Зиновий Юрьев

Брат мой, ящер

Пролог

Я брат драконам и товарищ совам.

Ветхий Завет, книга Иова, 30:29

Защищенная с трех сторон невысокими холмами мелкая морская лагунка, казалось, тяжело вздыхала своей темной водой и медленно ворочалась вместе с собравшимися в ней десятками самых разнообразных рептилий, которых примерно через шестьдесят миллионов лет благообразный английский анатом сэр Ричард Оуэн назовет динозаврами. Обложившись словарями, он в один прекрасный день выберет из греческого слова deinos — «ужасный», и sauros — «ящерица». Вместе — динозавры или ужасные ящеры. Но тогда ни об анатомах-палеонтологах, ни тем более о сэре Ричарде и слове «динозавры» никто и слыхом не слыхивал. И даже куска суши, что станет со временем называться Великобританией, тоже еще не было.

Огромный апатозаурус, иначе именовавшийся палеонтологами будущего бронтозавром, медленно поднял длинную шею, увенчанную тяжелой огромной головой, и посмотрел вверх. Как и всегда в последнее время, солнце едва просвечивало сквозь густую дымку, застлавшую, казалось, все небо. Дул холодный порывистый ветер, было зябко, и апатозаурус невольно поежился своим необъятным девяностотонным телом. Дрожь прошла по нему медленными волнами. Так трудно было привыкнуть к холодам. На мгновенье он вспомнил, как любил когда-то забираться в жаркие дни в воду. В воде он не чувствовал своего огромного веса и готов был, выставив длинную шею, простаивать в мелкой лагуне долгими блаженными часами. Но все это уплыло куда-то в даль, в прошлое, куда — он чувствовал — возврата не было.

Он посмотрел вниз на темную поверхность воды и десятки своих собратьев, молча смотревших него. Что он мог сказать им? Да, он был самый большой из них и самый сильный. И посему слыл самым мудрым. Да разве мог не быть мудрым тот, кто одним взмахом хвоста мог отправить на тот свет дюжину каких-нибудь там стегозавров? Кто внушал рептилиям поменьше и послабее страх и благоговение? Разве сила не мудрость? Вот почему все собравшиеся рептилии терпеливо жали слов Хозяина, как почтительно называли они гиганта.

Хозяин медленно покачал головой и с высоты своих двадцати пяти метров пристально посмотрел вниз на собравшихся. На мгновенье он задумался, как обратиться к динозаврам, покорно молчавшим в томительном ожидании — лишь камешки в их пищеводах и желудках, необходимые для перетирания растительной пищи, тихо постукивали. Друзья? Какие, к черту, они были ему друзьями, вся эта мелюзга? И что такое вообще друзья? Коллеги — да этого слова в меловом периоде, в котором тогда жили динозавры, и слыхом никто не слыхивал. Проще было издать привычный рев, что Хозяин тут же и сделал. Динозавры в лагуне испуганно вздрогнули.

— Мы, рептилии, народ неглупый, — трубно начал Хозяин. — Хуже-лучше, прожили на этой земле более двухсот миллионов лет, да что прожили — правили ею, а это, доложу я вам, кое-что да значит. Дураки не правят, дураками правят. Кто будет жить после нас — знать нам не дано, но держу пари — хотя, если разобраться, с кем его держать, такое пари? — что вряд ли кто-нибудь еще продержится на этой земле столько же. — «Пари», — усмехнулся он про себя. Какие пари? Если и найдет кто-нибудь когда-нибудь его кости, и не догадается, поди, чьи они. — Но всему, как известно, — продолжал он, — приходит конец, и недалеко то время, когда все мы окажемся в совсем других лагунах… Не по одному, не по двое, как бывало всегда, испокон века, а все мы. Весь наш род. — Хозяин вздохнул и добавил: — Мы, рептилии, всякой ерундой вроде вопросов «отчего» да «почему» голов себе никогда не забивали, потому и царствовали безраздельно на земле и в воде столько лет. Но посмотрим правде в глаза: с солнцем что-то случилось, о настоящих жарких днях мы уж и забывать стали. Яйца — наше будущее — высидеть как положено становиться все труднее. И рождаются детеныши все чаще хилые, одно слово — не бойцы и не жильцы. И самки тут ни при чем. Нас медленно душит холод. И не так уж далек тот день, когда последняя рептилия, издав рев, который останется без ответа, рухнет, чтобы уйти в лагуну, из которой никогда не возвращаются…

Хозяин вдруг яростно хлопнул своим гигантским хвостом, высоко поднял среди фонтана брызг многотонную голову и зарычал:

— Но вот что я вам скажу, рептилии. Тем, кто придет после нас, так просто от нас не отмахнуться. Природа не разбрасывается своими сокровищами, а наша мудрость относится к величайшим ее богатствам. Кто еще умеет так ловко продемонстрировать власть и силу, отнять пищу у слабого, разорвать врага, кто всегда поймает себе самку и застолбит территорию? Да никто! Так что не падайте духом, рептилии! Наши мозги еще долго будут править миром. Это предсказываю вам я, мои бедные родственники, я — Хозяин этой лагуны! Поэтому не печальтесь, зверье. И не думайте, что все мы исчезнем в одночасье. Мы еще поживем и поохотимся!

Часть первая

Рептильный комплекс, или R-комплекс, является древнейшей частью человеческого мозга и играет важнейшую роль в агрессивном поведении, стремлении господствовать на своей территории, в ритуальном поведении и установлении социальной иерархии.

Пол МакЛин, заведующий лабораторией эволюции мозга в Национальном институте психического здоровья, США.

Глава 1. Телефонный звонок

Если бы не телефонный звонок, который Ирина Сергеевна через несколько минут мысленно начала называть Звонком с большой буквы, она бы вообще и не запомнила то утро. Да и что, собственно, было запоминать? Отражение своего лица в запотевшем после душа зеркале в ванной, которое, казалось, давно уже не менялось, но которое — она это знала слишком хорошо — неуклонно старело? Вот и в тот день, отметив, что в корнях волос начинает проглядывать седина и пора в парикмахерскую на окраску, она попыталась помассировать мешки под глазами, но, как и следовало ожидать, они от этого никуда не исчезли. И не исчезнут, скорее даже наоборот, с какой-то злорадной жестокостью сказала она себе. И мешки будут потихоньку набухать и отвисать, и щеки, что с ними не делай, тоже будут покрываться сеточкой морщин и отвисать. Хорошо еще, если не станет походить на бульдога. Конечно, усмехнулась она, кое-кто делает себе подтяжку за подтяжкой, превращая физиономии в страшненькие фарфоровые маски. Но не она. Никогда.

Она еще раз посмотрела на свое отображение в зеркале и вдруг явственно, почти физически ощутила неумолимый ход времени. Стрела времени, как называют ее физики. И никто не знает, почему она летит только из прошлого в будущее и беспощадно пронзает все на свете, погребая за собой то, что остается позади. Зачем.

Стрела времени… Вот так она будет смотреть каждое утро на зеркало с облупившейся по краям амальгамой, и из сорокасемилетней женщины в зеркале с дьявольским упорством будет потихоньку вылезать притаившаяся до поры до времени старушка. Пока не вылезет окончательно и не уведет с собой туда, куда уходят в конце концов все старушки и старички. Впрочем, иногда и молодые.

Если разобраться, вся жизнь, собственно, и состояла в череде запотелых зеркал в ванной и неумолимом наступлении старости. И годы будут мелькать, как лицо в зеркале: сорок семь, пятьдесят семь, шестьдесят семь, семьдесят семь… Яша где-то вычитал пронзительные по печали слова старинной летописи: словно листвие падают дни человечьи. Упадет последний — и все. Ни зеркала, ни отражения, ничего… Что-то уж больно она сегодня меланхолически настроена, подумала Ирина Сергеевна и встряхнула головой.

В правой ноге тоненько стрельнула привычная боль, и она оперлась на левую. Когда Роман опять придет со своими иголками? Завтра, кажется.

И лаборатория ее была не лучше, если уж быть до конца честным с собой. Да, доктор биологических наук, да, один из ведущих специалистов по митохондриям, но Нобелевской ей не видать. Так себе, обычная ученая кляча. Бреди себе и бреди потихоньку. Без взлетов и падений. И даже без понуканий. Что делать, не нобелевский она материал. Нобель не для кляч. И прыть не та, и ржет немодно. Признаваться в своей заурядности нелегко, но она всегда презирала самовлюбленных дураков. Ну, если и не круглых дураков, то уж посредственностей точно.

Втирая в лицо крем, Ирина Алексеевна вдруг улыбнулась себе слегка вымученной улыбкой: а что, в самобичевании тоже есть свой кайф, как говорит ее дочь. До исламского шахсей-вахсея с его самоистязяниями ей, конечно, было далеко, но погрызть себя, если честно, она любила. Яша не раз ей говорил: переходи в ислам, детка, по крайней мере, будешь знать, для чего себя грызешь. Хоть местечко себе в исламском раю обеспечишь. Правда, без меня. Евреев туда не пускают.

Как раз в этот момент она услышала телефонный звонок. Она раздраженно накинула халат — кому там с утра невтерпеж — попыталась надеть тапки, но в одну так и не попала, и выскочила в коридор, где стоял телефон.

— Слушаю, — сказала она довольно раздраженно, потому что в коридоре после ванной было холодно, и голая пятка оставила мокрые круглые следы в коридоре, которые почему-то раздражали ее.

— Ирина Сергеевна? — послышался в трубке приятный мужской баритон.

Кто это с утра пораньше собрался, сердито подумала хозяйка дома и довольно грубо ответила:

— Она самая. С кем имею честь?

Баритон в трубке слегка усмехнулся. То есть видеть, как усмехнулся ее незнакомый собеседник Ирина Сергеевна, разумеется, не могла, но почему-то не сомневалась, что он именно усмехнулся. Сердиться, конечно, было глупо, но уж слишком раздражал ее сквознячок в коридоре. Она постаралась поплотнее запахнуть халатик и резче, чем следовало бы, повторила:

— С кем имею честь?

— Видите ли, дорогая Ирина Сергеевна, я не имею удовольствия быть с вами знаком лично, но я, с вашего разрешения, знаю о вас довольно много. Например, я знаю, что в коридоре, откуда вы со мной сейчас разговариваете, сквознячок, или то, что вы забыли в ванной тапку. Правую, чтобы быть точным. К тому же у вас опять разболелась правая нога. Я не ошибаюсь?

Как и всегда, когда она встречалась с чем-то необъяснимым, Ирина Сергеевна решила не торопиться.

— Может быть, вы сообщите мне еще что-нибудь столь же существенное? — саркастически спросила она, но все-таки успела подумать: откуда он это знает? Мысль была какой-то неудобной, нескладной и плохо укладывалась в голове.

— Извольте, если вам будет угодно. Например, только что вы думали о возрасте, о бренности проходящей жизни, о том, наконец, что вы не нобелевский материал… Так?

— Т-так… — растерянно пробормотала Ирина Сергеевна. — Но… я не понимаю, как…

— Ничего удивительного. Уверяю вас, что не только вы, никто на вашем месте ничего не понял бы. Разве что какой-нибудь дебил стал бы оглядываться по сторонам, не пролез ли я тайком в квартиру, да заодно и в вашу головку, которую, кстати, вы зря ругали. Вы прекрасно выглядите, и я вам бы не только сорок семь, тридцать семь, пожалуй, не дал бы. И думать вам о старости, как вы это только что делали, рановато. Уверяю вас. Честное слово, это не пустой комплимент.

— Спасибо, — машинально пробормотала Ирина Сергеевна, чувствуя, что теряет привычные ориентиры: где право, где лево, где здравый смысл, где вообще что. Это было неприятно, как будто комната начала медленно вращаться вокруг своей оси, словно колесо смеха в парке. — И все-таки кто вы и как вам удается…

— Видите ли, друг мой, не все простые вопросы имеют простые ответы. Скорее, даже наоборот. Чем проще вопрос, тем труднее на него ответить. Например, кто я? Для чего мы живем? Именно поэтому я бы хотел пригласить вас на завтрак. Нет, не думайте, что я отвечу вам на все эти простенькие вопросы, этого еще никто с сотворения мира сделать не мог. Да и не сможет, сдается мне. Но кое-что интересное я готов вам рассказать. Да, да, именно сегодня утром. Точнее, сейчас. Надеюсь, у вас нет таких неотложных дел, которые помешали бы, может быть, самому важному разговору в вашей жизни. Так как?

— Самому важному? Вы, случаем, не разыгрываете меня каким-то странным способом?

— Ни в малейшей степени. И когда мы встретимся и поговорим, вы, надеюсь, со мной согласитесь. Да что надеюсь — уверен. Так вы согласны?

— Ну, раз вы так уверены, да, конечно, — сказала Ирина Сергеевна, потому что не видела смысла в отказе и знала, что, положи она сейчас трубку, будет потом бесконечно терзать себя, зачем она это сделала. Она вдруг почему-то вспомнила, как несколько лет назад зачем-то впустила в квартиру трех цыганок. Не успела она опомниться, как под стремительное и напористое бормотанье «будет тебе в жизни много перемен и счастья» она отдала им весь остаток зарплаты. И ведь понимала краешком мозга, что ее элементарно обворовывают, но ничего сделать с собой не могла. С тех пор она поклялась себе никогда не оказываться подопытным кроликом, тем более для того, чтобы быть ощипанным. Впрочем, ассоциация была глупой, звонила ей явно не цыганка…

— Ну и отлично. Если вы не возражаете, ровно через полчаса за вами заедут мои помощники. Вам позвонят в дверь, и мужской голос скажет: здравствуйте, это Гавриков. Смело открывайте — а то в Москве всякое бывает — и идите с ним. Договорились?

— А почему я должна верить, что этот ваш Гавриков тут же не выпотрошит всю квартиру?

— Ну, Ирина Сергеевна, я от вас этого не ожидал. Для чего же я тогда рассказывал вам о забытой в ванной тапке и сквозняке в коридоре? Для того, чтобы украсть старенький телевизор, остатки вашей более чем скромной зарплаты, для аплодисментов или чтобы доказать вам, что вы имеете дело с чем-то необычным? Согласны, что это несколько выпадает из ряда обычных квартирных краж? Тем более — не обижайтесь — могу лишь повторить, что у вас и красть-то особенно нечего.

— Гм…

— Вот и отлично. А я пока закажу завтрак. Если не ошибаюсь, вы бы не отказались от хорошего бутерброда с черной икрой. Причем обязательно иранской…

— А почему иранской? — почему-то спросила Ирина Сергеевна и отметила, что уже несколько минут существует в каком-то ином и совершенно непривычном измерении, где она ведет себя как заправская дура. Она и российскую икру ела, наверное, последний раз лет пять назад, а тут еще какая-то иранская.

— Видите ли, иранцы еще не научились смешивать с икрой всякую дрянь, да к тому же у них браконьеров поменьше, чем в России. Но не будем зацикливаться на икре. Вы, насколько я знаю, любите итальянскую кухню. Здесь в кафе готовят отличную моцареллу. Вы, разумеется, знаете, что это особый сыр с помидорами, ну, и конечно же, карпаччо с дыней. Кстати, разрешите мне немножко повыпендриваться. У них тут бывает мацарелла простая и буфалло…

— Буфалло? А это еще что такое?

— Ну, наконец-то я говорю не с доктором наук, а просто с любопытным человеком. У буфалло — это буйволы — молоко, из которого делают сыр моцарелла, пожирнее и вкуснее.

Ирина Сергеевна вдруг рассмеялась:

— Сдаюсь. После иранской икры и моцареллы из молока буфалло я готова на все. Последняя линия моей обороны прорвана.

— Спасибо, Ирина Сергеевна. Да вам и не нужно сопротивляться. Я благодарен вам за то, что вы сохраняете здравый смысл и даже иронию в таких необычных для вас обстоятельствах. Но не торопитесь со словами «готова на все», потому что говорить мы будем о вещах несколько более важных, чем икра или ветчина карпаччо. Неизмеримо более важных, от которых может зависеть ваша жизнь, жизнь множества других людей и даже, надеюсь, в какой-то мере и история. Итак, я посылаю за вами машину. Помните фамилию человека, который зайдет за вами? Гавриков. Жду вас, милый друг.

Что ни говори, а для человека, привыкшего думать рационально, да еще ученого-естествоиспытателя, весь этот разговор с человеком, который на расстоянии точно знал, что у нее слетела с ноги тапка, да еще приглашал ее на завтрак, состоящий из иранской икры, попутно решая вопросы истории, был прямым вызовом всей ее натуре, привыкшей верить фактам и только фактам, которые если и трудно объяснимы сегодня, то уж, во всяком случае, поддаются изучению. Не сегодня, так завтра. А сейчас с одной стороны были факты — более точного факта, чем потерянная тапка, трудно было себе представить. С другой — эти факты просто не могли существовать в реальности. Посему следовало признать: или она рехнулась, и весь этот нелепый разговор чистая химера, порожденная ее отчего-то заболевшим мозгом, или… Но вот как раз «или» не было. Значит, следовало с печалью признать, что у нее уже начались галлюцинации. Рановато, конечно. Не случайно, наверное, вспомнила она только что «словно листвие падают дни человечьи». Похоже, у нее уже последние опадают, что бы там странный голос в трубке ни говорил. Конечно, Альцгеймер обычно выбирает свои жертвы в более пожилом возрасте, но кто знает… Ей вдруг стало страшно. Странно, что несколько минут тому назад она даже рассмеялась. Чему смеяться, дура? Рыдать надо, пока она еще понимает, что сходит с ума. Скоро и того не будет…

Одно было абсолютно ясно: никто ей не звонил, на завтрак ее не приглашал, никакой иранской икры в природе не существует, не говоря уже о моцарелле из молока таинственных буфалло. Потому что видеть на расстоянии и читать чужие мысли, да еще по телефону, могут только в копеечных журналах, в которых рассказывается о телепатии, пришельцах и мировой мудрости, спрятанной в тибетских пещерах. Вот так, дорогая Ирина Сергеевна. Вопрос в другом. Случайный ли это сбой в компьютере, который называется ее головой, и который следует постараться забыть, или следует признать, что пришел конец… Словно листвие падают дни человечьи. Вот и ее черед настал…

Она почувствовала, как на глазах ее выступили слезы. Бедный, бедный Яша, с ужасом и нежностью подумала она о муже. Как-то она прочла американскую книжку, которая, помнится, называлась «Тридцатишестичасовые сутки» с советами членам семей, в которых появлялись жертвы болезни Альцгеймера. Тридцать шесть часов в сутки нечеловеческого терпения и неусыпного внимания, ибо больного нельзя оставить ни на минуту одного. Он может выйти на улицу и никак не вспомнить, где он живет и вообще кто он такой. А может случайно поджечь дом… Бедный, бедный Яша. И без того она не слишком часто баловала его своей заботой и нежностью, а тут… Конечно, он не оставит ее, он будут ухаживать за ней до последнего, но она сама не выдержит мучений, которые причиняет ему. Если, конечно, будет еще в состоянии понимать, какая она обуза для Яши и для дочки. Ей стало так страшно, что, казалось, сердце вот-вот остановится, все ее существо восстало против такой перспективы. Все, что угодно, только не это…

— Нет, нет! — вдруг крикнула она, и голос ее звучал хрипло. В голове ее опять зазвучал приятный бархатистый баритон человека, с которым только что разговаривала. — Не может быть, чтобы это была галлюцинация! Но тогда что?

Она не могла стоять неподвижно. Неподвижность была враждебна и самим своим существованием угрожала ей. Неподвижность — это символ конца. Она напоминала о смерти. Не понимая, что делает, она лихорадочно вытащила — даже не столько вытащила, сколько выдернула — из шкафа свой желтый костюм, надела его, подобрала косынку и стала причесываться перед зеркалом. Только что-то делать, только не замирать ни на секунду. Мозг ее раздвоился. Одна половинка говорила: прими лучше что-нибудь успокаивающее, ляг и полежи спокойно, мало ли что может человеку почудиться… Другая же смотрела на часы и думала, что вдруг все-таки раздастся звонок.

И он раздался. С облегчением, с восторгом, который она редко испытывала в жизни, — значит, не галлюцинация! — она метнулась к двери и хриплым от волнения голосом спросила:

— Кто там?

— Здравствуйте, Ирина Сергеевна, это Гавриков. Вы готовы?

— Иду, иду! — буквально пропела вдруг ставшим звонким голосом Ирина Сергеевна и открыла дверь.

Прямо перед ней стоял рослый короткостриженный молодой человек в камуфляже, похожий на омоновца. Она протянула ему руку и должна была сделать неимоверное усилие, чтобы не броситься ему на шею. Наверное, никто еще в жизни не был ей так приятен. Очевидно, молодой человек почувствовал, как она рада ему, потому что приветливо улыбнулся ей. Подождите, доктор Алоиз Альцгеймер — так кажется звали первого, кто описал эту болезнь. Подождите, доктор, я еще немножко поживу…

Гавриков нажал на кнопку вызова лифта.

— Нет, нет, нам придется спуститься по лестнице. Лифт уже второй день как не работает.

— Странно, — улыбнулся парень в камуфляже. — Я же только что на нем поднялся.

— Значит, — сказала Ирина Сергеевна, — чудеса продолжаются. Поехали.

— Видите ли, — улыбнулся Гавриков, — с чудесами у меня особые отношения.

— Как это? Вы маг? Сейчас они широко рекламируют себя в газетах, упирая, что они белые, да еще маги как минимум в десятом поколении. Начинали практику еще со времен Куликовской битвы. — Ирина Сергеевна поймала себя на том, что от огромного облегчения стала вдруг болтливой.

— Нет, я вовсе не маг. Просто такая у меня работа. Лифт запустить — это ерунда. Приходилось выполнять и более сложные задания. Вы, например, слышали когда-нибудь о Валаамовой ослице?

— Это что-то из Библии, если не ошибаюсь?

— Угу. Только по-настоящему Валаама звали Бильам. Валаам это русская транскрипция его имени. Но простите, мы приехали. Прошу вас.

Гавриков открыл дверь подъезда. Прямо перед ними стоял длиннющий «вольво». Роскошная машина была куда приятнее, чем палата в психушке, куда она только что собиралась. Гавриков галантно распахнул заднюю дверцу.

— Садитесь, Ирина Сергеевна. И помните, что «вольво» — самая безопасная машина в мире. Господин потому и выбрал ее. А за рулем Антон. Настоящий ас. — Антон, такой же стройный и мощный в своем камуфляже, повернулся к Ирине Сергеевне и улыбнулся.

— Поехали. Тут недалеко, но с вашими московскими пробками никогда не знаешь, сколько пробудешь в пути. А выбраться из пробки даже нам не так просто.

Машина мягко тронулась, и Гавриков обернулся с переднего сидения к Ирине Сергеевне.

— Так вот, о бедной говорящей ослице. Царь моавитян Балак испугался идущих через пустыню израильтян — они только что окончили свои сорокалетние блуждания по Синайской пустыне после египетского пленения — помните? — и шли в обещанную им Всевышним землю, текущую молоком и медом — и послал щедрые дары пророку Бильаму, чтобы тот проклял их. Тогда к проклятиям относились куда серьезнее, чем сейчас. Или на худой конец выведать, сколько их, этих пришельцев.

Но не успел Бильам приблизиться к израильтянам, как ослица — а у людей, даже пророков, это был тогда самый распространенный вид транспорта, на «вольво» тогда еще не ездили — вдруг прижалась к ограде, а потом и вовсе легла на землю, отказываясь идти. Бильам стал хлестать прутом ослицу, но та не двигалась, только крутила головой, стараясь увернуться от ударов, и вдруг произнесла человеческим голосом: «Что сделала я тебе, что ты ударил меня уже три раза?» — И добавила спустя минуту: «Я ли не твоя ослица, на которой ты ездил издавна и до сего дня? Имела ли я обыкновение так поступать с тобой?» И сказал Бильам: «Нет».

И тогда, Ирина Сергеевна, Всевышний открыл Бильаму глаза, и он увидел ангела, стоящего перед ним с обнаженным мечом…

— Вы так живо пересказываете библейскую сцену… У вас отличная память и воображение, молодой человек.

Гавриков улыбнулся.

— Насчет «молодого человека», боюсь, ко мне это не совсем относится. А воображение и вовсе ни при чем. Просто сцену эту я хорошо помню…

— А где вы так хорошо изучили библию? Мое поколение, вы наверняка знаете, так невежественно в религии…

— Видите ли, мне и учить было особенно нечего. С вашего разрешения, ангелом с мечом, которой встал на пути бедной ослицы, она, кстати, назавтра умерла, был ваш покорный слуга. — Гавриков скромно улыбнулся.

Ирина Сергеевна опять почувствовала, что все привычные координаты мира сорвались со своих мест. И бог знает куда несет ее этот «вольво»? К Валаамовой ослице? К ангелам? Она инстинктивно вжалась в мягкую кожу сидения, словно искала в ней защиту. Конечно, молодой человек разыгрывает ее, не едет же она в самом деле в одной машине с ангелом? Она неуверенно посмотрела на Гаврикова.

— Вы, конечно, смеетесь надо мной? — неуверенно спросила она. — Я не обижаюсь, я ведь неверующая. Даже некрещеная. И большую часть жизни меня учили, что ни бога, ни ангелов нет. Бабушка умерла рано, к тому же я не уверена, что и она была верующая, а папа с мамой и вовсе были большевиками, и сама мысль о крещении… И с ангелами по сей день встречаться как-то не приходилось. Я их всегда представляла с белыми крыльями, а вы, простите, вылитый омоновец. Надеюсь, вы не обижаетесь? Знаете, кто такие омоновцы?

— Конечно. Приходилось и омоновцем быть.

— Не хочу вас обидеть, молодой человек, но у меня впечатление, что вы все-таки меня разыгрываете. Ангел? Ну ладно. Ангел так ангел. Но ангел — омоновец? Разыгрываете? Так? Только честно? Для чего?

— Нет, дорогая Ирина Сергеевна, я над вами не смеюсь. Нам, ангелам, вообще чувство юмора не очень свойственно. А насчет верующих и неверующих — это все понятия относительные. Одни верят, потому что душа их тянется к небу, другие, как, например, один из ранних христиан Тертуллиан, говорили, что веруют, потому что абсурдно, третьи думают, что верят, но на самом деле просто бредут в стаде, не поднимая головы к небу, и просто не могут да и не хотят отличаться от других. С другой стороны, даже просвещенные атеисты в глубине души алчут того, что философ Кант называл «нравственным императивом». Вопрос вовсе не в том, верит ли человек или не верит, а в том, во что и как он верит. Какой-нибудь ближневосточный шахид, взрывающий себя с толпой ни в чем не повинных детей и женщин, тоже уверен, что делает святое дело, после которого прямым ходом направится в рай, где его с нетерпением поджидают прохладные сады, фонтаны, благоуханные кальяны и волоокие гурии…

— Вы хотите сказать, что это именно вы стали на пути Вааламовой или, как вы говорите, Бильямовой ослицы? Для чего вы меня разыгрываете?

— Я вас вовсе не разыгрываю, а рассказал я вам о бедной ослице, чтобы хоть как-то подготовить вас к беседе с моим господином.

Простите меня за длинный монолог, мы уже приехали. Вот это кафе, называется «Палермо», заходите смелее.

— А как я узнаю того, кто пригласил меня?

— Не беспокойтесь, узнаете, — успокоил ее Гавриков.

Глава 2. Кафе

В кафе с огромными фотографиями развалин римского Колизея и Помпей было прохладно — наверное, был включен кондиционер — и сумрачно, но Ирина Сергеевна сразу же увидела высокого слегка полноватого человека, который встал из-за столика на двоих и с улыбкой направился к ней. Ей показалось почему-то, что именно таким она себе его и представляла. Солидный человек в солидном отлично сидящим костюме. Улыбающийся президент какой-нибудь компании. Хотя кто его знает, нынче проходимцы сплошь и рядом выглядят куда респектабельнее порядочных людей.

— Я уж думал, вы где-нибудь застряли, хотя, — он посмотрел на часы на руке, — пожалуй, я несправедлив. Прошу вас, садитесь. Меня зовут Иван Иванович. Буду с вами честен и сразу же признаюсь: это не мое имя, и если уж быть совсем откровенным, это даже не мое лицо и не моя внешность.

— Как это?

— Со временем вы поймете. Но свое настоящее имя я пока назвать вам не могу. Впрочем, какое это имеет значение?

Иван Иванович смотрел на Ирину Сергеевну с какой-то мягкой доброжелательностью, от которой у нее сразу потеплело на душе. Почти отцовской. Ангелы и прочие чудеса вместе с болезнью Альцгеймера тихонько отплыли куда-то в сторонку, на душе стало спокойнее. Ей было просто приятно смотреть на Ивана Ивановича и совсем не хотелось больше думать о всех сегодняшних странностях и нелепостях. Она почувствовала, как душа ее как-то неожиданно преисполнилась покоем и детским радостным предвкушением какого-то приятного чуда. Вроде подарка Деда Мороза или похода в цирк.

— Чтоб ничего нас не отвлекало от завтрака и нашей беседы, давайте займемся вашей правой ногой.

— В каком смысле? — спросила Ирина Сергеевна. Каким-то ускользающим краешком сознания она отметила, что на этот раз почему-то даже не удивилась странному предложению. А может быть, промелькнула в ее сознании забавная мысль, она уже вообще потеряла способность удивляться. Может, это и к лучшему? Может, это просто защитная реакция организма от всех этих телепатий, ангелов, везших ее в «вольво», и человека, который знает про нее все. Ведь стоит на мгновенье допустить реальность того, что происходило с ней в это утро, как ее привычный мир с твердо устоявшимися понятиями возможного и невозможного, а с ними и остатки здравого смысла должны были мгновенно взорваться, погребя под обломками ее здравомыслие, а может быть, и вообще всю ее жизнь.

— Видите ли, друг мой, чтобы чувствовать себя спокойной при нашем разговоре, вам нужно сразу же привыкнуть к мысли, что многие ваши представления о том, что возможно, а что нет, не совсем соответствуют действительности. Во всяком случае, пока вы имеете дело со мной. — Иван Иванович мягко улыбнулся. — И не волнуйтесь, в чудесах тоже есть своя логика, уверяю вас. Во всяком случае, держитесь подальше от понятия «этого не может быть». Поверьте, это хороший совет, да вы и сами скоро в этом убедитесь. Вот, например, если не ошибаюсь, вы уже с полгода страдаете от двух межпозвоночных грыж. Так ведь они, кажется, называются?

— Да-а…

— Стандартная физиотерапия в вашей поликлинике вам почти не помогла, от операции вы очень благоразумно отказались, и сейчас вас пользует доктор Роман Борисович. Его иголки, массаж и растяжения улучшили ваше состояние, но правая нога иногда еще побаливает. Так?

Ирина Сергеевна почему-то почувствовала себя увереннее. С одной стороны, чудеса продолжались, потому что Иван Иванович, или кто он там был на самом деле, откуда-то знал о ее болезни и даже знал имя ее доктора. Хотя ничего этого знать он не мог. С другой стороны, в межпозвоночной грыже была хоть какая-то реальность, реальность, которая связывала ее с настоящим миром, а не с ангелом и иранской икрой. Грыжа — это не ясновидение на расстоянии или таинственная иранская икра. И уж подавно не говорящая Валаамова ослица или как она там звалась. Две ее межпозвоночные грыжи, особенно когда они мучили ее по ночам, были уж куда как реальны.

— Да. Так. Сегодня как раз была не очень спокойная ночь. Пришлось даже лечь минут на десять на пол, на твердое, мне это, знаете, чаще всего помогает. Хотя и не надолго. Но я стараюсь не слишком концентрироваться на своих болячках.

— Ну и прекрасно, друг мой. Забудьте о своих грыжах и болях, и особенно о мази виоккс, которую вы с таким трудом доставали.

— Я бы с удовольствием, уж поверьте мне. С очень большим удовольствием, — улыбнулась Ирина Сергеевна. Забавно, как ее больной позвоночник помог ей обрести хоть толику уверенности в себе.

— Верю. Кстати, о мази виоккс. Недавно ее запретили к употреблению в США, стало быть, вскоре запретят и у вас. Передайте это вашему Роману Борисовичу. Итак, больше нога у вас не болит, и болеть не будет. Во всяком случае, пока мы решим с вами, каковы будут наши дальнейшие отношения.

— Спасибо большое, но, боюсь, я скверно поддаюсь внушению. Наверное, из-за врожденного скепсиса.

— Никаких «но». Тем более, что я и не собираюсь внушать вам что-либо.

— А тогда…

— Не будем спорить. Лучше скажите, вы чувствуете боль в ноге?

— Н-нет… Но днем, когда я отвлекаюсь, я часто забываю о ней.

— Тогда, чтобы вы окончательно убедились в своем полном выздоровлении, сделайте какое-нибудь самое неудобное для вас движение. Смелее.

Ирина Сергеевна повернула несколько раз ногу, нажала на нее, преодолевая укоренившееся опасение такой знакомой боли, — ни малейших ее признаков. А ведь обычно она, как генеральский лампас, мгновенно пронизывала при таких движениях наружную сторону ее правой ноги. Она бы, конечно, должна была петь от радости — кончились ее мучения и бессонные ночи, но она уже вошла в какой-то сказочный мир, где все было сдвинуто, перевернуто, перекручено. Где ангелы возят ее на «вольво», а человек без имени мгновенно изгоняет из нее въевшуюся, казалось, навсегда боль. Может, в следующую секунду полетит она на ковре-самолете поговорить с говорящей ослицей. Или на метле на какой-нибудь ведьминский шабаш. Или получит Нобелевскую премию. Она улыбнулась и сделала последнюю попытку вернуться в свои старые, привычные координаты:

— Спасибо, Иван Иванович, но что это? Чудо, фокус, внушение, гипноз, заговор?

— Узнаю ученого, для которого главное — классифицировать. Отвечу вам пока так: всего понемножку. Ну, а теперь за завтрак.

Маленькие бутерброды с иранской икрой были божественны.

— Иван Иванович, а это действительно иранская икра?

— Ирина Сергеевна, давайте договоримся: я вам никогда не буду врать, ничего не буду приукрашивать, не буду пускать пыль в глаза, какими бы фантастическими вам ни казались мои слова. Договорились? Кое-что сказать я вам не смогу, во всяком случае, пока, но это не столь существенно.

— Да, но ваш помощник Гавриков рассказал мне, что он ангел. Настоящий ангел, который преградил путь Валаамовой ослице. И вы хотите сказать, что я должна этому верить? Я бесконечно благодарна за ногу, даже если ночью она опять разболится, но как я могу поверить, что только что разговаривала с настоящим ангелом, так похожим на наших доблестных омоновцев? Вы понимаете, что я… как вам это объяснить… мой мозг привык функционировать рационально, и поверить в реальное существование ангелов, да еще в камуфляже, я просто не могу. Даже если бы очень этого хотела. Мое сознание просто не приемлет такой возможности. Оно просто отталкивает ее, точнее — выталкивает. Что хотите со мной делайте, не могу. Мне не хочется спорить с вами, вы милый и, по-видимому, добрый человек и только что каким-то необыкновенным образом избавили меня от давно мучающей меня боли в ноге. Да к тому же в споры о том, есть ли бог, а, стало быть, и ангелы, повторялись, наверное, миллионы раз и давно стали, извините, пошлостью… И вдруг человек, который только что привез меня сюда в более чем современном роскошном «вольво», рассказывает, как он остановил Валаамову ослицу. Сами подумайте, как я должна на это реагировать?

— Во-первых, правильно — Бильамову. Это в русском переводе библии принято имя Валаам.

— Да, да, ваш помощник уже поправлял меня.

— А во-вторых, я сам послал его, чтобы остановить Бильама. И не надо так пугаться, друг мой Ирина Сергеевна. Мир ведь сложней, чем вы многие себе его представляете. И не забывайте, что для миллионов верующих, иудеев и христиан слова Писания — высшая и дословная правда. И даже для вполне современных людей. Вот, например, есть такая религия крисчиан сайентистс, основанная лет сто пятьдесят тому назад некоей Мэри Бейкер Эдди в США, в Массачусетсе. Сегодня у них отделения в сорока восьми странах. Христианские ученые, как они себя называют. Они учат, что Бог бесконечно добр, что все болезни — лишь иллюзия, лечить их не надо, достаточно читать Библию.

— Значит, вы относитесь к крисчиан сайентистс?

— Боже упаси. Еще в меньшей степени, чем вы. Но давайте пока что вернемся к нашим вкусным баранам. Как карпаччо?

— Такие тонкие ломтики, по-моему, сквозь них все видно. Хоть вставляй в окно вместо стекла. Даже не верится, что ломтики копченой ветчины могут быть такими тонкими. Прямо как срез какой-нибудь ткани, приготовленной для рассматривания под микроскопом. Очень вкусно.

— Ну и прекрасно. Вы кофе пьете?

— Да, с молоком.

— Вот и замечательно. — Иван Иванович жестом подозвал официантку и заказал кофе. — А теперь, друг мой, пришло время вопросов. Я хочу, чтобы прежде, чем я сделаю вам свое предложение, вы постарались понять, что я вас не дурачу, не шучу с вами и вообще настроен самым серьезным образом.

— Иван Иванович, я вам уже говорила об этом и могу лишь еще раз повторить: стоит мне на мгновенье поверить, что я ехала в вашем «вольво» с ангелом во плоти, как вся моя жизнь, все мировоззрение, образование, вся карьера рухнут, как карточный домик. Лопнут, как мыльный пузырь. Даже без пшика. Потому что если существует ангел Гавриков… Это, наверное, тоже его псевдоним… Тогда все вообще возможно… Может, на самом деле я вовсе не завлаб Ирина Сергеевна Кипнис, доктор биологических наук сорока семи лет, а моавитянка какая-нибудь. Вообще-то, может быть, это было бы и неплохо, только тогда для науки в обычном понимании, да и просто для реального мира, места не остается. Или — или.

— На вашем месте, друг мой, я бы не торопился с заключениями, хотя смею вам уверить, что вы вовсе не моавитянка, а русская, гражданка Российской Федерации. Во-первых, и раньше и сейчас множество ученых, и далеко, заметьте, не худших, ухитрялись совмещать веру и науку. Перечислять их нам и нескольких дней не хватило бы. А во-вторых, подождите немножко. Пейте кофе, пока он не остыл. Кофе ведь здесь тоже недурен. Согласны?

— Спасибо, но…

— Для начала, дорогая Ирина Сергеевна, я вас удивлю. Думаю, это будет звучать непривычно даже для убежденного атеиста. Так вот, Бог не создал человека. Ни Адама, ни Евы из части его тела или, как обычно переводят книгу Бытие, первую книгу Библии, из ребра. Бога вообще до поры до времени не было. Не Бог создал человека, а люди создали Бога. Не всемогущего, разумеется, но, тем не менее, обладающего определенной властью, точнее, влиянием. Помните выражение «идея, овладевшая массами, становится материальной силой»?

Ведь это не случайно, что древние иудеи никогда не изображали бога, никто не мог видеть его. И даже имени в собственном смысле этого слова у него не было. Когда Моисей, единственный человек, который говорил с богом, спросил его, как его имя, потому что боялся, что его соплеменники, которых бог повелел ему вывести из египетского рабства, спросят его о нем: «Как ему имя?». Бог ответил: «Эгье ашер Эгье». Имя из трех слов, которым бог назвал себя, вовсе и не имя. И перевести его нелегко. Наиболее точный перевод — «Я буду, кем Я буду». Иногда переводят и так: «Я есть, кто Я есть». А в славянской библии имя бога переведено как «Аз есмь Сый», то есть «Я есть Сущий». И даже это имя Моше больше никогда не употреблял. И во всей Торе — так иудеи называют библию — имя бога больше не упоминается ни разу.

С именем или без имени, человек всегда стремился к Богу, к Защитнику, к Предводителю, к Персту Указующему. Недавно, кстати, я где-то прочел, что группа английских ученых открыла ген или группу генов, вызывающих у человека тягу к религии, точнее, к Богу. Охотно верю. Наверное, жизнь сознающего самого себя существа очень сложна без какой-то высшей цели, а с такими целями до сих пор у человечества было неважно, будь то освобождение гроба Господня, сжигание еретиков, создание тысячелетнего Райха или построение коммунизма в отдельно взятой стране. Нужна вера в нечто высшее, нужен Бог, которого все люди с древнейших времен себе и искали.

Особенно этим отличались древние иудеи с их исступленной тягой к справедливости. С самого начала, когда появились первые гоминиды, с первыми проблесками самосознания, появилась и вера. Богов у всех народов всегда было множество, на все случаи жизни, но только иудеи вымечтали себе единого справедливого Бога. И сотни заповедей, включая всем известные десять главных, которые содержатся в Торе, Пятикнижии Моисеевом, — так иудеи называют первые пять книг своего священного писания, которые потом другие назовут Библией, — не Бог дал Моше на горе Синай — так, кстати, иудеи произносят имя Моисея, — а сами иудеи придумали их себе вместе с единым богом. Ибо только единый Всевышний может быть справедлив, а не сотни богов и божков и разных копеечных идолов. Не случайно один из еврейских мудрецов рабби Гилель в первом веке до нашей эры короче всех выразил суть иудаизма: «Что неприятно тебе, не делай своему ближнему». А рабби Акива задолго до Йешу — Иисуса Христа — учил: «Люби ближнего своего как самого себя». Это еврейские мудрецы считали главным принципом Торы и лучшим служением Господу.

И что вы думаете, придуманный ими Бог действительно стал богом, по крайней мере, в их представлении, и помогал им в их тяге к справедливости и во всех испытаниях и тяготах, которые более чем сполна выпали им. Представьте себе, например, что в те далекие жестокие времена иудеи не только сами должны были отдыхать в субботу, но и строжайшим образом следить, чтобы и рабы не делали никакой работы, ни даже скот. А по прошествии семи лет правоверный иудей должен был отпустить раба, снабдив его, заметьте, всем необходимым для возвращения на родину. Пожалуй, есть чему поучиться некоторым сегодняшним московским предпринимателям, которые эксплуатируют гастарбайтеров откуда-нибудь из Таджикистана куда более сурово. Вы, возможно, спросите: если иудаизм был столь справедлив, почему появилось христианство?

А дело в том, что, если вы помните, маленький уродливый еврей по имени Шауль, Саул в русской Библии, человек дьявольски честолюбивый и еще более дьявольски энергичный, основал новую церковь, которая со временем стала христианством. По сути, он обокрал Йешу, как иудеи звали того, кто стал известен миру как Иисус Христос. Йешу был пророком, которые не раз появлялись в иудейской истории, чтобы быть своего рода посредниками между Богом и людьми, напоминать людям, чтобы те не забывали об обязанностях перед Богом, которого сами себе избрали. Йешу множество раз повторял, что закон, данный Моше Богом на горе Синай, свят, и сам следовал ему неукоснительно, как, кстати, и его ученики. Например, апостол Петр, основатель церкви Христа, ее «скала», как называют его богословы, до последнего дня своей жизни соблюдал законы кашрута, то есть иудейских предписаний в еде.

И лишь маленький Шауль из Тарса, ставший в новой религии Павлом, распираемый честолюбием, решил иначе. Он объявил, что по дороге в Дамаск увидел в небе Йешу в образе Бога. Это был тот самый Шауль, который до того времени яростно поносил учеников и последователей Йешу за их якобы ложные идеи. И хотя Шауль-Павел никогда Йешу-Христа в глаза не видел и не слышал, он решил, что лучше него знает, что Христос думал и что он имел в виду. Так и возникло христианство. Иудеи, у которых был свой бог и которые видели множество суровейших пророков в своей истории, от Йешаягу-Исайи до Ирмеягу-Иеремии, вовсе не собирались променять их на заклинания Шауля.

— Но ведь вы не будете спорить, что римляне Христа распяли по решению еврейского суда. Даже я это помню.

— Пытаться восстановить историю по Евангелию, это то же самое, что изучать историю ежовщины тридцатых годов в СССР по речам государственного прокурора Андрея Януарьевича Вышинского — яростного обвинителя на множестве процессов, унесших жизни тысяч ни в чем не повинных людей. Не знаю, чьим он был шпионом, немецким или японским, но шпионом он был точно — так Вышинский доказывал виновность обвиняемых, требуя для них казни. К которой, естественно, тут же присуждали неизвестно чьих, но шпионов. Так и с Евангелием. Ведь оно было написано основателями новой церкви, и посему, как это обычно бывает в истории, нужно было очернить своих предшественников. Даже беглого взгляда на Евангелие достаточно, чтобы возникли вопросы. Например, в послании от Матфея в знаменитой Нагорной проповеди Иисус говорит: «Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков. Не нарушить их пришел я, но исполнять». А несколькими строчками ниже Йешу, человек следующий Закону, в том числе, естественно, и заповеди чтить отца и мать своих, говорит ученику, собравшемуся пойти похоронить отца: «Иди за мной и предоставь мертвым погребать своих мертвецов». Никогда Йешу не мог произнести такие жестокие слова, не мог он не пустить ученика похоронить отца. Это хуже, чем варварство. Это чувства не Йешу, а Шауля-Павла, хотя это послание и подписано Матфеем. Я это знаю, а не думаю…

— Что значит «знаю»?

— Знаю — это значит знаю, — сказал Иван Иванович. — Потому что я знал Йешу, видел и слышал его. И не раз. Он был яростным поносителем людских недостатков, но он был бесконечно добр.

— Вы хотите убедить меня, что знали и видели Иисуса Христа? — Ирина Сергеевна почему-то разволновалась и даже привстала на своем стуле.

— Дорогая Ирина Сергеевна, я вас ни в чем убеждать не собираюсь. Пройдет немного времени, и вы сами убедитесь во всем.

Но давайте закончим с Евангелием и вернемся к казни Йешу по приговору еврейского суда. Римлянам и самому Понтию Пилату меньше всего нужны были какие-то судебные решения. В отличие от последующих его апологетов, взять хотя бы вашего Михаила Булгакова, который изобразил Пилата в «Мастере и Маргарите» эдаким тонким страдающим джентльменом, человек он был жестокий, жадный и коварный, настоящий солдафон, и практически разорил и разрушил процветающий край и казнил тем же распятием десятки тысяч людей без всякого суда и следствия. Даже Рим вскоре должен был отозвать его после бессмысленного и жестокого убийства группы самаритян. Просто у Йешу были ученики, а римлянам любые народные лидеры, выражаясь сегодняшним языком, были опасны. Проще было прибегнуть к излюбленному Пилатом методу — убрать его. Как спустя двадцать веков говаривал Иосиф Сталин, нет человека — нет проблемы. И знаменитую фразу «Я умываю руки», которая должна была сказать, что в казни Иисуса он лично виновен не был, он никогда не произносил, а придумали ее авторы Евангелия, которые пытались польстить римскому сатрапу-прокуратору. Ранних христиан римляне преследовали безжалостно, и их попытку настроить римлян в свою пользу понять можно. Впрочем, история, в том числе и история религий, полна событий, которые никогда не происходили. И фраз, которых никто не произносил.

К тому же, по Евангелию выходит, что высший еврейский суд, сангедрин, осудивший Христа, был собран в субботу. Это столь же невероятно, как представить себе начало какого-нибудь заседания политбюро в СССР с коллективной молитвы. Суббота для иудеев была священным днем отдыха, когда даже разжечь огонь запрещалось, а не то чтобы судить кого-либо. К тому же сангедрин славился своей терпимостью и дотошностью. За предыдущие сто лет смертные приговоры были редчайшим явлением в его практике. Даже неженатые мужчины, не познавшие отцовства, не имели права заседать в сангедрине. Считалось, что сердце отца мягче.

Кстати, забавная параллель: Шауль-Павел, как я уже сказал, вначале поносил Христа и его взгляды и его учеников, а государственный обвинитель на процессах тридцатых годов Вышинский был до революции меньшевиком и нападал на большевиков.

Вы спросите, дорогая Ирина Сергеевна, почему же столько людей поверило Павлу, что он, якобы, видел Христа. Заметим, что меньше всего было таких среди евреев, которые видели и слышали Йешу, даже любили его, но никак не собирались думать, что этот сын плотника из Вифлеема был божьим сыном и тем более Мессией, посланному Богом для искупления грехов людей и для обустройства, так сказать, земной жизни, чтобы агнец безбоязненно улегся рядом с волчицей. Да и Йешу на самом деле никогда не говорил, что он сын божий. Это все придумал Павел. А вообще-то люди доверчивы, и все зависит не от логики, а от силы убеждающего. Так же, спустя почти шестьсот лет, бедуины поверили погонщику верблюдов Мохаммаду, основавшему Ислам, который утверждал, что его посетил Аллах. Да что говорить о тех далеких временах, когда люди были доверчивее, и требовалась лишь сила красноречия и внушения. В 1820 году, во вполне уже просвещенные и скептические времена, четырнадцатилетний американский юноша по имени Джозеф Смит, объявил, что встретил в лесу ангела по имени Морони, и тот указал ему, где спрятан ящик с золотыми пластинами, покрытыми странными письменами. С помощью Морони мальчуган продиктовал местному школьному учителю содержание пластин, и в результате появилась известная книга Мормона, а с нею и началась религия мормонов, которая и сегодня объединяет около двух миллионов людей. Самое забавное, что никто, естественно, никогда этих «золотых пластин», не говоря уж об ангеле Морони, и в глаза не видел.

Да и в политике то же. Почему столько людей поверили во вздорные пророчества Карла Маркса, редкостного лентяя и мелкого домашнего тирана, жестоко издевавшегося над семьей и женой, и способности которого главным образом сосредотачивались на умении жить за чужой счет? Или Владимиру Ленину, неудавшемуся юристу, человеку злобному и тоже дьявольски честолюбивому? Или Иосифу Сталину, который возводил свою абсолютную власть на фундаменте из костей десятков миллионов ни в чем неповинных людей? Или Адольфу Гитлеру, который позвал одну из самых просвещенных стран в мире в безумный античеловечный, антихристианский кровавый поход?

Но вернемся опять к Павлу. Дальше — как раз «идея, овладевшая массами…». Христианство фактически подменило Бога Христом, нисколько не смущаясь тем, что творило его именем, именем человека, звавшего к добру, самые жестокие вещи. Например, в конце десятого века папа Урбан II призвал верующих отправиться в крестовый поход «освободить гроб Господень» в Иерусалиме. По дороге христолюбивое воинство громило всех и вся, прежде всего убивая евреев. Например, крестоносцы осадили еврейский квартал в Вормсе, что в Германии, и перебили всех евреев, кто не хотел тут же на месте принять христианство. А ведь у них был общий Бог… А захватив Иерусалим, собрали всех евреев в синагоге и заживо сожгли их там. Такое вот трогательное маленькое торжество по поводу «освобождения гроба Господня». Впрочем, и единоверцев крестоносцы особенно не жаловали. Они разгромили по пути христианский Константинополь и убили там тысячи христиан. И все под знаменем Иисуса, который призывал любить ближнего своего и даже подставлять ему другую щеку… Богословы даже придумали целую философскую систему — теодицею, которая должна как-то совместить несовместимое — доброго всемогущего Бога с царствующим в мире злом.

У вас может создаться впечатление, что я защищаю евреев и нападаю на христиан. Во-первых, евреи не нуждаются в защите и оправдании. В конце концов, не иудеи преследовали христиан двадцать веков подряд, а наоборот. Мало кто знает, что в первые два века существования христианства, когда их жестоко преследовали, они часто находили защиту и пристанище в еврейских общинах, которых тогда уже было много в разных странах. А во-вторых, Павлово христианство всегда несло в себе его злобу, нетерпимость. А евреев Павел, который, как я уже говорил, сам был евреем, возненавидел, когда они не приняли его честолюбивые фантазии и не признали Йешу сыном божьим, как учил сам Павел. Люди не любят, когда им не верят. Даже не просто не любят, а ненавидят и не прощают неверящим. Точно так же поступил и Мохаммад, который вначале был вполне терпим к христианам и евреям, скорее даже благоволил им. В то время Мохаммад даже молился в сторону Иерусалима и соблюдал пост в еврейский праздник Йом-Кипур. И с тем большим остервенением возненавидел христиан и евреев, когда они не приняли его учения. Особенно евреев. Наверное, как близких родственников. Ведь те и другие семиты. Основатель протестантизма Мартин Лютер, начиная свою борьбу с католицизмом, звал к себе и евреев, требуя дать им все права — неслыханное тогда по смелости требование. А когда они остались при своей вере, обрушился на них с невероятной яростью и свирепостью, которые века спустя с удовольствием использовали нацисты Германии, прямо ссылаясь на него.

Злоба и нетерпимость медленно убивали Бога. Вы уж поверьте мне… — Ирине Сергеевне на мгновенье показалось, что в глазах Ивана Ивановича показались слезы. — За двадцать веков христианства жили ли где-нибудь люди по заветам Христа, придуманным на самом деле Павлом? Отдавали ли ближнему последнюю рубашку или подставляли обидчику вторую щеку? Увы. Жили в основном и, к сожалению, продолжают жить люди по законам рептилий. Покоряли, убивали, отнимали, крали, преследовали. И слова Евангелия «несть эллина и несть иудея» всегда были пустыми, потому что соседи воевали с соседями, и все преследовали всех, кто хоть чем-то отличался от них. И у французских католиков и гугенотов Бог был один, что никак не мешало им истово вырезать друг друга. И никак не мешало русской православной церкви свирепо преследовать староверцев, таких же христиан, как они, находить их скиты в далеких заволжских лесах и заживо сжигать братьев по вере, от стариков до младенцев.

Иван Иванович глубоко вздохнул и продолжал:

— В каком-то смысле Бог реально существует, пока в него верят миллионы людей. И когда, например, в девятнадцатом веке многим людям показалось, что вера умерла, немецкий философ Ницше тут же объявил, что Бог мертв. Немножко он, конечно, поторопился, но посмотрим правде в глаза — если Бог и жив, то, скажем так, он еле дышит. И уж во всяком случае, он далеко не в лучшей форме. Поверьте мне, я знаю.

Последние две тысячи лет христиане все больше и больше забывали о нем. Во имя Отца и Сына и Святого Духа… Не было у Бога сына, и сам он был святым духом, сыном народа, который его придумал и создал.

Он был богом маленького народа, богом маленькой страны, богом теплых каменистых холмов, тенистых виноградников и стад тучных овец, богом беспокойного народа Израиля. Он знал всех, и все знали его, и неистовые проповедники и пророки, часто босые и в рубищах, гневно грозили иудеям сухими кулаками, проклиная их за отход от бога, за жадность, за то, что закрывали глаза на Его, Бога, заповеди. А иногда попрекали и его самого за то, что он забывал свои обещания и свой долг перед народом, который создал его.

Но шли годы, столетия, тысячелетия, он стал номинальным Богом сотен миллионов христиан, Богом большого мира, и оказывался все дальше от бурления военных сражений, дворцовых интриг и кипения ярмарок, в которых и при желании не смог бы разобраться.

Когда-то он был богом простых и ясных вещей: солнца, дождя, радуги, потопа, наводнения, военной схватки. А теперь он должен разбираться в чудовищно огромном и непонятном космосе с его таинственными черными дырами, загадочной темной материей и взрывами гигантских новых звезд и галактик. И люди и он чувствуют себя в этом космосе даже не песчинками, а исчезающе-малой пылью мирозданья. Ему, старому Богу древнего народа, просто не остается места в этом страшном мире…

И мне кажется, я знаю, почему Бог, придуманный и созданный людьми, находится в столь печальном положении. Люди перестают верить, а стало быть, слабеет и Бог. А перестают верить потому, что в наш торговый век большинство не видят особого смысла следовать заветам Всевышнего. Я не хочу сказать, что раньше они жили исключительно по заветам Бога. Но был хоть какой-то страх, страх перед гневом Божьим. А теперь страх этот у огромного большинства исчез, и люди начинают жить не как люди, создавшие Бога, а как обыкновенные макаки в штанах и юбках. Ад как-то потускнел, слинял, стал чем-то малосерьезным, скорее смешным, чем страшным, чем-то вроде компьютерной игры или темой для анекдотов. Стоит ли бояться его, чтобы в чем-то себя ограничивать?

Вы скажете, а польза? Да, у отдельных праведников вера — это страстная потребность души. Ее порывы к добру и справедливости в недобром несправедливом мире. Да, праведники не перевелись, но их — абсолютное меньшинство. Для большинства вера — это в лучшем случае формальное исполнение каких-то обрядов.

Что же делать? Признать, что Фридрих Ницше был прав? Может быть, но людям трудно оставаться без Бога. Да, Бог был создан людьми, но он с тех пор стал реальностью и теперь имеет перед ними определенные обязанности, даже если люди и забывают его…

Ирина Сергеевна с глубочайшим вниманием смотрела на человека, сидевшего перед нею, — столько какой-то неземной печали было написано на его лице.

— Я сказал «в наш торговый век» не случайно. Если бы вместо сомнительного рая, который давно стал шуткой, Бог мог предложить людям нечто конкретное, причем тут же, а не в некоем туманном будущем, которое то ли будет, то ли нет, вообще неизвестно, вот тогда… Нечто, что им жизненно важно, что может облегчить или даже спасти их жизнь. А то ведь люди видят, что Бог не только не вознаграждает добрых и праведных, а наоборот: процветают те, кто и не думает о божьих заповедях. Многие, если не все, ваши так называемые олигархи или другие преступники меньше всего думают о боге, разве что покупают золотой крест побольше, чтоб другим завидно было…

— И что же Господь может нам предложить? — спросила Ирина Сергеевна, и с удивлением почувствовала, что спросила без малейшей иронии.

— Вот это уже звучит вполне современно. Купи помаду такую-то, и твои губы обворожат всех мужчин. Или вот эту краску для волос. Редкую по насыщенности цвета и стойкости. И цена вполне доступная. Я этого достойна.

— Вы предлагаете внести в веру немножко рыночных отношений? — спросила Ирина Сергеевна.

Иван Иванович пристально посмотрел на нее и вздохнул:

— Боюсь, что вы подошли к самой сути моего предложения.

— Но прежде чем спрашивать, о чем именно идет речь, могу я поинтересоваться, почему вы ведете весь этот невероятный разговор именно со мной? Кто я? Святая? Столп церкви? Известный маркетолог? Специалист по рекламе? На чем вообще основан ваш выбор меня хотя бы в качестве собеседницы, меня — обычного человека, к тому же далекого от веры?

— Нет, Ирина Сергеевна, я хочу, чтобы вы были не собеседницей, а новым пророком, который оживит агонизирующую веру.

— Да Господь с вами, Иван Иванович! Это что, шутка такая? И что мне делать: смеяться, раскланиваться или заводить разговор о гонораре? Как это ни невероятно, но вы действительно способны видеть то, что видеть невозможно, как это было сегодня утром при нашем телефонном разговоре. Вы одним взглядом изгнали из меня застарелую боль. Этого не может быть, но я согласна, что это действительно случилось. Но чтобы я, заурядный завлаб Ирина Кипнис, сорока семи лет от роду, стала новым пророком? Даже после всех чудес мой мозг начисто отказывается рассматривать такую возможность.

— Друг мой, вы слышали такое слово «предопределение»?

— Да, но…

— Я не могу сейчас объяснить вам, почему и как выбор пал на вас. Еще рано. Но он пал. А примите вы свой удел или со смехом отвергнете — это уже ваше дело. Господь всегда признавал свободу воли отдельного человека. Как я вам уже говорил, Бог не всемогущ.

— Но даже если я…

— Ирина Сергеевна, неужели вы думаете, что мы ждем от вас проповедей в лаборатории или даже в кабинете у директора? Братья и сестры, одумайтесь, пока не поздно, конец света приближается, а теперь положите в шляпу, кто сколько сможет. Желательно купюрами покрупней. Можно и в у. е.

Впервые за завтрак Ирина Сергеевна весело рассмеялась. Сегодня вечером она объявит Яше, что уходит из лаборатории и становится проповедницей.

Иван Иванович тоже улыбнулся:

— А знаете, друг мой, у меня есть предложение. Погода отличная и, может быть, мы немножко погуляем? Как вы?

— С удовольствием.

Они вышли на улицу, и Ирина Сергеевна заметила, что Гавриков и Антон следуют за ними на расстоянии нескольких метров.

Глава 3. Прогулка

День был теплым, дул легкий ласковый ветерок, нога по-прежнему совершенно не болела, и Ирина Сергеевна вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, каждую секунду готовой к новой радости и каждую секунду готовой рассмеяться. Да и шла она так, как давно уже не ходила — какой-то юной упругой походкой, и движение доставляло ей почти забытую мышечную радость.

И неясно было, то ли она шла рядом с полноватым странным человеком по знакомой улице Петровке, битком забитой людьми, рекламой и машинами, то ли витала в неведомых, но безусловно приятных эмпиреях. Сама того не осознавая, по Петровке шла уже не та Ирина Сергеевна, что сегодня утром думала о приближающейся старости и безжалостной стреле времени. Эта новая Ирина Сергеевна видела мир как бы промытым, более ярким и интересным. И полон этот новый мир был уже не надоевшей изрядно рутиной, а детскими ожиданиями новых чудес.

Она позвонила по мобильному в лабораторию, чтобы сегодня ее не ждали, и с внутренней улыбкой отметила, что Маша, ее помощница и подруга, особенно не огорчилась. Потом позвонила Яше, чтобы он не беспокоился, если позвонит ей в институт и не застанет ее.

— Друг мой, — вдруг спросил ее Иван Иванович и внимательно посмотрел на нее, — как вы думаете, кто я? Жулик, гипнотизер, шарлатан, просто ловкий какой-то проходимец, сумасшедший или действительно не то пророк, не то святой? Нога-то, кстати, как?

— Боли и в помине нет. Я даже чувствую себя помолодевшей лет на десять, а то и больше. Это-то я знаю точно, а вот кто вы, если честно, — ума не приложу. Знаю лишь, что человек вы, по-видимому, добрый и умеющий делать чудеса. Если вы, конечно, человек.

— Немаловажное условие, что и говорить, — улыбнулся Иван Иванович. — Насчет чудес — это уже достижение. Вырвать такие слова у доктора биологических наук и убежденного — по крайней мере до сегодняшнего дня — материалиста непросто. — Иван Иванович вдруг засмеялся.

— Вы чему?

— Чудесам. Поверьте, для меня это самое простое в наших отношениях.

— Значит, вы считаете, у нас уже есть какие-то отношения? — с улыбкой спросила Ирина Сергеевна.

— Не знаю. — Иван Иванович нарочито выразительно пожал плечами. — Если человек излечивает ближнего, причем, заметьте, бесплатно, да к тому же рассказывает ему о своем знакомстве с Йешу или, как вы его называете, Иисусом Христом, это, наверное, уже какие-то отношения. Не совсем, конечно, привычные, но отношения. Согласны?

— Вы знаете, я доктор наук уже шесть лет. Семь лет руковожу лабораторией. Яша — это мой муж…

— Я знаю, кто такой Яков Михайлович. У вас прекрасный муж, и насколько я знаю, он беззаветно любит вас.

Ирина Сергеевна почувствовала такой прилив нежности к Яше, даже лицу на мгновенье стало жарко.

— Да, он изумительный человек. Но откуда вы знаете, как он ко мне относится?

— Я, дорогая Ирина Сергеевна, знаю много. Порой мне кажется, что слишком много…

— Но я о другом. Я вполне самодостаточная женщина. Бедноватая, чтобы не сказать нищеватая, как и большинство моих коллег, но вполне, как я говорю, самодостаточная. Я знаю, что многие считают меня излишне упрямой и резкой. Я даже дважды отказывалась поехать на полгода в США по гранту, потому что знала, что не смогу играть там роль тихой русской попрошайки. Yes, sir, thank you, madam…

— Браво, друг мой, отлично сказано.

— Я всегда быстро принимала решения, может, чересчур быстро, как утверждает Яша. Во всяком случае, над его предложением двадцать пять лет назад я думала ровно пять секунд.

— И то много…

— Но с вами, Иван Иванович… Я не знаю, что думать и что сказать вам. С одной стороны, я твердо знаю — и весь мой уже немалый жизненный и научный опыт подтверждает это — чудес не бывает. С другой, ваш утренний звонок… Знаете, что больше всего потрясло меня?

— Нет…

— То, что вы каким-то совершенно непонятным образом знали на расстоянии, что по дороге к телефону я потеряла тапку.

— Я рад, что скромная тапка помогла мне пробить брешь в вашем вполне понятном скепсисе.

— Потом, конечно, моя нога… Хотя случаются, конечно, самые невероятные совпадения…

— Давайте оставим вашу ногу в покое. Согласен, что и раньше у вас бывали моменты, когда боль утихала. Так что чудом считать ваше излечение пока не будем. Не возражаете?

— Согласна, но уж очень приятно, когда нога как новая.

— Поставим более серьезный эксперимент. Все-таки я разговариваю с доктором наук. Позвольте спросить, сколько у вас в сумочке денег?

— Ну, кажется рублей двести или что-то около этого.

— Вы ошибаетесь. Не люблю копаться в дамских сумочках, но почему-то мне кажется, что вы ошибаетесь, и довольно существенно. Откройте сумочку, не бойтесь.

Ирина Алексеевна щелкнула запором своей старой сумочки, которую давно пора было сменить, и посмотрела в нее. Аккуратным штабельком на тюбике помады, сотовом телефоне и ключах от квартиры лежала пачка тысячерублевых купюр.

— А под ними, учтите, еще три тысячи долларов по сто долларов и столько же евро.

Ирина Сергеевна вдруг рассмеялась.

— Вы чему?

— Я вдруг вспомнила сцену из булгаковского «Мастера и Маргариты», когда там со сцены в зал летели бутафорские деньги.

— Мне бы, конечно, следовало бы обидеться, но я вас понимаю. Современный человек готов ко всему, но только не к чуду. Тут и материалисты виноваты, но главное в том, что чудо потому и чудо, что оно редко. Так сказать, штучный товар. Посмотрите налево. Что вы видите?

— Обменный пункт. Их, говорят, в Москве больше, чем во всем мире вместе взятом.

— Вот и отлично. Войдем, и вы разменяете столько долларов, сколько вам нужно.

— Но я же…

— Не возражайте, самодостаточная женщина. Или вы их сполна отработаете, либо, если вы, в конце концов, откажетесь от моего предложения, будем это считать моим маленьким подарком.

— Ну, я просто не знаю, что и сказать…

— А вы и не говорите, достаньте долларов двести — и вперед.

— Я боюсь, такая пачка… Говорят, иногда в обменниках специально выслеживают людей с деньгами, а потом…

— Друг мой, вы что-то забыли.

— Что?

— Обернитесь назад. Кого вы видите в пяти шагах?

— Гаврикова и Антона…

— Так что ничего не бойтесь. И не рассматривайте обменный курс с таким тщанием. Несколькими рублями больше, меньше — какое это имеет значение для тех, кто уже вошел или по крайней мере собирается войти в страну чудес?

Сонная кассирша в обменном пункте равнодушно сунула две стодолларовых бумажки под свою лупу и столь же равнодушно отсчитала рубли.

Они вышли на улицу, и Иван Иванович улыбнулся:

— Ну как бутафория? Ладно, нога может пройти сама собой, хотя бы на время. Но сколько шансов на то, чтобы в сумке скромной заведующей лабораторией, которая уверена, что в ней около двухсот рублей, вдруг совершенно случайно оказалось двадцать пять тысяч рублей, три тысячи долларов и три тысячи евро? И вообще, придумайте какой-нибудь самый невероятный вариант, чтобы разумно и рационально объяснить наличие этих денег. Причем минут десять тому назад, когда вы доставали носовой платок, этих денег там не было, вы бы их наверняка заметили. Их просто нельзя было не заметить, они ведь лежали сверху. Ну-с, какие вы можете предложить хотя бы не окончательно безумные объяснения, кроме чуда? Пришельцев в тарелках на Петровке в последние минуты вроде не было, во всяком случае, мы их не замечали. Да и прохожие идут себе по своим делам, в небо никто не всматривается. Насильники из-за угла на нас не кидались, безжалостно всовывая в сумочку деньги… Ну, не знаю, моей фантазии больше ни на что не хватает. Давайте вы, милый друг. Вы как-никак доктор наук.

Ирина Сергеевна глубоко вздохнула.

— Я сдаюсь. — Она тихонько засмеялась. — Мне бы рвануть сейчас кофточку на груди и заголосить на всю Петровку: «Вяжите меня, добрые марксисты-ленинцы…»

— Ну, положим, добрых марксистов-ленинцев не бывает.

— Ладно, вообще материалисты, вяжите меня, я впала в самый беззастенчивый идеализм и начинаю верить в чудеса…

— Ну, кофточку-то зачем рвать, она вам очень идет. — Иван Иванович помолчал минутку, словно тщательно подбирал слова и продолжал: — Как вы думаете, для чего я все это проделываю? Произвести на вас впечатление? Подкупить вас? Нет. Вовсе нет. Мне хочется подготовить вас к предложению, которое я вам сейчас сделаю и которое невозможно принять или даже всерьез обсуждать без уверенности в каких-то моих возможностях, выходящих за пределы обычного повседневного опыта.

Начнем издалека. Вы, разумеется, представляете, хотя бы в общих чертах, как устроен человеческий мозг. Не обижайтесь, я понимаю, что морфология мозга — это не ваша узкая специальность. Природа, как известно, в процессе эволюции ломать ничего не любит. Она действует по принципу ломать — не строить. Надстраивать — да. Встраивать — да. Но не уничтожать. Вы не сердитесь за менторский тон, дорогая Ирина Сергеевна? Насколько я знаю, вы не очень любите, когда вас поучают…

— Есть такой грех.

— Ну, раз вы чистосердечно признаетесь, вернемся к эволюции. Тот же принцип матушка-природа применила и к мозгу гомо сапиенс. В самой его глубине, ближе к спине, находится спинной мозг, часть, которую некоторые ученые называют мозгом рептилий — мы унаследовали ее от наших далеких предков, — ползающих и летающих ящеров. Интересно, что до сих пор мы храним о них смутные и, похоже, не самые милые и приятные воспоминания даже в языке. Ведь они были врагами, и млекопитающие, в том числе и предки людей, заняли их место только тогда, когда они исчезли с лица земли. Например, выражение «хладнокровное убийство». Хладнокровное, то есть совершенное существом с холодной кровью. Ящерами. Да и к змеям отношение у нас самое недоброе. Далее идет более поздняя лимбическая часть и, наконец, венец развития — кора больших полушарий. Рептильный комплекс заведует нашей агрессивностью, половым инстинктом, ритуальным поведением и склонностью к иерархии.

Никаких дьяволов, никакого сатаны, никаких шайтанов людям, строго говоря, и не нужно было придумывать. Они их носят в себе, в своем рептильном комплексе. Могущественных, злобных и не знающих, что такое пощада или тем более любовь, если отбросить инстинкт производства потомства. Потому, что только свирепая ненависть к чужаку помогала выжить в том жестоком мире. Да, иногда коре больших полушарий, культуре и Богу удается подавить древние злые силы и инстинкты, даже не иногда, а в большинстве случаев, но очень часто они бессильны против своих внутренних древних противников. Может быть, вы заметили, что зло дается нам во много раз легче, чем добро. Зло естественнее и древнее. И религии, которые использовали ненависть, распространялись быстрее и легче, чем религии, основанные на идее добра. Хотя и религии добра на практике тоже очень часто скатывались ко злу. Зло ведь легко примеряет на себя самые разные одежды. Но вернемся к спинному мозгу.

Понаблюдайте, например, за группой макак, на которых кора больших полушарий, с ее выстраданной культурой и с таким трудом выстроенной системой табу, особенно не давит и которые ведут себя естественно, в значительной степени управляемые древними инстинктами рептильного комплекса, а не социальными условностями, как люди. Вот вожак-альфа. Обычно самый крупный и агрессивный самец. Нижестоящие считают за честь сделать ему груминг — то есть выбрать из шкуры грязь и насекомых. Альфа же время от времени важно демонстрирует всем подчиненным макакам группы свой возбужденный половой член. И вовсе не потому, что ему так хочется тут же спариться с кем-нибудь. Это символ власти. Своего рода скипетр между ног. И даже молодые мужские особи тут же принимают позу самок, готовых отдаться альфе, и так далее.

Забавно находить в современном человеческом обществе намеки на наше прошлое. Конечно, президент какой-нибудь компании вряд ли демонстрирует на собрании совета директоров для укрепления авторитета свой возбужденный или даже невозбужденный член. Трудно представить, чтобы такое поведение было бы правильно истолковано. Скорее, наоборот. Но мелкие услуги — это в сущности тот же груминг, который ему норовят оказывать все сотрудники, от секретарш до заместителей. И пушинку с пиджака сдуть — так же как макаки у альфы из шкуры удаляют насекомых, и сотрудницы норовят поизящнее и пособлазнительнее задом вильнуть. Конечно, культура и кора больших полушарий давят: ни одному заму не придет в голову стать перед боссом раком, дабы продемонстрировать свое подчиненное положение и готовность отдаться боссу, но, повторяю, мы, к сожалению, несем в себе слишком много рептильного наследства. Потому что, если уж говорить о жестокости и коварстве в отстаивании своего главенства, тот же президент компании даст сто очков вперед любой наивной макаке и любому простаку динозавру.

Религия любит говорить о первородном грехе. Но никакого греха не было. Есть, повторяю, лишь наше звериное наследство, и оно-то мешает нам стать достойными Бога, которого люди себе выдумали. У нормальных людей культура — то есть все то, что наработано корой больших полушарий, — как-то противостоит рептильному наследству и даже помогает порой одерживать верх. Но когда появляются люди, у которых и рептильное их существо и кора больших полушарий работают в одной гармоничной упряжке, возникают монстры. Из последнего времени взять хотя бы Сталина, Гитлера или монстра масштабом поменьше — предводителя мирового терроризма Осаму бин Ладена.

— Вы так интересно говорите, — с искренним интересом сказала Ирина Сергеевна.

— Наконец-то я дождался от вас комплимента. Лучше позже, чем никогда. Но продолжу. А раз мы во многом по существу животные, к укреплению веры следует, наверное, подходить по-другому.

— А как?

— Вот мы и подошли к моему предложению. Чем можно в основном привлечь людей? Деньгами и здоровьем. Покупать веру за деньги бессмысленно и опасно. Представляете инфляцию, если вдруг каждому объявившему о своей вере выдать по миллиону? Воображения не хватит. Мировая экономика тут же взорвется и погибнет, принеся хаос, страдания и смерть. Вместо укрепления веры оставшиеся вновь вынуждены будут встать не четвереньки и охотиться друг на друга не хуже тех же рептилий.

Остается здоровье. Допустим, что люди вдруг наглядно увидят, как вера мгновенно излечивает их и их близких. А если добавить в условия выздоровления требование соблюдать или, по крайней мере, стремиться соблюдать основные заповеди — это уже более обещающая перспектива.

— Боже, представляю, какая очередь больных выстроится к вам. Как за колбасой или колготками в советские времена…

— В том-то и дело, что не ко мне.

— А к кому?

— К вам. И к группе людей, которых вы наделите способностью исцеления.

— Я? Наделю? Чем? Умением поставить горчичник? Или посоветовать принимать аспирин?

— Ирина Сергеевна, я заметил, что когда вы чего-то боитесь, вы подсознательно прячетесь за шуточками. Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь. Но боитесь признаться себе в этом.

— Что вы хотите сказать? Что я буду исцелять так же, как вы?

— Именно. Именно. Вы и еще группа лиц по вашему выбору, которых вы наделите способностью исцеления. При условии выполнения основных библейских заповедей.

— Я их и не помню как следует. Не убий, не укради — что там еще?

— Не беспокойтесь. К началу вашего пророчества вы все будете знать. Назубок.

— Хорошо, как все это фантастически ни звучит, я должна задать вам главный в таком повороте для себя вопрос.

— Пожалуйста.

— Морально ли, если неверующая вроде меня несет слово божье, так сказать, в массы?

— А кто вам сказал, что вы неверующая? Разве вы против заповедей? Разве не в них вся суть веры в Бога, то есть в добро? Или вы думаете, что редкое и формальное исполнение каких-то обрядов существеннее веры в добро, другими словами, Бога?

Но давайте я перечислю вам заповеди. Я отброшу первую заповедь, потому что она была обращена только к древним иудеям: «Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из страны египетской, из дома рабства».

Начнем со второй заповеди: «Да не будет у тебя других богов сверх меня». Она волне актуальна и сегодня. Кто знает, сколько людей претендует сегодня на роль новых богов? Божков? Новых провожатых неизвестно куда? От жуликов, провозглашающих себя новыми святыми, до убийц детей и женщин, уверяющих, что они посланцы Аллаха. Поистине, несть им числа. Мы же говорим о боге тех заповедей, которые могут принести только покой в мятущиеся человеческие души. Но продолжим и выберем из древних заповедей наиболее важные. «Чти отца своего и мать свою». Согласны с этой заповедью?

— Более чем. Ведь у меня есть дочь.

— Я знаю. Тамара. Следующая заповедь — «Не убий». Устраивает она вас?

— На сто процентов.

— Следующая заповедь «Не прелюбодействуй». Она, конечно, многим в наше время покажется смешной, но я считаю ее важной. Как вы?

— Согласна.

— Далее: «Не укради». В России, пожалуй, это самая тяжкая заповедь. Требовать ее исполнения — все равно, что заповедовать не дышать. Рефлексы почти одинаковые по автоматизму. И все-таки отучаться от воровства нужно. Иначе людям никогда не отречься от своего рептильного наследства. Дело тут не только в украденной у соседа сотне или угнанном автомобиле. И не в миллионе, украденном у государства. Это все тот же мир рептилий, мир не человеческий, но животный. Не спорите?

— Нет, конечно.

— «Не отзывайся о ближнем твоем свидетельством ложным». То есть на суде говори всегда правду. Еще проще, не лги и не клевещи.

— Согласна, хотя порой мне кажется, что вся современная цивилизация покоится на лжи. Мы так привыкли лгать, другим и даже себе, что отказаться от лжи было бы безумно тяжело.

— Согласен, но пытаться нужно. Если подумать как следует, огромная доля зла, что существует в мире, построена на лжи. От той же нетерпимости христиан друг к другу и подавно к иноверцам, которых лживо обвиняют во всех смертных грехах, до вражды государственной.

— Согласна.

— Десятая заповедь: «Не домогайся дома ближнего твоего, не домогайся жены ближнего твоего, ни ничего, что у ближнего твоего». И, наконец, требование Торы, которое не вошло в десять заповедей, но которое очень важно, так важно, что еврейские мудрецы считали его главным принципом Торы и о котором мы уже говорили: «Люби ближнего своего, как самого себя». Это, повторяю, было сказано за сто лет до Йешу, который эту мысль всячески развивал. Согласны с этой заповедью?

— Да, конечно.

— Тогда перейдем к деталям, в которых, как говорят, спрятан черт. Сегодня вы посоветуетесь с мужем и дочерью, потому что без них ваша миссия выполнена быть не может. И если они не будут возражать, вы и члены вашей семьи получат способность исцелять больных. Начинать можно и сегодня.

— Что значит «исцелять»? Так прямо и исцелять или выписывать рецепты?

— Простите, друг мой, я уже просил вас: не нужно шутить. Слишком это… важно для людей. Жизненно важно. Как, впрочем, и для меня. Именно исцелять. Причем мгновенно. Один ваш взгляд наносит смертельный удар болезни, и она тут же начинает отступать. Сразу же.

— А должна я буду ставить диагноз?

— Как вам угодно. Увидев страждущего, вы сразу поймете, чем он болен. Причем терминология не столь важна. Как там врачи называют тот или иной недуг — это для вас малосущественно. Важно лишь убедить человека, что исцеление целиком зависит от соблюдения заповедей, о которых мы говорили. Нарушение заповедей сразу же выключает механизм, спасающий человека от болезни.

— Бог ты мой, кто бы мог подумать, что Ирина Сергеевна Кипнис, скромнейший сорокасемилетний ученый, будет призвана исцелять людей, чтобы вернуть им веру в Бога… Скажите, друг мой Иван Иванович, это все не сон? Не наваждение? Может, я сейчас проснусь и с ужасом — а может, с облегчением? — пойму, что проспала все на свете и опаздываю на работу? И простите, что я в который раз говорю о невероятности происходящего. Значит, это все-таки не сон?

— Нет, это не сон. Уже сегодня вечером вы сможете проверить свои новые способности на муже и дочери, если она придет.

— А дальше, как вы представляете, я должна буду вести себя? Ну, для начала в лаборатории. Потом в институте. А потом?

— Жизнь подскажет. Вы будете исцелять и наделять такими же способностями достойных, которых выберете. Да, друг мой, денег за исцеление не брать — иначе это коммерция. Но какие-то подарки, преподнесенные от всего сердца, иногда можно. Вы — человек бескорыстный, щепетильный, и я знаю, что в этом могу полностью положиться на вас.

— Как я буду связываться с вами? Дайте мне номер вашего мобильного.

Иван Иванович рассмеялся.

— Нам с вами не нужна сотовая связь. Если я вам очень понадоблюсь, позовите меня мысленно, и я явлюсь. В сущности, это будет нечто вроде молитвы. Ведь молитва — это и есть разговор с Богом. Настоящая молитва, идущая из сердца, а не механическое бормотание. Так что смелее, друг мой, я всегда буду рядом с вами, даже если вы меня не будете видеть.

Ирина Сергеевна хотела еще что-то сказать — уж очень как-то неуютно ей стало при мысли, что она сейчас окажется одна со своим даром, миссией, наказанием — бог знает, чем это все закончится, но Ивана Ивановича уже не было. Только что шел рядом с ней, излучая тепло, спокойствие и уверенность в том, что чудеса, оказывается, возможны и в наш сверхматериалистический век — и вот нет его. Она оглянулась, надеясь увидеть позади Гаврикова и Антона — и их не было. На мгновение кипящая людьми Петровка показалась ей пугающе-безлюдной пустыней.

Чушь, вздор, морок, какие-то спазмы вдруг заболевшего мозга — в сотый, наверное, раз пронеслось у нее в голове. Сейчас она откроет свою изрядно потертую и немодную коричневую сумочку и увидит там двести рублей. Три бумажки по пятьдесят и пять десяток — она почему-то ясно вспомнила, как клала их утром в сумочку. Останется лишь сообразить, каким ветром занесло ее на Петровку, где она не была, наверное, уже несколько лет. А это уже верные признаки болезни Альцгеймера, когда больной не знает, где он и кто он… Она щелкнула замком сумочки и открыла ее. Сумка была полна денег. И тех, которые она обменяла, и куча других.

«Ну, Иринка, — сказала она себе, — если не сойдешь с ума в ближайшие дни, жизнь у тебя, детка, будет развеселая». Она рассмеялась, и проходившая мимо девушка с голым пупком с удивлением посмотрела на нее. Выражение лица у нее было такое, что ее обокрали, смеяться ведь имеют право только молодые, и уж никак уж не пожилые тетки…

Глава 4. Домашний совет

Их старенькой «вектры», которая ездила не столько на бензине, сколько на Яшином почти каждодневном упорном колдовстве, да и то далеко не всегда, на обычном месте не было. «Значит, Яша еще не вернулся», — подумала Ирина Сергеевна. На ее месте стояла вызывающе новенькая «Тойота RAV-4» серебристого цвета. Она вдруг вспомнила, как Яша говорил ей, что за такую машину он был бы готов на все. Да, да, именно «RAV-4», она вдруг ясно вспомнила, как он рассказывал ей о «тойотах» и их фантастической надежности. Бедный Яша, с их доходами можно было с таким же успехом мечтать о «Роллс-Ройсе». Или, скажем, «Феррари». На этом познания Ирины Сергеевны в автомобилях кончились, и она вошла в подъезд. Как ни странно, лифт работал. «Если это дело рук ангела Гаврикова, да здравствуют ангелы, помогающие нам возноситься если не на небо, то хоть на пятый этаж», — подумала она.

Ирина Сергеевна переоделась и решила до прихода Яши ничего не готовить. Не то у нее было настроение. В холодильнике была отварная картошка и несколько сосисок. Вообще-то следует сделать себе выговор, подумала она, желательно даже строгий и с предупреждением — совсем она перестала заботиться о муже, а он, бедняга, уверяет, что она самая лучшая жена и друг на свете. «Смотри, Иринка, — предупредила она себя, — всякое терпение ограничено, мужское же в особенности». Тем более — что вкусно поесть Яша любил. Боже, неужели она когда-то готовила ему такие украинские борщи, от которых он впадал в экстаз. А вдруг какая-нибудь особа пригласит его на борщ? Тут его голыми руками и бери. Она рассмеялась, потому что представить Яшу с другой женщиной, какой бы борщ она ни сварила, было положительно невозможно. Нежность к мужу привычно нахлынула теплой волной. И все-таки, может, сварганить что-нибудь на ужин? Но уж очень она устала после этого безумного, безумного дня. Тем более, что сама она есть не хотела. Еще бы. Иранская икра, ветчина карпаччо и моцарелла из молока таинственных буфалло — это тебе не холодная картошка со скользкими сосисками, усмехнулась она и начала переодеваться. Внезапно она заметила какую-то черную пластиковую папочку, лежавшую на столе. Когда она уходила, на столе ничего не было, это она ясно помнила. Может, Альцгеймер и описывает круги подле нее, подбираясь поближе, но она была готова поклясться, что она ничего не оставляла на столе. Она подошла к столу. Что за наваждение? На папочке было вытеснено слово «тойота». Комната опять начала медленно вращаться вокруг своей оси. «Спокойнее, — сказала она себе, — может, это оттого, что она только что думала о «тойоте»?» Не иначе как материализация духов и раздача слонов, как говорил Остап Бендер. Только не слонов, а «тойот». Она открыла папочку. Какие-то документы. Техпаспорт на имя Якова Михайловича Кипниса. Страховка. И явно автомобильные ключи. Оставалось только рассмеяться. Сначала вдруг выздоровевшая нога, потом куча денег в сумочке, а теперь и новая машина. С доставкой на дом. «Интересно, а номера на ней уже есть?» — подумала Ирина Сергеевна. Ну, конечно же, раз был техпаспорт на Яшино имя, страховка, должны быть и номера. Или Альцгеймер тут уже ни при чем и пора собираться просто в районную психушку, либо… либо это дело рук Ивана Ивановича. Иван Иванович был настолько лучше психушки, что она облегченно рассмеялась. Она ясно увидела его внимательный доброжелательный взгляд. Ну что ж, спасибо вам огромное, хотя всего этого быть не может, но все-таки было… Может, не может — пора было отучаться от этих слов. Оказывается, все может… Серебристая машина у тротуара и аккуратненькая папочка никак не укладывались в мир фантазий или больного воображения. Хотя, с другой стороны, все Наполеоны в психиатрических лечебницах точно знают, просто уверены, что они действительно Наполеоны Бонапарты, а те, кто им не верит, просто жалкие дурачки, у которых не все в порядке с головами. Лучше всего просто подождать Яшиного прихода. Если он никакой папочки с документами на «тойоту» на увидит, тогда, как говорил их преподаватель в школе вождения, пора сливать воду. И все-таки так хотелось верить, что Яша папочку увидит. До боли в сердце хотелось.

Она услышала, как в двери поворачивается ключ, и в комнату влетел Яша. Он почему-то всегда именно влетал, а не входил, как полагается пятидесятилетнему лысоватому человеку.

— Здравствуй, солнышко, — пропел он, — как ты, как день прошел? Все нормально? — Он поцеловал ее в нос и обе щеки — их постоянный ритуал.

— Как тебе сказать…

— Что-нибудь в лаборатории? Опять Машка ноет?

— Да нет, — сказала Ирина Сергеевна, изо всех сил стараясь удержаться от крика «посмотри на стол!». — Яша, что это на столе? — спросила она, и сердце ее почти остановилось от нечеловеческого напряжения.

— Это? — спросил Яша, взял папочку и принялся недоуменно рассматривать ее. — Что это?

Ирина Сергеевна почувствовала, как тяжкий груз свалился с нее. Ей захотелось смеяться и дурачиться. Она нормальна! Голова ее работает, и да здравствуют чудеса!

— Яша, — спросила она мужа как можно серьезнее, — почему ты все скрываешь от меня? Неужели я не заслужила твоей откровенности?

— Я? Да господь с тобой, с чего ты решила, мышка моя ученая?

— Яша, — строго сказала Ирина Сергеевна, — я начинаю сомневаться, что мы действительно доверяем друг другу.

— В каком смысле? Что ты имеешь в виду? — удивился Яша, сразу забыв о черной папочке, которую держал в руке.

— В самом прямом. Почему ты не предупредил меня, что покупаешь новую машину? Или это такой пустяк, который не стоит того, чтобы его обсудили с женой?

— Я что-то, детка моя, никак не врублюсь, как говорят нынче продвинутые пипл. Это что, шутка такая?

— Да нет, милый. Я не шучу. Мне, если откровенно, обидно, что ты даже не предупредил меня о такой покупке. Это все-таки машина, а не полкило сосисок. Я даже не настаиваю на праве голоса в выборе модели, ты это лучше понимаешь. Но все-таки предупредить-то по крайней мере ты мог. А то прихожу домой, а тут новенькая «тойота»… Что я могла подумать?

— Я? Купил? Новую машину? Больше ты ничего не придумала? Я думаю, на что купить новую помпу для нашей старушки «вектры», хоть в кредит ее проси, — а ты — новая машина! Очень остроумно.

— Яшенька, какая шутка? Какое остроумие? Вот, смотри, ключи и документы на серебряную «тойоту», которая стоит у подъезда. Яша, я безумно волнуюсь. Это же тысяч сорок долларов, не меньше. А может, и больше. Признайся, ты обокрал банк? Не бойся меня, признайся смело, я не донесу, даже и не сомневайся. Наоборот, буду только гордиться тобой. Я ведь, если честно, всегда втайне мечтала, чтобы ты обокрал банк. Доказал, что ты настоящий мужчина.

Яша посмотрел на жену диким, ничего не понимающим взглядом, трясущимися руками взял документы и долго беззвучно шевелил губами, читая техпаспорт. Он еще раз посмотрел на жену, и глаза его округлились.

— Иринка, что это значит? Может, ты получила Нобелевскую премию и скрываешь от меня?

— Только меня в Стокгольме и ждали. Уже выстроились в аэропорту во фраках и с чеком. — Она не выдержала и расхохоталась.

— Что ты смеешься, может, ты поделишься со мной, над чем можно смеяться, когда под окном стоит краденая, наверное, машина с фальшивыми документами?

— Нет, Яшенька, она не краденая, но происхождение ее куда более фантастично. А чтобы ты был готов выслушать ту невероятицу, что я тебе сейчас поведаю, пересчитай, пожалуйста, деньги у меня в сумочке.

Яша щелкнул запором, рот и глаза его округлились еще больше и стали похожими на саму открытую сумочку.

— Да тут…

— Не так много для двух нищих ученых. Двадцать пять тысяч рублей, три тысячи долларов и столько же евро. А теперь приготовься выслушать то, что в сознание не укладывается, быть не может и, тем не менее, случилось. Поэтому давай откроем наши головы и попытаемся всунуть в них то, что в них поместиться не может ни по каким законам здравого смысла. Да, эгоистичная дура, забыла тебя спросить, ты есть хочешь? Погреть тебе картошку с сосисками?

— Господь с тобой, Иринка, какая еда, какие сосиски могут быть в доме владельцев роскошной «тойоты»… Только вырезка, балык и марочное вино…

— Господь действительно с нами, Яшенька мой любимый, ты даже не представляешь, в какой степени ты близок к истине, но я вовсе не уверена, что мы сможем успешно пронести свой крест…

— Иринка, ты…

— Не торопись, это долгая история, нам все нужно как следует обдумать и решить, возложим ли мы на себя этот крест. Пройти Голгофу ведь не так-то просто.

— Ты права, мышка моя, тем более что у евреев с крестом особые отношения…

— Яша, я не шучу. Слушай внимательно.

Рассказывала Ирина Сергеевна долго, стараясь не пропустить ничего, и муж ее не перебивал. Он смотрел на нее как завороженный и, казалось, даже не мигал.

Когда она закончила, она спросила:

— Ну, и что ты думаешь?

— Я еще не могу думать, моя жалкая голова еще долго будет стараться переварить то, что ты рассказала, и я вовсе не уверен, что она вообще сумеет это сделать. Одно я могу сказать. Одна и та же галлюцинация двум разным людям не приходит в голову, да еще одновременно и схожая при том в мельчайших деталях. Я инженер, и если я вижу, что какая-то машина работает, что-то производит, то, что я могу пощупать и измерить, я прихожу к выводу, что машина реальная и реально работает. А то, что она по всем нашим понятиям работать не должна и не может, приходится отбрасывать. Или нужно использовать большевистскую логику: этого не может быть, потому что не может быть никогда.

— Да, Яшенька, я понимаю. Но почему я? Среди миллионов людей. Или миллиардов. Я же самый обыкновенный человек и…

— Нет, Иринка, во-первых, ты необыкновенная, я знал это всегда…

— Позволь мне усомниться в твоей объективности…

— А во-вторых, нам просто не дано понять промысел божий. В нашей жизни и вообще-то трудно разобраться, а уж о промысле божьем и говорить нечего…

— Значит, ты веришь, что все это правда, абсолютно нереальная реальность?

— Конечно, верю. Больше ведь ничего не остается. Через десять минут мы пойдем и прокатимся на «тойоте», и тогда окончательно решим, настоящая это машина или муляж. Фикция. Мираж. Фантом. Плод нашей совместно воспаленной фантазии. Попытаемся сесть в машину и, если все это вздор, плюхнемся задами на асфальт. В фантазию же не усесться. И не надо бояться, худшее, что может случиться, мы слегка поцарапаем наши задницы о тротуар. Ну, еще прохожие посмотрят на двух психов. Но это-то как раз меньше всего удивляет в наше время.

— Пойдем. Да, чуть не забыла тебя спросить, как твои суставы на пальцах правой руки? По-прежнему болят при сгибании?

— Почему ты вдруг вспомнила? Рановато, конечно, ревматизм подбирается ко мне, но, боюсь, это уже навсегда. Патентованные таблеточки тут не помогут. Не стало бы хуже.

Ирина Сергеевна посмотрела на мужа и спросила:

— А ты уверен, что суставы действительно болят? — Неужели она действительно может исцелять? В тысячный раз ее мозг снова приготовился ринуться на баррикады — защищать здравый смысл, с которым она выросла и жить без которого казалось невозможным.

Яша медленно сжал пальцы правой руки в кулак, и глаза его уже не просто округлились, а, казалось, вылезли из орбит и устроились где-то на лбу.

— Ирка, Иринка, целительница моя любимая, я не чувствую никаких суставов. — Он начал быстро сжимать и разжимать пальцы. — Как будто смазанные шарниры. Да еще отличным смазочным маслом. Наверное, синтетика. Этого абсолютно не может быть! Да ты…

— Это не я…

— Это ты, и теперь я вижу, что не ошибся, выбрав тебя четверть века назад. Знал, что и кого беру.

Они спустились вниз, и Яша слегка дрожащими руками нажал на кнопку на ключе. «Тойота» послушно и мелодично звякнула, и Яша открыл водительскую дверь.

— Боже мой, мы действительно сидим в машине, я чувствую себя в храме. По крайней мере, в японском храме. — Он впустил жену и включил зажигание. — А запах какой! Что вообще может сравниться с запахом новой машины! Какие духи, какие цветы…

— А почему она не заводится? — спросила Ирина Алексеевна.

— Потому, глупая, что двигатель уже работает. Просто так тихо и плавно, что только по тахометру и видно. Смотри, она к тому же и бензином заправлена… Даже ехать не хочется. Хочется просто сидеть и истово молиться японским богам и, конечно, тому, кто преподнес нам такой даже не царский, а императорский подарок. Знаешь, это вообще хороший выход для забитых московских дорог. Никуда не ездить, а просто выйти, посидеть немножко в машине, и обратно. Сразу все пробки исчезнут без всяких третьих и четвертых и пятых колец. Знаешь, мне даже немножко стыдно перед нашей старой верной «вектрой». Старушка должна так страдать, глядя на это чудо. Жалко ее, бедную. Ходила до последнего, кашляла, болела, из сил выбивалась, но служила нам честно. И все. Отходила свое, бедолага двенадцатилетняя. Продать ее, старушку, наверное, не удастся, придется похоронить ее со всеми почестями. Для езды — стара. Для музея — молода. Как ты думаешь, где в Москве хоронят старые заслуженные машины?

— Яш, давай я позвоню Тамаре, и, если она дома, съездим к ней. Надо же и ее мнение знать.

— С удовольствием, — согласился Яша и медленно, боясь задеть припаркованную рядом «вектру», выехал на улицу. — Боже, какое наслаждение может дать простое сидение за рулем! Я в раю. Или в экстазе! И это все ты, моя сверхъестественная повелительница чудес и исцелитель страждущих.

— Яш, раньше ты мне таких слов никогда не говорил, вот что значит новая машина, — засмеялась Ирина Сергеевна.

Тамара открыла дверь своей однокомнатной квартирки, доставшейся ей от бабушки, но стала поперек коридора, не торопясь впустить родителей.

— Там Олег, — сказала она. Глаза ее были красны, словно она только что плакала. — Могли бы хоть позвонить сначала. Может, это…

— Ну и что, мы знакомы уже, наверное, с полгода, — сказал Яков Михайлович. — Раньше ты нас не стеснялась.

— Не говори глупостей, пап. Мне сейчас не до твоих шуточек. Понимаете, у него сейчас ломка… Вы знаете, что такое ломка?

— Угу, — кивнула Ирина Сергеевна. — Признаюсь, мы даже давно догадались, что он колется. Просто не обсуждали с тобой эту тему, потому что, зная твой характер, сказать было ровным счетом нечего, тем более — сделать. Сказать тебе: брось его к черту? Мы боялись даже заикнуться о том, что с ним происходит… Ждали и надеялись. — Она вдруг поймала себя на том, что чуть не сказала «надеялись и молились».

— Видите ли, ломка — это не самое лучшее время для светских визитов. Это… одно слово — ломка. И я просто не знаю, что делать. Дозы у него нет, и если он не уколется… Что делать — ума не приложу. И денег у нас нет, и у вас клянчить на наркотик язык не повернется, и где эти наркотики покупают, черт их знает. И бросить Олега я не могу. Мне кажется, сейчас с ним что хочешь может случиться. Может богу душу отдать. В самом прямом смысле этого слова. Я чувствую, он на самом краю. — На глазах у нее набухла слезинка. — Когда он в нормальном состоянии, нежнее и лучше человека я не встречала…

— Давай войдем, — твердо сказала Ирина Сергеевна, отводя руки дочери.

— Олег ненавидит, когда его видят в таком состоянии… Может, лучше не надо? Мамочка, прошу тебя, я не знаю, на что Олег способен сейчас…

— Надо, — сказала Ирина Сергеевна, и они вошли в комнату.

Олег лежал на покрытой ковром тахте в тренировочном костюме, поджав колени к подбородку, как зародыш. Небритое лицо его было искажено страданием, а на лбу блестели крупные капли пота. Он показался Ирине Сергеевне почти стариком. Он с трудом сфокусировал глаза на вошедших и хрипло пробормотал:

— Простите…

Ирина Сергеевна внимательно смотрела на Олега.

— Что ты смотришь? Человек мучается, а ты рассматриваешь его, как бабочку на иголке… Как свои митохондрии… — Тамара отвернулась и, не удержавшись, начала всхлипывать.

— Нет, не как засушенную бабочку и уж подавно не как митохондрию, а как здорового парня, — строго сказала Ирина Сергеевна.

— Мам, не надо, как ты можешь… Нашла время… Это же… просто жестоко.

— Олег, — спросила Ирина Сергеевна, — как вы себя чувствуете?

— Я не знаю… — растерянно пробормотал он. Лицо его на глазах обмякало. Он начал медленно, словно не веря, что это возможно, садиться. Движения его были неловкие, словно тело принадлежало не ему. — Как будто…

— Что как будто?

— Как будто я уже ширнулся… — Он окончательно распрямился, сел и недоуменно покачал головой, помолчал, словно прислушиваясь к тому, что происходит в нем. — Как-то странно… Ничего не понимаю. Я ведь знаю, что весь день не кололся, крутило меня просто по-черному — и вдруг… словно никакой дозы мне и не нужно, и даже думать об этом противно. Это что, внушение такое мощное?

— Нет, Олег, это не внушение. Вы просто больше не наркозависимый.

— Спасибо, Ирина Сергеевна, но… Вы же знаете, что все эти обещания быстро и надежно избавить от наркозависимости — чистое фуфло.

— Это верно, но к вам, Олег, отношения не имеет.

— Не понимаю…

— А понимать и не надо. Вообще надо меньше понимать и больше верить. Конечно, звучит это из уст ученого странновато, но это так. Вы по-прежнему чувствуете себя лучше?

— Лучше? Это не я. Похоже, что мы даже не знакомы с этим типом в моей истыканной шкуре… Это какой-то другой парень. А может, и я, но два года назад, до того, как подсел… А я и не знал, что вы такой силой гипноза обладаете.

— Это не гипноз, Олег. Вы просто вылечились.

— Этого не бывает, тем более в одно мгновенье. При всем моем к вам уважении, Ирина Сергеевна, это… фантастика.

— Согласна. Будем считать это чудом, но это так. И не будем рассуждать, что именно произошло с вашими эндорфинами и прочими деталями мозга, которые под воздействием наркотиков полностью потеряли способность нормально функционировать. Важно лишь то, что вы просто здоровы. И сейчас, и завтра, и послезавтра…

— Но тогда это даже больше, чем чудо…

— Согласна, хотя в нормальной жизни чудес не бывает. Назовем это чудом. Вы абсолютно здоровы, и будете здоровы, то есть не будете испытывать ни малейшего желания вернуться к героину или чем вы там кололись. Но при одном условии.

— Что вы имеете в виду, Ирина Сергеевна?

— Ты о библейских заповедях слышал когда-нибудь?

— Ну, там, не убий, что там еще…

— Я тебе их повторю — ничего, что я как-то незаметно соскользнула на ты?

— Господи, за то, что вы сделали — не знаю уж как, — можете меня называть как угодно, хоть Жучкой, хоть Полканом. Лучше быть живой Жучкой, чем откинувшим копыта наркоманом Олегом.

Тамара вдруг засмеялась, словно выпускала напряжение. Слезы теперь градом катились по ее щекам, словно копившееся в ней напряжение разом вырвалось наружу.

— Итак, Олег, постарайся запомнить те заповеди, которые я тебе сейчас перечислю, и выполняй их. Конечно, сразу в одно мгновенье переделаться ты не сможешь, так же быстро и решительно как ты вылечился, но стараться ты обязан. Плюнешь хоть на одну из них — и снова окажешься на игле. Так, кажется, это у вас называется.

— Ирина Сергеевна, но я же даже некрещеный…

— Неважно. Соблюдение заповедей во сто крат важнее формального крещения. Итак, первая заповедь: «Да не будет у тебя другого бога, кроме меня».

— Кроме вас?

— Я не бог, Олег. Я просто мама твоей Тамары и только что помогла тебе вылечиться. Речь идет о заповеди, которую дал людям Бог. Смысл в том, что другого бога им не нужно.

— Что значит другого, если у меня вообще никакого нет?

— Только что Бог послал тебе исцеление от наркотиков. Ты его принял. Вот и считай, что у тебя уже есть Бог. И ты принял из его рук самый драгоценный для тебя подарок. И другого бога тебе не нужно. Это понятно?

— Вполне, за такого бога… да я… не знаю, что бы сделал.

— Вторая заповедь: «Чти отца своего и мать свою». Это, надеюсь, понятно?

— Да, Ирина Сергеевна. Я домой уже дня три не звонил. Родители, наверное, с ума сходят.

— Вот сейчас и позвони. Прямо сейчас. Не откладывая.

Олег набрал номер.

— Мам, это я. Прости, что не звонил так долго. Ну, не сердись… Знаю, знаю, все знаю, мамуля, и со всем согласен… Ну конечно же, ты права. Но самое главное — я чист, как стеклышко. На сколько? Хочется надеяться, что навсегда. Да, клялся уже не раз, это верно, но теперь… Чего зря говорить — сама увидишь. Как папа? Передавай ему привет и обязательно повтори все, что я сказал. Утром заеду. Обязательно. Не плачь, мам, не надо, радоваться нужно… Я от Тамары. Она? Еще бы! До завтра, мамочка… Мама не верит, конечно, и я б не верил на ее месте. Я и на своем пока не очень верю. Точнее, вовсе не верю. Не обижайтесь, просто не могу поверить. Или, может, боюсь. Знаю только, что мне уже давно не было так хорошо, и на душе и в теле. Каждая мышца… не знаю, как выразить… поет. — Он потянулся, как большая кошка, и Ирина Сергеевна подумала, что понимает дочь — Олег, в сущности, был очень привлекательным парнем.

— Продолжим, Олег. Следующая заповедь — «Не убий».

— Принимаю. Хоть я и не буддист, обещаю даже мух щадить. Что еще?

— Дальше, пожалуй, самое сложное. Заповедано: не прелюбодействуй.

— Гм… А что это значит? С Тамарой мы прелюбодействуем?

— Будем считать, что прелюбодействие — это половая связь человека в браке с другим или другой.

— Ну, тогда мне нужно сначала жениться на вашей дочери. Вы как?

— Что как?

— Даете мне благословение на брак с Тамарой?

— Между прочим, — ухмыльнулась Тамара, — не мешало бы и меня спросить, согласна ли я сочетаться узами брака с этим молодым человеком…

— Ирина Сергеевна, — вдруг серьезно спросил Олег, — это все серьезно, или меня глюки замучили? Вы ведь плохо представляете, что может в голове крутиться, когда под сильным кайфом. Неужели это все серьезно? Этого же просто не может быть. Только что я словно висел на дыбе и даже мечтал отдать концы… И вдруг все это, и физическое мучение и боль от стыда, все уплыло куда-то. Неужели это возможно? Честно, это все всерьез со мной происходит? Или это какая-то особенная чертовщина в голову лезет?

— Все это вполне серьезно, Олег, — сказал Яков Михайлович. — Поверь, я уж сам сегодня не раз себе тот же вопрос задавал. Все, что сейчас происходит, это реальность, клянусь своей новой «тойотой», а, кроме Ирины Сергеевны и Тамары, важнее «тойоты» в жизни у меня ничего нет. А если уж совсем серьезно, парень, ты даже не представляешь, что именно происходит…

— Не будем отвлекаться, Яш, «тойота» пока в число заповедей не вошла. Далее идет заповедь «Не укради». «Не лжесвидетельствуй», «Не домогайся дома ближнего твоего». И самое, наверное, трудное — «Люби ближнего своего как самого себя».

— Если ближние — это вы, я согласен. А если честно — я готов на все. Я когда сегодня в ломке корчился — а крутило меня страшно как никогда — в голове все вертелось, что лучше бы вообще не жить. Только одна мысль проскакивала в этом сгустке боли — Тамарку жалко. Может, я ошибаюсь, но мне кажется, она меня любит, хотя любить наркомана — это либо сумасшествие, либо подвиг.

Тамара прижалась к Олегу и всхлипнула.

— Олег, — Ирина Сергеевна пристально посмотрела на Олега, — еще раз повторяю, это не глюки, как ты выражаешься. Это всерьез. Теперь все зависит от тебя. Не в том смысле, когда заклинают наркомана воздерживаться, это бессмысленно, он тяжко болен и воля его подавлена болезнью. Нет, думай о заповедях. — И вдруг к своему изумлению добавила с чувством: — Да хранит тебя Господь… Сейчас тебе кажется, ты уверен, что все эти заповеди тебе вполне по силам. Самое опасное время — это когда твой первый восторг пройдет, и незаметно ты начнешь вползать в обычный круг своих представлений. Держись, Олег. Помни о том, что было. Это, наверное, твое главное лекарство. А теперь отдохните после всего, что случилось. Немножко поподробнее мы поговорим, детки, следующий раз, и так переварить нужно слишком многое…

Ирина Сергеевна молча лежала в темноте. Было уже поздно. На люминесцентном циферблате будильника — половина второго, но сна и в помине не было. Сама мысль о сне казалась абсурдной — просто не верилось, что когда-то, в другой жизни, она опускала голову на подушку и через мгновенье засыпала. Как собачка, дразнил ее Яша.

После всего, что произошло с ней за день, заснуть было просто немыслимо. И не просто потому, что мозг ее был возбужден. В один день она была переброшена какой-то высшей силой — как ее ни называй — из привычной и в общем-то спокойной жизни в совершенно новое, невероятное измерение, важность которого ее мозг фиксировал, но отказывался измерить и, тем более, понять.

За четверть века замужества она уже давно научилась безошибочно определять, спит ли Яша, хотя спал он тихо, как ребенок. Он не спал. И наверняка знал, что и она не спит. Телепатией долгого брака. И молчал потому же, что и она, уж слишком невероятно было то, о чем они могли и должны были поговорить. И к чему страшно было прикоснуться даже словами.

— Иринка, — вдруг сказал Яков Михайлович, словно отвечая на ее мысли, — тебе не страшно?

— Страшно.

— И мне страшно. Не потому, что завтрашний день грозит чем-то опасным, а потому, что миссия наша — как я понимаю — чудовищно сложна. Помнишь, фильм такой американский был «Миссия невыполнима». Вот и у нас… Жили мы, конечно, не слишком ярко, но я всегда был счастлив с тобой и благодарил судьбу за такой подарок. Даже в самые трудные минуты. — Он откинул руку, и Ирина Сергеевна привычно положила ему на плечо голову. — Может, отказаться от всех этих чудес, пока не поздно… Черт с ней, с этой машиной и этими шальными деньгами и вообще всеми чудесами…

— Ты не хочешь, чтобы мы приносили людям исцеление? Вспомни Олега сегодня вечером. Он же был похож на большую кошку, которая вдруг ожила. Почти что воскресла. Или даже без «почти». Я все ожидала, что он вот-вот начнет мурлыкать… Я не знаю… Я знаю лишь, что исцелять, оказывается, огромная радость. Почти экстаз… Не знаю, но мне кажется, что откажись мы от этого невероятного предложения, мы себе этого никогда не простим. И дело вовсе не в поисках какого-то рационального объяснения. Конечно, было бы спокойнее, но ведь спокойнее всего вообще отгородиться от мира. Не знаю, не знаю…

— Согласен, но я знаю лишь, что мы вступаем на путь непонятный, неизведанный. Не изведанный никем. И страшный хотя бы поэтому. Все незнакомое пугает. И думать, что исцелять так просто, наивно в лучшем случае.

— Что ты хочешь сказать?

— Что нет на свете такого доброго дела, которое не таило бы одновременно неведомые опасности. Помнишь: дорога в ад выстлана благими намерениями?

— Ты хочешь сказать, что, спасая людей, мы движемся по направлению к аду? Так, Яшенька?

— Нет, конечно. К тому же, я подозреваю, что сентенция эта — прибежище для трусов и эгоистов. А ты никогда не была ни тем, ни другим… Как ты скажешь, так и будет, солнышко. — Яков Михайлович крепко обнял жену, сжал ее в объятиях и твердо сказал: — Бросаемся в омут, Ирина Сергеевна, и будь, что будет. Я знаю лишь одно — ты права: если мы откажемся, не простим себе никогда, а может, и просто жить не сможем…

Глава 5. Институт

Когда Ирина Сергеевна вошла в лабораторию и вдохнула ее такой знакомый запах — сложную смесь химикалий и пыли, все происшедшее накануне вдруг снова показалось ей бредом. Наверное, все-таки бред. А что он кажется таким реальным, то, как она себе уже говорила, все Наполеоны в психбольницах твердо знают, что они действительно наполеоны, и жалеют слепых окружающих, которым не дано этого увидеть.

Маша поздоровалась с ней, отступила на шаг, склонила голову на плечо, как подбитая птичка — она и выглядела сегодня хуже обычного, — и смерила свою начальницу долгим оценивающим взглядом.

— Ты чего уставилась на меня, Маш? В хозяйстве все в порядке? Эпохальных открытий за вчерашний день не сделано?

— Ни эпохальных, ни даже местного значения. Я о другом. Что с вами случилось, Ирина Сергеевна?

— В каком смысле? Я что, так подурнела за день? Или постарела? Или то и другое?

— Нет, Ирина Сергеевна. Вы совсем не подурнели, — как-то странно серьезно сказала Маша. — Вы… вы… просто какая-то другая…

— Какая? Машуля, ты же знаешь, что я не слишком часто любуюсь собой в зеркале, и вообще я почти синий чулок. Но все-таки хоть какое-нибудь женское любопытство должно во мне быть? Да или нет?

— Наверное, должно.

— Ну, вот ты мне и отвечай, что значат твои слова «вы просто какая-то другая».

— Какая-то другая.

— Блестящий по точности ответ. Не зря ты в двадцать девять кандидат наук и заместитель завлаба. Редкая наблюдательность и умение четко формулировать свои мысли.

Ирина Сергеевна улыбнулась, чтобы шутка не была обидной, и внимательно посмотрела на Машу. Лицо ее, как обычно, было слегка желтовато — очевидно, у нее давно уже что-то не совсем в порядке с печенью. И вообще ей явно не хватало жизненных сил, цвета в лице, кокетства, наконец. Какая жалость, в сущности, она очень привлекательная девушка, но почему-то всегда одна. Не то что мужа, у нее и любовника, насколько она знала, никогда не было.

И вдруг ее буквально пронзила мысль: о чем я думаю? Ведь в моих силах помочь этой девочке, которую я люблю почти как дочь. Если, конечно… Господи, как я могла забыть о своих новых возможностях? Или вчерашний день чудес кончился с полночным боем курантов? Или кто там в таких случаях должен ставить точку на чудесах? Может, петухи?

— Маш, ты как себя чувствуешь? — спросила она помощницу и внимательно посмотрела на нее.

— Да как обычно, Ирина Сергеевна. Ничего особенного. А почему вы спрашиваете?

На этот раз Ирина Сергеевна не удержалась и мысленно взмолилась: пусть Маша почувствует прилив сил, пусть печень ее заработает, как ей следует работать. Пусть все ее гормоны не спят, а проснутся и неукоснительно выполняют свои положенные функции. Пусть лицо ее наполнится цветом. Пусть в ней брызжут силы, которым и полагается плескаться в молодом женском теле. Пусть она с трудом борется с улыбками, которые не должны покидать ее лицо. Пусть мужики ходят за ней толпой, и пусть она со всеми кокетничает. Она же хорошая девочка. Хорошая и хорошенькая.

Маша вдруг улыбнулась.

— Ты чего?

— Не знаю, просто так. — Улыбка ее стала еще шире и немножко глупее.

Она села на стул и прикрыла глаза.

— Что-нибудь случилось? — спросила Ирина Сергеевна.

— Я… честно, Ириночка Сергеевна, я ей-богу не понимаю, что со мной происходит… Даже голова закружилась.

— А все-таки?

— Только что все было обычным, и вдруг я словно перестала быть собою и стала кем-то еще… Кем точно — не знаю, но знаю, что это не я. То есть я, конечно, помню, кто я, но чувствую я себя какой-то… Какой-то совсем другой. Если бы я пила, я могла бы подумать, что только что основательно приложилась к бутылке.

— В каком смысле? Насколько я вижу, передо мной именно Мария Александровна Федоровская в своей не раз виденной мной кофточке. Так что я и перед судом присяжных готова поклясться, что это именно ты.

Маша вскочила со стула, глубоко вздохнула, широко развела руки.

— Я… я себя такой просто не узнаю… Как будто что-то мне впрыснули, и вдруг захотелось улыбаться и прыгать. Как будто вдруг сил столько стало, что их девать некуда. Купить скакалочку, может быть, и притащить сюда? Что это? Что со мной? Ничего похожего я никогда не чувствовала… Может, я тронулась немножко?

— А ничего особенного, Машуня, с тобой не случилось. Просто весь твой не слишком хорошо отрегулированный природой организм только что побывал в руках хорошего мастера, и ты стала тем, кем, в сущности, и должна была быть. А именно: молодой, красивой, здоровой и полной жизненных сил бабой, какой ты и была сконструирована.

— Ничего не понимаю… Какого мастера? О чем вы?

— И не надо. Понаслаждайся вначале своим телом, привыкни к его новому режиму работы…

— Ирина Сергеевна, — взмолилась Маша, — мозг у меня вообще слабенький, он таких перегрузок действительно может не выдержать. Все пробки выбьет. Что со мной происходит? Может, это вы что-то со мной творите… но что?

— Успокойся, детка. Ну, я.

— Спасибо, конечно, я знаю, как вы ко мне относитесь. Хотите, я на колени стану?

— Пол грязный, Машуня. И колготки жалко. А теперь сядь, смотри на меня и выслушай самую необычную историю, которую ты когда-либо слышала с момента своего рождения. Конечно, я должна показаться тебе сумасшедшей — я и себе моментами кажусь чокнутой, очень даже чокнутой, но факты… факты буквально насильно втягивают меня обратно в реальность, сколько бы я ни упиралась, втискивают, загоняют — выбери любое подходящее слово. Вот и сейчас с тобой. А ну, улыбнись… Боже, ты же красотка, я испытываю уже не материнское, а почти лесбийское желание тебя поцеловать. Поэтому сиди и слушай. И выключи полностью свой здравый смысл, сегодня он нам не понадобится. Ну его к черту… В лаборатории никого сегодня нет?

— Да нет, Эдик болен, Наталья Дмитриевна отпросилась на три дня, что-то у нее с матерью.

— И отлично. Отлично, конечно, не то, что мать у нее больна, а то, что ее нет. По крайней мере, мешать никто не будет. Можно было бы, конечно, просто запереть дверь, но голоса будут слышны, и люди решат, что мы с тобой пьянствуем. Ты же знаешь, какая у нас доброжелательная публика.

— Никто ничего не решит, потому что институт сегодня словно вымер. Причем отнюдь не от трудового порыва.

Когда Ирина Сергеевна закончила рассказывать, Маша лишь развела руками. На лице ее была смесь удивления и восторга.

— Ирина Сергеевна, я всегда чувствовала, что вы…

— Маш, не болтай. Ничего ты не чувствовала, потому что то, что произошло, произойти не могло и не может. Мы, материалистки, знаем это как таблицу умножения. Даже лучше. Я, например, никогда не бываю твердо уверена, сколько будет семь на восемь. Говорят, пятьдесят шесть, но кто его знает, сколько там на самом деле. Давай лучше о другом. Я ведь рассказывала, что без соблюдения заповедей исцеление быстро теряет силу.

— Я это слышала. Что-что — об этом не беспокойтесь. За одно то, как я себя сейчас чувствую, я готова на все.

— Ну и отлично. Я не знаю ритуала, коим я могу наделить тебя таким же даром. Я же не рыцарь, меча у меня нет. Но в одном я за тебя спокойна. Ты очень хороший человечек, Машуня, и тебе соблюдать заповеди, что другому дышать. Теперь давай подумаем, на ком ты сейчас проверишь свою новую магическую силу.

— Тут и думать нечего, на Софье Аркадьевне. Я ее как раз сегодня видела. Но исцелять ее будете вы, это объект не для ученика.

— Ладно, давай вместе. Позовем ее сюда или пойдем к ней?

— Звать ее грех. Потому что каждый шаг дается ей с трудом. Когда я слышу, как хрипит и свистит ее астма, у меня просто сердце сжимается от жалости. Она рядом, во второй лаборатории. Я ее недавно видела. И потом, Ирина Сергеевна, мне кажется, что всю эту фантастическую историю рассказывать никому не надо. Просто вы обнаружили случайно в себе такой редчайший дар целительства, а уж как его объяснять — это дело не ваше.

— А предупреждение о заповедях? Все же знают, по крайней мере у нас в институте, что я человек неверующий.

— Этого ваш дар исцеления требует. И все. В конце концов, вы же ничего ни у кого не требуете. Ни денег, ни вступления в какую-нибудь секту. Наоборот, вы просто предлагаете исцеление. Долг человеколюбия толкает вас.

— Пожалуй, Машуня, ты права. Идем.

Софья Аркадьевна, доктор биологических наук, сидела за своим письменным столом.

— А, митохондрии пожаловали к старухе. Милости просим, детки мои. Как насчет капли коньяка? Знаете, чем я действительно горжусь в жизни? Тем, что никогда не опускалась до пошлого казенного лабораторного спирта. У человека должны быть принципы, хоть какие-нибудь завалящие, но принципы. А лакать лабораторный казенный спирт — это пошло. Да и вообще, на здоровье экономить не полагается. Хотя, судя по мне, этого не скажешь. Если болезни на самом деле от скупости, то я тогда выгляжу настоящей скрягой.

— Поздравляю, дорогая Софья Аркадьевна.

— С чем?

— Как с чем — с высокими принципами. Это такая редкость в наше время. В нашем благословенном отечестве принципы вообще уже записаны в красную книгу, а о высоких принципах и говорить не приходится. Вымерли за ненадобностью.

Софья Аркадьевна, привычным плавным движением, не глядя, извлекла из недр стола наполовину еще полную бутылку армянского коньяка, три рюмки и твердой рукой разлила коньяк по рюмкам.

— Ира, ты у нас многообещающий талант, объясни мне такой парадокс: руки у меня уже изрядно дрожат. Старик Паркинсон нас заметил и, в гроб сходя, благословил. Но стоит мне взять в руку бутылку коньяка или рюмку с оным, и дрожь мгновенно унимается. Как это может быть? Моя гипотеза: предвкушение удовольствия вызывают такую бурю в мозговых нейронах, что сбои в их работе, которые, собственно, и вызывают дрожание, легко подавляются этой бурей.

— Браво, Софья Аркадьевна. Пишите статью в «Нейчур». Если вам трудно, давайте я вам ее перепечатаю, и даже пошлю по Интернету.

— Да ну его, «Нейчур», к черту. Я уже раз пять готовилась поразить научный мир блеском своих гипотез, но пока искала жалкие деньги на какие-то жалкие эксперименты, чтобы проверить их, какая-нибудь дрянь из Гарварда, Йейла, МИТа или откуда-нибудь еще уже успевала опубликовать нечто похожее. Впрочем, истинный гений в аплодисментах не нуждается. Давайте по второй: за напускную скромность, маскирующую подлинную гордыню.

Биологи рассмеялись и выпили.

— Софья Аркадьевна, а как вы себя чувствуете? — спросила Ирина Сергеевна.

— Как тебе сказать, детка. Как истинно русский человек, поделиться своими болячками я готова всегда. Мы же народ добрый и сердечный. Не то что западники, у которых на все случаи жизни заготовлена улыбка-полуфабрикат: все прекрасно. А если коротко — хуже некуда. Роскошный букет из астмы, сердечной недостаточности, двадцати килограммов лишнего веса, варикоз плюс всякая мелочь вроде песка в почках и ослабевшего мочевого пузыря. Если бы при нашей академической поликлинике была кунсткамера, а у нее был бы в достаточном количестве спирт, который бы не вылакивали грузчики еще на дальних подступах к ней, они бы заспиртовали меня как редкий образчик на редкость гармонично больного человека.

Впрочем, детки мои, я свои болячки вполне заслужила честным и искренним надругательством над своим здоровьем — всю жизнь жрала и пила без удержа, как хороший дровосек, но без топора и свежего воздуха. К тому же и в партию не вступала, хотя звали, очень даже приглашали. Знаете, они пьющих в душе очень уважали. Верхним нюхом своих в них чувствовали. Пьющий всяких там протестов подписывать не станет, у него другое на уме.

— А чем бы членство в КПСС помогло вам? — спросила Маша.

— Ты, Маш, выглядишь сегодня роскошно, поэтому тебе позволительно соображать медленно. Красивая женщина вообще не должна думать быстро. А лучше всего вообще не думать. Иначе она станет угловатой и похожей на компьютер Пентиум четыре с Интел инсайд. Мне бы за выпивку на рабочем месте раз-другой выговор влепили — они ведь большие доки были по части соблюдения приличий, знай, где пить, — глядишь, я бы и поостереглась немножко. А так плыла без руля и без ветрил, целиком отдавшись пагубным наклонностям и, конечно, лени. Русский человек ведь когда может свою древнюю лень преодолеть? Только тогда, когда нужно достать выпивку. Тут уж ничего его не остановит, ни Василиса Прекрасная, ни вороги-бусурмане, ни все время растущая цена за зелье. И бегом побежит, и такси на ходу остановит, и серого волка в случае надобности оседлает.

— Софья Аркадьвна, а вы очень дорожите своим букетом болезней? — спросила Ирина Сергеевна с улыбкой.

— Почему ты решила? Я, как ты знаешь, человек не скупой, и готова поделиться с каждым последней своей болячкой. А что, кому-нибудь нужен песок в почках? И почем он нынче? Может, действительно кто купит…

— Вы с такой гордостью о них говорите…

— Ну, должен же человек хоть чем-нибудь гордиться. Так-то, мои маленькие бедные биологини. Впрочем, еще я горжусь тем, что никто не может дать мне моего истинного биологического возраста. Мне, судя по паспорту и анкете в отделе кадров, шестьдесят пять, а меньше семидесяти пяти мне даже подхалим не даст. — Софья Аркадьевна весело расхохоталась.

— А как вы смотрите, если я ваш букет болезней немножко пощипаю? — спросила Ирина Сергеевна.

— В каком смысле?

— В прямом. Вот, например, вы говорите, что у вас была астма…

— Почему была? Она есть, к сожалению. — Софья Аркадьевна вздохнула, и вдруг брови ее полезли наверх, а глаза ее стали медленно увеличиваться и выкатываться от изумления из орбит. — Матка боска ченстоховска, как говорила моя польская бабушка, что это со мной? Я задышала, как легкоатлет… Что это? Раньше коньяк так на меня не действовал. Да и дозы более чем умеренные. — Она еще раз глубоко вздохнула. — Это что, сон на меня напал?

— Нет, нет. Тут, Софья Аркадьевна, такой, понимаете, пустячок — прорезался во мне некий дар целительства… Раньше ничего похожего за собой не замечала, а тут вдруг бац! — исцеляю.

— Да ладно, Ирка… Врать, говорят, вообще нехорошо, а больным и не совсем трезвым старухам и подавно некрасиво. Признавайся, что ты со мной сделала?

— Просто исцелила. Честно. Или вы воображаете, что народная целительница должна обязательно быть в шали и цветастой юбке? Ну-ка, вдохните еще раз, да поглубже. Вот так. И намеков на астматические хрипы нет. Так? Или поискать стетоскоп, где-то, помнится у нас в лаборатории один валялся.

— Какой стетоскоп, детка? Я дышу как аэродинамическая труба… Ну и ну…

— К тому же, уверяю вас, и почки, и мочевой пузырь у вас уже тоже в норме. Во всяком случае, в возрастной норме. Да и о сердечной недостаточности забудьте. Если не лень, сходите в поликлинику, сделайте кардиограмму и немало удивите ею своих врачей. С весом, конечно, посложней. Снять с вас килограммов двадцать пять с ходу я, конечно, не смогу. Для этого нужно срезать с вас все лишнее. А я как назло сегодня нож забыла наточить. Но гарантирую, что в течение месяца килограммов пятнадцать вы потеряете. Ведь обмен веществ у вас тоже нормализовался.

— Детка, если это не сон, в чем я основательно сомневаюсь, потому что того, что случилось, не может быть никогда, — я твоя рабыня. Тебе рабыня нужна? Буду бегать каждый день за коньяком и мыть рюмки.

— Увы, Софья Аркадьевна, рабство отменено. Официально, во всяком случае. Так что от вас требуется только одно — соблюдайте по возможности библейские заповеди. Вы их помните?

— Читаю библию каждый вечер. Честно. Поразительное чтение. Особенно Екклезиаст, который приписывается царю Соломону. Мудрейший был мужчина. «Суета сует… все суета». Понимаешь, что не мы первые иногда испытываем чувство бессмысленности своих усилий. Да что усилий — жизни. «Время рождаться и время умирать. Время насаждать и время вырывать посаженное. Время убивать и время исцелять»…

— Время исцелять — царь Соломон знал, что говорил. Время исцелять… Давайте еще раз про заповеди. У нас тут сегодня прямо вечер юмора и сатиры, а я хочу, чтобы вы отнеслись к условию не нарушать их совершенно серьезно. Любое нарушение — и эффект исцеления мгновенно исчезает.

— Ну, насчет нарушений, благодетельницы, не волнуйтесь. Даже захоти я их нарушить — и то не смогла бы. И по моральным убеждениям, и просто из-за ограниченных возможностей. Грешить-то тоже силы нужны.

— Не забывайте, Софья Аркадьевна, силы у вас теперь будут прибавляться. Так что смотрите, а то прихлопните кого-нибудь из баловства, да и прелюбодейства тоже опасайтесь. Вам теперь все под силу.

— Ладно, так и быть, мужиков хватать не буду, топор в лабораторию брать — ни-ни. Ну, а за такие чудеса, может быть, глотнуть еще по чуточке? Ведь не каждый же день удается опровергать основы медицины, здравого смысла и научного материализма. Как вы, благодетельницы?

— Ну, разве по маленькому глоточку. Ну, за то, чтобы ваш медицинский букетик засох. За исцеление…

Софья Аркадьевна менялась на глазах: из грузной как-то осевшей старухи все отчетливее проглядывала просто немолодая женщина с острыми и насмешливыми глазами.

— Ирка, а теперь скажи, что это за фокус ты придумала, или ты действительно хочешь уверить меня, что мгновенно вылечила старуху от астмы?

— Действительно, дорогая Софья Аркадьевна.

— Что действительно, вылечила или хочешь уверить, что вылечила?

— Дышите глубже, Софья Аркадьевна. И каждый ваш вздох без хрипов — это и есть ответ. И утрите слезки, милый друг, у вас сегодня такой день, что смеяться надо, а не плакать. И нас с Машей это касается не меньше вас…

Через несколько дней в столовой к Ирине Сергеевне и Маше подсел аспирант Софьи Аркадьевны, Миша, похожий скорее не на аспиранта, а на тяжелоатлета.

— Здравствуйте, Ирина Сергеевна. С Машей я уже трижды здоровался сегодня.

— Здравствуй, Миша. А почему трижды?

— Она только сухо кивает, а мне…

— А что я должна делать? — засмеялась Маша. — Броситься тебе на шею?

— А почему бы и нет? Не вижу ровным счетом ничего смешного. Смотри, какая шея! Она самой природой создана, чтобы на нее кидались красивые девушки. — Он медленно повернул голову из стороны в сторону, демонстрируя, как вздуваются мускулы на шее.

— Честно говоря, шея действительно недурна, Мишенька. Но что мне делать? Заставлять Машу кидаться тебе в объятия, что ли?

— Именно. Если человек по недомыслию не понимает, что делать, старшие должны подсказать, помочь, наконец. Смеюсь.

— А мы-то думали, что ты с серьезными намерениями.

— Я-то с серьезными, только Маша на меня смотреть не хочет, особенно теперь, когда она — все только об этом и говорят — стала целительницей и к ней в очередь записываются. Не поверить нельзя — стоит только посмотреть на Софью Аркадьевну. Вчера она просила меня — вы даже не поверите — найти ей какое-нибудь руководство по аэробике.

— Может, и тебя исцелять нужно?

— Не-е. Я урод. Физический. В военкомате, когда меня призывали, куча теток собралось, стетоскопы побросали и все меня, голенького как пупса, рассматривали, щупали, я даже возбуждаться начал, качали головами и все цокали языками. У меня было впечатление, что меня не в ВДВ забривают, а на развод берут…

— Ладно хвастаться, Шварценеггер, — засмеялась Маша.

— Нет, я не Щварценеггер, я другой. Мускулы, может, чуть и поменьше в объеме, но в отличие от него я слышал, кто такой Кьеркегор. Философ. Правда, не читал. Или Зигмунд Фрейд. Если честно, тоже не читал.

— А ты вообще-то что-нибудь читал? — строго спросила Маша.

— Читал. Эту… Как ее… Каменскую.

— Каменская — это героиня. Ты имеешь в виду Маринину.

— Вот-вот. Маринина.

— Мишенька, вы чем собираетесь Машу завоевывать, начитанностью или шутками?

— Шутками, иф ю плиз. Народ-то что смотрит по тэвэ? Литературные обзоры или «Аншлаг»?

— Увы, «Аншлаг». Это верно. А знаете, Миша, может, вы тоже хотите исцелять? Святее, наверное, нет ничего на свете. — Маша посмотрела на аспиранта серьезно и внимательно.

— У меня дара нет.

— У тебя будет дар. Дар и ответственность.

Миша сбросил маску дурашливости и молча покачал головой.

— Я не знаю. Говорят, вы требуете от исцеленных, чтобы они соблюдали библейские заповеди. Это правда?

— Истинная. Вот тебе листок с ними. Я напечатала их на ксероксе штук сто. Смотри. Если они тебе неприемлемы, что ж, это дело сугубо личное. Возьмешь?

— А почему бы нет? Давай. Спасибо.

— Это несколько строк. Можешь посмотреть их тут же.

— Нет, я не хочу торопиться. Я проштудирую их дома.

Назавтра Миша пришел в лабораторию митохондрий. Вид у него был немножко смущенный.

— Маш, — сказал он. — Я прочел все заповеди. Они вовсе не такие уж страшные. Разве что заповедь о прелюбодеянии. Скажи, а если парень и девушка, оба свободные, любят друг друга, но не женаты, это прелюбодеяние?

— Если честно, Миша, я и сама не знаю. Посоветуюсь с Ириной Сергеевной, когда ее увижу. Она все знает.

— И вот еще что меня смущает. Когда у людей не берут деньги за оказанные услуги, будь это уборка квартиры или лечение, они сразу же становятся подозрительными. Во всяком случае, наши люди. Как так задаром? У нас детей прямо с детского сада учат, а может, и с яслей, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке. Сый в мыселоке. А тут черт знает от чего излечивают, причем быстро и без таблеток — и главное — задаром. Что-то тут не так. У нас народ подозрительный. И больше всего опасается добра. По себе знают, чего опасаться следует. А уж на халяву… Может, вербуют куда. Или лечат для того, чтобы у здорового потом орган какой-нибудь изъять. Очень даже похоже, все это жидомсоны проклятые придумывают! Чтоб потом за границу загнать. Там, говорят, на русские внутренние органы целая очередь. Нефть, говорят, не то кончается, не то загнали наши начальнички всю Сибирь за хорошие бабки, вот они теперь и прикидывают, что еще сбагрить можно. Нет уж, сами с усами. Лечите себя сами, распродавайте свои номенклатурные органы оптом и в розницу, а нас, народ, не замай!

И еще, Машенька, вы представляете, что будет потом с вашими исцеленными?

— А что?

— А то, что три четверти никаких заповедей соблюдать не будут. А если и захотят, не смогут. Ну, может, и не убьют, даже, допускаю, и не украдут, хотя хотеться будет, особенно когда красть нечего и не у кого, а вот насчет того, — Миша взглянул на листок с заповедями в руке, — чтобы не домогаться дома ближнего своего — это уже сверх наших российских сил. Хоть мысленно, но домогаемся! На том только и держимся. Целую революцию ради этого учинили. Чтоб не просто домогаться, а отнять. Только ни черта не домоглись, скорее наоборот. Ничего не поделаешь — наш российский менталитет.

— Вообще-то, Миша, возражать вам трудно, но не пытаться помогать людям, если ты в силах это сделать, — грех. Тяжкий грех.

— Да не спорю я, милая Машенька, потому что ответа не знаю. У нас, правда, именно тогда и принято спорить, когда обе стороны не знают, что нужно делать.

— Я поговорю с Ириной Сергеевной. Она мудрая и знает больше нас с вами.

— Я пока что никого исцелять не буду. Подумать надо, а то мы всегда готовы броситься нырять, не измерив глубины. Вот и разбиваем себе головы… Маш, я последний раз ходил в кино, кажется, лет десять назад. А может, и раньше, еще при советской власти, точно не помню. Может, сходим на какой-нибудь супер-пупер боевик?

— С удовольствием, — неожиданно для себя согласилась Маша.

Глава 6. Студия

В мастерской было тихо и уютно, приятно пахло припоем и горячим паяльником. Конечно, думал Олег, надо было бы заняться программкой, заказ на которую вчера еще принес Сергей. Ничего, вроде, особенно сложного, что-то там для пищевой промышленности, но уж очень хотелось ему побыстрее собрать компьютер, который он давно обещал Тамарке. Получается вполне пристойная машинка, Пентиум-4, приличная тактовая частота, нормальная память. Все это, строго говоря, ей и не очень-то нужно, для нее это обычная игрушка. Поиграть в игры, побродить по Интернету. Может, ей бы вообще лучше плейстейшн какой-нибудь раздобыть.

И все равно хочется сделать ей получше цацку. Стоило ему подумать о ней, на душе у него сразу стало как-то тепло и покойно. И как она с ним последние полгода нянчилась, одному Богу известно. И что было бы с ним, дебилом… Ну, положим, что было бы с ним — это и ежу понятно. Или попался бы на хранении наркотиков и загремел в зону со всеми ее прелестями, от параши до опускания. Или отбросил бы копыта от передозировки.

Он отложил паяльник и плату, встал из-за стола и потянулся. Удивительное все-таки ощущение, когда тело тебя слушается, мышцы послушно перекатываются и напрягаются, и сама мысль о дозе кажется дикой. Неужели это был он? Неужели это он на полном ходу мчался к концу? И даже не старался притормозить. Сколько дней он уже чист, как дитя? Недели две, не меньше. И Сергея он с иглы снял, и Саньку. Когда он их вчера видел, даже не узнал сразу — лица порозовели, глаза словно промыли чем-то. И руки не дрожат. Все пытались свою благодарность выразить. Только что на колени не бухались. А ему и не нужна была чья-нибудь благодарность. За то чувство, что он испытывал, когда фактически спас двух своих друзей, он сам должен быть благодарен. Не случайно там в заповедях, что Ирина Сергеевна ему дала, сказано «люби ближнего своего, как самого себя». Получается, что одно с другим намертво спаяно — люби ближнего как самого себя. Теперь Ирина Сергеевна для него как святая. Как это все произошло, как это получается, это, конечно, понять трудно, вернее, просто невозможно, но факт есть факт. Две недели без дозы и даже без намеков на ломку, тело словно налилось какой-то забытой силой, хотелось постоянно мурлыкать что-нибудь или стать на голову. А что, неплохая идея, подумал он, жалко комнатка маленькая и вся в проводах… А стоит подумать о Тамарке, тут на него прямо цунами какое-то теплое обрушивается. Поднимает. Господи, спасибо тебе, Господи за возвращение в светлый мир. Спасибо тебе, Томчик. Не появись тогда Ирина Сергеевна, скорей всего за эти последние две недели он бы почти наверняка отбросил копыта. Давно уже чувствовал, что несся к какой-то роковой черте. Стремглав. Скатывался к ней все быстрее и быстрее и, похоже, даже не пытался затормозить перед последним обрывом. Скорее даже наоборот.

Скрипнула дверь маленькой студии, в которой работал Олег, и он обернулся. Внутри у него сразу образовалась какая-то холодная сосущая пустота. Вот уж кого он меньше всего хотел бы видеть. Вованчик со своим постоянным телохранителем Димкой. Люди, которые снабжали его наркотой. Они молча разглядывали Олега, словно видели его в первый раз.

— Как огурчик, — сказал Димка. — Зря мы за него волновались.

— И то, — подтвердил Вованчик. — Парень уже две недели с лишним без дозы, нас не беспокоит, наркоты не берет ни за наличные, ни в кредит, так сказать. Думали, он уже от передозировки там, где больше ничего не надо, а он как огурчик. А может, он к нашим конкурентам подался? Нет, не похоже, действительно как огурчик.

— Не-е. Я подумал, огурчики зеленые, а он розовый. Может, макияж наложил…

— Да что вы, ребята, просто пробую завязать, сами, небось, тоже пытались…

— Пытались. Мы много чего пытались. Но что-то у тебя как-то ловко получается. И главное — и других с иглы снимаешь. Причем за так. Благородно. Прямо мать Тереза, слышал, была такая святая. Ничего не скажешь, действительно, мать Тереза. Может, мы адресом ошиблись? Да нет вроде. — Вован вздохнул и покачал головой. — Но ведь, Олежка, тут и другая сторона есть.

— Не пойму, ребята, вы о чем?

— Все ты прекрасно понимаешь, не прикидывайся дурнее, чем ты на самом деле. Ты, значит, сам соскочил каким-то чудом и других с иглы снимаешь, а нам, стало быть, пора прикрывать бизнес. Так выходит? Теряем лучших клиентов. Конечно, потерять одного-двух придурков — дело небольшое. Клиентуры, слава Богу, хватает. Хотя все равно жалко. Надежный испытанный клиент, говорят, — основа бизнеса. Но самое страшное — слухи. Мол, торгует Вованчик такой разбавленной дрянью, что людям и записываться в клинику реабилитации не нужно. И дошли слухи уже до дяди Умара, а дядя Умар шуток не понимает. Чеченец, одно слово. У них с чувством юмора проблема. Очень все серьезно понимают. Вчера потребовал, чтобы я с этой ситуацией разобрался, и бизнес ему не портил. Андерстенд? Так что же нам ответить ему? Да, мол, видели мы этого человечка, что людей с иглы снимает, бизнес нам и ему портит. Хороший человечек, добрый. Можно сказать, брат Тереза. Все так, передает он большой вам человеческий привет, дорогой дядя Умар, и шлет свое благословение.

В первый раз за время разговора Олег почувствовал страх. Можно было, конечно, неожиданно броситься на Вованчика, свалить его прямым в челюсть, но Димка стоял в нескольких шагах от своего босса и уж слишком внимательно следил за Олегом. Господи, всего две недели покоя, и опять эта наркота хватает его за горло. От этих отморозков всего ждать можно…

— Ребята, если вы так на это смотрите…

— Смотрим, Олежек, смотрим.

— Я… Я ж вас подводить и в голове не держал. — Олег чувствовал, как жалко и неубедительно звучали его слова, но хотелось хоть минутку выиграть, может, зайдет кто-нибудь. «Не зайдет, уже поздно», — подумал он обреченно. Только не поддавайся страху, взмолился он самому себе, не рискнут они его прикончить. Хотя, если подумать, почему?

— Мы чего от тебя, бойскаут, хотим? Не только чтобы ты снова вошел в число наших лучших и уважаемых клиентов. Главное, что интересует нас и — заметь — дядю Умара, это узнать, как ты сам так быстро с иглы соскочил и как других снимаешь. Что-то во всем этом есть странное. Тут всякие клиники реабилитации своей рекламой тэвэ завалили, и все равно все знают, что это в основном фуфло. Согласен, Димочка?

— Угу, — промычал Дима, не сводя с Олега глаз.

— Это у меня такой дар прорезался, целительство, так сказать.

— Экий народный целитель ты, Олежка. Во-первых, не гони фуфло, в него даже недоумок последний не поверит, а во-вторых, целители за так не работают, мать ты наша Тереза. Ты хоть знаешь, что она делала?

— Смутно.

— Это святая такая была, нищих лечила и помогала им не то в Индии, не то где-то еще. Вот ее и причислили к лику. Тоже хочешь? А то мы быстро тебя причислим.

— Ребята, ей-богу…

— Ты Бога не трожь. Богу — богово, а Умару — Умарово. Слушай внимательно, кандидат во святые. Сейчас ты аккуратненько встанешь, я говорю «аккуратненько», чтобы ты не дергался. А то Димка человек нервный, неуравновешенный и тут же тебя продырявит. Димочка, покажи тете Терезе твою новую игрушку.

Дима вытащил из-за пояса пистолет с длиннющим стволом. «С глушителем, наверное», — тоскливо подумал Олег.

— Я пойду впереди, за мной ты, а за тобой Димка с пушкой. Как говорили наши славные отцы и деды, шаг вправо, шаг влево… ну, ты понимаешь. Тихонько, как воспитанные мальчики, мы спустимся по лестнице и сядем в мою машину. Я — за руль, а ты назад рядом с Димой.

Они спустились по грязной лестнице и сели в «мерседес» Вованчика.

— Ребята, а куда мы едем-то?

Вованчик рассмеялся.

— Ну и любопытен ты, Олежек, ну прямо ребеночек. Ты еще спроси, где я деньги свои держу и когда их можно забрать, чтобы другие не видели.

И себя было жалко Олегу, и больше всего Тамару. Господи, сколько она с ним намаялась, а теперь… Строго говоря, положение у него было даже не патовое, а скорее матовое. Если и можно было бы убедить этих отморозков в том, что он не врет и действительно может помогать людям, то он становится для них втройне опасным человеком, разрушителем их бизнеса. Вряд ли они его живым выпустят. Господи, что же делать… Он почувствовал, как горячая волна ненависти прокатилась через него. Люби ближнего своего. Их не только любить нельзя было, он бы с радостью уничтожил их, на части разорвал, отморозков этих… Так не хотелось умирать где-нибудь за городом с дырками в боку и в голове, как брошенная собака. Бедная, бедная Томка. Ей-то за что? Может, все-таки попытаться сейчас, пока они в городе? Локтем Димке в морду, а Вованчик руля не бросит…

Димка, словно читая его мысли, уперся ему в бок пистолетом.

— Давай, мужик, попробуй, я с глушителем в машине еще ни разу не работал. Любопытно попробовать.

«Вот, похоже, и все», — подумал Олег. Острый страх смерти постепенно сменялся свинцовой обреченностью. Обреченность была настолько тяжела, что она выжимала все другие чувства.

Через час или около того они въехали на какой-то дачный участок. Похоже, где-то по Ленинградскому шоссе, потому что он заметил, как они выезжали из города, и в первый раз уже какой-то совсем животный ужас по-настоящему сжал ему сердце. Если им было безразлично, видел ли он, куда они едут, значит, они знают, что отсюда ему уже никогда не выйти. Вынесут ночью и закопают. Он почему-то вспомнил парня, которого знал, как его… кажется, Юрой звали. Исчез, словно испарился, и Вован говорил, что он в Америку уехал. А по весне, когда снег сошел, труп его нашли. Вот тебе и Америка.

Когда они зашли в дом, Вованчик ухмыльнулся:

— Ты прости, что угощения не предлагаю. Во-первых, я здесь уже давно не был, и холодильник пустой, а во-вторых, ты, боюсь, и проголодаться-то как следует не успеешь. Но ты не думай, что я уж совсем сволочь какая-нибудь зажимистая. Димка, осторожнее, не спускай с него глаз, пока я шприц заряжу. Пускай человек покайфует немножко по дороге. — Вован рассмеялся и пропел: — Дорога дальняя, дальняя…

Он принес откуда-то шприц и улыбнулся:

— Да ты не трясись так. Как будто в первый раз. Тебе куда лучше, в руку? Ладно, давай в руку. Готов? О’кей. В последний раз спрашиваю тебя: как ты так ловко соскочил? И других снимаешь? Может, какое-то чудо-лекарство появилось только что? А? И мы, и дядя Умар очень бы им заинтересовались.

— Да нет, — тоскливо сказал Олег. — Я ж тебе говорил, дар у меня такой прорезался целительства.

— Ну да, дар. Ладно, побудь немножко под кайфом, потом мы еще разок побеседуем. Все-таки что-то подсказывает мне, что должно быть какое-то лекарство, которое так действует. Выложишь все как на духу, может, Умар и разрешит тебе подышать еще.

Вованчик воткнул шприц в руку Олега и нажал на плунжер. Сейчас все начнет мутиться в голове, кайф уж потом приходит, тоскливо подумал Олег. Хорош кайф, когда его на тот свет сплавляют…

Вованчик вытащил из кармана мобильный.

— Дядя Умар? Это Вован. Все в порядке, он у нас. Ну да, на даче. Гонит какое-то фуфло, будто прорезался в нем дар целительства. Вот пытаюсь узнать, может, какую-то химию приспособили под купирование зависимости. Пока что я ему изрядную дозу вкатал, если не отдаст концы от передозировки, думаю, все расскажет. Спасибо, дядя Умар, до свидания. Еду за вами. — Он повернулся к Димке. — Хоть я его и накачал как надо, смотри за ним внимательно, понял?

— Да он же уже еле дышит. Ты ему целый шприц…

— Дышит, не дышит — не твоего ума дело. Следи и все. Я смотаюсь в город, буду часа через два-три. Давай.

К своему величайшему удивлению, Олег не чувствовал никакого действия героина, хотя знал, что давно уже должен был поплыть. Сколько раз с ним это случалось. Все симптомы знал назубок. Господи, неужели дар Ирины Сергеевны продолжал охранять его и нейтрализовал действие наркотика… Неужели это возможно? Скорей всего, нет. Но уж очень не хотелось умирать, оцепенение прошло, мозг по какой-то странной причине работал четко, и видно было далеко вокруг, не как при дозе, когда мир сворачивался вокруг него странными калейдоскопными узорами.

Он почувствовал, что впереди, в страшной последней темноте вдруг мелькнул просвет, что-то, за что можно ухватиться. Пусть только пока еще не осознанный как следует просвет. Но это был все-таки просвет. «Спокойнее, — приказал он себе. — Думай. Раз Господь хранит тебя, значит, не все еще потеряно».

Главное, заставить думать Димку, что он в полной отключке. Они и не связали его потому, что были уверены в действии дозы. Или тем более двух, сколько там Вован всадил ему в руку. Он тихонько застонал, потом захрипел чуть погромче. Сквозь почти сжатые ресницы он увидел, что Димка удобно устроился в кресле и даже прикрыл глаза. А чего не прикрыть, когда от такой дозы лошадь свалится, не то что человек. Теперь, когда Олег уже ясно почувствовал, что он не один, что дар и впрямь с ним и нейтрализовал наркотик, когда появился шанс на спасение, он почувствовал такой невероятный прилив сил, что с трудом удержался от того, чтобы тут же не вскочить на ноги и не броситься на Димку. Еще рано. Пусть успокоится и расслабится как следует. Он еще раз тихонько застонал, слегка подергал рукой. Теперь главное — не торопиться.

Он услышал какой-то звук. Неужели… Точно, Димка заснул в кресле, слегка посапывая, как ребенок. Может, сейчас? Несколько секунд Олег собирал все силы, словно заводил в себе тугую пружину, потом мгновенно вскочил, прыгнул к креслу, выхватил у Димки пистолет и ударил его им по голове. Никогда в жизни не слышал он звука более сладостного, чем глухой удар металла по голове. Димка начал сползать с кресла, и Олег с наслаждением со всей силы ударил его ногой в пах. Словно пенальти бил. Димка застонал и дернулся.

Теперь только не терять времени. Как еще удастся выбраться из этой дыры поздно вечером. Минут пятнадцать, как минимум, а то и побольше Димка в себя не придет. Врезал он ему основательно. Любовно, можно сказать, если считать, что и эту погань нужно любить, как самого себя. Пистолет обязательно забрать, не забыть тщательно протереть и выкинуть по дороге. И обязательно взять его мобильник. Без оружия Димка и не рискнет высунуть нос, даже если бы и захотел.

Олег глубоко вздохнул и вышел на крыльцо. Прямо за забором из штакетника стояла машина. «Вольво», кажется. Неужели Вован? Да нет, у Вована же «мерседес», да и прошло всего часа полтора, как он уехал.

Он сделал несколько шагов к воротам, и из «вольво» вышел здоровенный парень в камуфляже. Омоновец, судя по выправке. Неужели это милиция? Или они заодно с Вованом? Все равно деваться было некуда, хуже того, что уже случилось, и не придумаешь, и он шагнул навстречу омоновцу. Уже начало темнеть, но Олег увидел, что омоновец усмехнулся и тоже шагнул ему навстречу.

— Олег, если не ошибаюсь? — спросил он.

— Олег, — растерянно согласился Олег, — а как вы…

— Потом объясню, — добродушно сказал омоновец. — Дай-ка пистолет, а то держишь ты его так, словно собрался меня пришить. — Он взял у Олега пистолет, тщательно протер его и, взяв через носовой платок, понес обратно в дом. — Сейчас мы его вложим в руку твоего друга, пусть на всякий случай его пальчики отпечатаются на ручке. Вот так. Теперь давай решать, что с твоим милым другом делать…

— А как вы…

— Как, как, как — экий ты любопытный человек. Сказал, потом все объясню. Сейчас я отгоню машину за угол, чтобы твой Вованчик ее не заметил, когда будет возвращаться. Постой здесь секундочку. Надеюсь, твой сторож еще отдохнет малость в отключке.

— Я ему и ручкой пистолета по голове врезал, а потом еще и ногой в пах. Пистолет и так увесистый…

— Макаров.

— А я его еще за глушитель держал, так что удар получился, что надо.

— Молодец.

Что за чудеса, пронеслось в голове Олега, может, ему это все кажется? Может, это именно он все-таки в отключке? Да нет, не похоже. С другой стороны, странный какой-то омоновец. Откуда-то имя знал. Откуда? Чушь какая-то. Машина завернула за угол, так, что теперь от дачи ее совсем не было видно, и омоновец снова подошел к Олегу.

Они снова вошли в дом. Димка по-прежнему постанывал, глаза его были закрыты.

— Как ты его ловко отделал…

На лбу Димки виднелось что-то темное.

— Неужели это кровь? — пробормотал Олег, и омоновец рассмеялся.

— Когда человека треснут по голове пистолетом, да еще изо всей силы, что, ты думаешь, у него на лице появится? Коньяк? — омоновец засмеялся и наклонился над Димкой. — Дышит. Не очень, но дышит. Молодец.

— Кто молодец? — спросил Олег и подумал, что все время говорит какую-то чушь. Кто молодец, Господи…

— Молодцы вы оба. И ты его уделал как надо, и он все-таки дышит. Вована твоего, когда он вернется, мы встретим еще во дворе. Это не проблема. А этого надо устроить как следует. — Омоновец достал из кармана наручники и ловко защелкнул их на запястьях Димки. Потом легко поднял Димку и уложил его на пол около батареи отопления. — Нет, пожалуй, лучше так. — Он снял наручники, продел их за трубу батареи, снова защелкнул на Димке и бросил пистолет рядом с ним. — Ну вот, теперь человек может спокойно отдыхать.

— А вы… спасибо вам огромное. Я даже не знаю, как вас звать…

— Ну, давай считать, что фамилия моя Гавриков, а имя… Сергей, например. А благодарить меня не за что. Во-первых, ты и без меня отлично управился, а во-вторых, ты же сам вызвал меня.

— Я? Вас? — изумился Олег.

— Ну, не меня лично, но к Господу ты обращался за помощью, когда эти хмыри грозили тебе. Так?

— Так, — промямлил Олег. — И что же, выходит, Господь послал мне на помощь омоновца? Это что, Сергей, шутка такая? Вы надо мной смеетесь?

— И не думаю. Ты сам подумай, исцелила тебя Ирина Сергеевна и наградила необычным даром исцелять других?

— Да, — сказал Олег и вдруг понял, что и его невосприимчивость к уколу и этот парень наверняка как-то связаны с Ириной Сергеевной. Его словно поднял над грязным полом комнаты какой-то светлый восторг.

— Сергей, я даже не знаю…

— Все ты, Олег, уже понял, только не научился еще принимать чудо как нечто вполне естественное. По крайней мере, для того, кто верит во Всевышнего.

— А я… а как же заповеди… я их столько раз повторял про себя. Только я не пойму: сказано «люби ближнего своего как самого себя». А я Димку… Ближний он или не ближний?

— Нет, не ближний. Он враг, а в Писании сказано, что если враг пришел, чтобы убить тебя, убей его. Понял, Олег?

— Понял. Я и сам так думал.

Раздалось тренканье мобильного, который Олег вытащил у Димки и засунул себе в карман.

— Это Димкин. Наверное, Вован звонит.

— Ответь. Голос только измени.

— Да, — сказал Олег, прижимая телефон к уху и прикрывая его ладонью, чтобы слышимость была похуже.

— Что-то слышно неважно, — раздался голос Вована. — Как он там?

— В отключке.

— Ладно, я еду с Умаром. Через пятнадцать минут будем. Давай.

— Едет, — сказал Олег. — Со своим боссом. Умаром.

— Я слышал.

— Вы учтите, Сергей, у них наверняка у обоих оружие.

— Ладно, что-нибудь придумаем. И не забудь, сотри следы своих пальчиков с мобильного — зачем сбивать с толку милицию — и засунь его Димке в карман. А насчет твоего Вована и — как его, второго?

— Дядя Умар…

— Не беспокойся. Разберемся как-нибудь.

— Вы учтите, Сергей, у них оружие, и если стрельба начнется, соседи могут в милицию позвонить, глядите, вон справа в доме свет уже в окнах. Значит, люди там.

— Я когда в Чечне в командировке был с московским омоном, сержант мой, веселый был такой парень, все приговаривал: не боись. Не не бойся, а не боись.

— Так вы… значит, вы — настоящий омоновец?

— Я много чего, и все настоящее, — засмеялся омоновец. — Давай-ка за кусты, мне кажется, я слышу их машину.

Они спрятались за кустами, и через несколько минут Олег тоже услышал шум приближавшейся машины. Сергей прошептал:

— Ничего не делай и ничего не бойся.

Свет фар высветил деревья, и «мерседес» въехал во двор.

— Молодец, Димка, — сказал Вован высокому черноволосому человеку в светлом костюме, — караулит, как немецкая овчарка. Даже свет не зажег.

Он открыл дверь в дом, зажег свет и тут же выскочил обратно во двор. — Он… он… — голос его дрожал.

— Что он? — спросил человек в светлом костюме.

— Сбежал, дядя Умар, — растерянно сказал Вован, и в голосе его чувствовался испуг.

— А Димка твой, немецкая твоя овчарка? — насмешливо спросил Умар. — Спит?

— Без сознания. Прикован к батарее.

— Ну, молодцы, джигиты вы мои, ну молодцы. Что ни поручи — всегда вы в дерьме ухитритесь оказаться. Откуда вы только его в таких количествах берете? Одалживаете у кого, может быть? Что делать будешь, Вованчик ты мой ненаглядный? — в голосе Умара послышалась угроза.

— Да найду я его, не волнуйтесь, дядя Умар, никуда он не денется. Ей-богу, найду. Я ж и адрес его знаю, и где девчонка его живет.

— Ладно, поверю тебе еще раз. Поехали к этой девке. Поговорим пока с ней. Ничего она?

— Не знаю, я ее не видел.

— Ладно, посмотрим. Об Олеге твоем пока можно не думать. Где-нибудь прячется. Появится раньше или поздно. В милицию не пойдет — не с чем, да и не тот он тип, чтоб его менты слушали, вся шкура истыкана.

Внезапно омоновец вышел из-за кустов. Вован и Умар уставились на него.

— Зачем же искать кого-то и к Олеговой девушке ехать? — спокойно спросил Сергей. — Олег здесь. Выйди, покажись друзьям. Не боись, парень, они хорошие, они нам только добра желают. Так, Умарчик?

— Ты кто? — хрипло спросил Умар, засовывая руку в карман пиджака.

— Не нужно, милый человек, не доставай свою пушку, и ты, Вован тоже воздержись. Может, лучше добром договориться? Все равно в карманы вы не залезете, они же зашиты. Что, не верите? Проверьте, голубки.

Умар коснулся кармана пиджака, и на лице его отразился испуг пополам с изумлением.

— Что… — он попытался продолжить фразу, но замолчал.

— Больше ни слова, не надо, голубушки, ваши рты тоже уже зашиты. Ну, конечно, что-нибудь съесть вы сможете, но внятно выразить свои высокие чувства и не думайте, и не пробуйте. На недельку или на две, а то и побольше. И «мерседес» ваш не откроется, и мотор его не заведется. И мозги ваши откажутся работать, и опуститесь вы на четвереньки и пребудете на них столько же, сколько времени вы творили зло. Так что, боюсь, подыметесь вы не скоро.

Открыв рот, Олег смотрел, как Умар и Вован неловко опускались на четвереньки. Прямо на его глазах взоры их мутнели, головы опускались.

— Вот так-то лучше, дорогие мои овчарки. Поехали, Олег.

— Господи…

— Не произноси его имя попусту, они его недостойны. А за них не беспокойся, у них помутнение мозгов пройдет не скоро. Они свое вполне заслужили.

Когда они садились в «вольво», Олег благоговейно спросил:

— Так вы… вы не обычный человек?

— Это, Олег, верно, хотя, честно говоря, иногда мне бывает от этого немножко грустно. Тебе этого не понять. Ладно, поехали в Москву.

— Это здесь, — сказал лейтенант милиции Чащин своему напарнику. — Соседи мне подробно объяснили. Только что-то я понять не мог, какую-то чушь они несли, будто какие-то собаки там во дворе подвывают, а там не собаки, а люди…

— Так собаки-то при чем? — спросил сержант Синцов.

— Думаешь, я сам что-нибудь понимаю? Возьми фонарь, темно уже.

Они вошли во двор и сразу же увидели двух мужчин на четвереньках, которые уставились на них.

— Ну и ну, — пробормотал Синцов. — Это ж надо так надраться… Все, думал, видел, но чтоб так…

Лейтенант нагнулся над человеком в светлом костюме:

— Кто вы и что вы здесь делаете?

Человек испуганно и тихо промычал нечто невразумительное.

— Странно, сержант…

— Что именно?

— Запаха спиртного не чувствуется. Ни черта не понимаю…

— Товарищ лейтенант, может, они под сильным кайфом? Разрешите, я карманчики их осмотрю.

— Давай.

Синцов попытался залезть в карман высокому, подергал его.

— Все страннее и страннее, как говорится. Вы не поверите, товарищ лейтенант, карманы-то зашиты. Зато в кармане пистолет ясно прощупывается… Может, они из дурдома сбежали?

— Прямо из дурдома, Шерлок ты наш Холмс. Там, говорят, всем выдают костюмчики минимум по полтысячи баксов с зашитыми карманами, в которых лежат пистолеты и которые нельзя достать. В такой ситуации, глядишь, — и сам там окажешься. Постой тут, я посмотрю, нет ли кого в доме.

Через несколько секунд в окнах вспыхнул свет, и лейтенант выглянул в дверь.

— Ну, сержант, таких чудес мы еще не видали. Там парень какой-то в наручниках, прикован к батарее, похоже, что в отключке, но жив, воняет от него, словно под себя ходил. Похоже, надо звонить дежурному, пусть пришлет наш уазик и кого-нибудь еще на помощь. Загрузим всех троих и повезем в отделение. Думаю, не нашего ума это дело.

Глава 7. Институт

Ольга Никанорова Стрельцова, старший лаборант лаборатории энзимов, уже третий день кипела от негодования. Более чем справедливого, она была уверена. Когда она услышала от этой пьянчужки Софьи Аркадьевны, как ей помогла завлаб Кипнис, она решила, что грех и ей не попробовать. Очень мучил ее хронический гастрит, изжоги плюс дуоденит. Прямо-таки полный пищеварительный набор. На одни лекарства такая куча деньжищ уходила, не напасешься.

Мадам Кипнис, как про себя называла Ирину Сергеевну Ольга Никаноровна, упрашивать себя не дала и тут же согласилась, предупредив, что без соблюдения библейских заповедей исцеление невозможно.

Ольга Никаноровна даже обиделась, хотя, конечно, вслух этого не высказала. Довольно смешно, чтобы не сказать большего, когда некрещеная, да к тому же с фамилией Кипнис, говорит ей, верующему человеку с крестом на шее, о заповедях. Ей, Ольге Никаноровне, говорить о заповедях! Это ж надо такой наглости набраться, а еще доктор наук. Сразу видно, какой она доктор и каких наук. Может, в своих митохондриях она и разбирается, но уж не в людях. И подавно не в заповедях.

Знахари и то лучше лечат. Травы там какие-то дадут, заговор скажут, а мадам до таких пустяков не опускается. И слова не сказала, только посмотрела на нее, мол, если будете соблюдать заповеди, все будет нормально. Хотите, говорит, я вам листок с ними дам, я их почти сотню напечатала. Это ей-то! Листок, видите ли, она напечатала! Спасибо, мадам Кипнис, что снизошли к простому человеку. Глаза открыла на божьи заповеди. Вот стерва самоуверенная, ничего не скажешь.

От злости по пищеводу ее поднялась волна жгучей изжоги. «Рени» принять, что ли, так не пройдет. Не только не помогла ей, самозванка некрещеная, пожалуй, еще хуже стало.

Целительница, такая же она целительница, эта мадам Кипнис, как она сама — укротительница тигров. Но так этого оставить нельзя, не по-божески это — дать ей спокойно калечить людей. В суд бы, конечно, подать надо, а, может, в прокуратуру, но начнется волынка, адвокаты там всякие, одни расходы, а у нее в отличие от мадам лишних денег нет.

Жалко времена нынче какие-то странные. Раньше она бы знала, куда пожаловаться, — прямым ходом в партком института. Мол, называет себя ученой, а сама морочит людям голову всякими суевериями, да еще, говорят, за деньги. Быстренько ее бы в оборот взяли, а скорее всего и выперли бы. Вместе со всеми ее митохондриями.

Она вспомнила последнего секретаря парткома Епишева, он еще все время эту перестройку поносил. Так заходился, что прямо красными пятнами шел от негодования. Вы еще посмотрите, чуть не кричал, что они со страной своей гласностью сделают. Вот он мужик был строгий, но справедливый, чуть какая жалоба от честного сотрудника — а она, слава Богу, в институте без малого тридцать лет отработала, и ни одного выговора, — тут же расследование начинал. Всех на чистую воду выводил, доктор или кандидат — ему на все звания было наплевать. Где он, интересно, жив еще?

Придется, видно, к директору института идти. Человек он солидный, представительный, ничего не скажешь, как-никак членкор, но какой-то уж очень квелый. Нет, чтобы кулаком стукнуть и призвать к социалистическому порядку, хотя какой теперь порядок и какой социализм?

Сказать — одно дело, он, поди, только поморщится, мол, какое я имею к этому касательство, если кто-то там вас заговаривает. Член-корр, видите ли, ин-телли-генция! Нет, лучше написать жалобу по всем правилам. Тогда просто так от нее не отмахнешься.

Ольга Никанорова вздохнула, взяла листок бумаги и села писать жалобу.

— Ирина Сергеевна, — Маша прямо коршуном на нее налетела — так дело не пойдет.

— О чем ты, Машуня? Что не пойдет?

— Надо как-то упорядочить исцеление. А то скоро уже в туалет сходить нельзя будет, весь институт нас на части рвет. А правда, что вы? А правда, что все болезни? Да что институт, скоро со всего города пациенты нас в осаду возьмут.

Ай да Маша, улыбнулась Ирина Сергеевна новому темпераменту и новому напору Маши. И впрямь — другой человек.

— К тому же, — продолжала Маша, — Миша говорит, что с нашим народом так нельзя…

— Как так?

— Бесплатно. Мол, не в нашем это характере. У нас менталитет другой. С одной стороны, мы на халяву всегда бросаемся. С другой — она же всегда заставляет подозревать обман.

— Ну, раз сам Миша говорит… И что он предлагает? Вместо заповедей прейскурант ввести?

— Вы смеетесь, но он ведь не со зла. Он человек порядочный.

— И все-таки, что он советует? Не помогать людям, если они не готовы заплатить как следует?

— Он не знает, и я, честно говоря, тоже не знаю, но в одном я с ним согласна: сначала надо присмотреться к человеку, решить, что он из себя представляет, а потом уже исцелять.

— Может, в этом что-то и есть. Надо подумать.

Зазвонил телефон, и Маша взяла трубку:

— Федоровская слушает. А, здрасьте, Марья Петровна, обязательно передам, она как раз рядом. — Маша повернулась к Ирине Сергеевне: — Шеф просит зайти.

— Сдается мне, что разговор у Пышки будет продолжением нашей дискуссии, — вздохнула Ирина Сергеевна.

Директор института Виктор Феликсович Пышкало, которого, естественно, весь институт звал за глаза Пышкой, поздоровался с Ириной Сергеевной и, в духе времени, вышел из-за стола ей навстречу.

— Здравствуйте, Ирина Сергеевна, садитесь, прошу вас. — Он подергал себя за пышные усы. — Поверьте, разговор, который нам предстоит, мне в высшей степени неприятен, но я получил жалобу от старшего лаборанта Стрельцовой, а вы ее знаете, так просто от нее не отделаться. Вы, вероятно, догадываетесь, на что она жалуется?

— Нет, и тем более, какое она имеет ко мне отношение.

— Вот, читайте. — Директор протянул ей листок бумаги.

Ирина Сергеевна взглянула на него и тут же кивнула:

— Я так и думала.

— Что думали?

— Что никакого исцеления не будет.

— Значит, вы не отрицаете, что занялись не то знахарством, не то целительством, уж и не знаю как назвать ваше новое увлечение. Простите, если это звучит не слишком дипломатично, но я просто не подберу другого определения.

— Я и не думаю ничего отрицать и уж подавно в чем-то оправдываться. Я даже готова вам тут же продемонстрировать, как я это делаю.

— И как же?

— Я смотрю на вас, Виктор Феликсович, и вижу, например, что у вас небольшие проблемы с простатой. Так?

— Вы ставите меня в неловкое положение. Если я скажу «да» и вы начнете меня заговаривать или что вы там делаете, то я уже не буду в состоянии вынести более или менее объективное суждение.

— Как вам удобнее, — сухо сказала Ирина Сергеевна.

— Я не спрашиваю, как именно вы занимаетесь своим целительством: путем гипноза, внушения, камлания…

— Вы очень тактичны, но для камлания нужен, насколько я помню, бубен, и вы бы наверняка уже услышали рассказы про шамана Кипнис. А ведь неплохо звучит: шаман Кипнис. Согласны? Как вы считаете?

Директор института внимательно посмотрел на Ирину Сергеевну, и вдруг широко улыбнулся.

— Что-что, Ирина Сергеевна, а в самообладании вам не отказать. Повторю еще раз, разговор этот мне, если честно, в тягость, и если бы вы занимались своим новым увлечением дома, я бы не считал возможным и нужным даже спросить вас о нем. Но вы сотрудник института, которым я имею честь руководить. И согласитесь, что когда практически весь коллектив полностью перестал работать и только то и делает, что говорит о вас… Да что коллектив, мне уже из молекулярной генетики звонили, спрашивали, не смогу ли я составить у вас протекцию их заместителю директора, представляете?

— Представляю, — согласилась Ирина Сергеевна.

— Тогда подскажите мне, что мне делать. Или не делать.

— Я согласна, что моя скромная практика вышла из-под моего контроля. И обещаю вам, что впредь заниматься ею в стенах института не буду.

— Благодарю вас. Я рад, что вы меня поняли.

— Спасибо. Я могу идти?

— Разумеется, но, строго неофициально, вы действительно помогаете людям?

— Если строго неофициально, — улыбнулась Ирина Сергеевна, — то да. Помогаю. И с удовольствием избавлю вас от неприятностей, которые обычно вызывает аденома простаты. Тем более, что все патентованные средства от простатита, которые рекламируют по телевидению почти так же часто, как пиво, далеко не так эффективны. Но вы должны понять, что мое лечение эффективно только в том случае, если вы вполне сознательно выполняете или, по крайней мере, искренне стараетесь соблюдать десять библейских заповедей.

— Значит, это правда?

— Что именно?

— Мне рассказывали об этом странном условии… Все это… Как бы выразиться… столь неординарно в наше время… Когда доктор биологических наук ставит условием своего лечения — назовем вашу деятельность так — соблюдение библейских заповедей. Я просто не нахожу слов. Если бы вы сами не подтвердили мне этого, я бы просто ни за что не поверил такому… Не хочу заканчивать фразу… Мало того, что уважаемый завлаб, автор множества научных трудов, доктор биологических наук занимается исцелением от всех болезней, она еще при этом ставит условием соблюдение десяти библейских заповедей — согласитесь, в этом есть что-то… что-то… анекдотическое.

— Я вас прекрасно понимаю, я бы тоже на вашем месте не нашла бы подходящих слов. Впрочем, слова вообще часто бывают неадекватны реальности. Я вас не уговариваю, но если вдруг вы решите испытать на себе, как все это происходит, и не имеете никаких возражений против соблюдения заповедей — ради Бога. Вот листок с ними, который я приготовила. Держите.

Директор института взял листок и положил его перед собой. Потом слегка прищурился и сказал:

— Вы очень предусмотрительны…

— Нисколько, Виктор Феликсович, я просто догадывалась, а если честно, знала, что вы согласитесь.

— Ну и ну, дорогая Ирина Сергеевна, более необычного разговора я, пожалуй, в жизни не вел. Что значит — знала? Может, вы заодно и мысли читаете на расстоянии?

— Иногда и немножко. Но в данном случае я просто представила себя на вашем месте. Аденома простаты, насколько я знаю, довольно неприятная штука, лечится медленно и не всегда успешно, а тут предлагают мгновенное исцеление. Причем вы уж наверняка слышали примеры такого исцеления. Одна Софья Аркадьевна, по-моему, всему институту рассказала, как я с ее астмой расправилась. Да что астма — она же просто другим человеком стала. Да что рассказы, кто видел ее раньше и может сравнить с тем, как она выглядит сегодня, тот уже не будет отмахиваться: этого не может быть!

Поэтому я и решила, что, скорее всего, соблазн победит. Итак, что вы решили? Или вы столь убежденный атеист, что само слово заповедь вызывает в вас протест? И вы предпочитаете мучиться со своими проблемами, чем проделать простенький эксперимент, сказав мне только, что вы согласны.

— Ну и напор у вас, Ирина Сергеевна. Я вызвал вас для внушения, а вместо выговора чувствую себя школяром на экзамене… Что мне вам сказать? Вообще-то я человек скорее неверующий, но никаких принципиальных возражений против десяти заповедей у меня нет…

— Значат ли эти слова, что вы согласны быть излеченным?

— Да.

— Вот и прекрасно, с этого момента у вас больше нет никаких проблем с вашей простатой, гарантирую, что вы ни разу не встанете ночью по малой нужде, и надеюсь, завтра, конечно, сугубо конфиденциально, вы сообщите мне о результатах. А что касается пациента из молекулярной генетики, пусть позвонит мне сам.

— Спасибо, — как-то очень неуверенно сказал директор и энергично помотал головой, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего.

К утру Виктор Феликсович окончательно убедился, что все ставшие столь привычными симптомы его недомогания полностью исчезли, словно их никогда и не было. Конечно, нужно сходить в поликлинику, сделать УЗИ, прямо сегодня же перед работой, но он почему-то не сомневался, что чудо — да, да, именно чудо — было вполне осязаемой реальностью.

Разумеется, он не медик, но что ни говори, все-таки биолог и отлично понимал, что аденома его за считанные часы исчезнуть не могла, но что же в таком случае произошло? Будь у него некое психическое расстройство, его, наверное, можно было лечить каким-нибудь внушением. Но у него же, черт возьми, была не какая-нибудь истерия, а вполне материальная аденома предстательной железы, болезнь в высшей степени распространенная у мужчин в определенном возрасте. Тогда что это? И при чем это странное условие соблюдения библейских заповедей?

Ответа, разумеется, не было, и тренированный мозг ученого упорно отказывался принять происходящее за чудо и одновременно не мог не констатировать, что чудо произошло. За свои шестьдесят семь лет он, конечно, повидал многое, что с трудом поддавалось разумному объяснению. Взять хотя бы шарлатана и невежду Трофима Денисовича Лысенко с его безумными теориями. Но они хоть имели объяснение. Сам он был просто глубоким невеждой в науке, и, как большинство невежд, в высшей степени агрессивен. А поддерживавшие его высокие государственные деятели были еще более невежественны в биологии вообще и генетике в частности, и уж очень хотели верить в обещания быстрого сельскохозяйственного изобилия. По-другому не очень-то у них получалось. Но библейские заповеди и аденома простаты — это, простите, никак не укладывалось в сознание, как бы его ни комкать и ни растягивать, это сознание.

Он еще раз внимательно перечитал листок с заповедями, который дала ему Ирина Сергеевна. Строго говоря, если отбросить все антирелигиозные предубеждения, они были вполне разумны. Более того, это был сгусток человеческого опыта на тяжком пути от обезьяны к человеку, хотя, если уж быть честным до конца, даже в наши дни многие человеки, включая и кое-кого из его высокопоставленных коллег, больше похожи на обезьян, чем на людей… Разве что хвоста нет, и на шее галстук.

Он еще раз медленно перечитал заповеди. Вообще-то, подумал Виктор Феликсович удовлетворенно, ему и особых усилий прилагать не надо, чтобы оставаться в рамках заповедей. Добряком каким-то особым себя назвать бы он не решился, но никогда не делал людям гадостей. Помогать? Помогал, хотя, наверное, меньше, чем мог бы…

Через два часа он был уже у уролога в академической поликлинике. Уролог, с которым он был знаком, наверное, лет тридцать, если не больше, приветствовал его с чисто докторским юмором:

— Ну как наша родимая простата себя ведет? Очень досаждает? Или что-нибудь еще добавилось по нашей части?

— Нет, слава богу, только простата.

— Ну-с, давайте посмотрим, как она…

— Понимаете, Ролан Анатольевич, я, строго говоря, на простату не жалуюсь.

— И прекрасно.

— Она, понимаете, просто исчезла…

— Как исчезла? Надеюсь, не простата, а аденома?

— Именно. Причем мгновенно. Вчера была, и изрядно досаждала, а вечером… исчезла.

Уролог легонько и необидно посмеялся — все-таки уважаемый человек, член-корреспондент, незаметно пожал плечами, уложил Виктора Феликсовича на кушетку, — надел резиновые перчатки, смазал палец кремом и ловко всунул его в задний проход пациента. Виктор Феликсович подвергался этой не слишком приятной процедуре не раз и спокойно ждал комментариев уролога.

Ролан Анатольевич снял перчатки, бросил их в корзину и внимательно посмотрел на пациента.

— Вы так пристально меня разглядываете, — пробормотал Виктор Феликсович.

— Хочу убедиться, что это вы, хотя я в этом далеко не уверен. Может, вас просто подменили? Конечно, во многих случаях нам удается контролировать развитие аденомы простаты, даже уменьшить ее, но у вас, простите, анус юноши. Просто ничего не понимаю. Я же, выражаясь научно, вашу задницу знаю как свои пять пальцев… Просто чертовщина какая-то. Поднимите брюки, я сам вас свожу в кабинет функциональной диагностики. Если сам я уже слегка тронулся, коллеги меня поправят.

Через десять минут они уже выходили после осмотра с помощью ультразвука.

— Ну что ж, — сказал уролог, — поздравляю вас. Может, написать о вас? Что-нибудь вроде «Спонтанное исчезновение аденомы простаты»? Вот только ума не приложу, как это вам удалось…

— Если честно, я понимаю еще меньше, — улыбнулся Виктор Феликсович. У него не было почему-то ни малейшего желания рассказывать о своей институтской целительнице. Он вообще гнал от себя мысли о чудесном исцелении — уж очень они опасно раскачивали все то, к чему он привык, и что составляло фундамент его мировоззрения.

— И хорошо. Я уже давно понял, что чем меньше понимаешь, тем лучше спишь. Особенно в наше время.

Прождав с неделю и не получив никакого ответа от директора, Ольга Никаноровна Стрельцова еще раз убедилась, что все они, эти так называемые ученые, одна шайка-лейка и справедливости у них искать можно разве что после дождичка в четверг.

После долгих раздумий она написала два заявления: в Патриархат и в горздравотдел, в которых привела все случаи, когда знахарка под видом ученого только портила людям здоровье, а дирекция института во главе с директором Пышкало В. Ф. покрывает ее. Хотела еще добавить, что это настоящее вредительство, да этого слова теперь, поди, никто и не помнит.

Когда жалобы были написаны, она почувствовала, как изжога и тошнота начали постепенно успокаиваться. Так, наверное, и должно быть, подумала Ольга Никаноровна. Когда борешься за правое дело, даже организм помогает тебе.

Софья Аркадьевна, столкнувшись в коридоре со старшей лаборанткой Ольгой Никаноровной Стрельцовой, ласково улыбнулась ей.

— Олечка, — проворковала она, — как вы, моя милая, что-то давно вас не видела?

Стрельцова подозрительно покосилась на завлаба — с чего эта пьянчужка вдруг такой внимательной стала? Раньше в глаза ее не замечала, и вдруг такие улыбки. Или ее тоже мадам Кипнис достала своими штучками?

— Спасибо, — настороженно ответила она.

— Я смотрю, вы прямо расцвели.

Издевается она, что ли? Похудела сама кило на десять, а может, просто высохла от пьянства, вот и делает другим комплименты.

— Я по крайней мере знахарям всяким не доверяюсь, как некоторые. Я человек верующий, православный, а церковь наша всяких шарлатанов решительно осуждает.

— Какой вы принципиальный человек, восхищаться только можно. А что, разве вас Ирина Сергеевна лечить не пробовала?

— Мадам Кипнис? Она-то, может быть, и рада была бы испробовать на мне свои заклинания или что она там еще делает, но со мной такие штучки не проходят. Не так я воспитана и не такие у меня убеждения, чтобы, как некоторые, верить всяким суевериям.

— Значит, она к вам приставала со своими штучками?

— А я вам о чем говорю?

— Надеюсь, Олечка, вы свой гражданский долг уже выполнили?

— Какой долг?

— Ну, как «какой»? Сообщить, как честный сознательный гражданин во все инстанции, что здоровье граждан подвергают опасности. Что люди без медицинских дипломов берутся лечить все болезни.

Разыгрывает она ее, что ли, снова насторожилась Ольга Никаноровна. Говорят, ее саму, пьянчужку жирную, мадам Кипнис своими заклинаниями пользовала. Если это так, наверное, и она недовольна. Хотя по виду ее не скажешь — вон как двигаться стала, прямо шустрик, раньше только сиднем сидела у себя в лаборатории. Черт-те знает, чего она прицепилась.

— За меня не беспокойтесь, — осторожно сказала Ольга Никаноровна, — я свой долг честного гражданина и честной христианки знаю. И в отличие от некоторых, которые только говорят об ответственности, выполняю.

— Очень за вас рада. Просто горжусь вами. Значит, вы уже написали, как вы выражаетесь, «куда надо», что Ирина Сергеевна приставала к вам со своим целительством, а вы из принципиальных соображений напрочь отказались от ее услуг?

— Вы мне что, Софья Аркадьевна, допрос учиняете?

— Да нет, милочка, я просто хотела убедиться, насколько «честная христианка» может беззастенчиво лгать? Не вы отказались, а просто на вас исцеление не подействовало, потому что условием излечения, как Ирина Сергеевна вас и всех других предупреждала с самого начала, является строгое соблюдение десяти библейских заповедей. А вы и сейчас их нарушаете…

— Чем это, интересно, я их нарушаю, и вам-то какое до всего этого дело?

— Нарушаете вы и тем, что лжете, и мне, и другим, а главное себе. И тем, что вместо того, чтобы возлюбить ближнего, как учил Иисус Христос, вы так и пышете злобой.

— Ну, знаете, меньше всего я собираюсь выслушивать морали от старой пьяницы, которая каждый день хлещет коньяк на своем рабочем месте.

— Да нет, лапочка вы моя нежная, я вам просто хотела сказать, что время ваше прошло. Это вы раньше на всех доносы строчили в партком. Живи вы чуть раньше, всех бы нас еще и врагами народа объявили. А так шипите себе на здоровье, если ваш христианский долг это змеиное шипение поощряет. А если совсем между нами, — Софья Аркадьевна почти вплотную приблизила свое лицо к лицу старшей лаборантки и тихонько добавила: — Все равно, гадина злобная, я тебя на чистую воду выведу и не успокоюсь, пока из института не выгоню, поняла, сука?

Ненависть поднималась у Ольги Никаноровой по пищеводу вместе со жгучей кислотой. Как она их всех ненавидела, этих нехристей поганых. Морали ей читать, грозить вздумала, сволочь пьяная. От нее, от старухи этой паршивой, и сейчас коньячком попахивало. Развалилось все, все развалилось, если и такие штучки сходят им с рук, либералы вонючие.

— Кто кого выгонит — это мы еще посмотрим, — отчеканила она. — Думаете, все вам с рук сойдет, вам, мадам Кипнис и ее прихвостням? Ничего, доберемся и до вас. А сейчас, дорогая Софья Аркадьевна, валите отсюда, пока я вам не врезала между глаз.

Старшая лаборантка повернулась и почти бегом направилась к себе в комнату. Еще секунда — и не удержалась бы. Врезала бы гадине этой как следует. Христианским заповедям учить ее вздумала. Волны тошнотворной жгучей кислоты одна за другой поднимались у нее из желудка по пищеводу и добирались до самой гортани. Убила бы, своими руками придушила всю эту нечисть. Ничего, как начнут комиссии работать, разбираться, как это доктор биологических наук без всякого медицинского диплома людей калечит, тогда вся эта шайка-лейка запоет по-другому. Еще спасибо ей скажут за то, что у нее одной мужества хватило послать сигналы куда надо. Вот сволочи… Трясущимися руками она зачерпнула почти полную чайную ложку питьевой соды — обычно от соды она воздерживалась, она ведь вредна — и проглотила, запив водой. Сладостная отрыжка от нейтрализации кислоты приятно пощекотала ее рот, и она с удовольствием рыгнула. Вот сволочи…

Глава 8. Допрос

— Фамилия, имя, отчество? — спросил у Димки майор и внимательно посмотрел на него.

Димка потрогал повязку на голове. Голова по-прежнему болела, рана саднила, но еще больше болел пах. Как, как он мог заснуть? Господи, сделай так, чтоб он опять очутился в кресле и следил бы, как корчится Олег на полу.

— Вы вопрос мой поняли? — насмешливо спросил майор. — Или я так непонятно выражаюсь?

— Простите, — пробормотал Димка. — Щукин Дмитрий Иванович, тысяча девятьсот восьмидесятого года.

— Адрес?

— Шестой Индустриальный проезд, три, квартира тридцать четыре.

— Место работы?

— Временно не работаю, все никак устроиться не могу. Специальности нет, а без специальности — сами знаете. — Димка улыбнулся майору. Зачем зря раздражать мента, может, вообще и обойдется, им и предъявить мне нечего.

— Знаю, — легко согласился майор. — Со специальностью у вас действительно дело обстоит неважно, если не считать торговлю наркотическими средствами за профессию…

— Гражданин начальник, да я сроду…

— Понимаю, понимаю. Но оставим пока вашу профессию и род занятий. Когда вас нашли наши сотрудники, вы были без сознания от удара чем-то тяжелым по голове. Вы помните, кто вас так отделал?

«Сказать или придуриться», — пронеслось в голове у Димки. Лучше сказать, Олега-то бояться ему было нечего. Одно настораживало: на «вы» мент обращается. Не к добру…

— Помню, конечно. Знакомый мой, Олег, Олег… как же его фамилия, кажется, Юшков. Да, точно Юшков. Программист он, а где работает, ей-богу не знаю.

— И что же заставило его так отделать вас, что восемь швов пришлось накладывать на вашу бедную головку?

— Поссорились. Даже и не помню, с чего началось, знаете, как это бывает, слово за слово… Он вообще-то парень бешеный, мне бы помнить о его характере…

— Значит, слово за слово, потом в какой-то момент ваш приятель выхватывает пистолет Макарова, да еще зачем-то с глушителем, и бац вас по голове. Так я понимаю?

— Так, так, — торопливо закивал Димка.

— А почему он надел на вас наручники и приковал к батарее отопления?

— Я не знаю, — пожал плечами Димка, — наверное, боялся, что я быстро оклемаюсь и вызову милицию.

— Я смотрю, предусмотрительный парень ваш программист. И пистолет носит с собой, и наручники. Всегда он такой запасливый?

— Не знаю… да нет, раньше я как-то не замечал…

— Скажите, Дмитрий Иванович, а почему он оставил около вас свой пистолет, да еще с вашими отпечатками пальцев?

— Ну, наверное, замести следы. Как будто он ни при чем.

— Понимаю, Дмитрий Иванович. Скажите, а кому принадлежит дача, где вы так весело проводили время?

«Шутит мент», — подумал Димка. Это хорошо. Сказать, что Вовану? Все равно ведь узнают, это не фокус. Лучше скажу.

— Приятелю нашему общему.

— Фамилия, имя, отчество?

— Пьяных Вован, то есть, простите, Владимир… Даже и не знаю его отчества. Кореш он мой, Вован да Вован, какое там отчество…

— А Вован ваш где работает?

— По-моему, тоже все ищет работу.

— А как вы приехали на дачу вашего безработного друга?

— На его машине.

— «Мерседес Е-220», если не ошибаюсь?

— Д-да, я знаете, в машинах плохо разбираюсь.

— Скажите, а вот семьдесят пять грамм героина, которые мы нашли в «мерседесе», тоже принадлежат Вовану?

Димка почувствовал, как сердце его сжалось в холодный тяжелый комок и провалилось куда-то в живот. Ничего не поделаешь, придется сдавать Вованчика. Тут уж не до шуток. Тем более Вован при случае не только бы его, Димку, продал с потрохами, он бы мать охотно сдал. Тут уж каждый играет за себя.

— Не знаю. Наверное. Он мне такие вещи не рассказывал.

— Допустим. А вот кто пользовался шприцем со следами героина, который мы наши на даче? Тоже ваш Вован?

— Наверное. Я ж говорю, он мне такие вещи не рассказывал. Может, конечно, он и кололся, но только не при мне.

— Я смотрю, у вас все друзья такие запасливые, ну прямо трудовые пчелы: программист на всякий случай носит при себе наручники и Макарова с глушителем, а Вован аж целых семьдесят пять грамм героина в «мерседесе» возит. Представляете, сколько такая порция стоит?

— Нет, откуда же я могу такие вещи знать?

— Скажите, Дмитрий Иванович, а вот у вас в кармане куртки тоже нашли пять грамм героина. Ваши?

— Да вы что, это все Олег спектакль разыграл. И пистолет подбросил, и наркоту.

— Значит, сами вы наркотиками не балуетесь?

— Да вы что, сроду не прикасался, ей-богу.

— Допустим. А вот на левой руке у вас при осмотре в больнице обнаружены множественные следы от уколов шприца. Это тоже ваш друг программист специально вас кольнул с десяток раз, чтоб выдать вас за наркомана?

Воздух в комнате почему-то сделался холодным и густым, и дышать сразу стало тяжело, так тяжело, что Димка несколько раз открыл рот, чтобы вздохнуть поглубже, но так и не смог. Вот-те и добрый мент, подумал он, издевается, сука. Мусора и есть мусора. Одна надежда на дядю Умара, может, отмажет. Он подумал про дядю Умара и понял, что цепляется даже не за соломинку, как говорят, а за пушинку. Ничего он не отмажет, наоборот, поможет, чтоб вкатали по полной. У него таких, как мы… Вот сволочь чеченская.

— Я смотрю, Дмитрий Иванович, вы задумались. Уважаю вашу задумчивость, потому что подумать-то есть над чем. Например, вы говорите, что приехали на машине вашего друга Вована, а доверенности на ваше имя ни в ваших карманах, ни в самом «мерседесе» мы не обнаружили. Мало того, даже прав мы у вас не нашли. Наверное, забыли дома? — ухмыльнулся майор. — Очень безответственно вы себя ведете — выезжаете на чужой машине без доверенности и даже прав. Представляете, вас останавливают на дороге, а вам и показать гаишникам нечего? И тем не менее, если я вас правильно понял, вы утверждаете, что приехали на машине своего друга?

— Ну да, — с трудом выдавил из себя Димка и с ненавистью посмотрел на майора.

— Ну ладно, оставим пока вас. — Майор поднял трубку телефона и сказал: — Приведите этих двух. И пусть их поддерживают за руки, а то опять они тут цирк устроят — плюхнутся на четвереньки.

Через несколько минут два милиционера ввели Вована и Умара. Они и вида не подали, что узнали Димку. И глаза у них были какие-то мутные. Здорово их видно мусора отделали. Голова у Димки начала кружиться. Это что же получается, выходит, и Вован и дядя Умар были на даче? Может, это они ему по голове врезали, хотя зачем… Ответа не было. Ясно было только, что влип Димка по уши. Ни Вован, ни дядя Умар не то что отмазывать его не будут, утопят как миленького. И еще держать будут, чтоб случаем голову из воды не вытащил… Вот гады… Впаяют ему по первому разряду, состаришься на зоне, если, конечно, не отбросишь там раньше копыта. И так ему вдруг стало жалко себя: пропал парень. Жизнь, считай, кончилась. Да какая, если разобраться, жизнь? Он и не жил-то по-настоящему. Ни семьи, ни детей. Посылки ему послать на зону некому будет. Три года с матерью не разговаривал — надоело слушать ее поучения. Зачем ты то, зачем это… А надо бы. А так что было? Что вспомнить? Наркота, телки, суки продажные, эти не только что передачи не пошлют, и не вспомнят, что был такой Димка. Он почему-то вспомнил Таньку, его последнюю телочку. Она, пожалуй, попади к ней в руки передача для Димки, тут же себе ее прикарманила б, сука позорная. Димка почувствовал, как сердце у него сжалось от острой жалости к себе. И правда, что у него за жизнь была, все время у Вована на подхвате. Туда доставь, с этого получи, с того выбей. Хорошо хоть мокрых дел на нем нет. Да и без трупов навесят на него целую горсть статей, света белого через них не увидишь: и хранение оружия, и сбыт наркотиков, и бог знает чего им еще в голову войдет. Согнешься под ней…

— Ну что, Дмитрий Иванович, узнаете своих дружков? — ехидно спросил майор.

Димка кивнул. Чего отпираться? Его теперь уж целый взвод адвокатов не вытащит, если Вован и дядя Умар начнут его топить.

— Только вот проблема, их-то никак допросить не получается…

Волна надежды вдруг нахлынула на Димку. Может, менты заряженные, куплены с потрохами, не зря дядя Умар все хвастался, что у него все схвачено. Потому и молчат.

— Ребята, отпустите на минутку наших гостей.

Оба милиционера отвели руки, и тотчас же и Вован и дядя Умар опустились на четвереньки, а потом и вовсе улеглись на пол.

— Господи, — перекрестился Димка, — что это такое? Или я еще в отключке, и все это мне мерещится?

— Боюсь, что нет, не мерещится. Я как раз и хотел вас спросить, что это с ними? Когда вы их видели в последний раз?

— Вчера. Точно, вчера.

— И оба были в нормальном состоянии?

— Вполне. А с Вованом, если уж точно, я на дачу и приехал. Это он машину вел, а не я.

— Что же вы сразу не вспомнили, кто за рулем был?

— Да сдуру брякнул. Сам не понимаю почему.

— М-да. Чудесны дела твои, Господи, — пробормотал майор. — Значит, Дмитрий Иванович, вы не можете объяснить, чем вызвано такое странное изменение в их состоянии?

— Никак нет, — почему-то по военному ответил Димка.

— А как объяснить, что у обоих ваших дружков карманы пиджаков были зашиты, а в карманах лежало оружие. Это что, шутка такая? Может, это вы так решили подшутить над своими дружками?

— Господь в вами, товарищ майор… Могу я вас пока называть «товарищ»? Или положено «гражданин майор»?

— А почему нет? Вы же пока не осужденный и даже не арестованы, хотя исключить такого варианта нельзя. Все зависит от того, насколько откровенны вы будете со следствием. Так кто же сделал из них как бы животных бессловесных и кто зашил им карманы?

— Да я… да я все готов рассказать. И что программиста мы с Вованом привезли…

— Для чего? Сдается, не для дружеской беседы.

— Я все расскажу, товарищ майор, все как на духу. Привезли мы его по приказу дяди Умара…

— Дяди? Вот этого в светлом костюме? Он что, вам дядя?

— Да нет, это у него кликуха такая. Он, как бы выразиться, оптовик был у нас. Давал наркоту для сбыта, а Вован — ну, кроме Вована у него и другие были для сбыта — уже двигал ее дальше.

— А кто кроме вашего Вована был у него сбытчиком?

— Вот этого, клянусь, не знаю. Кто его знает. Мы вообще мало чего о нем знали. Про себя считали его чеченцем. А может, он вовсе и не чеченец. Он вообще не любил, чтобы его о чем-то спрашивали. Мы и помалкивали. Знали, что его слово — закон. Слышали, что он сам пришил кого-то. А точнее не скажу — не знаю.

— Ну ладно, оставим пока дядю в покое. Значит, у вас нет предположений, почему они вдруг оба тронулись?

— Да нет, даже представить себе не могу.

— А кто карманы им зашил?

— Откуда ж я… Я такого вообще никогда не слышал. Этого вообще быть не может.

— Вот и я так думаю. Я б даже согласился с вами, если бы это не было фактом. А как говорил вождь мирового пролетариата Иосиф Виссарионович Сталин — слышали, был такой? — факты упрямая вещь. Вот еще о чем я хотел расспросить вас, Дмитрий Иванович. Кроме следов «мерседеса» вашего Вована мы обнаружили свежие следы еще одной легковой машины. Похоже, что в ней кто-то приезжал на дачу, но почему-то не хотел, чтобы его видели. Поэтому прятал ее за углом. Интуиция подсказывает мне, что этот таинственный посетитель имеет самое непосредственное отношение ко всему, что случилось. Возможно, и программист ваш уехал с ним. Не мог же он пешком в Москву идти. Придется поискать его, а вам придется у нас пока задержаться.

Через день перед майором уже сидел Олег Юшков. После всех формальностей, майор внимательно посмотрел на Олега и сказал:

— Олег Анатольевич, вы наверняка догадываетесь, зачем я вас пригласил. Да или нет?

— Да, товарищ майор. Вполне. И готов ответить на все ваши вопросы. Вот поверите ли вы мне — это уже совсем другое дело. Тем более я и себе иногда не верю. Хотя кое-какие доказательства у меня есть. Разрешите, я начну с самого начала.

— Ради бога, надеюсь только не с момента сотворения мира, — улыбнулся майор. Программист ему определенно нравился. Открытое лицо, честный взгляд, хотя, конечно, взгляд к делу не подошьешь.

— Хочу вас только просить сначала меня выслушать, а потом уж задавать вопросы. Потому что то, что я вам сейчас расскажу, может звучать как сказка. Или какой-нибудь фантастический роман.

— Согласен, начинайте свой роман. Курите, если хотите.

— Спасибо, я не курю.

— А я вот никак не могу бросить. И знаю, что нужно: и кашель по утрам душит, и врач в поликлинике предупреждает, что пора, пока сердце еще более или менее в норме…

— Ну, это самое простое — бросить.

— Может, характера не хватает. Пробовал всякие там наклейки на кожу, какое-то лекарство, не помню уж как называется — все без толку. Наверное, работа у нас такая. Начнешь голову ломать, кто, как и почему, — невольно за сигаретой в карман лезешь. Не хочешь, а лезешь. Автоматически.

— Характер ваш ни при чем. И работа тоже. Вы уже не курите. И не смотрите на меня так. Говорю, вы уже не курите.

— Что вы хотите сказать? Да, в данный момент не курю, не спорю, но… — майор было полез в карман за пачкой сигарет, но с изумлением обнаружил, что ни малейшего желания курить у него не было. Мало того, сама мысль о сигарете казалась странной. — Это вы…

— Я ж сказал, что это самое простое. Считайте, что вы уже бросили.

— И вы…

— Технически я, но я ж вам говорил, что история это странная, чтоб не сказать чудесная. Но должен вас сразу предупредить, а может, разочаровать. Отвращение к куреву будет продолжаться только до тех пор, пока вы будете соблюдать библейские заповеди. Сможете, Господь вам поможет. Нет — не обессудьте. Вы верующий?

— Да как вам сказать, верующий, конечно, крещеный я, крестик вот ношу, но в церкви, если честно, уж и не помню, когда был в последний раз. — Майор изумленно покачал головой. — Ну и ну, самый интересный допрос в моей жизни. Даже не могу поверить, что это все наяву…

— Да вы не волнуйтесь, товарищ майор, сдается мне, что все у вас получится. Что там курево — я еще три недели тому назад не просто на игле сидел, а летел прямым ходом туда, куда обычно попадают наркоманы. Но с тех пор не только сам соскочил, троих друзей, образно выражаясь, с иглы стащил. И это не все, наделила меня мать моей невесты поистине ангельской силой помогать больным. Тем, кто согласен придерживаться божеских заповедей.

— Кто же она? — майор было полез в карман за сигаретой, но опять какая-то сила снова остановила его руку. — Маг какой-нибудь? Врач какой-нибудь особый?

— Вообще-то она доктор биологических наук, заведующая лабораторией. А для меня святая. Но давайте я все вам расскажу, а то мы никак не начнем.

Несколько раз майор попытался было ухмыльнуться — уж очень фантастически звучал рассказ программиста, но что-то его удерживало. Он в третий раз полез в карман, чтобы вытащить сигарету и с кольцом дыма развеять сыплющиеся на него чудеса, но снова неведомая сила остановила его руку в самом начале движения.

Олег рассказывал, стараясь не пропустить деталей. Майор слушал, наклонив голову к плечу, и выражение лица у него постоянно менялось: изумление сменялось явным недоверием, даже насмешкой, потом опять появлялось изумление, за ним — восхищение. В конце рассказа он сначала покачал головой, а потом потряс ею, словно пытаясь проверить, как улеглись в ней невероятные вещи, рассказанные программистом.

— И кто же был этот омоновец, который поставил двух наркодельцов на четвереньки и зашил им карманы? — наконец спросил он.

— Что я вам могу сказать? Машина, на которой он приехал, была «вольво». Сам он назвался Гавриковым. Сергеем Гавриковым. Когда я спросил, настоящий омоновец ли он, он ответил, что он многое что.

— Что значит «многое что»?

— Не знаю. Более подробно он не объяснял. В общем, я понял, что он… как бы вам сказать… не простой человек.

— Это уж точно, спорить не стану.

— Да, чтоб не забыть, он знает Ирину Сергеевну, мать моей девушки.

— Гм… Как вы думаете, могу ли я поговорить с вашим омоновцем?

— Не знаю, товарищ майор. Честно, не знаю. Ведь я не знаю ни кто он на самом деле, ни как его зовут, ни где живет… Я вам больше скажу. Я уверен, что если вы проверите все «вольво», зарегистрированные в Москве, ни у одной не окажется хозяином Сергей Гавриков.

— Почему вы так думаете?

— Как вам объяснить… все, что он делал… и как делал… Это трудно выразить… Смотришь на него и чувствуешь, словно в сказке очутился. Где все по-другому, где все возможно, где летают на помеле и ковре-самолете. Мне трудно это объяснить… Да еще такому реальному человеку, каким хотя бы в силу профессии должен быть сотрудник милиции. Понимаете?

И в четвертый раз полез было майор за сигаретой, и в четвертый раз неведомая сила остановила его. И впервые, наверное, в своей жизни майор неумело перекрестился.

— Выходит, Олег, что вы помогли мне бросить курить?

— Выходит так, товарищ майор. Но действие исцеления будет продолжаться до тех пор, пока вы будете выполнять библейские заповеди. Вот они, держите листочек. Я уж их наизусть знаю, лучше, чем таблицу умножения. И выполнять их не так уж трудно, хотя надо — чего тут спорить — следить за собой. Ну, убивать вы не будете, тут и говорить нечего, красть — тоже. Не забывайте чтить отца своего и мать. Это тоже не трудно, только не забывайте про это. Не отзывайся о ближнем свидетельством ложным…

— Это что значит?

— Говорить в суде правду, ни на кого не давать ложные показания.

— Годится, — кивнул майор. — Что еще?

— Не домогайся дома ближнего своего.

— В каком смысле?

— Не пытайся отнять чужое, я так понимаю.

— Согласен.

— И самое трудное, что завещали и еврейские мудрецы и Иисус Христос: возлюби ближнего своего, как самого себя.

— Подожди, программист, что-то ты путаешь.

— Что вы имеете в виду?

— Евреи тут при чем?

— Ну, во-первых, Иисус сам был евреем… И все апостолы — и Павел, и Петр и все другие.

— Это ты так шутишь? Иисус Христос еврей? Вот уж никогда не поверил бы. Может, ты так надо мной подшучиваешь?

— Клянусь, нисколько. А во-вторых, еще за сто лет до появления Иисуса еврейские мудрецы учили тому же. Это мне все Ирина Сергеевна объяснила.

— Ну и ну — чудесны дела твои, Господи, кто бы мог подумать. — Майор покрутил головой, словно никак не мог поверить тому, что услышал. — Иисус Христос — и еврей? Вот уж никогда не поверил бы… — А насчет возлюбить… здесь, Олег, врать не буду — просто и не знаю, что сказать. Если бы ты знал, с какими подонками приходится иметь дело… Сегодня, например, привели одну тетку, пыталась продать младенца — ребенка своей дочери — представляешь? И что я, должен ее полюбить? Как? За что? Не понимаю…

— Я и сам-то всего-навсего обычный программист, вчерашний наркоман, в вере совсем новичок. Ирина Сергеевна приводила слова другого еврейского мудреца, который определял смысл Торы…

— Торы? А что это?

— Еврейское название первых пяти книг Ветхого Завета.

— И что он говорил?

— Никогда не делай ближнему то, что было бы неприятно тебе.

— Разумно… Слушай, Олег, если я по-дружески позвоню тебе, чтобы ты мне объяснил все эти тонкости… Ты не возражаешь?

— Только счастлив буду. Вы себе не представляете, какое удовольствие испытываешь, когда помогаешь людям. Я когда трех дружков своих с иглы снял, ходил, словно в облаках витал. Записывайте телефон, диктую. И обязательно позвоните, как у вас с курением дело пойдет. Звоните в любое время.

Позвонил майор через неделю и спросил, есть ли у Олега время забежать в отделение хоть на несколько минут.

— Конечно, товарищ майор, прямо сейчас и приеду.

Когда он вошел в уже знакомый кабинет, майор молча вынул из кармана начатую пачку Марльборо и положил ее перед Олегом.

— Вот, смотри.

— На что смотреть?

— А на то, благодетель, что в пачке ровно столько же сигарет, сколько было, когда ты был здесь в прошлый раз. Ни одной в рот не взял, а прошла уже целая неделя. И — веришь — не то чтобы с собой приходилось сражаться. Нет. Просто и не вспоминаю о куреве. А ведь сколько лет, — он нахмурил лоб, подсчитывая свой стаж курильщика, — наверное, лет двадцать с лишним сосал эту гадость. Только подумать, сколько я денег с дымом в воздух выпустил. Ну, уж на приличную машину точно хватило бы, а то я все на старой девятке пилю, на ходу, бедолага, разваливается…

Еще раз, Олег, спасибо тебе большое. И не только за курево. Знаешь, я твои заповеди раз сто в день вспоминаю.

— Не мои они, товарищ майор…

— Не придирайся к словам, ты понимаешь, что я имею в виду. Я особо красиво говорить не умею, знаешь, работа у нас такая, что к изящной словесности не очень располагает, но, как бы тебе объяснить… После разговора с тобой мир… Просветлел, что ли. Чуть какие сомнения, я сразу про себя заповеди повторяю…

Но честно говоря, я тебя пригласил не только чтобы лично поблагодарить. Это и по телефону можно было сделать. Я помню, ты говорил, что трех своих дружков тоже от наркозависимости избавил. Я не ошибаюсь?

— Точно.

— Если тебе не трудно, посмотри одну девчушку. Сейчас я дам команду, ее приведут. Просто душа заболела, когда она к нам в руки попала. Семнадцать лет, из хорошей семьи. Отец военный, мать — врач. Год уже, как на игле. Школу, конечно, бросила. Ну, а деньги откуда брать? Известное дело — проституция. Попалась на том, что вместе с подружкой познакомилась с каким-то лохом, пригласили его к подружке, подсыпали в водку клофелин, а потом, когда он вырубился — это уже поздно вечером, — они его обчистили, вытащили на улицу и бросили. Подружка в бегах, а вторую — ее Светланой Кузнецовой зовут — мы вычислили и нашли. Глянь на нее — а вдруг еще одну душу спасти сможешь? Хотя отвечать ей по закону все равно придется.

В дверь кабинета постучали, майор крикнул: «Давайте», — и милиционер ввел худенькую рыжеватую девчушку. Майка ее была измята, лицо заспано. Она посмотрела на майора и Олега. Лицо ее не выражало никаких чувств.

— Олег, может, вас оставить на несколько минут? — спросил майор.

— А чего оставлять? — пожала плечами девушка. — Я вам всем могу дать, чего стесняться. Раздеваться, что ли? — Она начала стягивать через голову майку.

— Не нужно, Светлана, — мягко сказал Олег, сглатывая комок в горле. Почему-то он представил на ее месте Тамару. Господи, почему люди убивают себя с такой неистребимой страстью…

— Ну, смотрите, а то я чистая…

— Светлана, — сказал Олег, — мы только хотим помочь тебе.

— Все мне хотят помочь. Правда, сначала трахнут, а потом почему-то забывают.

— Светлана, ты хочешь соскочить с иглы? — спросил Олег.

— А тебе что до того, чего я хочу?

— Я могу помочь тебе. Одно внушение — и ты перестанешь быть наркозависимой. Ты должна только выполнить два условия. Первое — ты должна этого хотеть.

— Ну и предположим, что я хочу соскочить? Что еще?

— Ты должна выполнять библейские заповеди. Хочешь, я тебе их перечислю: да не будет у тебя другого бога сверх меня, чти отца и мать своих, не убий, не прелюбодействуй, не укради, не лжесвидетельствуй, не домогайся дома ближнего твоего, люби ближнего своего, как самого себя.

Понимаешь?

— А чего тут понимать?

— Согласна ты следовать божьим заповедям или искренне стремиться выполнять их?

— Не-е.

— Почему?

— Любить ближнего своего? Ты что, придурок последний? Да я их ненавижу! Передушила бы своими руками. Понял? За что мне любить ближнего? За то, что трахали меня все кому не лень, золотые горы обещали? За то, что мать с отцом рукой на меня махнули? За то, что парень, который мне в любви клялся, посадил меня на иглу? За то, что за дозу такое вытворять заставляют, что вы и придумать не сможете? Так что ты свои заповеди засунь себе знаешь куда? Вот именно, туда, куда думаешь. В задницу. И пошли вы все со своими проповедями к той матери, которую чтить вовсе не обязательно, поняли… А насчет хочу ли я соскочить — поздно уже. Мне уже все равно ничего не светит, поэтому валите вы все куда подальше. — Она повернулась к майору. — Ну чего, скажи своему менту, чтобы отвел меня в камеру, мне спать охота…

Девушку увели, майор вздохнул и посмотрел на Олега:

— Что скажешь? Тяжелый случай. Может, в самой глубине она еще человек, но как добраться до этой глубины…

— Может быть, Ирина Сергеевна и сумела бы как-то взломать броню ее ненависти к людям и к себе, а я… С вашего разрешения, товарищ майор, я поговорю с ней, как вы?

— Ну, если не очень откладывать, потому что долго держать мы ее не можем, дело-то совершенно очевидное, а дальше она уже попадает в СИЗО, потом суд, потом колония — обычный путь. Но все равно, спасибо тебе за все, бывай…

Глава 9. Взрыв в сейфе

Ангел Габриэль сидел в своей машине, припаркованной у дома Ирины Сергеевны. Господин сказал ему, что, возможно, кто-то заявится к ней, пока она и муж на работе. Кто это может быть, добавил он, он пока не знает, но ощущение опасности было вполне реальным. Настолько, что и Габриэль сразу почувствует, когда опасность приблизится.

Пока что в подъезд и из подъезда никто не входил и не выходил, и он, обострив свои чувства, думал о том, что все чаще приходило ему в голову. Кипение человеческих чувств и страстей, бесконечная жизненная суета… Вот уж поистине был прав царь Шломо — или, как называют его русские, Соломон, — когда писал в своем Екклезиасте: «Суета сует, суета сует — все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки»… Царя можно было понять — уж кто-кто, а он познал и суету и ее тщету, как, наверное, никто. Мудрецы считали, что писал он эти строчки в старости, изрядно устав от семисот жен и трехсот наложниц, многие из которых были чужеземками. И не столько царь обращал их в свою веру, сколько они совращали царя Шломо своими богами и божками. Не случайно Писание говорит: «Не было его сердце полностью предано Господу…»

Удивительное дело, думал ангел, как часто люди не видят самих себя и дел своих. И даже мудрецы не избегают этой участи. Даже царь Шломо. Да, он был мудр, и не случайно Писание сохранило рассказ о том, как он судил своих израильтян. Пришли к царю две блудницы и просили рассудить их. Одна рассказала, что несколько дней назад обе родили сыновей. Но прошлой ночью ребенок другой женщины умер, и та подменила своего умершего ребенка на ее живого. Встав утром покормить младенца, она тотчас поняла: мертвый ребенок у нее на руках — не ее сын. Другая женщина настаивала, что живой ребенок — ее, а первая блудница лжет.

Царь приказал принести меч и повелел: «Рассеките живого младенца надвое и отдайте половину одной из женщин, а половину — другой». «Прошу, господин мой, — в ужасе закричала одна из женщин, — отдайте ей этого живого ребенка и не умерщвляйте его». Другая же оставалась непреклонной: «Пусть же не мне и не тебе не будет — рубите!». «Отдайте первой живое дитя… Она — мать его», — приказал царь.

Проницательно рассудил царь, проницательно, усмехнулся ангел Габриэль. Мудрость его позволяла понять движения чужой души и истинную материнскую любовь. А где была его мудрость, когда при строительстве храма обложил он народ такой непосильной податью и ввел принудительный труд. Да, храм был великолепен, но не случайно возроптал народ против царя…

И не случайно сын и наследник мудрого царя Рехавам отличался, по общему мнению, тремя качествами: был жаден, нахален и глуп. Как же было царю к концу жизни не возроптать: «Всему свое время и свой срок каждой вещи под небесами: время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное…»

И сегодня люди остаются такими же: в кипении страстей, в жизненной суете не остается у них ни времени, ни подлинной мудрости взглянуть на себя со стороны и понять, чего на самом деле стоят их смешные и тщеславные метания, и какую цену платят они за слепоту свою.

И все же, и все же… К своему удивлению, все чаще казалось ангелу, что была в их жизни какая-то привлекательность, недоступная ему, парившему над жизненной суетой людей и видевшему их насквозь. Вот, например, Ирина Сергеевна. С момента, когда он впервые увидел ее, — она так радостно впустила его в свою квартиру, когда он приехал за ней для встречи с Господином, — она сразу стала ему чем-то странно дорога.

Сердце ангела должно быть холоднее и больше обычного людского, ибо иначе не вынести ему тот поток людских страданий, горестей и редких радостей, с которыми он сталкивается. И все-таки что-то недоступное его пониманию порой тянуло его к людям, заставляя завидовать их суете. Как в случае с Ириной Сергеевной. Да, завидовать. И Господин его понимал, наверное, то, что тянуло его к людям, ибо он понимал все. И говорил ему не раз: Габриэль, мы несем бремя, и это бремя нелегко. Но нужно быть твердым, ибо мы так же нужны людям, как они — нам…

…Как странно, что и по сей день печаль старого царя Израиля столь же сжимает сердца людей, как и тысячелетия назад. «Кто любит деньги, тот не насытится деньгами… Как вышел нагим из утробы матери, так и уйдет таким, каким пришел; и за труд свой ничего не унесет в руке своей… и что пользы ему, что трудился на ветер?»

Истинно так, думал ангел Габриэль, положив руки на руль «вольво» и не сводя внимательного взгляда с подъезда. Истинно так. И все же… Вот он долгие века выполняет волю Господина своего, часто надолго погружаясь в гущу людскую. Да, все хрупко у людей, все зыбко, все меняется. Как говорил тот же царь Шломо: «Всему свое время и свой срок всякой вещи под небесами: время рождаться и время умирать…»

Истинно так. Но не только жалость и сострадание к людям испытывал ангел, как учил его Господин. В который раз он отметил самым краешком сознания, что испытывал и какую-то странную зависть к людям, словно в их суете, в их метаниях, в их страстях было нечто привлекательное. Да, он как бы парил над миром, да, он был далек от смешных человеческих страданий и радостей, и должен был испытывать к людям, как учил его Господин, лишь бесконечное сострадание. Но почему-то все чаще приходила ему в голову одна и та же странная мысль: наверное, была в этой вековечной суете какая-то радость, раз род людской никак не может — или не хочет — жить в мире и душевном спокойствии. Наверное, от этого Господин так печален, и печаль его — он это видел — все густела и темнела…

Он вспомнил, как смотрела Ирина Сергеевна на тех, кого любила, на мужа и дочь, да и на тех, кому помогала… Да и он чувствовал радость, когда помогал тем, к кому посылал его Господин. Это все были хорошие люди, потому что к плохим Господин его не посылал, разве что наказать кого-нибудь. Но это была радость как бы издалека, радость чужого в чужой семье.

Он усмехнулся. Габриэль никогда не щадил себя. Ангелом можно было быть только тогда, когда ты был строг к себе и выжигал в себе все слабости и недостойные соблазны. Это были пустые мысли, ибо никогда не стать ему простым смертным. Он поставлен Господином быть его рукой, его глазом, его мечом, и никогда даже в глубине сердца не возжелает он стать просто человеком и покинуть Господина…

Внезапно он почувствовал опасность. Чувства его мгновенно напряглись, и внимание его обострилось. К дому подъезжала машина. «Фольксваген Пассат», заметил он. Чувство опасности достигло предела, и он понял, что оно связано с этой машиной и тем, кто выходил из нее.

Он вытащил из кармана свой мобильный телефон с фотоаппаратом и сделал несколько снимков, так чтобы был виден номер машины, и человек, вылезавший из нее. Солидный, похожий на музыканта человек с длинными седеющими волосами. В руках у него был маленький саквояжик.

Музыкант вылез из машины, щелкнул брелком, запирая дверцы, тщательно проверил их, подергав за ручки, еще раз огляделся и быстро вошел в подъезд.

Пора было направиться за ним. Габриэль вошел в подъезд и небольшим усилием воли стал невидим. Он всегда помнил, что проделывать это можно лишь тогда, когда никто на него не смотрел, ибо исчезновение человека прямо на глазах у другого может быть опасным для смотрящего.

Музыкант на него не смотрел, и невидимый ангел спокойно поднялся вместе с ним на лифте. Музыкант, мысленно улыбнулся Габриэль имени, которое он дал человеку с седеющими волосами. Прямо музыкант. Сейчас откроет свой саквояжик, достанет что-нибудь вроде губной гармошки и сыграет трогательную песенку перед запертой дверью квартиры Ирины Сергеевны. Вместо гармошки музыкант достал какую-то блеснувшую в полумраке лестницы штучку, отмычку, понял Габриэль, замер на мгновение, прислушиваясь, вставил в замок, сделал несколько движений, удовлетворенно кивнул и открыл дверь. Стоя почти вплотную к взломщику, ангел вошел вместе с ним в квартиру.

Опыт, похоже, был у музыканта-взломщика немалый, потому что он довольно быстро нашел то, что искал. Габриэль сразу понял, что именно он удовлетворенно прятал в карман — паспорт.

Интересно, подумал он, ему, очевидно, нужен был именно паспорт, потому что больше ничего он не искал, обвел комнату внимательным взглядом, довольно кивнул самому себе и пошел к выходу. Выскользнуть вместе с ним невидимому Габриэлю было нетрудно. Пока музыкант ждал лифта, ангел уже быстро спускался вниз и успел даже сделать из машины еще один снимок, на котором взломщик выходил из подъезда.

Можно было, конечно, в любое мгновение остановить его, можно было узнать, для чего ему паспорт Ирины Сергеевны, можно было, наконец, вытащить паспорт у него из кармана, но Господин приказал ему просто проследить, что будут происходить, и ни во что не вмешиваться.

Он мысленно позвал Господина и доложил ему о случившемся.

Лена Петровская смотрела, как мучительно и неуверенно старик, переводивший через Вестерн Юнион сто долларов в США, заполнял бланк перевода. Руки, которые высовывались из чересчур коротких рукавов пиджака, были в желто-коричневых пятнах старческой пигментации.

— Давайте, я вам помогу, — сказала Лена.

— Буду вам крайне признателен, — по-старомодному галантно сказал старик и несмело улыбнулся: — Это внуку, у него через неделю день рождения, он там с матерью, я хочу сказать, с моей дочерью, — начал охотно объяснять он. — Уже два года, как они уехали, и знаете, похоже, дочка уже жалеет. — Почувствовав, что девушка слушает его, старик благодарно продолжал: — Она врач, а там, знаете, такие сложности для русских медиков, надо что-то там пересдавать, в общем, начинать, так сказать, заново…

Лена вполуха слушала рассказы старика и думала, как странно получается: старик, видно, сам нуждается, пиджачок вон потрепанный, а переводит сто долларов в Америку, в самую богатую страну в мире. Из пенсии, наверное, скопил, отказывал себе во всем, не иначе…

Внезапно она услышала какой-то грохот, треск и звонкий хруст ломавшихся стекол, пол под ней дернулся, на мгновенье она потеряла сознание, а когда пришла в себя, увидела, что лежит на полу около своего стула. То есть не увидела, а поняла, потому что вместо посетителя и экрана компьютера взгляд ее упирался в потолок. В голове гудело, и соображать было трудно, но она все-таки догадалась, что ее бросило на пол взрывом. «Наверное, теракт», — пронеслось у нее в голове, но почему-то она не очень испугалась. А может, просто не успела еще испугаться. Опять, сколько их уже было… Вот добрались и до банка. Лежать или встать… Выстрелов не было, только что-то истошно кричали сотрудницы. Она с трудом встала, уцепившись за свое кресло. Болела коленка. «Наверное, чулок порвала», — пронеслась у нее в голове нелепая маленькая мыслишка.

Пронзительно завывала сирена, кто-то безостановочно кричал. Слава богу, кажется, цела, подумала Лена и вдруг заволновалась, где ее старик с переводом. Мимо кто-то пробегал, сирена продолжала завывать. Старик лежал на полу, и ей показалось, что он не дышит. Не обращая внимания на крики и топот пробегавших людей, она нагнулась над ним. Старик попытался, видно, улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса боли.

— Простите, — пробормотал он, — я, кажется, упал…

Несколько пожарников в тяжелых шлемах ловко разматывали катушку со шлангом.

— Помогите мне, пожалуйста, поднять человека, — попросила она.

— Сейчас, девушка. Вон уже со скорой помощи бегут.

— Лен, ты цела, слава богу? — спросил ее Алексей Иванович, их дежурный охранник, и начал помогать ей усадить старика в кресло.

— Цела, цела, а кто-нибудь…

— Да нет, вроде жертв и пострадавших нет, ну там не считая синяков и шишек. Взрыв, видно, не очень сильный и в помещении сейфа. Вон, видишь, дым оттуда идет. — Только сейчас Лена ощутила запах дыма. — Стены там мощные, вот они и защитили. Я побежал, Лен, сейчас саперы появятся, и мне положено быть с теми, кто входит в сейф. Да ты сама знаешь, сколько раз мы с тобой спускались туда, когда ты оформляла аренду ячеек…

— Вот деньги для перевода, — сказал старик, — я ж не успел вам их отдать.

— Какой перевод, вы разве не видите, что творится? Приходите завтра, я думаю, успеют привести банк в порядок…

— А как же внук, день рождения у него…

— Ну, если вам так срочно, придется пойти в другое место. Сейчас в Москве много отделений Вестерн Юнион.

— А где ближайшее?

— По Новопесчаной, две остановки троллейбуса отсюда. Садитесь на любой.

— Спасибо большое, вы так любезны. До свиданья, девушка.

Старик медленно заковылял к выходу, а Лена впервые огляделась. Дыма было уже меньше, женские крики прекратились, и заведующий отделением бегал по залу, как квохчущая наседка, и громко повторял: «Всем просьба оставаться на своих местах до дальнейших указаний! Никакой опасности нет, мест своих не покидать до дальнейших указаний!»

Лена заняла свое рабочее место. Все было не так страшно, даже ее компьютер не выключился, только сполз немного в сторону. Она тут же водворила его на место, осмотрела коленку — как ни странно, чулок был цел.

Ей почему-то захотелось немедленно позвонить маме, и она подняла трубку. Гудка не было. Наверное, где-то шнур порвался. Она сидела в своем кресле и чувствовала, как голова медленно проясняется. Слава богу, сотрясения, похоже, не было. Мысли ее стали густеть, и она подумала: как странно, такое потрясение, а у нее глаза закрываются. Наверное, она все-таки задремала, потому что вздрогнула от неожиданности, когда кто-то назвал ее имя.

— Вы Лена Петровская? — спросил ее какой-то незнакомый человек.

— Я.

— Я сотрудник ФСБ подполковник Кремнев, вот мое удостоверение. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Как вы быстро…

— Стараемся, — улыбнулся подполковник. — Мне сказали, что вы оформляете аренду сейфов.

— Ну, не только это, но верно, сейфы тоже я оформляю.

— Посмотрите, пожалуйста, по документам, кто последним брал в аренду ячейку сейфа номер семнадцать.

— Одну минуточку. — Лена достала книгу учета аренды ячеек. — Ага, вот. Номер семнадцать. Оформлен вчера.

— А кем?

— Кипнис Ирина Сергеевна. Сроком на неделю.

— Спасибо, а адрес нанимательницы или как это у вас называется, тоже есть?

— Обязательно, — ответила Лена и продиктовала адрес.

— Спасибо. — Подполковник что-то записал в блокноте и добавил: — Скорее всего, нам придется еще разок побеседовать с вами. До свидания.

— До свидания.

Глава 10. Странный террорист

Подполковник Кремнев откинулся в кресле и закрыл глаза. От толчка легкое кресло на колесиках отъехало от стола и остановилось у стены прямо под портретом президента. Что-то было в этом взрыве нелепое, и это раздражало его. Ему нравилось, когда он понимал, что происходит и что двигает людьми в их поступках. В конце концов, в этом и был смысл его работы сотрудника Федеральной службы безопасности. Когда понимаешь смысл и цель преступления, легче найти виновного.

Но во взрыве в банке было нечто, что вызывало недоумение. Во-первых, взрывное устройство, которое было приведено в действие часовым механизмом, было довольно слабеньким — всего двести граммов взрывчатки, маленькая шашечка. И не нужно было быть профессиональным взрывотехником, чтобы понять, что такой взрыв, да еще в ячейке сейфа банка с мощными стенами, никакого особого ущерба не причинит. Как, собственно, и произошло. Повредило несколько соседних ячеек, от взрывного удара вылетело несколько стекол, вот, строго говоря, и все. Для чего же было этой Кипнис Ирине Сергеевне закладывать двести граммов безоболочной взрывчатки в арендованный сейф? Скорее всего, чтобы каким-то образом повредить или уничтожить то, что было в соседних ячейках. Но как раз во всех соседних ячейках, поврежденных взрывом, не было ничего особенного. Драгоценности, довольно убогие, никак не тянущие на устройство взрыва, весьма умеренные деньги… Конечно, может быть, она имела целью другие ячейки, подальше от той, что была ею арендована. Но в таком случае, если, конечно, она не круглая идиотка, вернее было бы заложить не двести грамм взрывчатки, а раз в пять, как минимум, больше…

И еще одна странность. Если эта террористка в своем уме, она должна была понимать, что слабый взрыв легко даст нам возможность определить, куда именно была заложена взрывчатка, а стало быть, узнать, кто арендовал эту ячейку. Выходит, или она все-таки идиотка или… Или она хотела почему-то причинить банку неприятности. Что не исключало, а скорее, наоборот, указывало на ее психическое расстройство. С другой стороны, найти взрывчатку, пусть даже и немного, часовой механизм, смонтировать все вместе указывало на определенный расчет.

Подполковник с раздражением посмотрел на часы. Даже с учетом московских пробок, которые скоро, похоже, полностью парализуют город, эту Ирину Сергеевну Кипнис должны вот-вот привезти. Интересно, что, когда он звонил ей, она не стала охать и ахать, как обычно поступают люди в таких случаях, особенно женщины, да как, да почему, да это ошибка какая-то, а сразу же согласилась приехать. И голос был на удивление спокойным. Впрочем, она доктор биологических наук, заведующая лабораторией, как они довольно быстро выяснили, человек, привыкший думать. Нет, определенно была в этом взрыве какая-то провокация… так, так… Как будто кто-то хотел, чтобы на нее пало подозрение. Так, это уже лучше. Теплее, как говорится в старой детской игре, когда нужно было что-то угадать или найти, и возгласы «теплее» или «холоднее» показывали ближе или дальше от истины водящий. Если это так, тогда понятно, почему нельзя было рвануть сейф как следует. При сильном взрыве определить, куда именно была заложена взрывчатка, было бы много труднее, а то и просто невозможно.

Заболела левая сторона шеи, куда его ранило в третьем году в Чечне под Гудермесом. Рана была неглубокая, пуля, к счастью, прошла по касательной, и все равно, когда он интенсивно думал или возбуждался, она давала о себе знать. Ваххабитская отметина, как называл он ее про себя. Он привычно помассировал шею, и боль немножко утихла.

Звякнуло переговорное устройство, и голос дежурного доложил:

— Приехали, товарищ подполковник. Можно провести к вам?

— Жду.

Террористка оказалась женщиной хотя и немолодой, но довольно привлекательной. Войдя в кабинет, она неожиданно спокойно улыбнулась и как-то очень деловито спросила:

— Шея прошла?

От неожиданности подполковник рассмеялся. Смех всегда отлично маскирует изумление.

— Я даже не успел поздороваться с вами, а вы спрашиваете меня о моей шее. Спасибо, но как вы…

— Честное слово, у меня нет ни одного знакомого в ФСБ, и минуту назад я и понятия не имела, что у вас болит шея. И по виду этого определить нельзя. Вид у вас вполне боевой, почти атлетический. И все же у вас болит иногда шея. С левой стороны, чтобы быть точной. А теперь, когда я произвела на вас такое впечатление, и мозг ваш занят вопросом, откуда, черт возьми, эта баба может знать о боли в шее, задавайте мне все интересующие вас вопросы. Раз вы привезли меня сюда, надо думать, что вы знаете обо мне больше, чем я сама: Кипнис Ирина Сергеевна, одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения.

— Ну, насчет знания о вас — это си-ильное преувеличение. Иначе я бы не сидел сейчас и не ломал голову, пытаясь понять, зачем вы заложили взрывчатку в шестое «Песчаное» отделение банка «Триумф». Так все-таки — зачем? Я честно признаюсь, что шея у меня действительно иногда побаливает, теперь ваша очередь. Признание на признание.

Ирина Сергеевна сосредоточенно нахмурила лоб и пристально посмотрела на подполковника.

— Если это не гостайна, как вас зовут?

— Пожалуй, поделюсь ею с вами: Анатолий Иванович. Я, собственно, должен был сам вам представиться с самого начала, но вы не дали мне времени. Сразу взяли ситуацию в свои руки. Что, строго между нами, в этом кабинете бывает не часто.

— Анатолий Иванович, я бы, конечно, могла прикинуться, что вопрос ваш чрезвычайно остроумен. Или сказать, что это нужно было для того, чтобы узнать который час. Но я полагаю, что меня привезли сюда не для шуток, тем более не слишком — будем честны с собой — удачных. Поэтому я вынуждена признаться, что слышу об этом банке в первый раз. И еще я вынуждена признаться, что ожидала если и не этого обвинения, то какого-нибудь другого столь же абсурдного.

— Почему?

— Да потому, что когда мне позвонили от вас и сказали, что за мной посылают машину, я полезла в комод достать паспорт — а вдруг понадобится. Паспорта не было, хотя я абсолютно точно помню, что несколько дней назад он был именно там. Я брала из комода деньги.

— А деньги на месте?

— На месте. Их не тронули. Мало того, входная дверь была не заперта, хотя, уходя на работу, я ее собственноручно заперла. Муж уехал на час раньше. И украли паспорт, надо думать, не для оформления кредита на стиральную машину. Хотя в наше время все возможно.

— Ирина Сергеевна, будем считать, что некто украл ваш паспорт специально для того, чтобы досадить вам. У вас есть враги?

— Наверное.

— В научном плане?

— Не думаю. Муж, правда, призывает меня принять Ислам…

— Он мусульманин?

— Скорее, наоборот. Он еврей. Он просто смеется над тем, какая я самоедка, и уверяет меня, что проще было бы заняться самобичеванием в шахсей-вахсей.

А если серьезно, то я заведую небольшой лабораторией в довольно скромном институте, получаю, как и все, нищенскую зарплату, ни на член-корреспондентство, ни тем более на какую-нибудь серьезную премию не претендую. Одним словом — типичная научная кляча. Не могу сказать, что я полностью лишена амбиций, просто я здраво оцениваю свои возможности.

— Значит, вы считаете, что в научном мире ожидать от кого-нибудь острой ненависти к вам, которая могла бы толкнуть…

— Абсолютно исключаю.

— Склонен с вами согласиться. Может, вы кому-нибудь очень сильно насолили, так, чтобы у кого-то возникло желание отомстить вам? Причем именно таким неординарным способом?

— Особой популярностью я в институте не пользуюсь. Нет, разумеется, кое-кто относится ко мне хорошо. Но большинство считают холодной и надменной рыбой.

— Почему?

— Когда я вижу немолодую коллегу, которая выглядит как смертный грех и шипит как кобра от ненависти к миру, я просто не обращаю внимания. А нужно было бы воскликнуть: дорогая, вы сегодня выгладите прямо как юная аспиранточка.

— Значит, вы не знаете…

— Знать — не знаю, но мне не хочется играть с вами в салонные игры. Есть одно обстоятельство — и, пожалуй, только одно, которое может быть хоть каким-то ключом.

— А именно?

— Если вы помните, когда я вошла в ваш кабинет, я сказала вам, что у вас болит шея. С левой стороны, чтобы быть точной. Как вы понимаете, медицинскую вашу карту я не читала, наверное, это гостайна, как все тут у вас…

— Ну уж, Ирина Сергеевна, не преувеличивайте…

— По виду ничего определить было нельзя. Выглядите вы вполне атлетически. И тем не менее, я сразу увидела болезненное пульсирование, скорее всего, это последствие неглубокой раны…

— Ну и ну. Фантастически точный диагноз. Но как, черт побери…

— Это еще не все. Хотя вы из-за стола не вылезали, и я не видела, как вы ходите, мне кажется, у вас должна быть небольшая хромота — тоже последствие ранения в правую ногу.

— Я просто не нахожу слов. Это просто мистика какая-то… Все последствия одного обстрела в Чечне.

— Мало того, Анатолий Иванович. Одним небольшим усилием воли я могла бы избавить вас от этих пусть и не очень серьезных, но все же раздражающих недугов. Но только при условии выполнения вами определенных условий.

— Да каких угодно, говорите.

— Исцеление может произойти только тогда, когда вы возьмете на себя обязательства неукоснительно выполнять десять библейских заповедей, иначе исцеление невозможно.

Подполковник изумленно покачал головой, словно не мог поверить в услышанное.

— Это вы серьезно? Ну и ну. Вы и представить себе не можете, что мне приходилось слышать в этих стенах. От предложений выдать всех сообщников в обмен на свободу до предложения взятки в пять миллионов долларов. Серьезные деньги, ничего не скажешь. Но чтобы офицеру ФСБ предлагали следовать божьим заповедям…

— Во-первых, я вам ровным счетом ничего не предлагаю, а лишь рассказываю о своем неожиданно появившемся даре целительства. Как он появился, как я осознала свои возможности — это уже другое дело. А во-вторых, почему вас так испугали слова «божьи заповеди»? Я ж вам не предлагаю принести в жертву богу своего сына, как испытывал праотца Авраама Господь. Как я понимаю, десять заповедей — это самое краткое изложение требований к людям, чтобы они были именно людьми, а не животными. Если угодно, это такие же правила, как, скажем, правила дорожного движения, без которых на дорогах царил бы полный, как теперь элегантно говорят, беспредел.

— Ну, положим, и с правилами у нас на дорогах черт знает что творится.

— Согласна. Да и ведь и заповеди не слишком-то помогли сделать из нас, обезьян, сплошь цивилизованных людей. Хотя есть, есть, как это ни странно, среди нас действительно хорошие люди. Но хоть, по крайней мере, знаешь, к чему стремиться, если не хочешь скалить зубы на ближнего, как волк, и ждать удобного момента, чтобы вцепиться ему в загривок. Может быть, вы думаете, что я какая-нибудь проповедница и пытаюсь завербовать вас в некую секту? Я ведь даже некрещеная. Когда я родилась сорок семь лет тому назад, время было такое, что для члена партии крестить ребенка было равносильно кресту на всей карьере, простите за невольный каламбур, а мои родители были членами партии.

— Здесь я с вами полностью согласен. Когда я родился, мой отец был военнослужащим. Командовал тогда батальоном, и в маленьком гарнизонном городке на Урале все знали все обо всех. Теперь, конечно, все по-другому, а тогда офицеру крестить своего ребенка значило конец всему — увольнение из армии, изгнание из партии.

— И потом, Анатолий Иванович, на вашем месте я бы не была так настроена против библейских заповедей. Если и было на земле когда-нибудь место, где эти заповеди нарушались так вопиюще и постоянно, то это как раз в ваших стенах. Здесь же, как я понимаю, находился страшный КГБ, а КГБ и заповеди не совсем совмещались… Знаете, есть такое выражение «намоленная икона», которая якобы впитала в себя многолетний поток молитв, обращенных к ней. Здесь, наверное, стены до сих пор полны ужасом от всего того, что они видели и слышали.

— Это, конечно, верно, Ирина Сергеевна. Даже если Комитет и не был сплошь таким чудищем, как многие сегодня его представляют, то, говоря откровенно, учреждение это жило по каким угодно законам, но только не по законам божьим. Ну а сегодня для офицера ФСБ вообще нет никаких оснований трястись при упоминании всуе имени божьего. А вы не могли бы напомнить эти заповеди? Стыдно, конечно, но я Библию вообще не читал.

— Ну вот вам первая: «Да не будет у тебя других богов сверх меня».

— Что значит «других богов»? А если у меня никакого нет?

— Думаю, что немножко вы ошибаетесь. Верующие или неверующие — все мы в Западном мире живем по основным законам иудео-христианской цивилизации. Другие боги — это уже отход в другие цивилизации, если их можно так назвать.

— Допустим. Я, знаете, не силен в таких вопросах. Что идет дальше?

— «Чти отца своего и мать свою». Надеюсь, это не вызывает у вас вопросов?

— Нет. Принимаю.

— Спасибо, — насмешливо сказала Ирина Сергеевна, и оба улыбнулись. — Далее: «Не убий». «Не прелюбодействуй». «Не укради». «Не отзывайся о ближнем свидетельством ложным». То есть, не лги.

— Насчет правды и только правды, так мы скорее добиваемся этого от подследственных, а сами… Я даже не знаю… Иногда обмануть преступника, так, чтобы он признался — совершенно необходимо в процессе следствия.

— Наверное, в этом есть резон, хотя я круглая невежда в теологии и теологической этике. Ведь заповедь «не убий» не должна мешать убить врага, который пришел убить тебя. Но обещаю вам, что при случае спрошу у своего… духовника.

— Значит, вы все-таки верующая?

— Это сложный вопрос, и я еще не знаю точного ответа. Одно знаю — я человек не воцерковленный. Но давайте дальше: Не домогайся дома ближнего твоего. И, наконец, самое трудное: «Люби ближнего своего как самого себя». Древние иудеи были практичным народом, и они часто излагали ту же мысль в несколько более легком варианте: Не делай ближнему того, что было бы неприятно тебе.

— Гм… гм… Для офицера ФСБ это, скажем, не так-то просто, но вообще-то… А знаете, Ирина Сергеевна, давайте попробуем ваш дар на мне. Если не получится, буду хоть знать, к чему стремиться.

— Хорошо, Анатолий Иванович, если вы не смеетесь надо мной.

— Ни в малейшей степени. Можете начинать, я готов. Или следует раздеться или сделать что-нибудь еще?

— А мне не нужно начинать. Вы уже совершенно здоровы.

Подполковник Кремнев вылез из-за стола. Лицо его было странно напряжено. Он сделал несколько шагов, потер левую сторону шеи и вдруг расплылся в широчайшей улыбке.

— Господи, неужели это правда? — Он подпрыгнул несколько раз на правой ноге. — Ирина Сергеевна, вы сами-то понимаете, что вы умеете делать чудеса?

— Не очень, если честно. Но помните, что если вы нарушите заповеди, исцеление тут же исчезает, и вы снова оказываетесь там, откуда начали. Есть такие настольные детские игры, когда бросаешь кубик, и от того, какая цифра выпала, на столько двигаешь фишку. Так вот, нарушишь заповедь — и ты снова на начальном нуле.

— У вас, случайно, нет списка заповедей?

— Случайно есть. — Нина Сергеевна достала из сумочки листок и протянула его подполковнику.

— Ничего себе денек, — покачал головой подполковник, — вызвал подозреваемого для беседы, а кончил чудесным исцелением и изучением заповедей. Скажите, а были такие, кому вы пытались помочь, как мне, и кому помочь вы не смогли?

— Не совсем так. Вначале исцеление действует на всех, а потом, в случае нарушения заповедей, как я вам уже сказала, действие прекращается.

— И были такие?

— Да.

— Возможно ли, как вы считаете, что кто-то возненавидел вас за это?

— Возненавидел? Я как-то не думала… Хотя теперь я понимаю, что, наверное, это возможно. Ведь если исцеление перестает действовать, это означает не только возвращение болезни. Это доказательство того, что человек недостоин исцеления, что он или она люди плохие. А такие вещи уж точно не прощают…

— Подумайте, может, вы сможете составить список именно тех, кому вы не смогли помочь. Не торопитесь, подумайте, все равно мы ждем девушку из банка, которая оформляла — хотел сказать «вам» — аренду ячейки в банке владельцу вашего паспорта. В общем, я не думаю, что это столь важно для нас, я уверен, что ячейку брала какая-то женщина с вашим паспортом, но порядок есть порядок. — Звякнуло переговорное устройство, и подполковник, выслушав сообщение, сказал: — Проводите ее ко мне. Ну вот, сейчас она появится. Довольно милая девчушка, Лена Петровская.

— Добрый вечер, — поздоровалась банковская служащая и нервно оглядела кабинет, хозяина его и какую-то женщину.

— Здравствуйте, — наклонил голову подполковник. — Как там у вас в банке, прибрались немножко?

— Даже не немножко. У нас в зале и следов не обнаружите, а сейф еще ремонтируют.

— Скажите, Лена, а когда вы оформляете аренду сейфа, какие документы вы требуете у арендатора?

— Только паспорт.

— Хорошо, а теперь ответьте мне честно, сравниваете ли вы фото в паспорте с лицом человека, который обратился к вам для аренды ячейки?

Лена покраснела, опустила глаза, вздохнула и призналась:

— Если честно, то нет. Мы же не выдаем какие-то ценности, просто сдаем в аренду пустую ячейку в сейфе. Конечно, я понимаю…

— Да вы не волнуйтесь, вы ни в чем не виноваты. Я лишь хотел спросить у вас, вот эта женщина, — подполковник кивнул в сторону Ирины Сергеевны, — не могла быть той, что брала эту злополучную ячейку?

— Если честно, не знаю. Вроде нет. Я ведь, когда бумажки выписываю, только на экран компьютера и пялюсь. Да и когда провожаю арендатора в сейф, тоже особенно его не рассматриваю. — Лена еще раз внимательно посмотрела на Ирину Сергеевну. — Нет, мне все-таки кажется, эта женщина у нас не была.

— Спасибо, Леночка, я так и думал, но вообще-то впредь будьте повнимательнее.

— Спасибо огромное, — напряжение прямо на глазах покидало девушку. — Значит, меня не уволят?

— Не за что, поэтому поезжайте домой спокойно. Вас проводят.

— Еще раз спасибо, я так боялась…

Глава 11. Великий белый маг

Алексей Федорович Ахтырцев приходил в ярость, когда кто-нибудь из приближенных называл его иначе, чем «господин председатель» или, в крайнем случае, просто «председатель». Строго говоря, никто из огромного племени людей, добывающих себе пропитание напуском и снятием сглаза и порчи во всех начинаниях, от дел семейных до бизнеса, приворотом в любви, лечением всех болезней и прочих небольших услуг, председателем своего сообщества его не выбирал. Но характер у бывшего редактора заводской многотиражки был бешеный, сам он был человеком крупным с пудовыми кулаками, и мало кто испытывал желание связываться с ним. Тем более что ходили о нем всякие слухи. Как это случилось, никто точно не знал, но в прошлом году человек, который с ним работал, был найден повешенным в своей квартире, хотя те, кто хорошо был знаком с покойным, шептались, что никаких мыслей о самоубийстве у него сроду не было.

На свою принадлежность к редкому племени магов и волшебников Ахтырцеву подсказал собственный характер. Обычно молчаливый и сумрачный, он иногда впадал в некий экстаз, голос у него становился выше, а глаза сверкали так, что смотреть на них было тяжело. Когда он произносил свои заклинания, его неясное бормотание то было почти не слышно, то переходило на крик. Его клиенты, преимущественно женщины, считали его чуть ли не святым. Эдаким современным Григорием Распутиным.

Когда его многотиражка закрылась вместе с заводом и советской властью в девяносто первом, он долго метался в поисках источника пропитания: ездил челноком в Турцию, пытался организовать свой ПИФ — паевой инвестиционный фонд, но желающих доверить ему свои деньги так и не нашел. Вот тогда-то увидел он в «Комсомолке» рекламу некоего белого мага в пятом поколении, который мог все, и сразу же направился по указанному адресу. Маг оказался маленьким щупленьким человечком, который с опаской посматривал на крутые плечи посетителя, и скороговоркой нес какую-то околесицу о великом его будущем. Ахтырцеву показалось, что он был магом не в пяти поколениях, а стал им пару дней назад. Впрочем, тогда, в начале девяностых, столько людей было сбито с толку неожиданными переменами в жизни страны и их собственной, что маги и гадалки легко становились главной и направляющей силой общества. Вместо КПСС, улыбался Ахтырцев при этой мысли.

Вернулся он от мага в пятом поколении под огромным впечатлением. Если уж этот шибздик с еле ворочавшимся языком мог позволить себе длинноногую секретаршу, то ему, бывшему редактору многотиражки, грех было не попробовать свои силы.

Первого посетителя он запомнил на всю жизнь: маленькая женщина с испуганными глазами втягивала птичью свою голову в плечи и бормотала какой-то вздор о неверном муже. На мгновенье Ахтырцев испугался — язык словно прилип к гортани. Что сказать этой пигалице? Что от нее не только муж, собака голодная — и та ушла бы от отвращения. Собственный страх вдруг привел его в ярость. Снова таскать из Истамбула разлезающиеся по швам полосатые тюки, набитые всякой дрянью? Никогда. Ярость заставила его закричать, и посетительница чуть не упала со стула от ужаса. Иди, возвращайся, гремел он, и Всевышний пребудет с тобой. И что-то такое еще в том же роде, чего потом он вспомнить никак не мог, сколько ни старался. Женщина благодарно совала ему деньги, кланялась и испуганно пятилась к двери.

Постепенно он привык кричать на своих клиенток, и почему-то его яростные выкрики производили на них впечатление. Так родился сначала просто маг, а потом и великий белый маг. Квартиру для приема клиентов он снял в центре, хотя с трудом удержался от того, чтобы не врезать хозяину по физиономии — такую бандитскую цену он заломил. Но квартира была хороша, место — еще лучше, и, стиснув зубы, он согласился. И не жалел. Его сожительница Вероника — с женой он расстался одновременно с началом своей новой карьеры, как он любил выражаться — устроила интерьер в восточном стиле, с множеством ковров и легким запахом экзотических курений.

Года через два после начала практики он начал называть себя в рекламе «великим белым магом», а потом и председателем Великого братства белых магов. Девицы в отделах приема объявлений в газетах и журналах, куда он приносил свои объявления, пробовали было ухмыляться, читая их, но потом встречались глазами с глазами Ахтырцева, и лица их испуганно вытягивались. За те деньги, что он платил за рекламу, иногда думал он, все отделы рекламы и объявлений должны были бы вставать по стойке смирно при его появлении. Да, зарабатывали эти газетенки суммы, которые раньше показались бы редактору многотиражки фантастическими. Это тебе не статьи об обмене опытом и укреплении трудовой дисциплины. Впрочем, он зарабатывал еще больше. В последнее время он еще специализировался на лечении. Тут фокус был в том, что клиента нужно было убедить ни на йоту не отступать от предписанного лечения. А уж как запутать и как предписать то, что выполнить при всем желании было почти невозможно, это он знал. Так что обратно за деньгами приходили единицы.

Все шло хорошо, но в последнее время его тревожили слухи о какой-то новой необыкновенной ученой-целительнице. И якобы не только она сама лечит одной лишь силой божьих заповедей, но и целая армия ее помощников практикует вместе с ней. Причем — что было неприятнее всего — бесплатно. Вздор это или не вздор, но он сразу почувствовал опасность своим обостренным от многолетней практики чутьем. А когда вплотную столкнулся с тем, что две его особо выгодные клиентки бросили его, заявив, что их вылечила подлинная волшебница, да еще доктор наук, настоящий доктор наук, добавила одна из них с ядовитой ухмылкой, да еще, в отличие от некоторых, добавила вторая с еще более ехидной усмешкой, бесплатно, великий белый маг понял, что столкнулся с настоящей опасностью. Репутацию целителя он создавал годами. Но ломать — не строить. И эта проходимка-ученая могла запросто разрушить все его благосостояние. Что она, собственно, уже и начала делать. Он буквально зарычал от переполнявшей его ненависти, и Вероника, тихонько проскользнув в комнату, испуганно посмотрела на председателя.

Надо было что-то делать. Сорняки надо выкорчевывать в зародыше, пока они не заглушили настоящее растение. И председатель погрузился в напряженное раздумье.

Подполковник Кремнев никак не мог усидеть за своим столом. Каждые несколько минут он вскакивал и начинал ходить по кабинету. «Боже, как мы не замечаем простых маленьких радостей жизни», — думал он. Только что он должен был при каждом шаге привычно подавлять боль в ноге, лишь изредка забывая о ней. А теперь — он пять раз подпрыгнул на месте, и лицо его расплылось в широченной блаженной улыбке — боли не было и в помине. Равно как и в шее. Просто чудо сотворила с ним Ирина Сергеевна Кипнис. Но профессия следователя учит человека доверять доказанным фактам, какими бы странными они ни казались. А выздоровевшие мгновенно нога и шея были более чем доказанными фактами. Доказанными не на бумаге, а блаженным ощущением здоровых мышц и нервов.

Кто знает, как и почему у нее это получается и какую роль здесь играют божьи заповеди, — да и так ли это важно? Можно подумать, что все в мире давно уже известно, классифицировано и объяснено. Но мир был полон тайн, и даже душа человечья была, в сущности, загадкой. Может быть, самой большой загадкой. Любой хороший следователь это знает…

Спасибо Ирине Сергеевне, и самое главное, наверное, это то, что она первый раз в его жизни заставила его устроить себе самому допрос с пристрастием. Иначе как определишь, человек ли ты, достойный святых заповедей, или просто животное. Да, да, животное, какой бы высокий кабинет это животное ни занимало. Он знал таких, и было их, к сожалению, большинство. Им бы в зоопарке в клетке или в загоне место, а не в высоких кабинетах…

Он почувствовал, как хочется ему снова поговорить с этой странной ученой: вопросы росли как на дрожжах. Вот в заповеди сказано «не укради». А если ты охотишься за бандой террористов, и ухитряешься выкрасть у одного из них планы атак? Кража это или спасение невинных людей? Накануне он попросил у приятеля Библию и часов до трех ночи читал ее. Шрифт у этого издания Патриархии был мелкий, и приходилось напрягать зрение. Ветхий Завет был полон рассказов и об обманах, и предательствах, и убийствах…

Анатолий Иванович вздохнул и уселся за стол. Ветхий Завет, конечно, читать было интересно, пропуская имена бесчисленных царей, но все-таки зарплату в ФСБ ему платили не за изучение Библии, а за дела более конкретные. В настоящий момент за раскрытие странного взрыва в банке.

Беда была в том, что никаких реальных зацепок у него не было. Он уже проштудировал небольшой список людей, которые могли бы попытаться скомпрометировать Ирину Сергеевну столь нетривиальным образом, но интуиция, опыт и здравый смысл все вместе подсказывали ему, что список этот ему не подспорье. И тем не менее, подумал он, придется попросить у начальства разрешения привлечь милицию и тщательнее изучить тех людей, которых назвала Ирина Сергеевна. С одной стороны, начальство поморщится — просить у милиции помощь не всегда приятно. С другой — дело о взрыве в сейфе банка доложено уже высшему руководству Службы, и оно, как руководству и положено, требует результатов, и как можно скорее. Гм…

Звякнуло переговорное устройство и дежурный доложил: «Товарищ подполковник, к вам человек, говорит, что знает подробности дела, которым вы занимаетесь… Кто он? Говорит, сотрудник частного охранного ведомства… Хорошо, сейчас его проводят к вам».

У сотрудника частного охранного ведомства, как показалось Анатолию Ивановичу, было знакомое лицо, хотя где они встречались, он не помнил.

Сотрудник, высокий плечистый парень в камуфляже, улыбнулся и сказал:

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Вы меня, конечно, не помните, моя фамилия Гавриков. Тогда в третьем под Гудермесом я был в командировке. Сержант московского ОМОНА.

— Теперь вспоминаю, сержант, — подполковник вылез из-за стола и протянул сержанту руку. — Как жизнь?

— Да ничего, спасибо, а как ваши ранения, я вижу, все обошлось?

— Да слава Богу. А что ты…

— Вот, товарищ подполковник, держите. Пять последних кадров. Оказывается, эти мобильники с фотоаппаратом могут быть очень полезны. И качество изображения что надо — не зря это Сони Эриксон. О цене лучше не спрашивайте — грабеж.

— А что за снимки, сержант?

— Понимаете, руководство поручило мне проследить за домом, где живет Ирина Сергеевна Кипнис. Точнее, за ее квартирой. Ну, я сидел в машине, припаркованной недалеко от ее подъезда, пока не показался этот тип, что вы увидите на снимках. Подъехал на «пассате», я снял его, когда он выходил из машины, даже номер машины видно.

— А как ты определил, что это именно тот, человек, что вам нужен?

— Ну, конечно, не он один входил в подъезд, но, знаете, что-то мне сразу показалось уж чересчур подозрительным, как он оглядывался, когда входил.

— Спасибо, конечно, Гавриков, но, боюсь…

— Я все понимаю. Дело в том, что я видел, как он входил в квартиру Ирины Сергеевны Кипнис — той самой женщины, за квартирой которой мне поручили следить. И как он открывал дверь отмычкой. И как вышел минут через пять. А вот что он там внутри делал — не могу знать.

— Погоди, сержант, давай по порядку. Объясни мне, как ты видел, что он входил именно в квартиру Кипнис?

— Ну, это элементарно. Пока он все осматривался вокруг, я уже проскользнул в подъезд, поднялся на этаж выше, чем ее квартира. Ну, а уж незаметно посмотреть, как он ковыряется в замке — это уже дело техники. Открыл он замок, надо признать, здорово. Буквально за несколько секунд. Ну, а я уже мчался вниз, и снял его еще раз, когда он выходил из дома. Вот он, красавец. — На экране мобильника четко виден был немолодой человек с длинными седыми волосами. — Знаете, как я его мысленно назвал? Музыкант. Впрочем, наверное, у хорошего взломщика должна быть внешность честного человека.

— Ну спасибо, сержант, ты даже не понимаешь, как ты нам помог…

— А что наш музыкант наделал?

— Видно будет, нам бы только его найти. По номеру машины это будет нетрудно. Если, конечно, он ее не угнал накануне.

— Не-е, товарищ подполковник. Вряд ли.

— Почему ты так уверен?

— Понимаете, по тому, как человек запирает машину, как он проверяет, заперты ли все замки, сразу видно, его ли эта машина.

— Ну, тогда последний вопрос. А кто обращался в ваше агентство?

— Я точно не знаю, товарищ подполковник, но я слышал, вроде ее муж. Говорил, что очень беспокоится, чтобы кто-нибудь не устроил какую-нибудь пакость против его жены. А что там подробнее, не могу знать. У нас не очень любят, когда сотрудник становится чересчур любопытным.

— Да и у нас, сержант, тоже. Еще раз спасибо. Можно, конечно, самому перенести эти изображения на какой-нибудь носитель, но я бы предпочел, если ты, конечно, не возражаешь, оставить твой мобильник на часок. Наши специалисты сделают это лучше меня. Можешь заехать через часок?

— С удовольствием. Я и ездить никуда не буду. С этими пробками далеко не уедешь. Я лучше схожу в кафе поем. Через полтора часа снова подойду.

— Спасибо. Мобильник будет у дежурного… Да… А ты вообще доволен своей работой?

— Да вроде платят прилично. В общем, ничего.

— Смотри, а то подумай, может, перейдешь к нам. Как ты?

— Спасибо, товарищ подполковник, надо подумать.

Иван Федорович Псурцев проклинал тот момент, когда согласился выполнить поручение этого гребаного мага. Общий знакомый свел. Дело казалось простеньким, выкрасть паспорт из пустой квартиры, а главное — цена была уж очень привлекательная: три тысячи баксов. Вообще-то в свои шестьдесят пять с хвостиком он активную практику, как он любил выражаться, уже бросил. И годы не те, и двух ходок, как он считал, было для одного человека вполне достаточно. Тем более, что человек он был осторожный, непьющий, аккуратный в расходах — может в бабку свою. Мать говорила, что она немкой была. В общем, несколько копеек собрать удалось. Плюс пенсия по старости. Пусть скромненько, но жить можно было.

Паспорт-то он этому магу принес быстро, тут проблем не возникало, как-никак профессионал, кое-какого опыта в неустанной борьбе с законом, что ни говори, поднабрался. И даже деньги в комоде, где лежал паспорт, не тронул. Раз ты профессионал, нужно блюсти себя. Задание было взять паспорт — он его и взял. И все. Считай это глупостью, может быть. Но во всякой профессии должна быть своя гордость.

Но вот получить свои честно заработанные бабки оказалось куда труднее. Первый раз паршивец этот весь сиял от улыбок, а за деньгами просил зайти завтра. Мол не было в доме наличных. Ну, допустим, хотя теперь уже ясно, фраернулся ты, Иван Федорович. Старый, а дурак. Надо было по деловому: вы — мне, я — вам. Назавтра улыбок уже не было. Начал орать, дергаться. Сказал, отдам, значит — отдам. Я председатель Великого братства магов, а ты… Да я тебя…

Конечно, можно было сходить к магу еще раз, три тысячи баксов на улице не валяются, но интуиция подсказывала старому взломщику, что денег ему не видать как своих ушей.

В этот момент в дверь позвонили.

— Кто там? — спросил Иван Федорович, подходя к глазку, врезанному в стальную дверь.

За дверью стояли двое. Одного из них Иван Федорович знал — старший по подъезду. Проверка какая-нибудь или опять деньги клянчить будут на ремонт подъезда. Кому это надо, только, наверное, тем, кто эти деньги и разворует. Вон на что похож подъезд, хуже чем свинарник. Он открыл дверь.

— Здравствуйте, Иван Федорович, — сказал незнакомый. — Позвольте представиться: подполковник Федеральной службы безопасности Кремнев Анатолий Иванович. С вашего разрешения я бы хотел задать вам несколько вопросов.

«Только спокойнее», — приказал сам себе Псурцев. Квартира чиста как стеклышко. Ищи — ничего не найдешь. Да и сам он ничего противозаконного уже давно не делал. Ну, паспорт — это мелочь. Такие вещи ФСБ по барабану.

— Ради бога, прошу. Садитесь.

— Иван Федорович, посмотрите, пожалуйста, на фото. Узнаете этого джентльмена?

— Да я, как будто, — промямлил Псурцев, пытаясь понять, где и зачем его фотографировали.

— Как будто вы, — согласился подполковник. — Скажите, если помните, конечно, что вы делали вот в этом доме, что на фото?

— Кто? Я? — дурашливо переспросил Псурцев, пытаясь выиграть время и сообразить, что говорить. Чтоб этот маг в аду варился столько лет, на сколько он накрыл его, да еще в неприятности впутал.

— Вы, Иван Федорович.

— Да так просто заехал повидать знакомого.

— А не скажете, кого именно?

Влип, тоскливо подумал Псурцев. Проверят. И тут его осенило. Скорей всего влип-то не он, а председатель магов, будь он проклят. И единственный шанс его — сдать мага со всеми его потрохами. Он посмотрел на офицера, показал ему глазами на старшего по подъезду, который с любопытством смотрел на них обоих. Подполковник его понял, поблагодарил старшего и попросил оставить их вдвоем с Псурцевым.

— Я, если честно, догадываюсь о цели вашего визита, — вздохнул Псурцев, когда старший ушел, — и готов всячески помочь вам…

Глава 12. Протоиерейская разведка

Ирина Сергеевна пришла первой. Накануне ей позвонил человек, представился протоиереем Юрием Михайловичем Неусыпкиным, сотрудником Московского Патриархата, и вежливо попросил о свидании. Свидании, подчеркнул он, сугубо частном, поскольку он никого не представляет, никто его встречаться с ней не просил и не уполномочивал. Просто он слышал о ее целительстве и хотел познакомиться с ней лично.

Сама не зная почему, Ирина Сергеевна тут же согласилась — она давно уже ждала такой встречи — и почему-то, ни секунды не раздумывая, предложила ему встретиться в том самом итальянском кафе, с которого и началась новая неожиданная глава в ее жизни.

Протоиерей, довольно молодой человек с редкой русой бородкой, появился через несколько минут, обвел зал внимательным взглядом и с улыбкой направился к Ирине Сергеевне.

— Добрый день, спасибо, что вы так любезно и быстро согласились поговорить со мной.

— Мне тоже интересно встретиться с духовным лицом. Заказать вам что-нибудь?

— Спасибо, Ирина Сергеевна, я бы не отказался от чашечки кофе.

— Я, пожалуй, тоже. Будьте любезны, — повернулась она к официантке, — мне чашечку капучино.

— А мне кофе с молоком. — Протоиерей внимательно посмотрел на Ирину Сергеевну и улыбнулся. — А я представлял вас совсем другой…

— Какой же? И потом, как мне к вам обращаться? Отец, батюшка?

— Можно просто Юрий Михайлович. Как к мэру Москвы. А представлял я вас властной и недоступной дамой, а вы… Я чувствую, что вы человек скорее добрый и мягкий.

— Спасибо, но я в этом вовсе не уверена. Скажите, а как вы узнали о моем существовании? Я исцелила кого-то из ваших знакомых?

— Вначале я прочел письмо в Патриархат от сотрудницы вашего института Стрельцовой.

— Представляю, что она там написала. Что я шарлатанка, проходимка, что никого я не вылечиваю и так далее. Похоже?

— Довольно близко. А как вы думаете, чем вызвана такая, мягко выражаясь, неприязнь?

— Тем, что мой дар исцеления, который я даже не знаю, чем заслужила, действует лишь на тех, кто строго следует десяти библейским заповедям. Стрельцова всегда хвасталась, что она одна из немногих истинно верующих, что она входит в двадцатку активистов своего прихода. Я не отказываю в своей помощи никому, потому что не считаю себя вправе распоряжаться даром целительства. Он ведь не мой, не моя собственность. Я попыталась помочь ей, но у нас ничего не получилось. Вернее, вначале она испытала мгновенное облегчение, но очень скоро эффект исчез.

— Почему?

— Как я вам сказала, исцеление проявляется только в тех случаях, когда оно касается людей, следующих десяти заповедям. Я всегда считала Стрельцову человеком злым и завистливым, поэтому особенно и не удивилась такому повороту событий. Даже больше, я ожидала, что не смогу помочь ей.

— Понимаю. Скажите, Ирина Сергеевна, могу я задать вам вопрос о вашей вере? Разумеется, если вопрос вам неприятен или вы просто не захотите отвечать на него, я ни в малейшей степени не буду в обиде.

— Нет, нет, дело не в этом… В последнее время я много размышляла об этом. Боюсь, наши представления об основах веры будут очень разными.

— В чем именно?

— Ну, для начала я скажу вам, что не верю в то, что господь создал человека. Наоборот, человек создал себе божество. Не мы его дети, а он наш сын. Не он несет ответственность за нас, а мы ответственны за его существование.

— Признаюсь, Ирина Сергеевна, я еще никогда не слышал, ничего подобного…

— Вы хотите сказать «богохульства»?

— Нет, почему же… Вы же не хулите Господа. Может быть, даже наоборот. Если он наш… сын, то мы должны испытывать к нему хотя бы родительскую любовь. Но так уж устроены люди, так уж обременены они выпавшим на их долю самосознанием, что им больше нужен не сын, сам нуждающийся в их заботе и любви, а отец, мудрый и всемогущий отец, которого, как и всякого хорошего отца, дети и любят, и боятся, и чье одобрение стараются заслужить. Дело ведь не в том, где именно пребывает Всевышний и какая у него борода. Это только наши наивные дурачки-коммунисты после полета Гагарина пыжились от своего нелепого атеизма и кричали, что никакого Бога Юрий Гагарин в космосе не увидел. Он и не мог Его увидеть. Ведь Он не восседает в кресле где-нибудь на облаке. Он в гораздо более недоступном месте — в сердце каждого верующего.

Поэтому наша церковь никогда не согласится со всякими политеистами, пантеистами и прочими заблудшими овцами, которые видят бога в каждой травинке. Мы верим в Отца и Его Сына Иисуса Христа, ибо без них наше существование теряет всякий смысл. Без них мы просто двуногие животные, ставшие в силу каких-то обстоятельств более могущественными, чем другие, а стало быть, и более кровожадными и жестокими.

— Вам не кажется, Юрий Михайлович, что наш разговор становится уж очень специально богословским? Ведь в христианстве вы верите в триединого Бога — Отца, Сына и Святого Духа. Иудеи потому и не могут воспринять христианство, что для них Бог один и един. А Иисус Христос был не более чем одним из множества проповедников-пророков.

— Хорошо, давайте пока оставим теологию. С формальной точки зрения вы никак не можете считаться христианкой, ибо наши взгляды на Господа уж очень диаметрально противоположны. С другой, ваше целительство основано на десяти библейских заповедях…

— Да, я считаю их основой даже больше, чем иудаизма и христианства, основой всей нашей цивилизации.

— Может быть, мы смогли бы найти какие-то точки соприкосновения — те же заповеди — и работать вместе. Как вы считаете?

— Хорошо, отбросим чисто богословские вопросы. Старшая лаборантка Стрельцова, которую мы уже упоминали, человек, как вы говорите, воцерковленный. Она молится, она регулярно ходит в церковь, она принимает участие в жизни своего прихода, она строго соблюдает все церковные праздники и посты. И при этом она человек злой, завистливый, нетерпимый, лживый. Считаете ли вы ее настоящей христианкой?

— Да, она далека от идеала, разумеется, но она христианка. Если бы все христиане были совершенны, мир был бы другим. И не нужно было ждать прихода Мессии, чтобы агнцы возлегли рядом с волчицами. Мы не отвергаем никого, мы уверены, что само стремление к Богу уже смягчает и спасает души людские.

— А для меня она бесконечно далека от Бога. Если на весы на одну чашку положить молитвы и посты, а на другую злобу и нетерпимость, то для меня нарушения заповедей перевешивает все остальное. Мне неловко вам это говорить, вы наверняка знаете и Ветхий и Новый Завет неизмеримо лучше и глубже меня, но как раз в иудаизме главное не форма, а суть веры. То есть правильное поведение, другими словами, соблюдение тех же заповедей, важнее всех молитв и постов. Не случайно еврейские мудрецы считают, что суть Торы может быть выражена в нескольких словах: никогда не делай другому того, что неприятно тебе.

Вы знаете, мне вообще кажется, что ваша церковь потому так мало ратует за выполнение заповедей, что подменяет Всевышнего Иисусом Христом, которому авторы Евангелия приписали совершенно несуразные в своей заведомой невыполнимости требования вроде «подставь другую щеку», «отдай последнюю рубашку» или советы не думать, как птички, о завтрашнем дне — бог прокормит.

А когда требования заведомо невыполнимы, то никто особенно и не требует их исполнения.

Еще раз прошу простить меня, Юрий Михайлович, за нравоучительный тон. И уж подавно я не призываю вас принять иудаизм. Да я сама так же далека от иудаизма, как и от христианства. Кипнис, кстати, это фамилия моего мужа, а он, как и я, далек от веры. Вообще для евреев, как вы наверняка знаете, прозелитизм, то есть обращение в свою веру, глубоко чужд. Если кто-то и захочет принять иудаизм, раввин обязан всячески отговаривать его, указывая на все трудности, связанные с принадлежностью к иудаизму.

— И все-таки, Ирина Сергеевна, мы с вами не так далеки друг от друга, как может показаться…

— К сожалению, я не разделяю вашего оптимизма. Если бы для православия нравственность действительно стояла бы на первом месте, а посты и молитвы далеко позади, всю силу свою, весь авторитет свой церковь обратила бы на воспитание веры в заповеди, на требования всегда исполнять их. Или, по крайней мере, стремиться выполнять их. Мы бы слышали страстные призывы к заповедям с каждого амвона. Вы же предпочитаете просто перекрестить какого-нибудь братка с бритой шеей и золотым крестом на шее, который вчера завалил кого-нибудь на стрелке, а сегодня пришел в церковь. Так, Юрий Михайлович?

— Конечно, вы не правы, хотя в чем-то и можно было с вами согласиться. Вообще, это сложный вопрос, и не нам…

— Может быть, не вам. Вы вписаны в церковную иерархию. Но я человек свободный, и я хочу нести всю полноту нравственной ответственности и за себя, и по возможности большее количество людей. А то мы в России привыкли всегда полагаться на других, вот приедет барин, барин всех рассудит. А барин, к сожалению, все где-то задерживается и что-то особенно не спешит к нам. Посмотрите на нашу преступность, коррупцию, повальное пьянство, сотни тысяч брошенных родителями детей. Вот истинное поле приложения трудов церкви…

— Жаль, честное слово жаль, что мы не можем соединить усилий.

— В чем?

— Я думаю, что если бы вы были готовы несколько изменить свои уж очень неканонические — скажем честнее — еретические взгляды, мы могли бы работать вместе.

— Пока, дорогой Юрий Михайлович, боюсь, что это из области мечтаний.

— Жаль, Ирина Сергеевна. Что бы вы ни говорили, я уверен, что мы придем друг к другу. Поэтому я не говорю вам «прощайте», а просто «до свидания». И еще раз спасибо, что так любезно согласились встретиться со мной.

Протоиерей ушел, а Ирина Сергеевна продолжала сидеть за столиком, закрыв глаза. Почему-то она чувствовала себя бесконечно усталой. Она вздохнула и открыла глаза. На месте протоиерея сидел Иван Иванович и улыбался ей своей мягкой доброжелательной улыбкой. Усталость ее мгновенно испарилась, а душа наполнилась каким-то удивительно нежным теплом.

— Простите, что я так неожиданно… — Ирине Сергеевне показалось, что Иван Иванович смотрел на нее не просто ласково, а с какой-то согревающей все ее существо любовью.

— Что вы! Вы не представляете, как я рада видеть вас…

— Я слышал вашу беседу. Я хочу лишь сказать, что горжусь вами. Вы молодец, вы очень храбрая женщина, и я счастлив, что не ошибся в выборе. Хотя, если быть честным, я не думал, что вы столкнетесь с такими сложностями в выполнении своей миссии. Разумеется, я давно уже отдавал себе отчет в упорстве рептильного комплекса в сознании людей, но мне казалось, что кора больших полушарий с культурой и верой, собранными в ней, одолевает древний злобный спинной мозг. Увы, далеко не всегда. Совсем не всегда. Порой я сам не могу понять, откуда во мне эта упорная вера в то, что человек может стать лучше. Наверное, она все-таки от людей, которые не могут жить без надежды… Еще раз спасибо вам за все ваши труды. Держитесь, друг мой, я всегда буду с вами.

Только что, секунду назад сидел за столиком улыбающийся Иван Иванович с печальными глазами, изливал на нее свое тепло — и вот — уже нет его. Словно его и не было, словно пригрезился он ей. Да и был ли он в действительности?

Ирина Сергеевна расплатилась за кофе и медленно вышла на улицу. На душе у нее было и радостно и грустно. Никогда не думала она, что эти чувства могут так легко соединяться в одном сердце…

Глава 13. Конец великого мага

Когда старший по подъезду вышел, Псурцев вопросительно посмотрел на посетителя. Да, и думать, собственно, было не о чем — единственный его шанс был сдать мага со всеми его потрохами. Тем более, что он вполне это заслужил. Кинул его, старого фраера, как мальчишку, как последнего лоха.

— Как я уже сказал, я догадываюсь, чем я обязан вашему визиту…

— Приятно беседовать с интеллигентным человеком, — вежливо улыбнулся подполковник.

— Попутал черт старого дурака, согласился выкрасть паспорт вот из этой квартиры, что на снимке.

— Раз вы говорите «согласился», значит, был заказчик. Правильно я вас понял?

— Совершенно правильно. И заказал мне этот треклятый паспорт некий Ахтырцев, великий маг и председатель Братства магов, как он себя величает. За три тысячи зеленых, будь они неладны, которых я тем более не получил…

— А для чего магу понадобился паспорт женщины?

— Вот этого я не знаю. Во-первых, не мое это дело, а во-вторых, все равно он бы не сказал. Польстился, старый дурак, на три тысячи. И не получил ни гроша. Понимал, эта скотина, что жаловаться мне некому. Не в суд же идти. Мне уже шестьдесят пять, здоровье не то, и третьей ходки на зону я не перенесу. Поэтому я сделаю все, чтоб этого мага сдать вам. Человек он наглый, упорный. С ходу не признается, да и паспорта, надо думать, у него вы не найдете.

— Что же вы предлагаете?

— У меня есть хороший портативный диктофончик. Я приду к нему канючить гонорар, скажу, что согласен хоть на тысячу. С божьей помощью, разговор запишется, и играть в незнайку ему будет посложнее. Я вас ни о чем не прошу, надеюсь только, что моя помощь зачтется.

— Ну что ж, давайте-ка посмотрим на ваш диктофон.

Подполковник покрутил в руках простенький японский диктофон, который Псурцев дал ему, и покачал головой.

— Ширпотреб, и не очень надежный. Японский-то он японский, но сделан в Китае. Возьмите-ка лучше мой. Кнопки такие же, разберетесь, Иван Федорович. Во время разговора старайтесь быть поближе к вашему магу. Когда вы пойдете к нему?

— Да прямо сейчас. Вернусь тут же. Мне кажется, что вам бы лучше ждать меня прямо у подъезда. Если все пройдет, как я надеюсь, лучше вам тут же и побеседовать с ним, пока он тепленький.

— Да вы, я смотрю, прямо готовый оперативник, — улыбнулся подполковник. — Что ж, поехали.

— Господин председатель, — Псурцев заискивающим тоном обратился к магу. — Может…

— Сказал же, что отдам, — поморщился маг. — Не приставай.

— Я ж ваше задание выполнил, паспорт принес, все честь по чести, может, хотя бы половину гонорара отдали бы мне сейчас.

— Сказал: не приставай. Приходи завтра.

— Да вы меня уже третий раз гоняете, а в моем возрасте торчать в московских пробках по три часа…

— Мог бы и на городском транспорте приехать, не велика птица. Понял?

— Так точно, господин председатель, только вот ноги в шестьдесят пять не очень-то ходят. Может, хоть сколько-нибудь подкинете, а то, ей-богу, сижу без копейки. Ну, хоть баксов триста…

— Ну и приставучий ты тип, Иван Федорович, как банный лист на заднице. Попомни мое слово, там ты и останешься. Твое это место. Черт с тобой, держи — вот тебе двести баксов, и катись. Больше не приходи.

— Так вы за паспорт три куска обещали, я ж все-таки рисковал…

— Рисковал, рисковал. Принес паспорт, сам цел и невредим — скажи спасибо. Все. Некогда. У меня сейчас клиент придет.

— Спасибо, господин председатель, и за это.

Псурцев поклонился, тяжело вздохнул и вышел.

Через минуту они уже прослушивали в машине подполковника запись. Кремнев удовлетворенно кивнул.

— Все нормально.

— Надеюсь, товарищ подполковник, что мое сотрудничество…

— Зачтется, Иван Федорович. Но помните, что две ваших ходки всегда могут обернуться третьим посещением зоны. И в вашем возрасте, скорее всего, последним. Так что смотрите…

— Да я…

— Верю. Какая квартира у этого мага?

— На третьем этаже слева. Напомню вам: зовут его Алексей Федорович Ахтырцев.

— Спасибо.

Дверь подполковнику открыла длинноногая красавица. Голову ее венчала чалма, в квартире пряно пахло какими-то курениями.

— Вы по записи? — спросила красавица.

— Не совсем. Вот мое удостоверение сотрудника ФСБ. Попрошу вас проводить меня к господину Ахтырцеву, и самой ни в коем случае квартиру не покидать. Понятно?

— Да… — испуганно промямлила красавица и ввела подполковника в полутемную комнату. На полу и стенах были ковры.

— Господин Ахтырцев Алексей Федорович? — спросил Кремнев и протянул магу свое удостоверение.

— А в чем, собственно, дело? Если вы за предсказанием будущего, снятием порчи или чего-нибудь еще по моей части, нужно записаться заранее. У меня столько клиентов, в том числе и весьма влиятельных людей, что я вынужден настаивать на предварительной записи. Запишитесь в передней у моей помощницы, и она назначит вам день.

— Спасибо, мне просто хотелось бы задать вам несколько вопросов…

Маг выразительно посмотрел на золотые часы на запястье и нехотя кивнул.

— Только недолго.

— Постараюсь, — сказал подполковник. — Впрочем, все будет зависеть от вас. Вопрос номер один: зачем вам понадобился паспорт Ирины Сергеевны Кипнис?

— Не понимаю, о чем вы?

— Все вы прекрасно понимаете.

— Какой Ирины Сергеевны? Какой Кипнис? Какой паспорт? Может, вы все-таки объясните мне, о чем идет речь?

Отличный актер, ухмыльнулся подполковник. Впрочем, для человека, вся профессия которого — дурить людям голову, без умения играть делать нечего.

— Ну, раз вы настаиваете. Вы посулили Ивану Федоровичу Псурцеву три тысячи долларов за то, чтобы он выкрал из квартиры Кипнис ее паспорт.

— Еще забавнее, — покачал головой маг. — Какой Иван Федорович? Зачем мне паспорт? У меня, слава богу, свой есть. К тому же я не дама, как вы видите.

Еще держится, отметил подполковник, но, кажется, скорее по инерции. Голос мага звучал уже не так уверенно.

— Охотно верю, что вы не дама. Но раз вы сами сказали, что времени у вас в обрез, давайте лучше послушаем, о чем вы полчаса назад беседовали с Иваном Федоровичем. И прежде чем вы будете по-детски упрямиться, что я не я и лошадь не моя, помните, что речь идет не о шалости, не о банальной квартирной краже, а о террористическом акте. Поэтому-то у вас в гостях не сотрудник милиции, а офицер ФСБ. Вы меня понимаете? — Подполковник включил диктофон.

Когда пленка кончилась, в комнате воцарилась тишина. Кремнев повернулся к побледневшей Веронике:

— Вас мы тоже должны будем задержать. Ведь именно вы, пользуясь краденым паспортом, заложили взрывчатку в ячейку сейфа в банке.

— Я… я не знала, что там в пакете, который я положила в сейф. Честное слово! Вы мне верите?

— Это уже дело суда — верить вам или нет. Паспорт еще у вас или вы его уже выбросили?

— У меня, у меня, Алексей Федорович велел его выбросить, а я…

Маг с ненавистью посмотрел на помощницу.

— Сейчас мои помощники произведут у вас обыск, ордер вам предъявят, а пока, может быть, вы мне в двух словах скажете для чего вам это было нужно.

— Она… она… — он сжал кулаки от ненависти, — она своим целительством… подкапывалась под весь мой бизнес.

— Жаль, жаль, что такой выдающийся маг, как вы, так плохо рассчитал свои действия… — А вот и мои помощники. Сейчас они предъявят ордер, и мы начнем обыск.

Вскоре подполковник Кремнев позвонил Ирине Сергеевне.

— Во-первых, дорогая Ирина Сергеевна, позвольте доложить вам, что шея моя в полном порядке. Я даже каждые пятнадцать минут начинаю крутить ею, чтобы убедиться, что она совершенно не болит. Жена как-то подозрительно смотрит на меня и допытывается: что это ты все время выискиваешь? Нога — о ноге я вообще забыл. Но беспокою я вас, главным образом, для того, чтобы сообщить: люди, которые выкрали у вас паспорт и с его помощью арендовали в банке ячейку в сейфе, куда заложили двести граммов взрывчатки со взрывателем, найдены и задержаны.

— Кто же они? Зачем они это сделали?

— Как вы знаете, свободная и честная конкуренция приживаются у нас ох с каким трудом. Вот один из магов, этих, кто снимает порчу, обеспечивает надежные привороты и так далее, почувствовал в вас угрозу для своего весьма процветающего бизнеса и решил обезопасить себя от конкурента столь замысловатым способом.

— Вот бы никогда не подумала, что я и им дорогу перебегаю.

— Если бы мы только всегда могли знать, чьи дороги мы перебегаем… Не буду вас больше задерживать. Спасибо вам за все, что вы для меня сделали.

Часть вторая

Голос разума негромок, но он не замолкает, пока его не начинают слушать. В конце концов, после бессчетных неудач, он добивается своего. Это один из немногих фактов, которые позволяют сохранять оптимизм в отношении будущего человечества.

Зигмунд Фрейд. Будущее иллюзии

Глава 14. Дача на Трудовой

— Ирина Сергеевна, — сказал аспирант Миша, входя в ее кабинет, — у нас с Машей огромная просьба к вам…

— Я смотрю, у вас уже и просьбы коллективные, — улыбнулась Ирина Сергеевна. — И в чем же она заключается?

— Отец моего старинного приятеля — мы вместе в школе учились — болен, и он, мой приятель, очень просил, чтобы вы посмотрели его. Но это, если честно, не единственная причина, почему мне тоже хотелось бы вас свести.

— То есть?

— Понимаете, мы с Машей обеспокоены… скорее, даже напуганы тем, что происходит вокруг вас. Слишком много яда и злобы, которыми брызжут те, кто не мог быть исцеленным из-за своих нравственных качеств. Если ничего не предпринять, ситуация будет только ухудшаться, причем лавинообразно. Что делать, ни Маша, ни я не знаем, но чувствуем, более того, уверены, дорогая Ирина Сергеевна, что что-то делать нужно.

— Ну и при чем тут отец вашего приятеля?

— Понимаете, он человек не только очень влиятельный — он крупный бизнесмен — но и умный. Циничный и умный. Может быть, он что-нибудь подскажет нам. Знаете, когда носом чуешь возможную беду — а я ее точно чувствую, — надо использовать все возможности.

Ирина Сергеевна глубоко вздохнула.

— Мне не кажется, что все уж так драматично. Немножко, Мишенька, вы сгущаете краски, но вообще-то я и сама часто ловлю себя на мысли, что хорошо бы бросить это целительство к чертовой матери и жить спокойно. Но я же знаю, что не смогу это сделать. Съела бы себя, изгрызла. Не помочь страждущим, когда ты можешь это сделать, — это же страшно… Но, конечно, я готова посмотреть отца вашего товарища. Пусть приедет ко мне домой. Дайте ему мой телефон, и пусть он позвонит.

— У него тяжелый криз, стойкое высокое кровяное давление. Он уже лежал в больнице, они почти не помогли ему. Он предпочитает оставаться на даче, это под Москвой, недалеко, станция Трудовая по Дмитровскому шоссе. Если бы вы согласились, он пришлет утром в субботу за нами машину.

— За нами?

— Я хотел поехать, чтобы познакомить вас, и Маша поедет с нами. Если Яков Михайлович захочет…

— Нет, он предупреждал меня, что в субботу будет занят на работе. Какой-то там у них эксперимент, который нельзя остановить. Ну что ж, давайте съездим к вашему богатому мудрецу-гипертонику.

Огромный черный «Ленд Круизер» с тонированными стеклами, казалось, плыл по шоссе. В машине почти не было ничего слышно, тонко и приятно пахло кожей обивки. Ирина Сергеевна прикрыла глаза и задремала. Откуда-то из темноты бесшумно выплыли огромные чудовища со свирепо разинутыми пастями и с шипением приближались к ней. Но страшно почему-то не было, было лишь ощущение, что рептилии эти вечны и неуязвимы, и сражаться с ними бессмысленно. От этого было бесконечно печально.

Тяжелая машина замедлила ход, круто повернула, и Ирина Сергеевна проснулась. Какую-то долю секунды чудовища еще продолжали пялить свои разинутые пасти, но тут же испарились, исчезли, оставив после себя лишь чувство необъяснимой грусти.

«Ленд Круизер» въехал на огромный участок, обнесенный высоким каменным забором, и остановился подле белого двухэтажного дома с колоннами по обеим сторонам входа.

Водитель выскочил, быстро открыл дверцы, и все трое — Ирина Сергеевна, Миша и Маша — вылезли из машины. Из дома выскочил высоченный парень, обнялся с Мишей.

— Здравствуйте, Ирина Сергеевна, здравствуйте Маша, спасибо, что приехали, папа ждет вас. Меня зовут Артем. Идемте за мной.

Они вошли в огромный холл, пересекли его и вышли на террасу. В кресле-качалке сидел худощавый человек лет пятидесяти пяти. Он улыбнулся гостям и медленно встал:

— Простите, что не вышел встретить вас, от этого чертова давления голова мало что как чугунная, она еще и кружится. Позвольте представиться: Захар Андреевич Головня. Как вас зовут, я уже знаю, сын предупредил меня. Мишу я знаю сто лет, знаю — он улыбнулся Маше, — что вы — Маша. Садитесь, дорогие гости. Предупреждаю заранее, что без обеда вы отсюда не уедете, вплоть до применения насильственного задержания.

— Скажите, Захар Андреевич, вы что-нибудь слышали о том, как и на кого действует исцеление? — спросила Ирина Сергеевна и внимательно посмотрела на хозяина. Обычно при первом же взгляде на незнакомца у нее возникала мгновенная симпатия или антипатия к человеку, но Захар Андреевич скорее вызывал у нее ощущение настороженности.

— Сын рассказывал мне то, что слышал от Миши. В самых общих чертах. К тому же я всегда предпочитаю получать информацию из первоисточника.

— Хорошо. У вас стойкое высокое давление, я чувствую его. Не ручаюсь за точность, но в данный момент оно порядка двухсот на сто двадцать — сто тридцать.

— Вы совершенно точны. Я поражен, Ирина Сергеевна. Если вам это следует знать, за последние полгода я дважды лежал в хороших, впрочем, не столько даже хороших, сколько очень дорогих больницах. Меня пичкали новейшими препаратами и ставили, как когда-то моей бабушке, пиявки. Делали все, что могли и умели. В этом мне их упрекнуть не в чем. Результаты более, чем скромные, и то они исчезали через неделю-другую. Я соблюдаю диету, я не пью, не курю, но у меня ощущение, что меня неудержимо несет к краю пропасти. Я практически инвалид. Поэтому когда я услышал от сына о вас… Я не очень люблю драматические выражения, но я чувствую, что вы — моя последняя надежда. Может, если бы я был здоровым человеком, я бы лишь посмеялся над Мишиными рассказами о чудесных исцелениях и божьих заповедях. Но у тяжело больных надежда легко одолевает скептицизм и здравый смысл.

— Мы, Маша, — Ирина Сергеевна кивнула головой в сторону Маши, которая сидела рядом с ней, — и я можем поставить вас на ноги. Как мы вылечим вас и от чего именно — мы не ведаем. Мы лишь исполнительницы какой-то высшей воли, мы хранительницы дара, который почему-то вручен нам. Но вылечить вас мы можем, причем практически мгновенно, и вы вообще забудете о том, что на свете существует такая вещь, как кровяное давление.

Но есть два условия вашего излечения: простое и сложное. Простое — мы не берем никакой платы, повторяю: ни-ка-кой. Ни деньгами, ни в виде подарков. Это совсем не сложно. Второе условие неизмеримо сложнее. Вы должны выполнять все десять библейских заповедей. Или, по крайней мере, искренне стремиться выполнять их. Позвольте вам их напомнить, потому что бизнесмены, как я подозреваю, не слишком часто перечитывают Библию. Первая: «Да не будет у тебя другого бога сверх меня».

— Другого? Что значит «другого»?

— Сверх того, в вашем случае, кто поможет вам.

— Значит, это… исцеление от бога?

— Конечно. Неужели вы думаете, что простой смертный может иначе мгновенно излечивать от болезни, перед которой пасуют высокие профессионалы?

— Понимаю… хотя, если честно, то не очень.

— Есть вещи, которые понять трудно или вообще невозможно. Во всяком случае, нам, простым смертным. Да и не надо пытаться все понимать. Иногда верить куда важнее, чем понимать. Но двинемся далее. «Чти отца своего и мать свою». Это-то помнят почти все, но далеко не все следуют этой заповеди. Далее. «Не убий». «Не прелюбодействуй». «Не укради». «Не отзывайся о ближнем свидетельством ложным». То есть, не лги. «Не домогайся дома ближнего своего». «Люби ближнего своего, как самого себя». Еврейские мудрецы суммировали все заповеди в нескольких словах: «Не делай ближнему того, что было бы неприятно тебе».

На первый взгляд, следовать заповедям вовсе не трудно, если ты не какой-нибудь серийный убийца. Но на самом деле мы, как и все живые твари, подвержены древнейшим инстинктам, которые сотни миллионов лет требовали и требуют как раз противоположного: убей, чтобы была еда, укради, чтобы было еще больше еды и так далее… Боюсь, что бизнес куда ближе к закону джунглей, чем к библейским заповедям, особенно у нас, где и джунгли погуще, и правила охоты не столь строги, как в более законопослушных странах. Вот, собственно, и все.

Миша говорил мне, что вы человек умный и циничный… простите, если я обижаю вас этим определением…

— Ни в малейшей степени.

— Тем лучше. Теперь вы представляете, что от вас требуется, ну, а что уж вы решите — это, Захар Андреевич, ваше сугубо личное дело.

— Понимаю. И спасибо за то, что не пытаетесь сгладить как-то выбор… Скажите, а были такие в вашей практике, кто просил о вашей помощи, но потом разочаровывался из-за своей неподготовленности к требованиям заповедей?

— Более чем достаточно. Только люди устроены так, что им гораздо проще обвинить другого, в данном случае Машу или меня, чем признаться себе, что они далеки от праведности и просто недостойны исцеления. Потом, если у нас что-нибудь получится, я бы даже просила вашего совета, что делать…

— В каком смысле?

— Вы понимаете, чудесное исцеление, да еще бесплатное, привлекает многих. Число жаждущих помощи растет буквально в геометрической прогрессии. И с ними растет число разочарованных, которые, естественно, поливают нас грязью…

— Понимаю. — Захар Андреевич откинулся в кресле и прикрыл глаза. Несколько секунд он молчал, потом глубоко вздохнул. — Да, сложная дилемма у меня, ничего не скажешь… Вы правы, совместить высокую нравственность и бизнес, во всяком случае, мне, за всех отвечать я не в праве, непросто. Я, знаете, последние несколько лет вместе со своим компаньоном специализировался на так называемом рейдерстве. То есть мы любыми путями скупали акции намеченных компаний, причем преодолевая их сопротивление, а когда получали контрольный пакет, реструктуризировали их и продавали с прибылью. Так что слово рейдеры в нашем деле можно было бы заменить на менее элегантное слово налетчики. В лучшем случае, пираты. Просто рейдеры звучит поблагозвучнее. — Захар Андреевич ухмыльнулся. — Почему-то я вдруг вспомнил, как в начале девяностых — у меня тогда было десятка полтора бензоколонок — я решил сделать отцу подарок и купить ему хороший блейзер. Ну-с, поехали мы с ним в гостиницу Славянская, там тогда были хорошие бутики на первом этаже, не знаю, остались ли они там теперь. Выходим из машины, и сразу же четверо автоматчиков окружают нас со всех четырех сторон. Отец закричал: сынок, за что тебя… Ну, я ему объяснил, что это моя охрана, что из пяти моих компаньонов, с которыми мы начинали бензоколоночный бизнес, трое уже убиты и мне страсть как не хочется стать четвертым. Отец ни в какую, молит буквально: сынок, да черт с ним, с этим пиджаком, брось это все, разве можно жить в постоянном ужасе?

Вообще, между прочим, девяностые годы были довольно странным временем, как я сейчас понимаю. Вот, например, все клянут Ельцина, что расцвела при нем коррупция и воровство. Это так, спора нет. Но с моей точки зрения он спас страну от гражданской войны. Точнее, именно коррупция и воровство спасли ее.

— Каким же образом? — спросил Миша.

— Очень просто. Перемены в жизни страны были огромные, рухнуло разом все, от идеологии до империи, от экономики до истории. Да, да, истории, потому что история всегда заново переписывается каждым новым строем. Миллионы людей потеряли все, от сбережений до привычного образа жизни. Гражданская война не просто витала в воздухе, она была неизбежна, тем более что разница между разбогатевшими нуворишами и основной массой населения была даже не разницей, а глубочайшей пропастью. Запасы злобы и недовольства в стране были критические. Почему же гражданской войны удалось избежать? Да потому, что наиболее активная и деятельная часть населения, та, которая строит баррикады и призывает граждан к оружию, кинулась вместо баррикад строить жульнические финансовые пирамиды и вообще делать деньги, преимущественно не слишком честным образом. Так что воровство и сопутствующий расцвет коррупции были как бы банками и пиявками, отсосавшими дурную энергию нации.

Конечно, сейчас наш бизнес немножко цивилизовался, и так, в открытую, стреляют и взрывают уже пореже. Но насчет «не укради» и особенно «не домогайся дома ближнего своего» — все как было. Понимаете, это же основа бизнеса. Ведь, в сущности, это та же охота…

— Захар Андреевич, с другой стороны, вы же не камикадзе от бизнеса, который готов умереть, лишь бы прихватить где-нибудь еще кусок, — сказала Маша и покраснела от своей смелости.

— Это, конечно, верно. Я вам больше скажу, дело не в этом еще одном куске. Настоящий бизнесмен — это хищник. А сколько хищнику ни объясняй преимущества растительной пищи, он просто не поймет. У него желудок другой. Он растительную пищу просто не переваривает.

— Значит… — начала было Ирина Сергеевна.

— Значит, я должен выбирать. Либо скорый инфаркт, а то и инсульт, либо полностью переделать себя… Скажу вам искренне: я далеко не олигарх, но у меня вполне достаточно денег, чтобы спокойно и в достатке прожить остаток своей жизни. И еще скажу: так хочется почувствовать себя здоровым, гулять по лесу, собирать грибы, которые здесь, в Подмосковье, давно уже стали опасными для здоровья, съесть с друзьями хороший шашлык, выпить бокал вина, поухаживать за привлекательной женщиной — моя жена, царствие ей небесное, умерла четыре года назад. Вы и представить себе не можете, как мне хочется крикнуть вам: да чего же мы ждем? Чего вы меня не исцеляете? Даже не крикнуть, а завопить.

— И что же вас сдерживает?

— Знаете, в чем-то я, наверное, похож на старовера. До революции их было всего несколько процентов населения Российской империи, а среди наиболее преуспевающих купцов девятнадцатого века число старообрядцев достигало пятидесяти с лишним процентов. Они не подписывали миллионные контракты, одного слова или рукопожатия было достаточно — настолько они были честны. Я хочу быть честным с собой и с вами. Я хочу быть уверенным, что я смогу измениться. Я должен подумать.

— Хорошо, Захар Андреевич, если вы все-таки решитесь принять на себя на самом деле легкое и, поверьте, даже сладостное — бремя божьих заповедей, ваш сын передаст Мише, — сказала Ирина Сергеевна.

— В этом нет ни малейшей необходимости.

— Почему?

— Потому что мне достаточно нескольких минут. Простите, если я помолчу…

Бизнесмен закрыл глаза. Нос его странно заострился. На лбу показались капельки пота. Работа его мысли, его души, казалось, наэлектризовала воздух вокруг. Все молчали. Наконец Захар Андреевич открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Пожалуй, — сказал он, — я последую совету отца, который он дал мне, когда я хотел купить ему блейзер. Брось это все, сказал он мне тогда, и хоть он умер уже восемь лет назад, я начинаю с того, что чту его память и совет. Я знаю, что мне страшно не будет хватать возбуждения от привычной деловой охоты, отсутствия выброса адреналина но, надеюсь, обуздаю как-нибудь свои инстинкты.

— Хорошо, Захар Андреевич. Тонометр у вас далеко?

— К сожалению, всегда под рукой. Сейчас я смерю давление. — Он наложил на руку манжету, сделал несколько качков и нажал на кнопку сброса давления. — К сожалению, все то же самое — двести десять на сто тридцать. Я ведь, признаться, изрядно поволновался в эти последние минуты.

— Одно предупреждение, — сказала Ирина Сергеевна, — я хоть и не терапевт, но представляю себе, что резкий перепад давления тоже довольно опасен. Поэтому посидите спокойно и молча несколько минут. Постарайтесь дышать спокойно и глубоко.

— Хорошо. А когда мы начнем процедуры?

— Какие процедуры? Мы уже все сделали. С вашего разрешения, я сейчас сама измерю вам давление. — Ирина Сергеевна взяла тонометр и измерила давление. — Возможно, у вас будет какое-то время болеть голова.

— Почему?

— Потому что ваш организм за время болезни как-то адаптировался к высокому кровяному давлению, и вдруг оно сразу упало.

— А сколько сейчас? — спросил Захар Андреевич, и голос его был странно напряжен.

— Сто тридцать на восемьдесят пять, — улыбнулась Ирина Сергеевна.

— Это правда?

— Откройте глаза и посмотрите сами. Только, повторяю, не пускайтесь сразу в пляс. Танцевать можете начинать с завтрашнего дня. Грибы — тоже. Ухаживания — еще через день, — засмеялась Ирина Сергеевна.

— Господи, — с чувством прошептал Захар Андреевич. — Это все и впрямь произошло или, может, это сон?

— Впрямь, впрямь.

— Тогда один из самых серьезных вопросов — когда я смогу выпить со всеми вами глоток вина?

— Во-первых, почему только глоток? А во-вторых, как только вы пригласите нас к столу.

— И я смогу сидеть с вами за столом, поднимать тосты и радоваться жизни?

— Безусловно.

— Ар-тем! — громко крикнул он, и голос его вибрировал от переполнявшего его ликования. Он улыбнулся сыну, вбежавшему с побледневшим от испуга лицом. — Сынок, скажи Марфе Спиридоновне, чтобы накрывала на стол так быстро, как только сможет. Шашлык ведь должен быть уже готов. А сам пойди и выбери самое лучшее бургундское из того, что у нас есть. Самая крайняя бутылка слева.

— Пап, а ты уверен, что тебе…

— Уверен, уверен. Мне уже можно. Мне, сынок, все можно, за исключением сущего пустяка.

— Какого?

— Быть прежним волкодавом… Я почему-то вспомнил сейчас парнишку, с которым учился в институте. Миша Раскатов его звали. Недавно умер, бедняга. Никогда не встречал такого восторженного человека. Идет мимо самая обыкновенная деваха, он млеет: какая фемина! Купим на двоих бутылку самого дешевого портвейна, он в экстазе: какое вино! Вот и я, кажется, становлюсь таким же.

Через полчаса они уже сидели за столом. В центре стола стояло огромное блюдо с еще дымившимися шашлыками на длинных шампурах. Когда Артем разлил вино, хозяин дома поднял свой бокал:

— Я не знаю, кто наделил вас такой волшебной силой исцелять больных и буквально возвращать их к жизни, но я благодарно и смиренно молюсь за него. И за вас, мои дорогие целительницы. Вы даже не представляете, что вы сделали для меня. Впервые за долгое время голова моя легка и светла, и мне хочется петь. Жаль, что у меня нет ни голоса, ни слуха.

Бургундское было великолепно, шашлык таял во рту, и Ирина Сергеевна с трудом удерживала слезы — так взволновала ее простая человеческая благодарность. Ради таких мгновений стоило терпеть всяких там Стрельцовых, всяких мерзавцев, пытавшихся нагадить ей.

Она поймала на себе взгляд хозяина, и ей почудилось, что было в нем что-то еще, кроме благодарности за возвращение к жизни. Она могла гнать от себя эту мысль сколько угодно, но неподконтрольная ей женская интуиция шептала: ты же нравишься ему как женщина. Господи, она уже забыла время, когда могла кому-то нравиться. Ощущение было одновременно и щекочуще-приятным, и чуть стыдным. Наверное, оттого, что никогда раньше она не изменяла Яше, даже в мыслях.

После обеда хозяин предложил им осмотреть участок, поросший сосной.

— Участки здесь огромные, некоторые даже в гектар размером, а то и чуть больше, — объяснил Захар Андреевич, — поселок был после войны, что называется, генеральским — многие генералы получили здесь участки. Ну, а потом генералы старились, умирали, не все наследники хотели и могли позволить себе содержать такие дома, началась большая распродажа. Я купил этот участок в девяносто пятом. Говорю участок, а не дом, потому что дом был в таком скверном состоянии, что я его просто разобрал и выстроил вот этот. Господи, сколько часов я просидел с архитектором, сколько мучился со строителями, может, поэтому-то я так люблю этот дом… А сейчас вернемся лучше домой, по-моему, собирается дождик, и посидим перед камином. Это тоже моя маленькая гордость.

Камин и впрямь был великолепен, с широкой мраморной полкой, на которой тикали большие часы с множеством ангелов, с коваными чугунными решетками, за которыми потрескивали поленья.

— Ирина Сергеевна, Маша, я так понимаю, что вы бы хотели услышать мое мнение о том, что вам делать дальше. Я ничего не хочу и не могу решать за вас, с меня достаточно того, что я решил круто изменить свою жизнь. И даже натуру. Я просто хочу поделиться с вами какими-то мыслями.

То, что вы делаете — это обоюдоострое оружие. Вообще, почти все, что делают люди, имеет свои плюсы и минусы. Исцелять людей — это, бесспорно, святое дело. Но не слишком много людей живут по божьим заповедям и не слишком многие хотят это делать. Когда ваше исцеление на них не действует, они оскорблены. Только единицы способны здраво оценивать себя. Остальные всегда найдут виновных в неудаче исцеления в лице тех, кто лечил.

— Я это прекрасно понимаю, мы уже с этим не раз сталкивались, — нетерпеливо перебила хозяина Ирина Сергеевна.

— Я и не сомневался в этом. Что же делать? — спросите вы. Есть несколько вариантов. На жаргоне это называлось бы работать под крышей.

— Под какой крышей?

— В смысле под чьей-то защитой. Под защитой тех, кто не дал бы обиженным нападать на вас.

— Например?

— Употребляя слово «крыша», я вовсе не имею в виду обязательно какой-нибудь криминал. Например, вы могли бы заручиться поддержкой церкви…

— Боюсь, это невозможно, — покачала головой Ирина Сергеевна.

— Почему?

— Они уже имели со мной разговор. Человек из Патриархии, с которым я разговаривала, утверждал, что он встречается со мной сугубо неофициально, но я уверена, что его начальство знало о нашей встрече и послало его, скажем так, на разведку. Выведать, можно ли и стоит ли иметь со мной дело.

— И к чему вы пришли?

— Он-то, этот протоиерей, предлагал сотрудничество, но я не могла согласиться. Я сказала — и довольно резко, может, даже чересчур резко, — что слишком многое нас разделяет. И в первую очередь нежелание церкви всерьез бороться за соблюдение заповедей, другими словами — нравственности.

— Не берусь судить, кто из вас прав, хотя склонен полагать, что вы наступили на их больную мозоль. Ладно. Можно было бы еще найти какое-нибудь могущественное учреждение, вплоть до администрации президента, но, боюсь, это еще сложнее, чем работать с церковью.

— Почему?

— Вы еще спрашиваете? Мы же об этом все время и говорим, дорогая Ирина Сергеевна. Мне приходилось встречаться с людьми из администрации. Большинство из них вполне достойные люди, люди думающие, и работают они по двенадцать часов в сутки. Но если вы спросите меня, есть ли среди них такие, кто никогда не нарушает божьи заповеди, я отвечу: нет. Потому что политик уже в силу своей профессии и положения не может иногда сказать правду. И даже должен утаить ее. Иногда он даже должен солгать. Потому что только наши наивные либералы полагают, что управлять нашей огромной многонациональной и многоконфессиональной страной можно в белых перчатках и с розой во рту. С нашей историей и вековым грузом не самых лучших традиций в белых перчатках можно лишь добить несчастную Россию. Нет, они вам не защитники и не помощники. И не потому, повторяю, что не захотели бы помочь вам, а потому, что они реалисты.

— Тогда кто?

— Боюсь, друзья мои, что мир наш слишком несовершенен для прямого соприкосновения с богом. Ведь, как я понимаю, ваше целительство идет от него. С другой стороны, вы, мне кажется, вряд ли согласитесь отказаться от своего дара и своей миссии. Так что выход один: нести свой крест. Просто нужно очень осторожно выбирать своих пациентов и всегда быть готовым к любым неприятностям. Со своей стороны, я могу обещать вам, что мои помощники, те, кто останется со мной после отхода от дел, всегда помогут вам по мере своих сил и возможностей…

— Если честно, Захар Андреевич, ничего особенно нового мы от вас не услышали, — вздохнула Ирина Сергеевна.

— Что делать, благодетельница, мир таков, какой он есть. Нового в нем не много. И каким-нибудь петушиным словом его не переделаешь. Многие ведь уже пробовали. Особенно у нас в России. И потом, простите, я законченный эгоист. Только что вы вернули меня к жизни, и убиваться от того, что мир полон негодяев, я просто не в состоянии. Лучше я еще раз поклонюсь вам и еще раз скажу спасибо.

Когда черный «Ленд Круизер» вез их обратно в Москву, у водителя мелодично звякнул телефон, и через несколько секунд он, не глядя, протянул мобильник назад:

— Вас, Ирина Сергеевна.

Ирина Сергеевна взяла телефон:

— Да, Захар Андреевич?

— Я хотел сказать вам, что только что опять измерил давление. Сто тридцать на восемьдесят. Я просто витаю в облаках, дорогая Ирина Сергеевна. В то, что вы сделали со мной, я верю и не верю. Обещайте мне, пожалуйста, что я смогу снова увидеть вас.

— Где, в облаках?

— На земле, дорогая Ирина Сергеевна.

— Хорошо, позвоните мне как-нибудь, когда будет настроение.

— Будет? Оно всегда будет. Еще раз спасибо.

Ирина Сергеевна протянула мобильник водителю. Что за дурацкая у нее натура, подумала она. Ну, понравилась она человеку, казалось, должно быть приятно. Какой бабе, да еще сорока семи лет от роду, было бы неприятно, если такой мужчина как Захар Андреевич положил, как говорится в изящной литературе, на нее глаз. Ан нет, она уже начала свое самоедство. Почему? Для чего? Понравилась — слава богу. Не криви душой, одернула она себя. Не потому ты заерзала, что видный мужик тебе улыбнулся, а потому, что ты в душе и сама потянулась к нему. И уже тем самым предала Яшу. На мгновенье ей показалось, что эта мысленная… что мысленная? Измена? Да нет, какая измена… Что такая слабость убьет в ней способность исцелять. Не прелюбодействуй… Да какое же это прелюбодейство, дура…

Рядом, прижавшись друг к другу, тихо спали Маша и Миша. Вино, шашлык и молодость делали свое дело. Хорошо бы и ей поспать, подумала Ирина Сергеевна, и вдруг краешком сознания сообразила, что уже тоже, наверное, спит, потому что откуда-то спереди Захар Андреевич протягивал ей руку, улыбался и ей было чуть стыдно и сладостно оттого, что и она улыбалась ему. А так как в машине его не было, стало быть, она уже задремала.

Глава 15. Военный совет

— Никак не могу понять, — пожала плечами Ирина Сергеевна, — почему самый обычный чай, вроде нашего «Липтона», всегда такой вкусный, когда пьешь его в лаборатории.

— Может быть, потому, — улыбнулся Миша, ставя свою кружку на заваленный бумагами стол в кабинете Ирины Сергеевны, — что мы, русские, считаем каждую минуту, украденную в рабочее время от работы, пусть маленькой, но сладкой победой.

— О каких маленьких победах ты говоришь, Мишенька? В масштабах странах это ежедневные гигантские свершения. По крайней мере, в академических институтах люди заняты в основном чтением газет, сплетнями, обменом рецептами быстрого похудания, на работе влюбляются…

— Маша, кого ты имеешь в виду? Себя? — строго спросил Миша.

— Нет, тебя.

— Какая самоуверенность, госпожа Федоровская.

— Ладно, ладно, детки мои, вам бы только миловаться. К сожалению, у меня сегодня не самое лучшее настроение для шуток, — вздохнула Ирина Сергеевна.

— Что-нибудь случилось? — испуганно спросила Маша.

— Да нет, ничего особенного, если не считать того, что какая-то идиотка звонила из горздрава и просила зайти к ним.

— По поводу чего?

— По-моему, Машенька, это очевидно. По поводу знахарского лечения, которое я провожу в институте и на которое я не имею никакого права.

— И что вы ответили?

— Я сдержалась, спорить и тем более посылать их туда, где по всем правилам они должны находиться, я не стала и даже пообещала зайти к ним. Но не думаю, что настроение у меня испортилось только из-за этого звонка, я все время думаю о том, что вчера говорил Захар Андреевич.

— Что именно? — спросил Миша.

— Ну, вообще… об исцелении как обоюдоостром оружии…

— К сожалению, он, наверное, прав, — задумчиво кивнул Миша. — Вообще большинство вещей не так просты и самоочевидны, как кажутся с первого взгляда. Это мы просто привыкли: чуть что — все ясно. Хотя на самом деле редко когда все бывает ясно. Вот, например, на днях я прочел статью одного американского политолога. Он задается абсурдным и безнравственным на первый взгляд вопросом: вот где-нибудь в Уганде или почти любом другом африканском государстве ребятишки умирают от голода. Нужно ли посылать туда продовольствие и спасать этих несчастных пухнущих от голода ребятишек? Разумеется, естественное движение души мало-мальски цивилизованного человека подсказывает: да, обязательно. И как можно быстрее. Но что произойдет, если богатые страны начнут кормить этих детишек? Резко упадет детская смертность, а это, в свою очередь, приведет к росту населения в этих странах и, опять-таки в свою очередь, к дальнейшему ухудшению их продовольственного положения. Точно так же улучшение медицинского обслуживания в той же Уганде опять же приведет к росту населения.

Значит, мало отправить столько-то мешков муки и сахара и открыть два десятка новых детских больниц. Надо открыть школы и университеты. Тогда уже более здоровые молодые люди получают образование и начинают думать, кто виноват в том, что их страна так бедна. Ну, конечно же, правители в президентском дворце и их коррумпированные чиновники. Не народ же, и они сами в том числе. Иначе нужно было сказать себе, что народ их страны резко отстает от мирового прогресса, от других стран. А сказать это трудно, если вообще возможно. Слишком обидно. Вместо этого молодые образованные идеалисты мужественно хватают автоматы Калашникова и гранатометы и начинают воевать за счастье народное. Гражданская война, как и все гражданские войны, жестока, кровава и тянется годами. Гибнут тысячи людей, разрушаются дома, недавно выстроенные школы и больницы и так далее. Дети опять пухнут от голода. Наконец, в президентский дворец въезжают новые правители, в министерства — новые молодые чиновники, и уже следующее поколение недовольных молодых образованных людей опять хватаются за автоматы и снова громят новых коррупционеров в борьбе за правое дело… Какой же выход? Очень простой. Уганда должна стать цивилизованным, высокоразвитым, законопослушным и толерантным обществом… Скажем, вроде Дании или Норвегии. Только и всего. Очень просто и бесконечно трудно. И главное — прогресс нельзя подстегнуть хворостиной или штыком. Нужно терпеливо ждать. Меньше тысячи лет назад те же датчане и норвежцы, которые сегодня звонят в полицию, когда видят, что кто-то превышает на дороге установленную скорость на пять километров в час, были кровожадными викингами, которые наводили ужас своими набегами не только на ближних соседей, но даже на ирландцев. Нужен многовековой тяжелый путь, нужна многовековая духовная работа всей нации. Другого пути нет. Вы спросите меня, к чему этот длиннющий монолог. Отвечаю. По моему скромному разумению, то, что вы делаете, Ирина Сергеевна и то, что делает Маша, — это посылка муки в Уганду. И не нужно обижаться на меня. Кора больших полушарий, то есть культура, должна научиться постоянно подавлять древние злобные инстинкты спинного мозга, Р-комплекса.

Конечно, пишет этот политолог, он не призывает к тому, чтобы философски взирать на умирающих детишек и думать о том, что все в мире взаимосвязано. Помогать им, конечно, нужно. Он лишь предостерегает от упрощенного взгляда на помощь развивающимся странам. Он подчеркивает, что воспитание терпения и толерантности не менее важно, чем строительство школы или больницы.

— Все это очень интересно, Миша, но что конкретно ты хочешь сказать о нас и нашем целительстве? Повторить то, что мы уже слышали от Захара Андреевича? — Ирина Сергеевна нахмурила брови и посмотрела на Мишу. — Бросить исцеление к чертовой матери? Ты полагаешь, я сама не думала об этом? Думала. Задолго до советов Захара Андреевича. Не раз и не два…

— Я не столь глуп, чтобы дать вам однозначное и простое решение: бросать или продолжать. Дело, может быть, в том, что в массе своей люди просто не готовы стать лучше. Они еще слишком зависимы от древних звериных инстинктов. Ведь культура и нравственность на космических часах, если всю историю Земли принять за сутки, появилась, наверное, несколько минут назад, а может, даже секунд. А мы хотим…

— Вот мы и пытаемся показать людям, что элементарная нравственность, собранная в заповедях, может с нашей помощью привести к исцелению. Что в этом может тебя отпугивать?

— Меня лично ничего не отпугивает. Но я предпочитаю строить свою жизнь не благодаря морковке, которую держат перед моим носом, соблазняя меня ею, не глядя на кнут и на пряник перед собой, а по собственному глубоко личному убеждению. Как вы думаете, эта лаборантка Стрельцова, которая рассылает во все концы жалобы на вас, не желает себе добра? Конечно, желает. Мало того, она глубоко уверена, что человек она высоконравственный, верующий, а исцеления не произошло, потому что целительница, эта масонка или даже жидомасонка Кипнис сознательно травит честную русскую женщину. По-своему, если хотите, она честный человек, потому что искренне уверена в своей правоте и вашей злонамеренности. Она, в сущности, так же не способна здраво оценить себя и ситуацию в целом, как те молодые люди в Уганде, что разрушают школы и больницы в борьбе за народное счастье и национальное процветание. Да что там Уганда, разве все то же не случалось у нас?

— Но свет не состоит, к счастью, из одних Стрельцовых, — не очень уверенно возразила Ирина Сергеевна. — Вот вы видели реакцию Захара Андреевича…

— Почему только Захара Андреевича? А милая Софья Андреевна, которую просто узнать невозможно? А сам наш Пышкало? И приятель вашей дочери, о котором вы рассказывали? Конечно, конечно это огромное счастье вытащить кого-то из лап болезни и на шажок или два приблизить к нравственности. Вопрос в том, что в мире очень много людей, живущих не корой больших полушарий, а своим спинным мозгом. Сколько тех и других, точно не знает никто. Вопрос, впрочем, не в их пропорции. Вопрос совсем в другом.

— В чем же, Миша? — спросила Маша.

— В том, чего больше от вашей борьбы за нравственность — пользы или вреда. Я, если быть честным, потому пока и отказываюсь принять на себя это высокое целительство, которое вы обе, мои милые и достойные друзья, так щедро и настойчиво предлагаете мне, что ответа на этот вопрос не знаю.

— Что же все-таки нам делать? — спросила Ирина Сергеевна. — Нам поручили благороднейшую миссию, и просто отказаться от нее, прикрываясь тем, что всякое оружие может быть обоюдоострым, по-моему, просто трусость. Или эгоизм человека, который больше всего ценит свое спокойствие. Захару Андреевичу быть эгоистом просто — он же не принимал на себя миссию целительства, как мы.

— Не спорю. Но есть еще одна сторона, о которой я пока не говорил.

— То есть?

— Как я понимаю, идея всей этой… назовем ее акцией — в том, чтобы она оказала воздействие на возможно большое количество людей. Чтобы божьи заповеди помогли людям стать чище и ближе к богу, что бы под этим словом ни подразумевалось. Мы же вылечили десяток или два людей, которые и сами по себе были людьми неплохими. Так?

— К сожалению, так, — вздохнула Ирина Сергеевна. — Именно так я и представляла этот… поход за нравственность.

— Если быть циником, следовало бы напомнить вам, что все кампании, в том числе и самые благородные, в конце концов оборачиваются чем-то прямо противоположным первоначальным целям. История не просто пестрит такими примерами, она прямо утыкана ими, как дикобраз иглами. Скажу вам, как я представлял в самом начале ваш поход. Я думал о каком-то движении, которое, как цепная реакция, захватывала бы все больше и больше людей: сотни, тысячи, потом десятки тысяч. Может быть, миллионы. Но чем больше я думал, тем четче осознавал, что такая цепная реакция невозможна.

— Но почему, Мишенька, почему? — спросила Ирина Сергеевна и нервно сплела перед собой пальцы.

— Насколько я помню школьный курс физики, цепная реакция пойдет в уране только в том случае, если он обогащен, то есть чем он чище и чем меньше в нем примесей, которые такую цепную реакцию глушат, тем легче идет реакция. Теперь представим, что целительство ваше начинает распространяться, все большее и большое количество людей получают в свои руки дар целительства. Боюсь, что слишком много людей не сможет легко и в одночасье стать благородными и толерантными людьми. Что в слишком многих случаях людям будет казаться, что они следуют заповедям, когда на самом деле сердца их по-прежнему полны завистью, злобой, ложью. И когда никакого эффекта от исцеления не будет, они с гневом обратят все свое разочарование, а может быть, и ненависть, на тех, кто обещал им исцеление. Далее, слишком много людей не смогут противостоять соблазну и потребует вознаграждение за свои труды. И опять с тем же результатом.

И, конечно же, найдутся люди, которые провал этого движения, кампании, похода — называйте как хотите — поторопятся использовать в своих целях. Среди них в первую очередь будут те, кто по своим нравственным качествам и не претендовали на исцеление, то есть негодяи. А негодяи, к сожалению, почему-то всегда активнее честных и благородных людей.

— Знаете, Мишенька, — печально улыбнулась Ирина Сергеевна, — я бы с огромным удовольствием удавила вас…

— Почему? — испуганно спросила Маша, переводя взгляд с Ирины Сергеевны на Мишу и обратно.

— Потому что в том, что говорит Миша, к сожалению, большая доля истины. А во-вторых, сама моя реакция на правду показывает, что я тоже в большой степени управляюсь не корой больших полушарий, а спинным мозгом наших предков-рептилий.

— Есть еще одна сторона, мои милые и любимые целительницы. Нетерпение — удел слабых. Конечно, было бы здорово, если недельки за две вы бы переделали род людской и были бы скромно объявлены мессиями с воздаянием всех мессианских почестей. В конце концов, большевикам тоже казалось, во всяком случае в начале революции, что еще одно усилие, еще чуть-чуть, пустить, как тогда изящно выражались, в расход еще миллион-другой буржуев — и долгожданная утопия, о которой так долго говорили большевики, станет реальностью. Ну, пустили в расход, пожалуй, намного больше, но вместо утопии получили ГУЛАГ. Впрочем, и ГУЛАГ можно назвать утопией. Важно, главное, чтобы, опасаясь самому попасть в ГУЛАГ, никто не решался возражать. Тогда и черное можно объявить белым, и белое — черным. И все будут кричать ура.

Вот почему я думаю, что продолжать ваше целительство можно и нужно, но не надо думать, что мы переворачиваем мир. Боюсь, нам его не перевернуть. Если наш род людской и движется куда-то — куда именно, наверное, не знает никто, — то довольно медленно. Может, это и хорошо. И с этим приходится смиряться. Мы вообще недооцениваем важность смирения. Наши далекие пращуры, которые тратили тысячелетия, чтобы научиться получше обтачивать зубило из кремня, никуда ведь не торопились. Они жили без прошлого и будущего, просто жили. Наше зудящее нетерпение исправить род людской — это, думается, одно из проклятий нашей коры больших полушарий. Да и сама наша цивилизация и культура — это как раз и пример обоюдоострого оружия, о котором мы сегодня говорим. Они ведь не только создали шедевры культуры, они создали и колючую проволоку для ГУЛАГА и газовые печи для Освенцима…

— Миша, как вы думаете, этот Иван Иванович, о котором я вам рассказывала и который наделил нас этим сверхъестественным даром целительства, кто он?

— Я не знаю. Я бы просто пожал плечами, если бы сам не наблюдал эти чудесные исцеления. Одна Софья Аркадьевна может сделать из самого заядлого скептика-атеиста человека, верящего в чудеса. А чудо, собственно, и есть бог, потому что оно вне нашего понимания. Вы только посмотрите на нее, да ее просто узнать невозможно. А кто такой ваш Иван Иванович? Не знаю. Если есть чудеса, значит, есть ангелы и архангелы, почему бы ему тогда не быть одним из них? Я не знаю…

— Я тоже не знаю. Иногда я думаю даже, что он сам бог, хотя это, наверное, не так. Не знаю, не знаю, я чувствую лишь, что ни за что не хотела бы предать его и его доверие… Давайте думать и смотреть. Будем помогать тем, кто, как нам кажется, готов принять нашу помощь. Пусть медленный, но это тоже путь вперед.

— Ирина Сергеевна, если я вас сегодня огорчил, не сердитесь на меня. Я вас люблю от всей души. Хотя бы за одну Машу, которую вы мне подарили.

— Меня? Подарили? — возмутилась Маша.

— Не сердись, Машенька, и не делай вид, что ты обижена. Я же тебя вижу насквозь. Ты просто рада-радеханька, что разговор наш, похоже, не обидел Ирину Сергеевну.

— Миша, а тебе не кажется, что человеку, которому ты признаешься в любви, может быть неприятно, если его уж так насквозь видят?

— Может, может, любовь моя, но это же только сейчас. А вообще ты для меня абсолютная загадка. Я все смотрю на тебя и думаю: а за что, собственно, я ее полюбил?

Маша засмеялась и ударила Мишу кулачком в грудь.

— Ну, детки мои, по-моему я уже третья лишняя в этом разговоре, — засмеялась Ирина Сергеевна. — А посему выметайтесь, мне нужно хоть чуть-чуть поработать.

Глава 16. Детский дом

Захар Андреевич проснулся и взглянул на светящийся циферблат на телевизоре, что стоял в его спальне. Полвторого ночи, за окном — тьма кромешная. И в это мгновенье он сообразил, что за сила столь неожиданно и стремительно вытолкнула его из сна. В спальне стояла Ирина Сергеевна и улыбалась ему. Не так, как обычно, когда улыбка у нее как бы с трудом пробивалась на поверхность лица — он это заметил, когда она приезжала к нему, — а легко, широко и призывно. Он было уже напрягся, чтобы вскочить с постели, и тут только осознал, что то был сон. Обычно когда он просыпался, обрывки сна исчезали у него мгновенно. Через секунду-другую он уже ни за что не смог бы вспомнить, что ему снилось, но сегодня он видел Ирину Сергеевну с поразительной ясностью. Хоть вскакивай и говори своему сновидению «здравствуйте».

Всю свою жизнь Захар Андреевич гордился тем, что сам с собой никогда не юлил, место свое в любых обстоятельствах определял точно и жестко, если даже это определение вовсе и не льстило его самолюбию. Может, это и помогло ему довольно быстро всплыть на поверхность в мутных и грязных водах российского бизнеса в девяностых.

Вот и сейчас можно было бы, конечно поиграть с собой в вечные игры, в которые люди любят играть сами с собой: мол, разве может он не быть благодарен человеку, который буквально вытащил его из тяжкой хронической гипертонии? Но он-то знал, что помимо благодарности и восхищения он просто-напросто влюбился в эту женщину. А влюбленность в пятьдесят с лишним совсем не похожа на собачью любовь тинэйджеров. Тут уж не слепые юношеские гормоны азартно подталкивали его к ней, а нечто неизмеримо более сложное. Какая-то смесь нежности, жалости, стремления защитить. Вроде смесь на первый взгляд и невинная, но у пожилого человека походила она на гремучую ртуть.

Записок она ему не писала, подарков не покупала, по десять раз в день не звонила, вряд ли она вообще вспоминала о его существовании, но одно напоминание о себе она все же оставила. Нормальное давление. Он улыбнулся своей глупости — еще одно доказательство влюбленности — и взял со столика аппарат для измерения давления, с которым не расставался целых два года. Собственно говоря, можно было и не мерить, голова была ясная, мысли, при всей их глупости, плыли легко. Он накачал свой «Омрон», нажал на копку сброса давления и ждал, пока мелькающие в окошке цифры остановятся. Сто двадцать пять на восемьдесят. Захар Андреевич засмеялся от удовольствия. Какое это счастье, когда тело здорово, переполнено энергией, и хочется вскочить с постели и сделать в два часа ночи десятка три отжиманий. А ведь только несколько дней тому назад он изо дня в день жил под гнетом тяжести своей чугунной головы, жил, если это можно было назвать жизнью, в постоянном ожидании инфаркта. Или инсульта.

Особой щепетильностью в отношениях с женщинами Захар Андреевич никогда не отличался. Даже когда жена была еще жива, не раз и не два он изменял ей, делая это легко и не придавая случайным, да и не только совсем уж случайным, чтоб быть точным, встречам значения, которого они, эти встречи, безусловно, не заслуживали. Человек он был умеренно сексуальным, в меру полигамным, как и большинство людей его круга. Кто-то просто вызывал у него чисто физическое желание переспать с ней, кто-то из женщин брал инициативу в свои руки, чаще всего, полагал он, чтобы попробовать приручить его. Человек он был более чем состоятельный, и уже одно это гарантировало ему череду не слишком чопорных дам и девиц.

Болезнь, правда, основательно изменила его. Когда ты лежишь дома или в больнице, лежишь долгими месяцами и даже годами, начинаешь понимать, что ты, в сущности, особенно никому и никогда не был нужен, даже партнерам, которые, как выяснилось, прекрасно управляются без него. Постепенно отпадали даже друзья, хотя какие это были друзья — так, скорее знакомые по бизнесу ли, по шашлыкам, по саунам или по поездкам куда-нибудь на Канары.

Так и остался он один на один со своей жестокой гипертонией, которая, судя по всему, вскоре и убила бы его. Как, например, она сделала это с писателем Булгаковым.

Мудрее от болезни он не стал, в философы тоже не подался. И натура у него была далека от философии — он всегда был человеком дела. И потому, наверное, что всегда довольно четко представлял, как равнодушно движутся все те рычаги и пружины, которые называются жизнь.

И вдруг в жизни его, вернее, в том, что осталось от его настоящей жизни, появилась женщина, которая каким-то невообразимым чудесным способом сделала его снова здоровым человеком. Как она это сделала, при чем тут библейские заповеди, понять он и не пытался, потому что сразу догадался — этого просто понять нельзя. Может быть, эта чудесная сила и заставляет его без устали думать о ней? Ведь красавицей ее не назовешь при всем желании, молоденькой самочкой она не была уж подавно. Сколько ей лет? Лет, наверное, сорок пять, не меньше, а то и больше. Все-таки заведующая лабораторией, доктор биологических наук. И все равно безумно хотелось прижать ее к себе, и чтоб неохотная ее улыбка не сходила с ее лица.

И вот парадокс, уважаемый Захар Андреевич, улыбнулся он в темноте спальни. Она замужем. Это ему сын рассказал, когда он приглашал ее, ее сотрудницу и Мишу приехать к нему на Трудовую. Он тогда сказал: пусть приезжает с мужем.

Раньше ее муж волновал бы его меньше всего. Мало ли он знал замужних матрон, которые по прыти, с которой они прыгали в его постель, могли бы дать фору какой-нибудь восемнадцатилетней кандидатке в мастера по спортивной гимнастике. Сойтись с ней, даже если бы она этого и захотела, в чем он вовсе не был уверен, значило бы нарушить заповедь о прелюбодеянии. А нарушение заповедей, она это подчеркивала, вело и к тому, что он снова оказался бы во власти своей злокачественной гипертонии, теперь уже — надо думать — до конца дней своих, а она потеряла бы свой дар.

Так что приучайся к новой незнакомой тебе форме отношений между мужчиной и женщиной — тихое невинное обожание.

Да и подарка он тоже не мог ей сделать, об этом она его тоже предупреждала, хотя, бог свидетель, за то, что она с ним сделала, ничего не свете отдать было бы не жалко. Вернула ему фактически жизнь…

И вдруг его осенило. Если он не мог сделать подарка ей, то уж наверняка он имеет право сделать подарок… ну, скажем, какому-нибудь детскому дому. И чем больше он думал об этом, тем теплее на сердце у него становилось. Скрягой он не был никогда, но как-то так уж складывалась жизнь, что такая мысль ни разу не приходила ему в голову. Может, не привыкли еще российские богачи считать филантропию обязательным делом. Какой-нибудь «БМВ-760» за полторы сотни тысяч долларов — это пожалуйста, а чтоб в детский дом десяток компьютеров подарить — этого же никто не видит. Этим не похвастаешься. БМВ все будут ощупывать, восторженно цокать языками, про себя желая хозяину не вписаться в первый же поворот, а про детский дом и слова никто не скажет.

Он вдруг вспомнил, как знакомый как-то рассказывал ему, что попал по какой-то надобности в детский приют для детей-даунов — ребят с замедленным развитием. Завтра же узнает адрес, попросит своего водителя арендовать фургончик и поедет за подарками. Апельсинов надо купить, килограммов сто, не меньше, чтоб ребята не дрались из-за них, яблок, может, винограда килограммов тридцать-сорок и вообще всякой всячины. Компьютеры? Может, дауны не смогут ими пользоваться? С утра, когда узнает адрес, позвонит заведующей и все расспросит.

На душе у Захара Андреевича почему-то стало тепло и покойно, он по детски нетерпеливо представил себе завтрашний день, опустил голову на подушку и начал засыпать. И уже засыпая, улыбнулся. Уж рассказать-то Ирине Сергеевне о поездке к даунам ему никто не запретит. Почему-то он был уверен, что она будет довольна. Его начали окружать дауны, похожие на гномов из фильма «Властелин колец», и он понял, что засыпает.

Узнать адрес приюта оказалось совсем не трудно, да и заведующая была более чем приветлива.

— Конечно, ребята будут рады подаркам, — сказала она в телефонном разговоре, — но больше всего новому человеку. Они ведь очень приветливы. Это у нас существует какое-то предубеждение против даунов, а американцы, например, очень часто усыновляют их. У нас им не разрешают учиться в обычной школе, считается, что они не справятся с программой, да и здоровые дети могут их обидеть. А за границей, наоборот, пришли к выводу, что обычные дети жалеют их, защищают, помогают, и сами вырастают лучшими людьми.

— Как вас зовут? — спросил Захар Андреевич.

— Рита Ивановна.

— А меня — Захар Андреевич. Вас не обидит, если я вначале просто привезу какие-то подарки, а перечислять деньги, не говоря уж о наличных, пока не буду…

— Я вас прекрасно понимаю. Ведь нас как общество представляет? Только мы тем и занимаемся, что объедаем и обворовываем наших детей. — Она засмеялась. — Так что завтра вы приедете к профессиональной воровке…

Первое ощущение, которое испытал Захар Андреевич, увидев группку ребят-даунов во дворе, был шок, некое физическое отвращение, которое обычно испытывает здоровый человек при виде больного или урода. Лица даунов вовсе не походили на гномов из «Властелина колец». Они просто отличались от лиц обычных детей. Но, к удивлению Захара Андреевича, почти тут же отвращение это исчезло, растопленное доброжелательным любопытством, с которым ребята разглядывали его. Он улыбнулся им, и они ответили ему еще более широкими улыбками, а какой-то мальчонка лет, может быть, десяти вдруг прижался к его ноге. И целый вихрь чувств захлестнул обычно суховатого Захара Андреевича. И пронзительная жалость, и нежность, и желание защитить.

— Ну что, ребятки, давайте помогайте разгружать подарки, — сказал Захар Андреевич, доставая из кузова «Газели» ящик с апельсинами.

— Вы не думайте, что весь этот восторг и радостная суета только из-за подарков, — сказала Рита Ивановна. — Питаются у нас ребята, слава богу и нескольким спонсорам, неплохо. Просто они, как все люди, любят подарки, любят, когда к ним приезжают, просто любят новые лица… А винограда вы, пожалуй, зря так много привезли. Сколько тут, килограммов двадцать?

— Тридцать.

— Ну, устроим сегодня виноградный пир…

Совершенно неожиданно для Захара Андреевича Ирина Сергеевна сразу же согласилась сходить с ней в ресторан.

— Как вы относитесь к японской кухне? — спросил он.

— А я, если честно, кроме суши и не знаю, что это такое, — простодушно призналась она.

— Ну и отлично. Когда можно за вами заехать?

— Если вам удобно, хорошо бы сегодня часам к пяти к институту. Давайте я вам продиктую адрес.

Ресторан оказался почти пустым, и их усадили в небольшом загончике с металлической плитой перед столом.

— С вашего разрешения я закажу еду сам. Не возражаете?

— Нисколько.

— Вы саке когда-нибудь пили?

— Нет, только слышала название.

— Ну и отлично, будет чем поднять тост, хотя, если честно, наша водка нисколько не хуже, а по-моему, даже лучше.

Когда Захар Андреевич сделал заказ официантке, очень русской девушке, которой почему-то кимоно было к лицу, он повернулся к Ирине Сергеевне и сказал:

— Спасибо, дорогая Ирина Сергеевна.

— Значит, давление нормальное. Я рада за вас.

— Я хотел поблагодарить вас не только за то, что вы спасли меня. Еще и за то, что вы согласились пообедать со мной. Поверьте, это для меня большая честь и удовольствие.

Ирина Сергеевна пристально посмотрела на Захара Андреевича, и ему показалось, что лицо ее чуть покраснело. Она помолчала, потом улыбнулась и сказала:

— И мне тоже. Для меня побыть с вами — большое удовольствие. Я почему-то чувствую себя при вас совсем девчонкой, хотя разница в возрасте у нас не столь, наверное, велика, если вообще она существует. Впрочем, я знаю, отчего.

— А именно?

— Потому, дорогой Захар Андреевич, что вы мне очень нравитесь. Наверное, женщине говорить такие вещи не полагается, но я почти что синий чулок, а они, эти чулки, в женских хитростях невежды.

— Я смотрю, Ирина Сергеевна, вы еще и кокетка, — улыбнулся Захар Андреевич.

— Это новый для меня комплимент. Но почему вы так решили?

— Вы еще спрашиваете? Если женщина называет себя синим чулком, значит, она твердо уверена, что таковым вовсе не является и просто ждет бурных возражений.

Они оба рассмеялись. Легкое напряжение, которое, похоже, они оба испытывали, разом исчезло.

— Ирина Сергеевна, милый друг — ничего, что я вас так назвал?

— Я не возражаю.

— Мне не хочется ни в чем хитрить с вами. Хорошо это или нет — это уже другое дело. Даже если бы вы не были моей спасительницей, все равно вы мне нравитесь. Очень нравитесь. Обождите, помолчите минутку. Я прекрасно отдаю себе отчет, что между нами непреодолимый ров. Если мы — я говорю «мы» чисто гипотетически, потому что уверен я только в себе и своих чувствах, — потянулись бы друг к другу, мы поставили бы под угрозу две вещи: мое выздоровление и ваш волшебный дар. Я прав?

Ирина Сергеевна подумала несколько секунд и серьезно кивнула:

— Да, конечно, вы правы. И спасибо вам, что вы столь откровенны со мной. Но ни одна заповедь не мешает нам быть друзьями, хотя такого рода вынужденные дружбы, боюсь, обычно не очень стойкие.

— Посмотрим, — улыбнулся Захар Андреевич. — Ешьте, ешьте, суши тут просто замечательное. Я все думал, как выразить вам свою благодарность. Платить нельзя. Подарки — нельзя. И тогда я решил просто сделать маленькое доброе дело, мысленно посвятив его вам.

— Какое же?

— Я взял «Газель»…

— Газель? Животное?

— Да нет же, фургон…

— А…

— Загрузил его апельсинами, виноградом, яблоками, персиками и прочими вкусными вещами и отвез все это в детский дом для даунов.

— И как они вас встретили?

— Наверное, я нигде и никогда не испытывал такую благожелательность. В их мордочках, которые уже через минуту казались мне вполне нормальными, светилась такая благодарность, такая готовность к любви, что я, старый сухой хрыч, чуть было не разревелся прямо среди ребятишек. А один мальчик лет восьми-десяти, представляете, прижался к моей ноге, как маленький щенок, не то ищущий защиту, не то от избытка любви… нет, конечно, не ко мне, вообще к людям. Прошли уже сутки, как я был у них, а этот мальчуган все стоит у меня перед глазами… И мне даже пришла мысль в голову…

— Усыновить его?

— Именно. Причем, если я решусь на этот шаг, то сделаю это не только для мальчика, но и для себя. Наверное, всю жизнь я недодавал в мир добра. Пора исправлять положение…

— Захар Андреевич, этому саке полагается быть тепловатым?

— Говорят, что это не только традиция, подогретая рисовая водка лучше усваивается.

— Ну и отлично. Я предлагаю тост за нового Захара Андреевича, который, как бабочка из гусеницы, вылупливается из сухого, жесткого бизнесмена. Хотя я подозреваю, что на самом деле вы никогда не были ни по настоящему сухи, ни жестки.

— Был, был, Ирина Сергеевна. Но хватит обо мне. Как вы, дорогая целительница?

— Я все больше и больше подпадаю под влияние Миши.

— Миша — умный парень. Если мой Артем как-то очень легко и благополучно проскочил опасный возраст, то это в основном заслуга Миши. Он поразительно умный, добрый и волевой парень. Они дружат чуть не с первого класса. И даже в армии служили вместе. И как же Миша на вас влияет?

— Он все время пытается втемяшить в мою тупую голову, что повальное исцеление — другими словами, поднятие нравственности до уровня библейских заповедей — вещь нереалистическая.

— Почему? Что он говорит?

— Потому что нравственность растет медленно, и ускорить этот процесс невозможно. Это только большевики говорили о том, что создают нового человека. На самом деле их новый человек оказался гораздо ближе к какому-нибудь неандертальцу или кроманьонцу, чем к обычному дореволюционному человеку. Конечно, вначале его слова вызывали у меня страстное желание спорить с ним, но когда я подумала, то пришла к выводу, что он, к сожалению, прав. С каким пылом бросились православные русские крестьяне громить церкви и сбрасывать кресты, с каким азартом русские люди начали ставить друг друга к стенке, как легко все, включая интеллигенцию, начали стучать друг на друга, как быстро все приняли строгое иерархическое устройство нового общества во главе с вожаком-альфой, он же вождь мирового пролетариата. Вся страна разделилась на сидящих за колючей проволокой и их сторожащих. Все воровали или подворовывали, сколько могли. Слова «несун» нет ни в одном языке мира, кроме русского.

Долгими тысячелетиями, с бесчисленными отступлениями люди учились подавлять звериные инстинкты и руководствоваться корой больших полушарий, которая хранит в себе все достижения цивилизации и культуры. Но вот приходят люди, будь то Ленин, Сталин или Гитлер, и начинают создавать нового человека. Точнее, воссоздавать старого человека, еще точнее — нашего предка-зверя. Оказалось, что возвращаться к рептилиям куда как проще, чем подыматься к ангелам. Нужно только выключать кору больших полушарий — отсюда яростная война большевиков против буржуазных пережитков, они же культура и традиции — а спинной мозг уж сам охотно берет на себя основные функции. А в нем, спинном мозгу, миллионолетним опытом врезано, что убивать хорошо, потому что, убив, легче обезопасить себя и легче добыть пищу. Красть — еще лучше. Спариваться с кем только удается — значит обеспечить продолжение рода, и так далее.

К сожалению, библейские заповеди — это, скорее, цель, чем фиксация положения. К ним должно идти, стремиться, а платить за ускоренное приближение к ним, даже исцелением, ничего не даст…

— М-да… как ни печально, похоже, что Миша не так уж далек от истины.

— Я не знаю… Я должна еще подумать… Захар Андреевич, а какие у вас жизненные планы? Вернуться в бизнес?

— Не знаю, я тоже еще ничего не решил. Но у меня такое ощущение, что это будет не так-то просто…

— Почему? Во время болезни конкуренты не ждали вашего возвращения, так?

— Нет, дорогая Ирина Сергеевна. Настоящий бизнес строится как раз на основе не библейских заповедей, а звериных инстинктов. Еще. Больше. Доказать, что ты лучше. Отнять. Разорить. Чтоб все боялись. Разумеется, все это в современном обрамлении, достаточно приукрашено, при галстуке и в рамках, так сказать, закона и так далее. Я не говорю о том, хорошо это или плохо. В конце концов, бизнес просто необходим для современного общества. Если все шесть с половиной миллиардов людей, которые населяют сегодня землю, начнут только молиться и жить натуральным хозяйством, то им придется либо есть друг друга, либо бросать жребий, кому вешаться, чтобы оставшиеся могли прокормиться.

Нет, просто у меня мысль о новой сделке, даже если она сулит принести миллионы, уже не вызывает такого прилива адреналина, как было раньше. Другими словами, дорогая Ирина Сергеевна, охотник во мне умер. Может, мне это только кажется, но, похоже, что это так. Даже если он еще не окончательно испустил дух, то агонизирует он уж точно. А тогда возникает вопрос: как жить и что делать. Мне ведь всего пятьдесят пять, и боюсь, что одним выращиванием клубники у себя на участке я не проживу.

— Хорошенькую компанию мы с вами представляем, дорогой Захар Андреевич — две души в поисках своего места под солнцем.

— Теперь вы понимаете, что я пригласил вас сюда не только для того, чтобы скормить вам суши и это прекрасное мясо, которое, как вы видели, жарили прямо перед нами. Я пригласил вас, чтобы спросить вашего совета — как мне жить.

— Я не знаю…

— Вы же вернули меня к жизни, — улыбнулся Захар Андреевич, — значит, вы тоже несете определенную ответственность за меня.

— Несу, — засмеялась Ирина Сергеевна, — но куда — вот вопрос. Гарантированного ответа в ближайшие дни я вам не обещаю, но что-нибудь постараюсь вам сказать.

— Значит, я могу надеяться увидеть вас еще раз?

— Почему раз, если мы друзья, почему же нам не видеться время от времени?

— Ловлю вас на слове.

— А я с удовольствием ловлюсь на нем.

«Тойоты» у подъезда видно не было, значит, Яши дома еще нет. Ирина Сергеевна, может быть, первый раз в жизни поймала себя на мысли, что рада его отсутствию… И от этого на душе сразу стало как-то смутно и немножко стыдно. Бедный Яша, вот уж кто никак не заслужил того мысленного предательства, да, да, предательства, которое она совершала… Начинается твое обычное бессмысленное самоедство, пробовала она одернуть себя. Что ты, собственно, сделала? Встретилась с пациентом, чуточку пококетничала? Но привычная душевная ясность не возвращалась.

Она глубоко вздохнула, достала ключ и вошла в квартиру.

Глава 17. Больница

Заведующий отделением психиатрической клиники доктор Мозжухин посмотрел на посетителя, вздохнул и сказал:

— Я, пожалуй, не припомню, чтобы я когда-нибудь столько раз перечитывал одну историю болезни, в данном случае историю болезни вашего брата Умара Садырова. И чем больше я и мои коллеги наблюдаем течение его болезни, тем более мы приходим к выводу, что имеем дело с каким-то совершенно атипичным случаем, который даже трудно классифицировать.

Причем самое странное — это то, что все симптомы его болезни полностью совпадают с симптомами человека, вместе с которым они были задержаны на даче последнего. Да и сами обстоятельства ареста более чем загадочны…

— А в чем, уважаемый доктор?

— Когда милиция прибыла на дачу по звонку соседей, которые заподозрили что-то неладное на соседнем участке, оба человека — и хозяин дачи и ваш брат — почему-то бегали на четвереньках, ничего внятного объяснить сотрудникам милиции не могли. Более того, они вообще могли только мычать. Но и это не все. Почему-то карманы их пиджаков были аккуратно зашиты, а в карманах было найдено при осмотре оружие. Причем оба не были ни пьяны, ни находились в состоянии наркотического опьянения.

В машине владельца дачи было найдено довольно большое количество героина, и поэтому оба они были направлены в Институт имени Сербского для судебно-медицинской экспертизы. Какого-либо окончательного вывода об их состоянии ввиду сложности диагноза сделано не было, но поскольку против вашего брата никаких конкретных претензий у правоохранительных органов не было, его перевели на лечение к нам. А вот лечение-то и застопорилось из-за того, что, если быть откровенным с вами, мы не знаем, что лечить и как лечить. Единственный прогресс — это то, что больной больше не опускается на четвереньки, как вначале… Вообще-то психиатрия за последние годы сделала большой прогресс — абсолютное большинство больных нам удается вернуть к нормальной жизни. И вообще тенденция такова, что тех больных, которые не представляют угрозы для общества, мы не держим, как когда-то, годами за решеткой. Мы их отпускаем домой. Болезнь вашего брата, когда мы даже приблизительный диагноз поставить не можем, — это, в общем-то, редчайший случай. Сделали ему все анализы, возили даже на компьютерную томографию мозга — своей у нас нет, — с одной стороны никаких отклонений нет, с другой — тяжелейшее состояние. Понятно, что мы столкнулись со случаем острой деменции — это слабоумие, но обычно она развивается у пожилых людей и постепенно…

Джабраил Садыров напряженно думал. Что-то было во всей этой истории непонятное и подозрительное. Конечно, он знал, что брат торгует наркотиками, не раз и не два он ему хвастался, что только последний идиот может бегать по чеченским горам с автоматом, охотиться на зазевавшихся милиционеров и с криками «Аллах акбар!» щелкать их и ждать, пока тебя в свою очередь не пристрелят, как собаку, а если повезет и быстро не пристрелят — тогда ждать, что заплатят люди Басаева. Хорошо еще, если не фальшивыми долларами. А ведь можно было делать деньги — и куда больше денег — совсем другими способами. Умар снимал хорошую квартиру в Москве, ездил на БМВ и одевался как джентльмен. Но в дело к себе младшего брата не приглашал, свинья. С детства жадный был, прямо трясся, если что-нибудь приходилось отдавать другим.

Узнал он об исчезновении брата от общих знакомых, сам Умар мог не звонить ему месяцами. И сколько же он обегал и обзвонил людей, пока не нашел его в этой гребаной, как говорит его хозяин в автосалоне, где он работал, клинике.

И дело было не столько в братской любви, из-за нее он и двух шагов не сделал бы для этой свиньи, а в том, что исчезновение Умара, а потом нахождение его в психушке, наводило Джабраила на одну простенькую, но интересную мысль: если брат внезапно тронулся, где его деньги? А в том, что Умар сколотил приличный капиталец, он нисколько не сомневался. Прихватив надежного человечка, он пару раз наведался на квартиру брата — благо она опечатана не была. Дверь они открыли легко, но найти ничего не удалось. Даже наркоту, которую можно было загнать. Осторожный был мужчина, дорогой его братец, ничего не скажешь, квартира была чиста, опять же, повторяя слова его шефа, как слеза младенца.

А в том, что деньги где-то спрятаны, он не сомневался ни секунды. И немалые. Сотни три тысяч баксов как минимум. А скорее всего и больше. И эти деньги не давали Джабраилу покоя. Псих на то и псих, чтобы ничего не понимать. У нормального Умара и сто зеленых клещами не вытащишь, клянись ему хоть на Коране, что вернешь их завтра. А вот псих — это дело другое. Так-то и родился у Джабраила план попросить, чтобы брата отпустили на его попечение. Полный ли он придурок или на девять десятых — это уже не столь важно. Он бы уже нашел способ заставить брата сознаться, где он прячет бабки, и поделиться ими.

— Скажите, дорогой доктор, — сказал Джабраил — как бы вы посмотрели, если бы я взял брата домой? Вам работы и так с головой хватает, да еще за гроши, что вам платят…

— Насчет грошей, — вздохнул доктор, — это уж точно… Это вы правильно заметили. — Он многозначительно посмотрел на посетителя: — Правда, чтобы мы отпустили его, нужны определенные формальности…

— Я понимаю, — кивнул Джабраил, — формальности везде… Поэтому позвольте вручить вам этот конверт… — Он огляделся по сторонам и понизил голос: — Много у меня нет, дорогой доктор, но я все собрал — здесь тысяча долларов.

Плавным движением руки доктор засунул конверт в карман халата.

— Спасибо. Вообще-то родственники чаще предпочитают держать здесь своих родных как можно дольше, а не брать домой, как вы. Не зря, видно, говорят, что на Кавказе родственные отношения намного крепче, чем у нас. Подождите, пожалуйста, внизу. Через несколько минут приведут вашего брата и принесут его вещи. В отношении каких-то рекомендаций ничего конкретного я вам не скажу. Все стандартные средства и методы лечения мы перепробовали — к сожалению, без заметных успехов. Поэтому просто наберитесь терпения. Время лечит, это еще наши предки знали. Лекарств никаких не нужно. Когда не знаешь, от чего лечить, не знаешь и чем лечить.

Странный какой-то мир расстилался перед глазами Умара Садырова. Зрение у него было нормальное. Даже хорошее. Он видел людей вокруг себя, почему-то кое-кто из них был в мятых белых халатах, видел соседей с землисто-желтыми лицами, слышал слова, которые они произносили, но что это были за люди, что они говорили — он не понимал. И где он — он тоже не понимал. И даже не пытался понять. Все вокруг было как бы кадрами какого-то непонятного фильма без начала и без конца, который все шел и шел.

— Снимай пижаму, Умар, и надевай свое. — Санитар бросил на постель сверток одежды. — Забирают тебя.

Умар слышал слова, которые санитар адресовал ему, но никак не мог взять в толк, что они значат. Слово «умар» было как-то знакомо, где-то он его уже много раз слышал, но что такое умар или кто такой Умар, он не знал. А остальные слова и подавно не имели никакого смысла. Он тупо уставился на санитара.

— Гос-споди, экий ты все-таки дементный, — покачал головой санитар. — Хуже младенца записанного. Снимай, говорю, казенную пижаму. — Он начал стягивать с Умара вытертые фланелевые брюки, потом куртку. — Ну чего, сам штаны свои наденешь, дитя гор, или прикажешь мне тебя одеть?

Умар чувствовал, что человек в белом халате что-то хочет от него, но что именно, понять он не мог. Штаны, штаны, слово вроде знакомое, а что оно значит… что-то, конечно, оно значит, вот-вот, показалось ему, он поймет, что это, но в самую последнюю секунду смысл слова становился скользким, увертывался от него, куда-то исчезал.

Потеряв терпение, санитар кое-как запихал Умара в брюки, напялил на него рубашку и пиджак и повел за руку к выходу.

— А вещички-то у тебя, дитя гор, между прочим, что надо, вычистить, выгладить и прямо на показ мод. Карманы я твои не проверяю, там уж наверняка столько рук перебывало, что копейки не найдешь завалящей, не то что рубля.

— Здравствуй, братишка, здравствуй, Умарчик, дорогой, — раскрыл навстречу ему свои объятия Джабраил. — Конечно, — засмеялся он, — видал я тебя и более элегантным, но ничего, в домашних условиях ты у меня быстро на ноги встанешь.

«Он, похоже, и вправду ничего не сечет», — думал Джабраил, глядя в мутные глаза брата. До этого момента были у него подозрения, что Умар играет в какие-то игры. С Умаром ведь никогда нельзя было быть в чем-нибудь уверенным. Но, похоже, врач этот ничего не преувеличивал.

Он расписался в каких-то бумагах, взял брата за руку и повел к выходу.

— Идем, идем, Умар, дорогой, дома ты у меня быстро поправишься.

Брат покорно плелся за Джабраилом. Правильно, правильно он все рассчитал. Даже лучше, что он в таком состоянии. Когда они окажутся одни, он уж найдет способ немножко выправить мозги Умару. Или вправить, черт-те знает, как правильно по-русски. И даже тысячи баксов жалко не было. Или он уж совсем круглый идиот, или превратится его тысяча тысяч в триста. Никак не меньше. Это сколько процентов? Триста, что ли? Считать деньги он умел, но вот проценты вычислять как-то не приходилось.

В машине он усадил Умара на заднее сиденье рядом с приятелем, которого привез на всякий случай, и направился к Мосфильмовской, где находилась квартира Умара. Сегодня московские пробки, которые обычно доводили его до бешенства, его не трогали. Он думал. Главное — заполучить деньги. Никакими наркотиками он заниматься не будет, пусть наркотой такие дебилы занимаются, как старший брат. Он войдет в долю с владельцем автомобильного салона, тот уже пару раз предлагал ему. Ты что, смеялся он, хочешь уверить меня, что у настоящего чеченца нет в заначке полмиллиона? Никогда не поверю.

Конечно, бабок шальных, таких, какие наркодельцы делают, у него не будет. Зато будет уважаемая спокойная работа. Можно будет съездить домой в Урус-Мартановский район, взять девушку хорошую. У них в районе самые лучшие девушки в Чечне. Только чеченку, пусть и не очень верующую, но честную и работящую. Любовницу можно иметь и русскую. Он вспомнил хорошенькую телочку, с которой недавно познакомился, и улыбнулся. Ну, девка… Когда подзаработает немножко, купит приличную квартиру — хватит по наемным квартирам болтаться, — заведет детей. Ничего, что пойдут они в русские школы. Вообще, с русскими жить можно. Немножко ума — и никаких неприятностей. Ну, а если какой-нибудь засранец и обзовет его черножопым, что ж… надо уметь не обращать внимания.

Под неспешное строительство будущего они, наконец, выехали на Мосфильмовскую. Сегодня вообще пробок было меньше, и Джабраил принял это за хороший знак.

— Спасибо, Коля, — поблагодарил он приятеля, которого брал на всякий случай с собой в дурдом, и повел брата к лифту. Чем черт не шутит, подумал он, может, увидит свою квартиру, голова его и прояснится. Что, если честно, было бы не очень желательно. В здравом уме Умар с копейкой не расстанется, не то что со всеми своими бабками.

Они вошли в квартиру Умара. Точнее, Джабраил ввел его, держа за руку, потому что брат по-прежнему послушно шел за ним, как овца.

— Ну что, Умар, узнаешь свою квартиру? — спросил Джабраил, внимательно глядя на глаза брата. Глаза оставались пустыми. Ну что ж, будем потихоньку работать. Может, напугать его, крикнуть? Интересно, какая будет реакция. — Где бабки прячешь? — вдруг заорал он, схватил Умара за плечи и основательно тряханул.

Умар вздрогнул, съежился, словно ожидая удара, но ничего не ответил. Может, он вообще потерял способность говорить? Джабраил еще раз тряханул брата, и тот испуганно замычал.

— Ладно, Умар, будем работать, — усмехнулся Джабраил. — Как это говорится по-русски? Игра стоит свечей.

Он подвел брата к кровати и слегка подтолкнул его. Наверное, они так же делали и в дурдоме, потому что Умар тут же послушно улегся и закрыл глаза.

Непонятный фильм без начала и конца продолжал мелькать перед ним, даже тогда, когда он закрывал глаза. Он попытался понять, почему он больше не видел белых халатов и почему лицо человека, который привел его, казалось знакомым… Он повторил про себя слово «знакомый» и ему показалось, что еще одно усилие, и он наконец ухватит эти странные звуки, соберет вместе и поймет все, что никак не мог понять. Но опять звуки в последнее мгновенье рассыпались, так и не сложившись в нечто понятное. Вздохнув, он заснул.

Джабраил уселся в кресло и задумался. Скорее всего, деньги были где-то здесь, в квартире. Не в банк же он их положил и не в землю закопал. Наверное, была у него баба, скорее всего и не одна. Но представить, что он давал им деньги не хранение, было просто смехотворно. Он и матери их родной пяти рублей не доверил бы. Но так или иначе, бабки были так ловко спрятаны, что ни менты при обыске, ни он, когда уже приходил сюда, ничего найти не могли. Надо только не торопиться и исследовать буквально каждый квадратный сантиметр. Перетрясти каждую шмотку в шкафу, прощупать подкладку и на одежде, и в чемоданах, наконец, внимательно осмотреть паркет. От Умара всего можно ждать. Времени у него было более чем достаточно. И не падать духом, если сразу ничего не найдет. Раз, другой, третий — всю квартиру разберет и сложит, но деньги найдет. Он так уже привык к этим еще не найденным деньгам, что и представить себе не мог, как он будет жить без них. Он услышал какой-то звук. Господи, да это ж Умар сопит во сне, как детка малая. Спит, скотина, а он должен сидеть и ломать голову, куда этот жмот засунул свои треклятые деньги… Ничего, братец Умар, найдем. Не думай, что ты такой уж хитрый. Найдем. Он откинулся в кресле. То ли от волнений, то ли от близости денег он чувствовал себя так, будто проработал в поле целый день. Он прикрыл глаза и задремал. И тут же словно какая-то сила выбросила его из сна. Как он сразу не подумал об этом? Если и не удастся сразу найти деньги, надо попробовать отыскать кого-нибудь из его клиентуры, может, кто-нибудь что-нибудь слышал. Хоть какая-то ниточка, хоть обрывок ее могут обнаружиться. Нелегко, конечно, но он сможет… Он опять задремал, на этот раз уже спокойнее…

Глава 18. «Пиво только для членов профсоюза»

Может быть, оттого, что Яков Михайлович Кипнис очень любил жену, может быть, оттого, что за двадцать пять лет семейной жизни развились в нем какие-то телепатические способности, но как точнейший сейсмограф он мгновенно чувствовал перемены в ее настроении и особенно в отношении к себе. Вот уже несколько дней он явственно ощущал напряжение, которое скапливалось в душе Иринки. И дело, похоже, не только в том, что все это целительство неумолимо заходило в тупик и она это чувствовала. Похоже, что кто-то понравился ей, а она, со своей самоедской честностью, тут же кинулась с энтузиазмом грызть себя. Не то чтобы часто, но несколько раз такие вещи с ней уже случались.

Неким херувимом, начисто лишенным ревности, он, конечно, не был, но и на роль Отелло тоже не претендовал. Дело ведь не в том, понравился или не понравился ей какой-то мужик. Ведь случалось и с ним, что чьи-то улыбающиеся глазки заставляли сильнее биться его немолодое сердце. Это все чепуха. Пока они любят друг друга, пока доверяют друг другу, пока каждый ценит внимание и преданность другого, все это совершеннейшая чепуха.

Он припарковал «тойоту» рядом с их старой «вектрой» — неужели так и не удастся продать ее хоть за гроши — и вошел в подъезд. Лифт опять не работал, и он начал медленно подниматься по лестнице. Лучше всего не играть с ней в домашние игры, и уж подавно в молчанку. Он слишком хорошо знал ее, чтобы не представлять, как смутно у нее может быть на душе, когда она недовольна собой. С другой стороны, откуда в нем эта уверенность, что роман ее — если это действительно роман — не слишком серьезен? Это, дорогой Яков Михайлович, строго сказал он себе, уже попахивает наглой самоуверенностью.

Жена действительно уже была дома. Никаких планов поведения он никогда заранее не составлял и полагался только на интуицию. Он посмотрел на Иринку, подошел к ней и, как обычно, поцеловал ее в щеки и кончик носа.

— Ну, как дела, моя ученая целительница? Что так невесела, мышка лабораторная?

Ирина Сергеевна посмотрела на мужа, несколько секунд помолчала, словно не зная, как себя вести, и вдруг обняла его за шею.

— Самое главное условие для счастливой семейной жизни — это не совсем чистая совесть одного из партнеров, — скрипучим нравоучительном тоном сказал Яков Михайлович.

— Яша, у тебя, оказывается, есть совесть? — испуганно спросила Ирина Сергеевна. — Почему ты мне никогда ничего не говорил о ней?

— Прости, любовь моя, я просто никогда не пользовался ею, вот и не замечал.

Они оба рассмеялись. Хорошо, что тучка была маленькой, и ее быстро сносило ветром двадцати пяти вместе прожитых лет и крепостью надежного дома.

— Ладно, — сказал Яков Михайлович, — хорошо, что не придется тебя пытать, чтобы узнать всю правду. А то я было собрался принести с работы клещи, чтобы вырвать у тебя чистосердечное признание…

— Вы? Меня пытать? Нет, Яков Михайлович, не на тех напали. Поищите себе другую.

— А вы, уважаемая Ирина Сергеевна, не учите меня, кого мне пытать. — Яков Михайлович вдруг замер и шумно втянул воздух носом. — Что это за запах? Не жаркого ли?

— Жаркого.

— Ну вот и собственноручное признание. Была бы совесть чиста — сунула бы супругу в рот сосиску холодную, перебьется как-нибудь. Не впервой. Ну а что именно подвигло вас на изготовление столь редкого в нашей семье жаркого, я, Ирина Сергеевна, и думать боюсь. При небольшом воображении и инсульт получить можно. И плакало тогда жаркое.

— Садись за стол, ревнивец.

— Потрясающее жаркое. Солнышко, а нельзя чаще приходить домой с нечистой совестью, а?

Ирина Сергеевна посмотрела на мужа.

— До чего же все-таки ваша нация хитрая, — улыбнулась она. — Как ты догадался, что я уже начала упаковывать вещи, чтобы переехать к другому?

— Очень просто, я сам собрался переехать к одной симпатичной старушке, смотрю, а чемоданы уже все заняты.

— Ладно, старушечий угодник. Если я тебя к кому-нибудь и отпущу, то только к юной длинноногой диве.

— Боюсь, до-олго тебе ждать придется. Что-то длинноногие дивы мало интересуются пожилыми бедными инженерами… Томка звонила?

— Я ей звонила, Яш. Слава богу, все у них хорошо.

— Олег держится?

— Ты что, смеешься? Не просто держится — скала.

— Ну и прекрасно. По крайней мере, нашей семье твое целительство пошло на пользу.

— Яш, — Ирина Сергеевна испытующе посмотрела на мужа, — я все думаю, а почему ты так ни разу и не попробовал вылечить кого-нибудь? Ведь с момента, как я поделилась с тобой этим даром, ты обладаешь им в полной мере. Как я, как Маша моя, как Олег.

— Это, солнышко мое ненаглядное, непростой вопрос. Я и сам много раз задавал его себе. И потом понял. Помнишь фразу у Ильфа и Петрова «пиво только членам профсоюза»?

— Н-нет.

— Очень емкая шутка. В ней и бедность — на всех в те времена даже пива не хватало, и — главное — система подкупов, на которых держалась в значительной степени советская власть. Вступай в профсоюз — получишь право купить бутылку пива.

— Но какое отношение…

— Самое очевидное. Тот же подкуп. Выполняй заповеди — вылечу. А купленная нравственность, думается мне, немного стоит. Собственно говоря, это уже и не нравственность и не вера во Всевышнего, а плата за лечение по прейскуранту. Старые советские штучки. Ведь вся система держалась на кнуте и прянике. Вступи в партию, истово повторяй на собраниях любую ахинею, которая в то время требовалась, донеси в партком, что такой-то и такой-то при исполнении гимна только издевательски разевают рты, а сам, очевидно из-за несогласия с политикой партии, не поет, глядишь, в награду поднимешься чуть быстрее на ступеньку по служебной лестнице, чуть быстрее поставят в очередь на квартиру, на машину, на телефон… Кладбище, наконец, получше выделят. А сделаешь что-нибудь чуть не так, не по их шаблону, неприятностей не оберешься, а то и загремишь в края не столь отдаленные.

Вот так и воспитывалась высокая нравственность коммуниста, строителя нового общества. Не мудрено, что с перестройкой и концом «руководящей роли» партии, миллионы верных ленинцев кинулись с азартом рвать свои партбилеты или сдавать их. Даже и не представишь сразу, какой величественный бумажный замок можно было бы построить из этих выброшенных партбилетов.

И религии, заметь, построены на том же принципе. За хорошее поведение извольте получить направление в рай. За плохое — шагом марш в геенну огненную. У мусульман — то же. Делаешь все по Корану — можете проследовать в прохладный благоустроенный рай. Там уже все приготовлено: и фонтаны и кальяны. Нет — не обессудьте. И у индуистов все зависит от поведения. Заслужишь — будет у тебя хорошая карма и станешь в следующей жизни брахманом. Не заслужишь — готовься родиться жабой или слизнем каким-нибудь.

Конечно, когда ты вылечиваешь больного, это чудо, счастье. Но требовать в качестве условия соблюдение заповедей, какими благородными они б ни были, это, в сущности, то же пиво для членов профсоюза.

— Что же делать, Яшенька? Отказаться от дара целительства? Спокойно смотреть, как ближний страдает, мучается, теряет надежду, зная, что ты можешь мгновенно исцелить его? Это же не просто эгоистично, это жестоко. А заповеди… Это ведь тоже не так просто, как у тебя получается. Пусть не каждого исцеление делает лучшим человеком, но кого-то делает. Люди ведь редко способны честно и беспристрастно посмотреть на себя и подняться на ту же ступеньку по лестнице нравственности. Так?

— Увы, так, солнышко мое.

— А разве вся наша жизнь — эта не та же система поощрений и наказаний? Начиная с грудного возраста. Попросишься на горшок — погладят по головке. Так и приучаешься к гигиене. Можно было бы, конечно, и предоставить этот процесс естественному течению. Только боюсь, что тогда многие и в зрелом возрасте ходили бы под себя. И вообще без поощрений и наказаний жизнь представить себе просто невозможно. Собственно, вся эволюция, вся дарвиновская теория выживания наиболее приспособленных — это миллиарды лет поощрений и наказаний, которыми матушка-природа пользовалась довольно сурово.

Так что, Яшенька, для меня все это не так очевидно, как пиво для членов профсоюза. К тому же мне трудно представить себе, что те сомнения и возражения по поводу системы «кнут и пряник» не приходили в голову Ивана Ивановича…

— Это…

— Да, я имею в виду того, кто наделил меня даром целительства. Помнишь, когда это все случилось и я тебе рассказала о необыкновенной встрече, ты же сам мне сказал, что мы пройдем по этой Голгофе.

— Сказал.

— Тогда почему ты так круто изменил свой взгляд? С какими чудесами мы бы ни сталкивались, в конечном счете решение как к ним относиться, принимаем мы сами. Только мы.

— Я… как бы тебе это объяснить… больше всего я боюсь, когда мною пытаются манипулировать… Может быть, именно поэтому все во мне восстает…

— Я со времени встречи с Иваном Ивановичем — будем его так называть, раз он сам представился так — прочла Ветхий Завет раза три. Помнишь, сколько раз евреи забывали о своих обещаниях Всевышнему? Возьми хоть их роптания, когда Моше водил их по Синайской пустыне после египетского плена: мол, зачем вообще нужно было уходить? Там хоть и рабство, зато еда была. Даже золотого тельца себе соорудили вместо Всевышнего, который вывел их из плена. Немудрено, что Он назвал их жестоковыйным народом. Вот и мне хочется назвать тебя жестоковыйным. Быстро ты забыл про свой суставной ревматизм, забыл, что мы спасли Олега, а с ним скорей всего и Тамару, потому что иначе она бы скорей всего погибла вместе с ним.

Яков Михайлович подошел к жене, обнял ее за плечи и поцеловал в шею.

— Ты же знаешь, что долго я тебе сопротивляться не могу, даже если бы ты цитировала не Тору, а телефонный справочник. Может быть, ты и права, и во мне говорит какое-то неосознанное древнее упрямство. Поживем — увидим. Редкая, кстати, по мудрости и новизне мысль. Тем более, что тебе еще предстоит поход в горздравотдел…

— Это моя добрая воля. Не хочу отказать себе в маленьком удовольствии поговорить там с какой-нибудь начальницей с халой на голове.

— Не забывай, рыбка моя смелая, что с начальниками в нашей благословенной стране лучше все-таки не связываться, не то что получать от них удовольствие. Начальники созданы не для удовольствий, а для получения подношений от благодарных граждан.

— Ничего, не забывай, что у твоей жены теперь есть свой человек в ФСБ.

— Боюсь, что ФСБ — это все-таки не блаженной памяти КГБ. Где ФСБ — и где твой горздравотдел. Медицинского диплома нет? Нет. Лицензия есть? Нет. Заявление от пострадавших есть? Есть. Ведет себя независимо? Еще как! Вот мы ей и накрутим хвоста как следует. Чтоб другим наука была. А будет кочевряжиться — передадим дело в прокуратуру. Ты уверена, что тебе это действительно нужно? Что, у тебя слишком мало в жизни развлечений? Я в этом совсем не уверен.

— Ладно. Может, и не нужно было соглашаться прийти к ним, хотя вряд ли это что-нибудь изменило. Когда бюрократическая машина начинает крутиться, ее уже не остановишь. Но обещаю тебе, что очень уж задираться не буду. Честно. Давай свою тарелку. Раз сегодня у меня совесть нечиста, мыть посуду мне.

После того как Джабраил перебрал все полки в шкафу, ощупал все рубашки и пиджаки, делая это скорее для отчистки совести, поскольку понимал, что триста тысяч долларов, даже двести — это тридцать или двадцать увесистых кирпичиков из ста стодолларовых купюр, которые в какой-нибудь шов не спрячешь. И чем дольше он копался в вещах брата и в пятый, наверное, раз задвигал и выдвигал все ящики письменного стола и шкафа, тем четче осознавал, что занимается ерундой. Денег в квартире не было, и этот печальный факт следует признать. Но ведь были же, черт возьми, эти деньги. Должны были быть. Быть-то они, может и были, но менты их скорей всего и прихватили. С другой стороны, ну никак он не мог себе представить, чтобы братец, как последний лох, держал такие деньжищи на виду. Заходите, люди добрые, берите, кому нужно.

Только не теряй голову, приказал он себе, спокойнее. Умар у него, и не сегодня завтра он его уж как-нибудь разговорит. Пока что надо еще раз пройтись по тем бумажкам, что он собрал. Паспорт, это понятно. Две квитанции об уплате за квартиру и за телефон. Записная книжка, в которой ничего интересного не было. Еще какая-то квитанция. Стоп, стоп, стоп. Квитанция на бланке банка. Какой-то номер, номер паспорта. Явно не счет, это уж точно. Но что — непонятно. Может, страховка какая-то? Да нет, были бы указаны и сумма страховки, и что застраховано. Ладно, отложим пока, надо подумать.

Теперь ключи. От квартиры. Маленький ключик, наверное, от почтового ящика. Ключи от машины. Эти не спутаешь. Еще какой-то ключик. Может, от шкафа или стола? Он попробовал оба ключика — ни один не подходил. Съездил вниз, проверил почтовый ящик. Точно, один ключик подошел. А другой, сообразил он, от гаража. Он почувствовал прилив радости. Как он сразу не сообразил? Скорее всего, деньги были в гараже. Где этот гараж, он не знал, он-то и БМВ брата видел раз или два. Пятьсот двадцатая или двадцать пятая, если он не ошибается. И раз машины около дома не было, значит, где-то она в гараже. Человек Умар был осторожный, и бросать такую машину у подъезда не стал бы.

Итого неопознанных оставалась какая-то квитанция из банка и ключик. На ключ от гаража не похож. Гаражный ключ скорее всего в связке автомобильных ключей. Может быть, что-то в этом есть… Только не торопиться. Лучше всего показать завтра квитанцию шефу. Он все-таки москвич, не приезжий, все сечет. Скажу, брат болеет, нашел, мол, в столе, не знает ли он, что это, может, за брата что-то заплатить нужно. Так, пожалуй, и сделает… Хотя, с другой стороны, торопиться не надо. Люди ведь не дураки, мало что могут подумать, если он начнет всем под нос ключ совать и спрашивать, от чего он.

Нет, сначала нужно найти гараж. Что-то подсказывало ему, что гараж — это как раз то, что он искал. И вообще спрятать бабки в боксе куда легче, чем в квартире. Значит, главная задача — найти гараж Умара. Только и всего, усмехнулся он себе. Умар по-прежнему тихо сопел во сне, и Джабраил начал успокаиваться. Найдет он его бабки. Точно найдет. Кровь из носу, но найдет.

Глава 19. Горздравотдел

Заместитель заведующего горздрава Руфина Евгеньевна Сурикова, как явствовало из таблички на двери кабинета, в который направили Ирину Сергеевну, оказалась сурового вида дамой лет пятидесяти в строгом черном костюме. Она сухо кивнула посетительнице на стул против ее стола и продолжала что-то сосредоточенно писать. Старый трюк советских чиновников, подумала Ирина Сергеевна, — показать, как они заняты важными государственными делами и насколько эти дела важнее и значительнее житейских мелочей, которыми ее отвлекали всякие малосознательные граждане. Начальницы этой Ирина Сергеевна, разумеется, ни в малейшей степени не боялась, да и пришла скорее из упрямства, чем из-за боязни неприятностей — что они могут ей сделать? И все же, подумала она, как глубоко спрятаны в генах русского человека извечное почтение и извечный страх перед начальством. Она внутренне усмехнулась. Ладно, дорогие гены, на этот раз вы мне не указка.

— Я вижу, вы очень заняты, — нарочито виноватым, скорее даже издевательским тоном голосом сказала Ирина Сергеевна, — может, мне лучше не беспокоить вас и не отрывать вас от государственных дел? Может, прикажете прийти в другой раз?

Лицо начальственной дамы слегка покраснело. Что-что, а иронию в свой адрес она почувствовала сразу. Она подняла свой тяжелый взгляд, слегка пожевала узкие губы и резко сказала:

— Слушаю вас.

— Простите меня, это я хочу выслушать вас. Это же вы меня приглашали, а не я — вас.

Лицо чиновницы еще больше покраснело, и на мгновенье Ирине Сергеевне показалось, что сейчас она запустит в нее дыроколом, который стоял на столе.

— А, вы Кипнис Ирина Сергеевна? — справилась со своим импульсом дама и дыроколом так и не воспользовалась.

— Она самая. Простите, — еще более покорно сказала Ирина Сергеевна, — мне, наверное, нужно было сразу представиться. Войти строевым шагом и отчеканить: доктор биологических наук Кипнис по вашему вызову явилась.

«Ну что я ее дразню, — мысленно сделала себе выговор Ирина Сергеевна. — Чиновница как чиновница. Чего я от нее ожидала, что она бросится мне на шею и облобызает за счастье увидеться со мной?»

— Ценю ваш юмор, Ирина Сергеевна, — сказала чиновница и попробовала улыбнуться, но попытка ей явно не удалась. Лицо ее просто слегка перекосилось, от чего стало еще злее. — Но вернемся к делу, по которому мы вас пригласили. В наш адрес от несколько лиц поступили заявления о том, что вы, не будучи медиком, занимаетесь лечением всевозможных болезней, требуя за свои услуги гонорар. Это соответствует действительности?

— Частично.

— То есть?

— Я действительно вылечила ряд лиц. Это верно. С другой стороны, я не только не требовала никакого гонорара, но заранее предупреждала, что ни денег, ни подарков я не принимаю и что они лишь приведут к возврату болезни.

— Допустим. Бескорыстие ваше, если оно, конечно, подтвердится, говорит в вашу пользу. Но сути дела это не меняет. Судя по заявлениям, вы ученый-биолог, заведующий лабораторией, и медицинского диплома вы не имеете. Согласно закону, отсутствие медицинского образования и диплома запрещают медицинскую практику. Другими словами, лечить вы не имеете права.

— А я, строго говоря, и не лечу. Я смотрю на человека, определяю, чем он болен, и все.

— Что значит «все»?

— Это значит, что он становится здоров.

— От одного вашего взгляда? — саркастически улыбнулась чиновница.

— Совершенно верно. От одного моего взгляда.

— Ирина Сергеевна, я отношусь с уважением к вашему ученому званию, но это вовсе не значит, что я намерена выслушивать ваши шутки. Тем более, что…

— А я не шучу. Даже если бы я и захотела пошутить в вашем присутствии, я бы никогда этого себе не позволила. Вы слишком занятой человек для шуток посетителей. Да и вообще шутки в присутственных местах, как правило, неуместны. Я могу лишь повторить: одного моего взгляда достаточно, чтобы человек выздоровел. Другими словами, я медицинской практикой не занимаюсь, диагнозов не ставлю, лекарств никаких не прописываю, не говоря уж об операциях. Вы же не запрещаете людям, когда они чихают, говорить друг другу «будьте здоровы». Хотя, следуя вашему течению мыслей, это тоже можно рассматривать, как занятие медицинской практикой.

— И вы хотите, чтобы я поверила вашим… словам? — Чиновница багровела прямо на глазах Ирины Сергеевны. «Боже, сколько же она, бедняжка, тратит сил, чтобы не наорать на меня или даже не укусить», — подумала Ирина Сергеевна. Чиновница резко выдохнула, беря себя в руки, и медленно отчеканила: — До прихода в горздравотдел я много лет проработала врачом, начиная от участкового врача до заместителя главврача больницы. И что-то ни разу не сталкивалась со случаями, когда болезни, уважаемая Ирина Сергеевна, излечивались бы одним взглядом.

— А я и не утверждаю, что это нормальная вещь. Просто я обладаю неким удивительным даром излечения. Поверьте, я вовсе не хочу хвастаться. Больше того, своей заслуги в исцелениях, которые мне довелось совершить, я не вижу ни в малейшей степени.

— Похвальная скромность, Ирина Сергеевна. Весьма похвальная. Но мы же с вами живем в начале двадцать первого века, века бурного развития науки, чтобы всерьез говорить о всяких спонтанных излечениях. Вы же все-таки разговариваете с врачом, а не с читательницей наших желтых изданий. Надеюсь, вы это понимаете? Тем более вы сами признаете, что своей заслуги в этих предположительных исцелениях вы не видите. Так что, если быть с вами откровенной, я просто не вижу цели нашего разговора.

— Простите меня, Руфина Евгеньевна, я бы с вами согласилась, но это же вы пригласили меня, а не я — вас, и я не сочла возможным отказываться. Мне можно идти?

— Подождите, я все-таки хочу уяснить для себя, брались ли вы действительно лечить людей?

— Боюсь, что таким образом наш разговор будет хождением по кругу. Я же все вам сказала.

— Разумеется, я слышала, что вы мне сказали. Но, с вашего разрешения, я не могу всерьез обсуждать ваши объяснения. Они за гранью логики и здравого смысла.

— Благодарю вас, Руфина Евгеньевна. Я прекрасно понимаю вашу точку зрения. Скажу больше: я б на вашем месте думала так же, как вы.

— Следует ли понимать из ваших слов, что вы впредь не будете заниматься… ну, назовем это знахарством? Если вы согласны, то будем считать наш разговор исчерпанным. Мы ведь вовсе не заинтересованы в раздувании этого инцидента, тем более в передаче дела в прокуратуру. — Чиновница слегка привстала на стуле, всем своим видом показывая, что говорить им давно уже не о чем, и посетительнице пора ретироваться.

— Заниматься я буду каждый раз, когда сочту нужным. А чтобы вы видели, что я не совсем дементная, позвольте сказать вам, что у вас, например, высоковат уровень сахара в крови. К счастью, пока ситуацию можно контролировать диетой и физическими упражнениями. Далее. Вы склонны к ангинам, а они в нашем возрасте опасны — могут повлиять на сердце. Которое у вас, между прочим, тоже не в идеальном состоянии — вы страдаете от аритмии. До потребности в кардиостимуляторе далеко, но лечить вашу тахикардию можно и нужно. Вас я вижу первый раз в жизни, истории вашей болезни я, как вы догадываетесь, никогда в руках не держала, жаловаться на здоровье вы мне не жаловались. Стало быть, если в своем диагнозе я не ошиблась, следует признать, что ваша посетительница действительно обладает некими странными способностями.

Лицо чиновницы сначала покраснело, потом побледнело. С минуту она сидела молча, слегка прикрыв глаза, потом растерянно пробормотала:

— Этого быть не может. — Она покачала головой и, словно преодолевая себя, хрипло спросила: — Но как вы это делаете?

— Если бы я знала, я б уже собиралась в Стокгольм за Нобелевской премией по медицине. Я не знаю. Я ж вам сказала, что это некий дар.

— Дар… от кого?

— Скажем так, свыше. Мало того, уважаемая Руфина Евгеньевна, через минуту уровень сахара мог бы у вас понизиться до нормы, и вы могли бы забыть о диете. Об ангинах вы тоже могли бы забыть, да и тахикардия исчезла бы, словно сердце ваше никогда и не билось учащенно.

— Но… этого не может быть! Этого просто не может быть! Это же… Я даже слов не подберу!

— Может, может, дорогая Руфина Евгеньевна. Просто следует признать, что в мире есть много вещей, которые пока что находятся за гранью нашего понимания. А что касается вашего полного и мгновенного излечения, то, к сожалению, оно возможно только при соблюдении всего-навсего одного условия.

— Что вы имеете в виду?

— Вы должны взять на себя обязательство строго соблюдать все десять библейских заповедей. Или по крайней мере искренне стремиться выполнять их.

— Вы… — лицо чиновницы пошло красными пятнами — вы что… вы что… смеетесь надо мной? Кто дал вам право издеваться над людьми? Наверное, я делала в жизни ошибки, но я не заслужила, чтобы надо мной так потешались! Какие заповеди, какие исцеления? Вы что, смеетесь надо мной? И вообще кто дал вам право…

— Какие издевательства? Разве божьи заповеди — это издевательство?

— Я не желаю вас слушать! Слышите? Не же-ла-ю! Я бы попросила вас…

— Что?

— Прекратить этот… цирк. Я не очень хорошо себя чувствую…

— Как вам будет угодно. Всего хорошего.

Ирина Сергеевна наклонила голову и вышла из кабинета. Как все-таки странно устроены люди, думала она, направляясь к станции метро. Куда проще отрицать очевидное, чем признать нечто, что противоречит их убеждениям. Ведь по ней видно было, что диагноз был точен. Но лучше страдать от болезней, чем согласиться с чем-то, что не укладывается во вбитые в ее голову схемы. Наверное, это и есть фанатизм — лучше погибнуть, но не отступить от того, во что она верит. Причем самые страшные и опасные фанатики — это честные фанатики. На мгновенье ей даже стало жалко эту упрямую дуру, но она тут же поправила себя. Таких фанатичек, как она, жалеть не надо. Это они, фанатики и фанатички, испокон веков мешали людям жить, особенно тем, в ком они чувствовали несогласие или даже малейшие сомнения в их догмах: вешали, сжигали, сначала на кострах, а потом вместе с маршем прогресса и в газовых печах, раскулачивали, загоняли за колючую проволоку, расстреливали, а самых счастливых просто выгоняли с работы. Так что пусть сидит со своим диабетом и своей аритмией, злобная обезьяна. По крайней мере, диабет и аритмия не противоречат ее взглядам, а мгновенное исцеление — это, как она выразилась, цирк…

Джабраил не спеша протирал лобовое стекло своей «хонды», осторожно посматривая по сторонам, не подъедет ли какая-нибудь машина, хозяин которой, может быть, живет в этом доме. Он понимал, что шансов у него встретить жильца, который знал бы, где у брата гараж, было не так уж много, но и выхода у него не было. Мысль о боксе с умаровым БМВ, где его ждет пачка с несколькими сотнями тысяч долларов — или он держал деньги в кейсе? — буквально сжигала его внутренности. И как назло тротуар около входа в дом был пуст. Обычно в Москве и припарковаться негде, хоть ставь машину на-попа, а здесь, как назло, — никого. Наконец появились «жигули» с каким-то дедом за рулем. Джабраил подождал, пока дедушка, покряхтывая, не вылез из машины, подошел к нему, поздоровался и спросил как можно вежливее:

— Скажите, пожалуйста, вы живете в этом доме?

Дедушка подозрительно посмотрел на Джабраила и спросил:

— А вам что до этого?

— Я думал, может, вы встречали моего брата Умара, он живет в этом доме.

— Никого Умара я не знаю.

— Может, вы заметили, он ездит на серебристом БМВ, пятьсот двадцать пятая?

— Какая БМВ, какая пятьсот двадцать пятая, тут на бензин на мою старушку не хватает, а те, кто на БМВ раскатывают, те, парень, деньги не считают. У тебя-то у самого «хонда» неплохая, зачем тебе БМВ? Я тебе не советую менять, японские, говорят, экономичнее. Так что прости, парень, мне надо домой…

— А вы не скажете, где здесь гараж ближайший? Не все же бросают машины около дома…

— А тебе зачем, ты что, сюда поселяешься?

— Я ж вам говорю, брат мой Умар…

— Чего ты заладил: Умар да Умар! Я тебе не советую тут квартиру снимать. Во-первых, булочная во дворе, спать просто не дают, черт-те знает, когда хлеб привозят. А во-вторых, топят зимой плоховато. Конечно, кто себе пластиковые рамы вставляет — тысяч, наверное, пять зеленых на квартиру потянет, тем, может, и не холодно, а у меня таких возможностей нет.

— Я вас про гараж…

— Чего гараж? Знаешь, сколько там за бокс платить надо? Пенсии не хватит. А тут еще и квартиры дорожают. Тебе, может, оно и не важно, вы, кто с юга, знаете, как копейку заработать, а нам, рассейским… да еще старикам — хоть грабить на дорогу с кистенем выходи. Так и там места вашими заняты, ты уж не обижайся. Так-то вот. Ну, мне двигать надо, старуха, наверное, заждалась…

Следующая машина подъехала минут через двадцать, и у Джабраила уже устала рука бесконечно протирать лобовое стекло. Из «пассата» вылез молодой человек в модной, на заклепках, курточке.

— Простите, вы не скажете, где у вас тут ближайший гараж?

Молодой человек подозрительно посмотрел на Джабраила:

— А тебе зачем?

— Понимаете, у меня тут брат живет, может, видели его, он на БМВ пятьсот двадцатой пятой ездит…

— Ну и что? — еще более подозрительно спросил владелец «пассата».

— Он заболел, попал в больницу и просил меня проверить, все ли в гараже в порядке. Да вы не думайте… Вот мой паспорт, вот его, вот ключи от его машины… Мне только посмотреть, а то он волнуется…

— Не знаю я никакого гаража. Вам скажи — потом там половины машин не досчитаются. Понаехали тут…

Джабраил почувствовал, как горячая ненависть заставила его сжать кулаки. Только бы удержаться, только бы удержаться, заклинал он себя, чувствуя, что еще секунда — и он врежет этой собаке между глаз. Тогда прощай все… Он громко выдохнул и отвернулся. Парень в курточке почувствовал, наверное, опасность, потому что быстро юркнул в подъезд.

Деньги уплывали у него прямо из рук. Он же чувствовал их в своих руках, увесистые аккуратные кирпичики, вся жизнь его была в этих кирпичиках. Сто сотенных купюр — это сколько выходит? Десять тысяч? Точно. Вот сволочи, сказать, где гараж находится, не могут, не люди эти москвичи, а собаки злобные, шакалы паршивые. Что он, деньги у них просит? Сволочи!

Рядом остановилась «вольво», и из нее вылез плечистый парень в камуфляже, потянулся, несколько раз развел руки в стороны, посмотрел на Джабраила и улыбнулся. Первый человек, кто улыбнулся здесь ему, подумал Джабраил.

— Смотри, — засмеялся парень, — не протри стекло насквозь.

— Скажите, пожалуйста, — улыбнулся «камуфляжу» Джабраил, — вы, случаем, не знаете, где здесь ближайший гараж?

— А тебе зачем? Если рассчитываешь купить там бокс или арендовать, забудь. Там целая очередь.

— Да нет, у меня брат живет в этом доме, может знаете, Умар Садыров…

— Он на БМВ ездит?

— Точно, — обрадовался Джабраил, — сам он попал в больницу, просил меня зайти в гараж…

— Да знаю я твоего брата. Даже бокс его знаю, он через три бокса от моего. По-моему, триста два эс. А сам гараж ты легко найдешь. Видишь эту башню? — Он показал на высокое здание. — Как раз за ней.

— Спасибо большое, вы даже не представляете, что вы… А то он мне говорит…

— Да ладно, чего я сделал? Гараж показал, дел-то. Бывай. — «Камуфляж» повернулся и вошел в подъезд.

Нет, зря он так на москвичей, подумал Джабраил. Есть здесь и нормальные люди… Он с трудом удержался от того, чтобы не рассмеяться от предвкушения момента, когда он войдет в этот чертов бокс. Триста два эс. Он спрятал в багажник кусок замши, которым полировал стекло, запер машину и быстро пошел по направлению к башне.

Глава 20. Бокс триста два эс

Вахтер, старичок в круглых очках, посмотрел на Джабраила.

— Пропуск.

— Понимаете, здесь бокс моего брата, триста два эс, Умар Садыров. Вот, пожалуйста, его паспорт, вот ключи от его машины. Сам он в больницу попал, я его брат, вот, пожалуйста, мой паспорт…

— А что с ним? — полюбопытствовал вахтер.

— Воспаление легких, сначала думал просто простыл, а потом на неотложке пришлось его отправить.

— Да, с легкими не шути, — согласился вахтер. — Паспорт свой оставь на всякий случай. Поднимись по лестнице, третий этаж.

— Спасибо вам большое, — с чувством сказал Джабраил и должен был сделать над собой усилие, чтобы не помчаться к гаражу бегом.

Через сетку ворот бокса он сразу узнал серебристый БМВ брата. И ключ подошел, здорово он все-таки сообразил, что ключ от гаража должен быть на одной связке с ключами от машины.

В боксе было темно, и он несколько минут нашаривал выключатель, пока, наконец, не нашел его. Всю пыль со стен собрал на костюм, да черт с ним, с эти костюмом, он его и в чистку сдавать не будет. На такие деньги, как у него, можно и поприличнее купить себе прикид. Вон Умар всегда в таких костюмчиках щеголял… Больше всего светлые любил.

Теперь, когда деньги были уже фактически в его руках, он не торопился. Удовольствие хотелось растянуть. Хорошо бы закурить, но лучше не надо. Может, увидит кто, крик подымут — в гараже запрещено. Ну и пожалуйста. Он уже ни на кого не сердился. Нельзя так нельзя. Порядок.

С левой стороны от машины на стенах были две металлические полки. С них-то надо и надо начинать. Банки всякие с автохимией, это ему не интересно, два баллона — тоже не то. А вот это уже интереснее. Под баллонами он увидел два сереньких кейса. Сердце Джабраила рвануло, как спринтер со старта стометровки. Аккуратный человек братец, ничего не скажешь. Аккуратненькие такие кейсы.

Он снял баллоны — тяжеленные, собаки, на сто пять, наверное. А вот и кейс. Хитер, хитер, Умарчик. Вовсе это не кейсы, а больше похоже на дорогой набор инструментов. Видел он такие. Прямо произведение искусства, а не ящик с инструментами. На мгновение он испугался, что на кейсах какие-нибудь хитрые замочки — уж очень не хотелось ему что-нибудь выносить из гаража. Старик на воротах привяжется, что, мол, такое, покажи, почему выносишь… Не отговоришься.

Аллах акбар! Никаких замков не было, и Джабраил легко откинул пластиковые зажимы, поднял крышку. Сердце его, казалось, остановилось: в ящичке аккуратно лежали в своих гнездах ключи, отвертки, накидные головки, пассатижи. Денег не было. Дышать стало сразу тяжело, и Джабраилу показалось, что в боксе погас свет. Нет, конечно. Свет горел. И зря он так завелся. Нужно было быть идиотом, чтобы держать такие деньжищи, можно сказать, прямо на виду. Заходи — бери. Он открыл второй ящик — издевательски сверкнули хромом ключи и отвертки — такой же чертов набор инструментов. На продажу он их покупал, что ли?

Ясно было, что деньги где-то здесь, должны быть здесь, повторял себе Джабраил, но жгучее холодящее разочарование медленно поднималось откуда-то снизу к сердцу. Уже не веря в успех, он запустил руку в запасные баллоны, вытащил пыльные камеры, потряс и камеры и баллоны. Ничего, кроме пыли. Денег в боксе не было.

Конечно, можно было предположить, что Умар возит полмиллиона в машине, но при одном условии — если он и раньше до болезни был психом. Но он-то знал, что Умар всегда был осторожен, даже родному брату слова лишнего никогда не говорил. Остановить для проверки машину менты могут в любой момент, особенно когда за рулем смуглый человек с усами, для них это прямо приманка: откройте багажник. А это что у вас за сверток? Разверните, пожалуйста.

Для очистки совести он открыл багажник БМВ — пусто. И под сидениями ничего не было. В изнеможении Джабраил откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза. Тяжело, тяжело было расставаться с богатством, которое, казалось, уже было у него в руках. Дыхание у него перехватило, дышать было тяжело. Итак, что на этот момент он знал точно? Денег в квартире и в гараже не было. Представить себе, чтобы Умар доверил кому-нибудь деньги, было так же невозможно, как вообразить, что он добровольно дал кому-нибудь хоть копейку.

Что же у него оставалось? Какая-то квитанция из банка и непонятного происхождения ключик. А может быть… Что именно может быть, Джабраил не знал, но расставаться с деньгами так не хотелось. Придется все-таки спросить в своем автосалоне, что это за квитанция.

Он вздохнул, запер бокс и пошел к выходу.

— Все в порядке? — спросил вахтер. — У нас тут строго…

— Все нормально, так и передам брату.

— Держи свой паспорт.

— Спасибо.

Джабраил шел к дому брата и чувствовал, как в нем закипает ярость. Псих Умар или не псих, а бабки свои запрятал так, что и не придумаешь, где искать. Жмот проклятый. Сейчас поднимется к нему и так врежет ему, что вся дурь из него разом выскочит. Сразу все вспомнит…

— Ну как, нашел гараж? — спросил Джабраила парень в камуфляже, который как раз выходил из дому. — Чего такой грустный? Неужели такого джигита девушки не любят? — Он весело улыбнулся.

Сам не зная почему, Джабраил вдруг испытал прилив доверия к парню.

— Скажите, может вы знаете, что это за квитанция? — Он протянул банковскую бумажку камуфляжу. — Я вам говорил, что брат в больнице, а эта бумажка на столе валяется. Может, что-то заплатить надо, Умар потом ругаться будет…

Парень посмотрел на квитанцию:

— А, это квитанция об аренде ячейки в сейфе.

— А что это такое — ячейка? — сердце Джабраила рвануло с места, как скакун. Неужели не все еще потеряно…

— Это значит, что твой брат взял в аренду ячейку, ну, маленький бокс, в сейфе банка для хранения чего-то, что он не хотел или боялся держать дома. Многие так делают, особенно когда уезжают в отпуск или по каким-то другим причинам. Ты посмотри, и ключик от ячейки должен быть.

— Есть, есть, — чуть не выкрикнул Джабраил. Какой же он идиот деревенский, что сразу не догадался. Ему вдруг страстно захотелось схватить руку парня и поцеловать ее, и он с трудом удержался в последний момент. Похоже, что и он последовал примеру Умара — совсем с ума спятил.

— Скажите, а как… брат-то в больнице, и доверенности у меня нет…

— Это, конечно проблема… Тебя как звать, джигит?

— Джабраил.

— А меня — Сергей. А паспорт брата у тебя?

— Да, конечно, — торопливо сказал Джабраил.

— Понимаешь, чтобы взять то, что в ячейке, нужно предъявить паспорт арендатора…

— Какого арендатора?

— Того, кто арендовал ячейку, квитанцию, уплатить за аренду и тогда тебя проведут в сейф, и ты своим ключиком можешь открыть бокс. Проблема только в одном — ты же не Умар…

— Да мы похожи, — испугался Джабраил. — Все-таки братья родные. И усы у нас одинаковые.

Камуфляж задумался, нахмурился и вдруг просиял:

— Ну-ка, дай мне твою квитанцию. Если я правильно запомнил, это шестое Песчаное отделение банка Триумф. Точно. Ну, джигит, считай, что Аллах к тебе благоволит. Я вспомнил, что знаю там одну девчушку… не, не, и не рассчитывай, девушка серьезная. Она в случае чего поможет… — Он подумал немножко и добавил: — А знаешь что, Джаба, если дотерпишь до утра, поедем вместе. Это ведь через весь город пилить надо. Осторожный у тебя братик, Джаба.

— Я и не знаю, как вас отблагодарить, Сережа.

— И не бери в голову, кореш. Завтра все сделаем, ну, выпьем по рюмочке коньячка… хотя что я, совсем одурел, тебе ж как мусульманину спиртного нельзя.

— Можно, — засмеялся Джабраил. — Как это по-русски? Если нельзя, но очень хочется, то можно.

— Знаешь, Джаба, ты хороший парень. Завтра утром… ну, давай к десяти, подходи сюда же, и мы поедем к Леночке Петровской. Идет?

— Спасибо, Сергей, что б я без вас…

— Ладно, потерпи до завтра.

Минут через пятнадцать в кабинете подполковника ФСБ Кремнева раздался телефонный звонок.

— Кремнев слушает.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Это Гавриков вас беспокоит. Вы меня еще не забыли?

— Господь с тобой, Гавриков. Ты ведь так нам помог с этим дурацким взрывом в банке.

— Товарищ подполковник, на этот раз у меня к вам большая просьба.

— Давай.

— Позвоните, пожалуйста, Леночке Петровской в этот банк. Вы ее знаете. Вы еще ее предупреждали, чтобы она была внимательнее с паспортами арендаторов ячеек в сейфе…

— А ты откуда это знаешь?

— Даже и не помню… Да это, товарищ подполковник, совершенно неважно. Завтра к ней придет один чеченец и предъявит паспорт на имя Умара Садырова, который арендовал у них ячейку в сейфе.

— Ну и что?

— А то, что это будет не Умар Садыров, а его брат Джабраил Садыров. Она заметить этого не должна. Она должна оформить окончание аренды, и этот человек уедет со мной.

— Подожди, подожди, Гавриков. Если ты думаешь, что я что-нибудь понял, ты глубоко ошибаешься.

— А я и не думаю, потому что ничего вам еще не объяснил. Если у вас есть несколько свободных минут, я постараюсь вам все объяснить.

— Ну, попробуй.

Когда Гавриков закончил свой рассказ, подполковник даже засмеялся от удовольствия.

— Если я не ошибаюсь, Гавриков, я уже предлагал тебе переходить к нам. Голова у тебя вполне оперативная.

— Да я бы с удовольствием, — вздохнул Гавриков, — но боюсь, я ведь работаю по другому ведомству…

— Это ты о частном сыскном бюро? Не волнуйся, мы с ними договоримся.

— Если честно, товарищ подполковник, насчет частного сыскного бюро это я не совсем точно…

— Ладно, это в конце концов не суть важно. Не скажешь, я сам прокачаю тебя по своим каналам. Шучу, конечно, Гавриков. Никаких оснований не доверять тебе у меня нет.

— Ну и слава богу. Значит, вы записали адрес на Мосфильмовской, где вы завтра должны быть к двенадцати тридцати?

— Записал. А кто еще будет присутствовать при торжественной церемонии?

— Ваш друг Ирина Сергеевна. Кстати, надеюсь ваша шея и нога по-прежнему в порядке.

— Спасибо Ирине Сергеевне все в ажуре. Но ты-то откуда знаешь? И вообще, откуда может омоновец знать такие вещи?

— Я ж вам объясняю, Анатолий Иванович, что я совсем по другому ведомству. И если бы даже я согласился идти к вам в штат, меня бы никто не взял…

— Ну, с моей рекомендацией…

— Товарищ подполковник, я испытываю к вам самые теплые чувства, и мне не хочется говорить с вами загадками и недомолвками. Поэтому обещаю завтра же после окончания официальной части исповедаться вам во всем.

— Надеюсь, Гавриков, грехи твои не очень велики?

— Не волнуйтесь, я грешить вообще не могу. Мне не положено.

— Ну, Сергей, заинтриговал ты меня… Ладно, потерплю до завтра. Еще кто-нибудь, кроме Ирины Сергеевны, будет?

— Один бизнесмен, Захар Андреевич Головня. Ирина Сергеевна вылечила его от тяжелейшей гипертонии, буквально вернула его к жизни. Он, я уверен, тоже примет самое живейшее участие в нашем плане.

— Хорошо, Сергей, до завтра. Меня начальство вызывает.

Глава 21. Учреждение Фонда

Джабраил Садыров стоял у подъезда уже минут двадцать. Сергея все не было и не было. Он посмотрел на часы. Да он совсем, похоже, уже рехнулся — он же вышел на полчаса раньше. Они договаривались на десять, а сейчас до десяти оставалось еще пять минут. «Неужели не приедет?» — неотступно билась в него в голове мысль. Неужели опять что-то случится в последнюю минуту… Будь он проклят, братец его. Правильно Аллах лишил его разума, с достойными людьми он так не поступает. Ишь ты, куда надумал запрятать свои бабки — в банк. Это ж надо сообразить…

— Прыгай, Джаба, ко мне, — раздался голос Сергея из остановившейся около него машины. Вот точность — ровно десять. Минута в минуту.

— Спасибо, Сережа, я даже не знаю…

— Опять ты за свое. Потерпи немножко, все будет в порядке.

Вел свою «вольво» Сергей просто виртуозно, с восхищением отметил Джабраил. Сам он хоть и жил в Москве уже второй год, до сих пор никак не мог освоить как следует все эти кольца, первое, второе, третье, Кольцевая… Да и то, сегодня есть поворот, завтра, глядишь, уже его нет. Зато появляются какие-то съезды, въезды — сам черт голову сломит. А Сергей словно по накатанной дороге ехал.

На этот раз московские пробки словно смилостивились над Джабраилом, и они доехали до банка почти без остановок. «Это, наверное, за все, что я пережил за эти несколько дней», — подумал он. Странное дело, теперь, когда до Умаровых денег осталось каких-нибудь полчаса, он уже не испытывал к брату злобы. Даже жалко его немножко было. Ну, да он свое уже отгулял…

— Все, — прервал мысли Джабраила Сергей. — Приехали. Не волнуйся. Как войдешь, первая девица слева — это и есть Лена Петровская. Она предупреждена. Потом уже преподнесешь ей флакон духов. Только не жмотничай, обязательно французских.

— Да я…

— Ладно, иди спокойно. Все обговорено. Я жду тебя. Через пятнадцать минут мы уже будем ехать домой с тем, что твой Умар в ячейку засунул.

Девушка взяла паспорт и квитанцию, которые Джабраил протянул ей, как-то странно посмотрела на него, и он почувствовал, как сердце у него вдруг начало стремительно проваливаться куда-то вниз, оставляя за собой холодную сосущую пустоту. А вдруг этот Сергей просто все подстроил, чтобы его тут взяли…

— Оплатите аренду в кассе в конце зала, потом снова подойдете ко мне. Ключ не забыли?

— Нет, что вы, вот он, — Джабраил торопливо протянул девушке ключ.

— Ячейку потом не запирайте, ключ оставьте в замке.

Он заплатил за аренду, снова вернулся к девушке и она провела его по лестнице, которая шла вниз, к сейфу.

— Сюда, — сказала она, — заходите, я буду ждать вас здесь. Когда клиенты кладут что-либо в ячейку или вынимают из нее, мы присутствовать не имеем права.

— Спасибо, — зачем-то сказал Джабраил. За эти минуты сердце его столько раз проваливалось вниз и возвращалось на место, что ноги у него стали как ватные.

Он вставил ключ в ячейку тридцать четыре, затаил дыхание и повернул ключ. Пакет был из коричневой плотной бумаги и несколько раз обвязан скотчем. Он еще не ощутил веса пакета, не нащупал еще его содержимого, но сердце его уже пело. Вот они, денежки Умара. Пакет был увесистый и плотный. Видно, постарался братец на славу, когда упаковывал свои бабки. Вот она, новая его жизнь. Ну, а если Умар все-таки выздоровеет и кинется сюда… никуда он не кинется, успокоил себя Джабраил. С ним никто и разговаривать не будет, у него ж ни квитанции, ни ключа нет.

С трудом сдерживая улыбку, которая, казалось, вот-вот сползет с его лица и разольется вокруг, он вышел из банка.

— Ну как? — крикнул Сергей. — Все нормально?

— Все о’кей.

— Тогда садись, поехали. А что он там прятал, твой братец-то?

— А кто его знает. Мне это без интереса. Человек в больнице, просил, чтобы я взял пакет, а что в нем — кто его знает? Может, документы какие, может — книги.

— А чего он, много у тебя читает? — спросил Сергей.

— Да нет, это я так.

На обратном пути им уже повезло меньше — несколько раз стояли в пробках, но Джабраил никуда не торопился. С увесистым коричневым пакетом в руках, который он прижимал к животу и который приятно грел его, он готов был хоть сутки стоять в пробках. Наверное, он задремал на какое-то время, убаюканный мыслями о партнерстве в автосалоне, а, может, он и свой собственный откроет, потому что вдруг услышал голос Сергея:

— Все, Джаба, приехали, вылезай. Я ж тебе говорил, все будет в порядке.

— Спасибо Сергей, я даже не знаю…

— Опять ты со своими благодарностями. Подожди немножко. Пошли.

— Куда?

— Как «куда» — я тебя провожу до квартиры.

— А… Ну, спасибо. Ты, Сереж, не беспокойся, тут я уж сам дорогу знаю.

— Не могу, кореш, раз уж взялся доставить тебя в целости и сохранности, так и доставлю. Поехали.

Что-то уж больно он заботится обо мне, прицепился прямо как банный лист, с раздражением подумал Джабраил. Ну да ладно, доедем вместе до квартиры, а дальше я его не пущу. Он же, дурак, из лучших побуждений. Конечно, если бы он знал, что там внутри пакета, он бы так просто не отстал. А может, он все-таки знает что-то? Глупость. Откуда он может знать? Так просто дурачок услужливый. Но несмотря на все увещевания, страх уже пробился ледяной струйкой в его сердце. Он глубоко вздохнул, но страх все разрастался и разрастался. «Рехнулся я, что ли», — попробовал он успокоить себя, но страх уже сменился паникой.

Лифт остановился, и Джабраил протянул Сергею руку:

— Спасибо, Сережа, тебе огромное, я пошел. — Он повернулся к двери и достал ключ.

— А как же коньячок, что ты обещал? — улыбнулся Сергей. — Нет уж, так просто я от тебя не отстану. Иди, я за тобой.

«И чего я запаниковал? — подумал Джабраил. — Ну зайдет, придется просто объяснить, что не хотел показывать сумасшедшего Умара».

— Да не держи ты ключ наперевес, Джаба, заходи, дверь открыта, — широко улыбнулся Сергей.

— Как открыта? Я сам ее запер, когда уходил. — Он потянул за ручку и к ужасу убедился, что дверь и вправду была открыта. Какая-то ловушка, пропал парень, совсем пропал. Ужас сковал его на мгновенье. Он стремительно повернулся, чтобы ринуться вниз по лестнице, но Сергей стоял прямо за ним.

— Ну чего ты заерзал, Джаба, хочешь зажать коньячок обещанный? Нехорошо, кореш. — Он втолкнул Джабраила в квартиру, и тот почувствовал, как сердце его остановилось, на этот раз, пронеслось у него в голове, может, и насовсем. Дышать было невозможно: в квартире были люди, которые с любопытством смотрели на него и на пакет, который он все еще прижимал к груди.

— Знакомьтесь, это Джабраил Садыров, родной брат Умара, которого вы уже, наверное видели. Антон, — Сергей повернулся к высокому парню в таком же камуфляже, что и он, — приведи Умара.

Антон ввел из соседней комнаты Умара. Он был в мятой пижаме, щеки покрывала почти месячная щетина, из уголка полуоткрытого рта тянулась струйка слюны.

— Пока что Садыров старший еще не понимает, что здесь происходит, но вскоре, я думаю, он все поймет. Джабраил, позволь тебе представить гостей: это Ирина Сергеевна Кипнис, это Олег Юшков, муж ее дочери, а этот солидный джентльмен Захар Андреевич Головня, бизнесмен, и, наконец, подполковник ФСБ Анатолий Иванович Кремнев.

Присутствовавшие с любопытством рассматривали братьев.

— Теперь позвольте мне кратко изложить суть того, что заставило меня пригласить вас сюда, — продолжал Сергей. — Месяца полтора тому назад Умар Садыров, который занимался торговлей наркотиками, и его подельник Владимир Пьяных по кличке Вован вместе с Дмитрием Щукиным похитили Олега, которого вы видите перед собой и который сам был наркоманом. Так, Олег?

— Все правильно, — кивнул Олег.

— До этого Ирина Сергеевна, которая получила свыше дар исцеления, вылечила Олега от наркозависимости и даже помогла Олегу снять с иглы трех его товарищей. Это-то и насторожило господина Садырова, который решил узнать, что позволило Олегу так быстро вылечиться. Очень он беспокоился за свой бизнес. Если позволить Олегу и дальше стаскивать с иглы и других наркоманов, можно всю клиентуру растерять. Дело Олега было бы совсем плохо, и вряд ли он выбрался бы живым с дачи, куда его привезли. Господин Садыров человек крутой, как теперь принято у вас выражаться. Но я услышал его молчаливые призывы о помощи, другими словами — молитвы, и приехал на дачу. Одного из бандитов мы приковали наручниками к батарее, а самого Умара и его друга Вована я решил лишить на время разума — они более чем заслужили это тем злом, что они несли в мир…

— Подожди, подожди, Гавриков, — остановил его подполковник Кремнев. — Я что-то никак не врублюсь. В отношении способностей Ирины Сергеевны вопросов нет, я сам на себе убедился в чудесах, которые она творит. Но как ты, обыкновенный омоновец или теперь ты сотрудник частного охранного бюро…

— Простите, Анатолий Иванович, за то, что вводил вас в заблуждение. Обманывать вас я не хотел, я вас глубоко уважаю, и делал это только для пользы дела. Я не омоновец и не сотрудник частного бюро. Я ангел Господень Габриэль, и Господин мой приказал мне помочь Ирине Сергеевне. С этого все и началось…

— Ты — ангел? — недоверчиво спросил подполковник и вопросительно посмотрел на других гостей, словно ожидая, что сейчас все они рассмеются невинной шутке. Но все оставались серьезны, и на лице подполковника проступило недоумение. — Это ты серьезно или опять играешь со мной в какие-то непонятные игры?

— Совершенно серьезно, товарищ подполковник. Я понимаю, как это нелепо должно выглядеть: здоровый парень в камуфляже — и вдруг ангел. У них же крылышки, они же пухленькие такие. Увы, маленьким и пухленьким, да еще с крылышками, в этом жестоком мире делать нечего. Их быстренько в цирк заберут, сдадут в психушку, а то и в детскую порнографию определят. Поэтому-то и пришлось мне и Антону выбрать это обличье. В разные времена и в разных местах приходилось нам быть и солдатами, и пастухами, и рыцарями в доспехах, и придворными — да все и не упомнишь. Ну, а чтобы убедить вас в том, что все это не дурацкий розыгрыш, позвольте мне продемонстрировать какое-нибудь простенькое чудо, например, как я умею исчезать. Вы ведь привыкли верить только глазам. Смотрите на меня внимательно… — только что стоял Гавриков-Габриэль в центре комнаты — и вот уже не стало его, как будто и не заходил он в эту комнатку на улице Мосфильмовской в Москве.

— Ну и ну, — покачал головой подполковник Кремнев и улыбнулся. Есть люди, которых чудеса выбивают из колеи, заставляют чувствовать себя некомфортно, а есть и такие, которых чудеса наполняют каким-то детским весельем и ожиданием чего-то очень хорошего. — А я его еще к нам в ФСБ на работу приглашал. Хорошо бы выглядела его анкета в отделе кадров. Предыдущее место работы — ангел Господень… — Подполковник улыбнулся еще шире.

Ангел снова обрел свой привычный вид и обвел присутствующих взглядом. Ирина Сергеевна улыбалась ему — она-то знала, кто он, сам ей рассказывал, улыбался и Олег — вот, оказывается, кем был его спаситель на «вольво». Захар Андреевич сцепил руки, то ли от изумления, то ли от желания помолиться. Джабраил по-прежнему прижимал к груди пакет с деньгами брата. Он давно уже не мог ни думать, ни переживать — все в нем словно застыло в какой-то густой студень.

— С вашего разрешения я приступлю к самой сути дела, которое навело меня на мысль пригласить вас сюда. Пакет, который брат Умара Джабраил прижимает так нежно к груди, полон неправедных денег, нажитых на несчастье и даже смерти наркоманов. Я специально помог младшему Садырову достать этот пакет из сейфа в банке, куда старший брат упрятал их еще до того, как я лишил его разума.

С другой стороны, я знал, что Захар Андреевич, подумывает о том, чтобы усыновить больного мальчика, которого он видел в детском доме, куда он привез подарки для детей. Поэтому, если вы согласитесь, мы можем употребить эти деньги на создание специального фонда для помощи больным детям. Чтобы ни у кого не было ощущения, что мы просто отнимаем деньги у слабоумного, сейчас я верну господину Умару Садырову разум, и мы сможем спросить его самого, как он относится к этой идее… Что же касается Джабраила, я надеюсь, братья потом сами разберутся между собой.

Ангел внимательно посмотрел на Умара и молча кивнул. Что-то начало происходить в затуманенном мозгу наркоторговца. Только что он слышал привычные слова «Умар» и «Садыров». Он уже привык к тому, что слова эти, как и все слова, что он слышал, были какими-то скользкими и выворачивались, тонули в темной воде, когда он мысленно пытался ухватиться за них. Но на этот раз слова оставались на своих местах. А ухватившись за них, он понял, что Умар Садыров — это он, а человек с пакетом — его брат Джабраил. Получив опору, мысли его помчались, как пришпоренные скакуны. Аллах акбар! Разум стремительно возвращался к нему, а с ним и воспоминания. Вот этот человек в камуфляже скомандовал ему тогда на даче у Вована стать на четвереньки. Аллах велик, но… Он провел рукой по отросшей бороде — сколько же времени он был без сознания… Хорошо хоть, что он цел и находится в своей квартире. Но этот знакомый пакет в руках у брата, как он мог добраться до него, шайтан непутевый…

— Умар, я лишил вас разума за все то зло, что вы творили, — сказал ангел Габриэль. — В руках у вашего брата пакет с деньгами. Перед вами выбор…

— Какой? — хриплым голосом пробормотал Умар, не спуская глаз с пакета.

— Очень простой. Первый вариант: мы пересчитываем ваши деньги, составляем акт о том, каким образом они изъяты из банка, и передаем следствию. Следствие располагает признанием вашего подельника Дмитрия Щукина и показаниями Олега Юшкова о том, что вы занимались торговлей наркотиками. Уголовный кодекс вы знаете и знаете примерный срок, который вы получите. Второй вариант: мы оформляем эти деньги как ваш дар во вновь создаваемый Фонд помощи больным детям. Подумайте, что вас больше устроит. Зона или… Может быть, в вас даже проснется совесть, хотя, если быть с вами откровенным, я не очень-то в это верю. Я могу заставить вас принять любое из этих решений, но я предпочитаю, чтобы вы выбрали сами. Мало того, я мог бы заставить вас быть лучше и благороднее. Но невелика цена искусственному облагораживанию. Думайте, Умар Садыров. Даю вам три минуты.

Жалко, безумно жалко было пятисот тридцати тысяч долларов. До слез было жалко, сотню к сотне собирал… Но зона… За хранение и сбыт наркотиков схлопочет он изрядно… Будь он проклят, братец его, приполз сюда, пользуясь его положением, деньги из банка вынюхал, шакал ленивый… Сколько же ему будет, когда выйдет из заключения, лет пятьдесят? Без копейки, без семьи, без профессии… Если вообще выйдет. Слышал, слышал он, как живется на зоне…

Ничего не поделаешь. Умар потер свою редкую спутанную бородку, обвел глазами присутствующих. Все смотрели на него. Конечно, интересно посмотреть, как человек расстается с кровными… Но ничего не поделаешь. Аллах велик и сострадателен, жизнь еще не кончается. Он печально вздохнул и кивнул:

— Ладно, берите деньги на свой фонд или что вы там затеяли. Можете не считать, там в пакете ровно пятьсот тридцать тысяч долларов. Сто раз пересчитывал…

— Анатолий Иванович, — повернулся ангел к подполковнику, — я думаю, что вы не откажитесь быть соучредителем нового фонда и подскажете коллегам, как все это оформить юридически. Я имею в виду и сам фонд, и эти деньги. Вы согласны?

— Согласен, только…

— Что?

— Я не знаю, как теперь к вам обращаться. Назвать ангела на ты язык не поворачивается.

— Мы не формалисты. Называйте меня по-прежнему Сергеем. Скажу вам даже больше — мне приятно ваше доверие и ваша дружба. — Ангел повернулся к Ирине Сергеевне: — А вы согласны, дорогая Ирина Сергеевна?

— Согласна, Габриэль.

— А как вы, Захар Андреевич?

— Еще бы! Мне вообще кажется, что с того момента, когда Ирина Сергеевна фактически вернула меня к жизни, я живу в счастливом сне.

— Ну и прекрасно, друзья мои. Больше с вами я, к сожалению, не увижусь, нас с Антоном ждут другие задания. Не бойтесь, что братья вдруг передумают и с криком набросятся на вас, чтобы вернуть деньги. Я поставил блок в их головах, и даже при всем желании они этого сделать не смогут.

Позвольте мне поблагодарить вас и пожелать вам, чтобы вы оставались такими же хорошими людьми, какими я вас знал. Для этого ведь не нужно особых подвигов. Я почему-то вспомнил сейчас древнюю еврейскую притчу. Она очень коротка, и я надеюсь, вы разрешите пересказать вам ее. Два человека собрались идти через пустыню к далекому оазису. Каждый запасся бурдюком с водой, которой должно было хватить на все дни путешествия. Но через несколько дней один из путников вдруг хватился, что его бурдюк незаметно прохудился, и стал практически пуст. Оставшейся в целом бурдюке воды на обоих путников не хватит ни для того, чтобы добраться до оазиса, ни для того, чтобы вернуться. Что нужно было делать человеку с целым бурдюком? У него было три выбора: разделить воду с попутчиком и погибнуть вместе. Оставить воду себе, с печалью обнять несчастного, и идти своим путем. Или отдать свою воду другому и умереть от жажды самому. Еврейские мудрецы решили: если человек с водой обычный человек, он может с чистой совестью идти своим путем. Он не совершает при этом никакого предательства, никакого греха, так уж сложились обстоятельства. Если же человек с водой цадик, то есть человек святой души, он разделит воду с попутчиком, и они оба погибнут от жажды. И, наконец, если человек с водой в душе ангел — он отдаст свою воду товарищу, чтобы он спасся.

Не заставляйте себя совершать подвиги, будьте просто людьми, и это будет угодно моему Господину. Цадиков мало, ангелов еще меньше. Будьте просто людьми с добрыми сердцами. И такие среди вас есть. Именно с ними мне грустно расставаться. Прощайте.

Только что стояли в комнате два рослых парня в камуфляже — и вот нет их, словно никогда они здесь и не были. Только мгновение еще слышалось тихое эхо от последнего слова: «айте…»

Глава 22. Прощальный ужин в «Палермо»

— Ирина Сергеевна, — сказал Иван Иванович, — спасибо за то, что вы пришли на этот ужин в то же самое «Палермо», где мы с вами уже дважды встречались.

— Это вам спасибо. Бог с ней с этой икрой, с моцареллой и спагетти болоньезе. Я даже не замечаю, что я ем, хотя все чертовски вкусно… простите, я, наверное, не должна при вас употреблять имя черта…

— Отчего же, друг мой. Черт, дьявол, Люцифер, неважно, как его зовут, это мой ближайший родственник, хотя, как вы легко догадаетесь, мы далеко не всегда довольны друг другом. — Иван Иванович улыбнулся и выразительно пожал плечами. — Помните, я вам рассказывал о так называемом рептильном комплексе, спинном мозге — самой древней частью мозга человека?

— Конечно.

— Так вот, черт и ангел очень часто обитают в одной голове, сантиметрах в десяти-пятнадцати друг от друга. Черт сидит в спинном мозгу, — ангел — в коре больших полушарий. И весь прогресс рода человеческого, равно как и частый, к сожалению, регресс умещается все в те же несколько ничтожных сантиметров. Простите меня за философствование, но мне просто хочется как можно дольше продлить удовольствие от ужина с вами.

— Иван Иванович, я даже не знаю, как ответить вам…

— А вы не сдерживайтесь, со мной можно и должно быть откровенной.

Ирина Сергеевна посмотрела на Ивана Ивановича, на его спокойное и доброжелательное лицо, и почувствовала, как на глазах у нее неожиданно навернулись слезы. Как сказать этому… человеку? Ангелу? Богу? Как объяснить ему, что он чудесным образом перевернул ее жизнь. И не только потому, что одарил ее возможностью исцелять и даже спасать больных. Благодаря нему она стала добрее, мудрее, горизонт отступил от нее далеко вперед, и мир стал больше и ярче. Она вздохнула счастливо и прерывисто, как ребенок.

— Иван Иванович, я ведь так и не знаю, кто вы, но все равно я вас… — она набралась мужества и твердо продолжила: — люблю.

— Спасибо, Ирина Сергеевна. Ваши слова не просто греют меня, не просто дают мне новые силы, они продлевают мою жизнь. А насчет того, кто я — пусть это останется маленькой недоговоркой, хотя, как я понимаю, в своем сердце вы уже давно догадались. Что же касается моего физического обличья, то его, увы, просто не существует. Для нашего ужина я выбрал этот итальянский костюм, небольшое брюшко преуспевающего бизнесмена, который уже который год дает себе слово со следующего понедельника заняться физическими упражнениями, и физиономию профессора, только что получившего солидный грант…

— Почему грант?

— У российского профессора без гранта спокойной доброжелательности в лице не будет. Скорее, наоборот… — Они оба рассмеялись. — С таким же успехом я мог прийти в виде индийского сикха или, скажем, английского лорда. Единственное, что я не мог позволить себе, — появиться здесь в своем обычном виде.

— Но почему?

— Да потому что мой обычный вид — это пустота, ничто. А сидеть за столиком с пустотой, да еще вести с ней оживленную беседу, согласитесь, и странновато и даже подозрительно. Древние иудеи, придумавшие себе бога, больше всего боялись наделить его некими физическими чертами, чтобы он не превратился в обычного идола. Отсюда и строжайший запрет на его изображения. И даже на горе Синай, когда бог давал вышедшим из египетского плена евреям Закон, он встречался только с их вождем Моше, а для других он проявлял себя только в виде грома и пламени.

— Иван Иванович — я буду продолжать называть вас этим именем, раз вы уж выбрали его, — могу я задать вам один вопрос?

— Разумеется, друг мой.

— Почему вы выбрали именно меня?

— А вот как раз на этот вопрос, Ирина Сергеевна, я вам не отвечу.

— Но почему?

— Во-первых, я боюсь, что вы слишком высоко задерете свой очаровательный и слегка курносый носик. Не краснейте и не спорьте. Со мной не краснеют и не спорят. Хотя бы потому, что я заранее знаю, что подумает и скажет мой собеседник. А во-вторых, в жизни должны быть тайны. Вот вы и будете решать эту задачу еще долгие и долгие годы. В конце концов одно из труднейших человеческих занятий — это попытка понять себя. Ответить на вопрос «кто я?» и «для чего я живу?».

— И так и не решу?

— Нет, не решите. И не нужно особенно стараться. Могу лишь вам сказать, что ни разу, ни на секунду я не усомнился в правильности своего выбора. Но позвольте мне поговорить с вами о том, ради чего я в основном и пригласил вас.

Не думайте, пожалуйста, что я когда-либо считал себя непогрешимым. С народом, который создал меня, это вообще было бы невозможно.

— Почему?

— О, больших спорщиков свет не видел. Возьмите, например, встречу на горе Синай Всевышнего и Моше-Моисея, где, согласно Торе, Господь вручил Моше Закон. На самом деле он не просто вручил, он с десяток раз переделывал его, спорил с Моше, раздражаясь и от упрямства предводителя евреев и от его косноязычия. Ведь очень часто Моше вынужден был прибегать к помощи брата, который выполнял роль переводчика, иначе его порой было просто невозможно понять. Но при всем его косноязычии Господь должен был кое в чем согласиться с ним. Вот тогда-то он понял, что и он тоже может ошибаться. Я думаю, что Господь именно тогда и стал тем, кто он есть, Эге ашер Эгье, Я буду, кем Я буду.

Поэтому когда я слышал доводы Миши и вашего мужа Якова Александровича, я довольно быстро должен был согласиться с ними…

— А разве они к вам обращались? Я думала, что это они говорили мне.

— Разумеется, они говорили вам, и вы слушали их, думали об их словах, и я не мог не прислушиваться к вашим мыслям, хотя прямо ко мне вы не обращались. Но это не главное. Главное то, что, к сожалению, они правы. И заповеди Господни и просто нравственность нельзя купить. То есть, купить их, конечно, можно, но будет им в таком случае, как вы говорите, грош цена. Они должны прорастать сами. Да, я ошибался, когда делал вам предложение об исцелении в обмен на соблюдение заповедей.

Я оставляю вам свой маленький подарок — умение исцелять, но впредь не нужно пользоваться им по принципу, который так остроумно вспомнил ваш муж: пиво только для членов профсоюза. Просто помогайте тем, кому вы хотите помочь, и кто заслуживает вашей помощи.

— Вы выглядите опечаленным…

— Не стану скрывать, да.

— Но почему?

— Уже не первый раз я наивно полагаю, что можно как-то уменьшить количество зла в мире. Увы, искусственно сделать это нельзя. Я видел множество разрушенных крепостей. Одни падали из-за звука труб иерихонских, другие под ударами стенобитных машин, подкопов, пожаров, голода. Но ту крепость, которая прячется в голове каждого человека, тот самый звериный спинной мозг, или, по-другому, рептильный комплекс, ни силой, ни с налета взять нельзя. Он слишком древний и слишком глубоко в нем спрятана безжалостная борьба за выживание, борьба, для которой нравственность — непозволительная роскошь.

Но будем оптимистами, дорогой мой друг, кора больших полушарий, то есть культура, тоже не собирается сдаваться в этой старой борьбе. Война идет, Ирина Сергеевна. Старая и тяжкая, жестокая и безостановочная.

— Но неужели вы не знаете, каков будет ее исход?

— Нет. Он далеко не предопределен, особенно сейчас, когда разум человеческий дает жизнь гигантским силам природы, а маленький рептильный комплекс отвечает тем, что в очередной раз придумывает, как подставить прогрессу ножку. И часто, увы, преуспевает. И все же будем надеяться, мой милый друг.

И позвольте мне напоследок открыть вам маленькую тайну, которую я еще никогда никому не поверял. Я часто ловлю себя на мысли, что в чем-то завидую вам, людям.

— Но вы же можете так много, Иван Иванович…

— Но не все. Я не могу оставить свой пост, который вручили мне давно ушедшие поколения. Я не могу быть предателем.

Я буду часто думать о вас, мой друг, потому что минуты, проведенные с вами, были минутами редкого счастья… Прощайте, мой милый друг. Не пытайтесь оплачивать счет, я уже сделал это. И не провожайте меня…

Иван Иванович встал, глубоко вздохнул, посмотрел на Ирину Сергеевну, улыбнулся печально, любовно и светло и исчез.

Несколько минут Ирина Сергеевна молча сидела за столом. Так грустно, думала она, ей, пожалуй, не было ни разу в жизни… И в этот момент в кармане у нее затренькал мобильный. Она поднесла его к уху.

— Слушаю, — сказала она, возвращаясь к жизни.

— Привет. Ирка, это Софья Аркадьевна. Я просто не могла не позвонить тебе. Ты первая, кто услышит сейчас последнюю сенсацию.

— Что случилось?

— Только что ко мне в лабораторию спустился сам господин директор Пышкало, он же Пышка.

— Для чего? Вручить вам приказ об увольнении?

— Наоборот, он сделал мне предложение, от которого не отказываются.

— Софья Аркадьевна, не томите.

— Пышка сделал мне предложение.

— Какое предложение?

— Выйти за него замуж.

— А вы? — рассмеялась Ирина Сергеевна.

— А я поцеловала его в усы и сказала, что я мечтала об этом моменте с самого рождения. Мы оба, твои благодарные пациенты, приглашаем тебя на свадьбу.

— Спасибо, Сонечка, и хранит вас Господь. Я счастлива за вас.

Content

Зиновий Юрьев
Брат мой, ящер

Пролог

Часть первая

Глава 1. Телефонный звонок

Глава 2. Кафе

Глава 3. Прогулка

Глава 4. Домашний совет

Глава 5. Институт

Глава 6. Студия

Глава 7. Институт

Глава 8. Допрос

Глава 9. Взрыв в сейфе

Глава 10. Странный террорист

Глава 11. Великий белый маг

Глава 12. Протоиерейская разведка

Глава 13. Конец великого мага

Часть вторая

Глава 14. Дача на Трудовой

Глава 15. Военный совет

Глава 16. Детский дом

Глава 17. Больница

Глава 18. «Пиво только для членов профсоюза»

Глава 19. Горздравотдел

Глава 20. Бокс триста два эс

Глава 21. Учреждение Фонда

Глава 22. Прощальный ужин в «Палермо»