крепкий. Прыгай на берег и держи лодку, – приказал иоаннит.

Он шагнул в ялик и устроил Грегуара на дне, между ребрами обшивки. После этого рыцарь махнул Мышкам, по очереди посадил сестер в лодку и позвал Юсти. Гуго потянул поляка за здоровую руку, и тот поморщился от боли, но не стал протестовать. Тангейзер помог ему спуститься и усадил рядом с остальными. Скамьи для гребцов остались пустыми. Госпитальер выбрался на причал.

– Ты умеешь грести, Гуго? – спросил он.

– Нет, – развел руками мальчик.

– Тогда помоги Паскаль принести растопку. Тащите сюда весь стол.

– Скорее это Паскаль будет помогать мне, – фыркнул Гуго.

– У тебя на шее жалованье за сорок лет службы, – напомнил ему Матиас. – Давай.

Подобрав весла и мечи, Тангейзер прыгнул на баржу с углем. Костер был разложен идеально – даже Эрви, с кормы осматривавший дело своих рук, не нашел ни единого изъяна. Между верхними мешками он оставил щели шириной в ладонь, чтобы усилить тягу. Рыцарь уловил слабый ветерок, дувший поперек реки.

– Эрви, когда я куплю Лувр и превращу его в бордель, то найму тебя штукатурить стены, – пообещал он своему помощнику.

– Достойнее работника вы не найдете, сударь, особенно для такой большой работы, хотя, судя по слухам, особой переделки там не потребуется, – ответил штукатур.

– А теперь я хочу, чтобы ты построил редут вот здесь, справа от румпеля, – вернулся к делу иоаннит.

– Что-то вроде стены, сударь?

– Совершенно верно.

Эрви указал на собранные на причале предметы:

– Я нашел их на второй барже, сударь. Может, это и не совсем честно, но они хорошо горят. Ведерко со смолой, какие-то палки, не знаю, зачем они нужны, бухта просмоленной веревки и парусиновый навес от дождя. Если его положить наверх, он вспыхнет.

– Можешь взять два оставшихся кошелька. А теперь строй стену!

Тангейзер положил мечи и весла рядом с добычей своего помощника. Повернувшись, он увидел, что Паскаль и Гуго остановились и отпустили импровизированную тачку из перевернутого стола, который тащили за ножки. Стол был доверху нагружен горючим материалом. Уголь мог и не понадобиться.

– Превосходно, – похвалил Матиас детей. – Теперь мне нужно, чтобы вы разожгли огонь в этой яме. На дно вылейте смолу. Потом хворост, но не слишком плотно. Сзади оставьте мне просвет для факела. Потом…

– Мы знаем, как разводить костер, – перебил его Гуго.

– Мы? – усмехнулся госпитальер. – Я думал, ты не любишь девчонок.

– Не люблю.

– Ладно, Гуго, ты за главного. Паскаль, спорить будешь потом.

Тангейзер увидел, что Гриманд разговаривает с Эстель, и подошел к ним. Он вспомнил Ле Маса, привязанного к креслу на руинах бастиона Святого Эльма и ждущего последней атаки. Инфант по-прежнему не сдвинулся с места – боль была такой сильной, что после каждого слова он переводил дыхание.

– Ля Росса, на этом самом причале ты однажды спросила меня… – начал Гриманд, но умолк. Потом он собрался с силами и улыбнулся, показав редкие зубы. – Ты спросила меня, можем ли мы уплыть.

Эстель едва не пустилась в пляс:

– Ты помнишь каждое слово!

– Теперь мы уплываем. Мы будем на разных лодках, и моя поплывет дальше твоей. Если мне повезет – а везение передается по наследству, – то и быстрее. А теперь запомни мои слова. Куда бы ты ни отправилась, дракон будет с тобой. Всегда.

– Эстель, – позвал девочку рыцарь. – Садись в лодку. И осторожней с ранеными.

– Танзер, Паскаль взяла моего Питера Пека и не отдает, – пожаловалась Ля Росса.

– Я прослежу, чтобы тебе его вернули, – пообещал Матиас. – А теперь помоги Карле и своей сестричке.

Девочка посмотрела на Гриманда. Он кивнул, и его дочь убежала, а Тангейзер поднял два меча, которые выдернул из живота великана.

– Меня не так-то легко разжалобить, – сказал он.

Король воров хохотнул и скрипнул зубами:

– Эй, полегче!

– Только скажи, и я тебя убью.

Гриманд оттолкнулся ладонями от бедер и выпрямился. Пустые глазницы повернулись к госпитальеру.

– Потрать редчайшую монету на того, кому это нужно. Веди меня на свой адский корабль, – улыбнулся он своей страшной улыбкой.

Потом гигант покачнулся. Тангейзер уже понял, что он не сможет работать шестом.

– На адском корабле нет мест. Справишься с парой весел?

– Я родился на этой реке.

– Я спрашиваю, хватит ли у тебя сил?

Гриманд нащупал предплечье Матиаса и сжал.

– Мой Инфант, у меня ладонь уже чернеет, – поморщился госпитальер.

– Значит, она станет такой, как твое сердце.

– Карла у румпеля. Слушай ее указания.

– Я слушаю указания твоей жены с того момента, как встретил ее.

– Значит, и в этом мы похожи.

– И в этом?

Тангейзер повел Гриманда к лодке. Гигант шел с трудом.

– Вторую пару весел возьмет Паскаль, – сказал ему Матиас.

– Значит, девчонка превзойдет меня и за веслами?

– Мы на месте. Стой. Мне нужно, чтобы ты сел на причал и спустил ноги. Я возьму тебя сзади, под мышками, и спущу в лодку.

Иоаннит усадил Инфанта на каменные плиты и развернул его ноги к гребной скамье на корме. Потом он положил правую ладонь великана на планшир и обеими руками стал удерживать ялик.

– Твоя левая нога над скамьей. Упирайся левой рукой в скамью и садись, – велел рыцарь.

Гриманд наклонился, перенес вес тела на руки, повернулся и со стоном опустился на скамью. Ялик закачался. Эстель захлопала в ладоши. К ней присоединились и Мышки. Тангейзер вставил весла в уключины и положил их вору на колени.

Гигант согнулся пополам от боли и застонал, не в силах больше сдерживаться.

– Мой Инфант, если ты соберешься умереть, падай на спину, – предупредил его Матиас.

– В один из черных дней, друг мой, ты услышишь за спиной мрачный смех и оглянешься. Но никого не увидишь. Можешь не сомневаться – это буду я, – не остался в долгу король Кокейна.

Тангейзер собрал все пять мечей, выбрал из этого хлама лучшее оружие и сложил его рядом с румпелем баржи. Эрви возвел трехступенчатый редут, верхняя часть которого была толщиной в два мешка и на целый ярд возвышалась над бортом. Такое сооружение защитило бы рулевого от любых снарядов, за исключением пушечного ядра. Штукатур показал на свернутую парусину, которую держал под мышкой:

– С вашего позволения, сударь. Я подумал, что это нужно растянуть над огнем. Спалит весь город, когда загорится.

Но Матиас решил придержать просмоленную парусину до того момента, когда они достигнут заграждения, где это даст максимальный эффект.

– Нет, оставь ее здесь, – сказал он. – Возьми стол и брось его наверх.

Гуго и Паскаль к тому времени уже заполнили все углубление горючим материалом, от края до края.

– Превосходно, – снова похвалил их мальтийский рыцарь. – Гуго, садись в ялик. Паскаль…

– Виола! Я забыл виолу! – охнул мальчик и бросился к дому Ирен.

– Паскаль, видишь тот факел? – Тангейзер указал на пристань.

– Да, но на печке у Ирен есть другой, и там ваше ружье, – девочка тоже приготовилась бежать в дом.

Кивнув ей, Тангейзер положил мечи на решетку над мешками. Туда же он пристроил весла. Потом иоаннит притащил три мешка угля и положил их вплотную друг к другу поверх решетки. Фонарь остыл. Матиас вылил на мешки китовый жир из бочонка, тоже найденного где-то болтливым штукатуром. Сверху он положил тяжелый моток просмоленной веревки. Эрви помог ему отломать ножки стола и бросить их на веревку. Если все это не загорится, то в мешках не древесный уголь.

– Сударь, мне кажется, это капитан. Там, на площади, – сказал вдруг штукатур.

Госпитальер прыгнул на причал и бросился к луку и колчану, не отрывая взгляда от Гревской площади. Темные перекладины виселиц нависали над всадником, который неподвижно сидел в седле и смотрел на него. Крупный мужчина. Кираса. Шлем. До него около шестидесяти ярдов. Матиасу приходилось стрелять и с более дальнего расстояния, но шансы убить из лука человека в доспехах крайне малы, а Тангейзер не любил расходовать стрелы, если не был уверен в результате. Выстрелить, когда капитан повернется? Он вспомнил, как Бернар Гарнье выходил из дома Ле Телье. На спине у него были защитные пластины.

Повесив на плечо колчан, рыцарь подошел к краю пристани, позади Карлы. Гарнье уже начал поворачивать лошадь. Иоаннит поднял лук Алтана над головой. Капитан остановился. Тангейзер достал стрелу и помахал ею, приставив к промежности. По рядам «пилигримов» на Гревской площади прокатился смех. Бернар удалился, прокладывая себе дорогу через толпу ополченцев.

Интересно, где Доминик, подумал Матиас. По крайней мере, можно быть уверенным, что милиция будет его ждать. Он вернул стрелу в колчан, повесил лук на грудь и отстегнул от пояса ножны с мечом. От дома Ирен бежала Паскаль. В одной руке она держала факел, в другой – ружье. За спиной у нее были лук и колчан.

– Я забрала их у одного из сержантов. Можно взять их домой? – попросила дочь печатника.

Стрелы. Матиас забрал у девочки оружие и повесил себе на плечо.

– Где Гуго? – спросил он.

– Исчез.

– Исчез?

– Вместе с виолой.

– Гуго не вернется, – подал вдруг голос Гриманд, вертевший головой в попытках определить, где Карла. – Я понял это еще в родильной комнате. Нельзя винить вора за то, что он крадет. Удивляюсь, что парень ждал так долго. Но Гуго всегда был странным.

– Если бы он попросил, я бы отдала ему виолу, – вздохнула итальянка.

– Гуго знает, что вы любите свой инструмент, – возразил Инфант. – Он слышал вашу игру.

Тангейзер взял у Паскаль факел и отдал гиганту меч.

– А тебе он не нужен? – удивился тот.

– Я не хочу, чтобы он стеснял мои движения, а на барже у меня есть другой, который не жалко потерять. – Рыцарь взял Малан за руку. – Садись в ялик. Перезаряди свое оружие и направь стволы в сторону воды. Возьмешь вторую пару весел, если потребуется. Слушайся Карлу. Ты единственный боеспособный пассажир в лодке.

С этими словами иоаннит отвязал веревку от причального кольца, свернул ее и бросил позади Гриманда.

– Я тоже боеспособный пассажир, – сказала Эстель. – Правда, Карла?

– Значит, мы закончили, сударь? – выскочил на пристань штукатур.

– Да, – кивнул Матиас. – И вот что, Эрви, ради справедливости я должен тебе сказать, что ты обязан жизнью Грегуару.

– Тогда я ему очень благодарен, сударь.

– Держись подальше от милиции. Возвращайся домой, к жене, – посоветовал госпитальер.

– К жене, сударь?

Их разговор прервал крик Грегуара, а затем резкий возглас Карлы:

– Агнес, Мари, садитесь немедленно!

Тангейзер повернулся, удивленный внезапной суматохой в лодке. Мышки стояли, держась за руки и откинувшись назад, на край обращенного к реке борта. Будь девочки повыше ростом, они свалились бы в воду. Обе смотрели на Эрви, и их лица были напряжены. Матиас похолодел. Двойняшки смотрели на штукатура, и в их глазах Матиас увидел страх. Этот страх потряс рыцаря. Девочки боялись не боли и не смерти – они боялись предательства. Наверное, ничего другого они не знали. А госпитальер любил их. Этим малышкам столько пришлось вынести! Если они не выживут, значит, не выживет никто. Матиас перевел взгляд на Эрви. Этот человек не осознавал свою низость.

– Танзер? – с удивлением посмотрела на рыцаря Эстель.

Она взяла Ампаро у Карлы и качала малышку, устроив ее под платьем.

– Знаете, что я думаю?.. – вновь повернулся иоаннит к Мари и Агнес, а потом вдруг ударил Эрви по горлу и одновременно по ногам. Затылок штукатура глухо стукнулся о камни пристани. Тангейзер опять посмотрел на Мышек. Страх с лиц девочек исчез, и они снова стали бесстрастными.

Потом близнецы сели.

– С Карлой вам ничего не угрожает. С ней вы всегда будете в безопасности, – закончил рыцарь.

Он повернулся к Грегуару. Несмотря на ужасные мучения, мальчик понял, что произошло. Он кивнул, и Тангейзер оттолкнул ялик от берега.

– Все слушаются Карлу, – объявил он. – Единственное, что от вас требуется, – пройти через разрыв в заграждении.

Затем он взял Эрви за воротник рубахи, положил на землю факел и спонтон и втиснул тело штукатура между носом баржи и мешками, так что его ноги оказались по обе стороны форштевня. Отвязав причальный конец, Матиас обмотал им щиколотки Эрви, притянув их к носу баржи. Штукатур закашлялся и моргнул. Его голова и плечи находились всего в ярде от разложенного сверху костра.

Иоаннит оттолкнул нос судна от причала, погрузил оружие, отвязал веревку и прыгнул на палубу. Потом он проверил руль, верхнюю часть которого украшала вырезанная из дерева, довольно потертая полногрудая русалка. Ахтерштевень был окован железом. Нагнувшись за шестом, Тангейзер почувствовал боль в спине. Он прислонил шест к редуту и посмотрел поверх мешков на Карлу, которая повернула румпель к правому борту, удерживая ялик на месте.

– Ля Росса, – окликнул девочку сидевший на веслах Гриманд. – У тебя моя сумка?

– Да, она здесь.

– Открой ее и загляни внутрь.

Матиас взобрался на мешки и пошел вперед с факелом в руке. Эрви, лежащий на дне лодки, вывернул шею и посмотрел наверх:

– Прошу прощения, сударь, но если я останусь здесь, то сгорю живьем!

Рыцарь сунул факел в растопку и подул на него. Вверх поднялся дым, и госпитальер отпрянул. Огонь вспыхнул со всех сторон разложенного костра. Жир, разлитый на мешках под столом, занялся, и в небо взметнулись ярко-желтые языки пламени.

Тангейзер вернулся на нос баржи, где отчаянно молил о пощаде Эрви, голос которого заглушал треск пламени. Тысяча ярдов до заграждения. Скорость течения не больше трех узлов. С помощью шеста и руля он преодолеет это расстояние меньше чем за десять минут. Любопытно, продержится ли столько времени штукатур. Горящий человек на носу адского корабля – лучше не придумаешь. Матиас покрутил головой, разминая шею, уперся шестом в причал и оттолкнулся. Баржа скользнула мимо ялика и вышла на глубину.

Пустые глазницы Гриманда смотрели на него через расширяющуюся полоску воды. Они казались туннелями, ведущими в абсолютную тьму. Улыбка его была ужасна. Он размахивал свертком коричневой бумаги.

– Мой друг, ты услышишь этот смех и под водой. У нас есть сорочка новорожденного! – услышал иоаннит его голос.

Глава 40

Призраки нераскаявшихся грешников

Карла следовала за Огнем, за яростным и окровавленным паромщиком, силуэт которого просвечивал сквозь пламя, пожиравшее дерево и человеческую плоть. Баржа прошла под мостом Нотр-Дам, и огонь заполнил всю каменную арку. Итальянка уже ничего не видела, словно огонь был единственным, что ждало ее мужа впереди, и единственным, что он мог предложить тем, кто следовал за ним.

На Мальте Матиас последовал за ней в огонь за одно лишь обещание музыки. И вот теперь опять, в Париже. Карла поняла, что огонь – это она. Она его пламя.

От нахлынувших чувств спазмы сжали ее горло. Женщина сглотнула.

– Гриманд, весла на воду, – с трудом проговорила она. – Вперед!

Слепой гигант настаивал, что будет грести один, и Карла не стала с ним спорить. Гребки его были редкими, но после каждого из них нос лодки устремлялся вперед. Инфант Кокейна тянул к себе весла, затем наклонялся к коленям и бормотал что-то неразборчивое.

Лодка была переполнена страданием – просто удивительно, как она еще не пошла ко дну. Два раненых мальчика лежали рядом, прижимаясь друг к другу, словно близость могла облегчить их боль. Паскаль потеряла сестру и отца, и в ее душе были другие, невидимые раны, о которых она сама еще не подозревала. Карла почти ничего не знала о жизни Агнес и Мари, но и той малости, что была ей известна, было достаточно. У ног графини сидела Эстель, прижимая к себе Ампаро. Обе, казалось, были счастливы, очарованы друг другом. Однако и Ля Россе пришлось повидать много жутких зверств и даже участвовать в них. А Ампаро, дочь Карлы? Что она чувствовала и видела? Малышка сделала больше всех, чтобы соединить ее со всеми этими детьми, связать их вместе.

У итальянки перехватило дыхание – так велика была ее любовь к дочери. И ко всем остальным плывшим с нею детям.

Послушный ее руке, ялик нырнул в арку моста. Несмотря на стоки дождевой воды, скорость течения оставалась постоянной. Матиас на своей огненной барже проходил под мостом Менял.

– Гриманд, три гребка, а потом втяните весла, – скомандовала графиня.

Когда они проплывали под следующим мостом, Карла увидела застрявшее между свай тело женщины – обнаженное, истерзанное, с открытым ртом и выражением непередаваемого разочарования на лице.

Лопасти водяных колес вращались на расстоянии трех корпусов лодки, ближе, чем думала итальянка, но несмотря на их устрашающий вид, опасность была невелика. Баржа проскользнула между двумя южными колесами. Карла направила ялик вслед за ней. Он проскочил через полоску пены, и перед его пассажирами открылась сверкающая серебром поверхность реки, тянувшаяся до самого заграждения, почти целиком скрытого островами. По низкой темной полоске, перегораживавшей реку, с правого берега двигалась цепочка факелов и фонарей.

– Гриманд, вперед, – скомандовала графиня и направила ялик параллельно барже. Матиас зажал румпель коленями и, не торопясь, отталкивался шестом. Оглянувшись, он подмигнул супруге. Нос баржи напоминал подводный вулкан: ревущее пламя взлетало вверх над краем светящихся углей. На дальнем склоне вулкана Карла заметила извивающуюся фигуру, почерневшую и безволосую, с обгоревшими руками, высовывавшимися из тлеющих рукавов рубахи. Ее потрясла невероятная жестокость Матиаса. Хотя и сама она не протестовала против этого, когда могла, – значит, это и ее жестокость.

Женщина отвернулась.

Берег Сите ниже Консьержери был усеян мертвыми телами. Среди них стояли убийцы, по колено испачканные кровью и грязью. Они выкрикивали проклятия и размахивали ножами, похожие на призраки нераскаявшихся грешников. Часы на башне над ними показывали половину первого. В тени тюрьмы Карла заметила группу гугенотов, человек двадцать, обвязанных одной веревкой, которую держал ополченец. Когда ялик проплывал мимо, толпа обреченных всколыхнулась. Десятки рук протянулись к управлявшей им женщине, послышались мольбы и плач…

Итальянка отвернулась и от них.

– Смотрите, – указала вдруг на берег Паскаль.

Там одна молодая женщина нырнула под веревку, освободилась и побежала к берегу. Одной рукой она махнула в сторону отмели чуть ниже по течению, а другой прижимала к себе младенца. Два призрака с криками бросились за ней.

Карла повернула румпель вправо, направив ялик к берегу.

– Гриманд, постарайтесь, – попросила она гребца.

Слепой великан взмахнул веслами, и лодка понеслась вперед. К преследователям присоединились еще три призрака, словно убийство неизвестной женщины и ее ребенка было для них лучшей наградой в мире. Отмель была завалена трупами. Карла подумала, что совершает ошибку. Ее награда здесь, в ялике, и она подвергает ее опасности. На смену курса у нее оставалось лишь несколько секунд. Пальцы сжали румпель, чтобы отвернуть лодку, но в ответ низ живота скрутили спазмы.

Если не попытаешься, ты тоже будешь проклята.

Графиня не стала поворачивать.

– Гриманд, левое весло в воду, – сказала она.

Лопасть весла погрузилась в воду среди трупов и замерла.

Беглянка выбежала на мелководье. Гнавшийся за ней призрак взмахнул мечом и пронзил ей спину. Она покачнулась и повернулась боком, освободившись от меча, а преследователь споткнулся и опустился на одно колено. Отчаяние придало женщине сил: она продолжала идти вперед, хватая ртом воздух. Увидев Карлу, она протянула ей ребенка.

– Паскаль, возьми малыша, – попросила итальянка, направив лодку к умирающей женщине. Корпус ялика заскрежетал по песку. Паскаль села верхом на скамью, перегнулась через борт и окликнула молодую мать. Женщина, бежавшая уже по колено в воде, споткнулась и прижала ребенка к груди, пытаясь удержать равновесие. Призрак догнал ее и занес меч, но стрела со свистом рассекла воздух и вонзилась ему в грудь. Он повернулся вокруг своей оси и упал.

Ялик был уже близко, и Карла видела лицо беглянки. Та пыталась протянуть ребенка Паскаль, но тут внутри нее словно что-то сломалось. Глаза женщины закрылись, волна от ялика ударила ее в грудь, и она опустилась в реку, всего в футе от рук Малан, крепко прижимая ребенка к груди.

Паскаль перегнулась через борт, обхватив ногами скамью, и ее голова и плечи исчезли под водой. Она так долго не выныривала, что Карла уже собралась вытащить ее. Наконец девочка выпрямилась, вскинула вверх сжатые кулаки и закричала. В этом нечеловеческом звуке выражалась вся ее боль, вся ярость, пробивавшаяся сквозь струи воды, стекавшие по ее лицу.

Но Карла не могла позволить себе жалость.

Вторая стрела просвистела мимо. Послышался глухой удар и хриплый вздох.

Призраки брели по воде позади них.

– Гриманд, за весла, – сказала графиня и повернула ялик к охваченной огнем барже.

Паскаль посмотрела ей за спину и, оскалившись, соскочила со скамьи, наступив на Юсти и Грегуара. Румпель дернулся в руке Карлы – призрак ухватился за руль. Малан с размаху опустилась на колени на скамью по другую сторону румпеля, ее рука взметнулась вверх, потом вниз, блеснула сталь, и итальянка услышала крики – Паскаль и призрака, – но не оглянулась. Румпель освободился. Карла увидела, как Матиас поднял лук и выстрелил. Еще одно тело плюхнулось в воду у нее за спиной. Ее муж снова поднял лук, натянул тетиву, но тут же отпустил оружие, не выстрелив. Графиня поняла, что опасность миновала.

Она оглянулась на корму ялика.

Призраки вытаскивали своих убитых и раненых из реки.

Женщина и ребенок исчезли.

Паскаль вытерла кинжал о юбку и вложила его в ножны. Кровь забрызгала ей губы и горло. Не глядя на Карлу, она вернулась на свою скамью, закрыла лицо руками и заплакала. Юсти и Грегуар плакали вместе с ней, хотя итальянка сомневалась, что они понимают почему. Эстель смотрела на нее, и губа у девочки тоже дрожала. Они создали Матиасу дополнительные трудности, но разве могла Карла поступить иначе? Она чувствовала себя виноватой, и гнев пылал в ее груди – хотя никто из ее спутников этого не заслужил, – словно внутри высвободилась какая-то скрытая сила.

– Паскаль, эта храбрая женщина умерла с надеждой, – сказала итальянка своей помощнице. – Она погибла, сражаясь за своего ребенка. Это лучше, чем умереть на коленях.

Малан не отняла ладоней от лица, но плакать перестала.

Карла, как наяву, услышала голос Алис:

«Теперь они все твои сыновья и дочери, любовь моя. Ты мать».

Я мать.

Графиня никогда не испытывала подобного чувства. Она так и не стала матерью Орланду, хотя вы́носила его, как вы́носила Ампаро. Она не заслужила этой роли, она сама предала ее. И вот оно пришло, осознание материнства. Алис исцелила рану, которую невозможно было вылечить. Все окружающие ее дети – ее сыновья и дочери. Груз этого понимания был просто фантастическим, но Карла чувствовала в нем красоту и силу.

– Паскаль, – позвала она тихо.

Девочка опустила руки и посмотрела на нее. У итальянки перехватило дыхание. Она уже привыкла к неукротимому нраву этой девочки, и отчаяние на ее лице испугало Карлу. Ведь она еще совсем ребенок! Неудачная попытка спасти неизвестного младенца могла всколыхнуть в ее душе другие ужасные воспоминания.

– Паскаль, я никогда не была такой храброй, как ты, – добавила графиня.

Девочка молчала. Но ее глаза говорили: «Я знаю».

– Значит, надо быть больше чем храбрым, – продолжила итальянка. – Проплыви мы пять рек Аида от истока до устья, мы не встретили бы столько ненависти и отчаяния, как на берегах этой реки. И все равно посреди всего этого… ты дала той женщине надежду. И она приняла эту надежду вместе с последним вдохом. Сегодня нет дара ценнее этого. Включая саму жизнь.

– Сегодня жизнь ничего не стоит, – возразила Малан.

– Слушай Карлу, девочка, – внезапно вмешался в разговор Гриманд.

Он выносил весла из воды, держа их плашмя, наклонялся, снова погружал их в воду и рывком тянул к себе. Должно быть, этот человек ужасно страдал. Его пустые глазницы наполнял лунный свет, и они казались странно спокойными.

– Не оставляй надежду, иначе ты быстро нас покинешь, и в этих темных водах мы не найдем тебе замены, – сказал Инфант девушке. – А что касается жизни, то это всего лишь вспышка пламени. Так что пусть горит ярко.

Паскаль вытерла лицо и повернулась к нему:

– Как Эрви?

От смеха король воров согнулся пополам, к самым веслам. Агнес и Мари тоже захихикали.

– Обожаю женщин с острым языком! – заявил гигант, отсмеявшись.

– Я хочу грести, – сменила тему дочь печатника.

Гриманд положил весла себе на колени. Паскаль посмотрела на Карлу, и та кивнула. Девочка вставила весла в уключины. Ее руки были тонкими, почти жалкими, но при этом жилистыми. Гребки у Малан получались короче и слабее, чем у Младенца, но зато гораздо чаще. Ялик быстро нагнал баржу.

Песок на правом берегу был залит кровью и усеян трупами, но похожих на призраки ополченцев Карла не видела. У кромки воды было много лодок, однако никто не осмеливался столкнуть их в воду и броситься вдогонку за пылающей баржей. Опоздавшие, карабкавшиеся по ступеням пристани, отряды милиции на причале… Всадник. Крики. Толпа двинулась в сторону заграждения.

До скованных цепями лодок оставалось не больше фарлонга. Чем ближе ялик подплывал к ним, тем внушительнее выглядело это заграждение. Большую его часть составляли плашкоуты. Их плоское дно меньше сопротивлялось течению, и по нему было легче ходить. В каждой лодке стоял ополченец с копьем, а в некоторых их было два или три. Еще ближе. Нет, в руках людей на плашкоутах были не копья, а шесты. Они собирались сдерживать горящую баржу.

Матиас продвигался вперед. Его покрытая потом кожа блестела при свете пламени. Он извлек из воды шест и положил его рядом с собой, повернулся к Карле и указал на приближающийся просвет между Сите и крошечным островком у его оконечности. Женщина кивнула. Матиас послал ей воздушный поцелуй, но Карла была слишком растрогана, чтобы ответить. Она была готова поклясться, что видит его улыбку. Затем госпитальер отвернулся и взялся за румпель, направляя охваченный огнем нос баржи в центр заграждения.

Его жена повела ялик в узкую полоску воды. Западную оконечность Сите окружала стена, правда, не такая высокая, как вокруг всего Парижа. Над развилкой реки возвышалась сторожевая башня, и на ее верхушке блеснул чей-то шлем. Крошечный остров был низким, плоским и необитаемым – его регулярно затапливало. За ним располагался второй островок, чуть шире, а разделяла их короткая протока.

– Паскаль, хватит, – сказала графиня девочке.

Та подняла весла над водой.

– Карла, смотрите! – ахнула вдруг Эстель.

Она указывала на горящую баржу, которая теперь находилась прямо перед ними и пересекала реку наискосок, нацелившись в самый центр заграждения. Матиас выстрелил, и один из людей с шестами в левой части заграждения опрокинулся навзничь. Остальные пригнулись. Итальянка отвернулась и снова направила ялик в просвет между Сите и маленьким островом.

– Нет, – сказала Эстель. – Смотрите туда, на воду. Танзер!

Карла проигнорировала ее и снова повернула, теперь в протоку. Потом она потянула румпель на себя, и ялик остановился около устья протоки, где сливались два рукава Сены. Перед ними на расстоянии сотни ярдов открылось заграждение, тоже ярдов сто длиной. Оно тянулось от Нельской башни на левом берегу до Угловой башни на правом.

За островом показался пылающий вулкан.

Однако баржа внезапно изменила курс.

Карла увидела Матиаса. Он свесился за корму и тянулся к рулю. Вероятно, поломка. Горящий нос баржи смещался влево. Если Тангейзер не сможет повернуть руль, огонь перегородит левую половину заграждения, а не правую. Придется разрывать заграждение и одновременно отражать атаку тех, кого Гарнье собрал на правом берегу. С учетом скорости течения до столкновения оставалась минута или около того, а для того, чтобы исправить ситуацию, – полминуты.

От пристани вверх взметнулось пламя и облако порохового дыма.

Графиня закрыла глаза. Потом снова открыла.

По воде плыли щепки, отколотые залпом от кормы баржи.

Матиаса Карла не видела.

Юсти встал на колени. Грегуар обеими руками вцепился в его здоровую руку, приподнялся и перекинул локти через правый борт ялика.

Эстель взяла за руку итальянку.

Дети смотрели. Молча.

Карла же не могла туда смотреть. Она перевела взгляд на свою дочь, прижатую к подбородку Эстель.

Глаза Ампаро двигались, словно что-то искали, а потом остановились на лице матери. Девочка оставалась безмятежной. И она была права. Женщина постаралась не обращать внимания на усиливающуюся тяжесть в груди.

Они могут вернуться в собор. Они выживут. И она еще увидит, как Бернар Гарнье и Доминик Ле Телье умрут у ее ног, моля о пощаде. Карла поклялась себе в этом. А потом протянула руку и коснулась губ Ампаро:

– Клянусь твоей жизнью.

Самая страшная клятва, которую только можно представить.

Язык отказывался произносить эти слова.

И тем не менее она их произнесла.

Внезапно итальянка почувствовала чьи-то ладони на своих плечах, хотя за спиной у нее была только вода.

Старые руки, ласковые, но сильные.

Тяжесть в груди исчезла.

Карла кивнула:

– Спасибо, Алис.

– У нас на борту слепой, – напомнил остальным пассажирам ялика Гриманд. – Может, кто-нибудь расскажет ему, что происходит?

– Паскаль, – спросила графиня, не отрывая взгляда от дочери, – Матиас жив?

– Жив и печатает красной краской, – сообщила девочка.

Карла подняла голову.

Баржа повернулась боком к заграждению и кормой к правому берегу и находилась теперь достаточно близко от обоих берегов, чтобы до нее можно было добраться вброд.

Мальтийский рыцарь выпустил стрелу в сторону пристани.

Итальянка попыталась понять ход его мыслей.

Сначала ее муж будет стрелять в ополченцев с мушкетами, пока те их перезаряжают.

Он разгонит сброд на заграждении, потому что они боятся смерти, а он – нет.

Получив передышку, он попытается разорвать заграждение.

Потом появится капитан Гарнье с «пилигримами» – у этого негодяя кишка тонка прийти одному.

Если к тому времени прорвать заграждение не удастся, то отразить атаку с трех сторон будет трудно даже Матиасу.

– Что нам делать, Карла? – спросила Паскаль.

Девочка была готова действовать – ее весла уже зависли над водой.

Остальные дети тоже повернулись к графине. Все ждали.

Карла снова опустила взгляд на Ампаро. Дочь принялась агукать.

– Твой папа не одобрит, но мы идем ему на помощь, – сказала женщина.

Глава 41

Переправа дьявола

Судьбу изображают с повязкой на глазах, но Тангейзер в это не верил. Его судьба, когда ей этого хотелось, передвигала свои фигуры очень энергично и ловко. Он это одобрял, хотя и сомневался, что ей нужно его одобрение.

Нос баржи был немного повернут влево. Через пятьдесят ярдов Матиас сменит курс, чтобы ударить в заграждение под углом сорок пять градусов в то место, где соединяются две правые четверти плоской дуги. Если цепи порвутся, тем лучше. Если же нет, то корма уйдет влево, и баржа прижмется к заграждению бортом. Пламя на носу сделает рыцаря невидимым с пристани правого берега, а построенный редут защитит его от выстрелов, позволив заняться людьми с шестами.

Уголь загорелся еще до первого моста, и, судя по оттенку пламени, жар был такой сильный, что мог расплавить железо и воспламенить другие мешки, лежавшие дальше. Яркий свет не позволял рассмотреть центральную треть заграждения, но Тангейзер выбрал судно по правому борту, на которое можно было высадиться, и послал стрелу в грудь единственного находившегося на нем человека. Потом он посмотрел поверх левого борта, увидел четырех человек на плашкоуте и начал палить в них. К тому времени, как он снял третьего, стрелять было уже не в кого. Часть ополченцев убежала по понтонам к левому берегу, а остальные залегли на дно лодок.

Граф де Ла Пенотье использовал лук, который нашла Паскаль, и оставил румпель не больше чем на пять секунд, чтобы положить оружие на ступеньку редута и вернуть две стрелы в колчан.

Почувствовав, что нос баржи повело влево, Матиас оглянулся. Румпель за его спиной был повернут. Тангейзер налег на рукоятку. Руль двигался с трудом, словно сквозь грязь, а затем и вовсе остановился. Послышался тихий крик. Из воды появилась маленькая белая рука и ухватилась за вырезанную на руле русалку.

Отпустив румпель, который тут же вернулся в прежнее положение, Тангейзер бросился на корму и перегнулся через борт. За правую сторону руля держался мальчик. Вероятно, баржа догнала его, и он использовал свой шанс. Ребенок, похоже, был голым и из последних сил дрыгал ногами, пытаясь выбраться из воды. В результате руль еще сильнее прижимался к левому борту, поворачивая баржу.

Иоаннит опустился на колени и протянул руку, чтобы вытащить мальчика.

Мушкетеры заняли удобную позицию и проявили должное терпение. По собственному опыту рыцарь знал, что пуля из гладкоствольного мушкета с расстояния больше тридцати ярдов не представляет особой опасности. Мушкеты использовались – если не считать устрашения – для залпового огня по большим скоплениям противника. Внезапный поворот баржи открыл корму, которую раньше защищал редут из мешков, а мушкетов на берегу было много.

Тангейзер ухватил мальчика за левую руку и под правую подмышку. Поднимая его из воды, он увидел вспышки фитилей, прижал ребенка к груди и повалился боком на палубу. Что-то ударило его в живот. Матиас перевернулся на спину. По его бокам текла кровь – но чужая. Мальчик в его руках обмяк и не шевелился. Госпитальер приподнял его и увидел у себя на животе лужу крови, а в ней – мушкетную пулю. Сдвинув тело ребенка в сторону, он привстал на одно колено. Пуля скатилась на палубу.

Румпель.

Тангейзер приподнялся, а затем снова опустился на одно колено.

На шее мальчика, под скулой, было ярко-розовое родимое пятно.

Матиас вспомнил, как рука матери поспешно прикрыла это пятно, словно боялась, что мальтийский рыцарь примет его за отметину дьявола. Мальчик улыбнулся ему у ворот Парижа – самое яркое впечатление за много дней.

Тангейзер взял ребенка за плечи. Голова его безвольно болталась.

– Вы же ушли. Выбрались из Парижа. Зачем вы вернулись? – с досадой прошептал иоаннит.

Матиас сам не понимал, почему так расстроился. Мертвых мальчиков в реке было больше, чем рыбы. Он собственными руками, не поморщившись, убирал их трупы, расчищая дорогу Гриманду.

– Я тебя не знаю, парень. Откуда ты знаешь меня? – спросил он едва слышно.

Выгребная яма отвращения, на дне которой лежали его давние воспоминания и в существовании которой он редко осмеливался признаваться даже самому себе, переполнилась, выплескиваясь через горло. Тангейзер знал этого мальчика. Он завидовал ему. Потому что для того все уже закончилось.

Рыцарь осторожно положил убитого ребенка на палубу.

Потом он встал и потянул за румпель. Ничего не произошло.

Госпитальер подергал румпель, но тот все равно не сдвинулся с места. Свесившись за корму, Тангейзер провел рукой между ахтерштевнем и рулем. Мушкетная пуля толщиной с его большой палец застряла между ушком верхней оси и деревянным рулем – ее верхняя часть расплющилась о металлическую ось. Пуля была еще теплой. Матиас попытался выковырять ее, но сломал ноготь. Горячий свинец попал в щель и расплющился о железо – и в результате руль заклинило в повернутом состоянии. Рыцарь двумя руками ухватился за заднюю часть руля и дернул. Дерево заскрипело. Он снова нащупал пулю. Та деформировалась еще сильнее, но не сдвинулась с места.

Перед глазами Матиаса появился правый берег реки. Многочисленные лодки на берегу. Церковь Сен-Жермен-л’Осеруа. Лувр. Баржу несло на заграждение боком, и огонь у нее на носу развернуло влево, а не вправо, как рассчитывал Тангейзер.

Значит, так тому и быть.

Иоаннит бросил руль, взял пригоршню стрел из лежавшего на мешках колчана, взглянул на заграждение, поднял лук и вставил в него стрелу. Корма баржи должна была ударить в четвертую лодку от берега или, если повезет, в пятую.

Всё это были плашкоуты длиной около двадцати пяти футов, между которыми ополченцы протянули цепи в один или два фута. Вдоль края спускающегося к воде причала выстроились шесть человек с мушкетами. Это был тот же самый причал, с которого меньше двадцати часов назад другие люди стреляли в других жертв.

Тангейзер натянул тетиву и выстрелил в крайнего человека справа.

Потом он вставил новую стрелу и пронзил ею крайнего слева.

Все мушкетеры яростно работали шомполами. Когда второй их товарищ упал, двое в центре шеренги осознали меткость лучника и обратились в бегство. Одному из них стрела пронзила спину, а другой скрылся из виду. Пятый ополченец бросил мушкет, что значительно увеличило его скорость, и тоже успел сбежать. Шестого Тангейзер подстрелил, когда тот повернулся, решив последовать примеру товарища. Стрела пробила ему обе ноги, пришпилив их друг к другу, и он с криком упал навзничь – могилой ему стала река.

К тому времени Матиас уже вставил в лук новую стрелу. Между этой пристанью и следующей к воде спускалась широкая лестница. Наверху виднелись факелы и отряд милиции: разноцветное знамя, красные и белые повязки на рукавах… Госпитальер назвал бы это паломничеством к смерти, если бы кого-то интересовало его мнение. Он пустил стрелу в скопление людей, чтобы напомнить о себе. Послышались испуганные крики.

Корма продолжала медленно поворачивать вправо.

На втором причале собрались зеваки, особый интерес у которых вызывал обугленный штукатур. Рыцарь выстрелил одному из них в живот, чтобы дать им другую тему для разговоров. В колчане осталось шесть стрел, и он повесил его на плечо. Еще у него была дюжина стрел для лука Алтана. Бросив взгляд поверх редута, Тангейзер обнаружил, что на заграждении никого нет – по крайней мере, насколько хватало глаз. Сотни трупов бились о корпуса лодок и – словно заграждение было предназначено именно для этой цели – собирались в центре в омерзительный косяк. Ближняя к берегу плоскодонка соединялась цепью с внешней стенкой деревянной пристани. Создавалось впечатление, что скорость течения реки удвоилась.

Еще тридцать секунд – и баржа столкнется с заграждением.

Наклонившись за спонтоном, иоаннит увидел сверток парусины и схватил его, а потом бросил шест на мешки, вскочил на уголь и сделал три шага к огню, пока его не остановил жар. Развернув парусину, он бросил просмоленную ткань на верхнюю треть шеста и раскаленные докрасна угли. Когда она вспыхнула, он отвернулся, спрыгнул с мешков и поднял вверх шест.

Пылающая парусина ревела у него над головой, как знамя Прометея. Матиас пронес его над кормой и бросил в третий от берега плашкоут, с которым как раз поравнялся. Сверху посыпались капли расплавленной смолы, на мгновение его руки и грудь осветили десятки крошечных огоньков, которые погасли в засохшей крови, не успев причинить боль. Он схватил спонтон, меч одного из «пилигримов» и лук. По судну пробежала дрожь, и рыцарь расслабился, приготовившись к столкновению.

Баржа ударилась бортом о заграждение, и он упал на мешки редута.

Цепи заскрипели, но не порвались. Нос баржи сдвинулся еще на несколько ярдов и тоже остановился. Все заграждение закачалось, но цепи все-таки выдержали. Тангейзер взобрался на планшир кормы. Борт четвертого по счету плашкоута был почти на фут выше. Госпитальер шагнул вперед, оттолкнулся спонтоном, прыгнул и приземлился посередине лодки. В четырех футах от него на корточках сидел человек, закрывая лицо ладонями. Он опустил руки, и Матиас, перерезая ему горло, успел увидеть страх в его глазах.

Он стоял на заграждении.

Подобрав лампу, лежавшую у трупа, Тангейзер зашагал к корме по крови, заливавшей днище лодки. До причала было около семидесяти футов – три плоскодонки. В следующем плашкоуте две охваченные пламенем фигуры перевалились через борт и бросились в воду. Пламя на пылающей парусине стало уменьшаться. Посреди огня поднялась третья фигура – лицо этого человека покрывали волдыри, а горящая ткань свисала с плеч, словно облачение для какого-то самоубийственного обряда.

Рыцарь посмотрел, как соединены между собой лодки. Фрагмент цепи толщиной в полдюйма был обмотан вокруг крепительной утки на корме по левому борту, а рога утки продеты сквозь два звена цепи. Концы цепи были скручены на протяжении фута, а затем снова разделялись и цеплялись за рога крепительной утки на носу второй лодки. Позади утки звенья цепи скреплял навесной замок. Обе утки были железными и крепились болтами по обе стороны от центральной части.

Матиас отложил лук и меч, поставил фонарь и вонзил заостренный противовес спонтона в дерево палубы в двух дюймах от болта. Действуя спонтоном, как рычагом, он отколол кусок от доски палубы. Две или три минуты – и болт можно будет выдернуть. Иоаннит посмотрел на реку. Ялик выскользнул из пролива между островами и направлялся к нему.

Он продолжал работать спонтоном, как долотом – короткие, быстрые удары довольно легко отщепляли тонкие полоски дерева, – пока острие противовеса не пробило доску, а затем приподнял основание утки. Передний болт освободился. Тангейзер вогнал острие поглубже и налег на древко, надеясь, что у него хватит сил выдернуть второй болт. Доска заскрипела, но древко спонтона прогнулось слишком сильно. Матиас ослабил нажим и выдернул пику.

Добраться до второго болта мешала скрученная цепь. Рыцарь перешел на нос следующей лодки, откуда было удобнее доставать до крепежной утки. Огонь вокруг лежащего на дне тела сменился густым дымом: гореть продолжали только остатки парусины. Тангейзер вонзил противовес спонтона под задний конец утки, отколол довольно большой кусок доски, а потом откинул щепки. Шаги по дну лодки он почувствовал раньше, чем услышал.

Повернувшись, госпитальер увидел острый конец алебарды, вынырнувший из дыма. Он перехватил древко изогнутым выступом спонтона и отбросил в сторону. Алебарда вонзилась в нос лодки, и Матиас, выпустив из рук спонтон, прыгнул вперед, выхватывая кинжал. Он ударил алебардщика слева под ребра, а затем в шею, перерезав ему горло. Теплая кровь брызнула ему на грудь, и труп упал на дно лодки. Тангейзер выдернул кинжал, убрал его в ножны и схватил алебарду, оставив спонтон, который был нужен ему в качестве долота.

По второй лодке на него наступали трое, а за ними, по первой плоскодонке и по пристани, следовали другие. Остальные брели по мелководью по обе стороны заграждения – у носа ближайшей к берегу лодки вода доходила им до бедер.

Матиас наступил на обожженного ополченца, и тело дернулось под его ногой. Он восстановил равновесие, упираясь алебардой в дно лодки, и наступил на покрытое волдырями лицо – пятка его сапога содрала плоть с костей черепа. Затем рыцарь наступил на грудь убитого, и ребра прогнулись под его ногой. Остатки воздуха из легких воспламенили обрывки парусины, и ноги Тангейзера окутал дым. Следующий «пилигрим» остановился, успев поставить одну ногу на корму лодки: челюсть у него отвисла от развернувшейся перед ним картины.

Иоаннит прыгнул вперед, вонзил острие алебарды ему под грудину и отбросил его назад, на других противников. Когда ноги Матиаса коснулись дна лодки, лезвие алебарды освободилось от груза, и он повернулся всем корпусом, ударив наотмашь следующего ополченца. Лезвие вошло в его череп сбоку, через глазницу и переносицу, и глазное яблоко выпало из глазницы. Тангейзер вскрыл его череп легко, словно колол дрова.

Он злился на этих идиотов: их бестолковость оскорбляла его, а их жизни не стоили и одной секунды его времени, потраченного на то, чтобы их убить.

Уклонившись от пики, направленной в него со стороны воды, госпитальер подождал, пока острие пройдет мимо его груди, и ударил алебардой через борт по голове ополченца, над ухом. Удар был не очень точным, но тяжелое лезвие разрубило голову, словно картофелину, и через основание шеи вонзилось в верхние ребра.

Эти псы – не враги, а жертвы.

Переступив через мертвеца, Матиас повернулся к третьему «пилигриму». На корму тем временем прыгнул четвертый – он, вероятно, был еще глупее остальных, потому что его копье украшал цветистый флаг. Третий попытался достать рыцаря полупикой, но Тангейзер отклонился, шагнул вперед и, перехватив алебарду коротким хватом, ударил его в основание шеи. Лезвие отсекло три верхних ребра от грудины и раздробило средостение. Иоаннит выдернул лезвие, и из раны забил фонтан крови. Четвертый «пилигрим» обратился в бегство и теперь взбирался на корму – флаг облепил его голову и плечи. Матиас взмахнул алебардой и отрубил ему правую ступню.

Раненый «пилигрим» выронил древко и опустился на колени на дно лодки, протянув руки к корме ближайшего к берегу плашкоута. Он кричал, умоляя товарищей вытащить его.

Рыцарь посмотрел на «пилигримов», и они остановились. Их было шестеро. Воспользовавшись бортом лодки как колодой для рубки мяса, госпитальер отрубил правую руку знаменосца выше локтя. Остальные ополченцы в ужасе смотрели, как рука падает в реку. Тангейзер отрубил своей жертве и левую руку. «Пилигрим» захлебнулся криком и сполз вниз, после чего Матиас наступил сапогом на флаг, покрывавший его плечи, и прижал его грудь ко дну лодки.

Потом снова посмотрел на шестерых «пилигримов»:

– Это переправа дьявола. Выбирайте другую дорогу.

Первый ополченец развернулся и пошел назад, обходя товарищей.

Рыцарь оглянулся.

Ялик держался рядом с третьим плашкоутом, готовый проскользнуть сквозь заграждение, как только откроется проход. Гриманд крепко держал борт лодки поднятой рукой. Карла смотрела на Паскаль, которая перепрыгнула на заграждение. Девочка заменила Тангейзера и поднимала спонтон, как рычаг, пытаясь вырвать из палубы крепительную утку. Но она использовала лезвие, а не противовес, и иоаннит поморщился, представив, как изгибается сталь, хотя и не мог этого видеть. Сломавшееся лезвие могло причинить Малан серьезные неприятности.

– Паскаль! Стой! – закричал Матиас.

Девушка повернулась и посмотрела на него сквозь дым.

Тангейзер описал рукой круг, показывая, что нужно перевернуть спонтон:

– Другим концом! Противовесом! Лезвие может сломаться, как меч!

Он еще раз взмахнул рукой, повторяя свой жест. Впрочем, это было не так уж важно. С помощью алебарды он вытащит утку за две минуты, а побоище, которое он устроил на сорока футах лодочных палуб, позволило ему выиграть гораздо больше времени. Рыцарь опустил руку:

– Стой! Оставь это мне.

Паскаль отошла от утки и встала, опираясь на спонтон.

Сзади послышался голос, перекрывавший истошные крики знаменосца с отрубленными руками:

– Ради Христа, позвольте нам забрать бедного Жана!

Тангейзер повернулся.

Причал, берег и площадь за спиной шестерых ополченцев были заполнены «пилигримами». Наконечники пик сверкали в свете факелов и луны. С десяток человек спускались по лестнице на берег. На верхних ступеньках, в восьмидесяти футах от Матиаса, появилась массивная фигура в блестящей кирасе. Капитан Гарнье смотрел на мальтийского рыцаря. И все остальные, несколько десятков человек, тоже смотрели на него.

Он снял ногу с раненого Жана и повернулся к заговорившему с ним мужчине:

– Скажи, это не священное ли знамя святого Иакова?

– Да, и мы сражаемся за него. Мы не отдадим его ни вам, ни дьяволу.

– Если бы ты хотел сражаться, друг мой, то сражался бы.

Госпитальер нагнулся за полупикой, и все шестеро его противников попятились к причалу.

– Бедный Жан остается здесь, со мной и дьяволом. Знамя тоже, – заявил Матиас.

Он пронзил флаг на спине Жана, пригвоздив его к днищу лодки. Потом рыцарь поднял взгляд на шестерых «пилигримов». Никто из них не осмелился посмотреть ему в глаза, и он повернулся к крепительной утке.

Юсти перебрался на плашкоут и, миновав Паскаль, двинулся к нему сквозь дым.

Тангейзер удивленно моргнул. Что задумал этот мальчишка?

– Юсти! Стой там! Я иду! – закричал иоаннит своему юному другу.

Он шагнул вперед, вытянув руку, чтобы остановить поляка. Но парень приближался, бледный от потери крови, решимости и страха, словно охваченный желанием погасить злобу, в которой тонул весь мир, – погасить своим телом, как гасят огонь песком. Казалось, что для него в этом заключается искупление грехов. Юноша был прекрасен – в отличие от мира. В руке он сжимал меч Матиаса.

Рыцарь бросился к нему:

– Юсти! Стой! Иди назад! Назад!!!

Поляк встал на кормовую банку, чтобы переступить на нос следующего плашкоута и взмахнул здоровой рукой, пытаясь сохранить равновесие. По эту сторону цепи край борта блестел от свежей крови. Башмаки мальчика тоже были в крови, и его правая нога, коснувшаяся носа лодки, скользнула вперед. Вторая рука, которой мешало нормально действовать пробитое плечо, дернулась. Если бы не рана, молодой гугенот удержался бы на ногах, но боль сделала его тело непослушным. Неловко повернувшись, Юсти упал в реку, ниже по течению, и исчез под водой.

Тангейзер в два прыжка преодолел расстояние до носа лодки, бросил алебарду и перегнулся через борт. Лук Алтана врезался ему в грудь. Над водой появилась рукоять меча, и госпитальер, протянув руку, схватил ножны и потянул их на себя. Показалась рука Юсти, затем голова и плечи. Он хватал ртом воздух. Рука мальчика заскользила по ножнам – течение пыталось унести его. Охваченный отчаянием, Матиас закричал ему в лицо:

– Хватайся, парень! Держись крепче!

Потом он почувствовал, как задрожал корпус лодки – в нее прыгнули «пилигримы». Послышался звук приближающихся шагов. Тангейзер схватил рукоять меча и снова крикнул:

– Я вытащу меч! Держись за ножны, как за веревку!

Им обоим будет легче удерживать мягкую кожу ножен. Иоаннит вытащил меч и, убедившись, что Юсти держится за него, оглянулся. Оружия рыцарь не показывал – во время схватки инстинкт у него всегда опережал разум.

Первый «пилигрим» занес меч над головой и пробирался среди тел на дне лодки. За ним шел ополченец с пикой, острие которой торчало в двух футах впереди первого, справа от него. Разумный боевой порядок, оценил Матиас, а по сравнению с его собственной позицией просто превосходный. Но если с силой отбить пику второго «пилигрима», ее древко прижмется к боку первого и заставит его отклониться в сторону, хотя и совсем немного.

Тангейзер взмахнул мечом слева направо, над острием пики, направленной ему в ребра, и одновременно вскинул ногу, ударив ребром ступни по древку снизу вверх. Пика прошла в нескольких дюймах от его головы, а меч вонзился в подмышку первого «пилигрима», разрубив его ключицу. Мышцы груди и спины отделились от руки, и раненый повалился набок, выпустив меч из разжавшихся пальцев. Госпитальер по инерции развернулся и широко раскинул руки, и ополченец с пикой упал на него, прижав своим весом к борту.

Первый «пилигрим» перехватил пику и попытался прижать древко плашмя к шее рыцаря. Тот нырнул под древко и получил удар по макушке. Чувствуя вес все еще державшегося за ножны Юсти, он выпрямился, просунул голову между рук противника и вонзил зубы в его нижнюю губу. Ополченец закричал, и Тангейзер закрыл глаза – по его щеке потекла слизь. Кровь, борода, несвежее дыхание… Он ударил мечом снизу и почувствовал, как острие вспороло бедро врага. Древко пики, прижимавшееся к лопаткам Матиаса, упало, и пальцы «пилигрима» вцепились ему в горло. Иоаннит сильнее сжал зубы и замотал головой, как собака. Губа порвалась, и «пилигрим», освободившись, отпрянул и убрал руки с горла Тангейзера. Острие меча добралось до его бедренной кости, и он с криком рванулся вдоль борта. Рыцарь сплюнул и пронзил мечом его сердце. Все это произошло за долю секунды, и левой рукой он по-прежнему чувствовал вес Юсти, вцепившегося в ножны. Третий «пилигрим» приближался, подняв меч.

Пока Матиас готовился к отражению атаки, спонтон вошел в живот еще одного его противника до самых боковых выступов. Паскаль с криком «Умри!» перепрыгнула просвет, разделявший лодки. «Пилигрим» испустил дух.

На плашкоутах больше не осталось ополченцев. Тангейзер посмотрел на Малан и кивком указал на изувеченного врага. Тот заметил его жест и повернулся, пытаясь спастись бегством, но девушка воткнула кинжал ему в спину, под ребра.

Госпитальер опустил меч и перегнулся через борт.

У Юсти почти закончились силы, причем не только от потери крови и усталости. В темноте лица его не было видно. Казалось, он смотрит на Лувр, где началось его нисхождение в ад. Ладонь вытянутой руки юноши находилась на два фута дальше, чем мог достать Матиас, и его тело покачивалось на воде, хрупкое, как ниточка, на которой подвешена человеческая жизнь.

– Юсти! – позвал иоаннит.

Мальчик посмотрел на него, выплюнув воду. Взгляд его был ясен.

– Я подтяну тебя ближе и схвачу твое запястье. Ты просто держись, – попросил рыцарь. – Все остальное я сделаю сам.

– Мои братья тоже здесь, да? – неожиданно спросил поляк.

– Хватайся крепче. Теперь потихоньку.

– Я как будто возвращаюсь домой. В Польшу.

Тангейзер принялся медленно тянуть на себя ножны, перехватывая их руками. Он не торопился, опасаясь, что мокрая кожа выскользнет из слабых пальцев парня.

– Мы отвезем тебя домой. Не волнуйся, – пообещал он.

– Я не волнуюсь. Но я очень устал.

Колени Юсти прижались к корпусу лодки, и он улыбнулся загадочной улыбкой:

– Я видел Флер. Она меня ждет.

Матиас потянулся к нему изо всех сил.

Но юноша отпустил ножны, оттолкнулся ногами и отдернул руку:

– Скажите Грегуару, что я буду по нему скучать.

У Паскаль вырвался отчаянный крик.

Тангейзер стиснул зубы, сражаясь с захлестнувшей его волной горя.

Юсти плыл вниз по течению, на спине, лицом к ним.

Малан бросила спонтон, села на борт лодки и свесила ноги. Рыцарь обхватил ее одной рукой за талию и прижал к груди. Она всхлипывала:

– Если вы не прыгнете за ним, это сделаю я!

На Мальте Матиас едва не утонул. Орланду спас его, а потом научил держаться на воде. Тем не менее Тангейзер был недостаточно хорошим пловцом, чтобы, обвешавшись оружием, доплыть до Юсти и спасти его. Остальным он тоже не позволит рисковать.

– Его время пришло, Паскаль, – сказал он плачущей девочке. – И он это принял. Отпустим его домой.

Парень еще держался на поверхности воды, футах в тридцати от них, удаляясь со скоростью ярда в секунду.

– Зачем он нес мне меч? – спросил госпитальер, не надеясь на ответ.

– Я спросила, куда он. Юсти ответил, что идет на ваш зов, – ответила Малан.

Она повернула голову и посмотрела на рыцаря. Он понял, что девочка считает себя виноватой.

– Вы сказали, что копье может сломаться, как лезвие меча. Он неправильно вас понял, – объяснила Паскаль.

Тангейзер кивнул. Вот, значит, как. Он убил всех четырех братьев. Оставалось одно – выразить юному другу свою благодарность. Он отсалютовал поднятым мечом.

В ответ над водой поднялась рука мальчика.

– Юсти! – закричала Малан.

Голова поляка скрылась под черными водами Сены.

Матиас отложил меч и взял Паскаль на руки.

– Юсти любил нас, – сказала она. – Очень любил.

– Знаю.

Иоаннит отнес Малан на нос лодки, наклонился над цепью и аккуратно посадил девочку на корму третьего плашкоута. Потом он услышал стон и обернулся. Гриманд перебросил ногу через борт, неимоверным усилием встал и повалился на дно лодки. Тангейзер услышал рев раненого зверя и увидел дым от горящей сосновой смолы.

Рыцарь обрадовался, увидев этого человека здесь. В ялике умирающий гигант был лишним, и Инфант, по-видимому, пришел к тому же выводу. Тангейзер подобрал спонтон и передал его Паскаль, а потом вложил меч в ножны, пристегнул его к поясу, взял в руки алебарду и окинул взглядом пристань. Ничего не изменилось. На заграждении остались только мертвые. Матиас вернулся на третий плашкоут. Прошло всего десять минут, но казалось, что гораздо больше. Больше на целую жизнь. Он заставил себя не думать о Юсти.

Госпитальер перевернул – среди обгорелой плоти и парусины – Гриманда на живот и поставил его сначала на колени, а затем на ноги. Прошло уже около часа после того, как стрела пробила живот вора, и полчаса после ран, нанесенных ему мечами. Кровотечение не смертельное, но внутренности великана буквально разъедали сами себя. Он стиснул зубы, сражаясь с болью.

– Значит, ты не покинешь Париж, – вздохнул Матиас.

Пустые глазницы повернулись к нему.

– Я никогда в жизни не покидал Париж. С чего бы мне этого захотелось теперь?

Тангейзер взял у Паскаль спонтон и вложил его в руку Гриманда:

– Хорошо. Будешь охранять переправу дьявола.

Король Кокейна оперся на древко:

– Может, Богу будет угодно, чтобы они попытались пройти по ней, пока я еще жив.

Госпитальер обошел его и посмотрел на ялик. Судно надежно зацепилось за борт плашкоута багром, который держали Агнес и Мари. Грегуар был без сознания. Эстель прижимала к себе Ампаро. Карла повернула румпель вправо и удерживала его в таком положении. Она знала, что Юсти больше нет, и Тангейзер чувствовал, что она винит в этом себя. Ему удалось улыбнуться:

– Осталось немного, любимая. Приготовься, что заграждение сдвинется. Паскаль, садись в ялик.

Рыцарь окинул взглядом железную утку и шагнул в сторону, приготовившись пустить в ход алебарду. Цепь сдвинулась примерно на дюйм, открыв утку. Матиас вонзил алебарду в дерево и почувствовал, что лезвие уперлось в болт. Потом он медленно опустил древко, действуя как рычагом, и отколол щепку. Болт зашевелился. Подсунув наконечник алебарды под железное основание утки, иоаннит медленно потянул древко вверх. Теперь оба болта были свободны. Вся утка приподнялась на полдюйма: ее удерживал лишь вес цепи. Тангейзер остановился и оставил алебарду на месте, зажатую между палубой и уткой.

Повернувшись, он помог Паскаль взобраться на борт и перейти в ялик.

И увидел лицо Карлы. Она смотрела на берег. С испугом.

Рыцарь проследил за ее взглядом.

По берегу реки к ним приближался человек. Он шел с востока, из-за вытащенных на берег лодок. Походка его была уверенной: он направлялся к лестнице причала, где стоял Бернар Гарнье.

– Матиас? Это Орланду, – узнала своего сына Карла.

В здоровой руке молодой человек держал ведро.

– Да. Это он, – подтвердил госпитальер.

Он покрутил головой, разминая шею. Черт. Пришлось вернуть Паскаль в плашкоут.

– Матиас, что он делает? – непонимающе охнула Карла.

Тангейзер знал, что задумал его пасынок. Вероятно, он и сам поступил бы так же. Возможно, он оставил бы Орланду здесь, но страх и растерянность в голосе супруги исключали этот вариант. Карла повернулась и посмотрела на него. Губы у нее дрожали, как у ребенка.

За все время их знакомства – наполненное страданиями и ужасом – мальтийский рыцарь ни разу не видел даже намека на то, что дух этой женщины может быть сломлен. Однажды он был сломлен, задолго до их встречи, но Карла выковала его снова, из металла, неведомого даже Тангейзеру. Тогда причиной этого был Орланду, который даже не подозревал об этом – как не подозревал и теперь.

– Матиас? – настойчиво повторила итальянка.

– Орланду пытается выиграть время, которое нам больше не нужно, – уклончиво ответил ее муж.

Делиться с ней своими догадками он не стал. Карла кивнула. Госпитальер наклонился, и супруга сжала его руку. Ее ладонь была холодной и мокрой, и это прикосновение на секунду лишило его дара речи. Он улыбнулся:

– У нас у всех кончаются силы, а цель уже близка. Это самый опасный момент. Держись. Позаботься о дочери, а я позабочусь о сыне.

Тангейзер показал Паскаль на утку и алебарду и объяснил, что делать:

– Четыре или пять рывков, не очень сильных, и река свободна. Покажи Гриманду, как действовать. Если милиция пойдет на приступ, прикажи ему разорвать заграждение и прыгай в ялик. Я оставляю жену и дочь на твое попечение – и остальные сокровища тоже. Поэтому действуй так, как действовал бы я. Помни о Юсти. Будь безжалостна. Решения принимаешь ты, а не Карла. Поняла?

Девочка кивнула. Но смерть Юсти изменила ее. Она схватила Матиаса за руку:

– Почему вы возвращаетесь?

– Я не могу отпустить всех мальчиков, – усмехнулся рыцарь. – Чтобы не остаться одному.

Он положил руку на плечо Гриманда и склонился к его уху:

– Мой Инфант, у меня дело на берегу. Мальчик с ведром.

– Ты упрямый человек, – отозвался гигант.

– Сегодня подходящий день для упрямства. Слушайся Паскаль.

Гриманд кивнул. Тангейзер сжал его плечо:

– Если возникнут сомнения, разрывай дамбу. Ради Эстель, ради нашего соловья.

Он пошел к берегу.

– А что в ведре? – спросил король Кокейна.

Иоаннит не ответил. Нет смысла расстраивать Карлу.

Последний круг вот-вот замкнется.

Рядом с мертвыми обезьянами.

Глава 42

Мертвые обезьяны

Мальтийский рыцарь снял с плеча лук Алтана и вытащил четыре стрелы. Тетива была покрыта кровью, но турки плели ее, учитывая такую возможность. Чистый шелк, прямо из кокона, укрепленный рыбьим клеем и смолой. Приблизившись к укрытому знаменем трупу, Матиас вставил стрелу. Последний плашкоут был пуст. Тангейзер остановился.

От столпившихся на причале «пилигримов» его отделяло футов тридцать. Они смеялись, выкрикивали оскорбления, а один даже показал ему голый зад, но эти приглашения к битве не могли скрыть надежду, что госпитальер откажется от нее. Вид у некоторых ополченцев был свирепый, но начать боевые действия никто не решался. В большинстве своем они хотели, чтобы этот опасный противник ушел.

Гарнье, стоявший в сотне футов к востоку от причала, напоминал военачальника, удивленного тем, что дела идут относительно неплохо, однако у него не было опыта, который делает человека полководцем, плохим или хорошим: ему не приходилось посылать неисчислимое количество своих людей на верную смерть и смотреть, как они умирают.

Доминик справился бы лучше. Но если интуиция не обманывает Тангейзера, в ведре у Орланду лежит отрезанная голова Доминика.

Он не мог придумать, зачем еще его пасынку могло понадобиться ведро, разве что он решил принести войскам молока. Если же там голова, то никакой другой головы, кроме той, что раньше принадлежала младшему Ле Телье, Тангейзер тоже не мог представить. Орланду отправился с моста в особняк Марселя и ждал за дверью, рядом с мертвецами. Когда Доминик вернулся за Малышом Кристьеном, то увидел люстру, украшенную головой отца. А потом Орланду убил его и тоже обезглавил.

Не у каждого хватит духу отрезать человеку голову.

Глаза всех людей на берегу были прикованы к Матиасу, а не к Орланду. «Пилигримы» и не подозревали, что смотрят не туда, куда надо.

Матиас окинул взглядом берег.

Его пасынок проходил мимо разбредшихся по берегу ополченцев. Они не обращали на него внимания. Это свой, ученик Марселя Ле Телье, никак не меньше. А еще он повязал на руку белую и красную ленту. Лицо юноши оставалось в тени, но госпитальер чувствовал, что глаза у него горят. Черные глаза, как у его отца Людовико, и огонь в них был тоже черным. Вероятно, Орланду видел и Тангейзера, и Гриманда, и свою мать в ялике. Он умен, и он следил за происходящим, а ситуация складывалась необычная, и этого нельзя было не заметить. Обе стороны склонялись к тому, чтобы разойтись без дальнейшего кровопролития. Даже мальтийский рыцарь – в противном случае он уже атаковал бы врага.

Людовичи нельзя было отказать в хладнокровии.

Он собирался искупить вину за развязывание войны, развязав другую.

Так поступали тысячи правителей.

Орланду даст Гарнье взглянуть на голову Доминика, а потом убьет его. Красивый жест на огромной сцене. Вслед за чем, по всей видимости, последует героическая смерть, а возможно, и бессмертие.

Иоаннит понимал юношу. Понимал не только его потребность исправить содеянное, но и мучительное напряжение, чары которого перевешивали все остальное. Он понимал, почему за это стоило умереть, и не испытывал никакого желания лишать другого человека такой радости. Но цена, которую в этом случае пришлось бы заплатить Карле, была слишком велика.

Если Тангейзер позовет его к себе, Орланду пройдет сорок ярдов по берегу, и никто не попытается его остановить. Если парень откажется, то с этого расстояния Матиас сможет пронзить стрелой бедра Гарнье, а если повезет, то и мочевой пузырь. А потом уже не будет иметь значения, что у Людовичи в ведре – хоть молоко. Большая сцена погрузится в хаос, момент будет упущен, и Орланду сможет прислушаться к зову жизни, хотя шансы на это и невелики.

Между тем Орланду был уже у подножия широкой деревянной лестницы. Гарнье посмотрел на него и отвел взгляд, словно юноша не имел отношения к его неприятностям. Людовичи находился всего в восьми шагах от причала и от еще одной безрассудной попытки искупить вину. Иоаннит боялся подвергнуть его опасности, обратившись к нему, и в то же время ему была нужна «мертвая зона» вокруг пасынка, смертельная для каждого, кто попытается туда проникнуть. Дождавшись, когда Орланду поднимется на третью ступеньку, рыцарь окликнул его:

– Мы готовы уйти!

Своим тоном он давал всем понять, что возражения не приветствуются.

Людовичи остановился и посмотрел на него.

Гарнье, самомнение которого ничуть не уменьшилось, неправильно истолковал намерение Тангейзера.

– Тогда, ради всего святого, уходите! – крикнул он. – У меня нет полномочий вас преследовать.

Луна светила прямо в лицо Бернара. Капли пота падали на его стальной нагрудник. Ярость и злоба капитана не могли скрыть его жалость к себе и страх. Его знамя было осквернено, а личная армия – разгромлена. Однако он был богат и имел роскошный дом. Слава, купленная собственной кровью, привлекала его меньше той, за которую уплачено кровью других.

Орланду не двигался, хотя варианты его действий были очевидны.

Но госпитальер на всякий случай заявил о своих претензиях на приз:

– Дьяволу сегодня нужна твоя душа! И ему не принято отказывать.

Гарнье прижал кулак к сердцу, словно пытался имитировать хорошие манеры:

– Я никогда не служил Ле Телье. Я восхищался вами! Во всем этом не было необходимости.

Матиас обвел рукой огромный, мрачный некрополь, в который превратился усеянный трупами берег:

– О необходимости можешь рассказывать не мне, а им.

– Вы меня слышите, шевалье? Я уступаю. Вы победили, – повторил Бернар.

Орланду отвернулся, словно его схватка с совестью завершилась.

Он поставил ведро на землю, собираясь прислушаться к голосу разума.

Если Тангейзеру удастся продлить этот фарс еще на минуту, юноша незамеченным доберется до заграждения – никому не будет до него дела.

На помощь пришел Гарнье, обеспокоенный его молчанием.

– Вы получили все. Что вам еще нужно? – спросил он.

Неожиданно иоаннит заметил синюю ткань на шее капитана. Он узнал шарф Карлы, еще когда капитан покидал дом Ле Телье, и догадался, какое она нашла применение этому куску шелка.

– Это у тебя шарф моей жены? – крикнул рыцарь.

Кто-то загоготал. По рядам милиции пробежал нервный смех.

Тангейзер улыбнулся. Пусть пожалеют своего предводителя, если они способны на это чувство.

Гарнье сдернул с шеи шарф, словно это была петля.

Орланду снял тряпку, прикрывавшую ведро.

Матиас напрягся.

Сын фанатика собирается показать Бернару голову. Он не покидал сцену, а снова завоевывал ее. Госпитальер понимал и это, речь уже шла не о совести его пасынка. Этот долг был уплачен, когда он убил Доминика.

– Эй, ты! – крикнул рыцарь, кивая на Людовичи. – Парень с рукой на перевязи и с ведром! Принеси мне шарф Карлы!

Орланду уронил тряпку, но не повернулся и не выпрямился.

– Живее! – поторопил его отчим. – Она устала. И она долго ждала.

Юноша колебался. Наконец он сунул руку в ведро.

Парень хочет доказать, что он мужчина, понял Матиас. Пора выяснить, какой ценой…

Орланду поднял голову Доминика за волосы, и в эту секунду Тангейзер выстрелил.

Усилие, которое развивал лук, было громадным. Турецкая тетива запела, словно струна арфы.

Людовичи бросил голову на верхние ступени лестницы, но никто этого не заметил.

Стрела вонзилась в живот Гарнье чуть ниже кирасы. Вероятно, наконечник попал в толстую кость, потому что капитан повернулся вокруг своей оси, словно гигантская марионетка. Он рухнул на бревна с таким воплем, что его отряд застонал вместе с ним. Голова Доминика покатилась к Бернару и остановилась в нескольких дюймах от его лица, но страдания капитана были сильнее, чем эта ужасная картина.

Госпитальер вставил в лук новую стрелу. Пока «пилигримы» завороженно смотрели на упавшего капитана и прежде чем это зрелище спровоцировало бунт, рыцарь постарался переключить их внимание.

– Бери шарф, приятель. Быстро! – приказал он пасынку. – Или я прикончу тебя и найду кого-нибудь другого!

Орланду посмотрел на него. Он не верил, что отчим будет в него стрелять, и догадался, о чем идет речь. Кивнув, юноша поднялся по лестнице.

– И оставь свой трофей там, где он лежит. Твои товарищи насладятся им позже, – велел ему Матиас.

Эта угроза, а также предположение, что голова принадлежит несчастному гугеноту, должны были завершить маскарад. Тангейзеру оставалось только наблюдать за зрителями.

Людовичи нагнулся и выдернул шарф из-под тела капитана. Если Гарнье и понял, что этот молодой человек – не «пилигрим», то сообщал об этом лишь глухими стонами. Орланду двинулся по краю площади к причалу. Несколько ополченцев крикнули ему что-то ободряющее. Ступив на плашкоут, парень посмотрел на отчима.

Тот махнул ему рукой, не отрывая взгляда от толпы.

Орланду прошел одну лодку, и Матиас отступил. Юноша перебрался через цепь на корму и протянул ему шарф. Он был испуган. Он был болен и слаб. Он отлично прятал это. Но Тангейзер всё видел.

– Отдай матери, – сказал он пасынку.

– Она не возьмет его от меня, – замотал тот головой.

– Карла возьмет от тебя шарф, даже если он заражен чумой. Я сказал ей, что ты выигрываешь для нас время, которое нам уже не нужно. И поскольку ты действительно долго тянул время, нет никакого смысла опровергать мои слова.

– А истина?

– Истина служит лишь твоему тщеславию. У Карлы уже есть один ребенок, с которым нужно нянчиться.

Орланду поморщился.

– Мне ты уже всё доказал, – продолжал мальтийский рыцарь. – Если ты не доказал это себе, значит, вся твоя затея провалилась и ты еще ребенок. Тебе решать. Все, что нужно твоей матери, – знать, что ты жив. Поэтому я прошу тебя, как мужчина мужчину, избавь ее от твоей вины, твоей истины, твоих метафизических терзаний и прочих помоев, которыми ты питался последнее время.

Кивнув, молодой человек сунул шарф под повязку на руке.

– Я выиграл время, которое вам не нужно, – повторил он слова отчима.

– Нам не было нужно время, чтобы уйти. Но я благодарен тебе за каждую минуту, – заверил его Матиас.

Орланду не понял. Он не представлял, что его возвращение значит для Карлы. Но подобное невежество – врожденное право сыновей, а некоторая глупость – привилегия юности.

– И за Доминика тоже, если это его голова, – добавил госпитальер.

Людовичи достал из повязки нож и срезал с рукава обе ленты, красную и белую.

– Это было самое мерзкое из всего, что я когда-либо делал, – пробормотал он.

– Рад слышать.

– Карла этого не услышит.

Тангейзер похлопал его по спине и отступил. Орланду проскользнул мимо него.

– Скажи Гриманду, чтобы рвал заграждение, – сказал ему вслед иоаннит.

Он хотел предупредить пасынка, чтобы тот не упал в воду, но вовремя прикусил язык – для мальтийца, даже серьезно раненного, это было бы оскорблением. Так что рыцарь просто смотрел, как юноша пробирается между трупами и прыгает в третий плашкоут. Внезапно госпитальер с удивлением обнаружил, что сам измотан до предела и раздражен, хотя считал последнее привилегией возраста. Он повернулся к причалу.

«Пилигримы» не могли слышать их разговор, однако Тангейзер заметил растущее удивление в их рядах. Теперь, когда исход дела был решен и к их унижению могли прибавиться измена, обман и издевательства, ополченцы пришли в ярость. Поток проклятий и оскорблений звучал более искренне, чем прежде, но иоаннит не видел ни одного, кто хотел бы умереть, когда приближалось время отправляться в теплую постель.

Он спросил себя, почему жизнь заставила его иметь дело с такими свиньями, но не успел найти ответа. По берегу разнесся вопль. Этот душераздирающий крик тронул бы даже Матиаса, если бы не вырвался из глотки Гарнье. Значит, стрела попала ему в кишки, а не в мышцы с костями. Ее наконечник, наточенный Алтаном, резал внутренности капитана при каждом его движении или вдохе. Спустя мгновение Бернар снова закричал.

– Ради крови святого Иакова! – воскликнул кто-то рядом с ним.

Тангейзер подумал, что кто-то молится о чуде. Но, увидев склонившуюся к Гарнье фигуру, понял, что ошибся. Человек выпрямился. Это был лейтенант Бонне. После того как Матиас покинул Нотр-Дам, этот рьяный маленький поганец доставлял ему больше всего неприятностей. Первым побуждением рыцаря было прикончить его, но провоцировать милицию показалось ему неразумным. Госпитальер заколебался и тут же получил подтверждение, что нерешительность до добра не доводит.

– Ради крови святого Иакова! – снова крикнул Бонне. – За Бога и короля!

Толпа взревела, поначалу нестройно. Но призыв был подхвачен.

Мальтийский рыцарь подстрелил лейтенанта, и тот упал на своего командира, умножив его мучения.

Тангейзер отвернулся.

Орланду к тому времени уже перебрался через борт ялика.

Гриманд обеими руками держал алебарду. Малан что-то кричала ему.

– Паскаль! – позвал ее Матиас.

Девушка умолкла и посмотрела на своего учителя. Тот указал ей на ялик.

Потом он снова повернулся к толпе.

Задние ряды напирали, вытолкнув двух «пилигримов» на плашкоут. За ними прыгнул третий, уже по собственной воле, а затем и четвертый. Иоаннит подождал, пока враги собьются в кучу, и выпустил стрелу в первого. Оперение исчезло в животе его жертвы, и она упала, а следующий за этим человеком ополченец опустился на колени – окровавленная стрела торчала у него в паху. Тангейзер вставил в лук последнюю из зажатых в кулаке стрел и выстрелил в двух следующих «пилигримов», пригвоздив их друг к другу и сделав похожими на двух собак во время случки. Все мышцы у него уже болели от усилий, которые требовались, чтобы натянуть лук Алтана. Поведя плечами, рыцарь оглянулся.

Гриманд алебардой приподнимал утку. После каждого движения он останавливался – приступы боли то захлестывали его тело, то отступали. Только Париж мог породить этого силача, и только Парижу под силу было его сокрушить. Все, что осталось у Инфанта Кокейна – почти ничего, не будь его сердце таким большим, – он вложил в это последнее усилие. Освободить детей, которые освободили его.

Госпитальеру было жаль оставлять Гриманда. И он был рад, что не видит Паскаль. Все, кто должен был плыть в ялике, уже сидели на своих местах. Все, кроме него. Матиас снова повернулся к берегу.

Энтузиазм «пилигримов» на причале несколько остыл, и никто больше не решался прыгнуть в плашкоут.

На берегу, на пристани и на площади, все еще звучали насмешки и воинственные крики, но никто не проявлял желания подкреплять слова действием. Все только кричали, призывая сражаться во имя Бога и короля. Бог. Король. Святой Иаков.

Святой Иаков. Ради его святой крови.

Кровь, кровь, кровь…

Эти слова не оскорбляли бы так сильно мальтийского рыцаря, знай выкрикивавшие их люди, о чем говорят. Тело Тангейзера было покрыто густой, чернеющей слизью, местами до половины дюйма толщиной. Это была кровь людей, которых он презирал. И невероятная, невиданная прежде усталость. В желудке у него было пусто. Хотелось пить, и болели ноги. И во всем этом не было никакой необходимости.

Госпитальер повернулся к ополченцам спиной и обнаружил, что не желает делать следующий шаг. Никаких благородных аргументов за то, чтобы сделать это, у него не было, были только самые низкие, да еще много убедительных доводов против. Нет, так не должно быть! Эти собаки всю ночь преследовали его, и ему приходилось бежать. Конечно, он как следует проредил их стаю, но остальные вернутся домой и будут рассказывать свою версию случившегося, в которую совсем скоро сами поверят. Но Тангейзера волновали не их чувства, а его собственные. Он ругал Орланду за подобные порывы – и знал, что это тоже привилегия юного возраста. Но что ему делать с воспоминаниями о том, как эти трусы и убийцы детей осыпают насмешками его удаляющуюся спину?

– Мой Инфант, – позвал он слепого великана.

Гриманд остановился. С такого расстояния казалось, что он смотрит прямо на рыцаря.

Матиас снял колчан и положил его рядом с луком Алтана.

– Дашь мне минутку? – попросил он Гриманда.

– А я могу пойти с тобой? – поинтересовался тот.

– Ты уже со мной.

– Ты упрямый человек.

Тангейзер переступил через оскверненное знамя и прыгнул в последнюю лодку.

Подняв копье, он посмотрел на «пилигримов», и насмешки смолкли. Все с любопытством смотрели на него.

– Дайте мне ту клетку, – велел им иоаннит.

– Какую клетку? – удивился кто-то из его противников.

Рыцарь указал наконечником копья на клетку с мертвыми обезьянами:

– Погрузите ее в этот плашкоут, и я позволю вам поцеловать своих жен на ночь.

Те, кто стоял ближе к клетке, принялись рассматривать ее.

– Дохлые кошки. Или крысы, – донеслись до Матиаса их голоса.

– Это обезьяны. Наверное, из Африки. Жуть.

– Может, они заразные?

– Скажи ему, пусть сам возьмет.

– Идите и возьмите их сами!

Двое из тех, кого госпитальер подстрелил, были еще живы. Первому он перерезал горло, и ближний из «пилигримов» попятился. Остальные последовали его примеру. Тангейзер прикончил второго раненого и шагнул на корму лодки.

Один шаг на кормовую банку, следующий – на причал.

Гордость заставила первого «пилигрима» вернуться на место, и он опустил свою полупику. Матиас уклонился от его неуверенного удара и, поднимаясь со скамьи на причал, вонзил копье в пах противника, а затем отбросил его в сторону.

Остальные сделали еще шаг назад. На него были направлены штук шесть копий. Ополченцы сбились в плотную кучу, и наконечники их пик смотрели вверх. Рыцарь понимал, что Карла может его видеть. И из уважения к ней дал им еще один шанс.

– Я сказал, принесите клетку, – велел он.

– Зачем она вам? – спросил еще кто-то из его врагов.

– Мне она нужна, и этого достаточно.

Никто не пошевелился. Ни у кого не хватило ума выполнить его приказ.

Тангейзер поднял копье, словно собирался бросить его, и нацелил в середину первого ряда. Двое или трое «пилигримов» инстинктивно повернулись друг к другу, и их копья пересеклись.

Иоаннит метнулся вправо и отбил два крайних древка к центру, затем нырнул под копья, схватил крайнего «пилигрима» за ремень и сбросил его в воду, после чего вытащил кинжал, ударил следующего противника и бросил копье. Потом он выхватил второй кинжал. Действуя обеими руками, Матиас вспорол животы двум крайним «пилигримам» в следующем ряду, пока те размышляли, что делать. Скользнув в просвет между первым и вторым рядом, Тангейзер одновременно ударил двух следующих мужчин с каждой стороны.

Десятидюймовые клинки. Основание шеи, сердце… Пригнуться, отпрянуть. Чувства и инстинкты мальтийского рыцаря работали быстрее мозга, и смертельные удары настигли уже четверых, прежде чем остальные его враги успели что-то предпринять. В ближнем бою их копья были не просто бесполезны – они мешали. Чувства и инстинкты «пилигримов», и без того вялые, теперь окончательно онемели от фонтанов крови, от скручивающего внутренности страха, а также от скорости и ярости, с которыми смерть присоединяла к своим владениям Сену.

Движение и цели. Правый кинжал налево, левый – направо. Переступить через древко, уклониться от кулака и ударить его хозяина в печень. Выпад, а затем дальше, пока мертвые еще не успели упасть. Сердце, шея, шея, живот. Нож – ударить в плечо, а затем в грудь. Он убил пятерых, нет, семерых за несколько секунд. Кожа блестит от крови. Позади боль и муки, впереди откровенная паника. От строя уже ничего не осталось – просто толпа, которая еще не поняла, что бежит, – те, кто был готов сражаться, пробивались сквозь тех, кто спасался бегством, и все они были беззащитны перед яростью Матиаса. Он убил одиннадцатого. Толпа начала рассеиваться, и Тангейзер оставил оба кинжала в груди двенадцатого, вырвав из его рук алебарду.

Проткнув ею наступавшего «пилигрима» с мечом, он бросил его тело под ноги другого ополченца, которому раскроил челюсть лезвием алебарды. Следующему противнику он пробил грудину и уже оценивал расстояние до еще одного, но тот повернулся, намереваясь спастись бегством. Госпитальер воткнул острие алебарды ему между лопаток, перехватив древко за самый конец.

Потом рыцарь перевел дух и окинул взглядом поле боя.

Он очистил от врага причал и продвигался к площади. Небольшие штабеля строительных материалов могли служить укрытием, но за ними никто не прятался. Восточное крыло Лувра было темным, если не считать фонаря над караульным помещением и одинокого огонька в башне. Осталось еще довольно много «пилигримов», около двух десятков, не считая дюжины на берегу, но ближайший из них держался на приличном расстоянии, которое, по всей видимости, считал безопасным. Половина ополченцев и вовсе спешила прочь, не оглядываясь. Остальных удерживало на месте волнение, шок или присущее зевакам желание узнать, что будет дальше.

Несколько человек наблюдали за Матиасом – вероятно, ветераны, – но даже самый тупой из них понимал, что госпитальер зарежет его, как поросенка, а самый лучший не знал, что противопоставить Тангейзеру. Да и что умеют ветераны, кроме как держать строй?

Капитан Гарнье лежал в десяти шагах от него и стонал под весом лейтенанта Бонне. Иоаннит подошел, поставил ногу Бонне на грудь, выдернул из его тела стрелу и сунул себе за пояс. Отбросив лейтенанта ногой, рыцарь посмотрел на стрелу в паху Бернара. Древко торчало из его тела не больше чем на фут. Стрела отскочила от тазовой кости и пронзила кишечник. Рана смертельная, смерть капитана будет мучительной и станет уроком для всех остальных. Матиас посмотрел Гарнье в глаза, но тот не видел и не чувствовал ничего, кроме боли. Тангейзер поднял алебарду вертикально, обеими руками, и вонзил ее острие в рот Бернара, пригвоздив его затылок к бревнам настила.

После этого госпитальер посмотрел на тех, кто еще не обратился в бегство, и вытащил меч. Остальные ополченцы повернулись и поспешили к узким переулкам Вилля. «Пилигримы» на берегу тоже побежали: они торопливо удалялись на восток, мимо вытащенных на берег лодок.

Тангейзер вернулся к пристани и прикончил четверых недобитых раненых, которые ползали по алой крови, словно кающиеся грешники у алтаря какого-нибудь мексиканского храма. Он подобрал два своих кинжала, стряхнул с них кровь и убрал в ножны. Потом рыцарь поднял с земли шапку, вытер брови и глаза, снова бросил ее и подошел к клетке с мертвыми обезьянами.

Она по-прежнему лежала на боку, и крошечные, изящные существа сбились в кучу. После жаркого и влажного дня их тела превратились в сплошную массу с множеством голов и конечностей, похожую на шкуру сказочного чудовища.

Матиас подтащил клетку к дальнему краю причала. Ее дверца занимала всю стенку, и он, перерубив петли, наклонил клетку и вывернул ее содержимое в реку.

Площадь была пуста. Причал, берег и заграждение тоже.

Если все считали его сумасшедшим, у него не было оснований спорить с этим.

Он вложил меч в ножны.

С другой стороны причала, выше по течению, на берег спускалась лестница. Тангейзер сошел по ней и забрел в реку, пока вода не дошла до колен его высоких сапог. Наклонившись, он прополоскал руки, а потом соскреб засохшую кровь с волос на руках, плечах и груди. Плеснув несколько пригоршней воды в лицо, он погрузил голову в воду, вычесал сгустки крови из волос, и течение унесло их. В конце концов рыцарь сжал себе шею ладонью и выпрямился.

Теперь он готов присоединиться к маленькой компании настоящих людей в ялике. Если его примут.

Поднявшись на причал, Матиас посмотрел на них.

Его жена стояла на корме, повернувшись к нему. Горящее дерево и древесный уголь создавали оранжево-красную стену у нее за спиной, а река выглядела как расплавленное золото с серебром. Карла была похожа на сказочный дух, поднявшийся из глубин реки. Над ней висела полная луна, и госпитальер не видел ее лица. Она высоко подняла Ампаро.

Он пришел в Париж, чтобы найти жену, а увозит с собой еще и дочь.

Тангейзер вдохнул полной грудью.

Несколько дочерей. Почему бы и нет?

И он прощен.

Рыцарь пересек причал и ступил на окровавленное заграждение из лодок. В первом плашкоуте он выдернул из трупа стрелу, во втором нагнулся, чтобы вернуть окровавленные стрелы в колчан и взять лук Алтана.

За его спиной послышалась размеренная поступь солдат, привыкших ходить строем.

Шесть швейцарских гвардейцев направлялись от Лувра к пристани.

Иоаннит не мог понять, что чувствует. То ли он слишком устал, чтобы бежать, то ли слишком устал, чтобы драться…

Гвардейцев было не шестеро, а пятеро. Округлая фигура отделилась от них и склонила голову. Арнольд де Торси. Он махнул гвардейцам. Стефано, командовавший отрядом, указал на разбросанные по причалу трупы. Его подчиненные составили алебарды пирамидой, разбились на пары и принялись сбрасывать убитых в реку.

– Тангейзер, – сказал Арнольд, – когда-нибудь вы доиграетесь.

– Король уже в постели? – поинтересовался в ответ мальтийский рыцарь.

– У его величества был трудный день. Нет нужды и дальше испытывать его терпение.

Матиас посмотрел на гвардейцев, ноги которых скользили по залитым кровью доскам.

– Могила предателей, – сказал де Торси. – Они не защищали интересы его величества.

– Я тоже.

– Но вы и не клялись.

– Наш юный подопечный, Юсти, мертв.

– Я видел всё с башни.

– Завтра будет хуже.

Арнольд не ответил.

– Удачи, друг мой, – сказал госпитальер. – И прощай.

Ему пришлось напрячь мышцы ног – лодка под ним закачалось.

Заграждение было прорвано.

Повернувшись, Тангейзер увидел, что в третьей лодке Гриманд перебросил ноги через борт. Позади него плыла горящая баржа – течение сносило остаток заграждения к левому берегу. Матиас побежал к нему.

– Мой Инфант! – крикнул он на бегу.

Плечи Гриманда дернулись, и он швырнул свое непослушное тело в реку.

Глава 43

По ком выплаканы глаза

Матиас собрался было вернуться к ялику, но вдруг остановился. Карла поняла, что он намерен пойти назад. Необходимости в этом не было, но он все равно повернул. Итальянка взяла свою дочь у Эстель и прижала ее к себе. Ребенок, которого они с Тангейзером зачали, давал ей силы смотреть, как в пятидесяти ярдах от нее ее любимый человек купается в крови.

Охвативший его приступ безумия и жажды убийства потряс детей, даже Паскаль. Все они думали, что знают его, были уверены, что им уже известно, насколько он кровожаден. На мгновение Карлу тоже охватил ужас. Ей было плевать на убитых, окровавленные груды которых оставлял за собой ее муж – Карла верила, что они попадут в ад, – но Матиас убивал их не ради справедливости или веры и не для того, чтобы защитить заграждение. Он убивал их потому, что они были там и потому, что он мог это сделать. Таково его призвание. И это внушало страх.

Повернув назад, мальтийский рыцарь заставил ее страдать. Карла не могла не бояться за него, но у нее уже не было сил для страха. Атака длилась всего минуту, а от врагов поле боя очистилось минуты через три, но это были невероятно долгие минуты. Матиас шел среди окровавленных тел – его влажная, черная от чужой крови кожа блестела в лунном свете – и добивал раненых, словно его оскорблял сам факт, что они еще живы. Карла понятия не имела, что он выбросил из клетки и почему так важно было предать ее содержимое реке, и когда Эстель произнесла эти вопросы вслух, ответить на них не смог никто из сидевших в лодке.

Потом графиня смотрела, как ее супруг моется в реке. Она пыталась сдержать свою любовь к нему, такую глубокую, что боль от нее была сильнее родовых схваток. Плечи ее затряслись, и по щекам покатились слезы. Мужчина, которого она любила, был повенчан с кровопролитием. И никакие ее чувства не изменят этого факта. Он произнес эту клятву верности задолго до того, как осознал ее смысл, когда люди, подобные тем, что теперь лежали мертвыми на берегу, отняли у него ту жизнь, для которой он родился. Возможно, Карла плакала именно поэтому – в той, другой жизни, у нее не было бы ни Матиаса, ни Орланду с Ампаро, ни счастья, которое она не променяла бы ни на что на свете. Даже на покой для мятущейся души Матиаса.

И у нее не было никакого права осуждать его ярость, потому что без этой ярости он никогда бы не принадлежал ей, а она ему, и если она не может любить его таким, какой он есть, значит, она вовсе не заслужила любви.

Дети тоже плакали, и у них были на то свои причины. Все лили слезы вместе с ней, кроме бедного Грегуара, который стонал на своем чепраке, погруженный в наркотический сон. Орланду не плакал, но он уже не был ребенком. Он поцеловал Карлу, вернул ей шарф, выслушал ее благодарность, сел на среднюю скамью рядом с Паскаль, и больше графиня с сыном не сказали друг другу ни слова.

Ампаро тоже не плакала. Она не спала, но, похоже, ничуть не удивлялась и не расстраивалась из-за окружавшего ее горя. Малышка не отрывала взгляда от матери. Карла улыбнулась ей.

Она увидела, как Матиас выходит из реки и поднимается на причал. Он посмотрел на нее, и хотя итальянка не могла видеть лицо мужа, его поза выражала притворное раскаяние. Карла встала и подняла Ампаро над головой. Над рекой. К луне.

Груз притворства словно свалился с плеч ее мужа. Он шагнул на плашкоут.

Графиня опустила ребенка. Послеродовые схватки заставили ее сесть и подождать, пока утихнет боль. Вместе с болью ушли и остатки слез. Карла чувствовала, как на нее наваливается невероятная усталость, но старалась не поддаваться ей. Она увидела швейцарских гвардейцев. Тангейзер повернулся к ним, и страх вспыхнул в ее душе с новой силой.

Пятеро швейцарцев были опаснее нескольких десятков ополченцев, и Карла не исключала, что муж может вернуться и вступить в схватку еще и с ними. Но гвардейцы принялись сбрасывать трупы в воду, и госпитальер пожелал их командиру удачи. Послышался скрип, словно железо скользило по дереву.

Течение реки раздвигало заграждение.

Наполовину приподнятая утка вырвалась из крепления, и Гриманд, бросив алебарду, ринулся на нос лодки. Должно быть, он хотел схватить уплывающую корму и удерживать заграждение одной лишь силой воли, потому что физических сил у него уже не осталось. Пальцы Младенца схватили воздух. Карла хотела окликнуть его, когда течение стало уносить ялик от борта плашкоута.

Крюк соскользнул с борта, и багор вырвался из рук Агнес и Мари, которые, как и все остальные, были обессилены слезами. В испуге и отчаянии девочки сцепили руки. Паскаль потянулась за багром, Орланду тоже, но они опоздали, и багор упал в воду. Лодку сносило, и дети запаниковали.

Карла поняла, что они боятся потерять Матиаса.

– Паскаль, возьми причальный конец, – указала она на моток веревки под скамьей на носу.

Девушка перепрыгнула через скамью и схватила веревку.

– Бросай Гриманду, – продолжила итальянка и позвала гиганта: – Гриманд!

Король Кокейна сидел на носу плашкоута, спустив ноги в воду. Вокруг запястья у него была намотана цепь, все еще прикрепленная к лодке. Оттолкнувшись от борта, великан прыгнул в воду. В первую секунду Карла не поняла его замысла. Две части заграждения разошлись, и течение понесло ялик в образовавшийся просвет.

– Паскаль, Орланду, за весла! – скомандовала графиня.

Гриманд успел раньше их. С ревом, вобравшим всю его ярость и бушевавшую внутри боль, он подтянулся на цепи, схватил ялик за корму и держал его, сопротивляясь быстрому течению реки.

Карла ничем не могла ему помочь. Она могла сказать, чтобы Инфант отпустил их, что в его мучениях нет необходимости, но это лишило бы умирающего единственной драгоценности, которая у него осталась.

Орланду вставил весло в уключину левого борта. Паскаль села рядом с ним и взяла второе весло. Они не бросят Матиаса.

Но бросят Гриманда.

Его всё равно пришлось бы оставить. Разумеется. Но до сих пор Карла гнала от себя эту мысль. Осознание неизбежного всколыхнуло в ее душе бурю чувств, самым сильным из которых была печаль. Огромная рука короля воров находилась в нескольких дюймах от ее руки – толстые, как древко копья, пальцы стискивали борт с такой силой, словно хотели раздавить его. Вес нагруженного ялика заставил Гриманда вытянуть руки, словно на распятии. Течение медленно относило их к берегу. Он сплевывал воду, а дыры глазниц на его обожженном и деформированном лице никак не отражали его мучений. Они просто смотрели и видели все.

– Гриманд… – начала было Карла и замолчала, не зная, что сказать.

– Меня ослепили не слезы, так что не стоит их проливать, – отозвался вор.

– Гриманд! – Эстель вскочила, и Карла обняла ее, чтобы девочка не упала в воду.

– Ля Росса, моя дорогая. Будь верна своей сестре и ее матери, – попросил ее в ответ слепой великан.

– Да, – кивнула девочка.

– Дракон не может умереть, и он будет охранять тебя. Всегда.

– Как ангел?

Гриманд втянул воздух сквозь сжатые зубы.

– Черный ангел? – Эстель подняла голову. – Как у Танзера?

Матиас перегнулся через борт на носу плашкоута над Гримандом, протянул алебарду, зацепил выступ за борт ялика и подтянул его к себе. Король воров погрузился в воду, но не разжал пальцы.

– Мой Инфант, со всем уважением, но ты стоишь у меня на пути, – предупредил его рыцарь.

– Значит, обойди меня – так делали все.

Иоаннит переместил крюк по другую сторону от Карлы, и она подвинулась на скамье. Ее муж перекинул через борт ялика одну ногу, затем другую, после чего встал на скамью и бросил алебарду в реку, держась за борт плашкоута свободной рукой.

Тишину ночи разорвал звук, подобного которому никто из сидящих в лодке еще не слышал.

Карла повернулась. Остальные тоже.

Освобожденная расходящимися половинками заграждения, охваченная огнем баржа медленно поворачивалась – ее уносило течением. Казалось, она движется по ковру из мертвых тел, а из ее носа вверх бил фонтан пара. Звук был такой, словно тысячи горящих углей одновременно отдавали свой жар реке.

– Мой Инфант, мы все на борту, и все уплатили за переправу, – сказал Тангейзер своему слепому помощнику.

– Тогда идите. И будь готов услышать мой смех! – крикнул тот в ответ.

Госпитальер отпустил борт, и ялик отнесло на расстояние вытянутых рук Гриманда. Эстель вскрикнула, схватила Ампаро и прижалась к груди Карлы.

Инфант Кокейна держал ялик, оскалив зубы и подняв пустые глазницы к звездам.

Матиас прошел к передней гребной банке и положил оружие на дно. Махнув Орланду и Паскаль, чтобы они передали ему вторую пару весел, он сел и вставил их в уключины. Потом рыцарь наклонился вперед, положил лопасти весел на воду плашмя и улыбнулся жене из-за заслонявших ее юных, печальных лиц. Он ждал команды. Карла взяла румпель и кивнула. Иоаннит погрузил весла в воду и принялся грести.

Почувствовав движение, Гриманд отпустил борт и перевернул ладонь, так что его пальцы скользнули по пальцам Карлы. Ялик устремился вперед, и огромная рука упала в воду. Графиня посмотрела на Ампаро. Малышка по-прежнему не спала и по-прежнему не обращала внимания на окружающий мир.

Повернувшись, Карла увидела, как подбородок Гриманда опустился на грудь. Голова его исчезла под водой. Над поверхностью оставалась лишь рука с растопыренными пальцами: обмотанная вокруг запястья цепь намертво соединила ее с разорванным заграждением.

Матиас продолжал равномерно грести, и ялик набрал скорость. Они миновали баржу, которая, кружась и изрыгая клубы дыма, приближалась к берегу. Шпиль Сент-Шапель, башни Нотр-Дама, Сен-Жак и Лувр – их силуэты чернели на фоне звездного неба, становясь все меньше и меньше. Карла увидела факелы на высокой стене.

Они покидали Париж.

Итальянка отвернулась.

Эстель же продолжала смотреть назад.

– Он пошевелился. Глядите, Карла! – воскликнула она. – Он не умер.

Графиня оглянулась на обмотанную цепью руку. Возможно, это была иллюзия, порожденная игрой лунного света, дыма и воды, но ей показалось, что пальцы Инфанта сжались в кулак.

– Видишь, Эстель? – окликнул девочку мальтийский рыцарь. – Гриманд тебя не обманывал.

Ля Росса вытерла лицо рукавом и повернулась к нему:

– Драконы похожи на ангелов. Они могут летать под водой так же легко, как в небе.

Глава 44

Безымянные переулки

Гуго ждал в переулке возле конюшни, пока не услышал крики. Минут через пять всё стихло, и он стал пробираться к мосту Нотр-Дам по самым густым теням, какие только мог найти.

Рядом с ним трусила лысая собака.

– Прошлой ночью я говорил тебе не ходить с ними, а ты не послушался, да? Не мог оторваться от стаи. Видишь, к чему это привело? – ворчал на дворняжку мальчик.

Но пес, казалось, был доволен результатом своих приключений.

Нужно будет придумать ему кличку, когда появится время, решил Гуго. Мальчишки Тангейзера назвали его Люцифером. А как еще назвать лысого пса?

На мосту никого не было, кроме какой-то маленькой девочки.

Девочка его не интересовала, и Гуго даже не знал ее имени. Она выглядела потерянной – не потому, что не знала, где находится, а потому, что была совершенно одна.

Сострадание до добра не доводит. Гуго всегда это знал, а сегодняшний день стал еще одним тому подтверждением. И завтрашний станет. Странно… А вот Карла никогда этого не узнает. Наверное, она считает его законченным негодяем, укравшим ее виолу, но Гуго почему-то чувствовал себя в долгу перед ней.

Он подошел к девочке. Та повернулась, и выяснилось, что она ему знакома.

– Как тебя зовут? – спросил мальчик. – Я Гуго.

– Антуанетта, – ответила малышка. – А где Карла?

– Уплыла по реке. Туда, куда собиралась.

– Почему она оставила меня в соборе?

«Может, ты им не нужна», – хотел сказать Гуго, и это, скорее всего, было правдой.

– Не знаю. Наверное, просто забыла, – ответил он вслух.

– Ты видел меня в соборе.

– Да, но я тут ни при чем, правда?

Девочка признала справедливость его слов. Но она все еще была растеряна и, возможно, обижена.

– Танзер сказал, что это самое безопасное место в городе. Что тебе лучше в соборе, чем с ними, и если бы ты видела их, то не стала бы спорить, – добавил мальчик.

Такое объяснение, похоже, несколько утешило Антуанетту.

– Кто такой Танзер? – заинтересовалась она.

Гуго растерялся – он не знал, с чего начать рассказ об этом страшном рыцаре. Возможно, Матиаса следовало приковать к тележке с дерьмом и дать в руки лопату, потому что он сумасшедший, но мальчик не стал этого говорить.

– Он просто человек, – ответил он наконец.

– А ты отведешь меня домой? – попросила его Антуанетта.

– Я не знаю, где ты живешь.

– А разве ты не возвращаешься во Дворы?

– А куда же еще? Я получил то, что хотел.

Гуго почувствовал вес толстой золотой цепи на шее.

– И даже гораздо больше, – прибавил он с улыбкой.

– Я хотела сказать, возьми меня домой, во Дворы. Можно я пойду с тобой? – спросила его новая знакомая.

– Наверное, но я не буду с тобой нянчиться.

Гуго не знал, хочет этого девочка или нет.

Антуанетта взяла его за руку, и он не стал возражать.

Он пошел через мост, держась в тени, где чувствовал себя уютнее всего.

Девочка посмотрела на футляр с виолой:

– Это тебе дала Карла?

– Она сказала, что мне нужно учиться играть. Что у меня есть отвага.

– Я умею читать ноты.

– Ты? – Гуго посмотрел на свою спутницу сверху вниз. – Ты же ребенок!

– Меня мама научила. Это легче, чем читать книги.

– Научишь меня? Я имею в виду, читать музыку.

– Попробую, – согласилась Антуанетта. Потом она на некоторое время умолкла, но вскоре снова продолжила расспросы: – А почему они тебя не оставили в соборе?

– Я был им нужен, чтобы нести вещи.

– Тогда почему ты не уплыл с ними?

Гуго наморщил лоб. Эта мысль никогда не приходила ему в голову. Он прекрасно понимал, что может присоединиться к Карле и ее спутникам и что именно этого все и ждали. Они принимали это как должное, хотя никто не спрашивал его мнения. Но их заблуждение лишь помогло ему правильно выбрать время, чтобы сбежать с виолой. Гуго не сомневался, что девочка постарше, Паскаль, пристрелила бы его просто ради удовольствия видеть, как он падает.

– Я сделал свое дело, – объяснил мальчик новой приятельнице. – И даже больше. Ты тоже свое сделала.

– Не знаю… – Антуанетта задумалась. – Я ведь ничего не делала.

– Но ты составила Карле компанию, правда? Ей это было очень нужно, можешь мне поверить. Я шел за вами от самого Кокейна, по крышам. Я видел тебя. Ты все время держала ее за руку.

– Наверное… Да, я держала ее за руку.

– Так же, как держишь теперь меня. Ты здорово это умеешь.

– Правда?

– Я хочу есть. Нужно найти какую-нибудь еду.

Они остановились у края моста, рядом с лежащей на дороге цепью, и Гуго стал вглядываться в улицы, тянувшиеся вдоль реки. Они были темными и пустыми. У стен Шатле горели фонари, но людей не было. Мальчик перебежал через дорогу, таща Антуанетту за собой, обогнул мыловарню и нырнул в безымянные проходы и переулки к востоку от Сен-Дени.

Здесь он чувствовал себя в безопасности. Отсюда можно было, не привлекая внимания, добраться до самых Дворов.

– Теперь всё будет по-другому, – мечтал он вслух. – Больше никаких «принеси вина и набери воды». Все станут спрашивать: «Гуго, ты был с Инфантом и Танзером. Что произошло? Что они сделали? И как?»

– А что произошло? – заинтересовалась его спутница.

Гуго не считал нужным отвечать на этот вопрос.

Но другой, тот, который девочка задала на мосту, все еще не давал ему покоя.

– Неважно, – сказал он тихо. – Зачем мне уезжать из Парижа?

Ночь задрожала от рева тысяч животных, которых гнали на бойни. Гуго не видел лица Антуанетты, которая крепче сжала его руку.

– Как сказал Инфант, это величайший город мира, – объявил мальчик.

Эпилог

В пустыне

Масштабы и жестокость массовой резни в Париже усиливались весь следующий день, понедельник, 25 августа. Во вторник крестовый поход против гугенотов достиг апогея.

Слабые духом и более мягкосердечные ополченцы к тому времени уже насытились кровью, и ряды убийц поредели. Но те, кто встал на рассвете и взял в руки оружие для защиты Христа, принадлежали к числу самых честолюбивых и решительных. Ничем и никем не сдерживаемые, они умудрились превзойти все жестокости и мерзости предыдущего дня. Капитаны милиции жаждали завоевать авторитет, а завоевав его, вели по улицам свои банды в сопровождении знамен и барабанов. Священники именем святых покровителей благословляли кровь на их мечах. Изнасилование было объявлено священным орудием. Женщин избивали до смерти вместе с детьми. Мужчин заживо хоронили в навозных кучах. Детей крестили кровью родителей, на убийство которых их заставляли смотреть.

И религиозные братства, и преступников поощряло бездействие всех государственных структур, призванных поддерживать законность и порядок – королевских, военных и городских. Король не решался бросить гвардию на своих самых горячих сторонников, потому что, кроме них, у него почти никого не было. Послов, передававших неудовольствие монарха уничтожением столицы, просто игнорировали. А те, кого посылали городские власти, столкнулись с угрозой для жизни. Военный губернатор исполнял свои обязанности и охранял стены, хотя извне городу ничто не угрожало.

Католики тоже становились жертвами этой преступной волны, однако власти Шатле занимались своими делами. Интриги в борьбе за освободившееся место Марселя Ле Телье были еще более изощренными, чем обычно. В отсутствие свидетелей, которых можно было отправить на дыбу, вину за пытки и убийство Ле Телье возложили на короля воров, некоего Гриманда, которого в понедельник поймал и убил комиссар, впоследствии унаследовавший должность Марселя.

Тело Гриманда – странно распухшее, как отмечали некоторые, – разрубили на четыре части и выставили у городских ворот, хотя в такой обстановке зрителей было мало. Огромная голова какое-то время красовалась на пике рядом с Шатле. Некоторые спрашивали, как человек без глаз мог совершить такое дерзкое преступление, и эта загадка питала и поддерживала легенду о короле Кокейна. Впоследствии череп гиганта очистили от содержимого и выварили, и он служил предметом для разговоров на протяжении всей долгой карьеры преемника Ле Телье. А выйдя в отставку, он подарил череп школе права Падуанского университета – странный каприз, который приписывали его приближающейся старости. Говорят, что череп хранится в подвалах этого почтенного заведения по сей день.

В среду, убедившись, что его власть слишком слаба, чтобы усмирить бушующий ураган, король Карл созвал парламент и заявил, что все произошедшее было совершено по его повелению, дабы предотвратить мерзкий, но неудавшийся заговор.

Преимущества этой хитрости были очевидны. Народ быстро обнаружил, что любит своего монарха. Его храбрости и мудрости, а также направлявшему его руку ангелу посвящали стихи. По городу ходили религиозные процессии со святыми дарами и мощами святой Женевьевы, обретенными благодаря всемогущему Господу, даровавшему победу над гугенотами. Карл IX повелел отчеканить медаль, на которой он был изображен в виде Геракла, убивающего Гидру ереси. Элита, или сильные мира сего, хорошо заработали на этом. В Риме и Мадриде новость была воспринята с воодушевлением, и Ватикан заказал Вазари фрески, увековечивающие это славное событие.

То есть в целом результат Варфоломеевской ночи был признан благоприятным.

В каком-то смысле совет, данный королю его приближенными, оказался правильным. Массовое убийство не уничтожило движение гугенотов, но нанесенный им удар оказался очень силен, почти смертелен, и они от него так и не оправились. Их вожди были устранены, а с ними и возможность финансирования конфликта. Тысячи протестантов отказались от своей веры, потрясенные тем, что Бог позволил безнаказанно уничтожить своих детей. Очень многие приняли крещение, чем сохранили себе жизнь.

Эти несчастья не предотвратили гражданской войны, которая длилась еще двадцать лет – в подобных делах элита чрезвычайно изобретательна. Обладающие властью люди нашли другие причины убивать друг друга до тех пор, пока не погибли все Валуа, а первому из Бурбонов не осталось в наследство от них даже ночного горшка. Новый король, Генрих IV Наваррский, морил голодом Париж, пытаясь усмирить столицу, и хотя у него ничего не вышло, погибло больше тридцати тысяч горожан. Когда же в королевстве наконец воцарился мир, монарх втянул страну в новую войну с Испанией.

Его правлению положил конец кинжал убийцы.

После дня святого Варфоломея кровавое пиршество продолжалось еще месяц и прекратилось скорее от отсутствия подходящих жертв, чем от недостатка энтузиазма. Массовые убийства распространялись по всей Франции, словно волны от брошенного в пруд камня. Подобные камни бросались регулярно – как только пруд успокаивался, все ждали следующего. Но Тангейзер не мог забыть о том, что он помог бросить тот камень, который был направлен в Париж.

Вместе с Карлой и детьми он сталкивался с этими кровавыми волнами во время долгого путешествия домой, однако все они остались целы и невредимы, по крайней мере физически. Матиас не испытывал угрызений совести из-за убитых им людей, даже из-за несчастного менестреля и связанного гугенота, стоявшего на коленях на Паперти, но чувствовал, что ему уже никогда не отмыться после разговора с Рецем.

Конечно, он ни на секунду не допускал, что его совет склонил чашу весов в ту сторону, в которую они в конечном счете опустились. Нет, госпитальер не льстил себе. Подобный совет можно было получить от любого, кто знаком с природой власти и войны. Но Тангейзер ненавидел себя за тщеславие. Ради привилегии проехать полмили на пахнущих лавандой подушках и ощущения собственной значимости как советника он выплеснул ушат помоев, которые можно услышать в любой таверне или прочесть в дешевом памфлете, написанном такими ничтожествами, как Малыш Кристьен. Несмотря на то что один такой ушат был способен загрязнить лишь несколько мозгов, все вместе они слились в бурный поток, водоворот, океан, затопивший дерьмом весь мир. И в это дерьмо мальтийский рыцарь погрузился глубже, чем большинство людей.

Неудивительно, что его желание искупаться в крови было таким сильным.

Правда жгла его душу.

Тангейзер знал, что должен отложить меч.

Любой ценой, даже ценой жизни Карлы и детей.

Он не сомневался, что у него хватит на это воли, но желания сделать это не было ни малейшего.

Как говорил Петрус Грубениус, Истина – это ноша, которую невозможно вынести. Вот почему люди изобретали облегченную, частичную истину и лепили из нее богов.

Не желая испытывать свою волю, Матиас ничего не сказал Карле, и это еще больше ослабляло его дух. Он молчал, опасаясь, что любимая женщина признает его правоту, и тогда ни истине, ни воле уже негде будет спрятаться.

Дело было не в том, что графиня де Ла Пенотье осуждала его преступления. Да она и не осуждала. Несмотря на всю тяжесть совершенного им, Тангейзер никогда не переступал грани, где заканчивались любовь и сострадание Карлы. Другие преступления он совершить не боялся. Тем не менее подобная софистика была слишком примитивна и не могла обмануть даже его самого. Иоаннит не верил, что его обещание супруге отложить меч уменьшило или увеличило бы ее любовь. Эта любовь ошеломила Тангейзера, и он понял, что Карла будет любить его таким, какой он есть.

Париж изменил и Карлу, сделал ее еще загадочнее, сильнее. Женщина по имени Алис, мать Гриманда, изменила ее. И дети, которые теперь плыли вместе с ней по Сене. И Ампаро. Эти перемены заставили Матиаса задуматься о природе его любви к жене: его чувства стали такими глубокими, словно у него под ногами разверзлась бездна, и эта глубина пугала его. Он тоже изменился – или просто чувствовал, что должен стать другим.

Временами меланхолия мальтийского рыцаря усиливалась настолько, что он не осмеливался доверять даже собственным мыслям.

Но потом, недалеко от Касте, в одном дне пути от поместья Ле Пенотье, им повстречалась банда дезертиров, промышлявшая грабежом. Тангейзер с радостью убил их, чувствуя себя правым, и меланхолия исчезла. Размышления об истине и о том, что ему делать, рыцарь отложил – решив вернуться к ним в другое время, в другом месте и, скорее всего, не в этом мире. В этом же он дал себе клятву больше никому не давать советов.

В ночь бегства из Парижа Тангейзер греб до самого рассвета.

Паскаль и Орланду по очереди занимали место у руля. Измученная Карла спала на дне ялика, прижав Ампаро к груди. Эстель, Грегуар и Мышки жались к ней, согревая ее и друг друга.

Граф де Ла Пенотье смотрел, как восходит солнце. На реке ему не встретилось ни одного судна. Берега тоже были пустынными. Деревья. Пение птиц. Полевые цветы. Неземная безмятежность.

Матиас посмотрел на детей. За пределами ада, который связал их друг с другом, эти лица освободились от печати страданий и забот. Казалось, он видит их впервые. Они были такими маленькими и такими юными…

Тангейзер махнул Орланду, и они причалили к берегу. Рыцарь привязал лодку и, поскольку никто из спящих не проснулся, не стал их будить. Выгрузив сумки и мешки, они с пасынком молча собрали дрова и развели костер. Сколько раз они сидели вдвоем у костра? Им было хорошо. Они улыбались. Матиас достал запасную рубаху и переоделся. Потом он изучил содержимое мешков, выложил продукты и обнаружил, что еды вполне достаточно для достойного завтрака. Он посмотрел на Орланду, и тот одобрительно кивнул.

Еда выглядела соблазнительно.

Разбудив Карлу, Тангейзер помог ей сойти на берег. Он поцеловал ее – наградой ему стала ее слабая улыбка – и отвел к костру. Лица любимой женщины было достаточно, чтобы прогнать его усталость. Карла села, скрестив ноги, и принялась кормить Ампаро, которая уже не спала и была полна жизни. Все молчали, словно видели один и тот же сон и никто не хотел его прерывать.

Этот сон был нарушен довольно быстро, и безмятежность тоже – проснулись остальные спутники госпитальера. Эстель никогда не видела леса и костра под деревом, а также разложенные на траве сыр, хлеб и колбасу. Мышки тоже. И Паскаль. Девочки набросились на еду с детской непосредственностью – как голодные львы. Все весело болтали, а Мари и Агнес смеялись. Паскаль отпустила несколько едких замечаний в адрес Орланду, и он с удовольствием отплатил ей той же монетой.

– Оставьте что-нибудь если не мне, то хотя бы Грегуару, – сказал им Матиас.

Дети стали громко смеяться над ним, но пообещали выделить долю товарищу.

Тангейзер же вернулся к лодке.

Увидев, что мальчик не шевелится, он нисколько не встревожился. Опиум погрузил его лакея в глубокий сон. Рыцарь задумался, стоит ли его будить. Он видел мучения людей, потерявших ногу. Им становилось все хуже и хуже, и лишь спустя долгое время начиналось выздоровление. С другой стороны, завтрак укрепит дух мальчика, в чем он нуждался не меньше, чем в пище. Грегуар любит поесть.

Забравшись в ялик, иоаннит увидел, что ребенок сжимает в руке какую-то мятую тряпку. Значит, мальчик двигался. Ему бросилась в глаза лента, которая когда-то была белой. Сверток с рынка в Большом зале Дворца правосудия. Расшитая серебром крестильная сорочка.

Тангейзер наклонился и просунул руки под Грегуара. Тело мальчика было обмякшим, но не холодным. Матиас поднял его, прижал к груди, но только сойдя на берег, понял, что Грегуар мертв.

Он не дышал, а губы и широкая полоса обнаженных десен были синими.

Госпитальер чувствовал, что душа мальчика уже отлетела.

Отчего он умер? В лодки не было крови. Может, ранение стало причиной заражения крови? Опиум убил бы его гораздо раньше, будь доза слишком велика. В этом случае парень просто не проснулся бы. А так он проснулся и достал сорочку из торбы. Неужели это ничтожное усилие его убило? Как же бессмысленно было умирать здесь, теперь, когда все позади!

Тангейзеру хотелось встряхнуть его.

Он вспомнил мальчика с родимым пятном.

Вспомнил Юсти.

Грегуар, по крайней мере, увидел восход солнца.

Этого достаточно. Должно было быть.

Матиас отнес мертвого мальчика в лес. Он обогнул разбитый вокруг костра лагерь и его веселящихся обитателей. Никто из них по-настоящему не знал Грегуара. Мальчик был занят только тем, что вел их по окровавленным улицам своего города. Им нет нужды видеть еще одного мертвого ребенка. Эстель он скажет, что видел, как Грегуара уносит дракон. Мышки тоже этому поверят. А остальные поймут.

Когда голоса его спутников стали почти не слышны, госпитальер остановился. Перед ним была зеленая поляна, освещенная мягким светом. Он положил Грегуара на траву и опустился на одно колено рядом с ним.

– Ты единственный, кто не должен был умирать, – сказал он мальчику. – Единственный, у кого не было причин оставаться со мной. Единственный, кого я выбрал, когда не был обязан выбирать. Ты любил лошадей. Они тебя тоже любили, и я знаю, что не без оснований. Ты нашел мою дочь в самую темную из ночей. Ты соединил нас с Карлой. Ты остался со мной, не покинул меня. Ты вел меня сквозь кровь и гром и ни разу не дрогнул. Если бы мы не встретились, ты по-прежнему любил бы лошадей. У меня разрывается сердце, но я не буду лгать: я не жалею, что так вышло. У меня нечем выкопать тебе могилу, и я оставляю тебя здесь, на съедение диким зверям и птицам. Я желаю себе такой же судьбы и не вижу в этом бесчестия.

Тангейзер посмотрел в лицо Грегуару – в последний раз.

В смерти мальчик был так же уродлив, как при жизни.

– Это будет могила воина, – пообещал ему рыцарь.

Потом он опустил голову и окунулся в печаль. Но ненадолго.

Услышав смех девочек, иоаннит встал.

Карла тоже была на поляне – она опустилась на колени рядом с мужем и взяла его за руку.

Она взяла с собой Ампаро.

– Карла, ты никогда еще не была такой красивой, – прошептал Матиас.

– Надеюсь, это деликатная ложь, – отозвалась его жена.

– Вовсе нет.

– Нам тебя не хватает. Детям тоже.

– Судя по звукам, не похоже.

– Думаю, они смеются над тобой.

Тангейзер улыбнулся:

– Дай мне подержать дочь. Мою Ампаро.

Рыцарь взял ребенка. Новорожденная девочка помещалась на сгибе его руки, как будто это было ее законное место. Так оно и было, разумеется. А как же иначе? Такая крохотная. Такая прекрасная. Такая родная…

Ампаро…

– Что это в руке у Грегуара? – спросила вдруг Карла.

Ее супруг совсем забыл о свертке.

– Мы вместе купили это для тебя и для нашего соловья, – сказал он. – То есть я заплатил за подарок, а Грегуар с ним не расставался.

Он отдал женщине сверток. Она потянула за ленточку и развернула сорочку.

Ткань покрывали черные пятна.

– Немного великовата, но Ампаро быстро подрастет, – сказал Матиас.

– Она прекрасна.

– Прости. Меня не было рядом. Я должен был быть с тобой.

Глаза Карлы наполнились слезами, и Тангейзер понял, что она согласна с ним.

Итальянка улыбнулась, и, несмотря на это согласие, он поверил ее словам:

– Ты всегда со мной.

Они пошли к лагерю, наслаждаясь чудесным утром.

В реке плавали тела тысяч людей, более достойных, чем он, а на поляне лежал еще один, за которого мальтийский рыцарь был готов умереть. Тем не менее он остался жив и видел, как жена кормит грудью его дочь. Он сел к костру с Ампаро на сгибе руки, он ел и дурачился, и все смеялись над ним…

Мышки.

Эстель.

Паскаль.

Орланду.

Карла.

Тангейзер тоже смеялся. Он проделал долгий путь, чтобы провести всего один день в самом знаменитом городе мира. А теперь ему предстоял долгий путь домой. И он благодарил – дьявола, фортуну и всех духов, охранявших его, – за подаренные сокровища, за показанные чудеса, за безумный танец, который он исполнил, за музыку, которая звучала в его душе, за выигранные и проигранные пари, за боль, изрезавшую камень его сердца, за двенадцать детей Парижа.

Примечания

1

В «Божественной комедии» Данте проводником автора в ад был древнеримский поэт Вергилий. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Небольшой скалистый полуостров на побережье Марокко.

3

Дословно «Дом короля» (фр.).

4

Имеются в виду гёзы – участники антииспанской революции в Нидерландах, которые с 1566 года воевали против испанского правления в Нидерландах. Самая большая группа гёзов воевала на море и была названа морскими гёзами.

5

Дворец правосудия (фр.).

6

Амбруаз Паре – французский врач, считающийся одним из отцов современной медицины. Был придворным хирургом.

7

Мальтийский рыцарь (ит.).

8

Особняки (фр.).

9

Сладкий ликер, вырабатываемый путем смешивания или редистилляции алкоголя с фруктами.

10

Павильон короля (фр.).

11

Парижская ратуша.

12

Кокейн – сказочная страна изобилия и праздности из средневековых легенд.

13

Рыжая.

14

Петрус Грубениус – алхимик и философ, с которым Матиас встречался в ходе событий, описанных в книге Тима Уиллокса «Религия».

15

Терпентин – липкая жидкость, добываемая из хвойных деревьев. Терпентиновое масло также называют скипидаром.

16

Трактат «Пиркей Авот», 2:5.

17

Разведенный водой уксус.

18

Книга Судей, 14:14.

19

Евангелие от Луки, 18:16.

20

В христианской традиции – вымышленный автор теософского учения (герметизм), излагаемого в известных под его именем книгах и отдельных отрывках.

21

В алхимии – процесс получения философского камня.

22

Зеленый Лев, пожирающий солнце – известный в алхимии символ, изображенный во многих манускриптах и гравюрах.

23

Одна восьмая часть мили (201 м).

24

Безумие, безрассудство (ит.).

25

Да пребудет с вами Господь (лат.).

26

1 стоун = 6,35 кг.

27

Неприступная крепость ордена госпитальеров в Сирии.

28

Известный оружейный мастер из Мюнхена.

29

Евангелие от Матфея, 10:16.

30

Пути достижения цели в алхимии.

31

Великое делание (лат. Magnum Opus) – в алхимии процесс получения философского камня, а также достижение просветленного сознания, слияния духа и материи.

Content

Тим Уиллокс
Двенадцать детей Парижа

Часть первая Страшный сон

Глава 1 Дочери печатника

Глава 2 Рец

Глава 3 Благородный пленник

Глава 4 Набат

Глава 5 Повелительница крыс

Глава 6 Ближайшие друзья

Часть вторая Темная ночь, черные дела

Глава 7 Настроение убивать

Глава 8 Горящие собаки

Глава 9 Клементина

Глава 10 Склеп

Часть третья Ложные тени истинных вещей

Глава 11 Кокейн

Глава 12 Нотр-Дам де Пари

Глава 13 Сожженный человек

Глава 14 Алис

Глава 15 На Земле Бога

Глава 16 Бернар Гарнье

Глава 17 Родильная комната

Глава 18 Магдалина

Глава 19 Папа Поль

Глава 20 «Пилигримы»

Глава 21 Символ

Часть четвертая Помощь далека, как чистилище от рая

Глава 22 Менестрель

Глава 23 Огонь

Глава 24 Дворы

Глава 25 Мышки

Глава 26 Сестры

Глава 27 Во тьме

Глава 28 Ангел

Глава 29 Фокусник

Часть пятая Беспощадная смерть

Глава 30 Если это рай

Глава 31 Суд

Глава 32 Очень разборчивый Бог

Глава 33 Просто еще один ребенок

Глава 34 Тигель

Глава 35 Обвешивать слепого

Глава 36 Повешенный

Глава 37 Лошади и мальчики

Глава 38 Кое-что из теории

Глава 39 Причал Сен-Ландри

Глава 40 Призраки нераскаявшихся грешников

Глава 41 Переправа дьявола

Глава 42 Мертвые обезьяны

Глава 43 По ком выплаканы глаза

Глава 44 Безымянные переулки

Эпилог В пустыне

Примечания