Дерек Марлоу

Чья-то сестра

ПРЕЛЮДИЯ

На экране перед девушкой мелькают затейливые картинки — хаос проецируемых цветных слайдов; то четкие, то наплывающие друг на друга (черно-красный треугольник, россыпь веснушек на носу); молниеносное чередование абстракций (светлая лампочка или луна… что это?), невнятица кадров, пульсирующая перед глазами: мутные, мигающие, мельтешащие, на миг вдруг застывающие вверх ногами. Но вот рамка устанавливается; она видит даже дырочки по краям и принимается считать их.

Совсем близко — она слышит шум — музыкальный аккомпанемент к видениям, но мелодия расплывается, ускользает. Вдруг — свежий воздух, и девушка видит, где она. Раздается звон стекла, она чувствует, что скользит по капоту (до чего нелепое название!), ощущает холод металла (когда я была маленькой, я могла простоять на голове пять с половиной минут!), и тут лента срывается со всех катушек и зубчиков, колесо машины крутится вхолостую… И замирает. Девушка тоже. Вернее то, что от нее остается. На мосту Золотых Ворот. В пять утра.

Машина эта на мосту, конечно, не единственная. Мимо проносятся другие, некоторые даже замедляют ход, когда водителе замечают, что тело, поблескивающее осколками стекла, застрявшее между металлическими балками моста, — тело молодой девушки. Но никто не останавливается. На мосту нельзя. Те, кто знаком с правилами движения, знают, что это правонарушение.

Разве только если вы — свидетель…

СУББОТА

Первая

В меблированных комнатах в Сан-Франциско, чуть севернее бульвара Алемени и к западу от Мишн-стрит, сидит человек в голубых боксерских трусиках и скребет лицо безопасной бритвой «жиллет» (старомодная модель). Бреется он довольно тщательно, способом, привычным для него вот уже лет 35. Сомнительно, однако, что человек сознает автоматизм своих действий, мысли его поглощены другим. Его терзает припев популярной песенки, название которой все ускользает. Он отправляется в душ воскресить события вчерашнего дня: опять бары, музыка, звучавшая в машине: прокручивать событии он будет до бесконечности. Для него важны мельчайшие детали: тик, незначительные жесты, мелкие привычки, на которые обычно не обращаешь внимания, — он отмечает и запоминает все. Это его работа, и она помогает ему чувствовать себя живым.

Сама комната, как и ее обитатель, ничем не примечательна. Красновато-коричневые стены, вернее, они были когда-то такими, потолок в тон, но чуть светлее; мебель и даже выцветший блокнот вот уже четверть века выполняют свое назначение в жизни обитателя. Хотя, выскажись кто так, жилец, пожалуй, вздрогнет. Фраза сбивает с толку, намекает на застылость его жизни. А ведь, в сущности, это не так. За последние тридцать лет выпадали успехи (пусть не очень выдающиеся, но все-таки успехи), и награды были. Спорить тут нечего.

Поинтересуйтесь его профессией, и если он в благодушном настроении, то укажет на бюро в углу комнаты и продемонстрирует папки, аккуратно расставленные по алфавиту. В каждой — краткий пересказ месяца-другого чьей-то жизни. Имя, если только оно не ваше, ничего вам не скажет; обычные, неприметные имена, они известны — и то не всегда — лишь читателям городской газеты, а иногда — полиции штата. Как правило, это нарушители супружеской верности, пропавшие или умершие. Большинство дел датируется до 1964 года. Если имеется некая особая причина пустоты последующих лет (насколько можно судить по папкам), хозяин не станет пускаться в объяснения. Так уж сложились обстоятельства, скажет он и, заперев бюро, вернется к повседневным занятиям. В 9.15 — это бритье.

Мы проглядели два интересных предмета. Две фотографии на стене. На одной — женщина. Что она красотка — по принятым стандартам, — не скажешь, да она и сама, судя по позе, не претендует на этот титул. Но с первого взгляда чувствуется: добрая, незлобивая, надежная. Такими пренебрегают, пока не становится слишком поздно. На фотографии надпись: «Уолтеру с любовью. Всегда твоя. Дороти. Рождество, 1958».

Ниже, в рамке побольше, моментальный снимок, сделанный, как подметит наблюдательный глаз, в этой самой комнате. Двое мужчин в двубортных костюмах улыбаются в камеру, гордо, даже чуть хвастливо, и держат в руках вывеску «Брэкетт и Кембл».

Тот, что бреется, — Брэкетт.

Полное имя — Уолтер (только ради Бога, не Уолли!) Брэкетт, и, насколько известно, он не доводится родственником, даже дальним, Чарльзу Брэкетту, писателю. Сейчас он вообще уже никому не приходится родственником. Брэкетт — англичанин. Родился в Сурее, еще в те времена, когда Сурей не считался зазорным для рождения местом. Уехал из Англии после второй мировой войны. Причины? Да надоело, вот и все. Поначалу планировал отправиться в Африку (в те дни карта континента была еще очень розовой, как и владельцы тамошних земель), но на полпути ни с того ни с сего передумал и сел на первый же корабль, отплывающий из Лиссабона. По прибытии в порт Брэкетт узнал, что он в Сан-Франциско. Город показался ему ничего себе, и он здесь остался.

Сейчас ему 53, и на вид меньше не дашь. Не то чтобы он впустую растранжирил юные или зрелые годы, но и лицо его и темперамент приняли приход старости покорно, не цепляясь за ушедшую молодость. И не сказать, чтобы результат получился такой уж отталкивающий. Да, волосы на висках поредели, и он погрузнел, но Брэкетт не тщеславен в отличие от многих своих современников, помешанных на сохранении формы. Если есть выбор — лифт или лестница, — он выбирает лифт, давным-давно утвердившись во мнении, что в любых физических упражнениях (сквоше, выжимании) есть что-то нелепое, да к тому же они съедают массу времени. В наш век, когда идеалом считается тот, кого только что ветром не сдувает, Брэкетт, весивший не меньше 180 фунтов, выглядит представительно везде: и в центральных барах города, и на крокетной лужайке соседа. Вот только лицо… Оно у него точь-в-точь осевшее суфле; однажды кто-то зло подшутил — дверцу духовки распахнули невпопад, вот таким и получилось.

9.25 утра. Сегодня суббота, день поездки к Кемблу. Но Брэкетт не спешит. Приняв душ, он идет к шкафу, вытаскивает пластиковый пакет с белой рубашкой. Рыться и выбирать рубашку ни к чему — есть только одна чистая. Зато хорошая, добротная, сшитая у портного. Правда, фасон подводит, сразу видно — вещичка столетней давности. Ну и что! К двубортному костюму отлично подходит. Простой синий галстук, туфли на шнуровке — и Брэкетт готов. Он застывает, скрестив руки и уставясь в зеркало. Широкий лоб над носом, обманчиво прямым — нос ему ломали дважды, но хирурги его усердно чинили, — серые глаза и рот, который в былые времена напоминал женщинам Джона Гарфилда.

Будь Брэкетт честным с самим собой, он бы признался, что охота навещать Кембла у него напрочь пропала. Нет, привязанность к партнеру не остыла, но он обнаружил, что еженедельные встречи с Кемблом нагоняют на него такую тоску, которую уже не скроешь.

Когда-то (сколько уж лет прошло!) встречи их были веселыми и оживленными, они строили планы: вот Кембл уедет из лечебницы «Осенние Поляны», и снова возродится «Брэкетт и Кембл». Но день отъезда все отодвигался, и Брэкетт уже не сомневался, что он не наступит никогда. Яркое доказательство — их разговоры: они тихо и неотвратимо никли, оптимизм превращался в банальность. Увядали они зримо: так опадают с деревьев листья, пока вдруг неожиданно не проступает голый остов ствола и четко прочерчивается силуэт каждой веточки. Кембл оказался преждевременно ушедшим от дел человеком, убивающим время за комиксами в покорном ожидании смерти. Нравится — не нравится — от истины не уйдешь, и Брэкетта с души от нее воротило. Ему было тягостно смотреть на жалкие создания в Кувереде: их возили в креслах на колесиках — ноги прикрыты одеялом; случалось, выносили и на носилках — на лица натянуты простыни. Но ехать надо. И он поедет. Явится вовремя, сыграет свою роль (он мастак в этом: улыбка, шуточка, куча вранья) и уедет.

Из ящика стола Брэкетт достал ключи, задержал взгляд на пистолете — специальный полицейский, угнездившийся среди вырезок и скрепок, — даже в руки взял. Подивившись — ну и холоднющий! — торопливо, точно избавляясь от какого-то непристойного предмета, по оплошке извлеченного на свет, сунул его обратно в ящик и поспешил вниз, в кулинарию.

Кулинарию прозвали «Толстяк». Прозвали вовсе не из-за габаритов владельца — тщедушною венгра по имени Либерман, родившегося на Эллис Айленд, штат Нью-Йорк, а благодаря легенде, будто актер Роско — Толстяк Арбакль — посетил кулинарию накануне своего достославного суаре в отеле «Сан-Франсис». Как бы в подкрепление мифа портрет комедианта долго пылился над ливерной колбасой. Потом его заменили календарем с изображением красотки 40-х годов. Вообще-то этой легенде никто не верил, но она добавляла сомнительный блеск грязноватой кулинарии. Покупателей магазина можно было пересчитать на зубцах вилки. Среда них был и Брэкетт, но больше в силу необходимости, чем свободного выбора.

Как всегда в субботнее утро, на прилавке его ждал пакет. Поблагодарив венгра, Брэкетт направился к выходу.

— Передайте привет мистеру Кемблу, — напомнил Либерман.

— Я всегда передаю, мистер Либерман.

Миновав коробки, ящики и позолоченную красотку на календаре, Брэкетт вышел на улицу. Не сказать, что улица его любимая, да и сам район Ноб-Хилл не из лучших. Но ему знакомы тут и люди, и бары, и ночные шумы. И его тут знают. Но и только. Дороти как-то заметила, что он гордец, и Брэкетт согласился, прибавив, что горд тем, что гордец. Получился каламбур, но говорил он всерьез. Без этой гордости в годы одиночества. когда уже ни Кембла, ни Дороти не было рядом, ему бы не выжить. Он сломался бы. И не вино или наркотики доконали бы его. И даже не угрызения совести. А сознание того, что он больше не нужен, выпал из круга.

В машине он покрутил приемник и остановился на мелодии Кола Портера. В зеркальце обзора он не взглянул, не то заметил бы полицейскую машину, притормозившую у кулинарии. Но Брэкетт сидел, задумавшись, ему вспомнился бар между Вэлли и 29-й стрит. Раньше он частенько туда захаживал. Никаких танцоров, никакой толкотни и суетни. Тишина, полумрак. Десять против одного, что бар снесли.

Вторая

— А я-то ждал, что в этом номере «Вестовой»! Да и должен быть «Вестовой»! А напечатали «Сержанта Рока». Зря… Совсем не то…

Брэкетт молчал, сидя рядом в плетеном кресле и завороженно наблюдал, как Кембл роется в комиксах, выуживая их из пакета и аккуратно складывая стопкой.

— «Молодая Любовь»? — удивился Кембл, — С каких это пор Питер Либерман читает «Молодую Любовь»?

— Пит в колледже. Это Сарины комиксы.

— Сары Либерман? Разве Сара уже умеет читать?

— Ей — двенадцать.

— Саре — двенадцать?

— Я тебе уже говорил.

— Двенадцать. И не знал даже… Двенадцать! Надо же!

— Дети быстро растут.

— Да уж. И уже читает. Но, Уолтер, «Молодая Любовь»!.. Сара такое читает? Да, еще годика два-три, и она станет опасной. Похоже, девочка еще та.

Откинувшись на спинку кресла, Брэкетт обозревал лужайку, лунки гольфа и Тихий Океан. Старик в коляске помахал им, но Брэкетт его не заметил.

— Как себя чувствуешь, Гарри?

— Попробую махнуться на «Комикс Детектив». Может, удастся. Как считаешь?

— Вид у тебя отличный. Правда.

Кембл взглянул на друга и смущенно отвел глаза, тиская пакет.

— Помнишь, что ты мне сказал прошлый раз?

— Что же?

— Будто теперь уже никто не называет девушек «милочка».

— Я так сказал?

— Вот я и думаю. Может, тебе пора пересмотреть свою жизнь, как-то изменить ее, переделать?

— Но у меня все в порядке.

— Ты понимаешь, о чем я?

— Мне еще только 53.

— А через десять лет… Вон хотя бы Сара. Тринадцать уже.

— Двенадцать.

— Вот так. Просыпаешься в одно прекрасное утро — и десятка лет как не бывало.

— Со мной все нормально.

Помолчав немного, Кембл снова заговорил, взволнованно, немножко виновато.

— Уолтер, клиенты еще приходят к нам?

— А как же. Я же тебе говорил…

— Когда?

— Говорил. На той неделе. Одна женщина просила разыскать ее мужа.

— Алименты? — неожиданно улыбнулся Кембл. — Ну это нам раз плюнуть. На той неделе, говоришь?

— В воскресенье.

— Вот! Я и хотел сказать — в воскресенье. Заметь, жены всегда являются в воскресенье, когда перед глазами пустой стул, брошенные детишки. Алименты всегда требуют в воскресенье. И как, нашел?

Брэкетт покачал головой, раздумывая, что же ответить. Решил — ничего. Все равно Кембл забудет.

— Что ж, Гарри, пожалуй, пора. Сам знаешь, чуть припозднись — и на шоссе не пробьешься.

— Доктор говорит, скоро я стану прежним.

— Хм, прежним! Молодым!

— Молодым! Правильно. Так ему и передам. Вот именно. Молодым!

— Так и скажи. Не промахнешься. Ты — совсем молодцом!

Брэкетт собрался уходить и взялся за шляпу, но Кембл, потянувшись, ухватил его за руку.

— Уолтер!

— Да?

— Уолтер… вчера ночью мне опять снилась Дороти. — Отпустив руку Брэкетта, Кембл промямлил: — Прости.

— Ну пока, Гарри. До субботы. В то же время.

Брэкетт зашагал по лужайке к воротам, ежась под взглядами. Только не оглядываться! — твердил он себе и, конечно, не удержался. Кембл сидел, сложив руки на груди, низко склонив голову. Упавший журнальчик рассерженным насекомым шелестел страницами у его ног.

Брэкетт отвернулся, стараясь не видеть больничного корпуса, нянечек, кресел на колесиках — символы тления и угасания, и в который раз поклялся, что больше ни за что не приедет сюда.

— Уолтер Брэкетт?

Он оглянулся, глаза слепило солнце.

— Да, я.

— Вы нам нужны для опознания.

— Кого же я должен опознавать? — растерялся Брэкетт.

— Вот вы нам и скажете. Вы на машине?

— Да. Это…

— Следуйте за нами.

— Куда?

— В морг. Знаете, где он?

— В Центральной?

— Правильно. Бывали там?

— Да, — спокойно ответил Брэкетт. — Случалось.

Подняв голову, Кембл наблюдал, как к воротам шагали двое. Взяв комикс, он старательно разгладил каждую страницу и только тогда раскрыл журнал и принялся за чтение. «Зеленый Фонарь», выпуск 85. Рисунки Адамса.

Морг находился слева от стоянки, рядом — заросли буйно разросшихся розовых кустов.

— С чего вы решили, что я могу помочь вам? — поинтересовался Брэкетт.

— У нее ваша карточка. Единственное, что мы нашли.

— «Брэкетт и Кембл»?

— Не знаю. Велено привезти вас, и все.

Наружная дверь не вела в морг, вероятно, чтобы не оскорблять чувств случайного прохожего. За дверью ничего угнетающего: пустые крашеные стены. Вошедший оказывался в комнате, похожей на зал ожидания. Ярко освещенная, безликая; две двери, длинный стол, а за столом дежурный сержант. Сегодня дежурил сержант Хендерсон, тип полицейского из дешевых детективных фильмов: грубоватый, но честный и мужественный. Как доказывали многолетние наблюдения Брэкетта, все американские полицейские воплощали тот же типаж.

Хендерсон быстро оглядел Брэкетта, точно прикидывая, не закатит ли он, чего доброго, истерику, увидев труп, и не грохнется ли в обморок. Решил, вряд ли, и повел его к двери.

— Извините, Брэкетт, что пришлось тащить вас сюда.

— Ничего страшного, не так уж далеко.

— Бывали тут прежде?

— Да, но тут все изменилось.

— Модернизация! Как вам? Нравится?

— Откровенно говоря, по-моему, перемены в таком месте не имеют особого значения.

— Для «жмуриков», может, и нет. Но для служащих имеют. Понимаете, о чем я?

Брэкетт равнодушно кивнул, и они остановились перед стеклянной перегородкой. Направо — длинные столы, раковины, груды тряпок, резиновые фартуки, аккуратно разложенные хирургические инструменты.

— Вы из Англии? — полюбопытствовал Хендерсон.

— Родился там.

Служитель спустил к ним носилки, на которых лежало прикрытое простыней тело.

— Помню, возил в Англию жену. Прокатились в Брайтон на недельку. Были в Брайтоне?

— Нет.

— Там еще Китайский Дворец. Слыхали?

— Он называется Павильон, — ответил Брэкетт, следя за тем, как носилки остановились у дальнего конца стеклянной перегородки. Его вдруг пронзило острое желание посмотреть на тело. Не потому, что он боялся увидеть любимое лицо (любимых у него уже не осталось), просто из любопытства. У погибшей была его карточка. Самое естественное предположение — клиентка. Только вот уже лет пять у него нет клиентов.

— А, так вот как он называется. Павильон… — болтал Хендерсон.

— Взглянуть можно?

— Что? А, конечно.

Хендерсон кивнул служителю, и простыню сдвинули. Брэкетт внимательно вгляделся: веснушки на носу, нежное очертание рта. Его потянуло откинуть прядь волос, упавших на глаза. Как ни странно, порезы на щеках и на лбу и сломанный нос его не ужаснули. Горше не стало. Молодое красивое лицо — и мертвое. Уже от этого мучительно больно. Девушка мертва, и никто даже не знает, как ее зовут.

— Как она умерла?

— Машина кувыркнулась. На мосту Золотых Ворот. Бамс! В акте написано, что девочка была под действием кислоты.

— Кислоты?

— Ну да. Наркотики. Невелико диво. Такие случаи происходят чуть ли не каждый день.

Брэкетт внимательно рассматривал девочку (лет 14—15, не больше), опять взглянул на волосы. Блондинка. Странно, но его никогда не привлекали блондинки. Может, потому, что в блондинках есть что-то вызывающе сексуальное. Настоящее кощунство признаваться в таком, а уж тем более здесь, в Калифорнии.

Как-то они обсуждали это с Кемблом, и Кембл, улыбаясь, заметил, что Дороти тоже блондинка. Но Дороти почему-то воспринималась совсем по-другому.

— Ну и как? Знаете ее? — осведомился Хендерсон.

— По-моему, ее имя — Мэри Малевски.

— Нет, так не пойдет. Требуется точное опознание.

— Понятно. Но мне надо проверить в картотеке.

— Ваша клиентка?

— Заходила ко мне как-то раз. Сказала, что пришла… Нет, не помню. Дело еще в мае было. Я вам позвоню. — Брэкетт двинулся к выходу. — Если девушка та самая, у меня и адрес записан. Нужно?

— Если поможет убрать ее отсюда, то очень даже пригодится.

— Что ее фамилия Малевски, я уверен.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Ну так считайте, что вы счастливчик. Знаете, кем мечтает стать мой сынок?

— Неловко любопытничать.

— Ничем. Вот его мечты. Стать ничем!

Брэкетт уже открывал дверь, и тут Хендерсон спросил:

— Частный детектив, да?

Ответа не требовалось. Знакомая интонация, продолжение Брэкетту было известно. Сталкивался с таким не раз.

— Нет, лично вас, Брэкетт, я не хочу обижать. Но мне сдается, работка ваша воняет. По мне, все частные детективы — жулики. Жулики дерьмовые и выжималы. Такое мое мнение. Богатые дерьмовые жулики.

Брэкетт оглянулся на девушку. Прядь волос сдуло вентилятором, и они упали ей на рот. Казалось, девушка дышит.

— Как приеду, позвоню, — сказал он и сразу вышел.

И тут он увидел Лумиса. Он еще не знал, что незнакомца так зовут (хотя ему предстояло об этом узнать, и очень скоро), и он никогда раньше не встречал его. Брэкетт вообще не имел ни малейшего понятия о Лумисе, не то умчался бы от него без оглядки.

Но Брэкетт, как и все мы, не был осенен ни даром предвидения, ни даром предугадывания. Он видел только то, что видят глаза. В Лумисе он разглядел нечто, что ему довелось встретить лишь однажды. Ужас. Панический ужас человека, которому известно наверняка, что его вот-вот настигнут и убьют. Это было ясно как божий день. И Брэкетт замешкался у стола, уставясь на сидящего, карауля случай заговорить с ним. Несомненно, то была самая большая ошибка, какую он совершил в жизни.

Третья

— Кто это? — поинтересовался Брэкетт у сержанта.

Дежурный сержант кинул на Лумиса раздраженный взгляд, точно тот — тоже тело, которое подобрали на шоссе, привезли сюда, взвесили и свалили на него. Казалось, что сейчас сержант примется читать бирку, привязанную к пальцу ноги.

— Свидетель! — буркнул сержант. — Все видел.

— Водитель?

— Пешеход.

— Пешеход? — ахнул Брэкетт. — На мосту Золотых Ворот? Когда же произошла авария?

— Точно неизвестно. Утром. В 4.00. Или в 4.30.

— И он шел по мосту пешком?

— Так он говорит. Господи, видели б вы его заявление!

— А что, можно взглянуть?

— Нет, конечно.

Если Лумис и слышал их, то никак не реагировал. Сидел неподвижно, уставясь на дверь, словно позируя для фотографии на фоне моря. Брэкетт мог спокойно разглядеть его. Он был разочарован. Кое-какие отличительные признаки, конечно, есть: на левой руке золотое кольцо, простые овальные запонки, начищенные, блестящие туфли, легкий костюм, похоже, новехонький, рубашка из хлопка. Но все это — атрибуты типа, не индивидуальности. Брэкетт четко сознавал: начни человек как индивидуальность, он, возможно, разовьется в тип. Но если он начинает как тип, то превращается в ничто. Личность сидящего, богатый он или нет, была ничем не примечательна. Кроме одного. Само его старание не проявлять индивидуальность — не просто попытка примкнуть к определенному классу и статусу, а целенаправленное стремление раствориться в среде обитания. Пассажир первого класса в самолетах, клиент коктейль-баров, читатель журнала «Тайм», обладатель кредитной карточки и маникюра, типичный представитель мирка богачей. И перепуган. Панически.

— Так как же его зовут? — спросил Брэкетт.

— Лумис, — ответил Хендерсон, взглянув на заявление.

— В полиции зарегистрирован?

— Кто ж его знает!

— И он, значит, арестован?

— Да нет! Говорю же — свидетель! И заявление подал добровольно.

— А почему вы его держите?

— Держим! Мы его держим! — взорвался Хендерсон, адресуясь к сидящему. — Да кто его держит? Не отвяжемся никак! Как заявился с утра, так и сидит, словно приклеенный!

— Почему?

— Желает, видишь ли, ехать в полицейской машине! Только так!

— Ну, намекнули бы, что тут не агентство такси!

— Как будто я не говорил!

Брэкетт улыбнулся и направился к Лумису.

— Мистер Лумис? У меня машина. Я вас подвезу.

Никакого отклика.

— Она совсем близко, у входа. Правда, не полицейская, да ведь на полицейских возят только арестованных А вы, мистер Лумис, не под арестом.

Ответа не последовало. Брэкетт понял, что дальше уговаривать бесполезно. Ничего не поделаешь — он проиграл. Если Лумиса одолевают какие-то тревога, он хранит их про себя.

Остается только одно — уйти. Брэкетт толкнул дверь и вдруг услышал:

— Она была такая юная. Совсем, совсем юная.

Лумис говорил спокойно, ровно, с легким акцентом.

— О ком вы? — подходя к Лумису, поинтересовался Брэкетт.

— Красивое платьице… Все в клочки. Такое красивое — и в клочки. А туфелька потерялась. Так и не сумел разыскать. Туфельку. На заднем сиденье тоже смотрел. Надо было найти. На заднем сиденье я… пусть вам не кажется странным. Чего тут странного… Вы сами поймете. Не для нас. Чудаков. Так вроде говорят. Помните, как в том анекдоте?

Брэкетт промолчал, только покосился на Хендерсона, перепечатывавшего рапорт.

— А вы когда-нибудь видели убитых? — неожиданно спросил Лумис.

— Раза два, — поколебавшись, ответил Брэкетт.

— И ваше впечатление?

— Конец жизни. Что еще?

— Нет! О нет! — От волнения Лумис заговорил громче. — Не конец жизни, а смерть. «Пожалуйста, не езди через Юнион-сквер, Крошка. Терпеть не могу пальмовые деревья». Смерть. Такая молоденькая…

Брэкетт присел на скамейку, поближе к Лумису.

— Так вы знали эту девушку?

— А?

— Вы были с ней знакомы?

— Я сказал сержанту, что не знаю эту девушку. Но я ее видел. — Лумис снова погрузился в свои переживания. — Видел. Совсем рядом. Смотрел в лицо. Следил, как девчонка умирает. Она умирала… точно… только не смейтесь… казалось, она сбегает из мира, как удирают с уроков. Понимаете? Сбежала от всех. Понимаете, а?

— Конечно. Оттого вы и не прыгнули в воду?

Лумис поперхнулся и отвернулся от Брэкетта.

— Лумис, давайте подвезу вас.

Тот не шелохнулся. Открыв бумажник, Брэкетт вытащил карточку и вложил ее Лумису в руки.

— Моя карточка. Уолтер Брэкетт…

Лумис успел прочитать имя и немо таращился на Брэкетта.

— Вы что, — недовольно спросил Брэкетт, — знаете меня?

Лумис хотел было что-то сказать, но промолчал, только медленно покачал головой. Брэкетт пристально смотрел на него, но, похоже, тот замолк крепко.

— Ладно, я пошел. Так как насчет старого «бьюика»? Буду ждать еще две минуты. До свидания.

События не развиваются по каким-то жестким законам. Никому не дано предсказать их ход заранее. Они обрушиваются на нас, и мы стараемся либо увернуться, либо покорно принимаем их лавину. Астролог, Бог или психиатр, пожалуй, преподнесут путеводную карту на серебряном блюдечке, но кто же вверит свою жизнь таким неумелым и наивным навигаторам? Только слабак какой-нибудь. Может, ваша философия и не такова, но у Брэкетта были именно такие взгляды, и потому, сидя за рулем, он ни на что не надеялся. Еще две минуты — и он отчалит. Если Лумис не явится, пусть тогда терзается где угодно. Жалко, конечно, потому что Брэкетт очень любопытен, но упорствовать он не станет. А то, что Брэкетт после всех своих рассуждений не трогался с места еще десять минут, доказывает, что философия философией, а жизнь жизнью. Итак, он ждал, надеясь, что человек, напуганный до умопомрачения, — это потенциальный клиент. Однако Лумис сводил на нет все тактические соображения Брэкетта. Он не появлялся.

Брэкетт вздохнул и завел мотор, но тут дверцу дернули и кто-то воскликнул:

— Да это же Уолтер! Уолтер Брэкетт! Надо же! Давненько не встречались!

Брэкетт озадаченно оглянулся на загорелое лицо. Ему улыбался мужчина лет сорока пяти. Бежевый двубортный костюм, чесучовый галстук, на поясе бляха от Тиффани — бронзовый прямоугольник, на котором рекламируют все. На этой красовался барельеф склада и вилась надпись «Центральная тихоокеанская железная дорога».

— Да ты забыл меня, что ли? Никак и бифштексы у «Тадиха» не помнишь?

Улыбнувшись, Брэкетт кивнул. Ага. Херб Йохансен. Отец троих детей. Лет десять назад служил в патрульных, его любили все. И Брэкетт тоже.

— Ну вспомнил, вспомнил. Тебя сразу и не признать без дубинки твоей. Где пропадал?

— Посылают туда-сюда. Теперь опять сюда. — Йохансен пристроился на краешек сиденья. — Бросают и перебрасывают, мне уже чудится, будто я — колода карт.

— И где ты теперь? Уголовный отдел? Сержант-детектив?

— Лейтенант-детектив, — с нажимом поправил Йохансен.

Что ж, впечатляет. Брэкетт так и сказал.

— Значит, ты снова с нами. Прошло уж вроде… лет одиннадцать?

Йохансен кивнул.

— А что ты тут делаешь, Уолтер? В этот непрекрасный день?

— Опознание личности. Девушка на мосту разбилась.

— Да. Слышал.

Они молча обозревали стоянку машин. Оказалось, что говорить не о чем.

— Ну… — начал Брэкетт, — может, как-нибудь снова отведаем бифштексов?

— Конечно. Только уж теперь плачу я. А как у тебя дела? Все у «Толстяка» обретаешься?

— Там дешево.

— А Кембл как? Ходили слухи, будто он…

— Отлично, — прервал его Брэкетт.

— Приятно слышать. Откровенно, и не думал, что он выкарабкается после того, как его измолотили. Значит, недооценил Гарри.

— Да, Гарри всегда был крепким орешком.

— А то я не знаю. Где же он сейчас?

— Ушел от дел. Неофициально…

— Жалко. Толковый парень. Будь он копом, я ни за что бы не подался в букмекеры [1].

— А, так вот куда ты метишь!

— Приятно повидать тебя… — Улыбнувшись, Йохансен потрепал Брэкетта по плечу.

Брэкетт промолчал. Он покосился на дверь морга, по-прежнему вызывающе закрытую. Проиграл.

— И все та же колымага. — Йохансен похлопал по приборной доске, будто бы ласкал соседскую собаку. — Помню, как ты купил ее. Черт, я от зависти тогда чуть не лопнул!

— Пожалуй, пора, — не глядя на Йохансена, пробормотал Брэкетт. — Вот именно, все та же старая колымага.

— А про бифштексы не забудь, — прихлопывая дверцу, напомнил Йохансен.

Брэкетт коротко улыбнулся и медленно тронул машину. Выехав на улицу, он притормозил и глянул в зеркальце: Йохансен помахал ему и бережно поправил клапан кармана двухсотдолларового костюма.

Брэкетт почувствовал себя очень старым.

Проехав мармеладно-стеклянные небоскребы Монтгомери, банки и конторы, Брэкетт въехал в привычный кусочек — свой квартал. Наведался в бар и забрал свои карточки из всех знакомых аптек: заказывать новые у него не было денег.

Как человеку с устоявшимися привычками, ему полагалось отправиться на Монтгомери, Кармел или Большой Сьер подышать свежим воздухом. Если таковой еще существует. Но субботний маршрут поломался (снова мелькнуло видение прядки волос. «Невелико диво. Такое происходило чуть не каждый день».), и он поехал домой. Войдя через несколько минут в контору, Брэкетт обнаружил, что папка с делом Малевски пропала.

Четвертая

Поначалу он решил, что ошибся. Может, имя неточно запомнилось. Но прошло всего три месяца, а его система хранения папок надежна, как прилив.

— Сержант Хендерсон? Уолтер Брэкетт.

— Кто?

— Брэкетт. Богатый дерьмовый жулик. Мы познакомились сегодня утром.

— А, да. Ну что, нашли?

— Имя девушки действительно Мэри Малевски. Оно у меня в книге записано. Но адреса нет.

— Вы говорили, что у вас есть на нее дело.

— Верно. Была папка. Но… затерялась.

— Господи, что за… Слушайте, Брэкетт, а вы хоть уверены, что она Малевски?

— Да, она так назвалась. Телефонную книгу можете не смотреть. Я уже искал. Там такой нет.

— Помощник из вас хоть куда. Вы это знаете?

— Да.

Глядя на кресло у окна, Брэкетт положил трубку. Тогда в кресле сидела Малевски. В маечке, в джинсах. Девушка нервничала, плела, что ей страсть как охота найти отца. Брэкетт пообещал, записал ее имя и адрес в Нью-Йорке. Задавал обычные вопросы, но девушка вдруг стала косноязычной и лепетала одно — ей нужны деньги. Брэкетт дал ей 10 долларов и сказал, чтобы она позвонила завтра, если всерьез хочет нанять его. Мэри так и не позвонила, а папка — казалось, такая неважная, в две странички — исчезла. Вот и все. Вопрос — почему? Хотя стоит ли его ставить? Брэкетт поставил. Он не выносил невидимых москитов, покушавшихся на заведенный порядок, и загадок, сваливающихся ниоткуда. Они досаждали ему, разъедали ум. Тем более эта, касающаяся девушки, которая погибла.

— Мистер Либерман! — позвал Брэкетт.

У лестницы тут же замаячило встревоженное лицо венгра.

— Мистер Либерман, ко мне никто не приходил?

— Полиция…

— А еще?

— Больше никто.

— Точно?

— Я выходил, возился на заднем дворе…

— Но ко мне никто не входил?

— Нет, мистер Брэкетт. Только я.

— Вы? Зачем? — удивился Брэкетт.

— Значит, это… Записку написать. Сказали, дело важное.

— Где же она?

— Под пепельницу положил. Как вы и мистер Кембл велите. Разве я что не так?

Вернувшись в комнату, Брэкетт развернул нелепый огрызок бумаги, тщетно пытаясь разобрать либермановские каракули. Похоже, написано имя, название мотеля и время. Цифры можно было понять, о названии мотеля догадаться.

— Мистер Брэкетт, он позвонил минут за десять до вашего прихода.

— Да как же его зовут? Вими? Вимин?

— Прямо-таки уверен, мистер Брэкетт, что записал все правильно.

— Может, и правильно, но не разобрать. Сами взгляните.

Либерман забрал клочок бумаги, и Брэкетт терпеливо дожидался, пока тот отыскивал очки и неспешно пристраивал их на нос.

— Мотель называется…

— Имя звонившего. Больше ничего…

— Говорил, знаете его…

— Да как его зовут?

— Лумис! Годится?

Брэкетт впился взглядом в бумажку и отвернулся к окну.

— Сказал, что ему нужно?

— Сказал, что хочет поговорить с вами. И все.

Мэри Малевски. Исчезнувшая папка. А теперь Лумис. Маленькие просветы в небе. Вот что это. Маленькие загадочные просветы в небе.

Покончив с ленчем (салат из картошки, состряпанный женой Либермана), Брэкетт раздумывал, за что же приняться в первую очередь. Сейчас 1.48, а свидание назначено на половину третьего.

— Мотель «Стоянка и Отдых»? — спросил он, одной рукой придерживая трубку, а другой пытаясь налить виски в бокал.

— Да, сэр. Чем могу служить?

— В районе Залива вы единственные «Стоянка и Отдых»?

— Да. сэр.

— А филиалы у вас есть?

— В каждом штате, сэр. Каждая звезда на нашем национальном флаге имеет «Стоянку и Отдых».

— Но в Саусалито вы одни?

— Верно, сэр.

— Значит, некий Лумис живет у вас?

— Видите ли, вообще-то не в наших правилах…

— Ах так? Отлично. Так и доложим губернатору.

Долгая пауза. Наконец на другом конце провода снова заговорили. На полтона ниже.

— Кто, говорите, звонит, сэр?

— Я не говорил. Мне нужно узнать про Лумиса.

— Ага, ладно… минутку, сэр.

Брэкетт отхлебнул глоток. Нехотя признал, что настоящее американское виски куда лучше шотландского. Особенно без содовой.

— Вам Джордж Лумис нужен?

— А что, у вас их там десяток?

— Нет, только один.

— Номер комнаты?

— 41. Может, соединить?..

— Нет. Сообщу ему новости лично. Благодарю.

— Всегда ра…

Брэкетт положил трубку, написал на чистом листке бумаги «Лумис Дж.» и просидел минут десять, припоминая разговор в морге. Впрочем, оп уже почти все записал. Разговор казался важным — для Лумиса. Непонятно. Если ему хотелось что-то открыть, почему же он с ним не поехал?

Брэкетт встал, его глаза скользнули по портрету Дороти. Он так радовался тогда, что ей понравился подарок.

«Как ты догадался, что мне хотелось именно это?»

«Детектив я или нет?»

Да, он детектив. Уже 25 лет. С того самого дня, как встретил Кембла. Подхлестываемые мечтами, они печатали карточки и писали вывеску конторы, но очень скоро выяснилось, что все-таки они не герои «Детективов на 10 центов». Это цена им — 10 центов.

Когда наконец пришел успех и десятицентовик превратился в доллары, они уверились, что партнерство их на всю жизнь. Но все кончилось разом. В одну ночь. Когда на глухой улочке нашли Кембла. Вез сознания. И Брэкетт остался один. Конечно, он продолжал работать. Телефон еще звонит. Иногда. Однако дух его сломлен, но он даже самому себе не признается в этом.

— Мистер Брэкетт?

И все равно, Брэкетт — детектив, пусть совсем незнаменитый. У него даже настоящий клиент появился. Заполучив Лумиса, он опять в деле.

— Мистер Брэкетт!

Может, машину новую купит. «Ягуар» или «ситроен».

— Мистер Брэкетт, я стучалась. Два раза.

Перед ним стояла женщина.

— Я насчет своей собачки… Надеялась… может, вы нашли ее… может, что новенькое…

— Простите, миссис Маркстейн, пока не нашел.

Клиентка взглянула на поводок, зажатый в руке, и нехотя двинулась к двери.

— Думаете, насовсем потерялась, мистер Брэкетт?

Тот промолчал. Дверь закрылась, Брэкетт стоял, прислушиваясь к шагам, медленно спускающимся по лестнице.

Машина чуть помедлила наверху пандуса и плавно покатила вниз, в полумрак подвала. Рабочий гаража, негр, прислонившись к металлическим перилам, обернулся и помахал, указывая на цветные стрелки на цементном полу.

Водитель, подняв стекла, как было велено, медленно въехал на поворотный круг. Тут же застонал механизм, зубцы сцепились. машина стала вращаться, пока не оказалась перед рядами щеток, ножей и струями воды. Опустились в пазы шины, машина накренилась вперед, и на ветровое окошко хлынуло мыло, превращая стекло в радужное небо. Стонала в приемнике музыка, и пассажир остановил переключатель на джазе «Биг Бэнд»: «Пойте. пойте, пойте!» Машина прошла одну завесу. другую, водитель увидел, как спустились гигантские вращающиеся щетки, заелозили и по капоту и крыше, точно неведомые ночные страшилища, привлеченные светом. Водителя затрясло: рывком потянув ручной тормоз, он поставил машину на задний ход, колеса начали сминаться и намертво застряли в пазах, машина запрокинулась набок в водопаде воды и крошеве стекла. Водитель обернулся: отлетевший подшипник с разгона ударился о ближайшее ограждение; обернулся на пассажира, когда мыльная пена хлынула через пазы, решетку, захлестнула башмаки; открыл рот в крике, а пассажир подбодрил:

— Вот правильно! Давай, Крошка, давай! Разевай ротик пошире! Хлебай себе вволю!

Пятая

Брэкетт мчался в Саусалито и только на миг, из любопытства, чуть сбросил скорость на мосту Золотых Ворот, чтобы посмотреть на место, где произошел несчастный случай. На выезде Брэкетт взял вправо и поехал по западному берегу Залива мимо Главного бульвара Саусалито, пока наконец не увидел неоновую вывеску — стыдливое признание: «свободные места есть». Он остановился у ворот «Стоянки и Отдыха».

Мотель как мотель. Истинный символ Америки воплощался у Брэкетта не в горячих сосисках, бейсболе и кока-коле, хотя их рекламировали на каждом шагу; нет, для него символ Америки — мотель. В нем отцы-основатели, утаившие свои подлинные имена, навеки запечатлели образ нации. «Стоянка и Отдых», понимая, что здесь все-таки Саусалито, а не окраина Детройта, попытался прикрыться личиной благопристойности, но не обманул бы и летучую мышь. Не обольщаясь декором, Брэкетт прошел мимо конторки к комнате 41, находившейся в дальнем конце коридора. В номере было тихо, как в погребальной урне.

Стукнув раз-другой, Брэкетт толкнул дверь, удивляясь, что она не заперта. В комнате никого, но было видно, что тут дрались — на полу валялся перевернутый стул, лампа разбита, изверг свое содержимое чемодан. Но дрались явно недолго и невсерьез. Крови и никаких признаков трагедии не было. Видно, пришелец застиг Лумиса врасплох, тот оказал слабое сопротивление — так, для формы, — и его увели, наверное, ткнув пистолет под ребро.

Кляня себя, Брэкетт зло выругался, думая, что, может, все происходило в ту самую минуту, когда он смаковал виски или восхищался видом Залива. Правда, не так уж он и виноват, приехал, когда просили, даже на пять минут раньше. Но оправдание жалкое. Разве трудно было догадаться? Он же видел лицо Лумиса, разглядел его ужас… Брэкетт наскоро пересмотрел ворох вещей в углу — ничего примечательного; толкнул дверь в ванную — опять ничего; раковина, полотенца, мыльная пена для бритья, коробка салфеток и… женщина. Скорчившаяся на полу, дрожащая, голая. Она смотрела на него, обезумев от страха. Брэкетт прикрыл дверь.

— Все в порядке… — невпопад заметил он. — Вы в безопасности. Я — друг Лумиса. Тут никого нет. — Брэкетт широко распахнул дверь в комнату. Подойдя к кровати, он разыскал платье, сбившийся комочек белья и вернулся в ванную. Женщина так и не шелохнулась. — Вот, возьмите. Так и простудиться недолго.

Женщина уставилась на одежду, упавшую к ее ногам. Брэкетт скромно отвернулся, чтобы не стеснять ее, как вдруг та извилась и налетела на него, молотя кулаками. Брэкетт перехватил ее запястья, влепил пощечину и оттолкнул к стенке. Когда женщина попыталась укусить его, отвесил еще одну.

— Да стойте же! Я не собираюсь обижать вас! — закричал он, поднимая ее с пола. У женщины полились слезы, и она свалилась на крышку унитаза, цепляясь за Брэкетта. Тот поддержал ее за талию и потянулся за полотенцем прикрыть плечи.

— Я Уолтер Брэкетт, — сказал он, присаживаясь перед ней. — Пришел к Лумису. Он ведь был тут, правда?

Женщина кивнула.

— Хорошо. Так что же произошло?

Молчание. На полных руках Брэкетт приметил пятнышки от уколов, женщина быстро прикрылась полотенцем.

— Да не волнуйтесь! Я не из полиции. Разыскиваю вашего друга, только и всего.

Женщина медленно подняла голову (выцветшие голубенькие глазки, шея в веревках вен), долго смотрела на Брэкетта и наконец произнесла:

— Он убьет его.

— Кто?

— А мне приказал оставаться здесь… пригрозил, что если я двинусь с места…

— Но, послушайте, он же ушел. Понимаете? Здесь никого нет. Вы в безопасности. — Для пущего эффекта Брэкетт пошире распахнул дверь. — Кто же это был?

Женщина отвернулась — вздернутый подбородок, упрямо закушена верхняя губа, карикатурный вызов.

— Ну, ладно. Хоть опишите его. Какой он? Старый? Молодой?

— Черный.

— Черный? — удивился Брэкетт. — Он — черный? Вы про цвет кожи? Или что другое?

Женщина замялась.

— Черный…

— Не очень-то вы уверены.

— Черный. Все они черные. Разве нет?

— Кто именно? — Брэкетт вздохнул, зажег сигарету, чтобы чем-то заняться. — А я? Я тоже черный?

Снова пожатие плеч. Сцена напоминала Брэкетту детские капризы, когда отпрыск семьи (непрерывно вопрошаемый «Что с тобой, детка?») не желает ни во что играть.

— Да послушайте же, мне обязательно нужно разыскать его. А вы оставайтесь здесь. Здесь вы в безопасности. Заприте дверь.

Он поднял платье, положил ей на колени.

— Не знаете, куда они пошли?

— Нет…

— Может, что говорили?

— Нет…

— Ладно, спасибо. — Брэкетт направился к двери. — Между прочим, а как вас зовут?

— Норма Уитли.

— Вы хорошо знали Лумиса?

Молчание. Впрочем, не все ли равно.

— Ладно. А случайно вам не знакома некая Мэри Малевски?

Женщина покачала головой, ее опять пробрала дрожь.

Брэкетт приостановился, окинул взглядом грязную, жалкую комнатушку.

— Простите, если чем обидел, — коротко произнес он и вышел, а женщину стало рвать — голова была опушена между колен к блестящему розово-голубому кафелю пола.

Старик у конторки осведомился, не коп ли он. Нет, ответил Брэкетт, ему надо кое-что узнать, но все, чем он располагает, — 20 долларов.

— «Плимут». Синий.

— Лумиса?

— Приехал на нем, а там кто же его знает?

— За рулем сидел он или кто другой?

— Какой такой другой?

— А разве вы больше никого не видели?

— Только Лумиса. Да я особо и не присматривался.

— А куда он поехал — не заметили?

— Куда?

— Ну да. Направо? Налево?

— Нет. Прямо. Поехал прямо. Через улицу.

— Это куда же? — Брэкетт озадаченно взглянул в окно.

— Как куда? На мойку машин. Куда еще можно ехать через улицу?

Уже на бегу Брэкетт понял, что опоздал. У пандуса было полно народу; пробиваясь через толпу, не вслушиваясь в гомон, он неотрывно смотрел на синий «плимут», не сомневаясь, что внутри Лумис. Из-под машины выползали, вскипая и опадая, пузырьки мыльной пены — густо-розовой.

— Кто умер? — допытывалась какая-то женщина. Отвернувшись от «плимута», Брэкетт подошел к металлическим перилам. Рабочий гаража протянул ему сигарету.

— Во, месиво! Видели?

— Какого цвета погибший? — поинтересовался Брэкетт, глядя на бледные пятна лиц у входа.

— Как это, какого цвета?

— Ну, белый или черный?

— A-а. Белый. Вернее, то, что от него осталось. С чего это вы вдруг?

— Больше никого в машине не было?

— А что? Вы — коп?

— Нет.

Кто-то допытывался, вызвали ли полицию, но ответа не потребовалось: уже слышалось тонкое завывание полицейской сирены.

— Где-нибудь поблизости можно выпить? — спросил Брэкетт.

Когда он час спустя вернулся, подвал гаража гудел. Было душно, кондиционер едва работал. У агрегата мойки суетилось человек тридцать, не меньше; детективы, стенографы, фотографы, эксперты из полицейской лаборатории, медэксперты, патрульные, представитель окружной прокуратуры, рабочие гаража, зеваки и на переднем сиденье «плимута» труп Лумиса.

У конторки владелец добивался компенсации за сломанный механизм «Чудо-автомойка», его вежливо попросили изложить все претензии письменно. Вежливостью одаривали немногих. В дальнем углу пристроился высокий худощавый парень, Симмонс, с явным разочарованием наблюдавший за происходящим.

Снимали свидетельские показания. Без всякой последовательности. Лишь вопросы и ответы. И все.

Педантичные:

— В какое время он приехал?

— Говорил же. Не заметил.

— А машину видели?

— Да, машину видел.

— Когда она подъехала?

— В 2.00 или в 2.15.

— А точно?

— В 2.00.

— А может, в 2.15?

— Пусть в 2.15.

— Чего вы мне поддакиваете! Когда точно?

— В 2.15.

Небрежные:

— Конечно, дел у вас, только поспевай. И все-таки ведь обычно клиент сначала покупает талончик? Верно?

— Да. Но…

— А этот чего ж не купил?

— Понимаете, я…

— Мисс?..

— Мисс Делла Фичн.

— Мисс Делла Фичн. Прелестное имя. Так почему же вы его не заметили?

— Не так уж у нас и много народу было. Не очень много.

— Так почему?

— Я была в…

— Вон там?

— Ну да. Поэтому и пропустила.

— А разве оттуда не слышно, как въезжает машина?

— Не очень…

— Ну, ну, не смущайтесь, мисс Делла. Естественная физиологическая функция организма.

Научные:

— Чарли, нужны тебе снимки заднего сиденья машины?

— Зачем это? Что там такое на заднем сиденье?

— Другая половина его головы.

Вопросы, вопросы… Симмонс вздохнул, выделил из толпы Брэкетта и, аккуратно обходя лужицы мыла, направился к нему.

— Извините, вы знали погибшего Лумиса?

Удивившись, Брэкетт обернулся.

— Я потому спросил, — слегка улыбнулся Симмонс, — что вы не похожи на простого зеваку…

— Мы с ним познакомились сегодня утром.

— Как интересно. Где же это?

— В морге.

Вздернув брови, Симмонс опять улыбнулся и заглянул в записную книжку.

— Стало быть, вы — либо сержант Хендерсон, либо Уолтер Брэкетт. Но вы не Хендерсон. Хендерсон куда толще вас, и я только что беседовал с ним. Целых полчаса. Значит, вы — Уолтер Брэкетт. Верно?

— Да.

— Отлично! Я лейтенант Симмонс. Вот мой жетон.

Брэкетт молча разглядывал детектива, отметив тщеславно отполированные туфли и налакированные волосы. Они присели на низенькую полку, поверх банок с маслом.

— И что же, Брэкетт, привело вас сюда? Бабское любопытство?

— Вы так думаете?

— Нет. Считай я так, вы были бы по ту сторону ограждения, с остальными. Так что же?

— Лумис мне звонил.

— Вот как? Зачем?

— Не знаю. Он был уже мертв, когда я приехал.

— Это правда?

Брэкетт взглянул на детектива. Тот откинулся назад, стараясь не коснуться ненароком стенки гаража.

— Я под подозрением?

— Ну, разумеется, — Симмонс улыбнулся — чуть заметно дрогнули губы — и добавил: — Точно так же, как и 200 миллионов других. Когда неизвестно, кто виноват, виноваты все. Разве не так?

— Нет, не так.

Симмонс посмотрел на него. Неподалеку Йохансен беседовал с репортером.

— Ну да! Я и запамятовал: вы что-то вроде частного детектива?

— Все равно, я с вами не согласен.

— Может, сократите для меня это число?

— С двухсот миллионов?

— Ага.

Брэкетт колебался.

— Ну, ну, смелее. Не такой уж я гордый. Всегда готов прислушаться к… опыту.

Что это отнюдь не комплимент, до Брэкетта дошло сразу.

— Ну ладно. Во-первых, если у убийцы нет частного самолета, он все еще в этом квартале. Срезаем миллионы. Во-вторых, он мужчина. Сбрасываем еще тысячи. А в третьих, он черный. Осталось всего сотни. В-четвертых, он профессиональный убийца. Не любитель. Вот уже только десятки. А если он профессионал, то наверняка зарегистрирован в полиции, и у вас в картотеке есть его отпечатки. Значит, если хорошенько попудрить порошком «плимут», комнату в мотеле, отыщутся «пальцы». Что доводит число подозреваемых до минимума. Их уже не 200 миллионов, а всего один-единственный.

— Так все просто? — расцвел улыбкой Симмонс.

— Ну не совсем. Но вы спросили, и я ответил как сумел.

— Да уж. А скажите, где вы прятались, наблюдая убийство?

— При убийстве я не присутствовал.

— А? Значит, убийцу видели?

— И убийцу не видел.

— Тогда мне, пожалуй, самая пора сдавать свой значок. Я-то в абсолютной темноте. Мне неприятно, что милые мои жители Сан-Франциско платят подоходный налог на содержание такого неумехи. Тут уж прямо вымогательством пахнет.

— В номере 41, — вздохнул Брэкетт, — находится женщина. Норма Уитли. Убийцу видела она.

— Мы там побывали. В номере 41 никого нет.

— Час назад она там была.

— А сейчас нет.

— Ладно, пусть. Но я назвал имя. Надо ее разыскать…

— И все?

— Послушайте…

— Нет, теперь послушайте вы, — тихо прервал Симмонс. — Видите вот того симпатягу?

— Где? — спросил Брэкетт, стараясь не злиться.

Симмонс указал на маленького тщедушного человека у цементной опоры. Тот стоял в одиночестве и наблюдал, насупясь от разочарования. Так на глазах съеживается проколотый воздушный шар, из которого высвистывает воздух. Только этим он и выделялся, а так — совсем серенький, вроде придорожного камня.

— И что?

— Скажите спасибо, что за вас взялся не он.

— Почему? Кто он?

— Работает в Б. Р. Н.

— Наркотики?

— Умница! — похвалил Симмонс, будто бы ободрил собаку, научившуюся сидеть. — Именно. Наркотики.

В подробности вдаваться он не стал, да и не требовалось. Брэкетт уже понял, почему гибель Лумиса привлекла всю полицейскую верхушку. Хотя сам Брэкетт никогда не сталкивался с наркотиками (это модное преступление миновало его поколение), он смотрел фильмы и читал книги, как и все. Лумис был «мулом», курьером. Его не трогали, выслеживая, кто оплачивает ему дорожные расходы. Теперь, когда он мертв, все потеряло остроту. Наркотики Брэкетт воспринял просто как фон. Для него смерть Лумиса значила одно — убили богатого клиента. Только это было важно. И еще загадка. Вечноживущая игра в розыск. Кто преступник?

— Где-то я с вами согласен, — говорил между тем Симмонс.

Агент из бюро наркотиков сгинул, точно рабочий сцены в антракте.

— Что? — очнулся Брэкетт. Справа от него Йохансен позировал фотографу из «Кроникл».

— Говорю, согласен с вами. В чем-то.

Порхнула мимолетная улыбочка, указательным пальцем Симмонс пригладил бровь.

— Согласен, что убийца Лумиса работал профессионально. Но не ясно, его наняли или он работал от себя? Несомненно одно — Лумис знал его, иначе не подпустил бы так близко. Да, убийца — не любитель. Любителю недостало бы хватки вытворить такое и удрать. Мы сразу же поймали бы его. Он и не добрался бы до ближайшего угла. Нет, парень этот убивать не боится. Он упивается опасностью. А любителя тошнит, как только он приставит пистолет ко рту жертвы. Так что очко в вашу пользу. Но, ей-богу, зря вы валите все на бедолаг-негров. У полиции из-за этого дурная слава…

— Но она же сказала — «черный»…

— Кто она?

— Женщина. В мотеле.

— Если таковая существует.

— Я ее видел.

— А кроме вас — никто.

— Так то мотель, лейтенант, а не гостиница, где регистрируют…

— Понятно, понятно. Я большой мальчик. Но факт остается фактом — видели ее только вы.

— И Лумис…

— Хм, Лумис! Лумис мертв.

— И убийца. Он тоже видел. И если вы не поторопитесь. Норма Уитли тоже умрет.

Пауза Брэкетт чувствовал взгляд Симмонса. Аккуратно закинув ногу за ногу, тот дымил сигаретой.

— Ладно, допустим, она существует. Но вы уверены, что она не наврала?

— А зачем?

— Зачем? Затем, что в этой проклятой стране многие были бы счастливы истребить всех негров до единого. Вот зачем.

— У нее не было причины…

— Да кто, черт возьми, толкует о причинах! Вы ей поверили?

Брэкетт замялся. Приходилось признать, что не очень.

— Мне кажется, она сама толком не понимала, что несет.

Брэкетт отвернулся, ему хотелось уйти, но что-то удерживало его. Что же? Сложившиеся обстоятельства? Нет. Хоть и не хотелось сознаваться, он нервничал из-за своей беспомощности в этих обстоятельствах.

— Брэкетт… — окликнул Симмонс. — Допустим, Уитли говорила правду. Предположим, и вы не врете. Не врет никто. Вы ответили на мой вопрос. Теперь на него отвечу я.

Брэкетт настороженно покосился на собеседника.

— Есть у вас доказательства, — продолжал тот тоном, каким учителя говорят с умственно неполноценными, — что в «плимуте» сидел тот самый, кто побывал в мотеле? Никаких. А старик-дежурный? Он вообще никого в машине не видел. Кроме Лумиса.

— Другой прятался на полу!

— Но был ли это один и тот же? Доказательств нет.

— Нет, конечно. Можно сказать, что такое не исключено.

— Именно. Не исключено — и только. Значит, подозреваемый не один. Их опять сотня. Даже не десяток, заметьте. Сотня. Если он профессионал — а мы оба согласны, что профессионал, — он нигде не оставит своих отпечатков. Ни в «плимуте», ни в мотеле. Нигде. Умник такой… И опять у нас тысячи. Верно? И вдобавок, не дай Бог, конечно, но что если он ускользнул от всех наших засад? Он сейчас уже в самолете. Любуется Сьерами. В эту самую минуту. И тогда… подозреваемых опять миллионы.

— Видите, — заключил Симмонс, — не все так уж простенько и незатейливо. А, Брэкетт?

Опершись о поручни «Харбор Квин», пассажир глядел на дома Саусалито, выжидая, пока пароход выплывет на середину Залива. Убедившись, что рядом никого, он извлек из внутреннего кармана пистолет, завернутый в носок, перегнулся через поручни и раскрыл ладонь. Он следил за тем, как тяжелый шерстяной сверток взбаламутил гладь воды… и исчез. Вернувшись к столику под стеклянным навесом, пассажир допил пиво и заказал еще «Туборг».

— Пожалуйста, еще бутылочку. Крошка.

Брэкетт стоял у распахнутой дверцы «плимута». Короткий взгляд на тело Лумиса — и с него хватило. Смерть — чудовищная аномалия жизни, даже если она настигает человека в постели, а его ложе окружают внуки, или на поле битвы под знаменами своей страны. Не назовешь ее ни благословенной, ни героической; к ней не идут никакие удобные определения, какими наделяют ее благочестивые живые в молитвах, советах или запоздалых некрологах. Смерть — конец жизни, и все тут. Если Лумис (сейчас уже официально подтверждено, что это он) полагал. что когда тебе суют дуло пистолета в рот и высаживают мозги на бежевую обивку машины, ты просто «удираешь от мира», то помоги ему Боже.

— Попечальтесь, попечальтесь о нем, Брэкетт. Больше-то некому. Даст ему штат гроб, так он, того гляди, стянет у гроба ручки.

Брэкетт промолчал, он смотрел на бело-розовую мыльную пену, которую спускали в водосток.

— Норму Уитли пропустим через АПБ [2], — продолжал Симмонс, — мы ее разыщем. Наркоманов найти нетрудно.

Брэкетт зашагал к выходу, но детектив, обогнав его, бросил повелительно:

— Не встревайте! Делом занимаемся мы.

— Правда? И как же вы мне помешаете? Лишите лицензии? Я не нарушаю закон, лейтенант, вам меня не зацепить.

— Законодательные книги. Брэкетт, ух какие толстенные. Диву даешься, чего в них только не напихано!

— Знаю. Читал.

Он двинулся дальше, но лейтенант опять резко преградил ему дорогу.

— Брэкетт, ну что для вас Лумис?

— Ничего. Я познакомился с ним только утром.

— Надо же, вот совпадение!

— Пусть так.

— О… — Симмонс улыбнулся. — …Скажите-ка, а вас никогда не тянуло на родину? В Англию?

— Изредка.

— Так, пожалуйста, если вас вдруг снова одолеет тоска по родине, известите нас. Договорились?

Театрально подмигнув, Симмонс растворился в толпе. Брэкетт застыл на секунду, потом до него дошло, что подвал тонет в криках, табачном дыму и толкотне, и он поспешил к выходу, к прохладе уличного воздуха. Он уже вышел к пандусу, когда услышал, что его зовут. Не оборачиваясь, он проталкивался к барьеру, но Йохансен все-таки настиг его.

— Уолтер! Погоди! Куда ты так мчишься?

— Звякни как-нибудь, Херб. Спешу.

— А я хотел пригласить тебя к обеду. Жена будет рада повидаться с тобой.

— Извини. — Брэкетт приостановился. — В другой раз. Ладно? Привет Хайлари.

— Хайлари? — удивился Йохансен.

— Ну да. Ведь у тебя жена — Хайлари?

— Нет… Виржиния. С Хайлари мы развелись четыре года назад.

— A-а. Ну что ж… Значит, привет Виржинии.

И, улыбнувшись, Брэкетт выбрался на улицу. У «бьюика» его опять перехватил встревоженный Йохансен.

— Уолтер! С тобой все в порядке?

— Все отлично…

— Может, ты из-за Симмонса… Так наплюй. Послушал бы ты, что он со мной позволяет!

— Поберегись, Херб, задавят!

Йохансен оглянулся и быстро отскочил на тротуар.

— А какие у тебя планы? — спросил он, опять напуская на себя важность — выражение, которое он репетировал для обложки «Тайм».

— Пару месяцев назад я отказался от одной работенки, а сейчас вот решил взяться.

— Ну и отлично, Уолтер.

— Не волнуйся. Путаться у вас под ногами не собираюсь. Дело касается одной девушки. Просила разыскать отца.

— А-а! — с заметным облегчением вздохнул Йохансен. — Если чем могу помочь… Все что надо… Я не забыл прежние времена. Как ты мне помогал…

— Да, Херб. Кое-что нужно.

— Так не стесняйся!

— Помнишь девушку, что разбилась ночью?

— Я… — Йохансен замялся. — Я не веду это дело.

— Знаю. Но скажи, куда отгоняют машины?

— Как когда. Если проверяем, не краденая ли, перегоняем на наш тюремный двор.

— Это рядом с доками, верно?

— Да. Рядом. Но туда нужен пропуск.

— Понятно. Может, устроишь мне?

Йохансен только что не танцевал от смущения.

— Понимаешь… Я бы, Уолтер, с удовольствием… Но, в общем…

— Ладно, забудь.

— Неохота марать себе послужной список. Ты же понимаешь.

— Понимаю, понимаю.

— Но если что еще…

— Говорю же, забудь. Привет Виржинии. О’кей?

Йохансен кивнул. Брэкетт улыбнулся, потрепал его по плечу и спросил:

— Есть тут рядышком телефон?

— В гараже.

— Нет, туда не хочется.

— Еще в кулинарии. — Он указал на кулинарию рядом с мотелем.

— Спасибо, Херб. — Брэкетт снова потрепал его по плечу и отправился в кулинарию. Йохансен провожал его взглядом, пока тот не скрылся в магазине, а потом поправил галстук и вернулся на мойку к репортерам.

В кулинарии народу толпилось не меньше, чем в гараже, но никто ничего не покупал, не соблазнялись даже радугой вывесок в окне. Все грудились у прилавка, обсуждая драму на мойке и возмущаясь, к чему же идет мир. Брэкетт с трудом докричался, узнавая про телефон. Наконец из толпы откликнулись — телефон в углу, звоните на здоровье.

— Спасибо. — Брэкетт мешкал, восхищался магазином, вот Либерман позавидовал бы! Наконец снял трубку и набрал номер. Ему ответил настороженный женский голос:

— Алло?

— Мириэм? Уолтер Брэкетт.

— А, Уолтер! Как живешь?

— Отлично. Как детишки?

— Нормально. Когда ты появишься?

— Скоро. Скоро. Сидни дома?

— Нет, вышел.

— На дежурстве?

— Нет. Дежурил вчера. Вышел погулять.

— И когда придет?

— Сказал, скоро. Но прошло уже три часа.

— Когда придет, попроси, пусть встретит меня у тюремного двора. Скажем, в шесть.

— Где?

— У тюремного загона. Где машины. Пожалуйста, Мириэм. Он очень нужен.

— Конечно, Уолтер… Но…

— В шесть, Мириэм. До свидания. Забегу на днях.

Положив трубку, Брэкетт уставился в пространство. Он чувствовал слабость и какое-то странное возбуждение: ему вдруг открылось, на что он решился. Что ему надо искать, он не знал. Но знал точно, что первый шаг сделан. И знал направление, в каком собирался шагать.

— Спасибо, — бросил он продавцу.

— Вы тоже детектив?

— В общем, да.

— А он захаживал к нам.

— Кто?

— Да тот, которого убили. Он из мотеля, верно?

— Один заходил?

— Всегда один. Все? Да. Пара пакетов пива, растворимый кофе «Максуэлл», баночка джема и горячее мясо со ржаным хлебом.

— А говорил о чем-нибудь?

— Нет. И слава Богу.

— И вы никогда никого с ним не видели?

— Никогда. Никого. Я уже говорил вашим дружкам.

— Спасибо, — поблагодарил Брэкетт и стал проталкиваться к двери, но вдруг обернулся: — А сегодня утром он случайно не заходил?

Продавец задумчиво возвел глаза к потолку, склонил голову набок и ответил:

— Нет. Народу толкалось полно, но его не было. Извините.

— Да пустяки. Не важно.

Брэкетт вышел и застыл у витрины, отсутствующе глядя на вывески, меню сэндвичей, отражение мотеля напротив. Он поежился и вернулся к «бьюику». Заворачивая на углу, он снова увидел «мигалки». 4.23. Ярко светило солнце. Не наброшен даже стыдливый покров темноты.

Шестая

Машина была марки «тойота». Точнее — «тойота краун». Она лежала в углу двора, как опрокинувшееся набок насекомое.

Брэкетт обошел машину, задвинул радиоантенну в кармашек и совершенно отчетливо понял, что все его домыслы (такие стройные на бумаге) — ошибка. Он-то предполагал, что Лумис был скорее всего не пешеходом, а пассажиром или водителем, сидевшим рядом с девушкой…

Но Брэкетт ошибся. Он обошел машину еще раз. Ясно, как день, — будь Лумис пассажиром, ему бы не выбраться: дверцу заклинило. Она защемила бы его, как створки раковины устрицу.

А будь он водителем, то вылетел бы через ветровое стекло в момент столкновения. Но эта участь выпала лишь на долю юной девушки (14 лет, согласно краткой записи в книге Брэкетта) по имени Мэри Малевски. Неизбежный вывод: она ехала одна, сама вела машину и сама погибла, а Лумис, как и заявил, проходил мимо. Обидно, но все было именно так. Вот если бы Брэкетту удалось наткнуться на разгадку в обломках машины, зацепить нить, связывающую Мэри и Лумиса, он бы доказал, что гибель Мэри и убийство Лумиса — не простое совпадение.

Обескураженный, но все-таки стоически сохраняя оптимизм, он зашагал к Сиднею Горовитцу, помощнику инспектора и своему другу. Друг этот терпел все его просьбы (пропуск в тюремный загон — одна из них) из-за личной симпатии, а не по каким-то иным причинам. Ведь он был не партнером Брэкетта, а его соперником.

— Сидни, когда угнали машину? — осведомился Брэкетт, изучая неповрежденный багажник «тойоты» и калифорнийский номерной знак.

— Вчера ночью.

— Владелец опознал машину?

— Да.

— Он приходил сюда или вы по телефону описали машину?

— По телефону. Зачем он тут нужен?

— А кто угнал, никого не подозревают?

— Нет.

Горовитц уже потихоньку закипал. Он был простужен, не завтракал, и вообще предпочитал задавать вопросы, а не отвечать на них.

Загон был довольно-таки несуразный. Тут громоздились сюрреалистические безе из хрома и крашеного металла. Устрично-серое небо, верхушки башни Койт, и на фоне всего двое мужчин. Один (худой, лысеющий) вышагивает взад-вперед, потихоньку продвигаясь к черно-белой машине у ворот: другой — в костюме двадцатилетней давности — стоит как вкопанный, только голос его становится то тише, то громче, заглушая гомон детей, играющих на площадке, и шум грузовых пароходов.

— А он об угоне заявлял? — выкрикнул Брэкетт.

— Кто?

— Да владелец же!

— Нет.

— Что?

— Нет, говорю!

— Выходит, ему невдомек было, что машину угнали? Ему полиция сообщила?

— Да.

— Неужто тебе это не показалось странным?

— Подумаешь! Может, никуда не ездил на ней. Вот и не хватился.

— Да ты взгляни! Как можно не заметить? Яркая, прямо как канарейка, и огромная! Не меньше танка «шерман»!

— Уолтер, что ты прицепился? Может, он не смотрел в окно…

— Как его зовут?

— Кого?

— Сидней, ну что ты как маятник болтаешься! Кончай! Встань спокойно. Мне надо узнать его имя.

Горовитц колебался, губы у него затвердели, на лице проступило привычное выражение настороженности. Не отказ, нет, но вполне оправданное нежелание. Брэкетт наблюдал, как Горовитц оглянулся на свою машину и наконец выдавил:

— Пломер.

— Его так зовут или его фирму?

— Его. Роберт Пломер. П-л-о-…

— Запиши. И адрес.

— Но, Уолтер…

— Хватит тебе, Сидней. Я же могу в телефонной книге посмотреть.

— Обретается на Пасифик-авеню, — сообщил Горовитц.

— Впечатляет, — откликнулся Брэкетт.

— Все? Уолтер, меня в любой момент могут хватиться, и я вовсе не жажду, чтобы хватился меня Симмонс.

— Еще одно. Этот Пломер знает про девушку? Вы ему говорили?

— Пришлось. Надеялись, что они знакомы.

— А он?

— Что?

— Знаком?

— Сказал, что нет.

— Сидней, что значит — «сказал, что нет»?

— То и значит — нет! Сказал, нет. Мэри Малевски он не знает, и я ему верю.

Брэкетт взглянул на друга, сунул листок в карман.

— Спасибо.

— Не пойму, — пожал плечами Горовитц, — что тебе до этого?

Брэкетт поцокал.

— Сидней, я тебя когда-нибудь спрашивал о причинах?

— Нет, но…

— Скажем так — не люблю оборванных концов.

— Ты же знаешь, Симмонс — мой начальник.

— Знаю. И благодарен тебе.

— Значит… Э, да катись ты к черту! Ты просто невозможен.

— Но, как говорится, невозможное отнимает чуточку больше времени, только и всего. А времени у меня хоть отбавляй.

Горовитц улыбнулся, потом ухмыльнулся, наконец, расхохотался и подтолкнул приятеля.

— Черт, ты никогда не изменишься!

— Это уж точно! Даже костюм никогда не сменю.

Горовитц покачал головой, недоуменно и сочувственно.

— Ладно, удачи тебе. Но должен предупредить, в этой стране Малевских не сосчитать. Особенно в Нью-Йорке.

— А пропавшие дочери имеются? Неужто никто не заявлял? Машина — одно, а дочь четырнадцати лет — совсем другое.

— Уолтер, когда ты к последний раз заходил в отдел по розыску пропавших?

— И не спрашивай.

— Так забеги на следующей неделе. Иначе не поверишь. Сейчас человеку обронить ребенка ничего не стоит. Как запонку. Шестилетних, семилетних — всяких теряют. Зайди — убедишься сам.

— Я тебе и так верю.

Пожав беспомощно плечами, Горовитц уставился на «тойоту». Брэкетт догадывался, о чем тот думает. «Несчастная девчонка! Несмышленая и глупая!» Горовитц направился к своей машине, заурчал мотор, мигнули на повороте хвостовые огоньки, и машина исчезла. А Брэкетт медленно вернулся к «тойоте», провел рукой по боковому окну, царапаясь об осколки стекла, горчайшие из хромовой обшивки, почти машинально взялся за ручку, которой касалась девушка, и нажал на нее, точно его бессмысленные действия могли разрешить загадку. Поднялся язычок замка, дверца подалась. Брэкетт повернул ручку и услышал визг.

Нет, ему не послышалось. Однотонный, пронзительный визг, шедший из машины, расколол воздух. Изумленный Брэкетт выпустил дверцу, и она захлопнулась. Все смолкло.

Уставившись на дверцу, Брэкетт осторожно проделал все сызнова. Опять дверца открылась, показывая пустые сиденья, и снова электронный визг.

— Сигнальное устройство, — раздался за спиной Брэкетта чей-то голос.

Он резко обернулся и очутился лицом к лицу с парнишкой лет шестнадцати в зеленом, перепачканном в масле комбинезоне.

— Как ты сказал? — переспросил Брэкетт, торопясь выйти из нелепого положения.

— Говорю — сигнальное устройство. Струхнули, а?

— Есть немножко.

Паренек ухмыльнулся.

— Понимаете, открываете вы дверцу, а ключ забыли в зажигании, сразу же — сигнал тревоги. Напоминает про ключ. Никогда не видели?

— Такого — нет. Сверхновинок всяких полно.

Брэкетт заглянул в дымчатое окошко «тойоты», снова потянул дверцу и забрался на черное мягкое сиденье. Руль, приборная доска, циферблаты, дощечка с набором букв и… клочок бирюзовой ткани, зацепившейся за обломанный «дворник». Он уставился на ткань, вытянул лоскуток, подержал в руке, ощущая прохладу шелка, и положил в карман. Светлые волосы, веснушки. Бирюзовое платье. «Невелико диво. Такое случается каждый день».

— Вы коп?

В рамке торчащего стекла появилась голова мальчишки.

— Нет.

— Точно?

— Точнее некуда.

— Чудно. У меня на копов нюх.

— Ты здесь работаешь?

— Угу.

— А как тебя зовут?

— Билли Кент. А вас?

Не ответив, Брэкетт выбрался из машины и утихомирил визжание сигнала.

— Очень уж пронзительный, — заметил он.

— В японских машинах всегда такой. Фантастика! А сигнал-то не сломался!

Брэкетт был благодарен судьбе, сохранившей сигнал. Кажется, в тюремный загон он приехал не напрасно. Четверть часа назад, разглядывая «тойоту», он решил было, что Малевски не имеет никакого отношения к терзавшим его загадкам и ему только и остается, что свернуть это проклятое дело да отправиться восвояси. Не то чтобы ему грезилась дорожка, выложенная желтыми кирпичиками, но все-таки он надеялся хоть что-нибудь отыскать: Брэкетт не забывал, что один факт — неоспоримый — у него имеется, и пусть Симмонс катится ко всем чертям. Лумис хотел что-то сообщить ему. Это факт. И звал он его не на дружеский треп. Брэкетту вспомнился тот миг, то чуть заметное движение головы, выражение лица Лумиса, когда Брэкетт спросил: «Вы меня знаете?»

Однако Мэри — совсем другое. По двум причинам. Первая — папку украл человек пли люди, неизвестные ему. И вторая — Брэкетт был убежден, что, какие бы кусочки головоломки тут ни крылись, родились они здесь, 14 часами раньше, в этой самой «тойоте».

Он вернулся к парнишке: навалясь на проволоку, огораживающую двор, Билл глазел на док. Примостившись рядом, Брэкетт протянул ему сигарету.

— Билли, — осторожно начал Брэкетт, — а «тойота» вроде бы не совсем мечта угонщика? Что скажешь? Если ключ вставлен, потяни за дверцу — да еще среди ночи, — весь квартал переполошится.

Паренек кивнул.

— А без ключа ее можно увести?

— «Тойоту»? Ни в жизнь. У каждого ключа свой номер. Вроде как у банковского сейфа, понимаете? Не то чтобы совсем нельзя. Но зачем рисковать? Миллионы других стоят. Кради на здоровье. Безопаснее, быстрее, и никакой возни.

— А вот владелец утверждает, будто машину угнали.

Парнишка повернулся и взглянул на Брэкетта, откинув волосы со лба.

— Что ж… всегда бывает первый раз. Сами знаете. Но парень, который исхитрился угнать ее, очень уж башковитый, не иначе. Правда?

— Да.

— В моторах соображает. В зажигании. Все такое. Правда?

— Да.

— А если он такой умник, чего ж это он не сумел совладать со старушкой? Взгляните! Машина — экстра! Угробиться в такой, это ж спятить надо!

— А ведь разбился не мужчина, — тихо произнес Брэкетт. — Девушка. Четырнадцати лет.

Парень расхохотался, но, увидев выражение лица Брэкетта, замолк. На щеках загорелись яркие пятна, и он проговорил, отведя глаза:

— Ах, черт…

— Она сейчас в морге.

— Черт!

— Говорят, «тойоту» угнала она.

— Бросьте, мистер! — задиристо выкрикнул Билли. — Никак такое невозможно!

Сунув в карман Билли десять долларов, Брэкетт медленно направился к своей машине, припаркованной напротив загона.

Роберт Пломер с Пасифик-авеню и не ведал, что к нему вот-вот нагрянет гость.

Седьмая

— Чем могу помочь, сэр?

— «Осенние Поляны»?

— Да.

— Насколько мне известно, у вас есть… постоялец по имени Кембл.

— Минуточку, сэр… Кембл… Гаролд Кембл?

— Да. Я его друг и хочу узнать, как он себя чувствует…

— Минутку… Я вас соединю… Алло? Вы слушаете, сэр? Алло? Алло?

Для тех, кто не бывал в Сан-Франциско: Пасифик-авеню — это богато разукрашенная перевязь, которая украшает чело города и тянется от гольфовых площадок до банковского центра, длина ее — почти две мили. Брэкетт подъезжал к этому Парнасу с Грант-авеню, проехал разноцветный Чайна-таун, добрался до вершины Ноб-хилла и въехал в тень моста Золотых Ворот. Пломер, подумал он. живет под сенью этого моста и всегда будет жить под ее прикрытием. Даже если эмигрирует.

Дом, как ни странно, был ничем не примечателен: белый, двухэтажный, заурядный, как обои в мотеле. Кусты роз, маленькая гипсовая статуя — херувим в ямочках, две магнолии, дверь в стиле Тюдор и зеленый «фольксваген», принадлежащий скорее всего жене Пломера.

Брэкетт позвонил и, услышав вызванивание первых тактов «Колокольчики Шотландии», сообразил, что здесь вряд ли найдет на ночном столике редкую книгу или солонку Челлини. Тут книги выбраны по «Литературному путеводителю», картины подсказаны агентством, а вино, конечно, американское. Но Брэкетт приехал не критиковать хозяев, а поговорить с ними и уехать до темноты. Сейчас 6.55, и для многих уже начались обычные субботние развлечения.

— Да?

Брэкетт обернулся и увидел смуглое женское лицо. Филиппинка, подумал он.

— Мне надо поговорить с мистером Пломером. Он дома? Я насчет украденной «тойоты».

— «Тойоты»?

— Да. Ведь Пломер живет здесь?

Брэкетта провели в холл и оставили около горшка с цветком. У цветка был такой вид, точно ему позарез требовалось выпить. Так же, как и Брэкетту. В коридоре мелькнула женщина, смешивавшая на ходу мартини: наконец, в глубине коридора показался хозяин. На лице полный набор банальностей: «Интересно, кем вы себя воображаете? Вы, что, считаете предварительный звонок необязательным? Вы разве не понимаете, что мы ждем гостей?»…

— Мистер Пломер? Поговорим здесь или в присутствии вашей жены? — произнес Брэкетт как можно небрежнее.

На вид Пломеру было лет пятьдесят, натуральный загар, зеленые вельветовые брюки, полосатая рубашка с открытым воротом.

— Позвольте узнать: вы кто? — спокойно поинтересовался он, проигнорировав вопрос Брэкетта.

— Уолтер Брэкетт.

— Не знаю в полиции такого.

— Надо же, в каких вы тесных отношениях с полицией.

— Я юрист, у меня там много друзей.

— И у меня тоже. Но я не служу в полиции.

Похоже, в глазах Пломера блеснуло облегчение.

— Значит, вы из страховой компании?

— Нет, и не оттуда.

— Послушайте, я очень занят. Мы ждем гостей…

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Не помню, что…

— Я спросил: будем говорить здесь или при вашей жене?

— Сомневаюсь, что разговор вообще состоится, — по-прежнему храня обманчивое хладнокровие, отрезал Пломер. — Боюсь, вам придется уйти. Извините…

Он двинулся к парадной двери, Брэкетт направился в гостиную. Любительница мартини, к счастью, находилась там.

— Миссис Пломер? — громко и отчетливо спросил он.

— Да?

— Извините за вторжение. Уолтер Брэкетт — частный детектив. Хочу просить вас о помощи.

В овальное зеркало Брэкетт видел, что Пломер уже на подходе, и мысленно прикидывал следующий ход. Свой и Пломера.

— Я про одну молодую девушку. Ее нашли мертвой в машине вашего мужа. Не знаете, кто она?

Недоуменно опустив бокал, женщина взглянула на подошедшего мужа.

— Элен, — вмешался Пломер, — мне уже звонили из полиции. По-видимому, эта девушка угнала машину.

Брэкетт терпеливо наблюдал семейную интерлюдию, невольно восхищаясь хваткой Пломера, обнимавшего жену за талию.

— Брэкетта наняла страховая компания.

Обойдя заявление молчанием, Брэкетт придвинулся ближе. Теперь он ясно видел выражение лица Элен: как и следовало ожидать, она явно ничего не знала.

— Мистер Брэкетт… — недоумевала Элен, — откуда же нам знать…

— Ее зовут Мэри Малевски. Никогда не слышали?

Нет. Все правильно. Но, что неожиданно, имя было незнакомо и Пломеру. Или же в актерском мастерстве тот превзошел самого Барримора. Брэкетт повторил имя, глядя на Пломера в упор и ощущая, как карточный домик, который он так любовно возводил по пути на Пасифик-авеню, рушится на глазах. Разве только…

— Может, она назвалась по-другому? — Под взглядом Пломера Брэкетт торопясь принялся рыться в карманах, приговаривая при этом: — Тут у меня где-то ее фотография. Может, вспомните, если увидите.

Выудив снимок размером с открытку, он уже протягивал его, но тут быстро вмешался Пломер:

— Элен ждет гостей, — фотография застыла на полпути, — давайте обсудим все у меня в кабинете. Сделаю все,что смогу, а жена пусть готовится встречать гостей.

Лицо Пломера дышало тревогой, его жены — любопытством, но Брэкетт не разрушитель семейных очагов. Он знал, что позже Пломер ублажит жену, объяснив ей все, что она жаждет услышать. Насквозь фальшивые уверения, но она примет их так же охотно, как принимает наряды, особняк на Пасифик-авеню и кредит в роскошных магазинах. Совсем сомнения, конечно, не развеются…

Брэкетт убрал фотографию.

— Ну, конечно. Извините, миссис Пломер. Мы все выясним с вашим мужем. Девушку эту он, конечно, никогда пе видел.

Избегая взгляда Брэкетта, Пломер подлил жене вина, поцеловал ее в щеку и вышел.

— Сюда, Брэкетт.

Брэкетт кивнул и оглянулся на Элен.

— Надеюсь, что не испортил вам вечер, миссис Пломер?

Ему не ответили.

В кабинете Пломер налил себе виски. Гостю он не предложил, но Брэкетт налил сам, рассудив, что, если за расследование ему никто не платит, надо при случае оправдывать расходы.

— Зачем же так? — укорил Пломер. Он имел в виду атаку на его жену, а не хищение виски.

— Я не нарочно. Сами вынудили.

Пломер опустился в черное крутящееся кресло: такие по карману только богачам. Богачи их и покупают. Все как один. Оглядев стену, Брэкетт выяснил, что Роберт Пломер — член клуба «Елкс», что ему доводилось стоять рядом с губернатором Рейганом, состязаться в гольф, сидеть третьим слева в Йеле, у него склонность к работам Дэвида Хамилтона (ослепительно глянцевитые фото совсем молоденьких девушек) и он коллекционирует фигурки слонов [3], то ли из любви к толстокожим, то ли из-за своих политических пристрастий.

— Брэкетт…

— Прежде всего, — прервал Брэкетт, — напомню: я не из полиции. И не намерен информировать ее о вашей связи с девочкой четырнадцати лет, что, сами понимаете, может не только превратить ваш диплом юриста в никчемный листок бумаги. Это грозит вам тюрьмой.

— Только без блефа…

— Что? Да будь вы чисты, вы бы меня после первого слова вышвырнули.

— Доказательств у вас нет.

— Да, тут вы правы. Но материала, чтобы передать дело, скажем, комиссару полиции, хватит. Посмотрим, поможет ли вам тогда дружба с полицейскими.

— Вы решили шантажировать меня?..

— Потише, Пломер. Я же сказал — частный детектив. Карточки у меня нет, но можете справиться в телефонной книге.

— Никогда о вас не слышал.

— Я о вас тоже. До сегодняшнего дня.

Раздираемый сомнениями, Пломер не отрывал глаз от Брэкетта. Внезапно он сдался и произнес:

— Машину угонять ей, конечно, было незачем.

— Вам она известна под другим именем? Не Мэри Малевски.

— Кто? А, нет. Салли.

— Салли, а дальше?

— Салли… Салли Фитцджеральд.

— Салли Фитцджеральд? Да… на Малевски что-то не смахивает.

— Подумаешь, преступление.

— Меня не касается. Мне только надо узнать, кто она. Для начала у меня было одно имя. Теперь — два. Итак, Пломер, везите меня туда, где вы с ней встречались.

— Но, послушайте…

— Мотель?

— Ну что вы в самом деле! Нет, конечно. Это в…

— Где же?

— У нее. Но как же я могу? Бросить все, ехать…

— Ничего, ничего, Пломер. Уж как-нибудь. День-другой проволочки, и кто знает, что сумеют раскопать всякие там мерзавцы. Вы юрист, вам это известно лучше меня. Стало быть, если желаете в понедельник сидеть у себя в конторе, надо ехать немедля.

— А Элен?

— Скажите, что едете опознавать машину.

Пломер уставился на ковер.

— Пломер, девушка лежит в морге, но вчера ночью она лежала в постели. Вот мне и надо взглянуть на нее.

— Обещаете, что полиция не узнает?

Он был напутан и уже не скрывал страха.

— От меня — нет, — заверил Брэкетт, — обещаю.

— Мне тогда конец…

— Пожелай я навредить вам, что мне тянуть? Стоило шепнуть слово вашей жене… Меня интересует девушка…

— Ладно. Отвезу. Только дайте сначала на фотографию взглянуть.

— Пожалуйста.

Брэкетт аккуратно положил снимок на скамеечку.

Пломер посмотрел на фотографию, перевел глаза на Брэкетта, и лицо у него перекосилось от злости.

— Подонок вы, Брэкетт! Подонок!

Брэкетт покорно снес оскорбления. Что поделаешь, заслужил. Снимок был не Мэри Малевски, на открытке улыбалась мордочка популярной Филдси. он купил ее полчаса назад в киоске на Юнион-сквер.

— Ну что, едем? — Детектив направился к двери. — Наши игры в кошки-мышки кончены?

Восьмая

— Здесь? — спросил Брэкетт.

Пломер кивнул. Он почти сполз с сиденья, словно старался стать незаметнее. Пустые потуги — в районе Норт-бич никому ни до кого нет дела.

— Поверьте, Брэкетт, я не думал, что девушка так молода.

— А что? Вели бы себя по-другому?

Брэкетт вылез из «бьюика» на залитый неоновым светом тротуар. Улица баров, тайных свиданий и одностороннего движения; жалких торговцев и тараканов; любителей поудить рыбку и попавшихся на крючок! Тут никогда не продавали настоящую кока-колу, а младенцев, появлявшихся на свет, встречали шлепком, и уходили они тем же манером. Это были даже не закоулки из дешевых детективных романов, а еще гаже.

— Уверены, что полиция сюда не доберется? — нервничал Пломер.

— Показывайте комнату.

Комната помещалась на третьем этаже, под лестницей. Единственное достоинство лестницы — темнота. Их никто не остановил, ничего не спросил, всем было наплевать. Они наткнулись на бутылки и смятые газеты, и Брэкетт попробовал представить себе, как девушка умудрилась скатиться в такую жизнь. Но не сумел. Может, сказывалась старомодность его поколения.

Пломер уже остановился перед дверью. Из глубины соседней комнаты доносилась музыка.

— Она жила одна? — спросил Брэкетт.

— Да, когда бывала здесь.

— Ключ есть? Тут заперто.

Ключ извлекли из-за рамы окна.

— Кто его туда положил? Вы?

— Да. Я всегда…

— Когда?

— Около пяти утра.

— А откуда вы знали, что девушка не вернется?

— Я не знал. Но мне надо было уходить.

— Но она же взяла машину?

— Ну и что… Я не мог задерживаться. Взял такси.

— Повезло, что вас тут не ограбили. Давайте ключ. Войду первым.

Дверь легко открылась, и Брэкетт осторожно шагнул в комнату. Включив свет, он оглянулся.

— Входите и закройте дверь.

Чуть помешкав, Пломер вошел. Увидев неубранную постель, простыни, подушки, он рванулся назад. Но Брэкетт перехватил его и с маху ударил об шкаф. Пломер наконец осознал случившееся, он дрожал, молился Богу, того гляди расплачется. Оставив Пломера, Брэкетт принялся осматривать комнатушку. Много времени осмотр не занял: узкая двуспальная кровать, несвежие простыни, на полу валяется «Экзорсист», в книжке облатка противозачаточных таблеток с календариком, смятые колготки, в шкафу пара платьев, плохонький плащик, туфли, двое джинсов, стопка маечек, грязные трусики, коробка тампонов и всякие женские интимности. Но ничего, указывающего на то, кем же была девушка. Ни записок, ни писем — ничего. Словно жила она так же анонимно, как умерла.

К счастью, она пыталась немножко приукрасить пустую комнатушку. К стене прикреплены два портрета. Один — Мерилин Монро (серебристые волосы, печальные глаза, чувственный рот), надпись на втором утверждала, что это — Дженис. На ночном столике — бумажные цветы, пачки сигарет «Силва Тинс», спички с надписью «Джими», лампа, журналы, будильник и кукла. На другом столике — проигрыватель, коробочка с гашишем и маленькая бирюзовая сумочка. Брэкетт торопливо рванул «молнию», чуть не вывалив содержимое на пол. Но спешка оказалась напрасной, ничего примечательного, обычная женская ерунда: сигареты, косметика, деньги, бумажные салфетки, таблетки. И все. Тупик.

Правда, из сумочки вывалился моментальный снимок.

Брэкетт отложил его, продолжая осматривать то немногое, что оставалось. Пломер присел на кровать, закурив «Силву Тинс», вид у него был такой, будто он страстно желает, чтобы поскорее наступил конец света. Слезы его быстро высохли, да и плакал он скорее о себе, чем о девушке.

— Пломер! — Брэкетт листал журналы. Яркие, пустые, напичканные советами, как управляться с сухими волосами и дурным запахом. Дешевое чтиво. — Пломер, я с вами говорю. Выкладывайте все как есть и уезжайте. Успеете к обеду одеться.

— Мне нечего сказать.

— Ошибаетесь. Вот вы сказали, что ее зовут Салли Фитцджеральд. Она сама так назвалась?

— Что значит — назвалась?

— Ее имя — Салли Фитцджеральд?

— Да.

— А вы слышали, ее так кто-нибудь называл?

— Как?

— Салли. Ну, окликали ее: «Хэлло, Салли!», «Как дела, Салли?»?

— Мы ни с кем не встречались.

— Где же вы с ней познакомились?

— В клубе.

— В каком?

— Не помню.

— Здесь? — Брэкетт протянул ему спички «Джими».

— Да.

— Что она там делала? Охотилась на простаков?

— Нет! — рассердился Пломер. — Не охотилась!

— Но вас-то она подцепила.

— Все было совсем не так.

— Только не вздумайте уверять, будто не давали ей денег.

— Что?

— Деньги ей давали?

— Вообще-то…

— Хватит вилять. Сколько?

— Это вас не касается…

— Сколько?

— Не помню.

— Сотняжку долларов? Пару?

— Ну вот еще!

— Пятьдесят?

— Забыл. Не занимаюсь бухгалтерией.

— Около пятидесяти?

— Может, сто. Забыл.

— Ковер жжете.

— А?

— Ковер…

Брэкетт пошел к раковине. В зеркальном ящичке хранился крем для лица, палочки с ватой…

— А о чем вы разговаривали? — поинтересовался Брэкетт.

— Ни о чем.

— Только любовью занимались?

— Знаете. Брэкетт, с меня довольно вашего…

— Скажите спасибо, что объясняетесь не с полицией.

Пломер помолчал, закурил сигарету и сел.

— Ладно, поехали сначала. Так о чем же вы разговаривали?

— Ни о чем особенном.

— Ну давайте, выдайте для примера.

— Так, пустая болтовня.

— Обожаю пустую болтовню.

— Что я, помню детали?

— А мне казалось, юристов специально учат запоминать подробности.

— Ну хорошо. Мы были в постели. О чем говорят в постели?

— Ну, ну, очень интересно.

— Главным образом о деньгах.

— Отлично. Вот что-то и проясняется.

— Но это все, — сказал Пломер. — Остальное — женские разговоры. Беспокоилась о своей фигуре…

— О прошлом рассказывала что-нибудь?

— Вроде нет.

— Не говорила, откуда она? Какие-нибудь случаи, воспоминания из детства?

— Нет. Поймите, Салли вообще не разговаривала. Бросила как-то, что ненавидит родителей, и все.

— Так и сказала?

— Да. Мы поссорились, и она выкрикнула, что я в точности похож на ее отца.

— И поэтому она ненавидит вас?

— Ненавидела она отца, а не меня.

— Девочка не намекала, что ей хочется найти его?

— Вот уж нет! Уж чего-чего, а это — нет. А что?

— Так, ничего.

Брэкетт усмехнулся нелепости происходящего. В общем, он вел себя так же идиотски, как Пломер, поверив наигранному девчоночьему желанию найти отца. Поддавшись нехитрым чарам, он дал ей денег. Может, Кембл прав? Может, пора как-то перестраивать свою жизнь?

— А почему вчера ночью девушка ушла?

— Мы поссорились.

— Из-за чего же?

— А, ерунда.

— Другой мужчина?

— Нет.

— Что же тогда?

— Ей опять потребовались деньги.

— Много?

— Пятьсот долларов.

— Ого! Сумма. Объяснила, зачем она ей?

— Сказала, будто беременна.

— Поверили?

— Нет.

— И отказали?

— Конечно. Я знал, что деньги она просит для другого.

— И вы поссорились.

— Да.

— Зачем же ей столько понадобилось? Пятьсот долларов!

— Послушайте, девушка мертва…

— Наркотики?

— Может быть.

— Может или наверняка?

— Ладно. Наверняка!

Брэкетт взглянул на него, кивнул и продолжил осмотр. Вещи заурядные, как прыщик. Зубная паста. Зубная щетка. Расческа, между зубьев запутались светлые волоски. Опять таблетки (зелено-черные), тени для век.

— И тогда она убежала?

— Да.

— Голая, на улицу?

— Ну нет…

— Вы же сказали, что были в постели? Мне всегда казалось…

— Она набросила платье.

— Когда выбегала?

— Да.

— Одно платье? Никакого белья?

— Нет. Схватила платье и выбежала.

— Платье было такого цвета?

Брэкетт вытянул из кармана лоскуток бирюзового шелка. Пломер кивнул, и Брэкетт бросил лоскут в корзину.

— А чего же вы ее не удержали?

— Попробуй удержи.

— А, конечно. Вы же были голый.

— Да она же визжала, орала. Соседи могли сбежаться. Волей-неволей пришлось уступить.

— Что же она кричала?

— Чепуху всякую. Грозилась, что достанет деньги в другом месте. Что ее вынуждают.

— Где-то или у кого-то?

— В другом месте. Вот ее слова.

— Где же? Догадываетесь?

— Нет, — покачал головой Пломер, — В здешнем квартале деньги можно достать где угодно.

Брэкетт кивнул. Что верно, то верно.

— Итак, она соскочила с постели, натянула платье. Что еще?

— Что?..

— Что еще она взяла?

— Туфли, наверное. Ключи от машины.

— И вы позволили?

— Говорю же, ее невозможно было остановить. Честное слово, знай я, как все обернется, не пустил бы. И плевать на все последствия.

Брэкетт кинул на него быстрый взгляд, но промолчал.

— Часто она брала у вас машину?

— Изредка.

— Сумочка ее? — Брэкетт помахал бирюзовой сумочкой.

— Да.

— И сумочку не захватила. Только платье, туфли и ключи… Видите ли, полиция нашла в машине мою карточку.

Пломер удивленно посмотрел на Брэкетта.

— Да. Меня это тоже удивляет.

— Какую карточку?

— Обычную. Визитную. «Брэкетт и Кембл».

— А, так вот почему мне знакомо ваше имя. Частный детектив.

На этот раз доска качнулась под Брэкеттом.

— Вы видели карточку в машине?

— Она там месяца три как валяется. Я значения не придавал.

— Почему же? Не вы ведь положили?

— Ну и что! Машиной пользуются многие. К примеру, мой помощник.

— Это не объяснение, почему вы не заинтересовались карточкой.

— Брэкетт, я юрист. Частные детективы мне не в новинку. Часто нанимаем.

— Нас вы ни разу не нанимали, — обидчиво заметил Брэкетт, пытаясь снова овладеть положением.

— Да я и не слышал о вас. Новая фирма?

Брэкетт молча рассматривал шкаф. Итак, орешек разгрызен, но ядрышко он предпочел бы другое. Например, Лумис. Все объясняется просто: когда девушка зашла к нему, она взяла карточку и бросила ее в машине любовника. Просто и ясно.

— Еще что-нибудь? — Пломер встал.

— Да! — отрезал Брэкетт. Новая фирма! Проспал он, что ли всю жизнь? — Сядьте, Пломер!

— Жена будет беспокоиться…

— Это уж ваша забота. Не забудьте — любезность оказываю я. Ну а теперь я хочу знать, какие еще приятели водились у девушки.

— Приятели?

— Сами задерживаете. Смотрите, застрянем на всю ночь.

Пломер присел.

— Говорила она о других любовниках?

— Нет, никогда.

— Но они у нее были?

Ответа не последовало.

— Пломер, вы не дурак. Юрист, может, паршивый, но дураком вас не назовешь. Давайте выкладывайте все.

— Я у нее не спрашивал.

— Ни разу?

— Что толку? Все равно наврет.

— Но вы знали?

— Да.

— Их было много?

— Не знаю. Но быть — были. Когда спишь с девушкой… нельзя не знать. Правильно?

— Будем надеяться, что ваша жена другого мнения.

Удар ниже пояса. Брэкетт тут же пожалел, что нанес его, даже решил извиниться, но прощения просить он никогда не умел, даже у Дороти. Что тоже сыграло роль в их отношениях. Хотя, конечно, имелись и другие причины.

— Сейчас отпущу, только еще одно…

Брэкетт взял отложенную фотографию. Обнаженная девушка. Не очень искусный снимок — ни эротики, ни эстетизма. Просто, без всяких фокусов, запечатлена молоденькая девушка перед зеркалом; ни малейшего намека на непристойность, если не считать любую фотографию обнаженной девочки четырнадцати лет непристойной. Брэкетт решил, что для любителя снимок недурен, девушка довольно привлекательна, хотя Лолиты были не в его вкусе.

— Вы снимали? — спросил он.

— Нет.

— Посмотрите.

— Я же сказал, нет.

— Это девушка, которую вы знали как Салли Фитцджеральд?

— Да.

— Но снимали не вы?

— Послушайте, — раздраженно огрызнулся Пломер, — понятно, вы обо мне невысокого мнения, но снимал все-таки не я. Подобные развлечения… не в моем вкусе.

— Но снимок вы видели?

— Да. Как-то раз.

— Она сама вам показала?

— Да. Ей нравилось. Он ей льстил.

— А кто снимал, не говорила?

— Нет.

— Ладно, Пломер, отправляйтесь домой.

— Считаете, я свалял дурака? — Пломер встал.

— Ничего я не считаю. Мне все равно. До свидания. И можете быть спокойны, вы об этом больше не услышите.

В ответ на благодарности адвоката Брэкетт промолчал. Еще раз оглядев комнату, пристроив подушку на место, юрист вышел из комнаты, торопясь к белым стенам и мартини на Пасифик-авеню.

Брэкетт выглянул в окно. Раньше он, пожалуй, отправился бы на розыски. Но сейчас — нет. С него хватит. Он выдохся и ставит точку. Кончать так кончать. Не успев окончательно прийти к такому решению, Брэкетт понял, что не одурачит никого, даже самого себя, потому что такое решение — позор. Он взял на себя обязательство, и если сейчас отступится, ему впору усесться рядышком с Кемблом и наслаждаться комиксами, освободив Либерману комнату. И Брэкетт не бросил. Не только потому, что он детектив, но и потому, что на снимке заметил деталь, которую проглядел раньше: ослепляя и притягивая, бледно-розовая кожа не позволяла оценить композицию во всей полноте.

Используя трюк с зеркалами, фотограф учел, что выбирать позицию надо очень осмотрительно, иначе в зеркале отразится и он. С этим он справился успешно: на фото виднелась только тень его руки. Но в комнате присутствовал третий, не столь искушенный в мастерстве фотографирования. На снимок попало его лицо, крошечное, но все-таки лицо. Мираж за левым плечом девушки. Перед Брэкеттом был свидетель…

И чего это толкачу наркотиками вздумалось идти и кино? Это была его первая ошибка. И нечего было усаживаться в нейтральный ряд. Вторая ошибка. А коли так, и винить некого — только себя. Он почувствовал укус ножа и услышал шепоток под музыку, льющуюся с экрана:

— Забирай-ка свою кукурузу, Крошка, и топаем. Машина ждет.

— Работа обойдется в два пятьдесят.

— Раньше стоила доллар.

— Никогда и ничего не стоило доллар. Даже сам доллар.

— На сколько сумеешь увеличить?

— Где фото?

Брэкетт протянул снимок через стойку.

— Пять долларов.

— Только что сказал — два пятьдесят!

— А в таком наряде — пять!

— Ты про что?

— Вы англичанин?

— Когда нравится.

— Ну так я ясно говорю — пять долларов.

— Слушай, выкинь девушку к черту. Мне нужен только правый угол.

— О’кей. За девушку — четыре доллара. За весь набор. Кому какое дело?

— Я ж тебе толкую — девушку не надо. Только правый угол.

— Твоя взяла. Рад? Твоя взяла. Три доллара.

Через десять минут Брэкетту вручили увеличенный снимок: на теле девушки четко выступали каждая веснушка и каждое пятнышко. Брэкетт стал обладателем фотографии мертвой девушки чуть ли не в натуральную величину и знакомого лица — крупным планом, — улыбающегося ему из-за голого плеча. Брэкетт заплатил, скатал еще влажный снимок и позвонил Горовитцу. Того не было. Пришлось звонить Хендерсону.

— Сержант Хендерсон? Уолтер Брэкетт. Хотел спросить вас…

— Минуточку, Брэкетт. Тут все-таки морг, а не теледетектив «Голливудские ребята».

— Хендерсон, я насчет той девушки. Мэри Малевски. Помните?

— А как же? Зубы ее сейчас обрабатываем. А что, ниточка какая отыскалась?

— Терпение, сержант. Мне нужно узнать про парнишку, который работает в тюремном загоне. Знаете его?

— Билли Кента? Конечно.

— Он, наверное, уже ушел?

— Само собой. Они в семь кончают.

— Случайно не знаете, где он может быть?

— Билли? Скорее всего в спортклубе. Он вечно отирается по спортклубам.

— А в каком?

— Слушайте, Брэкетт, я-то думал, что ребята вроде вас знают все. Всезнайки-супермены. Такими вас показывают по телеку. Шикарная…

— Сержант…

— Блондинка, пистолет за поясом, дерьмо собачье…

— Сержант, мне нужно название клуба…

— Сами, черт вас дери, и ищите!

Трубку бросили. Послушав мертвые сигналы, Брэкетт тоже положил трубку. Билли Кент. Парень, который так здорово соображает в машинах.

Пожав плечами, детектив взял свернутое фото и вышел.

На улице уже стемнело.

Неожиданно задние колеса скользнули по песку и завязли, машина рванулась вперед, фары осветили пляж, белую полоску пены: кренясь, машина выбралась на каменистый островок и поехала к кабинкам. Шины вильнули вбок, машина опять набрала скорость, и только сейчас стало видно бегущую женщину. Она метнулась в панике назад, вперед, наконец, решила, что спастись можно только в море. Машина въехала в воду, расплескав каскад бурунов, и затормозила. Распахнулись дверцы.

Женщина остановилась, обернулась, почти надменно, и протянула руку, словно хозяйка вечеринки в старинном доме, готовая приветствовать первого гостя в сезоне.

— Она, — шепнул толкач наркотиками пассажиру сзади, — Норма Уитли.

— Спасибо, Крошка.

Девятая

Как-нибудь, устало подумал Брэкетт, надо будет подсчитать для разрядки, сколько спортклубов в Сан-Франциско. Он побывал уже в девяти. Билли знали везде, но сегодня вечером не видели. По пути Брэкетт заглянул в бар подкрепиться перед работой. Через час у него вдруг кончился бензин, прямо посреди Маркит-стрит, и ему пришлось толкать машину два квартала, прежде чем удалось снова завести «бьюик». Обнаружилось, что и деньги на исходе (день для выплаты выдался что-то плоховатый), одна надежда, что нужные люди будут говорить, не требуя взамен платы. У Билли, к счастью, оказалось золотое сердце.

Войдя в спортклуб, Брэкетт увидел, что здесь ничего не изменилось. Тот же запах, тот же пот, красный деревянный барьер справа, за барьером на стене фотографии, иные с автографами. Они тоже прежние — только чернила выцвели да подзабылись имена.

Две крепкие перегородки отгораживали от вялого оптимизма зала письменный стол, телефон и старика в галстуке-бабочке. Старика звали Дикси — он был родом из Бруклина.

Когда Брэкетт вошел за перегородку, Дикси, узнав его, театрально протянул руки. Он не изменился — такой же лысый, такой же близорукий, все в том же, если Брэкетту не изменяла память, жилете.

— Нет, не может быть! — воскликнул Дикси, глаза за очками тоже удивились. — Лицо, которое я помню всегда! Гарри Кембл!

— Ох, Дикси, лошадку угадали, да не с того конца, — улыбнулся Брэкетт. — Уолтер Брэкетт.

— У-о-л-т-е-р Брэкетт! Как же это я? Конечно, Брэкетт! Все держишь отель?

— То был Гарри, старина. Я никогда…

— Бросил? И правильно, Уолтер, я всегда говорю — не можешь держать «Фейэрмонт» или там «Сан-Франциско», лучше вообще бросить. Хилтон! Помнишь Конрада Хилтона? Смекалистый такой был. Купил отель «Плаза» в Нью-Йорке. И ничуть не зазнался. Есть над чем поразмыслить, а?

— Кажется, сейчас владелец этого отеля — Сонеста…

— А?

— Да так, пустяки…

Дикси вгляделся в гостя, точно в страницу, набранную петитом, и спросил:

— А ты каким ветром? Да садись. Вот сюда.

— Парня одного разыскиваю. Билли Кента.

— Билли? — Дикси не смотрел на него, но Брэкетту стало ясно, что старик вспомнил Кента. — Билли — хороший мальчик.

— Разве я что говорю? Он мне просто нужен.

— Славный парнишка. И боксер хороший. Ему поднабрать еще пару-другую фунтов, и может выступать в тяжелом весе.

— Он тут?

Дикси задумчиво покрутил сигару между пальцами.

— В раздевалке. Переодевается.

Брэкетт двинулся к двери.

— Уолтер! — беспокойно окликнул Дикси. — Не лишай меня боксера!

Улыбнувшись, Брэкетт покачал головой и отправился в раздевалку. Название слишком пышное, всего-навсего бывшая душевая — отбитые плитки кафеля, скамейка и маленькое, забранное решеткой оконце. Билли стоял спиной к двери, застегивая «молнию» на небольшой парусиновой сумке.

— Хэлло, Билли! — прикрывая дверь, окликнул его Брэкетт.

Парень быстро обернулся (мгновенная настороженность в глазах, плечи оборонительно развернулись), узнал Брэкетта и щелкнул пальцами.

— Фокусы машины, а? На тюремном дворе!

— Правильно.

— Тоже боксер?

— Нет.

— А похоже. Стойка, как у боксера.

Казалось, Билли успокоился, но Брэкетт чувствовал его настороженность. Будто ненароком, паренек пристроил сумку на скамье, высвобождая руки.

— Зашел с тобой поговорить.

— Про «тойоту»?

Нет. Билли. Про девушку. Вот эту.

Брэкетт протянул снимок, не отрывая глаз от парня. Поднеся фотографию к лампочке, тот сосредоточенно хмурился.

— Знаешь ее?

— Нет, никогда не видел.

— Ни разу?

— He-а, ни разочка. А кто такая? Мисс Америка?

— Это ты мне скажешь. Ты же был в комнате, когда ее снимали.

Парень смахнул волосы со лба и взглянул на Брэкетта.

— Да? И кто же это говорит?

— Я.

Билли приподнялся на носки, примеряясь к Брэкетту.

— Пожалуй, что пошлю вас в нокаут.

— Может быть. Но что изменится? Ты был там. Посмотри повнимательнее. В зеркале твое лицо. Правильно?

— А вы точно не коп?

— Точно. Мне нужна твоя помощь, и только.

— Ничего противозаконного?

— Разумеется, нет.

— Да, что-то новенькое. Друг Дикси?

— Уже двадцать лет. Хочешь — сам спроси.

— Ну ладно. Чего требуется?

— Кто эта девушка?

Билли снова взял снимок, ухмыльнулся, щелкнул по нему пальцами.

— Грудь — блеск. Правда?

— Как ее зовут?

— Ее? Джин.

— Джин?!

— Ага.

— Не ошибаешься?

— Вы спросили, я ответил. А как, по-вашему, ее зовут? Роки?

— Джин, а дальше?

— Джин Харлоу.

— Слушай, не юли. Выкладывай правду.

— Да я и говорю. Джин Харлоу.

— Но Джин Харлоу — киноактриса, — заметил Брэкетт.

— И девчонка эта — тоже. В фильмах не снимается, но актриса. Понимаете, о чем я?

— Значит, Джин Харлоу.

— Сама так говорила. Джин Харлоу. Может, придумала?

Брэкетт вздохнул. Легко представить себе выражение лица Хендерсона.

— Билли, мне она назвалась Мэри Малевски. Еще одному тину — Салли Фитцджеральд. А теперь ты заявляешь, что она Джин Харлоу.

— Очень даже может быть, — засмеялся Билли.

— Почему?

— А, черт! — Парень замялся. — Девчонка вечно все выдумывает. Понимаете? Как ненормальная. Зачем только?

— Ты ее хорошо знаешь?

— Вроде бы. Мечтает стать моей старушкой… Но… Я же боксер.

— Бокс стоит денег. И немалых. Снаряжение, реклама…

— Выкручиваюсь.

— Деньги она дает?

— Джин, что ли? He-а. — Парень ухмыльнулся. — Ладно. Иногда она. Знаете, так, по-дружески.

— Где же девочка раздобывает их?

— Не заметете ее? — впился в него глазами Билли.

— Нет, не сумею. Она мертва. Это она разбилась в «тойоте».

Билли не шевелился. Не отрывая глаз от Брэкетта, он медленно опустился на скамейку. Из зала доносилось шарканье ног по мешковине, выкрики болельщиков. Кто-то заглянул в раздевалку, но Брэкетт навалился на дверь, снаружи поругались и ушли. Детектив закурил сигарету и протянул Билли, но парнишка не обратил на нее внимания.

— Прости, Билли. Но это правда.

— Чертова девчонка! Дура! Шлюха!

Он не плакал, как Пломер. Сидел неподвижно, уставясь в пустоту и понося погибшую. Брэкетт присел рядом — какое-то зловещее повторение сцены с Лумисом. Только парень расстроился больше, хотя и старался не выдавать себя.

— Так, Билли… кто же все-таки снимал?

Ответа не последовало, и Брэкетт положил фотографию ему на колени.

— Билли, девушка погибла, я веду расследование. Кто ее снимал?

Нехотя повернувшись, парень изучающе посмотрел на Брэкетта.

— Играете честно?

— Да.

— Я о себе. Мне вовсе не светит влипнуть в историю, понимаете?

— Даю тебе слово.

— Но вы не… ах, черт, зовут-то вас как?

— Уолтер Брэкетт.

— Старушка имеется?

— Была. Умерла.

— Вот так оно все в жизни.

— Давай, Билли, рассказывай про девушку.

— Боже, дерьмо собачье, господи… Ну… она ловила старичков. Слышали бы, что она рассказывала! Попадались прямо свихнутые. И… потом… они ведь не знали, что ей еще и восемнадцати нет, правильно? Может, и догадывались, да…

— Ты знал кого-нибудь из них?

— Нет. Она много не болтала. А я и не спрашивал. Иногда кое-что рассказывала, но имен не называла. Черт, я же старался отвадить ее. Но она наркотики потребляла…

— Какие?

— Все без разбору. Кололась, нюхала… Жаловалась, что расклеивается без них… — Парень беспомощно пожал плечами.

— А снимал ее кто?

— Он был… спать он с ней не хотел. Понимаете? Хотел просто смотреть. Может, не мог. Не знаю. Черт, дерьмовое дело. Выйдем?

— Почему бы и нет? У меня машина. Могу тебя подбросить.

Открыв дверь, Брэкетт ждал, пока Билли возьмет свою сумку.

Парень казался хрупким и очень юным.

— Мистер, вы меня не надуваете?

— Нет, я ездил на опознание. Она погибла.

— Может, и к лучшему, а? Жизнь у нее была… Последнее время мне казалось, она вообще уже себя не помнит. Живет, как во сне…

— Двинули, Билли.

Они прошли через зал. Брэкетт заметил, что за ними наблюдает Дикси. На улице Билли остановился и прислонился к стене, глубоко вдыхая ночной воздух.

— А знаете, — сказал он, — я ведь к ней сегодня собирался. Субботний вечер, большой сбор…

— Билли, кто же снимал ее? — Брэкетт вытянул у него из рук снимок.

— Коп!

Ответ прозвучал напористо и ошеломляюще.

— Да ты что? Коп?!

— Ага.

— Не верится что-то. Да и не признался бы он. Даже если и вправду коп.

— А чего признавать, мистер? Я копа за миллион миль чую. И ни одной промашки.

— А со мной?

— Исключение подтверждает правило. Вроде так говорится.

— Так ты утверждаешь, что снимал коп?

— Правильно. С головы до пят — коп. Ничего явного, но у меня на них нюх, понимаете? Как на ринге. Стоит гонгу ударить, и ты уже все знаешь о противнике, если мозгов хватает. Все. Про копов я выучился, еще когда вот таким был. Знаю, кто на стороне закона, а кто — нет. Знаю, и все тут. Понимаете?

— Хорошо. Значит, коп.

— Да я присягнуть могу!

— Какой он из себя?

— Вот этого не скажу… Темно было, да и видел я его недолго. Ему вроде лет сорок пять. Хотя нет, малость постарше. Не разглядел толком.

— Говорил что-нибудь?

— При мне почти ничего. Велел убираться. «Потеряйся, Крошка». Только и сказал.

— А как зовут, не знаешь?

— Ох, ну конечно! — расхохотался Билли. — Имя у него есть. Подумаешь! Назваться можно хоть Мэри Поппинс! Сказал — Хэл Иордан.

— Эл?

— Эл, Хэл. Какая, к черту, разница!

— Хэл Иордан, — повторил Брэкетт. — Имечко — с ходу не выдумаешь.

— Может, опять кинозвезда какая? Вроде Джин Харлоу?

— Все может быть.

Когда они зашагали к центру, начал накрапывать дождь (необычный дождь района Залива, падающий тяжело, точно притягиваемый к земле силой тяготения). Паренек, похоже, начал нервничать — без конца тревожно поглядывал через плечо, но в этот ранний вечерний час улица была абсолютно пуста.

— Билли, — Брэкетт старался шагать с парнем в ногу, — а ты больше не встречал этого Хэла Иордана?

— Нет. Только тогда. Даже не знал, что его так зовут. Джин мне потом сказала.

— А слышал о нем?

— Само собой. Поговорите с любым наркоманом: о нем слышали все. Он для них — мистер Пророк. Понимаете, о чем я?

— Наркотиками их снабжает?

— Ага. Но его никто никогда не видел.

— Девушка видела. И ты видел.

— Черт! — Билли точно споткнулся и тут же глянул через плечо. — Думаете, я не соображаю?

— Боишься?

— Нет… Да… Вроде и говорить неловко, но мне как-то спокойнее, что я работаю в тюремном загоне. Все время копы крутятся… Да. — Он смущенно отвернулся. — Я боюсь.

— Билли, он белый или черный?

— Иордан-то? Белый.

— Уверен?

— На сто процентов.

— Ладно, пойдем в машину. Дождь идет.

— Нет, спасибо. Добегу. Мне тут всего два квартала.

— Билли! Еще минутку! Когда ты последний раз видел Джин? Девушку свою?

— Вчера вечером.

— Вчера? Где же?

— У «Джими». В Норт-Бич.

— Эй, погоди!

— Послушайте, не люблю я улиц! Нервничаю всегда. В другой раз.

— Да минуту всего!

Брэкетт ступил в темный подъезд магазина. Пахло мочой и вином. Билли помялся, вздохнул и прижался в угол ниши.

— Вы что, хотите до Иордана добраться?

— Пока нет. Но при случае попробую.

— И думать забудьте.

— Билли. — Брэкетт пропустил мимо ушей его совет. — Когда она была у «Джими»?

— Не помню.

— Поздно или рано?

— Поздно. Ага, точно поздно.

— Очень поздно?

— Да. Часов около четырех утра.

— Ты с ней говорил?

— Нет. Она заскочила на минутку. Как бешеная была.

— И ушла?

— Да.

— Одна?

— Нет. С одним типом. Он вроде посредника. Курьер.

— У Иордана?

— Ага. Верно.

— Значит, ушла с ним?

— Да. Заскочила в уборную и тут же смоталась. Минут через десять.

— А курьер этот? Раньше ты его видел?

— А как же. Тысячу раз.

— А его как зовут? Не знаешь?

— Вы очень любопытны.

— Да, все так считают. Так как же?

— Джо. Джо Большой Город.

— Странное имя. А фамилия у него есть? У тебя — Кент. А у него?

— Конечно. У всех есть.

— Уж не Лумис ли?

— Точно. — Билли уставился на него. — Точно, Лумис. Послушайте, откуда вы знаете?

— Сложил два и два, и все дела, — ответил Брэкетт. — Но ты точно заметил, что она ушла с Лумисом? Лет сорок, носит костюм, при галстуке, аккуратная стрижка, золотые запонки…

— Ну вылитый Лумис. Вечно в Саусалито отирается.

— А кто еще видел, что они уходят вместе?

— Там с вами не станут разговаривать.

— Назови хотя бы. А я просто взгляну.

— Ладно. Есть там один ямаец. Зовут Муррей. Большой, черный. Он там всегда. Только, чур, меня не впутывать.

— Хорошо, спасибо.

Паренек шагнул из темноты и быстро осмотрелся.

— Если еще что узнаешь, — окликнул Брэкетт, — Дикси знает, где меня найти.

Обернувшись, Билли усмехнулся и ушел. Брэкетт стоял, пытаясь выстроить события дня и последнего часа. Если верить Билли, он вторгся в расследование смерти Лумиса, по вкусу это Симмонсу, Йохансену и всей их братии или нет. В его планы это не входило, но, честно говоря, он не жалел, что так все обернулось. Потому что с самого начала знал, что заинтересовался не Мэри Малевски, неизвестной девушкой, а Джозефом Лумисом.

«Бьюик» высвечивался уличным фонарем. Брэкетт неожиданно почувствовал прилив бодрости и энергии, готовность работать ночь напролет. Он сел в машину и, потянувшись к переключателю скоростей, наткнулся на что-то холодное. Что-то качнулось и медленно скатилось на пол.

Нагнувшись, он поднял снимок, и внутри у него похолодело. Он понял, что задевает его не только Лумис, но и человек по имени Хэл Иордан. Живой Иордан. До того живой, что даже чересчур. Не просто убийца, а вдобавок коп. Значит, Брэкетта можно извинить за то, что у него разгулялись нервы.

Когда Брэкетт добрался домой, было девять часов вечера. Либерман запирал кулинарию на ночь, он читал сообщения про уличные преступления, смотрел все, что разыгрывалось актерами по телевидению, и не собирался рисковать.

— Никто не звонил, мистер Либерман? — осведомился Брэкетт.

— Я, мистер Брэкетт, все под пепельницу положил.

Двадцать пять лет знакомы, а все обращаются друг к другу, точно партнеры в водевиле.

— Значит, звонили?

— Да, мистер Брэкетт.

— Кто же?

— Женщина. Я все записал и положил под пепельницу.

Брэкетт поблагодарил его и пошел к себе. Комната, как всегда, была незаперта, на случай, если ему вдруг достанется (как кто-то однажды пошутил) «темпераментный клиент». Прикрыв дверь, Брэкетт включил настольную лампу и взглянул на клочок вощеной бумаги. На сей раз записано поразборчивее. Брэкетту звонили. Два раза, оба раза одна и та же женщина. Он прочитал язвительное послание, смял и бросил его в корзинку: миссис Маркстейн и ее пропавшая собака. Придется обеим потерпеть и пожить в разлуке.

Приняв душ, Брэкетт оделся в тот же костюм, положил остаток скудных сбережений в бумажник, налил виски и, присев за стол, проглядел записи о Лумисе. Перечитал все дважды, особенно внимательно разговор о морге, и подчеркнул слова «заднее сиденье». В тумане сплошной вроде бы невнятицы проступили четкие контуры. Конечно, беседа эта — лепет перепутанного человека. Но кое-какие определенные догадки уже напрашивались. Факты есть факты. То, что Лумис стоял на мосту, якобы намереваясь броситься в воду, всего лишь предположение Брэкетта. Он воображал, что это жутко умное дедуктивное заключение, а все оказалось не так: Лумис сам недвусмысленно сообщил ему, что сидел в «тойоте». И даже уточнил — не на переднем сиденье, а сзади. Но почему он так перепугался? Чему был свидетелем? Может ли прояснить что-нибудь его заявление в полицию? Вряд ли. Если Хэл Иордан — его хозяин — действительно служит в полиции, он же может все прочитать. А это значит, что Лумису грозил смертный приговор, и он даже подписать заявление не успел бы. Поэтому Лумис так бессвязно разговаривал с Брэкеттом.

Брэкетт записал выводы на чистом листке бумаги, добавил несколько вопросов, вероятные ответы и приписал пониже: «Хэл Иордан». Вот так:

Хэл Иордан

Хэл Иордан

Хэл Иордан.

Машинально дописал еще одно имя и тут же быстро зачеркнул: такие завитушки могут дорого обойтись.

Хлебнув виски, он взял телефонную книгу, отыскал фамилию Иордан — их было несколько, — выписал всех подряд: цветочника, водителя такси — и захлопнул справочник. Иордан — имя, конечно, вымышленное. Иначе и быть не могло. Наконец, следуя споим мыслям, он вышел к «бьюику», взял фотографию, вернулся и пришлепнул ее на стенку. Внимательно вглядываясь в снимок, он видел только то, что и прежде: обнаженную девочку и улыбающееся лицо Билли. И больше ничего.

Зазвонил телефон.

— Уолтер? Это Херб.

— Хэлло, Херб. — Брэкетт присел на стол, не отрывая взгляда от фото.

— Как продвигаются дела?

— Так себе. А у тебя?

— Понимаешь… Слушай, Уолтер, я специально звоню, чтобы извиниться за сегодняшнее. Не помог тебе с пропуском, и вообще..

— Да ладно. Херб. Я уже забыл…

— Ты, конечно, считаешь, что я дерьмо…

— Да брось, — раздраженно прервал Брэкетт. — Забудь.

— Ну, в общем… хотел вот извиниться и узнать, как у тебя там вышло с загонами?

— Отлично, Херб, отлично.

— Вот и ладненько. Отлично, значит?

— Да. Отлично.

— Хорошо…

— А у тебя?

— О, мы завязли. Симмонс уже беседовал с наркоманами…

— И никакой ниточки?

— Ни волоска.

— Худо. — фальшиво посочувствовал Брэкетт.

— Если чем могу помочь…

— Послушан, Херб, — чуть помедлив, спросил Брэкетт, — тебе не знаком некий Хэл Иордан? Возможно, коп.

Долгая пуза. Брэкетт подумал, уж не разъединили ли их.

— Херб? Ты у телефона?

— Да. Иордан, говоришь?

— Угу…

— Нет. Ведь сейчас в Сан-Франциско полно новеньких. Всех и не знаю.

— Он не из новеньких. Да ладно, я спросил на всякий случай. Пока, Херб.

Брэкетт не клал трубку, пока не услышал щелчок. Он потянулся за пальто, но, одеваясь, вдруг опять разнервничался. Не от испуга или там дурных предчувствий. Волновался он, точно парень, отправляющийся на первое свидание. Ужасно нелепо. Может, поэтому он и решил позвонить Горовитцу. Так, подстраховаться…

— Сидней? Уолтер…

— А, Уолтер, — откликнулся запыхавшийся Горовитц; в трубке слышались голоса, кто-то попросил кофе. — Мне сейчас некогда. Знаешь, про девушку кое-что всплыло.

— Выяснили, кто она?

— Знаю только — отдел уголовных дел трясет. Минуточку… Что? Иду. Уолтер, меня зовут.

— Сидней, еще секунду! Встретимся попозже, а?

— Не могу… послушай, может, вырвусь, тогда прибегу. Куда?

— Я буду у «Джими», в Норт-Бич. Знакомое местечко?

— Да. Пока.

Брэкетт положил трубку, выключил свет и поспешил вниз.

В кулинарии Либерман подсчитывал дневную выручку.

— Мистер Либерман, если кто спросит, я буду в клубе «Джими». Можете запереть. Когда вернусь, пройду боковым ходом. Возможно, задержусь…

— Хорошо, мистер Брэкетт. Доброй ночи.

На улице шел дождь, но небо уже прояснялось. У Брэкетта мелькнула мысль, не захватить ли пистолет. Нет, чересчур мелодраматично, да и срок лицензии истек. Он забрался в «бьюик» и поехал в клуб.

Десятая

Подушки. Большой зал клуба был завален подушками. Они наползали друг на друга, отвоевывая пространство, точно листья водяных лилий в декоративном пруду. Подушки и тела. Мужчины и женщины. Кто-то спал, кто-то обнимался, а иные просто подремывали. Подушки, тела и шум. Грохот музыки, взрывающий темноту, возбуждающий всех и вся. Свет явно не предназначался для чтения или писания писем матери, так, сумеречные подсветы, чтобы официантки (калифорнийские блондинки в маечках и джинсах — наряд Мэри Малевски) не наступили ненароком на чье-нибудь бедро или волосы. Никакого стриптиза, никаких «зайчиков», никаких танцовщиц, вихляющихся в бешеном ритме. Просто большая мансарда для неспешных бесед и наркоманов — у каждого своя кадильница, своя отрава.

Зал «Джими» не шел в сравнение ни с Сикстинской капеллой, ни с Версалем. Да здесь такое и не требовалось. Клуб служил определенным целям, возможно, противозаконным, и служил успешно. Брэкетт остановился в дверях, пока глаза привыкали к полумраку. Он поежился, чувствуя себя явно нежелательным гостем.

— Ну-ка. Чарли, стоп. Вход только для членов клуба.

Брэкетт оглянулся — существо, вид которого говорил, что в процессе рождения его малость помяли.

— Я ищу одного человека, — объяснил Брэкетт.

— А мы все люди, скажешь, нет? Выход — вот он.

Брэкетт удостоил существо взглядом и небрежно произнес:

— Я — друг Хэла Иордана.

Слова подействовали мгновенно Кем бы ни был Иордан, на побегушках он тут наверняка ни у кого не бегает.

— Как тебя зовут?

— Брэкетт.

— Не слыхал.

— Зато Иордан о тебе услышит, — посулил Брэкетт, делая вид, что уходит.

— Да ладно тебе, постой… — Брэкетта удержали за руку. — Погоди минутку. — Быстро оглядев полумрак, существо тихонько спросило: — Взамен Лумиса, что ли, будешь?

— Уже прослышал про него?

— Кто ж не слышал?

— Видел его вчера?

— Да. — Больше существо ничего не прибавило. Бормотнув, что нужен в баре, человечек торопливо вышел, бросив Брэкетта среди хаоса. Брэкетт наблюдал, как он перебросился парой слов с девушкой, потом с парнем, похожим на кубинца, тот оглянулся, и все трое затерялись в толпе. Зеленые подсветы сменились красными, пурпурными; рыжеволосая девушка с блестками на щеках предложила Брэкетту выпить, кто-то затянул песню, и тут Брэкетт увидел ямайца. Черный и толстый, одет неряшливо, как пианист из бара низшего разряда. Шагая через ноги и подушки, он направлялся к двери.

— Вроде Муррей? — спросил Брэкетт, рыжеволосая кивнула.

Угловая дверь открылась, и Брэкетт разглядел, что там туалет.

Переждав минутку, он двинулся следом. Никто его не остановил, ни о чем его не спрашивали. Он открыл дверь и, войдя в туалет, запер ее за собой.

Маленькая умывальня, загаженная, грязная; разбитый кафель, надписи карандашом, обрывки оберточной бумаги, баллончики аэрозоля, замызганная серая раковина, автомат с противовенерологическими таблетками («купи меня и спасешься») и единственная кабинка, которая была занята. Брэкетт двинул плечом, послышался треск, испуганное «ой!». Ямаец попытался подняться, но рука Брэкетта опустилась ему на голову, а нога тяжело наступила на край брюк. Ямаец принялся отбиваться, выкрикивая, что он не виноват. Брэкетт объяснил, что он не коп, и толкнул ямайца обратно.

— Так кто ж ты? — завизжал ямаец. — «Гомик» какой-нибудь?

— Нет, Муррей. Я ее друг.

Брэкетт сунул снимок в лицо ямайцу. Взглянув на фотографию, тот перевел глаза на Брэкетта и больше не сопротивлялся.

— Знал ее? — спросил Брэкетт.

До ямайца вдруг дошла неблаговидность его позы, и он нервно скрестил руки на животе.

— Не упрямься, Муррей, и я тебя скоро отпущу.

Муррей плотно сжал губы, Брэкетт убрал фотографию и аккуратно засунул двадцатидолларовую бумажку в карманчик рубашки ямайца.

— Ну, Муррей, выкладывай!

Ямаец покосился на деньги, на Брэкетта и покачал головой.

— За двадцать долларов ничего не знаю. Даже сколько сейчас времени, не знаю.

— Послушай, дверь заперта. Здесь только ты и я. И больше никого. Поразмысли.

Размышлял Муррей полминуты. Может, гадал, есть ли у Брэкетта пистолет. Он понимал, что продавать ему особо нечего: секретов ему не доверяли даже мелкие сошки. В лучшем случае он любитель-толкач, продающий пакетики коки мальчишкам из коттеджей и обществам детских садов, которые с таким же успехом могли покупать тальк. Не в таком он положении, чтобы торговаться с кем-то, даже с домашним торговцем овощами. А уж тем более с Брэкеттом, который, похоже, ни во что не ставит его жизнь, как сам он ни во что не ставит жизнь других. Отдав дань гордости, Муррей покорно поплелся за здравым смыслом.

— А ты точно не наркоман?

— Если тебе от этого легче, считай, что наркоман.

— Да нет, — Муррей вгляделся в Брэкетта. — Те не дают, а берут.

— Имеешь в виду кого-то определенного?

— Из тех, кто берет? Разыгрываешь? — Ямаец расхохотался.

— Иордан? — поинтересовался Брэкетт.

— Река в Библии, — без задержки выдал Муррей. — Отгадывать, пока не набавишь до сорока?

Брэкетт улыбнулся. Ему понравилась выбранная тактика.

— Послушай, дай хоть брюки натянуть, — попросил Муррей.

— И так хорош. Расскажи про девушку.

— Парень, да не могу же я так!

— Рассказывай, Муррей!

— Я ничего не знаю, — вздохнул Муррей. — Тут таких девчонок полно.

— Вчера она заходила?

— Когда?

— Часов около четырех утра?

— Ах да! Забегала, верно. Но всего минут на десять.

— Видел, как она уходила?

— Да. Я на улице стоял. Двадцать монет за это?

— В общем, да.

— А я думал… — Муррей удивленно посмотрел на Брэкетта и пожал плечами. — Черт, дай же, наконец, штаны напялить.

— Муррей, все в зале видели, что мы тут. Примутся на сотни ладов толковать, почему заперта дверь, и очень скоро попытаются войти. Так что давай, не тяни, выкладывай.

— Ты англичанин? Был когда в Кингстоне?

Вздохнув, Брэкетт потянулся за банкнотой.

— Ладно, ладно, — быстро остановил его руку Муррей. — Что узнать-то хочешь? Господи, ну и вонища тут!

— Она ушла не одна, верно?

— Цыпочка? Нет. С Лумисом. Послушай, а с ним что? Не знаешь?

— Сделай зарубку на память, спросишь позже. Как они ушли?

— Ну как… Ушли и ушли. Обыкновенно.

— Но как? Пешком? На машине?

— На машине.

— Желтая такая? Японская?

— Кто ж ее знает! Может, и японская. Огромный такой драндулет.

— И Лумис сел в машину?

— А как же? Сел. Я сам видел. Сзади сел.

— А девушка? Она была за рулем?

— Ага.

— Лумис, значит, сзади. Странно. Как по-твоему?

— Нет. — Ямаец сосредоточенно поджал губы. — Может, ему поговорить требовалось. С тем, другим.

— С каким другим? — насторожился Брэкетт.

— Сзади еще один сидел.

— Знаешь его?

— Нет. Не разглядел. Темно было.

— Но кто-то сидел. Еще один.

— Я и говорю. Сидел. Когда девчонка открыла дверцу, зажегся свет. Тот его поскорее выключил, но я его засек.

— И какой он из себя?

— Не видел. Свет погас. Белый…

Брэкетт пытливо посмотрел на ямайца.

— И где он сидел?

— Сзади! Я же сказал.

— Но где? Позади девушки или…

— Да, позади нее. Помню, Лумису еще пришлось обойти машину.

— И они уехали…

— Да.

— Спасибо, — Брэкетт направился к двери.

— Все, что ли? — окликнул Муррей, стоя посреди кабинки.

— Все.

— Чтоб тебя, парень! Когда следующий раз что понадобится, не набрасывайся так!

Брэкетт попробовал улыбнуться, но улыбки не получилось. Открыв дверь, он вернулся в преисподнюю. Спрашивать больше нечего. Ничто уже не могло удивить его. И все-таки он удивился, поняв, что все события, начиная с его визита в морг, заняли всего-навсего тринадцать часов.

Паренек переждал в тени вестибюля, пока не затих шум машины, осторожно приоткрыл дверь и высунулся на улицу. Глянул в одну сторону, в другую — никого. Медленно сосчитал до двадцати, поглубже вздохнул, затолкал под куртку парусиновую сумку и рванулся, припустив во всю прыть, сторонясь света фонарей…

Брэкетт вспомнил о Горовитце. Войдя в главный зал «Джими», увязая в тягучей атмосфере и цепких взглядах, он понял, что меньше всего ему хочется, чтобы Горовитц заявился сюда. Это было бы сейчас совсем некстати. В клуб Брэкетт, конечно, вступать не собирался (он никогда никуда не вступал), но не хотелось лишаться маскировки. Правда, она прозрачная, как целлофан, но какая-никакая, а все же защита. Как знать, может, еще и потребуется. Он перехватил изучающий взгляд кубинца, одарил его улыбкой и повернулся к рыженькой.

— Где тут у вас телефон?

— Телефон?

— Ну да, телефон. Ведь он у вас есть?

— О, само собой!

— Так где же он?

— Во-он там!

— Покажи.

— Сразу за дверью.

— Может, проводишь?

Состроив гримаску, рыженькая взяла его под руку.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Что?

— Нет, погоди! Сама отгадаю. Чарльз? Как принца?

Кубинец пустился в сложное путешествие в полумраке, двигаясь по стенке к туалету.

— Послушай, милочка…

— Милочка? — заулыбалась рыженькая. — Как интересно! Меня так еще никто не называл!

— Веди к телефону.

— А ты всех так зовешь — «милочка»?

— Таксистов пропускаю. Давай, показывай.

— Филипп? Теплее?

Брэкетт вздохнул и направился к двери.

— А меня зовут Зелда. Но… Это не мое взаправдашнее имя.

— Ох, удивила!

— Я книжку прочитала про одну девушку, ее звали Зелда, — тараторила рыженькая. — Всю-то я ее не одолела, а имя мне понравилось. А тебе нравится?

— Что-то телефона не вижу.

— Она была замужем за писателем. Этим… как его, Хемингуэем. Знаешь?

— Слушай…

— Зелда. Первая буква — «3».

— Где все-таки телефон?

— Подружке охота звякнуть?

Они свернули по коридору, и Брэкетт увидел телефон. Бывшая кабина «седана». Ее превратили в телефонную будку, покрасили в розовый цвет и убрали подальше от шума.

— Спасибо, — любезно поблагодарил Брэкетт, — теперь уж не заблужусь.

— Хочешь, войду, посижу с тобой?

— Да нет, управлюсь сам. Подожди в зале. Я только позвоню.

— Недолго?

— Нет.

— Я у двери подожду.

— Ну давай.

Брэкетт ждал, положив руку на кабину, рыженькая, наконец, отошла и остановилась, поглядывая па него глазами настороженного щенка.

— Подожду здесь. Вдруг будет занято.

— Оставь меня на несколько минут. Приготовь пока выпить.

Рыженькая закусила губу и пробурчала:

— О’кей!

Пригнувшись, Брэкетт вошел в бывший «седан».

— Спорю, уже забыл, как меня зовут.

Она опять топталась рядом.

— Зелда! — выпалил Брэкетт. — Слушай, ты оставишь меня в покое? — Заметив выражение ее лица, он смягчил тон. — Всего на минутку. Идет?

— Извини. — Рыженькая приняла вид оскорбленной невинности, но тут же передумала. — Прости… что я так навязчива. Я знаю, мужчины не любят, когда женщины… наседают, но знаешь…

— Ладно. Встретимся в зале.

— Зелда.

— Зелда.

— Первая — «3»!

Девушка начертила в воздухе «3», улыбнулась и ушла. Брэкетт устроился на мягком кожаном сиденье, вложил монетку в щель. Машинально стал набирать домашний номер Горовитца, но тут же вспомнил, что Сидней на дежурстве, и положил трубку. Телефон затрезвонил, звонки гулко отдавались в тесном пространстве кабинки. Брэкетт изумленно уставился на аппарат, потом заинтересовался. Подняв трубку, он услышал девичий голосок:

— Алло? Ал-ло! Позабыла совсем, что ты желаешь выпить?

Брэкетт выругался, но тут же по привычке, приобретенной с паспортом, извинился.

— Прости, нечаянно вырвалось.

— Не важно. Так что же? Старомодное что-нибудь?

— Зелда! Мне надо позвонить!

Но девушку трудно было остановить. Она принимала заказ, декламируя всю мешанину коктейля «Манхэттен». Вдруг в трубке все смолкло, и Брэкетт почувствовал, что начинает двигаться. Кабину чуть заметно покачивало. Двое неизвестных ухватились за ручки седана и подняли кабину, точно королевские носилки. Брэкетт обернулся, стараясь понять, что происходит. Трубку он так и не выпустил. Вдруг будку швырнули о стену. Он метнулся, пытаясь добраться до двери, но его опрокинуло назад; будку снова ударили о стену, его бросило вбок. Теперь их было четверо. Брэкетт понял, что он в ловушке. Перед ним мелькнула физиономия Муррея, толстяк ухмылялся. Его снова опрокинуло назад, голова стукнулась о деревянную раму. Он пополз к двери, но завалился набок. Будку брякнули оземь, потом понесли, она царапалась о цемент. Брэкетт увидел лестницу. Пролеты ее обрывались далеко внизу, в темноте. Он повернулся, зацепился было ногами, но опоздал. Голова дернулась, он опять опрокинулся вверх ногами; «седан» водрузили на верхнюю площадку лестницы, будка зашаталась, толчок — она медленно накренилась и повалилась. Брэкетт беспомощно болтался в коробке, перед глазами все кружилось… В панике он прикрыл голову руками. Раздался треск — будка загрохотала вниз со ступеньки на ступеньку, только щепки трещали. Брэкетт выругался — надо же свалять такого дурака! Грохнувшись на пол, будка опрокинулась. Наверху заливисто захохотала женщина.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Одиннадцатая

— Уолтер!

Дорогие итальянские туфли, такие полагается чистить особой жидкостью. При покупке продавец подает их в шерстяном мешочке, затянутом шнурком, а иногда кладет еще и сапожный рожок.

— Ну как ты, Уолтер?

Теперь появилось лицо, озабоченно вглядывающееся в Брэкетта. Брэкетт не ответил; он размышлял, чего это он разлегся на каменном полу и почему на него глазеет толпа.

— Послушай, Уолтер, давай-ка уйдем. Можешь двигаться?

Медленно приподняв голову, Брэкетт взглянул на Горовитца, собираясь ответить, но тут вспомнил, что с ним приключилось, и потерял сознание.

На улице было темно, часы в машине показывали 1.25. Брэкетт сидел рядом с Горовитцем. Вроде он цел и невредим, но не произнес ни слова, как очнулся.

Молчал он потому, что сосредоточился на хитросплетениях событий.

— Сидней? — Брэкетт искоса взглянул на друга.

— А?

— Ты мне еще не рассказал, что у тебя.

— О чем ты?

— Про девушку. Ты же говорил, что раскопал что-то новенькое.

— Потерпи до утра. Ты не в форме…

— Но что же все-таки узнали?

Горовитц отвернулся. Взглянув в зеркальце, он притормозил у обочины и, заглушив мотор, уставился в окно. Брэкетт ждал.

— Уолтер… — Горовитц запнулся.

— Да не тяни! Я же не нарочно впутался.

— Это попадает под…

— Ох, кончай, Сидней! Все равно ведь скажешь!

Горовитц пожал плечами и ухмыльнулся.

— Может, тебе будет легче, если я первый начну? Сойдет за обмен сведениями. К примеру, девушка ехала не одна.

— Откуда ты знаешь?.. — изумленно уставился на Брэкетта Горовитц.

— Верно?

— Да, он…

— Так что же вы раскопали?

— Это был не несчастный случай.

— Что именно?

— Смерть девушки. Произошла не авария.

— Как не авария?

— Симмонс…

— Ну?

— Попросил произвести осмотр тела еще раз, на шее у девушки обнаружили синяки. Явные следы удушения. Скорее всего, когда она вылетала через ветровое стекло, то была уже мертва. Таково заключение медиков. Раскрылось чисто случайно. Симмонс решил проверить все, связанное с Лумисом. И вот выплыло убийство.

— Ну и денек! Дерьмовый прямо какой-то денечек!

— В машине! На ходу! Рискованно играл подонок!

Брэкетт промолчал.

— Ведь убийство едва не попало в разряд безупречных.

Брэкетт щелкнул зажигалкой и сунул сигарету в рот.

— А кто убийца, Симмонс знает?

— Нет. Считает — Лумис.

Брэкетт покачал головой, уставясь на красный огонек зажигалки.

— Девушку задушили сзади, правильно?

— А ты откуда знаешь?

— Но это так?

— Черт возьми, ты-то откуда знаешь?

— Ты, Сидней, меня недооцениваешь. Да или нет?

— Да.

— Лумис был в машине. Но девушку убил не он. А тот, кто сидел за ней. Она вела машину.

Горовитц недоуменно посмотрел на Брэкетта.

— А ты, похоже, не бездельничал сегодня.

— Угу. Прямо тут, за ней. Один тип у «Джими» видел, что в машине уехали трое.

— Кто таков?

— Не важно.

— Но есть же у него имя.

— Погоди, Сидней… Девушка — вам еще неизвестно, кто она?

— Нет.

— И об ее исчезновении так и не заявляли?

— Нет. Но…

— Итак, девушка угнала машину своего клиента, «тойоту». Зашла к «Джими», и ей требовались деньги. Встретила там Лумиса. Вот факты.

— Откуда ты все это знаешь?

— Погоди. Она садится за руль. Сзади — двое. Лумис и еще один. Она пугается. Второго она знает, но ей невдомек, что он в «тойоте». Замечает его, когда уже поздно. Он приказывает ей ехать. И она слушается. Страх сковывает ее. Она перепугана. Насмерть. Они едут через весь город. Но Юнион-сквер огибают. Там — пальмы. Едут к мосту. На мосту пассажир, сидящий за девушкой, душит ее. Машина врезается в балки, но к этому моменту ни Лумиса, ни второго пассажира в машине уже нет. А теперь, вдумайся-ка, Сидней, — Лумис видел все. Он свидетель. И он удирает. Почему? Да потому что не сомневается, что его тоже убьют. Сломя голову он мчится к полицейским. В тюрьму. Самое безопасное для него укрытие. Защита.

Брэкетт замолк, скрестил руки и взглянул на друга. Горовитц моргнул.

— Так чего же он не выложил все про этого, второго?

— Может, хотел. Но не забудь: он тоже замешан, могут привлечь и его, и он плетет небылицы, тянет время. И что же? Полиций верит. Никаких сомнений. Почему бы и нет? Подумаешь, невелико диво. Такое случается каждый день!

— В результате он сорвался с крючка.

— Нет. Лумис собирался выложить все. Но не полиции. Мне.

— Почему тебе?

— Вот этого я не знаю. Опоздал.

Горовитц задумчиво вперился в темноту, постукивая по рулю.

— Но ведь это только догадки? Про второго…

— Он существует. И называет себя Иордан. Хэл Иордан.

— Сведения Билли Кента?

— Да. Слушай, Сидней, взгляну-ка я завтра еще разок на «тойоту».

Горовитц молчал. Брэкетт почувствовал его беспокойство.

— Ты что, не веришь?

— Не знаю. По-моему, тебе надо бросить это дело. Им занимается полиция…

— Сидней…

— Сам видишь, что с тобой сотворили. Запросто могли убить.

— Я сумею защитить себя. Да и Иордан тут ни при чем. Пожелай он прикончить меня, не стал бы церемониться! Это месть. Один тамошний придурок расстарался.

— Может быть, может быть. Но по-моему…

— Сидней, надо же, ты…

— Мне кажется, тебе не…

— Что?

— Да выслушай же, наконец!

— Еще орать вздумал! — рассердился Брэкетт. — Ничего я не брошу! Разгадка совсем близко. Вот она! Рядом!

Наступила долгая пауза.

— Прости, Уолтер, я не собирался… Вспомнил, что случилось с Гарри… Гарри всех знал. Все ходы и выходы. Он был искуснее тебя, Уолтер. Что уж темнить. И ты, и я — мы оба это знаем. А посмотри, что вышло. Несколько мальчиков избили его чуть не насмерть. За что? До сих пор не выяснено.

— Гарри знал, что делает.

— Разумеется. Он был упрямым, как и ты.

— Сидней, ты единственный, кому я могу доверять. Ты должен понять, что для меня значит это дело.

— Лет двадцать назад ты бы не признался в таком.

— Двадцать лет назад я бы удрал от убийства без оглядки. Это не по моей части. Но сейчас мне необходимо добраться до истины. Если расколю убийство, докажу себе, что…

— И даже слушаешь сосунков вроде Билли?

— Да. Кого угодно. Всех.

— И клиентов «Джими»?

— Почему бы и нет?

— Никто из них не станет давать показания в суде.

— Да я и не тяну их в суд. Главное для меня — факты.

— Какие же?

— Всякие.

— Ты разговариваешь с другом.

— Знаю. И с верным. Помню, когда умерла Дороти…

— Ох, только без сантиментов!

— Сам их не выношу. Просто вспоминаю. Да, мы друзья. Но на лацкане твоего пиджака — значок.

— И что?

— И все.

— Ты намекаешь, что значок полицейского — помеха для твоей откровенности?

— Да.

— Ты все-таки сумасшедший! Сбрендил!

— Вези меня домой, — попросил Брэкетт. — Давай, двигай!

Квартала четыре они проехали молча. Остановившись у светофора, Горовитц заметил:

— Не представляю, что у тебя на уме.

— То, что надо. Не хочу болтать. Сначала выясню наверняка.

— Но что?..

Опустевшее бюро, бюро без папок, слишком много он пил, слишком жалел себя, вот и результат — ноль. Он потерпел поражение. Он неудачник. Симмонс наглядно продемонстрировал это. Вначале было просто отталкиваться от мысли: Кембл талантливее. Кембл — оплот их фирмы. Но от правды не уйти. Вчера, сегодня, последние несколько часов Брэкетт отстаивал свой собственный престиж. Мистер Уолтер Брэкетт… Неужели не слыхали о таком? Нет, роскошь ошибки он себе позволить не может. Бить надо наверняка. Брэкетт должен победить. Именно он. Пятьдесят три года. Уолтер, чего ты достиг? Черт возьми! Светофор зажегся зеленым, снова красный. Чего, интересно, Сидней застрял? Наконец-то. Двинулся. Теперь решил ехать. Ну ладно. На сей раз ты мне без надобности. Я сам. Через холм. Нет, какой там холм! Через вершину. Чертовы копы! Продажные мерзавцы! Девушка. Совсем молоденькая. Прядка волос. Удрала от всех.

Надо открыть Горовитцу. Скажу ему. Вот. посмотрите… Я скажу, что…

— Сидней!

Пронзительный вскрик, Горовитц резко нажал на тормоза. Машина вильнула вбок, шины сорвались на мокром асфальте, а Брэкетт рвался к дверце, стараясь доползти и открыть ее. Уткнувшись головой в стекло, потерял сознание. Отключился. Голос его поднялся в крике еще раз, и он мгновенно отключился.

Брэкетт уставился на раковину: вокруг пробки медленно кружилась вода. Он следил, как она прибывает, и ждал, пока вода покроет два звена цепочки.

— Ну, как ты?

Кто это? Брэкетт обернулся, схватился за раковину и уставился на свет, считая мушиные точки на лампочке.

— Развоевался в машине, — сообщил Горовитц. — Пришлось лаже ремнем тебя пристегнуть. Ей-богу, Уолтер, ты прямо обезумел!

Осторожно, будто страшась поколебать воздух, Брэкетт поднял голову, дивясь, чего это все вокруг громоздится, нависает глыбами; Горовитц вырос до потолка, вот пряжка пояса, пистолет в кобуре, разлохматившиеся нитки галстука, стакан виски, играющий бликами света, подбородок, запах пота и улыбка — «Ну вот, все в порядке».

— Где я? — спросил Брэкетт, когда улыбка исчезла, сменившись чередой гримас и оскалов.

— Выпей, Уолтер. Мириэм варит нам суп.

У Мириэм сложилось ложное впечатление, что картофельный суп с луком — любимый суп Брэкетта. Она стояла, сложив руки, и смотрела, как Брэкетт ест.

— Вкусно? — озабоченно спросила она, глаза ее не отрывались от мутной жидкости.

Брэкетт помедлил с ответом, будто смаковал изысканный муттон-ротшильд, затем произнес:

— Отменно!

Мириэм расцвела и подтолкнула кастрюлю поближе. Брэкетт вперился взглядом в кастрюлю, закрывавшую Горовитца.

— Спасибо, Сидней, — покачал он головой, — я отлично себя чувствую. Тебе со мной одни хлопоты!

— Да что ты, Уолтер! Ну, Мириэм, скажи!

— И правда! Когда бы ты еще зашел!

— Уже поздно, — сказал Брэкетт. — Пора двигаться. Не обижайтесь.

Мириэм взглянула на мужа, тот знаком велел ей выйти. Мириэм нехотя ушла. Было слышно, как она моет на кухне тарелки.

— Чего не ложишься, Мириэм? — окликнул Горовитц, возвел глаза к потолку и снова обратил все внимание на Брэкетта.

— Старик, нет, ну как ты бушевал в машине! Даже крышу прошиб!

— Извини, запоздалая реакция.

— Ну понятно. Крыша—ерунда. Но ты так буйствовал! У-ух!

— Сидней.

— Ага?

— Ты не против, если я?.. — Брэкетт указал на суп.

— Конечно. Оставь его. Пусть и ребятишки пострадают завтра. Знаешь, моя жена, наверное, единственная еврейка, которая не умеет готовить.

Помолчали. Брэкетт оглядывал комнату: на дальней стене традиционная галерея фотографий. В основном детишки: играют на пляже, стоят, зачарованные, в Диснейленде, катаются на велосипедах. Брэкетт подошел ближе.

— Растут потихоньку.

— Не пропустят ни дня. А ты правда уже в форме?

— Заладил! Говорю, все отлично.

Чтобы сменить тему, Брэкетт перешел к своей фотографии, снятой 18 лет назад. Он на ступеньках маленькой церкви в своем лучшем костюме, в петлице гвоздика. За руку держится Дороти, а справа — Кембл. На заднем плане — лицо Горовитца. Быстро переведя взгляд на другое фото, Брэкетт воскликнул:

— Эге! Да это ты! Групповой снимок выпускников-полицейских на фоне суровых ворот их училища.

— Я, а кто же еще! Разве не видел ее раньше?

— Наверное, видел. А вот и Херб. Херб Йохансен.

— Выпуск новобранцев.

— А я считал… — начал было Брэкетт и запнулся.

— Считал, что он старше? Нет, Уолтер. Херб честолюбив. Мне кажется, он всегда добивается своего. Смотри-ка, и Симмонс тут.

Брэкетт молчал.

— Уолтер, мне пришлось доложить Симмонсу, — вдруг сказал Горовитц.

— Что?!

— Прости, пришлось. Ведь я на дежурстве…

— Что ты ему сказал?

— Да так, ничего. Что Лумис был в «тойоте». Пришлось. Дело ведем мы, а не ты. Кроме того, надо же было о чем-то подавать рапорт.

— Но почему? Почему про это? — Брэкетт удивился своему твердому тону. — Разве происшествия у «Джими» мало? Дело не только ваше. Его расследую я.

— Извини, Уолтер. Симмонс битый час орал на меня, и… Не хотел втравливать тебя, честное слово…

Брэкетт все смотрел на снимки. Невольно он вздрогнул, будто какое-то шестое чувство подсказало, что одно из лиц — Иордан. Брэкетт попытался стряхнуть наваждение, убеждая себя, что не верит в интуицию, просто у него перевозбуждены нервы. Но ощущение, свалившееся ниоткуда, никак не смахнуть. Да и не свалилось оно, это ощущение. Какое там шестое чувство! Всего-навсего результат холодных, трезвых размышлений.

— Присядь, Уолтер! Успокойся. Мириэм сварит кофе.

Избегая взгляда Горовитца, Брэкетт молча направился к двери, попрощался и быстро вышел из комнаты.

Он слышал, как Горовитц зовет его, видел вспыхнувший на площадке свет, но был уже в вестибюле. Брэкетт захлопнул парадную дверь и торопливо вышел на бодрящий ночной воздух.

Двенадцатая

Осторожно ступая, Брэкетт вошел в кулинарию через боковую дверь и поднялся к себе.

Оглядев комнату и убедившись, что никто не заходил, он машинально заглянул под пепельницу, где лежала записка. Ему звонили. Дважды. Миссис Марнстейн, конечно, и кто-то еще. Не назвался. Брэкетт раздумывал, кто бы это мог быть. Оказалось, что список кандидатур бесконечен, и он бросил бессмысленное, одуряющее гадание.

Как ни взгляни, день был утомительный, хлопотный, события его определялись разными людьми и случайными разностями. На данной стадии Брэкетту хотелось подумать, слепить все воедино и проанализировать события, преобразовав их в привычную и простую цепочку.

Он разделся, с облегчением обнаружив, что отделался легкими синяками. Прихватив папку с делами Лумиса, ручку, сигареты и пепельницу, он бочком вскарабкался на постель, взбил подушки и принялся за записки. Кое-что перечеркнул, кое-что оставил. Подтвердил прежние ответы — где полновесной точкой, где осторожным знаком вопроса. И удивился: сколько исписано страниц, сколько прибавилось имен!

Его тревожило обилие версий. Особенно прибавилось их за последний час.

Брэкетт отложил листки. Сквозь дремоту он неожиданно услышал шаги. Кто-то расхаживал в комнате наверху. И не тайно, украдкой, а очень даже в открытую, безбоязненно.

Может, Либерман? Нет, непохоже (Либерман пришаркивает, а наверху ходят резко, энергично.). В комнате уже десять лет никто не жил. Она принадлежала Гарри Кемблу.

Брэкетт настороженно прислушивался: шаги остановились в углу, прямо у него над головой. Он уставился на потолок — тихо, может, все-таки почудилось? Уж не его ли возня с убийством исказила реальность? Но нет! Шаги были! Он уже не сомневался, набрасывая плащ и мешкая у окна, — правая рука соблазнительно близко от ящика стола. Он медленно выдвинул ящик, тронул пистолет, и вот оружие уже в кармане. Брэкетт открыл дверь и шагнул в темноту коридора.

Комната Кембла находилась на самой верхней площадке. Подойдя ближе, Брэкетт увидел свет, пробивавшийся из-под двери. Пришелец вел себя вызывающе нагло. Или он имел на это право? Странно, но именно это соображение тревожило Брэкетта больше всего: не то, чтобы он боялся увидеть в комнате Гарри, нет. Его страшил глубинный смысл возвращения Кембла. Вряд ли Брэкетт сумел бы облечь опасения в слова, да и к чему? Он приостановился, переложил пистолет в левый карман, бесшумно повернул ручку, распахнул дверь и шагнул в комнату. Мужчина обернулся — спокойно, точно его присутствие было здесь вполне обычным и нормальным.

— А, вот и вы! — воскликнул он, не давая Брэкетту опомниться. — А я уж гадал, куда же вы запропастились!

Брэкетт растерялся: перед ним стоял лейтенант Симмонс.

— Мне страшно неловко, — Симмонс присел на стол, — но, честно говоря, я думал, что комната ваша.

Они спустились вниз и стояли теперь в кабинете Брэкетта. Брэкетт потихоньку закипал, злясь на поведение Симмонса и на то, что сам он одет в пижаму.

— Нет, комната не моя. Но в любом случае вы не имеете права вламываться в дом. Не важно, днем или ночью.

— Но, Брэкетт, я не вламывался, — Симмонс позвенел ключами. — Я открыл! Ключом! Звонил вам, да не застал.

— Может, и звонили, но не предупредили, что собираетесь зайти.

— Ну да? — Легкий взлет бровей. — Я просил какого-то иностранца сообщить вам о моем визите.

— Либерман — венгр.

— Венгр? Может быть, может быть.

Симмонс улыбнулся, а Брэкетту стало неловко, что карман плаща оттопыривает пистолет. Если Симмонс что и заметил, то промолчал, только, небрежно оглядев стол, взял пепельницу, повертел ее в руках и поставил на прежнее место.

— Что же вы хотите? — спросил Брэкетт.

— Значит, наверху — комната Кембла.

— Да.

— Угу… А вы, похоже, надеетесь, что он вернется… Как там называется это местечко? Вы мне еще говорили… «Осенние пастбища»… Ах. нет, «Осенние поляны».

— И не думал ничего говорить…

— Нет? Ну не важно. Так вы все-таки…

— Что?

— Надеетесь, что Кембл вернется?

— Конечно. Послушайте, зачем вы пришли так поздно? Неужто нельзя было потерпеть до утра?

Симмонс изобразил недоверчивое изумление.

— Брэкетт… я же пришел поблагодарить вас!

— За что? — подозрительно поинтересовался Брэкетт.

— За помощь. Мне рассказали о ваших теориях про машину девушки, и я проверил отпечатки пальцев на сиденьях…

Брэкетт молча ждал.

— И знаете, что обнаружилось? Лумис точно был в машине. Факт бесспорный. Но сидел он не за девушкой.

Сказано буднично, будто Симмонс знал, что для Брэкетта это не новость. И все же лейтенант добавил:

— А вы,похоже, не удивились.

— Нет.

— Значит, уже вызнали про второго пассажира?

— Да.

— Знаете, кто он?

— Нет.

— Мы тоже — нет. Ни одного отпечатка. Только размазанное пятно перчатки поверх отпечатков Лумиса.

— Убийца девушки был в перчатках?

Чуть поколебавшись, Симмонс стремительно повернулся к нему.

— Так вам уже известно, что девушку убили?

— Да. — Брэкетт смаковал каждое мгновение.

— Похоже, я вас недооценивал, — Симмонс пытался вернуть свое превосходство. — Все-таки вы детектив. Вон, табличка на двери. Но помнится, я не велел вам вмешиваться.

— А я и не вмешивался. Занимался девушкой. Не мог же я знать, что оба дела перехлестнутся. Верно?

Лейтенант порывался возразить, но передумал.

— А как вы раскопали? — спросил он. — Про убийство?

— Сказали.

— Кто?

— Сидней Горовитц.

— Ах да! Он ваш старый друг?

— Знакомы уже несколько лет.

— Он бывает у вас?

— Частенько.

— Так, так… — Симмонс поджал губы, оглядел комнату.

Они беседовали еще минут десять. Вернее, говорил Симмонс, а Брэкетт односложно отвечал, пока, наконец, совсем не замолчал. И немудрено, если учесть предшествующие события. Брэкетт недоумевал, зачем он понадобился Симмонсу. У того в распоряжении все полицейские силы. Лейтенант свернул разговор на Кента. Он наведался к нему домой, прочесал все спортклубы, но парень исчез. Как в воду канул. По словам Дикси, он одолжил у него пятьсот долларов и обещал звякнуть из Нью-Йорка.

— Знали об этом? — спросил Симмонс.

Брэкетт покачал головой и заметил, что удивляться нечему — Билли был уверен, что убийца — коп. Брэкетт нарочно выложил это, злясь на Симмонса, но, как ни странно, лейтенанта это не тронуло.

— Все болтают одно и то же. Любой мальчишка, обиженный чем-то, норовит ткнуть в нас пальцем. Им пришили дело. Их избили. Им подбросили наркотики. Каждый день одно и то же.

— А я впервые слышу.

— А когда, интересно, вы занимались убийствами?

— При чем здесь это? Кенту незачем было возводить напраслину.

— Поверили ему?

— Поверил, что он искренне думал… Человек не показался ему сборщиком винограда или там балетным танцором. Нет. Копом. Не без причины, как считаете?

— Может, ему по душе сборщики винограда и балет?

— Я передаю его заявление. И только.

— А если он такой важный свидетель, как же вы допустили, чтобы он удрал?

— Тогда я не знал… — Брэкетт отвел глаза. — Согласен, я промахнулся. Но где были вы?

Симмонс глазом не моргнул.

— Вы всерьез считаете, что убийца — полицейский?

— Я знаю одно — Билли был твердо уверен, что человек, которого он встретил у девушки, вел себя как полицейский. Что он был на стороне закона.

— Как вы, да? — Симмонс пристально смотрел на Брэкетта.

— Пусть так. Как я.

— Как бы там ни было, сейчас он уже по другую сторону закона. А из-за вас, Брэкетт, наш главный свидетель на полпути в Неваду.

— Слушайте, Симмонс, не надо делать из меня козла отпущения. Я играю один, а у вас вся полиция. Нужен вам свидетель, ступайте и разыщите Норму Уитли.

— Разыскали. Она убита.

Брэкетт оторопел.

— Господи, и как это меня угораздило встрять в такую передрягу?

— Главное, никто вас не умолял. Вы сами. Нам не привыкать, это наши будни. Но нам хоть платят. А вас что потянуло?

Не дожидаясь ответа, Симмонс подошел к бюро, но ничего не стал трогать, только провел рукой по металлическому верху.

— Не даю вам спать?

— Да ладно.

— Ну что ж… Скажу, зачем я пришел. Минутное дело.

— Уж полчаса тянете.

— Ну еще пару минут. Если не возражаете.

Возражать-то Брэкетт возражал, но его одолевало любопытство. Он сел за стол и налил еще виски.

— Опять насчет девушки. Кто она, Бог ее ведает. Сержант Хендерсон сказал, что она заходила сюда, к вам.

— Верно.

— Когда?

— Не помню точно, месяца три назад.

— Вы записали ее адрес. Он в папке?

— Да.

— Но папка потерялась. Или пропала?

— Пропала.

— Ее украли?

— Мне кажется, да.

— А еще какие-нибудь пропали?

— Вроде нет.

— Значит, тот, кто украл папку, — Симмонс принялся выбивать на бюро дробь, — знал, что она тут.

— Очевидно, — вздохнул Брэкетт.

— А кому вы рассказывали про девушку?

— Хендерсону.

— А еще?

— Никому. Единственно… — Брэкетт запнулся.

— Так кому же? — насторожился Симмонс.

— Кемблу. Но ему я говорю все.

— А почему вы колебались?

— Вам показалось.

— Нет. Почему же?

— Послушайте, — Брэкетт повысил голос. — Сюда приходят десятки людей. Это же контора. Она открыта целый день. Всякому понятно, что я клиентов записываю.

— А девушка была клиенткой?

— Не совсем.

— Не понял…

— Она больше не пришла. Я записывал кое-что. На этом все оборвалось. Может, сама и стянула, кто ее знает.

— Не исключено. Только зачем?

— Не знаю.

— Ей надо было зайти так, чтобы никто не заметил…

— Естественно…

— А единственный ход сюда — через кулинарию. Ее бы засекли.

— Верно.

— Она могла пройти через боковую дверь. Тогда бы ее не заметили. Но ведь дверь заперта?

— Вы же вошли.

— Не забывайте — у меня есть ключ. Отмычка, правда, но все-таки.

— Войти нетрудно.

— То есть — если человек на стороне закона?

— Или по другую его сторону.

— Правильно. Значит, мы установили: чтобы взять папку, нужен ключ. И мне кажется, тот, кому она потребовалась, тревожился, не сболтнула ли девушка лишнего. А это снимает подозрение с самой девушки. С чем она к вам приходила, Брэкетт?

— Так, ничего особенного.

— А поточнее?

— Слезливая историйка. Наплела, что она Мэри Малевски. А оказывается, имен у нее было — на любой вкус.

— Тогда вы про это знали?

— Да нет! Откуда же? Назвалась Малевски, и я ей поверил.

— Вы верите всему, что вам говорят?

— Иногда. Я видел ее первый раз. Пришла, наговорила, что хочет разыскать отца. На самом деле ей требовалось одно — деньги.

— И вы дали?

— Да.

— Не поинтересовавшись, зачем ей отец понадобился?

— Не успел.

— Как это?

— Так уж вышло. Девушка почему-то всполошилась и удрала.

— Чего ж это вдруг?

— Даже не пойму… струсила, наверное.

— Когда же она ударилась в панику? — Симмонс смотрел озадаченно. — Может, вы что сказали?

— Да нет. Поначалу все шло гладко. Спросил ее о том, о сем, она говорила спокойно. Потом она села, а он начал писать, и вдруг — ее как ветром сдуло.

— Вам это не показалось странным?

— Я, конечно, удивился. Но ведь и ко мне, как и к вам, заглядывают психи.

— И на том кончилось?

— Да. Я решил, что ей требовались деньги. Выкачивала монету.

— Но с чего вдруг такая паника?

Брэкетт пожал плечами: он тоже был в тупике. Но тогда он не придал происшествию особенного значения. Не копался в нем, как Симмонс. Он наблюдал, как детектив расхаживает по комнате. Наконец тот опустился в кресло и задумался.

— А вот это вы зря, — заметил Брэкетт. — Не стоит так уютно устраиваться. Я вас сейчас выгоню.

Симмонс поднял глаза, намереваясь встать, и замер, взгляд его впился в стенку у двери.

— Как странно!

— Что такое?

— Слушайте, я и не заметил этих фотографий, а ведь я здесь уже давно.

— И что в них особенного?

— Ничего. Просто я тут так долго, а только сейчас увидел. Странно, а?

— Подумаешь!

— На верхнем снимке ваша жена?

— Да.

— Разведены?

— Нет.

Симмонс не стал уточнять.

— А на другой — вы и Кембл?

— Да.

— Странно.

— Да что это вы заладили «странно да странно»? Что тут странного?

— Ничего… Девушка сидела в этом кресле? Перед тем как удрать?

— Да. А кресло тут при чем?

— Спокойной ночи, Брэкетт, — произнес Симмонс вместо ответа и вышел из комнаты. Брэкетт застыл у кресла, но смотрел он не на открытую дверь, а на фотографии.

Заснуть ему удалось только через два часа, и то со снотворным. Очнулся он в холодном поту — вещественный след его сновидений. На ночном столике клочок бумаги, на нем нацарапано одно слово: «Почему?»

Брэкетт оделся в тот же костюм, что и накануне. Он не побрился, отказываясь от заведенного ритуала. Заперев дверь, он вышел на сумеречный свет утра. Воскресенье. Либермана он избегал, не хотелось пустых разговоров. Хотелось одного: взять такси и съездить за своей машиной. А потом — в «Осенние поляны».

Тринадцатая

Под фиговым деревом устроились четверо. Дерево взирало на всех надменно, будто давным-давно поняло, что окружающий пейзаж не Эдем, только подделывается под него. По тропинке, обсаженной кустарником, Брэкетт подошел к сидящим — они играли в карты.

В лечебницу Брэкетт не торопился, нарочно медлил, тянул время, выбрал дорогу подлиннее.

Странно (даже неестественно) ехать к Кемблу в воскресенье. Как и в какой-либо другой день, кроме субботы. Притормозив у аптеки, Брэкетт купил комиксы: не приезжать же с пустыми руками. Взял и газету, прочитал об убийстве Лумиса. Ничего нового. Так, мелкие подробности. Многое в газету не попало. Про Симмонса ни слова. О Мэри Малевски, как о жертве убийства, тоже ничего. Всего несколько строчек, не связанных с Лумисом, — катастрофа на мосту; заметка терялась в гуще других. Симмонс, явно по своим соображениям, напустил туману, преподнес первоначальную версию: полиция считает аварию несчастным случаем.

Тасуя карты, старик в клетчатой куртке взглянул на Брэкетта.

— Имеются деньжата — подсаживайтесь.

— Нет, спасибо. Я приятеля ищу. Гарри Кембла.

— Кембла?

— Верно.

— Что-то его сегодня не видно. Взгляните, может, у себя в комнате?

— Нет, там его нет.

Теперь на Брэкетта со слабым любопытством смотрели все четверо. Им было уже за шестьдесят, но их это явно не трогало. Не тревожило, судя по ставкам на столе, и будущее. Словно пожилые римские сенаторы, доживали они жизнь, тупо безразличные ко всему, что выходило за узкий круг их бытия.

— Его может и не быть, — вступил второй, — ведь сегодня воскресенье.

— Ну и что? — удивился Брэкетт.

— А вы правда его друг?

— Да. Я же сказал.

— Тогда должны бы знать. По воскресеньям Гарри надо искать вон там. — Он ткнул на здание, стоящее поодаль в тени кипарисов.

— А что это?

— Это, — объяснил первый, прикрыв карты ладонями, — церковь.

По архитектуре здание походило скорее на трехъярусный цирк, нежели на церковь. Оказалось, церковь вмещает чуть ли не десять вероисповеданий: от чопорной американской тайной секты до римского католичества. В разные святые дни на разных этажах в ней служили равви, священник и проповедник, празднуя дни самых именитых святых: базар для агностиков и новичков, которым позволялось свободно бродить из зала в зал, прицениваясь к ритуалам, прикидывая преимущества верований или отвергая их. Все здесь было напоказ, кричаще и безвкусно.

Брэкетту атмосфера показалась гнетущей. Церковь напомнила ему городской банк, там тоже все было чересчур пышно, чопорно и загадочно, вселяло чувство, что кредитоспособность даже самого богатого клиента под сомнением. Пожалуй, такие чувства уместны и в церкви, но Брэкетт был не в настроении забавляться пикантными аналогиями. Он искал Кембла, а не спасения души. Искать же Кембла в церкви — занятие само по себе достаточно пикантное. Они так давно знакомы, а Брэкетт и не подозревал, что Гарри — верующий. Даже в моменты кризиса не замечал, чтобы тот обращался к религии. Вскоре он разыскал Кембла, и не в синагоге, а в самом большом зале — католическом. Тот стоял на коленях у пустой скамейки. Кембл молился. А может, дремал?

По боковому проходу, невольно ступая на цыпочках. Брэкетт подошел к Кемблу, смущенно оглянулся и, пробравшись между рядами, встал рядом.

— Гарри? — шепнул он.

Партнер не шелохнулся. Из ризницы появился священник, поймал взгляд Брэкетта и кивнул, как бы приглашая в убежище. Брэкетт поймал себя на том, что кивает в ответ, и поскорее отвел глаза.

— Гарри! — громче шепнул он, опускаясь на колени. Обнаружив, что держит в руках комиксы, он попытался пристроить книжки на подставку для молитвенников, но комиксы шумно посыпались на пол. Когда Брэкетт поднялся, чтобы подобрать их, Кембл обернулся.

— Уолтер? Как ты тут оказался?

— Пришел к тебе.

— Навестить? Какой ты добрый.

Брэкетт коротко улыбнулся и уставился на комиксы в руках.

— Вот, принес. — Брэкетту остро захотелось оказаться где-нибудь подальше от этого места.

— Комиксы принес? Поэтому и пришел?

Кембл смотрел на Брэкетта в упор, точно стараясь проникнуть в его тайные помыслы. Брэкетт хорошо знал этот взгляд. Сколько раз он наблюдал, как под взглядом Кембла задиристость вилявших свидетелей оборачивалась заиканием, а здоровенные парни моргали и с готовностью выкладывали все.

— Ну не совсем, Гарри…

Кембл ел Брэкетта глазами, сторожа малейшее его движение. Чтобы хоть как-то перебить напряжение, Брэкетт произнес, обводя рукой зал:

— Знаешь, Гарри, а я всегда думал, что ты еврей.

— Здесь спокойнее.

— О! А они не возражают? Я про…

— Уолтер, в моем возрасте не мешает обзавестись лишней религией. Про запас.

Брэкетт смущенно улыбнулся.

— Чего ж ты хочешь?

— Может, еще где поговорим? Неудобно шептаться…

— Что-то тебя грызет… Правда? Связано с делом, которое ты расследуешь? Твой клиент?

— В общем, да.

— Всегда рад тебе служить.

— Гарри, мне обязательно надо с тобой поговорить…

— Тише, начинается месса.

Брэкетт досадливо взглянул на Кембла и медленно опустился на скамейку. Священник у алтаря листал молитвенник.

— Гарри, — не вытерпел Брэкетт, — ну пойдем, в саду поговорим.

— Здесь лучше всего сбросить груз забот и тревог.

Вздохнув, Брэкетт уставился перед собой. В соседнем зале зажгли свечу. У колонны торговали новейшей энциклопедией: 50 центов штука.

— О Дороти думаешь? — шепотом осведомился Кембл.

— Нет.

— Твоя жена на моей совести.

— Брось, Гарри. Все забыто. Договорились же.

Мужчина, стоящий перед ними, посмотрел на них и отвернулся, шея у него покраснела. Брэкетт не обратил на него внимания.

— Врач сказал…

— Ты говорил с врачом?

— Да. Только что. Я же беспокоюсь о тебе. О твоем здоровье. Он сказал, что ты в отличной форме. Первый сорт.

— Так и сказал?

— Да. Слушай, Гарри, давай выйдем? Трудно без конца шептать.

— Поздно, Уолтер.

И правда, зазвонил колокол, прихожане преклонили колени. Брэкетт тоже опустился на колени и придвинулся ближе к Кемблу.

— И еще — он очень доволен, что ты снова можешь водить машину.

— Кто доволен?

— Врач.

— Незачем было выбалтывать. — Кембл чуть отодвинулся.

— Почему же? Ведь это правда?

— Да.

— Так почему же?

— Сюрприз тебе готовил.

Все поднялись, а Кембл с Брэкеттом пересели на скамью.

— Гарри, почему ты скрывал, что уже здоров?

— Говорю же, сюрприз готовил.

— Только поэтому?

— Нет…

— Так почему?

— Боялся, что ты приезжать перестанешь.

— Не пойму.

— Тут ко всем приходят. Мне нравится, что и меня навещают. Я всегда тебя очень жду.

— Но, послушай, если ты уже можешь водить машину, приезжал бы сам.

— Нет, Уолтер, фирма теперь твоя. Я хочу, чтобы ты… хочу, чтобы ты работал один. Разве непонятно? Охота посмотреть, как ты сам справишься. Сам. Мой ученик. И ты меня не подвел.

— Считаешь? — вызывающе взглянув на соседей, громко спросил Брэкетт. И снова понизил голос: — Я врал тебе. Все время. Россказни мои… Сплошное вранье.

— Я не слышу тебя. Мои уши закрыты. Сегодня воскресенье. Воскресенье.

— А ты слушай. Я врал тебе. Клиенты… Их можно по пальцам пересчитать. А ты мне врал? Не про машину, а вообще?

— Не понял.

— Вчера. Где ты был вчера?

— С тобой сидел.

— А потом?

Кембл оцепенел.

— Чего ты добиваешься от меня?

— Врач сказал, что ты пропадал весь день.

Хотя в зале было прохладно, Брэкетта прошиб пот. Он попытался отстраниться от происходящего, притвориться, будто он сторонний наблюдатель. Кембл медленно повернул к нему голову:

— Раз врач так говорит, значит, так оно и есть. Чего тебе еще?

— Ничего. До свидания. — Брэкетт встал.

— Приедешь ко мне еще? Приедешь?

Не отвечая, Брэкетт зашагал к дверям. Теперь он не старался идти на цыпочках. Наоборот, хотя месса продолжалась, он шумно захлопнул дверь за собой…

Между его «бьюиком» и ближайшим коттеджем притулился черный «форд», водитель оперся о капот и курил сигарету. Это был Симмонс.

— Какого черта вы за мной таскаетесь? — закричал Брэкетт, не обращая внимания на врачей, пациентов и игроков в покер. Чувство бессилия обернулось злостью, и он не спешил унимать ее.

— Ей-богу, Брэкетт! Чего вы кипятитесь? Я о вас забочусь.

— Пошли к черту! — Брэкетт зашагал к «бьюику». Он заметил полицейскую машину, стоящую у ворот. Мотор был на ходу.

— А эта, надо полагать, — тихо произнес он, — приехала не ради меня.

Симмонс промолчал.

— Что ж, он ваш. Весь, — Брэкетт взглянул на церковь. — Даже священник есть. Сгодится в свидетели.

Забравшись в машину, Брэкетт захлопнул дверцу.

— Брэкетт… — Детектив подошел к машине.

— Отойдите, лейтенант. Хотя, может, и меня желаете арестовать?

Симмонс чуть покачал головой и отступил, глядя, как «бьюик» покатил к воротам и, чуть не зацепив полицейскую машину, выехал на улицу.

— Что ж, пора его забирать, — медленно произнес Симмонс, усаживаясь в «форд».

Четырнадцатая

Двумя часами позже, когда Горовитц приехал к «Толстяку», Брэкетт восседал в кресле. Он методически раздирал папки, бумаги и конторские книги. Ящики вывернуты, мусорная корзина забита до краев (бумажные клочья уже ползут через верх), телефонная трубка сброшена с рычагов, а фотографии сняты и прислонены лицом к стене

С минуту Горовитц молчал. Он подошел к окну, взглянул на полицейскую машину у подъезда.

— Так Симмонс звонил тебе? — спросил ом наконец.

Ответа не последовало.

— Уолтер, зря ты. Не надо так близко принимать к сердцу. Откуда ты мог знать?

— Уходи, Сидней.

— Хорошо хоть, — заметил Горовитц, не двинувшись, — что все кончилось.

— И это все, что ты можешь сказать?

Разыскав бутылку в ворохе бумаг, Брэкетт перевернул ее и, увидев, что та пуста, швырнул через комнату. Ударившись о стенку, бутылка разлетелась на мелкие куски.

— Уолтер! Ошибка-то наша. Не твоя. Займись мы девушкой сразу — хоть одну жизнь спасли бы.

— Да убирайся же!

— Прости, — Горовитц нерешительно двинулся к двери. — Прости… я не очень тактичен.

— Постой! Я тоже хочу извиниться.

— За что?

— Сказано — хочу, значит, хочу. — Брэкетт говорил невнятно. в голосе слышались слезы, и Горовитц смущенно отвел глаза. — Хочу извинится за то, что думал о тебе. Прости.

— Чего тут размазывать. Я понимаю.

— Ничего не понимаешь! Ни черта! Никто не…

В постельном белье Брэкетт разыскал еще бутылку.

— Никто, черт…

— Не возражаешь, если я выпью с тобой? — Горовитц вынул из стаканчика зубную щетку.

— А тебе какая печаль?

— Ну… Теперь мне вряд ли дадут лейтенанта. И надеяться нечего.

— Почему же?

— Нить проморгал. Тогда, в тюремном загоне. Помнишь?

Брэкетт пристально взглянул на друга и плюхнулся в кресло.

— Так я не проморгал! Какого черта! Результат тот же.

— Тебя чуть не убили.

— Ха-ха-ха!

— Уолтер, что-то не пойму, чего ты…

— А чего ты схватил мой стаканчик? Поставь на место.

— Думал, выпьем вместе.

— Не желаю я с тобой пить. И в жалости твоей не нуждаюсь. И в супе.

— Кончай, Уолтер!

— Где его забрали? В церкви или в патио? Сидел в кресле, читал комиксы?

— Что?

— Смотрел на лужайку. Комиксы читал. В патио…

— Он был не в патио.

— Значит, в церкви. Встали, сели…

— И не в церкви. Разве Симмонс тебе не звонил? Он был у себя в кабинете.

— У Гарри нет кабинета.

— А Гарри тут при чем? — удивился Горовитц. — Я про Пломера.

— Про кого? — тупо уставился на него Брэкетт.

— Про Пломера. Роберт Пломер. Интересно, про кого же еще?

Рот у Брэкетта открылся, он попробовал было встать, на пол плеснулось виски, и он снова рухнул в кресло.

— Роберт Пломер?

— Я думал, Симмонс тебе звонил… Разве ты не знаешь? Убийца — Пломер. Он сознался.

Брэкетт сглотнул. Пломер? Ну, конечно. Пломер… На стороне закона. Билли так и говорил. Частные детективы и Лолиты. Пломер. Не Гарри. Роберт, черт его возьми. Роберт Пломер.

— Не дурачишь меня?

— Клянусь, нет. Я думал, ты знаешь. Думал, ты и разгром устроил из-за звонка Симмонса. Он грозился разнести тебя: ты же утаил встречу с Пломером.

— У нас было джентльменское соглашение. — Брэкетт залился хохотом. — Пломер! Ох, да ты же ничего не знаешь! Сидней! Выпей! Наливай! Пломер! Господи! Адвокат, член «Елкс»!

— А что тут смешного?

— Пломер!

— Я так и сказал.

— Да. Все сходится. Вот откуда Лумис узнал мою карточку. Он видел ее раньше. Может, и папку он стянул. Для Пломера. Пломеру-то известно, что девушка заходила ко мне. Умный мерзавец! Роберт Пломер с Пасифик-авеню! Кто бы мог подумать! — Брэкетт ухмыльнулся и подлил виски. Но скоро его улыбка растаяла. — Я должен был подумать. Я! Вот кто!

Прижавшись лбом к деревянной раме и прикрыв глаза, он думал о Кембле.

— Выпей еще, Уолтер.

— Не хочется.

— Симмонс считает, что Пломер не намеревался убивать девушку, — рассказывал Горовитц. — Но так получилось, а там уж все покатилось, как снежный ком. Жена подозревала, что у пего любовная связь, но… Он знал город лучше, чем мы. Частных детективов нанимал. Контакты. Что делает людей такими, какие они есть? Неизвестно.

— А почему ты о нем в прошедшем времени?

— Он покончил жизнь самоубийством. На такой манер и признался. Увидел, что мы едем, вошел в свой кабинет и заперся. Пока ломали дверь, он застрелился. Никакой записки. Только фотографии этой девочки.

— А мне врал, будто у него их нет, — заметил Брэкетт. — Вообще все врал! А я-то, дурень, отпустил его. Знаменитый детектив… Так мы все-таки раскрутили дело? Да, Уолтер Брэкетт?

Он отошел от окна, оглядел хаос в комнате. Горовитц принялся подбирать бумаги.

— Да брось, Сидней! Какая разница!

— И за Гарри не грызи себя. Мы его тоже подозревали.

— Но, как сказал Симмонс, вам за это платят. А мне — нет.

— Ты куда?

— Поеду к Гарри. Может, хоть что-то полезное сделаю. Если не опоздал.

Открыв дверь, Брэкетт приостановился.

— А кто такая Мэри Малевски, узнали? Ну, та девочка?

— Нет.

— И никаких следов?

— Никаких. Полная неизвестность. Так, чья-то сестра…

Когда Брэкетт добрался до «Осенних полян», было уже три часа. На лужайках пусто. Наверное, обитатели отдыхают. Послеобеденная сиеста. Кембл, похоже, тоже — в патио никого. Дверь в коттедж закрыта.

Брэкетт постучал о жалюзи — тихо.

— Гарри? — тихонько окликнул он, войдя и оглядываясь. В полумраке комната казалась заброшенной, будто в ней никто не жил.

— Гарри? — уже с тревогой повторил Брэкетт.

Ответа не последовало, и Брэкетт распахнул дверь в спальню. Постель свернута, одеяла аккуратно сложены в изголовье. Брэкетт повернулся, чтобы уйти, но тут заметил Кембла. Тот сидел в кресле, спиной к нему, видна была только макушка и сигарета в правой руке.

— Гарри? — Брэкетт направился к нему. — Что же ты молчишь?

Кембл не двигался. Брэкетт заглянул ему в лицо, глаза закрыты, будто спит. Брэкетт нагнулся, чтобы взять из рук Гарри сигарету, и вдруг услышал умоляющий голос:

— Уолтер, отвези меня домой. Мне тут больше невмоготу.

Смех в «бьюике» на обратном пути в Сан-Франциско звучал заразительно. Смех облегчения, что уик-энд кончился, что все хорошо. Для них обоих жизнь изменится, их роли переменятся. Кембл будет жить над кулинарией, может, опять займется расследованием (Но только совсем мелких дел, Уолтер. Надо понимать границы своих возможностей.), а Брэкетт скорее всего вернется в Англию.

— Пересмотрю свою роль, Гарри. Как ты мне не раз советовал.

— Неужто советовал?

— Да, Гарри. И очень часто.

Брэкетт улыбнулся. Он знал, что будет скучать по Сан-Франциско. Но больше ему нельзя здесь оставаться. Город перерос его. Последние два дня — яркое доказательство тому, но пятьдесят три года — еще не конец света. Надо только заботиться о себе.

— Включи приемник, — попросил Кембл. — Я очень люблю радио. Слушаю без конца.

— Воображаю лицо Либермана, когда ты войдешь, — заметил Брэкетт, включая местный канал. Томная воскресная музыка.

— Он хранит твою комнату в неприкосновенности.

— Правда? И все пишет записки на оберточной бумаге? Не пойми что.

— Да, именно такие.

Брэкетт рассмеялся и нажал клаксон. Так, из озорства. По главному шоссе они въезжали в город.

— Я тебя, Гарри, буду навещать. При случае.

— Но не каждую субботу?

— Нет! — усмехнулся Брэкетт, — Не каждую… Э-эй! — вдруг завопил он и с маху надавил на тормоза. — Эх, черт возьми!

— Что такое?

— Черт!

Брэкетт распахнул дверцу и рванулся через дорогу на стоянку машин. На минуту скрылся за щитом рекламы и вынырнул с другой стороны, держа что-то в руках. Когда он подбежал к машине, Кембл разглядел, что он тащит довольно буйного ньюфаундленда.

— Ты чего это, Уолтер?

— Собака миссис Маркстейн, — запыхавшийся Брэкетт еле удерживал рвущегося пса.

— Что?

— Миссис Маркстейн… подержи-ка, пожалуйста.

— Кто такая?

— Держи крепче. Я не могу править… и…

— Может, мне пересесть? Чтобы не мешать?

— Ага. Давай.

Кембл ухватил собаку за ошейник, недоуменно взглянул на нее и перебрался назад. Брэкетт сел за руль и, оглянувшись, усмехнулся.

— А ты ему понравился.

— Здорово, — кисло откликнулся Кембл. — Ну, так кто же она?

— Клиентка.

— Ты же ушел от дел?

— Теперь да.

Они молча доехали до Залива. На горизонте показались знакомые белые дома города. Музыка сменилась новостями, сообщили об окончании охоты за убийцей, о самоубийстве Пломера. Дали короткое интервью с комиссаром полиции, тот держался подобающе скромно, приписывая все заслуги Симмонсу, Йохансену и «твердому бескорыстному служению закону и порядку». На миг у Брэкетта упало настроение, он взглянул на ньюфаундленда, примостившегося на коленях у Кембла, и улыбнулся, представив себе лицо его хозяйки.

— Знаешь, Гарри, давай забросим пса по пути. Это же совсем рядом с нами. Глядишь, сотняжку-другую заработаем.

Кембл взглянул на красновато-коричневые балки моста Золотых Ворот и кивнул.

— Отчего же, Уолтер, конечно. Только, пожалуйста, Крошка, не езди через Юнион-сквер. Терпеть не могу эти пальмовые деревья.

Новости сменились рекламой миксера, но Брэкетту было не до миксеров. Он слышал только Кембла. У него чуть не вырвалось: «Как, пальмовые деревья?» — но он сдержался.

Брэкетт остановил «бьюик» у въезда на мост и выключил зажигание. Он видел в зеркале, как улыбается Кембл, горделиво, почти по-отцовски, как будто Брэкетт только что с отличием окончил курс обучения. Парень в рубашке с коротким рукавом рванул дверцу и осведомился, какого черта он паркует машину на мосту Золотых Ворот. Не отвечая, Брэкетт обернулся к Кемблу:

— Я заберу у тебя собаку. Спусти ее с рук.

Ньюфаундленда очень вежливо передали. Оба избегали смотреть друг другу в глаза. Шум на мосту стоял оглушительный. Водители, лавируя, пробирались к ним.

— Спасибо, Гарри, — мягко поблагодарил Брэкетт, держа собаку. Парень принялся барабанить по крыше.

— Да заткнитесь вы! Чего раскричались? — заорал Брэкетт, забрал ключи зажигания и медленно выбрался из машины. Уже вылезая, он услышал шепот:

— Но ты будешь навещать меня, Уолтер? Как прежде?

Брэкетт заколебался, он заставил себя вылезти и хлопнуть дверцей. На миг он остановился в нерешительности среди скопища машин. Парень кричал, что если «бьюик» сейчас же не уберут, то он отправится за полицией. Брэкетт обернулся к нему и, прежде чем уйти, спокойно произнес:

— Так что же вы? Звоните в полицию.

Примечания

1

Букмекер — лицо, частным образом собирающее и записывающее заклады от публики на конных состязаниях при заключении пари. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

АПБ — бюллетень, рассылаемый во все полицейские инстанции страны.

3

Слоны — символ республиканской партии в Америке.

Content

Дерек Марлоу
Чья-то сестра

ПРЕЛЮДИЯ

СУББОТА

Первая

Вторая

Третья

Четвертая

Пятая

Шестая

Седьмая

Восьмая

Девятая

Десятая

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Одиннадцатая

Двенадцатая

Тринадцатая

Четырнадцатая

Примечания