Геннадий Прашкевич

Великий Краббен

© Прашкевич Г. М., 2015

© ООО «Литературный Совет», 2015

* * *

Великий Краббен

Это море – великое и просторное: там пресмыкающиеся, которым несть числа, животные малые с большими. Там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты создал играть в нем.

Псалом 103 (25, 26)

Тетрадь первая. Доброе начало

Залив Доброе Начало вдается в северо-западный берег острова Итуруп между мысом Кабара и мысом Большой Нос, расположенным в 10,4 мили к NNO от мыса Кабара. Берега залива высокие, за исключением низкой и песчаной северной чисти восточного берега. Речка Тихая впадает в восточную часть залива в 9,3 мили к ONO от мыса Кабара. Речка Тихая – мелководная и извилистая; долина ее поросла луговыми травами и кустарниками. Вода в речке имеет болотный привкус. В полную воду устье речки доступно для малых судов.

Лоция Охотского моря

Бывший интеллигент в третьем колене. От Бубенчиково до Симоносеки. Опасности, не учтенные лоцией. Болезнь и отечественные методы лечения. Сирота Агафон Мальцев.

Любовь к «Селге». Корова сироты. Вечерние беседы на островах. «Привет, организмы. Рыба!»

Серп Иванович Сказкин – бывший алкоголик, бывший бытовой пьяница, бывший боцман балкера «Азов», бывший матрос портового буксира типа «жук», кладовщик магазина № 13 (того, что в деревне Бубенчиково), плотник «Горремстроя» (Южно-Сахалинск), конюх леспромхоза «Анива», ночной вахтер крупного комплексного научно-исследовательского института (Новоалександровск) – бывший, бывший, бывший, наконец, бывший интеллигент (в третьем колене), а ныне единственный рабочий полевого отряда, проходящего в отчетах как Пятый Курильский, каждое утро встречал меня одними и теми же словами:

«Почты нет!»

А почте и неоткуда было взяться.

Случайное судно могло, конечно, явиться из тумана, но чтобы на его борту оказалось письмо для Серпа Ивановича Сказкина или для меня, Тимофея Ивановича Лужина, младшего научного сотрудника СахКНИИ, настоящего, не бывшего, действительно должно было случиться многое.

Во-первых, кто-то на Сахалине должен был знать, что именно это судно и именно в это время выйдет к берегам острова Итуруп и встанет на траверзе мыса Кабара.

Во-вторых, кто-то заранее должен был знать, что именно в это время Серп Иванович Сказкин, крабом приложив ладонь к невысокому морщинистому лбу, выйдет на плоский берег залива Доброе Начало.

И, наконец, в-третьих, – такое письмо должен был кто-то написать!

«Не умножайте сущностей», – говорил простодушный Оккам. И в самом деле, кто мог написать Сказкину? Пятнадцатилетний племяш Никисор? Вряд ли! Пятнадцатилетний Никисор проводил лето в пионерлагере «Восток» где-то на Сахалине за Тымовским. Может, Елена Ивановна, бывшая Сказкина, ныне Глушкова? Тоже вряд ли! Скажи бывшей Сказкиной: черкните, мол, пару строк, Елена Ивановна, своему бывшему мужу, Глушкова без стеснения бы ответила: «Пусть этому гаду гидра морская пишет!»

Собственно, на этих именах круг близких и друзей Сказкина замыкался.

Что же касается меня, то я всегда прерываю переписку на весь полевой сезон.

Однако Серп Иванович каждое утро, независимо от погоды и настроения, встречал меня словами: «Почты нет!» Произносил он это отрывисто и четко, как морскую команду, и я спросонья сразу лез рукой под раскладушку – искал сапог, припрятанный там заранее.

Но сегодня мой жест не испугал Сказкина. Сегодня Сказкин не хихикнул, не выскочил довольно, хлопнув дверью, на потное от теплой росы крылечко. Более того, он даже не сдвинулся с места. Он просто повторил:

«Почты нет!»

И добавил негромко:

«Вставай, начальник! Я что хошь сделаю!»

Сказкин, и – сделаю! Серп Иванович с его любимой поговоркой «Ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем!» – и это странное сделаю! Открывая глаза, прислушиваясь к тому, как жирно и подло орет за окном ворона, укравшая у нас полтора килограмма казенного сливочного масла, я упорно решал заданную Серпом загадку, что могло означать это – сделаю?

Прошедшая ночь, я не отрицал, действительно выдалась бессонная.

Свирепая, мертвая духота упала на берега бухты Доброе Начало. Речка Тихая совсем отощала, от ее узких мелких ленивых струй, как никогда, несло болотом. Бамбуковые заросли пожелтели, курились едкой пыльцой, огромные лопухи морщились, как бока приспущенных дирижаблей. Деревянные стены домика до самой кровли покрылись влажными пятнами плесени, выцветшие обои вздулись пузырями, и так же тяжело, как полопавшиеся обои, упало небо на мрачные плечи вулканов.

Вторую неделю над Итурупом стояло душное пекло.

Вторую неделю на Итуруп не падало ни единой капли дождя.

Вторую неделю я проводил бессонные ночи у окна, пусто глядящего на океан (стекла я выставил). Душная тишина покрывала остров, как горячий компресс, и волны шли к берегу ленивые, длинные.

Лето.

Звезды.

«Вставай!»

«Я что хошь сделаю!»

Я наконец разлепил глаза.

Серп Иванович Сказкин, первая кепка острова, обладатель самой крупной на острове головы, стоял передо мной в трусах на босу ногу. Еще на Сказкине был никогда не снимаемый полосатый тельник. А кривые ноги казались еще кривее оттого, что их до самых колен и выше обвивали сизые змеи. «Мы устали!» – гласили надписи на змеях. Но голова у Сказкина правда была крупная. Сам император Дионисий, жадный до свирепых пиров, думаю, не отказался бы сделать глоток из такой вот крупной чаши. Прищуренными хитрыми глазками, украшенными пучками белесых ресниц, Серп Иванович смотрел куда-то мимо меня, в сырой угол, а руки держал за спиной.

– Что там у тебя? Показывай.

– Что показывать? – будто бы не понял он.

– Не серди меня, Серп Иванович. Показывай, что притащил.

Только теперь Сказкин решился:

– Говядина…

Я даже приподнялся на локте.

И я, и Серп Иванович, мы хорошо знали, что не было на Итурупе ни одной коровы, а единственную белую, принадлежавшую Агафону Мальцеву, даже такой законченный богодул, как Сказкин, не посмел бы называть говядиной.

– Показывай!

Он показал и я ужаснулся.

В огромных дланях Серп Иванович держал кусок свежего мяса.

На куске этом даже обрывок шерстистой шкуры сохранился, будто шкуру с бедного животного сорвали одним махом!

– Кто? Кто? – только и спросил я.

Сказкин пожал плечами, покатыми, как у гуся.

– Я ведь не ошибаюсь? Это корова Агафона?

– Других тут нету, – подтвердил мою правоту Сказкин.

– Кто? Кто?

Серп Иванович не выдержал.

Серп Иванович негромко хихикнул.

Застиранный полосатый тельник делал Сказкина похожим на большую мутную бутыль, по горло полную здравого смысла. Хихикал Сказкин, конечно, не над коровой и не над природой, хихикал он надо мной, ибо (по его разумению) только младший научный сотрудник Тимофей Лужин мог возлежать на раскладушке в тот славный час, когда всякий порядочный человек уже суетился бы вокруг мяса. Сказкина переполняло чувство превосходства. Он презрительно пожимал покатыми плечами. Он даже снизошел: ну, ладно, лежи, начальник! Ты устал, но у тебя есть я.

Я все же поднялся и побрел в угол к умывальнику.

– Это еще что, – довольно загудел Сказкин. – Я однажды в Пирее двух греков встретил. Один нес ящик виски, другой на тебя был похож…

Я бренчал железным соском умывальника и косился в окно.

Слоистая полоса влажного утреннего тумана зависла над темным заливом, резко разделяя мир на земной – с тяжкими пемзовыми песками, оконтуренными бесконечной щеткой бамбуков, и на небесный – с пронзительно душным небом, линялым и выцветшим, как любимый, никогда не снимаемый тельник Сказкина.

– Ну? – спросил я.

– Нашел – спрячь, – хихикнул Серп Иванович. И пояснил свой афоризм: – Отнимут.

Такая вот неприхотливая мудрость венчала всю жизненную философию Сказкина.

– Агафон знает?

По праву удачливого добытчика Сказкин неторопливо вытянул сигарету из моей пачки, валявшейся на подоконнике, и укоризненно покачал большой головой:

– Да ты что, начальник! У него нервы.

– Так кто все-таки его корову забил?

– Да нет. Ты погоди, ты погоди, начальник, – рассудительно протянул Сказкин, раскуривая сигарету моей зажигалкой. – Зачем спешить? Я одного немца знал, он свой буксир из Гамбургской лужи неделю не мог вывести, всё думал, как правильнее выдержать курс. Правильный был немец. Ты, если хочешь знать правду, – думай. Люди, начальник, везде одинаковые, что в Бубенчиково, что в Гамбурге. Да и в Симоносеки такие же. Пришел в новое место, сойди на причал, поставь бутылочку парочке человек, как, дескать, живете? Глянешь правильно, тебя поймут. Меня знаешь, за что боцманы всегда любили? За неспешность и рассудительность! За то, что и палубу вовремя выскребу, и к подвигу всегда готов!

– Сказкин, – сказал я. – Вернемся к фактам. – И ткнул пальцем в оскверненный стол. – Вот перед нами лежит кусок мяса. Вид у мяса странный. И принес его ты. Не тяни, объясняй. Что случилось с коровой Мальцева?

И Серп Иванович объяснил:

– Акт оф готт! Действие Бога!

Расшифровывалась ссылка на Бога так.

Поздно ночью, выпив у горбатого Агафона чаю (Агафон любил индийский, но непременно добавлял в него китайских дешевых сортов – для экономии), Серп Иванович решил прогуляться. Душно невмоготу, тут какой сон! Шел по низким пескам, даже меня в освещенном окне видел. Даже подумал, глядя издали: «Чего это начальник живет не по уставу? Протрубили отбой – гаси свечу, сливай воду!». Но топает, значит, по бережку, по пескам, и обо всем своё понимает – и о начальнике, не умеющем беречь казенные свечи, и о ярких звездах, какие они на островах дикие, и вообще обо всем. Одного только не понимает – почему взмыкивает где-то в ночи корова горбатого Агафона. Ей-то чего не спится? Она, дура, молоко обязана копить Агафону. «Вот пойду и вмажу ей промеж рогов, чтоб людям спать не мешала!»

Подобрал бамбучину и ходу!

Забрел аж за речку Тихую, на низкие луга.

До этого, правда, отдохнул на деревянном мостике, поиграл бамбучиной со снулой, мотающейся по реке битой серой горбушей. Так хорошо было на деревянном мостике – комаров нет, ночь тихая, и до Елены Ивановны бывшей Сказкиной, ныне Глушковой, далеко! Потом пошел дальше. Шел и шел. А берег перед ним плавно изгибался, как логарифмическая кривая, и на очередном его плавном изгибе, когда Сказкин уже решил поворачивать к дому (корова Агафона к тому времени примолкла, притомилась, наверное), он вдруг увидел такое, что ноги приросли к песку.

Отгоняя заново нахлынувший на него ужас, Серп Иванович минут пять занудливо бубнил мне про какой-то вертлюжный гак. Дескать, гак этот вертлюжный, пуда на два весом, совсем не тронутый ржавчиной, блестящий, как рыбья чешуя, давно валяется на берегу. Он лично не помнит его происхождения. Но помня, что хозяйственный Агафон за любую отбитую у океана вещь дает чашку немытых сухофруктов, Серп Иванович сразу решил: гак – Агафону!

Но это он сейчас так рассуждал.

А там на берегу чуть кондрат не рубанул Серпа.

В прозрачной тихой воде, ласкаемая ленивым накатом, лежала, высунув наружу рога, мокрая губастая голова несчастной коровы со знакомой темной звездочкой в широком светлом лбу.

«Ну, не повезло медведю!» – вслух подумал Серп Иванович.

Хотя, если по справедливости, не повезло скорее корове, чем медведю.

«Все же, – подумал Серп Иванович, – если медведь не совсем дурак, лучше перебраться ему на другой остров».

А потом проникла в голову Серпа Ивановича совсем уже странная мысль: ни один медведь-муравьятник, а только такие обитают на Курильских островах, никогда не решится напасть на корову Агафона. Рога у нее, что морские кортики, а нрав – в хозяина. Вот и думай. Слева – Тихий океан, он же Великий, темная бездна, тьма, бездонный водный провал, а справа – глухие рыжие бамбуки, и в них темный рыжий ужас отдает прелью.

Бросил Сказкин бамбучину и дал деру.

Правда, кусок мяса с головы коровьей срезал.

Серп, он свое откусает. Кто-кто, а я это хорошо знал.

– Что ж это она, дура? – пожалел я корову. – На мине подорвалась?

– Начальник! – негодующе возразил Сказкин. – Ты в лоцию чаще заглядывай!

– Неужели акула?

– Да где ж это слыхано, чтобы акулы коров рвали на берегу!

– Ну, не медведь, не мина, не акула, – начал я, но остановился, увидел в окне шагающего к нам Агафона. – Вон он и сам. Объясняйся.

Агафон Мальцев, единственный постоянный житель и полномочный хозяин берегового поселка, используемого рыбаками исключительно под бункеровку водой, был очень горбат. Впрочем, горб нисколько не унижал Агафона. Конечно, он пригнул Агафона к земле, омрачил вид, зато утончил, облагородил длинные кисти рук – они стали у Агафона как у пианиста. А еще горб несколько сгладил характер Агафона; глаза у него всегда были чуть навыкате, влажно поблескивали, будто он, Агафон Мальцев, знал что-то такое, о чем другим и вспоминать не след.

Переступив порог, Агафон поставил у обутых в кирзу ног транзисторный приемник «Селга», с которым не расставался ни при каких обстоятельствах. «И мир на виду, – так он обычно объяснял свою привязанность к потрепанному приемнику, – и мне помощь. Вот буду где-то один, в расщелине, в распадке, в бамбуках или на тропе, и станет мне, не дай Бог, нехорошо – тут-то меня и найдут по веселой песенке».

А вслух пожаловался: «Доиться пора, а коровы нет. Как с ночи ушла, так ее и нет. Шалава! Ты, Серп, с океана шел. Не встретил корову?»

– Встретить-то встретил… – лицемерно протянул Сказкин.

И коротко ткнул кулаком в сторону стола:

– Твоя?

«…на этом, – негромко сообщила «Селга», стоявшая у коротких ног Агафона, – мы заканчиваем наш концерт». Засмеялись, заквакали в эфире электрические разряды, донеслось далекое радиоикание. Ну, прямо не приемник, а маяк-бипер.

Агафон, не веря глазам, приблизился к столу и уставился на шерстистый кусок мяса, добытого Серпом Ивановичем:

– Вроде моя…

– Ну вот, а ты жалуешься, – совсем уже лицемерно обрадовался Сказкин. – Вот она твоя корова. Вся тут!

– Как это вся? – выдохнул Агафон.

– Ну, какая есть, – выдохнул Сказкин и понимающе качал головой. – Ты не переживай. Ты с материка другую выпишешь. Не шалаву.

– Осиротили… Совсем осиротили…

Агафон попытался выпрямиться, но горб ему не позволил.

– Сперва собак отняли, теперь корову… Мне теперь в одиночестве прозябать…

– Ну, почему в одиночестве? – совсем уже лицемерно выдохнул Сказкин. – Я у тебя есть. И начальник. И вообще знаешь, сколько живности в океане? Вот пойди, сядь на бережку, обязательно кто-то вынырнет!

– Мне чужого не надо… – всплескивал длинными кистями Агафон. – Мне без молока трудней, чем тебе без бормотухи…

И вдруг потребовал решительно:

– Веди! Я эту историю, Серп, распутаю!

Пока мы брели по убитым пескам отлива, Агафон, припадая на левую ногу, в горб, в мать и во всех святых клял жизнь на островах, глупых собак, шалаву-корову. Вот, правда, прямо кипел он, были у него две дворняги, без кличек, совсем глупые, но с ними жизнь совсем по-другому шла. С собаками он один в бамбуки ходил – без «Селги». Но перед самым нашим приходом в поселок ушли глупые собаки гулять и с той норы ни слуху о них, ни духу.

– И ничего тебе не оставили? – не верил Сказкин. – Так не бывает, окстись! Я зверье знаю, конюхом был. Просто ты, Агафон, опустился.

Странно было на берегу. Длинные, будто перфорированные, ленты морской капусты путались под ногами, воздух колебался, как вода, туманно отсвечивали луны медуз, зелеными сардельками болтались на отмелях голотурии.

– Вот! – шепотом сказал Серп.

Песчаная отмель, на которую мы вышли, выглядела как побоище.

Там и тут валялись обломки раздробленных костей, полоскались в накате обесцвеченные соленой водой куски мяса и шкуры, везде суматошно возились крабы. Нажравшиеся сидели в стороне. Они огорченно помавали клешнями, вот, дескать, не лезет в них больше! И мерно, величественно и тяжело подпирал берега океан – слегка белесый вблизи и совсем темный на горизонте, там, где его воды смыкались со столь же сумрачным небом.

Ни души, ни звука.

Только вдали над домиком Агафона курился легкий дымок.

– Осиротили… – шептал Агафон. – Совсем осиротили… Как я теперь?..

И вдруг, как горбатый кузнечик, отпрыгнул к самой кромке воды – кружевной, шипящей, нежно всасывающейся в песок. Мы с Серпом даже замерли. Нам показалось: вот вскинется сейчас над берегом какое-нибудь лиловое липкое щупальце, вот зависнет оно сейчас в воздухе и одним движением вырвет из мира горбатого сироту.

К счастью, ничего такого не случилось. В горб, в мать и в душу ругаясь, Агафон шуганул жадных крабов и выловил из воды тяжелую голову коровы. Видимо, тут впрямь совершилось то таинственное и грозное, что бывалые моряки всех стран определяют бесповоротными словами: акт оф готт! действие Бога!

Глядя на сердечного друга, Серп Иванович печально кивнул.

Кто-кто, а Сказкин понимал Агафона. Кто-кто, а Серп Иванович прекрасно знал: далеко не все в жизни соответствует нашим возможностям и желаниям. Например, он, Сказкин, даже в мой Пятый Курильский попал благодаря все тому же действию Бога. Не дал мне шеф лаборанта (все заняты, все заранее распределены), а полевые, полагающиеся на рабочего, позволил тратить только на островах (экономия), – я и оказался на островах один как перст.

Путина, все мужики в океане. Пришлось осесть на острове Кунашир.

Там, в поселке Менделеево, я часами пил чай, вытирал полотенцем потное лицо и терпеливо присматривался к очереди, штурмующей кассу местного аэропорта. Если мне могло повезти на рабочего, то только здесь. Тем более что погода никак не баловала – с океана все время несло туман. Когда с Сахалина прорывался случайный борт, он не мог забрать и десятой доли желающих, вот почему в пустующих обычно бараках кипела жизнь – пахло чаем, шашлыками из гонцов кеты, икрой морского ежа.

Но, конечно, центром жизни оставалась очередь за билетами.

Здесь завязывались романтические истории, рушились вечные дружбы, здесь, в очереди, меняли книги на икру, икру на плоские батарейки, а плоские батарейки опять на книги. Здесь жили одной надеждой – попасть на Сахалин или на материк, потому что очередь состояла исключительно из счастливых отпускников. Ни один человек в очереди не хотел понять моих слезных просьб. «Подработать? На острове? – не понимали меня. – Да ты чего, организм? Я тебе сам оплачу пару месяцев, помоги только улететь первым бортом!»

Я не обижался.

Я понимал курильских отпускников.

Я ждал. Аэропорт – это такое место, что ждать можно чего угодно.

Серп Иванович Сказкин возник в Менделеево на восьмой день моего там пребывания. Просто подошел к извилистой очереди коротенький человек в пыльном пиджачке, наброшенном на покатые плечи, в гигантской кепке, сбитой на затылок, в мятых полубархатных штанах, украшенных алыми лампасами. Левый карман на пиджачке был спорот или оторван – на его месте светлел запыленный, но еще заметный квадрат, куда Серп Иванович время от времени по привычке тыкался рукой. Не вступая ни с кем в контакты, не рассказав анекдота, ни с кем не поздоровавшись, коротенький человек в пыльном пиджачке целеустремленно пробился к крошечному окошечку кассы. Но именно там Серпа Ивановича взяли под острые локотки крепкие небритые парни, отставшие от своего МРС – малого рыболовного сейнера.

– Ты, организм, куда? – поинтересовался старший.

– Чего – куда? На материк! – отрывисто бросил Сказкин.

Демонстративно отвернув небритые лица от Серпа Ивановича (пьянь наглая), небритые парни, отставшие от своего МРС, деловито хмыкнули. Им нравилось вот так, на глазах всей очереди, отстаивать общую справедливость – ведь если Сказкина к заветному окошечку привела только наглость, это обещало всем полноценное зрелище. С нарушителями боролись просто: после допроса с пристрастием с ладошки нарушителя стирался порядковый номер, а сам он отправлялся в самый конец очереди: там и пасись, козел!

– Значит, и ты на материк, – миролюбиво покачал головой младший небритый. И потребовал: – Покажи ладошку!

Сказкин оглянулся и стал прятать руку в карман.

Но рука дрожала, да и карман был давно оторван.

– Болен я, – бормотал Сказкин жалобно. – На лечение еду.

Очередь зашумела. Народ на островах жесткий, но справедливый. В сложном климате люди стараются не ожесточаться. «Прижало, видимо, мужика, – прошел негромкий шепот по очереди. – Вон даже глаза ввалились. Ты глянь, не упал еще. Я тоже бывал больным». Кто-то благожелательно поинтересовался: «Спросите там, доживет он до ближайшего борта?»

Почуяв сочувствие, Сказкин осмелел и одним движением из правого (пока еще существующего) кармана вырвав паспорт и деньги, сунул всё это в тесное окошечко кассы. Окошечко, кстати, было такое узкое и глубокое, что ходили слухи, что это неспроста. Кассирша, рассказывали, из бывших отчаянных одиночек – охотниц на медведя. Однажды, говорили, медведица порвала ей щеку, вот и работает теперь кассирша только за такими узкими и глубокими окошечками.

– Справку! – донеслось из глубины узкого окошечка.

Серп Иванович полез дрожащей рукой в карман, а самые сердобольные уже передавали шепотом по цепочке: «Если он в Ригу, могу адресок дать, есть там одна вдова. Добрая вдова, целебные травы знает. А если в Питер – тоже есть вдовы. Иногда самых безнадежных выхаживают». Но все эти шепотки были оборваны свирепым рыком невидимой охотницы-кассирши: «Ты это чего мне суешь? Ты это чего мне суешь, баклан?»

– Да не мучь ты больного человека! – возмутилась очередь, и особенно сильно шумели те, кто все равно не надеялся улететь первым бортом. – Выписывай билет! Чего развела контору?

А старший небритый перегнулся через плечо Сказкина:

– Ты глянь только. У него там по-иностранному.

– Ну, если по-иностранному, то в Ригу, только к вдове.

– Мозжечковый… – прочел старший небритый. – Это, наверное, у него с головой что-то, вон как рука трясется. – И прочел дальше: – Тремор…

И небритый рванул на груди тельняшку:

– Братишки! Да это же богодул!

– Второй по величине, третий по значению.

В одно мгновение Сказкин, как кукла, был переброшен в самый хвост очереди.

Два дня подряд южные Курильские острова были открыты для всех рейсов. Пассажиров как ветром сдуло, даже кассирша-охотница уехала в Южно-Курильск, некому было продавать билеты, вот почему меня, одинокого и неприкаянного, чрезвычайно заинтересовал грай ворон, клубившихся над дренажной канавой, прихотливо тянущейся от бараков к кассе.

Я подошел и увидел. По дну влажной канавы, выкидывая перед собой то правую, то левую руку, по-пластунски полз Серп Иванович Сказкин. Пиджачка на нем не было, и полубархатные штаны стаскались.

– На материк? – спросил я.

Сказкин кивнул.

– Лечиться?

Сказкин снова кивнул.

Но полз он, понятно, к кассе.

Замученный местной бормотухой, всё еще надеялся обойти жестокую очередь.

Такая целеустремленность мне понравилась. Стараясь не осыпать на богодула рыхлую землю, я терпеливо шел вслед за ним по краю канавы.

– Два месяца физической работы, – обещал я. – Легкой жизни не обещаю. Два месяца вне общества. Два месяца ни грамма бормотухи. Зато здоровье вернешь и оплата труда только в аэропорту перед отлетом на материк.

На этом и сговорились.

Утешая осиротевшего Агафона, Серп Иванович три дня подряд варил нам отменный компот. «Тоже из моря?» Серп Иванович степенно кивал: «Не так чтобы из моря, но через сироту». – «Смотри у меня, Серп! Не вздумай выменивать компот на казенные вещи!» – «Да ты что, начальник! Я же говорил тебе, я на берегу гак вертлюжный нашел. Пропадать, что ли?»

Август пылал как стог сена.

Всходила над вулканом Атсонупури пронзительная Венера.

Длинные лучики, как плавники, нежно раскачивались в ленивых волнах.

Глотая горячий чай, пропитанный дымом, я откидывался спиной на столб навеса, под которым стоял кухонный стол. Полевой сезон катился к концу.

«Собаки ушли, – бухтел рядом Агафон. – А куда ушли?»

«Не бери в голову, – возражал Сказкин. – Такое бывает. У нас с балкера „Азов“ медведь ушел. Мы его танцевать научили, он с нами за одним столом в чистом переднике сиживал. Вот чего ему было надо? Ну, скажи. Вписан в судовую роль. Ходи по океанам, наблюдай мир. Так нет, на траверзе острова Ионы его как корова слизнула».

«Вот и я говорю, собаки ушли».

«Может, Агафон, ты их плохо кормил?»

«Я что, дурак, чтобы на острове собак кормить?»

Так мы вели вечерние беседы на островах, жалостливо поминали собак, сочувствовали белой корове, а я следил за лучиками звезды, купающейся в заливе.

«Хорошо бы увидеть судно. Любое судно. И пусть бы он шло на Сахалин».

Пять ящиков с образцами – не шутка. Их в институт надо доставить. Сваренные пемзовые туфы… вулканический песок… зазубренные, как ножи, осколки обсидиана… тяжкий базальт, как окаменевшая простокваша… Я гордился: у меня есть теперь что показать шефу. Ведь это он утверждал, что пемзовые толщи южного Итурупа не имеют никакого отношения к кальдере Львиная Пасть, зубчатый гребень которой загораживал нам полнеба. А теперь я знал, чем утереть нос шефу. Пемзы южного Итурупа выплюнула когда-то именно Львиная Пасть, а не полуразрушенный Берутарубе, распластанный на дальнем юге острова.

У ног Агафона привычно, как маяк-бипер, икал транзисторный приемник «Селга».

Вдруг дуло с гор, несло запах горелой каменной крошки. За гребнем кальдеры Львиная Пасть грохотали невидимые камнепады и огненные дорожки прихотливо ветвились в ночи. Хотелось домой. В любимое кресло. Полный августовского томления, уходил я к подножию вулкана Атсонупури и подолгу один бродил по диким улочкам давным-давно брошенного поселка. Как костлявые иероглифы, торчали вверх сломанные балки, ягоды крыжовника напоминали выродившиеся арбузы. Темно и душно томился можжевельник, синели ели Глена, пузырилась аралия. А с высокого перешейка просматривался вдали призрачный абрис горы Голубка, как седыми прядями, обвешанный водопадами. И в этот мир, полный гармонии и спокойствия, опять однажды ворвался Сказкин. «Привет организмы, – орал он. – Рыба!»

Тетрадь вторая. Львиная пасть

Залив Львиная Пасть вдается в северо-западный берег острова Итуруп между полуостровом Клык и полуостровом Челюсть. Входные мысы залива высокие, скалистые, окаймлены надводными и подводными скалами. На 3 кбт от мыса Кабара простирается частично осыхающий риф. В залив ведут два входа, разделенные островком Камень‑Лев. В юго-западном входе, пролегающем между мысом Клык и островком Камень-Лев, опасностей не обнаружено, глубины в его средней части колеблются от 46,5 до 100 м. Северо-восточный вход, пролегающий между островком Камень-Лев и мысом Кабара, загроможден скалами, и пользоваться им не рекомендуется.

Лоция Охотского моря

Карты. Желание точности. Русалка – как перст судьбы. Простачок из Бубенчиково. «Свободу узникам Гименея!» Вниз не вверх, сердце не выскочит. Дорога, по которой никто не ходит. Большая пруха. «К пяти вернемся». Плывущее одиноко бревно. Незаконная гречка. «Полундра!»

В свободное время я расстилал на столе истершиеся на сгибах рабочие топографические карты (с обрезанными легендами), по углам придавливал кусками базальта и подолгу сравнивал линии берегов с тем, что запомнил во время долгих маршрутов.

Мыс Рока.

На карте всего лишь крошечный язычок.

А в памяти белые пемзовые обрывы и темный бесконечный ливень, державший нас в палатке почти неделю. Ливень не прекращался ни на секунду, он шел днем и ночью. Плавник на берегу пропитался влагой, Серп Иванович не выдерживал, таскал с берега куски выброшенного морем рубероида; на вонючих обрывках этого горючего материала мы кипятили чай.

Мыс Рикорда.

На карте всего лишь штрихи.

А в памяти двугорбый вулкан Берутарубе, а еще – деревянный полузатопленный кавасаки, на палубе которого мы провели душную ночь. Палуба наклонена к океану, спальные мешки сползали к невысокому бортику, зато обдувало ветерком, к тому же дерево никогда не бывает мертвым.

Всматриваясь в карты, я прослеживал взглядом долгую цепочку Курил, и передо мною в голубоватой дымке опять и опять вставал безупречный пик Алаида, проплывали вершины Онекотана, а дальше – Харимкотан, похожий на древний, давно разрушенный город, Чиринкотан – перевернутая воронка, перерезанная слоем тумана, базальтовые столбы архипелага Ширинки. Когти скал, пенящиеся от волн, длинные ивицы наката, лавовые мысы – человек на островах часто остается один, но никогда – в одиночестве. Плавник касатки, режущий воду, мертвенный дрейф медуз, желтая пыльца бамбуковых рощ – все это часть твоей жизни. Ты дышишь в унисон острову, ты дышишь в унисон океану, ты знаешь – это именно твое дыхание гонит океанскую волну от южных Курил до ледяных берегов Крысьего архипелага.

Нигде так не тянет к точности, как в океане.

Краем уха я прислушивался к перепалке Агафона и Сказкина.

Что там отвечал датский принц на дурацкие вопросы? Слова, слова, слова.

А Серп Иванович, видите ли, разглядел в океане рыбу! И не просто рыбу, а большую.

«Выключи! – раздраженно пинал он икающую «Селгу». – Я тебе говорю, видел!»

«Видел, но не рыбу, мой Серп, – терпеливо возражал Агафон. – Ты, мой Серп, страдаешь видениями».

Видения… Какое хорошее слово…

Передо мной вставали голые обрубистые берега, отсвечивали диабазом и базальтами, я вновь и вновь видел темную дождевую тень над белыми пемзовыми песками, столовые горы, плоские, как перевернутые ведра, нежные ирисы на плече вулкана Чирип…

«Пить надо меньше!» – увещевал Агафон.

«Что тут пить можно?» – взрывался Сказкин.

Усилием воли я изгонял из сознания мешающие мне голоса, но Сказкин и Агафон были упорны.

«Все это видения, мой Серп…»

«Я на балкере „Азов“ семнадцать стран посетил…»

«Вот я и говорю, видения…»

«Я с греками пил. С малайцами, с сумчатыми…»

«Все это видения, мой Серп. Только видения…»

Конечно, и Сказкин и Агафон немного преувеличивали, но с океаном, точнее с его типичными представителями, юный Серп действительно столкнулся рано. Из деревни Бубенчиково юношу Сказкина, только что изгнанного из школы, вместе с другими призывниками доставили однажды прямо в райцентр. И там, на площади, он увидел гигантский купол.

ЦИРК.

РУСАЛКИ.

Это было как перст судьбы.

С младенческих лет подогреваемый романтическими рассказами деда Евсея, который в свое время, чуть ли не сразу после Цусимы, был начисто списан с флота за профнепригодность, юный Сказкин грезил о море. Настоящее море, считал юный Сказкин, наслушавшись деда Евсея, окружено дикими камышами, как Нюшкины болота. В настоящем море, считал юный Сказкин, живут не кряквы и кулички, а несказанные в своей жестокости существа, как то: морские русалки, морские змеи, драконы, четырехногие киты и настоящие восьминоги.

Увидев знакомое слово РУСАЛКИ, Сказкин, не задумываясь, купил билет.

И увидел арену. А на арене стоял гигантский стеклянный аквариум. А в стеклянном аквариуме резвились в веселом морском танце русалки, совсем с виду как бубенчиковские девки, только голые и с хвостами вместо ног и с яркими ленточками на груди вместо лифчиков.

Последнее юного Сказкина смутило, он поднял взгляд горé.

Наверху тоже были небезынтересно. Там под купол уезжал в железной нелепой клетке, прутья которой были густо обмотаны паклей, вымоченной в бензине, клоун в дурацких, коротких, как у юного Сказкина, штанах. И конечно, этот умник там наверху извлекал из кармана огромный расшитый кисет, большой кремень и такое же большое огниво. Как ни был юн и наивен Сказкин, но он уже бывал в мехмастерских и прекрасно знал свойства горючих веществ. Опасаясь за безопасность клоуна, он тайком глянул на соседа – дородного седого мужчину в светлом коверкотовом костюме. Сосед взгляд Сказкина перехватил и даже полуобнял за плечи: не тушуйся, дескать, сморчок! Ты глуп, и клоун – дурак, но дело свое он знает!

В этот момент клетка вспыхнула и дурак-умник клоун с отчаянным криком бросился к железной дверце. Дородный сосед Сказкина зашелся от смеха:

«Это он к русалкам хочет!»

Юный Сказкин тоже засмеялся, но нерешительно.

Юному Сказкину было страшно. Он отчетливо видел, что дверцу горящей клетки по-настоящему заело и клоун хочет не столько к русалкам, сколько из клетки. Но в зале громко смеялись, и юный Сказкин стал смеяться, не хотел прослыть этаким, знаете ли, простачком из Бубенчиково.

Утверждая себя, юный Сказкин продолжал смеяться даже тогда, когда зрители вдруг замолкли. Похоже, заело не только дверцу клетки, но и трос, на котором его поднимали. Теперь смех юного Сказкина звучал в зале несколько неуместно, и дородный сосед закрыл ему рот рукой. Тем временем счастливо оказавшийся на сцене пожарник с набегу ударил топором по тросу. Объятая огнем металлическая клетка рухнула в аквариум и всех русалок выплеснуло в зал. Одна упала совсем рядом и юный Сказкин успел разглядеть, что хвост у нее пристегнут.

Убедившись, что клоуна откачали, зал разразился восторженными аплодисментами.

Но юный Сказкин не смеялся. Он испытал озарение. Эти русалки! Этот огонь! Эта вырвавшаяся на свободу вода с ее обитателями! Неужели в океане так страшно? Но решение было принято. Пусть горят огромные корабли, пусть дрейфуют в глухом тумане исполинские танкеры, пусть в ночи на волне защекочивают матросов ужасные русалки, он, Серп Иванович Сказкин, выбирает море!

Через пару лет Серп ушел в первую свою кругосветку.

«Рыба! Большая рыба! – орал Сказкин. – У меня, мой Агафон, глаза как перископы! Я в любом бассейне отыщу корчму! Я эту рыбу, мой Агафон, вот как тебя видел! В полукабельтове! Три горба, шея, как гармошка…»

«А фонтанчики, мой Серп?»

«Какие еще фонтанчики?» – свирепел Серп.

«Ну, фонтанчики… Перед самым первым горбом…»

«Какие фонтанчики? Не было там никаких фонтанчиков!»

«Вот видишь, мой Серп, – убеждал островной сирота. – Это все видения. Это тебя, мой Серп, до сих пор болезнь гложет…»

«А корову, мой Агафон, тоже болезнь слопала?»

Над темной громадой вулкана Атсонупури зависал серебряный хвост Большой Медведицы, почти перевернутой вращением Земли. В надменном молчании, в дымке, в курчавящихся волнах мнилось что-то надмирное. Вдали, где туман почти касался низкой воды, что-то тяжело плескалось. Касатка? Дельфин? При желании любой скользнувший в бухте плавник можно принять за горбы большой рыбы…

«Завтра, – сказал я Серпу, – заглянем с тобой в Львиную Пасть!»

«Ты что, начальник? – удивился Сказкин. – Где ты тут найдешь льва?»

Я ткнул пальцем в зазубренный гребень кальдеры:

«Видишь? Сюда и заглянем».

А завистливый Агафон вздохнул:

«Пруха тебе пошла, мой Серп. Я, считай, полжизни провел под этой горой, а вот умру, так и не узнав, что там за ее гребнем».

Сказкин в пруху не верил. Твердый характер ему мешал.

Будь у него характер помягче, до сих пор ходил бы по всем океанам мира.

Но однажды случилось так. После очередного почти двухлетнего отсутствия явился Серп Иванович в родную деревню. «Вот, причаливаю! – заявил жене. – Буду дома счастливо жить. Навсегда, значит, к тебе швартуюсь». Но Елена Ивановна Глушкова, уже бывшая Сказкина, так ответствовала: «Да нет уж, Серп, ты давай плыви дальше, а я уж пришвартовалась». И добила Серпа: «К местному участковому».

Участкового, носившего ту самую фамилию Глушков, Серп Иванович трогать не стал, но пуховики и перины, вывезенные из Канады, самолично распылил мощным бельгийским пылесосом, а сам пылесос порубил тяжелым малайским топориком. Неважно, что визу Серпу Ивановичу закрыли.

Свободу узникам Гименея!

Гигантские, в рост человека, душные лопухи. Белесое от жары небо.

На текущих шлаковых откосах мы еще могли утирать лбы, но в стланике лишились и этого некрупного преимущества – стланик, как капкан, цепко захватывал то одну, то другую ногу.

– Ничего, – подбадривал я Сказкина. – Скоро выйдем на голый каменный склон, а потом двинем по берегу. Там убитый песок, там ходить легче. Пару часов туда, пару обратно. К пяти вернемся.

– Да ну, к пяти! – не верил Сказкин.

– Тушенку взял? – отвлекал я Сказкина от мрачных мыслей.

– Зачем, начальник? Сам говоришь, к пяти вернемся.

– А фал капроновый?

– Да зачем…

Сказкин осекся на полуслове.

Прямо перед нами вверх по растрескавшимся, грозящим в любой момент обрушиться каменным глыбам в диком испуге промчался, косолапя, странно дыша, задыхаясь, как бы даже вскрикивая, медведь-муравьятник. Перед тем как исчезнуть в зарослях бамбуков, он на мгновение приостановился и перепугано мигнул сразу обоими глазами.

– Чего это с ним?

– А ты сам посмотри, начальник!

Я обернулся и внизу, под обрывом, на котором мы стояли, на сырой гальке, грязной от пены, на взрытом недавней борьбой берегу увидел останки порванного на куски сивуча. Судя по белесым шрамам, украшавшим когда-то шкуру зверя, это был не какой-то сосунок, это был нормальный, видавший виды секач, с которым, как с коровой Агафона, не стал бы связываться никакой медведь-муравьятник.

– Начальник… – почему-то шепотом позвал Сказкин.

Я бросил рюкзак на камни и сделал шаг к обрыву.

– Начальник, остановись…

– Это еще почему?

– Ты же видишь…

Я наклонился над обрывом.

Грязная галька, а дальше обрывистая глубина.

Мутноватые отблески, водоросли, посеребренные пузырьками воздуха.

– Начальник… – шепотом умолял Сказкин. – Отступи от обрыва… Я же сам вчера рыбу видел… Большую… – показал он, разведя руки. Взгляд его отдавал легким безумием, и от этого его шепота, от смутных кружащих голову бездн, от странных отблесков в водной бездне пробежал по моей спине холодок.

Но – никого в глубине, пусто.

Вверх не вниз, сердце не выскочит.

Отдышались мы уже на плече кальдеры.

Ловили запаленными ртами воздух, старались не глядеть друг на друга.

Если Серп и правда видел несколько дней назад большую рыбу, на гребень кальдеры за нами она не влезла бы. Гигантские каменные клешни мысов почти смыкались на островке Камень-Лев, одиноко торчащем в узком проливе. Островок этот действительно походил на гривастого льва. Сходство так потрясло Сказкина, что он окончательно пришел в себя: «К пяти вернемся, скажу Агафону, что он козел! Всю свою жизнь на острове прожил, а такой красоты не видел!» Утверждаясь в собственной храбрости, Серп Иванович сел в траву и перемотал портянки. Покатые его плечи быстро двигались, – как слабые задатки будущих крыльев. К Львиной Пасти, налюбовавшись ею, Сказкин теперь сидел спиной, кальдера его больше не интересовала. Из-под приставленной к низкому лбу ладони Серп Иванович высматривал вдали маленький деревянный домик Агафона Мальцева.

– Ишь, сидит, чай гоняет, а на его участке крупное зверье давят, как клопов!

Сказкин сплюнул и придирчиво пояснил:

– У нас, в деревне Бубенчиково, кот жил: шерсть стопроцентная, драчлив, как три пьяных грека, нормально кормить его – собаку бы перерос. Так даже он все больше по мышам да по птичкам, не стал бы кидаться на сивуча…

– Слушай, Серп Иванович, – сказал я. – Зрение у тебя, говоришь, телескопическое. Глянь вон там… Ну да, у того берега…

– Рыба! – завопил Сказкин, вскакивая.

– Какая, к черту, рыба? На берегу лежит!

Он приложил ладонь ко лбу:

– Тогда змей.

И восхитился, оценив разделяющее нас расстояние:

– Вот хорош, гад! Агафону бы такого подпустить. Нет, ты только посмотри, ты только посмотри, начальник! В этом гаде все двадцать метров, вот галстуков бы нарезать!

– Каких еще галстуков?

– Змеиных! – пояснил Сказкин. И неожиданно предложил: – Давай застрелим!

– Почему ты говоришь о рыбе – он?

– Да потому что вижу теперь, ошибся. Не рыба это, а змей! Видишь, у него горбы. У нас на балкере «Азов» старпом служил, он такого же вот встретил в южной Атлантике. Чуть заикой не стал, при его-то весе!

– Сколько же этот старпом весил?

– Не старпом, – обиделся Сказкин. – Гад!

– А притомился, похоже… – всматривался я. – Валяется прямо на камнях…

– Хорошо, что на том бережку, а не на этом, – удовлетворенно кивнул Сказкин.

– Ну, мы это сейчас исправим. Спустимся вниз. Надо же нам рассмотреть, кто там.

– Ты что, начальник, – отступил Сказкин. – Я туда не пойду. Я не сивуч.

– И все же, Серп Иванович, придется нам спуститься.

– Ты что, начальник! Он твой что ли, этот гад?

– Он наш, Серп Иванович!

– Как это наш?

– Мы его открыли.

– Ну вот пусть и гуляет!

Я не ответил. Я всматривался.

Далекое змееподобное существо действительно валялось внизу на противоположном берегу кальдеры. Я сидел на самом краю обрыва, но сиреневая дымка мешала видеть – она нежно размывала детали. Шея вроде бы длинная… Ласты… Но горбов, о которых говорил раньше Сказкин, я не видел, хотя средняя часть чудовища казалась несоразмерно толстой… Впрочем, он же сивуча сожрал… Теперь лежит, переваривает…

– Сдох! – твердо объявил Сказкин.

– Это почему? – спросил я, оценивая высоту каменных стен. – Отдыхает, вот и вся недолга. – И внимательно оценил возможный спуск. – Тут метров пятнадцать. Спустимся. Не обходить же кальдеру, на это весь день уйдет.

– А куда нам торопиться?

Я не ответил. Потом попросил достать из рюкзака фал.

– Ты что, начальник! – Серп Иванович окончательно отступил от обрыва. – Я не давал подписку лазать по обрывам на веревке.

– Ладно, полезу один.

– А обратно как?

– Вытянешь.

– Да дохлый он, этот змей! – прыгал за мной, канючил Сказкин, пока мы шли к мысу Кабара, к самой низкой его части. – Ну, спустишься ты на берег, что толку? Что ты с него с дохлого поимеешь? За такую добычу даже Агафон полчашки риса не даст.

Утихомирился Сказкин только на мысе Кабара.

В этом месте высота обрыва точно не превышала пятнадцати метров.

Прямо перед нами торчал в голубом проливе Камень-Лев. Отсюда высокий каменный гребень мешал видеть змея. Но я уже принял решение. Фал, захлестнутый за сухой мощный корень давно умершей пинии, полетел вниз. Я невольно удивился: обрыв тут явно не превышал пятнадцати метров, значит, конец должен был лечь на камни, но фал завис над берегом чуть ли не в метре, а Сказкина почему-то вдруг сильно увлекли вопящие над кальдерой чайки.

– Он что, усох, этот фал?

– Жара, начальник…

– Жара? – Я ухватил Серпа Ивановича за покатое плечо. – Капроновый фал ни при жаре, ни при холоде не усыхает! Колись! Агафону отдал?

– Ну, а как… подумай… Сам гречку ел…

– Гречку, черт тебя побери! – шипел я, как змей.

И, проверив фал на прочность, погрозил кулаком:

– Не вздумай смыться! Бросишь в кальдере, везде найду!

Не будь узлов, предусмотрительно навязанных мною на каждом метре фала, я сжег бы ладони. Но фал пружинил и держал. Перед глазами маячила, закрывая весь мир, мрачная базальтовая стена, вдруг ослепительно вспыхивали вкрапленные в коренную породу кристаллики плагиоклазов, а далеко вверху, над каменным козырьком обрыва, укоризненно покачивалась голова Сказкина в кепке, закрывающей полнеба.

– А говорил, к пяти вернемся! – крикнул Сказкин, когда я завис над берегом.

– И есть хочется! – укорил он меня.

И вдруг завопил:

– Полундра!

Я выпустил из рук фал, и меня понесло вниз по осыпи.

И я увидел, как из пронзительных вод, стоявших в кальдере низко, как в неполном стакане, из прозрачных и призрачных студенистых пластов, искривленных мощным преломлением, прямо на меня восходит из смутных глубин нечто чудовищное, грозное, одновременно бледное и жирно отсвечивающее.

Ухватиться за фал я просто не успевал.

Да и успей я за него ухватиться, это было бы бесполезно.

Чудовищная зубастая пасть, посаженная на гибкую змеиную шею, запросто сняла бы меня даже с трехметровой высоты! Вскрикнув, я бросился бежать, с ужасом отмечая, как золотисто поблескивает вода от невысокого уже солнца.

Тетрадь третья. Я назвал его Краббен

Островок Камень-Лев высотой 162,4 м находится в 1 миле к северу от мыса Кабара. Издали он напоминает фигуру лежащего льва. Берега островка очень крутые. На южной оконечности островка имеется остроконечная скала. В проходе между островком Камень-Лев и мысом Кабара лежит группа скал, простирающаяся от островка к мысу на 6 кбт. Самая высокая из скал приметна белой вершиной. В проходе между этой скалой и мысом Кабара глубина достигает 2,7 м.

Лоция Охотского моря

Успех не доказывают. Островок Уицсанди.

Доисторические загадки мирового океана. Счастливчик Гарвей. Мужчины, русалки, краббены. Профессор из Ленинграда. Ночная клятва. К вопросу о большом риске. Гимн Великому Змею. «Начальник! Где ты нахватался седых волос?»

Успех не доказывают. Успех – он всегда успех.

Походил ли я на человека, которому здорово повезло?

Не знаю, но мысль, что мы с Серпом Ивановичем впервые воочию увидели легендарного Морского Змея, обдавала мое сердце торжественным холодком.

О, Великий Морской Змей, воспетый моряками, авантюристами, поэтами, путешественниками! Его называли Краббеном. Его называли Горвеном. В некоторых морях он был известен как Анкетроль. Его наделяли, и весьма щедро, пилообразным спинным гребнем – чтобы легче дробить днища и борта кораблей, мощным хвостом – чтобы одним ударом перешибать самую толстую мачту, огромной пастью – чтобы в один момент проглотить самого тучного кока, наконец, злобным гипнотическим взглядом – чтобы низводить к ничтожеству самых смелых моряков.

С океана на океан, обгоняя морзянку возбужденных маркони, несутся слухи о Краббене. «Круг зубов его – ужас, – написано о Краббене в Книге Иова. – Крепкие чешуи его – великолепие. Они скреплены как бы твердой печатью, одна к другой прилегают так плотно, что и воздух не проходит меж ними». Сегодня он в пене и брызгах восстает, как Левиафан, из пучин Тихого, завтра его горбы распугивают акул в Атлантике. Однако далеко не каждому удается увидеть Краббена. Фавориты его, как правило, – священники, рыбаки, морские офицеры всех рангов, иногда случайные пассажиры. Задавать им вопрос, верят ли они в существование такого необычного существа это все равно что спрашивать, верят ли они в существование обыкновенной трески. Крайне редко Великий Морской Змей всплывает под взглядами ученых.

Он страшен, он мстителен – Морской Змей!

Вспомним Лаокоона. Этот подозрительный жрец Аполлона оказался единственным троянцем, ни на минуту не поверившим в уход греков.

«В деревянном коне, – подозревал Лаокоон, – прячутся чужие воины!»

«И чудо свершилось, – писал Вергилий. – В море показались два чудовищных змея. Они быстро двигались к берегу, и тела их вздымали перед собой высокую волну. Так же высоко были подняты хищные головы, украшенные кровавыми гребнями, в огромных глазах светилось злобное пламя…» Вот эти невиданные гиганты, выбравшись на сушу, и заставили навсегда замолчать самого Лаокоона, а вместе с ним ни в чем не повинных его сыновей.

Легенды…

Смутные слухи…

Но сотни людей утверждают: Морской Змей существует!

В июле 1887 года моряки со шхуны «Авеланж» столкнулись в заливе Алонг с двумя такими вот лихими морскими красавцами. Каждый был длиной почти в два десятка метров, их нельзя было не заметить! Но морякам с «Авеланжа» не поверили. Им в глаза смеялись – это у вас массовая галлюцинация! Видения – как сказал бы Агафон Мальцев. Однако в следующем году в том же самом заливе те же моряки с «Авеланжа» только выстрелами из своего единственного орудия смогли отогнать все тех же двух расшалившихся представителей своих «видений». Правда, на этот раз, наученный горьким опытом, капитан шхуны разумно решил, что лучшим доказательством существования Великого Морского Змея может стать только сам Змей, но и тут морские чудовища оказались гораздо умнее, чем о них думали, и проворно сбежали из залива после первого пушечного выстрела.

В 1905 году с борта яхты «Валгалла», ходившей у берегов Бразилии, впервые увидели горбатую спину Краббена профессиональные зоологи Э. Мийд-Уолдо и Майкл Никколс. Некоторое время Великий Морской Змей плыл рядом с «Валгаллой», милостиво позволив зарисовать себя. Подробное описание и рисунок появились в следующем году в Трудах Лондонского зоологического общества.

«Когда мистер Никколс обратил мое внимание на странный предмет, плывший в ста ярдах от яхты, – писал в отчете зоолог Э. Мийд-Уолдо, – я направил на него бинокль и ясно увидел огромную голову, похожую на черепашью. А потом увидел шею, толстую, как человеческое бедро, а за ними плавник, за которым в воде смутно угадывались очертания гигантского тела». К сожалению, рисунок (даже выполненный действительным членом Лондонского зоологического общества) это еще не документ. И что бы там ни утверждали такие большие ученые, как, например, датский гидробиолог Антон Бруун или доктор Д. Смит, первооткрыватель считавшейся вымершей кистеперой рыбы латимерии, жизнь Морского Змея все еще протекает больше в области морского фольклора, нежели в области точных знаний.

Не меняют дела и другие встречи.

В 1965 году Робер ле Серек, француз, владелец шхуны «Сент-Ив-д’Армор» потерпел крушение у Большого Барьерного рифа. С женой, детьми и с тремя матросами он добрался до необитаемого островка Уицсанди, расположенного у берегов северо-восточной Австралии, и провел на нем несколько дней. Там, в полукабельтове от берега, на небольшой глубине он и обнаружили поразившее его животное.

«Оно не двигалось, – писал позже Робер ле Серек, – и мы начали приближаться к нему на резиновой лодке. Убедившись, что животное не замечает нас, и разглядев на его боку длинную рану, явно смертельную, мы решили действовать. Высадив детей и жену и взяв фотоаппараты, я с матросами подплыл совсем к животному и снимал его в течение получаса. Хотя оно казалось мертвым, мы боялись дотянуться до него веслом. Зато я сделал подводные снимки. Глубина там была метра три, не больше, но вода мутноватая. Пришлось приблизиться к чудовищу совсем близко, и вот тут-то оно угрожающе приоткрыло пасть, а затем начало с трудом поворачиваться и медленно ушло в зону глубин. В течение последующих дней мы тщетно искали чудовище, – рассказал далее Робер ле Серек. – Видимо на мелководье оно появилось из-за раны, случайно нанесенной винтом или форштевнем неизвестного корабля. Общая длина чудовища составляла не менее двадцати метров. Оно было черного цвета, с коричневыми полосами, расположенными через каждые полтора метра. Туловище составляло не менее восьми метров и заканчивалось необыкновенно длинным хвостом. Голова походила на змеиную, глаза бледно-зеленые, с черными вертикальными зрачками, полость рта беловатая, большие зубы. К сожалению, – писал Робер ле Серек, – мы не всё могли разглядеть подробно».

Снимки Робера ле Серека вызвали сенсацию в научном мире.

Но кто он на самом деле – этот таинственный Великий Морской Змей, ужасный Гарвен, загадочный Анкетроль, наконец, Краббен? Далеко не каждый свидетель, даже самый удачливый, получает возможность рассказать о своей личной встрече с Краббеном. Так получилось, например, со счастливчиком Гарвеем со шхуны «Зенит». Шхуна эта буквально столкнулась со спящим Морским Змеем. Друзья Гарвея хорошо видели, как отчаянного моряка выбросило за борт прямо на чудовищную спину Краббена. Длину его моряки определили потом не менее чем в двадцать пять метров, и некоторое время счастливчик Гарвей сидел прямо на спине Краббена, торжествующе восклицая: «Я поймал его!» К сожалению, Краббен проснулся…

Первое научное описание Великого Морского Змея дал в свое время (в прошлом столетии) известный шведский архиепископ Олаф Магнус. Звучало оно торжественно: «Змей этот долог, толст, стремителен, как молния, и весь снизу доверху покрыт блистающей чешуей». После столь торжественного, но, заметьте, достаточно скромного описания свидетели и знатоки, будто спохватившись, начали наделять Краббена огромным количеством всевозможных клыков, шипов, когтей. Когда как-то за чаем я взялся пересказывать приметы Великого Морского Змея Агафону и Серпу Ивановичу, они подтвердили: «Точно, как в букваре!»

«Природа, Сказкин, – сказал я, подражая моему знаменитому шефу-вулканологу, – в общем-то, справедлива. Изобретенные ею орудия равномерно распределяются по разным видам. Одному достаются когти, другому клыки, третьему – рога».

Третьим за столом сидел Сказкин. Он обиделся.

Но это было позже. Гораздо позже. А в тот злополучный день, точнее, в ту злополучную ночь (ибо я пришел в себя только ночью), я сидел в узкой глубокой пещере и дрожал от возбуждения и свежего ветерка, налетающего с залива.

Умножая знания, умножаешь печали. Я замерз. Меня трясло. Мне хотелось к Агафону. Мне хотелось сесть с ним за стол. Мне хотелось… достать Сказкина! И еще как достать! Мне хотелось дать ему почувствовать, что пережил я. Ведь в тот момент, когда Краббен, туго оплетенный пенными струями холодной воды, восстал из смутных глубин, я уже изо всех сил мчался по узкой полоске каменистого пляжа!

А Краббен не торопился.

Краббен оказался неглуп и расчетлив.

Он очень точно (позже об этом рассказал мне Серп Иванович) определил то место, в котором я должен был оказаться минут через пять, и двигался, собственно, не за мной, а двигался именно к этому заранее вычисленному им месту.

Пещера, выручившая меня, бурно разочаровала Краббена.

Я вполз в пещеру, затаился и выглянул из нее только через час.

Смеркалось. Краббен и Сказкин исчезли. Вспыхивали в потревоженной глубине фосфоресцирующие медузы. Вода была так прозрачна, что медузы казались звездами, медленно дрейфующими в пространстве. Там же, в прозрачной смутной неопределенности, раскачивалась бледная Луна. Как костер, подумал я, имея в виду то, что настоящий костер должен был бы пылать сейчас на высоком каменном гребне кальдеры. Спасительный, ободряющий костер.

Но Сказкин сбежал.

Сказкин бросил попавшего в беду человека!

Кальдера Львиная Пасть простиралась так широко, что лунного света на все пространство не хватало. Я видел лишь часть заваленного камнями берега и теряющиеся в полумраке черные базальтовые стены. Краббен (я чувствовал) таился где-то неподалеку. Оставалось повторять: «Сказкин, Сказкин…» Окажись фал подлиннее, я сидел бы сейчас за столом и писал отчет об увиденном.

Великий Морской Змей – это ли не открытие?!

«Эх, Сказкин, Сказкин…» – с горечью повторял я.

Сказкину я мог простить хвастовство, мелкие хищения, его вранье, его откровенное неверие в прогресс и науку, его великодержавность и гегемонизм по отношению к сироте Агафону Мальцеву, но трусость простить не мог. Прыгать, как дикарь, на гребне кальдеры, глядя, как начальника гонит по берегу неведомое морское чудовище, прыгать и с наслаждением вопить: «Поддай, начальник! Поддай!» – этого я простить не мог.

А Сказкин вопил.

А Сказкин свистел.

А потом сбежал, скрылся!

Остались – дробящаяся на волнах Луна, остались ночь и жуткое соседство Краббена.

Из призрачных глубин бухты, мерцая, поднялась и зависла медленная непристойно бледная, как скисшее молоко, медуза. Хлопнула хвостом рыба. Прошла по воде рябь.

«Не трогай в темноте того, что незнакомо…»

Исполинский амфитеатр кальдеры поражал смутной соразмерностью всех своих выступов и трещин. То страшная гидра виделась мне в сплетении лунных теней, то черный морской монах в низко опущенном на лицо капюшоне.

Сюда бы Ефима Щукина, невольно подумал я.

Ефим Щукин был единственным скульптором, работавшим на Курилах.

Островитяне прекрасно знают гипсовых волейболисток и лыжниц Ефима Щукина, с первого взгляда узнают его дерзкий неповторимый стиль – плоские груди, руки-лопаты, поджарые, не женские бедра. Но что было делать Ефиму? Ведь своих лыжниц и волейболисток он лепил исключительно с мужчин. Разве позволит боцман Ершов, чтобы его молодая жена в одной только спортивной маечке позировала скульптору-мужчине? Разве позволит милиционер Попов, чтобы его дочь безмолвно застывала перед малознакомым мужчиной в позе, скажем так… несколько раскованной? И разве мастер рыбцеха Гоша Шибанов зря побил свою грудастую Виолетту, когда та, задумчиво рассматривая очередное творение Щукина, неожиданно призналась: «Я бы у него получилась лучше»?

Ефим Щукин не знал натурщиц. Ефим Щукин лепил своих волейболисток и прочих спортсменок исключительно с мужчин, и они его понимали: кто приносил пузырек, кто просто утешал: «Ты эта… Ты потерпи, Ефим… На материке баб навалом…»

Ночь длилась – в лунной тишине, в сырости, в тревоге.

Иногда я задремывал, но сны и шорохи тотчас меня будили.

Я свешивался с карниза пещеры, всматривался: не явился ли из тьмы Краббен, не блеснула ли в лунном свете гибкая антрацитовая спина? Нет… Вроде ничего… Вроде все тихо… Зато вторгался вдруг в сон Сказкин.

«Начальник! – нагло шумел он. – Ты послушай, как нас, больных, морочат! Я, больной в стельку, прихожу к одному наркологу, а секретарша передо мной ручку шлагбаумом! Вам, говорит, придется подождать, вы не совсем удачно пришли, к нам, дескать, гость приехали – профессор из Ленинграда. А я, начальник, человек простой, люблю справедливость. Что, спрашиваю секретаршу, наш доктор тоже больны? А она: с чего ты взял, богодул? Наш доктор всегда здоров! Вот видишь, говорю ей и для убедительности щиплю за высокий бок. Она, конечно, в крик: псих! псих! – кричит. Да еще издевается: сколько, мол, будет два и ещё два! А на шум, начальник, выглядывает из кабинета наш доктор, наш нарколог островной, такой умный, совсем с нами замучился. Вот смотрите! – кричит ему секретарша и тычет в меня серебряным пальчиком. Вот смотрите, доктор, кто тут у нас! А доктор правда замороченный, устал, ему, наверное, выпить хочется. Ну я на его глазах опять эту секретаршу за высокий бок!»

Сказкин, он свое откусает!

Просыпаясь, я отбрасывал сны.

Но одну назойливую мыслишку никак не мог отбросить.

Вот какая это была мыслишка. Серп Иванович держался уже два месяца. Несомненно, организм его очистился от бормотухи капитально. Но ведь известно, как долго может прятаться в потемках нашего подсознания пагубная привычка, только на время притворяющаяся убогой и хилой, но при первом же благоприятном случае разрастающаяся до размеров ядерного облака! Увидев, что начальник прыгнул в пещеру, а значит, Краббен в ближайшее время его не съест, Серп Иванович вполне мог толкнуть Агафону все наше полевое снаряжение за… ну, скажем так… скромный дорожный набор дрожжей и сахара…

Я знал, куражиться Серп умеет.

Перед отходом с Кунашира, например.

Мы уже загрузили снаряжение на борт попутного сейнера, а Серп Иванович вдруг исчез. Вот только что сопел, бухтел, жаловался на больную спину, и вдруг – нет его! Понимая, что в Южно-Курильске Сказкину, как старожилу, прием обеспечен чуть ли не в каждом доме, я избрал самое простое: вернулся в гостиницу и пристроился у телефонного аппарата. Где еще он будет искать меня?

И оказался прав. Ночью раздался звонок.

«Начальник! – донесся нетвердый голос Сказкина. – Ну, ты поздравь меня, начальник, поздравь! Обмыл я наш отход, пруха нам будет!»

«Ты еще на ногах?» – спросил я.

«Ну да, на ногах… Но опираюсь на посох…»

«А где именно ты стоишь на ногах и опираешься на посох?»

«Не знаю, начальник. Потому тебе и звоню. Кажется, в будке…»

«В собачьей? В сторожевой? Или в телефонной? Какая она? Определи».

«Ну, какая… – путался в показаниях Серп Иванович. – Похоже, вертикальная!»

«Телефонные будки все вертикальные! Ты не торопись, Серп Иванович. Ты ведь сам знаешь: смотреть мало, надо видеть! – польстил я. – Что там вокруг тебя?»

«Стекло и металл! – с гордостью сообщил Сказкин. – Как в Нью-Йорке!»

«Примету, примету дай, чтобы разыскать тебя!»

«Ну вот… Ну, есть такая…»

«Ну, так говори!»

«Воробей… Воробей на ветке…»

«Ну, ну! – поощрил я. – На какой ветке?»

«Да кто ж его знает… Но вроде как дерево…»

«Как ни бесчисленны существа, заселяющие Вселенную, – вспомнил я слова одной древней почтенной книги, – все равно следует учиться их понимать. Как ни бесчисленны наши желания, все равно следует учиться управлять ими. Как ни необъятна работа, связанная с нашим самоусовершенствованием, все равно надо учиться и не отступать ни в чем. И какой бы странной ни казалась нам абсолютная истина, все равно не следует ее пугаться…»

…в пещере, выточенной временем и водой, в шлаковой прослойке между двумя древними лавовыми языками, мне снилось: Серп Иванович варит рисовую кашу. Рис он, конечно, выменял у Агафона – на мои казенные сапоги. Развариваясь, рис медленно течет на плиту, потом на пол, потом на траву, на берег и, наконец, в океан и край этого странного рисового потока злобно и страстно надкусывает из воды Краббен. Тогда Сказкин бросается бежать прямо по вязкому рисовому потоку и я мстительно ору: «Поддай, поддай, Сказкин!»

Кто сказал, что Серп не молод?

«Молот, молот…» – шептал я, просыпаясь.

Может, стоит рискнуть? Может, Краббен спит?

Может, Краббен ушел в нейтральные, а то и в чужие воды?

Вот спрыгну сейчас на гальку. Спрыгну неожиданно. И так же неожиданно брошусь к свисающему с обрыва фалу?

Но что-то останавливало меня.

А если Краббен не спит, если он затаился?

А если вон та тень – вовсе не тень, а пасть Краббена?

Страшные мысли теснились в голове, но вот странно… будущее виделось мне лучезарным.

Я видел огромный музей.

Чудесный музей современной природы.

И в нем – отдельный просторный зал, отведенный всего лишь для одного, зато исключительного экспоната.

«Краббен тихоокеанский.

Единственный известный в наше время вид.

Открыт в водах кальдеры Львиная Пасть начальником Пятого Курильского отряда младшим научным сотрудником геологом Т. И. Лужиным и полевым рабочим С. И. Сказкиным».

«Ну да, Сказкиным!» – возмутился я.

И, подумав, перед именем Т. И. Лужина указал достаточно высокую научную степень, а имя Сказкина вычеркнул.

Я засыпал и опять в мои сны заглядывал Сказкин.

Причудливо мешались в голове реальность и его россказни.

Израсходованные на бормотуху казенные деньги… оборванные линии электропередач… завьюженный сахалинский городок Чехов, где в темной баньке на частном огороде сейсмолог Олег Веселов и его помощник Серп Иванович Сказкин ставили осциллограф.

«Буря смешала землю с небом…»

Десятый день кружила над городом метель.

Два раза в сутки на осциллографе надо было менять ленту, все остальное время уходило на раздумья – где поесть и что поесть? Столовые в городе не работали (электроэнергии не было), да Сказкин с Веселовым и не могли явиться в столовую: они давно и везде крупно задолжали, потому что командировочные из-за той же метели не получали уже пятнадцать дней. А кочегар дядя Гоша, хозяин квартиры и баньки, снятой Олегом Веселовым, возвращался поздно и навеселе. Будучи холостяком, он все свободное время проводил среди таких же простых, как он сам, ребят, по его собственному выражению – за ломберным столиком.

Возвращаясь, дядя Гоша приносил банку консервированной сайры.

Он долго возился над этой банкой, открывашка срывалась, но рано или поздно дядя Гоша вскрывал ее и ставил перед псом, жившим у него под загадочной кличкой Индус. Сказкину и Веселову дядя Гоша говорил так: «Псам, как шпионам, фосфор необходим. Как друг вам говорю. И консервы на рыбокомбинате я беру, а не похищаю! Доходит? Другой бы припер красную рыбу, а вот я скромно беру сайру. Но, конечно, бланшированную».

И Сказкин, и Веселов, оба (как настоящие шпионы) жаждали сайры бланшированной, но дядя Гоша, будучи навеселе, их терзаний не замечал. Он терпеливо ждал, когда пес неторопливо оближет банку, и только после этого гасил свечу.

«Зачем потолок коптить! Потолок не рыба!»

Все ложились. Сказкин, правда, тайком проверял: не осталось ли чего в баночке после Индуса? Нет, там никогда ничего не оставалось. А на робкие намеки, что псу (как всякому настоящему шпиону) фосфора не хватает, что надо бы для Индуса прихватывать с рыбокомбината не одну, а две таких баночки, дядя Гоша гордо пояснял: «Одна баночка – это одна, а две баночки – это две! Доходит?»

И непременно добавлял: «Совесть должна быть чистая».

Сказкин и Веселов, существа, как известно, белковые, слабели на глазах.

Почуяв эту их слабость, пес Индус стал относиться к ним без уважения. У Веселова, например, отнял и унес рукавицы. Сказкин из опасений, что не сможет отбиться от пса, свои рукавицы пришил к рукавам намертво. В горисполком Веселов и Сказкин тоже перестали заглядывать: они уже выбрали там под расписку все, что могли взять.

А метель не стихала.

Назревала, считай, катастрофа.

Но однажды в темных сенках раздался вскрик.

Держась руками за стену, Сказкин бросился на помощь товарищу.

И вот там, в сенках, на дощатой, плохо проконопаченной стене, под старой мужской рубашкой они обнаружили висящий на крюке самый настоящий свиной окорок весом на полпуда. С одной стороны он был плоский, а с другой стороны – розовый, выпуклый и очень походил на большую мандолину.

Позвав Индуса как свидетеля, Сказкин и Веселов долго смотрели на окорок.

Потом был принесен нож, и каждый получил по большому куску окорока. Пес Индус (как шпион) тоже. «Хватит тебе фосфор жрать, – беззлобно заметил Сказкин, чем сразу покорил собачье сердце. – Ты вовсе и не шпион. Ты пес и наш друг!» А заробевшему интеллигенту Веселову Сказкин бросил: «Получим полевые, дураку Гошке оплатим наличными!»

А метель набирала силу.

Город занесло уже под третий этаж.

Очень скоро Сказкин, Веселов и Индус привыкли к окороку.

А поскольку дядя Гоша появлялся дома все позже и позже, Сказкин рискнул даже перейти на бульоны. «Горячее полезно, – деловито пояснял он, двигая белесыми бровками. – Горячее вредным не бывает». Однако толщина окорока стала уменьшаться. Теперь он точно напоминал мандолину.

И был день – метель кончилась.

Выкатилось из-за сопки ледяное солнце.

И дядя Гоша явился домой не поздно ночью, а засветло.

Он был почти трезв. Принюхиваясь к прельстительным запахам, царящим в квартире, заявил: «А у меня окорок есть. Сейчас всех угощу окороком». Слова эти почему-то всех повергли в смятение. Даже пес Индус привстал и (как настоящий шпион) отвел в сторону виноватые глаза. Понятно, первым в сенки двинулся хозяин, но на пороге, чуть не сбив его с ног, дядю Гошу обошли пес Индус и Сказкин. Зная инфернальный характер пса, Серп Иванович, как бы не выдержав тяжести большого окорока, уронил на пол его пустую, как мандалина, форму, а Индус (они ведь все были крепко теперь повязаны) подхватил окорок и с легкостью необычайной понес в заснеженные послеметельные огороды.

Взбешенный дядя Гоша выскочил на крылечко с ружьем в руках. «Убью, сволочь! Корейцам отдам!» Но ружье перехватил Сказкин. «Вот ведь молодец! – отметил про себя затаившийся в углу Веселов. – Сейчас жахнет в пустое небо, как в копеечку!» Но, к величайшему его изумлению, Сказкин открыл беглый огонь по псу. Наверное, испугался, что пес расколется.

К утру Луна исчезла.

Не спряталась за гребень кальдеры, не закрыли ее облака или туман; просто вот была в небе Луна, а теперь ее нет. Растворилась, растаяла. Зато над вершинами острых скал угрюмо светились курильские огни. Как елочные шарики поблескивали они в мутном наэлектризованном воздухе. «Гад морской, – тосковал я по Сказкину. – Фал на сухофрукты сменял!» Недоступным и сказочным казался мне бедный домик сироты Агафона Мальцева. Наверное, на печке, сооруженной из разрубленной железной бочки, пекутся сейчас лепешки… в чашках чай… как маяк-бипер, икает «Селга»…

А тут – шорох шлаков. А тут – шорох осыпающихся песков.

И вдруг… Нет, не может быть… Откуда-то донеслись – сперва слабо, потом слышнее – слова старинной морской песни прекрасно вписались в печальный ночной пейзаж, в грустные шорохи.

Эту курву мы поймаем,

ей желудок прокачаем,

пасть зубастую на нас раскрыть не смей…

И песня эта, как ни странно, приближалась.

Ничего мы знать не знаем,

но прекрасно понимаем:

ты над морем – будто знамя…

И выкрик:

…Змей!

Это не было галлюцинацией.

С «тозовкой» в руке, с рюкзаком за плечами, в вечном своем выцветшем тельнике, голося во всю глотку (может, от страха) пылил по берегу Серп Иванович Сказкин – бывший боцман, бывший матрос, бывший кладовщик, бывший бытовой пьяница и всё такое прочее. Как-то вот сумел спуститься в кальдеру и шел то ли спасать меня, то собрать порванные Змеем останки.

– Начальник, почты нет!

– Тише, организм, вижу!

– Ты не боись, я с «тозовкой»!

Серп Иванович Сказкин презирал страх.

Серп Иванович Сказкин шагал по родной земле.

Венец эволюции, он снисходительно поглядывал на бледных медуз, мутными парашютами зависшими в темной бездне, снисходительно оценивал тишину, разрушенную его гимном.

Серп Иванович был прекрасен.

Я устыдился дурных мыслей о нем.

Но краем глаза в смутной глубине бухты, в ее водных, утопленных одна в другой плоскостях уже зарождалось какое-то другое, тревожное, едва-едва угадываемое глазом движение. И зная, предчувствуя, уже понимая, что это может быть, я во весь голос рявкнул:

– Полундра!

В следующий миг пуля с треском раскрошила базальт над моей головой. И сразу, без интервала, рядом со мной оказался Серп Иванович, подобрал ноги:

– Не достанет?

– Ты что, – побожился я. – У него теперь имя есть – Краббен!

– Ой, какой он большой. Он хотел укусить меня?

– Да нет, он хотел тебя съесть.

И полез в рюкзак:

– Где хлеб-то?

– А он и хлеб ест?

– Краббен питается всеми формами жизни. Где Агафон? Ты с Агафоном пришел?

– Ну, насмешил, начальник! Чтобы Агафон – в гору!

– А когда его ждать?

– Да зачем он тебе?

– Погоди… – до меня вдруг начало доходить. – Ты зачем бегал к Агафону?

– Ну как? Перекусить, соснуть малость. Опять же, «тозовку» взял.

Я ухватил Серпа за покатое плечо:

– И ничего не сказал Агафону о Краббене?

– Я же не трепач, – подмигнул мне Сказкин. – Сами управимся! Учти, начальник, я и конюхом был! – И подняв на меня ласковый взгляд, ахнул: – Начальник! Где ты нахватался седых волос?

– Покрасился… – буркнул я.

И отвернулся: о чем тут говорить?

Вон внизу на песке валяется метровая сельдяная акула. Кожа у нее как наждак. Кожу сельдяной акулы не берет даже армейский штык, а вон валяется… вспоротая от головы до хвоста… Это даже Сказкин оценил. До него вдруг дошло – влипли!

Но вслух он сказал: «Начальник! Я же о тебе думал!»

Тетрадь четвертая. Терять необещанное

Ветры, дующие с прибрежных гор, бывают настолько сильными, что на всей водной поверхности залива образуется толчея, воздух насыщается влагой, видимость ухудшается. Поэтому входить в залив Львиная Пасть при свежих ветрах с берега не рекомендуется. Летом такие ветры наблюдаются после того, как густой туман, покрывавший вершины, опустится к подножью гор. Если вершины гор, окаймляющих залив, не покрыты туманом, можно предполагать, что будет тихая погода.

Лоция Охотского моря

Второе пришествие. Все для науки. Человек-альбом.

Доисторические гнусли. Серп Иванович не сдается. Кстати, о проездном. Долгий одинокий плач в темной ночи над засыпающим океаном. Сируш, трехпалый, мокеле-мбембе. Как стать миллионером. «Берегись, воздух!»

Вновь загнав нас в пещеру, Краббен не ушел.

За мрачным кекуром слышались непонятные всплески.

Нервно зевнув, Серп Иванович перевернулся на живот. Выцветший тельник на его спине задрался, и на задубевшей коже выявилось таинственное лиловое имя – Лиля. Еще более сложная вязь уходила под тельник, терялась под ним. Какие-то хвосты, ласты. Похоже, натруженное тело Сказкина душили и обнимали неизвестные гады.

– Туман будет…

Гребень кальдеры заметно курился. Дымка, белесоватая, нежная, на глазах уплотнялась, темнела, собиралась над водой в плотные плоские диски.

– Скорей бы…

– Почему скорей?

– А ты погляди вниз…

Серп Иванович поглядел и ужаснулся: «Какой большой!»

То ввинчиваясь в глубину, то вырываясь на дневную поверхность, Краббен, гоня перед собой бурун, мощно шел к Камню-Льву. Солнце било в глаза, и я видел лишь общие очертания Великого Змея – некое огромное тело, с невероятной силой буравящее воду. Голова Краббена раскачивалась на длинной шее, как тюльпан.

– Надеюсь, он вернется.

– Еще чего! – обиделся Сказкин.

– Молчи, молчи! – приказал я. – Глаз с него не спускай. Замечай каждую мелочь: как он голову держит, как работает ластами, какая у него фигура…

– Да они все они там одинаковые… – туманно заметил Сказкин.

Я промолчал. Краббен входил в крутой разворот.

– А нам за него заплатят? – спросил Сказкин.

– А ты его поймал?

– Упаси господи!

И возликовал: «Уходит!»

Но я и сам уже видел: Краббен уходит.

Подняв над водой тяжелую голову, он вышел на траверз Камня-Льва.

Я был в отчаянии. Обрушивая камни, осыпая песок, я с рюкзаком, Сказкин с «тозовкой», мы скатились по осыпи на берег. Никогда этот замкнутый, залитый светом каменный цирк не казался мне таким пустым и безжизненным. Кроме нас, украшала его только истерзанная чудовищными клыками сельдяная акула.

– Да брось ты, начальник! – удивился моему отчаянию Сказкин. – Ты же видел его, чего еще надо?

– Видел – не доказательство.

– А ты акт составь! Я его подпишу, и Агафоша подпишет.

Я отвернулся. «Подпишу…» На борту корвета «Дедалус» находилось почти сто человек. Ни одному не поверили. Кто же поверит акту, подписанному бывшим интеллигентом («в третьем колене») и горбатым островным сиротой?

– Да что он, последний, что ли? – утешал меня Серп Иванович. – Ну, один ушел, другой явится. Раз один явился, значит, другой придет. Это как в любви, начальник. Я как-то в Бомбее встретил индуску…

– Замолчи…

– Да ладно тебе, начальник. Я ведь к тому веду, что на Краббене свет клином не сошелся. В мире и без него много загадок. Вон, видишь, раковина лежит. Кто знает, может, до нас ее никто в мире еще не видел, а? – Раковина, которую Сказкин поднял и держал в руке, ничем не отличалась от других – тривиальная гастропода, но Серп Иванович уже уверовал в свое открытие. Он уже настаивал на своем открытии: – Ты внимательней осмотрись, начальник. Она, наверное, никому не известная.

И закончил:

– И меня не укусит.

Серп Иванович счастливо зевнул.

Волны к ногам Сказкина катились ровные, ленивые, протяжные, как его зевки – океан только-только просыпался. Сказкин нагнулся, подбирая очередную раковину, и тельник на его спине вновь задрался, обнажив широкую полоску незагорелой кожи. И там, на этой коже… я увидел… не только имя неизвестной мне Лили…

– Снимай! – заорал я.

– Ты что, начальник! – опешил Серп Иванович.

Но было в моем голосе что-то такое, чего Сказкин послушался.

Не голая спина у него под тельником оказалась, а прямо художественный альбом! Хорошо, если Никисор, Сказкин-младший, племянник Серпа Ивановича, дожидающийся дядю на Кунашире, ходил с ним в баню лишь в малолетстве, – незачем маленькому мальчику видеть таких распутных гидр, дерущихся из-за утопающего красавца, незачем было маленькому мальчику видеть таких непристойных русалок, сцепившихся из-за того же утопленника.

Но и не это было главным.

Среди сердец, пораженных морскими кортиками, среди развратных сирен, кружащихся, как гибкие лебеди на картинах Эшера, среди веерных пальм, под известными сакраментальными словами: «Не забуду…» (неизвестный творец зачем-то добавил лишнюю букву: «…в мать родную») по спине Серпа Ивановича, выгнув интегралом лебединую шею и широко разбрасывая длинные ласты, шел сквозь океанские буруны…

– Краббен! – завопил я.

Эхо еще не отразилось от стен кальдеры, а Сказкин уже мчался к убежищу. Его ног я практически не видел – они растворились в движении!

– Стой, организм!

Сказкин остановился.

Левая его щека дергалась.

– Стой, организм. Я не про настоящего Краббена. Я про того, который выколот на твоей спине. Кто это сделал? Где?

– Да один кореец в Находке…

На всякий случай Сказкин добавил:

– Не мне одному колол.

– Вот так просто и колол? Краббена?

– «Краббена! Краббена! – возмутился Сказкин. – Вот тоже! Этот кореец в Находке, он что хошь тебе наколет, только поставь ему пузырек!

– Но ведь чтобы наколоть Краббена, его надо увидеть!

– Начальник! – укоризненно протянул Сказкин. – Да я тебе все уши прожужжал, одно и то же тебе твержу: нет ничего особенного в этом твоем Краббене! Я же говорил, что наш старпом такого видел с «Азова» и ребята с «Вагая» видели. А однажды в Симоносеки я встретил японку…

Договаривать Сказкин не стал.

Его левая щека опять задергалась.

Буквально одним прыжком он достиг входа в пещеру.

Я мчался за ним, а Сказкин уже прицельно бил из «тозовки» в сторону Камня-Льва, откуда без всплеска, без единого звука, надвигался на меня Краббен.

Он был велик.

Он был огромен.

Он действительно походил на могучего змея, продернутого сквозь тело непомерно большой черепахи. Ласты раскинулись, как крылья, с трехметровой шеи клонилась плоская, почти крокодилья голова, глаза, подернутые тусклой пленкой, так в меня и впивались. Черный, как антрацит, Краббен был чужд нашему миру. Он был совсем из другого мира, он был другой, не такой, как мы или как деревья, кудрявящиеся на гребне кальдеры; он был порождением другого, совсем неизвестного нам мира; от воды, взбитой огромными ластами, несло тоской и безнадежностью…

Лежа на пыльном полу пещеры, зная, что Краббен сюда не доберется, я попытался его зарисовать, но грифель карандаша под дрожащей рукой крошился.

– Видишь… Он голову держит криво… – удовлетворенно сообщил Серп Иванович. – Это я его зацепил… Понятно, из «тозовки»… Видишь, он и правым ластом не в полную силу работает… Так и запиши: это я его…

Опираясь на широкие ласты, Краббен тяжко выполз на берег.

Он был огромен, от него несло доисторической тиной и холодом.

Мелкие камни забивались в складки дряблой массивной шкуры. Он встряхивался, как собака. Он был свиреп. Фонтаны холодных брызг долетали даже до пещеры. Примерно метра не хватало ему, чтобы сунуть к нам свою крокодилью морду. Он дышал на нас падалью, тьмой, смрадом. Несколько раз, осмелившись, я заглядывал Краббену чуть ли не в самую пасть, но тут же отступал перед мощью и мерзостью его ощеренных ржавых клыков.

– Чего это он? – спросил Сказкин, отползая в глубину пещеры.

Впрочем, поведение Краббена мне тоже не нравилось. Устав, он расслабился, расползся на камнях. Странные судороги короткими молниями сотрясали его горбатую спину. Плоская голова дергалась, как у паралитика, из пасти обильно сочилась слюна. Низкий, ни на что непохожий стон огласил мрачные берега.

– Тоже мне гнусли! – сплюнул Серп Иванович. – Чего ему надо?

– Это он нас оплакивает…

С грандиозных стен кальдеры медлительно стекал белесоватый туман.

На уровне входа в нашу пещеру этот белесоватый туман сгущался в рваные, темнеющие на глазах лохмотья, и низкий, полный доисторической тоски стон ломался в тысяче отражений.

– Вот бы записать на пленку, – вздохнул Сказкин. – А потом врубить сироте вместо побудки.

Забившись в дальний угол, он всячески поносил Краббена.

А тельник свой он заправил в штаны с лампасами, и теперь я не видел ни наколотого, ни настоящего Краббена.

Все равно они были рядом.

Не слушая поношений Сказкина, я думал о смутных придонных течениях, обогреваемых струями ювенильных источников. Там лес водорослей, там неясные тени. Там загадочный недоступный мир, полный чудес, о которых мы можем только догадываться.

Действительно, кто видел воочию гигантских кальмаров?

А ведь на кашалотах, поднимающихся из океанских бездн, не раз и не два находили кровоточащие следы неестественно огромных присосок.

Кто видел так называемого трехпалого – пресловутого обитателя тропических болот Флориды и прибрежной полосы острова Нантакет?

А ведь со следов трехпалого не раз снимали гипсовые слепки.

Кто видел огромного червя с лапками, так называемого татцельвурма?

А ведь он хорошо известен многим жителям Альп. За последние годы собрано множество свидетельств, в которых слово в слово повторяется: да, этот татцельвурм похож на червя… да, у него большая голова с выпуклыми глазами… да, лапы у него совсем малые, но они есть…

А мокеле-мбембе – загадочная колоссальная тварь, действительно очень напоминающая давно вымерших динозавров? Разве не утверждают многие и многие охотники африканцы, что и сейчас они встречают мокеле-мбембе во влажных болотах Внутренней Африки? Кстати, на воротах одного древнего храма, посвященного вавилонской богине Иштар, среди множества поразительных по своей реалистичности изображений было в свое время найдено одно, ничего общего не имеющее с известными нам животными. Зато зверь с этого изображения, названный учеными сирушом, был как две капли воды схож с африканским мокеле-мбембе. Более того, конголезский ученый Марселен Аньянья, исследуя заболоченные джунгли самой северной области Конго – Ликвала, сам однажды наткнулся на мокеле-мбембе. «Видимая часть этого странного животного, – утверждал он, – вполне соответствует нашему представлению о бронтозавре».

А кто видел третретретре – животное ростом с теленка, с круглой головой и почти человеческими ушами?

А ведь аборигены одного из самых больших островов мира – Мадагаскара – утверждают, что такое животное водится в их краях, а конечности у третретретре устроены как у обезьян, а уши похожи на человеческие.

Наконец, кто видел дипротодонтов, заселявших когда-то равнины Австралии?

А ведь местные золотоискатели до сих пор рассказывают о каких-то необыкновенных гигантских кроликах, обитающих в пустынных центральных районах самого южного материка.

А разве не выловил доктор Д. Смит из океанских глубин диковинную кистеперую рыбу, считавшуюся вымершей уже многие миллионы лет назад?

Просто мы привыкли к асфальту городов, к тесным, знакомым улицам, к безжизненным лабиринтам мертвого бетона, привыкли к ничего не сулящим закоулкам загаженных зоопарков, а мир…

…мир огромен.

– А сколько этот Краббен может стоить?

Я промолчал, прислушиваясь к долгим тоскливым стонам.

– Наверное, много, – сам себе ответил Сказкин. – У меня столько нет.

Я промолчал. Я слушал долгий плач Краббена. Мысленно я видел темный путь Краббена в ночном океане среди безмолвия звезд и вспышек люминофор. Кто он? Откуда? Куда плывет?

– Никогда! – плакался рядом Сказкин. – Никогда, начальник, не буду я миллионером! Дома у меня в Бубенчиково все удобства во дворе. И вот как ни приду я в домик с сердечком на деревянной дверце, так сразу вижу – валяется там на полу пятак. Пылью покрылся, паутина его оплела. Но валяется.

Туман.

– А говорил, к пяти вернемся!

Туман.

– Дождь будет, однако, – длинно зевнул Сказкин.

И правда, как в гигантскую трубу, вдруг вынесло в небо согретый солнцем туман. Призрачно высветились кошмарные обрывы, отразились солнечные лучи от плоских вод. И тотчас откуда-то, как стрекот швейной машинки, пришел, растянулся, поплыл в утреннем воздухе томительный, ни на что не похожий звук.

– Берегись, воздух!

Над кальдерой кружил вертолет.

И, конечно, не мы одни это поняли.

Встревоженный Краббен неуклюже сполз в воду, оттолкнулся ластами и медленно, без единого всплеска, ушел в глубину – черная туманность, пронизывающая светлую бездну.

– Уходит! – заорал Серп Иванович.

И замахал с каменного козырька вертолетчикам.

– Да что же это он делает! Не мог, что ли, зайти со стороны пролива?

– Ты что, – разъяснил Серп Иванович. – Это же МИ‑1. Его любым ветром сдувает.

Свесив с каменного козырька босые ноги, Сказкин с наслаждением шевелил голыми пальцами. Он уже не боялся Краббена. Он уже ничего не боялся. Техника шла ему на помощь, техника подтверждала: ты, Сказкин, человек, ты истинный Венец творения! Человечество тебя в беде не оставит!

Только я был в отчаянии.

Выгибая спину, отчего он и впрямь казался горбатым, Краббен бесшумно уходил к Камню-Льву. Вот он прошел мимо высокой скалы, загаженной чайками и бакланами, вот поднял грудью новый мощный вал, вскинул над водой плоскую голову и теперь уже навсегда… навсегда… навсегда… совсем навсегда растворился в плотной голубоватой дымке, стелющейся над океаном.

Ревя, завис над берегом вертолет.

Серебряный круг винта, рыжий пилот.

– Да брось ты, начальник! – утешал меня Сказкин. – Я тебя в Находке с корейцем сведу. Он тебе за маленький бутылёк что хошь изобразит на спине!

Тетрадь пятая. Запоздалые сожаления

Мыс Большой Нос является северным входным мысом залива Доброе Начало и западной оконечностью вулкана Атсонупури. Мыс представляет собой скалистый обрывистый утес черного цвета и является хорошим радиолокационным ориентиром. На мысе гнездится множество птиц. Мыс приглубый. К югу от мыса в 1 кбт от берега лежат надводные и подводные скалы.

Лоция Охотского моря

«Почему это так, начальник?» Ученый совет СахКНИИ.

Опять богодул с техническим именем. Яблоко Евы и яблоко Ньютона. «Как там с базисфеноидом?» Романтики с «Цуйо-мару». Гинзбург против Шикамы. О почте – в последний раз. Приписка.

Глупо стоять перед мчащимся на тебя табуном.

Надо или уходить в сторону, или вставать во главе табуна.

К сожалению, встать перед Краббеном я не мог. К еще большему сожалению, мы вообще не смогли больше обнаружить Краббена, хотя я заставил матерящегося рыжего пилота («Скоро световой день кончится!») дважды дать круг над океаном на пространстве от Камня-Льва до вулкана Атсонупури.

Пилот злился. Его оторвали от дел, его загнали в какую-то дыру ради двух идиотов.

– Если бы не Агафон, – злился он, – вы бы у меня тут посидели!

Даже Сказкин возмутился: «Вывел бы я тебя на пару слов!»

К счастью, под нами был океан – из вертолета человека не выведешь. Да и знал я, чем обычно кончаются угрозы Сказкина. На моих глазах он как-то вывел из южно-курильского кафе худенького старпома с «Дианы». Сказал, что на пару слов, а сам не являлся в кафе целую неделю. Хворал.

«Потеряли! – с отчаянием думал я. – Не успели найти и уже потеряли! Чем я докажу, что мы на самом деле видели Краббена? Бреднями о пропавших собаках, о несчастной корове Мальцева, о каком-то корейце из Находки?»

Ухмыльнувшись, Сказкин ткнул меня локтем.

– Слышь, начальник! Вот почему так? Придешь, скажем, к Агафону, а он рыбу чистит. И лежит среди пучеглазых окуней такая черная тварюшка – хвост как щипцы, голова плоская, вся в тройной колючке. Вот не бывает на свете таких рыб, все знают, что таких рыб вообще не бывает, а она лежит! Спросишь: где такая водится? Да кто ж ее знает? – ответит Агафон. И чувствую я, начальник, что правду говорит сирота, а все равно ему не верю.

– Рыбка-то была?

– Да неважно, начальник. Тут другое важно. Вот забежишь в кафе вечерком, поддашь немножко и не хочешь, а брякнешь кому-нибудь: «Слышь, организмы, рыбу вчера поймал! На хвосте уши, на глазах козырьки, под животом парус!» Все повернутся, да ну, мол, тебя, но обязательно найдется такой, кто сплюнет через плечо: «Тоже мне! Мы в Беринговом кошельком такую брали!»

Я вздохнул. Я вдруг увидел: Сказкин устал. Да может он и прав. Может, главное в том, что он вернулся в кальдеру.

Горизонт, белесый, выцветший, отсвечивал, как дюралевая плоскость. Прозрачная под вертолетом вода вдали мутнела, сгущалась. Тут не то что Краббена не заметишь, тут Атлантиду не увидишь со всеми ее храмами! И пилот подтвердил: «Вам привиделось, наверное». И кивнул: «Хватит переживать. Вон сверток вам Агафон передал».

Ах, Агафон! Ах, сирота! Я жевал вкусного, тугого, приготовленного Агафоном кальмара. Ничего тут не поделаешь, напугал вертолет Краббена. Но рано или поздно объявится. Раньше объявлялся, значит, опять объявится. Не может не объявиться, если корейцы в Находке до сих колют его изображение на спинах клиентов.

Непременно объявится!

Тогда и истолкуют все факты.

«Да, истолкуют…» – подумал я, представив Ученый совет нашего института.

Я, младший научный сотрудник Тимофей Лужин, делаю научное сообщение. Лаконичное, ясное. Пропавшие собаки… несчастная корова сироты Агафона Мальцева… разорванный хищником сивуч… истерзанная сельдяная акула… наколка на спине Серпа Ивановича…

Эффект, понятно, ошеломляющий.

Кто первый прервет затянувшееся молчание?

Как это кто? Да мой старый приятель Олег Бичевский!

«Ну, ладно, ну, послушали, – скажет он и подозрительно поведет носом. – Что-то такое мелькало в прессе… – Снова поведет носом. – В желтой… – И переведет взгляд на доктора Хлудова. – Павел Владимирович! Может, пора поговорить о снаряжении? Я подавал заявку, а мне опять подсовывают б/у, всякие обноски…»

«И правда, Тимофей, – вмешается в разговор ученый хам Гусев. – Я со своим отчетом совсем запурхался, химанализы никак не выдадут, а ты тут с этим своим… как его… Краббеном…»

А потом Рита Пяткина.

Она – палеонтолог. Беспозвоночница.

Но человек Рита воспитанный. Не будет ухмыляться, как Гусев, не будет щуриться, как Бичевский. Заметит вежливо: «Очень интересно, Тимофей! Правда, очень и очень интересно! Но вот, кроме дневниковых записей, у вас что-нибудь есть? Рисунки, фотографии, свидетели…»

«Рисунки есть, но плохонькие. Я ведь плохо рисую. И камеру я с собой не брал. Мы со Сказкиным так и думали: к пяти вернемся».

«С кем, с кем?»

«Со Сказкиным».

«Со Сказкиным? Кто это?»

«Полевой рабочий. Он подтвердит».

«А-а-а, Сказкин! И этот наконец всплыл! – ухмыльнется всезнающий Гусев. – Богодул с техническим именем!»

«Тимофей Николаевич, – вежливо перебьет Гусева Рита. – Бог с ним, со Сказкиным. Вы мне вот что скажите. Ну, видели вы, как я понимаю, этого Краббена в упор, в пасть ему заглядывали. Ну, так и скажите мне, как палеонтологу… Я вам поверю… – Тут все, конечно, затаят дыхание. – Скажите, ради Бога, эту пасть Краббена, в которую вам удалось заглянуть… Как бы вы ее охарактеризовали? Сильно у Краббена видоизменено нёбо? Заметили вы птеригоиды над базисфеноидом? Достаточно ли хорошо развиты склеротические пластинки?»

Первым, конечно, не выдержит ученый хам Гусев:

«Какие, к черту, птеригоиды! Я с отчетом вконец запурхался!»

Над домиком Агафона курился светлый дымок.

Еще с воздуха мы увидели и самого Мальцева – островной сирота недовольно ковылял к посадочной площадке.

– Слышь, начальник! – обрадовался вдруг Сказкин. – Если честно, Краббену повезло больше всех. Ведь Агафоша, увидь он Краббена первым, выменял бы у торпедников глубинную бомбу – на сухофрукты…

PS

У каждого в шкафу свои скелеты.

Я не сделал сообщения на Ученом совете.

Я никому больше не рассказывал о своем Краббене.

Я и сейчас бы не стал восстанавливать случившееся в 1971 году в кальдере Львиная Пасть, если бы не поразительное сообщение, обошедшее чуть не все газеты мира. Вот это сообщение. Слово в слово.

«Промышляя скумбрию в районе Новой Зеландии, экипаж японского траулера „Цуйо-мару“ поднял с трехсотметровой глубины полуразложившийся труп неизвестного морского животного. Плоская змеиная голова на длинной шее, четыре огромных плавника, мощный хвост – никто из опытных моряков „Цуйо-мару“ никогда ничего подобного не видел.

Догадываясь, что необычная находка может иметь большое значение для мировой науки, представитель рыболовной компании господин М. Яно набросал карандашом схематический очерк животного, а затем сделал ряд цветных фотографий. К сожалению, разогретая жаркими солнечными лучами туша очень скоро начала испускать зловонный жир. Запах оказался настолько вездесущим и неприятным, что грозил испортить весь улов „Цуйо-мару“, к тому же судовой врач заявил, что в этих условиях снимает с себя ответственность за здоровье вверенного ему экипажа. В результате загадочную находку выбросили за борт, отметив, правда, основные параметры таинственного животного: длина – около семнадцати метров, вес – около трех тонн.

Находка рыбаков „Цуйо-мару“ вызвала горячие споры.

Иосинори Имаидзуми, генеральный директор программы зоологических исследований при японском Национальном музее, со всей ответственностью заявил, что в сети рыбаков „Цуйо-мару“ попал труп недавно погибшего плезиозавра. Эти гигантские доисторические ящеры, напомнил он, обитали в земных морях примерно около ста миллионов лет тому назад и считаются вымершими.

К мнению профессора Иосинори Имаидзуми присоединился и известный палеонтолог Т. Шикама (Иокогамский университет). Правда, японским ученым сразу возразил парижский палеонтолог Леонард Гинзбург.

«Рыбаки „Цуйо-мару“, – возразил японцам Гинзбург, – выловили, конечно, не плезиозавра, а, скорее всего, останки гигантского тюленя, тоже вымершего, но существовавшего на Земле, по сравнению с плезиозаврами, совсем недавно – каких-то двадцать миллионов лет назад!»

В спор, естественно, вступили и скептики. И рептилии, и тюлени, возражают они японцам и французам, размножаются только на суше. К тому же у тех и у других отсутствуют жабры, что означает, что все они хотя бы периодически должны появляться на дневной поверхности океана. Почему же представители столь необычных существ не попадаются нам на глаза?

Древние плезиозавры, говорит на это профессор Иосинори Имаидзуми, действительно откладывали яйца на берегу. Но если эволюция их доживших до наших дней потомков продолжалась, они вполне могли приобрести некие черты, особо благоприятствующие их нынешнему образу жизни. Известно, например, что ихтиозавры, современники плезиозавров, еще в меловом периоде перешли к живорождению, а современная американская красноухая черепаха вообще может оставаться под водой чуть ли не сутками.

Конечно, как и следовало ожидать, большая часть ученых, настроенных, как всегда, консервативно, отнеслась к находке японских рыбаков настороженно.

«Японские рыбаки пошли на поводу у морского фольклора, – заявил в кратком интервью профессор Карл Хаббс, сотрудник Океанографического института имени Скриппса. – Кто в наше время не слышал легенд о Великом Морском Змее?

Как бы то ни было, рыболовная компания, которой принадлежит „Цуйо-мару“, приказала всем экипажам в случае повторной находки лучше выбросить за борт траулера весь улов, как бы велик он ни был, и доставить на берег загадочное животное. Несколько траулеров компании теперь постоянно курсируют в водах, омывающих берега Новой Зеландии».

PPS

Итак, сейчас апрель.

Месяц назад я отправил несколько писем.

Одно адресовано профессору Иосинори Имаидзуми, второе – Агафону Родионовичу Мальцеву, третье – С. И. Сказкину. Я-то знаю, с кем в действительности столкнулись японские рыбаки. Я-то понимаю, что мой рассказ, пусть и с запозданием, следует приложить к растущему делу о явившемся плезиозавре.

От Агафона пока вестей нет. Но это и не удивительно. Когда еще доберется до бухты Доброе Начало шхуна «Геолог», на борту которой вместе с моим письмом плывут на Итуруп две отличные дворняги!

Зато Сказкин ответил сразу. Он здоров, совершенно не пьет, радуется переменным школьным успехам своего племянника Никисора, а за рассказы о Краббене его, Серпа Ивановича Сказкина, били на островах всего три раза. Правда, один раз легкостью, есть у моряков такой полотняный мешочек, для тяжести наполненный песком. «В последнее время, – оптимистично пишет мне Серп Иванович, – отечественное производство освоило выпуск легкостей из литой резины, но до нашего острова они еще не дошли».

Что касается профессора Иосинори Имаидзуми, то японец пока молчит.

Но и тут я настроен оптимистически: почта будет! Кому-кому, а уж профессору Иосинори Имаидзуми вовсе не должна оказаться безразличной судьба великого Краббена. Лучше испытать стыд ошибки, чем остаться равнодушным к тайне. Вот почему я не теряю надежд, вот почему я с бесконечным терпением ожидаю почтового конверта, на марках которого машут крыльями легкие, как цветы, длинноногие японские журавлики.

Лишь бы в эти дела не вмешалась политика.

Территория греха (Каникулы 1971 года)

Да знаете ли вы, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты, обратится в хамство, гвоздя не выдумаете!

Ф.М. Достоевский

– Нельзя поверить в невозможное! – сказала Алиса.

– Да ну! Просто у тебя мало опыта, – смеясь, ответила Королева. – В твоем возрасте я каждый день уделяла этому хотя бы полчаса! В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей еще до завтрака.

Льюис Кэрролл

Тетрадь первая. Парк-отель «Менделеево»

Остров Кунашир является самым южным и одним из самых значительных по размерам островом Большой Курильской гряды. Он расположен в 8,5 мили от северо-восточного берега острова Хоккайдо и в 20–30 милях от островов Малой Курильской гряды. Остров горист; северная его часть более высокая, чем южная, хотя и в южной имеются горы высотой до 886,9 м. Нижние склоны гор и долины рек поросли смешанным лесом, а верхние склоны – стлаником. Наиболее характерным приметным пунктом на острове Кунашир в южной его части является вулкан Менделеева.

Лоция Охотского моря

1

История давняя.

Попробую рассказать.

2

Научная карьера моего шефа началась с больших потрясений.

Первую статью («Генезис курильских пемз») шеф писал исключительно по собственным полевым материалам. Статья была отрецензирована, одобрена, однако на каких-то инстанциях застряла, в печать не шла. Шеф никак не мог сообразить, что мешает ее напечатанию; подсказали умные люди: «Ну, куда вы смотрите, Паша? – (Шеф в те годы был отменно молод). – Иван Андреевич – ваш завлаб? Ваш. Так почему вам не взять его в соавторы? Александр Иванович, замдиректора? Замдиректора. Ну, так в чем дело? Разве вам помешает такой соавтор? И Михаил Степанович немало помог вам с химанализами…» В итоге соавторов набралось штук семь, зато статья появилась в престижном академическом журнале. Правда, в последний момент по техническим причинам список соавторов был урезан, имя шефа попало в число «и др».

К счастью, с той поры шеф опубликовал не одну монографию, получил не одну престижную премию, был избран в члены-корреспонденты Академии наук, возглавил комплексный научно-исследовательский институт, и многие теперь сами мечтают о том, чтобы членкор П. В. Хлудов поставил свое имя под их работой – как соавтор. Крепкий, подвижный, в свои семьдесят лет продолжающий выезжать на самые сложные полевые работы, обожающий народные приметы («Коль калан покакал в воду – жди хорошую погоду»), – шеф навсегда остался снисходительным к молодым и терпеть не мог халтурщиков. Таких, например, как биолог Кармазьян. («Науке нужен Кармазьян как писсуар для обезьян»). Этот биолог много лет выращивал в нашей институтской теплице длинный и тощий корейский огурец. Правда, при таких длинноногих лаборантках, как у Кармазьяна, любой огурец сам по себе вырастет. По большим праздникам сотрудники института отхватывают от овоща огромные куски, называя их закусью, но всегда, к величайшему торжеству Кармазьяна и к растерянности его постоянных научных оппонентов, бессмертный овощ регенерирует, непременно к очередному празднику восстанавливая вес и форму.

– Как вы относитесь к каникулам?

Я пожал плечами. Шеф вызвал меня неожиданно.

– А как вы относитесь к работе на силосе? К позднему сенокосу? К ранней переборке гнилых овощей? К работе в овощехранилищах?

Кривить душой я не стал:

– Плохо отношусь.

– Тогда скажу так, Прашкевич, – покачал седой головой член-корреспондент. – Если к среде вы не уберетесь из института, я сдам вас на сельскохозяйственные работы.

И быстро спросил:

– Снаряжение? Карты? Полевые?

– Все получено. Все на руках, – так же быстро ответил я. – Но вы хотели лететь со мной, а я еще не нанял рабочего.

– Теперь и не успеете, – покачал головой шеф. – Мой билет отдайте секретарше. Я прилечу на Кунашир позже. – Он понимающе оглядел меня. – Завидую вам. Искренне завидую. Две недели каникул и никакого начальства! А? Я в юности мечтал о таком, ни разу не сбылось. Так что сматывайтесь. Рабочего наймете прямо на острове.

– Это во время путины-то?

– Предпочитаете остаться на силосе?

Я отчаянно замотал головой. Нет, ни в коем случае!

– Тогда разыщите на Кунашире Серпа Ивановича Сказкина.

Я кивнул. Ладно, Сказкина. Я понял шефа. Я давно мечтал о таких каникулах. Я даже знал, как использую свободные дни. Антон Павлович Чехов, больной, немощный, разочарованный в любви, на перекладных через всю Россию добирался до Сахалина, чтобы рассказать о каторжном острове; воспеты Приморье, Амурский край, все слышали про Дерсу Узала; Степан Крашенинников обессмертил Камчатку; Владимир Германович Тан-Богораз волшебно описал жизнь чюхчей, Владимир Иванович Йохельсон не один год провел среди юкагиров, чюванцев, шоромбойских мужиков. Список можно продолжать, но где Курильские острова? Почему никто не сложил героических баллад о туманах Шумшу, о снежной тьме на вулканических кряжах Парамушира? Почему не воспет Онекотан с пиком Сарычева, дивно отраженным в провальном кальдерном озере? А задымленный конус Алаида с пушечными выстрелами боковых кратеров? А черные базальтовые стаканы Черных Братьев, отражающиеся в океане?

Вот только Сказкин… Вот только богодул с техническим именем…

Не хотелось мне с ним связываться. Я слышал о Сказкине массу всяческих, не всегда приятных историй. Этот неугомонный богодул довольно долгое время присылал в дирекцию Института длинные письма, подробно сообщая об осенних штормах, выбрасывающих на берега много интересного. Нет, конечно, речь не об японских презервативах или радиолампах, как вы подумали; речь о загадочных черных кучах на влажных зеркалах отлива. Разложившиеся трупы? Не похоже. Но песок сантиметров на пять густо пропитан тяжелым запахом. Какая тварь может так напакостить? Однажды Серп Иванович самолично принес в островную баклабораторию два ведра неизвестного пахучего (скажем так) вещества. Помещение, говорят, до сих пор не используется по прямому назначению. Еще Сказкин писал, что сам не раз видел, как что-то черное ползло по вечернему пляжу. К сожалению, сам он был выпимши, хорошенько не рассмотрел. Но дергалось что-то там в сумерках, ползло, извивалось. «Вы там в своем научном институте задницы просиживаете, – писал богодул члену-корреспонденту П. В. Хлудову, – а у нас на островах скот пропадает. Считается, что граница на замке, а вы попробуйте пройдитесь по отливу. Кто-то там сильно гадит».

3

И я, как в омут, нырнул в каникулы.

4

В конце узкой улочки океан катал пенные валы.

Мотались по круглым камням дырчатые, как бы перфорированные плети водорослей. Южно-Курильск казался пустым. Мужчины ушли на путину, женщины – в цеха рыбкомбината. На коньке деревянной почты сидела ворона, мрачно заглядывала в маленькое, но живое кафе.

«Подари мне лунный камень…»

Белокурая красавица, в тесном платье, намазанная, веселая, не по погоде тесно прижималась к коротенькому шкиперу, в танце вела шкипера по тесному залу, как бы уводила из зоны рифов.

«Сто преград преодолей…»

Потрясенный шкипер напоминал моряка, случайно узревшего землю.

Ни на миг не выпуская из рук роскошную блонду, он внимательно следил, чтобы песнь о лунном камне длилась без перерыва.

Были еще в кафе – барменша и пузатый некрупный мужчина, сразу мне не понравившийся. Урод, наверное, раз не попал на путину. Кривое обветренное лицо, шрам на лбу, колючие скулы, маленькие глазки, – как у гуся, готовящегося к линьке. От человечка сложно попахивало. Потрепанный пиджачок накинут на майку, из-под майки выглядывают хвосты гидр и русалок.

– Ты морду-то не вороти, – приветливо сказал он мне. – Ты не вороти морду!

И крикнул танцующей:

– Люция, посиди с нами!

– С тобой даже зверь не сядет, – дерзко ответила Люция.

– Видел какая? Так что ты морду не вороти, не вороти морду, – настаивал некрупный мужчина. – Я тоже иксы учил, ходил на балкере «Азов». Ход поршня, цилиндровая мощность! – слыхал? Где только не был! Среди пальм, в горах, на берегу океана. Дрался с греками в Симоносеки. Про меня там говорят: «Страшен!» А появлюсь в деревне Бубенчиково, это моя малая родина, люди за версту встречают, особенно тетя Поля. Она работает в пивном ларьке. Бери, всегда говорит, чего только душа просит. А душа у меня просит одного…

Он подозрительно моргнул:

– Я не оставляю тетю Полю без выручки.

И снова крикнул:

– Люция, посиди с нами.

– Отвянь, овощ!

И до меня наконец дошло: это же Серп! Это Сказкин. Это же богодул с техническим именем!

– Надолго к нам? – проплывая мимо, пропела Люция.

– Ищу домик под базу.

Белокурая Люция еще теснее прижалась к шкиперу:

– Тогда это к Люське. У нее от геологов уже трое сирот растет.

Шкипер понимающе усмехнулся, а в открытое окно влетела и уселась на край черного дубового буфета огромная ворона. Наклонив голову, она враждебно уставилась на меня.

– Кыш, птица!

Ворона лапой почесала шею.

Делала она все враждебно, всем видом показывала, что прилетела только на запах.

– Вы время не теряйте, – подсказала мне Люция, опять проплывая мимо.

«Подари мне лунный камень, подари мне лунный свет…»

– Стоит возле почты на берегу пустой домик. Как тряхнуло нас в последний раз, так и стоит. Но что вам, умельцам, покоробленный пол? Вы даже детишек, не глядя, делаете…

5

Вдали, над домиком, указанным Люцией, как гигантский осьминог, как чудовищная медуза, расселся под безоблачным океанским небом вулкан Менделеева, сияя желтыми проплешинами сольфатарных полей. Песчаный отлив отблескивал как зеркало, разбивались в рифах валы. Пустые глазницы домика меня не смутили, как и выцветшие черные иероглифы на фронтоне. Стекла выбиты? Входная дверь покосилась? Какая ерунда! Все починим.

Вот зачем только нырнула в окно ворона?

Я стоял и ждал, но ворона не возвращалась.

Тогда я толкнул дверь и передо мной открылся еще один чудесный вид.

Правда, не на бревенчатую глухую стену, как я ожидал, а на дивную размытую жарой панораму волнующегося залива, на недалекий обрубистый мыс с маяком, на змеящиеся по склонам холмов цунами-лестницы.

Задней стены у домика не было.

6

Я знал, что на местной сейсмостанции мне вряд ли помогут, но все-таки там работали сотрудники нашего НИИ, и я надеялся, что они хотя бы посоветуют, где искать нужное помещение.

Сейсмостанция, кстати, располагалась в сарае.

Среди аппаратуры и брезентовых вьючных сум ютились там три лаборанта – Долгих, Больных и Ключников. Все трое – Иваны. Недавно им стукнуло (на троих) сто семьдесят годочков и они страстно интересовались грядущей пенсией. Холостые, бездетные, все – члены спортивных обществ. Спорт они обожали. В общество «Буревестник», например, каждого из них принимали дважды, а Больных умудрился вступить в это общество даже в третий раз, поскольку его избрали председателем.

«Только гордый буревестник смело реет над волнами над седым от гнева морем».

Все трое были не раз награждены почетными грамотами «За массовость в спорте».

А еще они были известны тем, что позировали известному островному скульптору Ефиму Щукину при создании гипсовой композиции «Сильней цунами». Обнаженные, холостые, стояли они сперва на оштукатуренном постаменте рядом с местным рыбацким клубом, а потом (когда местные мальчишки отбили у них все, что можно отбить у статуй) под горой в тени деревянных цунами-лестниц.

«Слон пришел!» – выкрикнул Иван Больных.

«Если вы с ночевкой, – расшифровал выклик про слона суровый Иван Ключников, – то спать вам придется стоя».

И добавил: «Даже не проходите».

Только поняв, что я не собираюсь проситься к ним на ночлег, лаборанты расслабились и закидали меня вопросами. Правда ли, что шлифовальщик Долгов перешел к стеклодувам? Правда ли, что стеклодув Тищенко перевелся в геологическое управление и получает теперь на тридцать рублей больше? Правда ли, что химик Власов купил маленькую дачу, а сейсмологов с Кунашира могут на все лето бросить на силос? А с будущего года пенсию мужчинам начнут назначать не с шестидесяти, а с семидесяти лет? И правда ли, что жена техника Барашкина теперь жена инженера Вершина, а жена инженера Вершина уехала с петрографом Соевым на материк? И правда ли, что на шахматном турнире в СахКНИИ (Сахалинский комплексный научно-исследовательский институт) жена Геры Шаламова выиграла у моего шефа?

На все вопросы я отвечал: «Правда!»

7

Волны лениво катились на низкий берег.

За ставнями часовой мастерской лениво куковала кукушка.

Под пожарным щитом, украшенным пыльными олимпийскими кольцами, лениво стоял потрепанный катафалк.

– Тебя уже заказали? – спросил я водилу.

Лысеющая голова, лохматые бакенбарды, задранный нос.

– Свободен как птица, – обрадовался водила.

И ободрил меня:

– Время уходит, купи билеты.

– На кладбище?

– Никогда не интересуйся куда.

– А чем же надо интересоваться?

– Всегда одно спрашивай – сколько!

И лениво, хотя и страстно, разъяснил ситуацию.

У него это не катафалк, разъяснил он. У него это пассажирский автобус.

Зачем катафалк на острове? Кладбище недалеко. Кого нужно, на плечах донесут. «С соблюдением всех ритуальных действий». Так что не катафалк это у меня, еще раз подчеркнул водила, а настоящий пассажирский автобус. Поехать можно в аэропорт Менделеево, потом обратно. Один маршрут на весь остров. А борта иногда по месяцу не приходят. А ему, Колюне (так звали водителя с лохматыми бакенбардами) надо выполнять план. Если он продаст мне сразу все автобусные билеты, то станет ударником труда. Такого на островах еще никогда не случалось. Я за это буду ездить на его катафалке бесплатно. «С соблюдением всех ритуальных действий», – снова подтвердил он. Тормоза, правда, плохие, но Колюня приспособился, он тормозить начинает километров за пять до остановки. Он здесь каждый камень знает.

– Вот бери все билеты кучей, и едем.

И быстро спросил:

– Ты ведь домик ищешь?

И даже не стал ждать ответа:

– Собирайся! Ну, давай же! Время идет.

Колюня гостеприимно распахнул дверцу катафалка:

– Прямо к тете Лизе поедем. В ее домике тише, чем в Курильской впадине.

И я купил билеты. А Колюня километров за пять до аэропорта начал гасить скорость. «С соблюдением всех ритуальных действий». Ему это удалось. Но мы все-таки долго грохотали по дырчатым листам железа, по так называемой рулежке, на которую планируют прилетающие в Менделеево самолеты. И только растеряв скорость, уперлись парящим радиатором в старый забор.

Мотор заглох, зато встрепенулись жабы.

Все грянули враз, как церковный хор на Пасху.

– Колюня! Это ты? – В окне появилась женщина с подобранными под гребень длинными седеющими волосами. – Неужели продал?

– Всё, всё продал! Сразу!

– Тогда с планом тебя, Колюня!

Тетя Лиза оказалась пожилой женщиной, не старушкой.

Пестрое платье, морщинистое лицо, пластмассовый гребень, а еще при ней состоял пес Вулкан – совершенно свирепое существо, готовое кинуться даже на Колюню. Каких-то специальных возражений против устройства базы в одном из пяти пустующих бараков, за которыми надзирала тетя Лиза, у меня не нашлось, зато тетя Лиза выставила ряд категорических условий.

Первое, баб не водить.

Второе, Серпа не пускать.

Третье, по отливу ходить на цыпочках.

Озвучивая свои условия, тетя Лиза показала мне длинный барак – темный, но опрятный. В северном его косматом, мхом поросшем углу валялась пустая жестяная баночка (икра морского ежа) и флакон из-под одеколона «Эллада». Недавно завтракал кто-то. Но вообще-то она живет одна, объяснила тетя Лиза. Иногда неделями никого не видит, зато потом сразу наезжают многие люди. Ждут бортов. День, неделю, всяко бывает. Так что водить баб, это категорически! Но ты, покивала мне тетя Лиза, ты вроде как приличный. Живи себе. А если понадобится… А если понадобится, выдержала она паузу, по кустам не шастай, иприткой обожжешься. И на отлив не бегай. Тут на отлив бегать – хуже, чем под себя сделать.

И указала:

– Туда ходи!

В стороне от бараков над узким ручьем был поставлен (с берега на берег) старый платяной шкаф «Белоруссия». Две дощечки в полу аккуратно выбиты. В приоткрытую дверь виднелся (если туманом не закрывало) плешивый сольфатарный склон вулкана, пятнистая дырчатая рулежка, бамбуковые рощицы. В ручье, под платяным шкафом, волшебно скользили смутные силуэты рыб.

Тетрадь вторая. Гости в парк-отеле

Поселок Южно-Курильск лежит на восточном и северном берегах бухты. В поселке имеются почта, телеграф, телефон и больница. На осушке против средней части поселка лежит множество малых затонувших судов с частями над водой. Вулкан Менделеева, действующий, возвышается в 3,7 мили от мыса Круглый и имеет три остроконечные вершины. Наиболее высокая обрывистая вершина достигает высоты 886,9 м. Склоны поросли лесом.

Лоция Охотского моря

1

Дом мой, барак мой.

Угол живой, радостный.

Трепетали под закопченным потолком серые мотыли.

В окна влетали густо крапленые цветные божьи коровки.

Как срез огромного растрескавшегося пня, покрытого отчетливыми годичными кольцами, серебрилась в углу пепельная паутина, забросанная желтой пыльцой и мелкими листьями, а по ночам скреблась, просилась в дом крыса.

Крысу я не пускал. Сторожась, прятал продукты в банки.

Крыса тосковала. Тогда тетя Лиза принесла в барак кошку Нюшку.

«Тихая…» – загадочно заметила она, но в первую же ночь кошка начала плакать.

И не зря, не зря. Знала, к чему слезы. В тот же день спустился с небес гражданский ИЛ‑14, и сошли по невысокому трапу кандидат геолого-минералогических наук Веня Жданов и другой кандидат – Серега Гусев, а с ними третий кандидат – Юлик Тасеев и командированный на Курилы из Москвы петрограф С. В. Разин, о котором я раньше совсем ничего не знал. Вещи геологов, кстати, нес запуганный до молчания экономист Роберт Иванович Жук. Впрочем, уже бывший экономист. Месяц назад с родным своим старшим братом работал он в бухгалтерии нашего НИИ, но внезапно нагрянувшая комиссия прозрачно намекнула начальству: не слишком ли? – два Жука на одну бухгалтерию!

И перевели Роберта Ивановича в лаборанты.

– Не томись. В поле хорошо, – утешал бывшего экономиста беспощадный Серега Гусев. – Ну, поломаешь руку в трех местах, без травм тут все равно не обойтись. – Багровое от страха лицо бывшего экономиста очень вдохновляло Серегу. – Или прямо у крыльца обожжешься иприткой. Знаешь, как это выглядит? Безобразные язвы до самой смерти, жена уйдет от такого. Зато смотри, как тут дышится! Отравишься консервами, все равно быстро не умрешь, такой тут воздух. Да и врачей на острове нет, попробуй пойми, от чего скончался хороший человек, обязательно ли от консервов? Или, скажем, вулканической бомбой перешибет вам пальцы…

– Почему мне? – еще сильней багровел Роберт Иванович.

Я вмешался в беседу. Пояснил: Серега преувеличивает. Отравиться можно не обязательно консервами, местный квас тоже способствует. Скукожишься, потеряешь силу, жена к себе не допустит.

О жене я упомянул напрасно.

Роберт Иванович еще сильнее затосковал.

Сильно любя свою молодую жену – длинноногую, многим хорошо известную альбиноску Клаву, Роберт Иванович первым на Сахалине ввел в обиход просторную металлическую ванночку для титана. Из соображений гигиены. Такая ванночка, залитая керосином, вдвигается в печной зев, керосин зажигается с помощью клочка бумаги, вот вода и вскипает за полчаса.

Но и это показалось влюбленному экономисту долгим.

Торопясь ускорить процесс кипячения, чтобы уединиться наконец с молодой альбиноской, Роберт Иванович впаял в металлическую ванночку несколько полых трубок и добился того, что работающий титан создавал теперь мощную, почти реактивную тягу. Мощный гул, подрагивание стен тревожило соседей. Когда по субботам Роберт Иванович врубал свою установку, соседи выходили на улицу.

И случилось. Не могло не случиться.

Накинув на плечи шелковый халат с японскими желтыми драконами, Роберт Иванович присел выкурить короткую голландскую трубку на крошечной скамеечке, поставленной возле титана, а в уютной спаленке, напевая народную песенку («Ой, вы гуси…»), разбирала постель альбиноска Клава. Она была без халатика, с веснушками на упругой груди (это многие знали) и всегда очень бледная. Как в гидропонике – всегда не хватало в ней чего-то.

И случилось то, что случилось.

Перегревшийся титан рванул как бомба.

Воздушной волной Роберта Ивановича выбросило в прихожую, сорвало с него японский халат с желтыми драконами. Неожиданно и грубо обнаженный экономист стал смеяться, потому что ждал совсем другого. А потом он стал смеяться уже серьезно, потому что прямо на его глазах металлический титан, непристойно раскачиваясь, смердя, пуская газы, сорвался с фундамента и на газовой струе, как инопланетный космический корабль, ввалился в уютную спаленку. Там он рванул еще раз, испустил еще больше мерзких газов и завалился в разобранную альбиноской постель. Даже альбиноска покрылась копотью. Даже беленькие зубки у нее закоптились. И упругие груди с веснушками закоптились, и все такое прочее. А Роберт Иванович смеялся и смеялся, пока не прибыла скорая помощь, вызванная соседями. Тогда только накинули на Роберта Ивановича халат – теперь уже с нестандартными рукавами.

2

Каникулы мои были нарушены.

К счастью, прилетели мои коллеги ненадолго.

Они вовремя дознались до ужасных тайных планов зама директора по хозчасти – отправить большую часть научных сотрудников вместо поля на силос. «Даже Кармазьян бьет тревогу, – сообщил Серега. – Ссылается на свои экспериментальные работы с корейским огурцом. Я ему советовал отправить своих лаборанток с нами, но он не решился: а вдруг вы зазимуете? Я ему говорю, да вы же знаете, японских презервативов на отливе хватит на всю зиму. А он сердится. Не понимает. На сердце у него тяжело. Так что поживем у тебя пару дней. Как подойдет судно, уйдем на Симушир».

Юлик Тасеев кивал, подтверждая слова Сереги.

Юлик никогда никому не причинял беспокойства.

Он, как баклан, сразу заглотил три ковша местного кваса и отправился на геологическую экскурсию. «На сольфатарное поле, – несколько нетвердо заявил он. И пообещал: – Скоро вернусь».

И исчез. И мы забыли о Юлике.

Забыли потому, что пораженный обилием красной икры, светлого воздуха, морских гребешков, крабов, побегов молодого бамбука и все того же крепкого местного кваса, тайно вырабатываемого тетей Лизой в одном из пустых бараков, Серега Гусев потребовал настоящего товарищеского ужина. Веня Жданов и строгий московский петрограф С. В. Разин коллегу поддержали, а бывший экономист хоть и насторожился, но перечить не смел. Он был надолго отлучен от институтских финансов, от привычного мира, он был оторван от знакомой почвы, как маленький подсохший дичок, и даже его прелестная альбиноска спала вдали от него…

Закусывая икрой, Гусев успокаивал экономиста.

«Один ботаник, – успокаивал он Жука, – один жил на острове семь лет. К северу отсюда. Туда теплоходы не ходят и рыбаки не заглядывают. Забыли ботаника, вот он и зимовал. Ну, диковать стал. За семь лет дома у него у жены появилось три девочки и один мальчик. А спасла ботаника найденная на пляже кадушка. В ней он солил разных мелких местных зверьков, тем и питался».

Какие это были зверьки, Гусев не уточнил, но Роберта Ивановича вырвало.

История Вени Жданова тоже была связана с кадушкой.

Якобы один его товарищ тоже случайно застрял на острове.

И тоже якобы случайно нашел на пляже простую деревянную кадушку.

И заварил он добротный квас и долгими зимними вечерами внимательно прислушивался к нежной возне и добродушному бухтению в кадушке, спрятанной под нарами. От нечего делать он даже разговаривал с кадушкой, выдавая и тут же оспаривая различные геологические теории. Но однажды, когда над островом ревела метель и темный океан был взволнован до самого Сан-Франциско, Вениного товарища разбудило какое-то совсем уж чрезмерное бухтение. Он сел на нарах и свесил босые ноги. «Вишь, как шумит! – одобрил. – Стихия!» И благожелательно сам себе посоветовал: «Ты ноги-то подбери или обуйся». А кадушка продолжала бухтеть. В недрах ее совершалась какая-то титаническая борьба. «Как я могу обуться, – сам себе благожелательно заметил Венин товарищ. – Как я могу обуться, если не пойму, сколько у меня ног?» В светлой ночной рубашке (Веня не стал объяснять, откуда у дикующего взялась светлая ночная рубашка) он постоял рядом с кадушкой. Внутри нее невидимые глазу микроскопические существа боролись за то, чтобы царь природы мог вовремя поднимать жизненный тонус. Но, к сожалению, кадушечка рассчитана была скорее на засолку мелких местных зверьков (в этом месте Жука опять вырвало), потому и слетели с нее обручи. Под самый потолок взметнулся пенный фонтан, и задубевшей доской геологу так врезало между ног, что это и хорошо, что за время его отсутствия родились у него дома дети.

Даже сдержанный петрограф С. В. Разин пытался утешить бывшего экономиста.

«Главное не оглядываться?» – твердо заявлял он.

3

К концу второго дня напомнил о себе Юлик.

Привез его Колюня. На катафалке. «С соблюдением всех ритуальных действий».

Последняя деталь особенно потрясла Роберта Ивановича. Как и неслыханное зловоние, каким разило от Юлика. «Он чем-то заболел?» – быстро и тревожно спрашивал бывший экономист, подозревая в лучшем случае холеру, но Колюня, расчесывая пальцами бакенбарды, знающе заявил: «Да нет, он здоров». Ну, а что касается запаха… Ну, так это Юлик валялся на отливе, а там опять… Ну, как объяснить, там опять… «Чувствуете?» – помахал Колюня газетой над Юликом, и Жука в третий раз вырвало.

Оказывается, вместо сольфатарного поля Юлик каким-то образом попал на отлив.

– А на отлив нынче кто ходит? – охотно объяснил нам Колюня. – Дураки ходят, да погранцы, да, может, еще Серп Иванович. От него самого всех акул тошнит.

И объяснил, что на смердящего Юлика наткнулись случайные бабы.

Эти местные бабы собирали морских гребешков, вот и наткнулись случайно.

Заткнув носы ватой, на старой плащ-палатке вынесли сердобольные бабы неизвестного им человека к поселку и перед каждым домом стали спрашивать: а это не ваш человек? Никто не признался. Да если бы и свой был, кому он нужен такой вонючий?

К счастью, баб встретил Колюня.

«Ты же говорил, что рабочего ищешь», – сказал он мне.

И потребовал приобрести еще один комплект автобусных билетов, – как бы благотворительный взнос на местную культуру. Пришлось на Колюню цыкнуть, а Юлика мы часа три отмывали холодной водой из артезианской скважины. Двадцать семь ведер, не так уж мало, но зловоние продолжало заполнять дворик.

Потом Гусев вспомнил: «Веня, а где рекламки твоей монографии?»

Вдвоем, закрывая носы пропитанными местным квасом платками, они густо обклеили рекламками напрочь отравленного Юлика.

«В условиях проявления эффузивной вулканической деятельности особо наглядно выявляется значение двух факторов – температуры и давления, – можно было прочесть в рекламке на будущую монографию. – Если первый принять развивающимся за счет неравномерного поступления тепла (импульсами) с глубин по каналу, а второй в какой-то мере поставить в зависимость от движущей силы паров воды, то даже при этом упрощении можно видеть, сколь резко могут измениться физико-химические условия процессов, протекающих на относительно незначительных глубинах».

Только к левой босой пятке Юлика рекламка почему-то не приклеивалась.

Тогда Гусев, морщась и сплевывая, химическим карандашом, обильно слюнявя его во рту, крупно вывел на пятке: Юлик. Это чтобы распознать нашего друга, если он опять потеряется, пояснил он пораженному Жуку.

– А если искать по запаху? – не поверил тот.

– И по запаху можно, – обрадовался Гусев сообразительности бывшего экономиста.

– У нас тоже случай был, – заявил Колюня. – Как-то Серп Иваныч решил выращивать актинидии. Забыл, наверное, что в поселке живут коты. У нас много живет котов. – Колюня даже причесал пятерней лохматые бакенбарды. – Бесхвостые, японские. Особенно Сэнсей и Филя. Дураки дураками, но с высокой нравственностью. «С соблюдением всех ритуальных действий», – поспешно добавил он. – А ягоды актинидии – это же сплошной витамин, они привлекают котов сильнее, чем валерьянка. Только появятся на кустах ягоды, как Сэнсей и Филя ведут на огород ватагу котов. Так и съедали все до корней, такая вот нечеловеческая привычка.

4

Только московский петрограф С. В. Разин, человек сдержанный и воспитанный, не принимал участия в общих беседах. Взяв некоторый вес, он укрывался в тени и там упорно, даже если падал со скамьи, изучал японский язык. Одновременно он бросал курить, то есть каждые два часа откладывал в сторону толстый японский самоучитель, глотал болгарскую пилюлю «Табекс» и знающе пояснял:

«Видите, я беру сигарету?»

И брал сигарету.

«Видите, я глубоко затягиваюсь?»

И глубоко затягивался.

«Видите, мне становится плохо?»

И ему становилось плохо.

«А все почему? – наконец улыбался он, утирая платком мокрые московские губы. – А все потому, что болгарские пилюли «Табекс» возбуждают ганглии вегетативной нервной системы, стимулируют дыхание, причем рефлекторно, и вызывают мощное отделение адреналина из модулярной части надпочечников».

И решительно произносил: «Ка-га-ку…»

Японский язык привлекал С. В. Разина своей загадочностью.

Например, звучное короткое слово кагаку постоянно ставило его в тупик.

На взгляд московского петрографа слово это имело слишком много значений. В различных контекстах оно могло переводиться и как химия, и как биология, и как физика, и вообще как просто наука. Такое разнообразие Разина нервировало.

Подсмеиваясь над наивным петрографом, нежно курлыкали в близлежащем болотце островные жабы. Солнце пекло сладко, влажный, полный зловония воздух нежно размывал очертания дальних предметов. Задыхаясь от безмерной свободы, мои друзья как могли успокаивали Роберта Ивановича: «Ногу сломаешь, не спеши. Не рви голос, все равно, кроме медведя, никто не придет. И в ипритку писать не смей, лечиться потом выйдет дороже. А увидишь на отливе неизвестное науке животное, тоже шума не устраивай, местные жители этого не любят. И к бабам не приставай, а то приплод у местных семей в основном от приезжих ученых…»

5

И было утро.

Юлик Тасеев встал.

Он вздыхал, он ничего не помнил.

Он никак не мог понять источника гнусных лежалых запахов и даже украдкой заглянул в свои трусы. Шуршащий звук рекламных листков, которыми он был обклеен с грязных ног до немытой головы, тревожил его меньше.

Мы тоже лениво поднимались, позевывали.

– Вас на катафалке привезли, – нерешительно напомнил Юлику Роберт Иванович.

– Значит, кто-то умер…

Пораженный Жук замолчал.

А Юлик неуверенно подошел к окну.

Он был похож на большое печальное дерево, теряющее листву, и с его пятки, как с матрицы, спечатывалось на влажный пол короткое слово «килЮ». Буква Ю немного расплылась, может, Гусев плохо слюнил химический карандаш. Но у окна Юлик всмотрелся в откинутую стеклянную створку:

– Венька, у тебя что, монография выходит?

– Ага, – добродушно ответил Жданов.

И тогда Юлик закричал. И нам пришлось его успокаивать.

Отмокнув в горячем источнике, парящем недалеко от аэродрома, Юлик решительно приказал коллегам собраться. Даже Серега Гусев с надеждой посматривал на меня, но вмешиваться я не стал, потому что начальником отряда числился Юлик. Зато, проводив геологов в поселок (там как раз швартовался попутный сейнер), я, не торопясь, сварил себе кофе и, принюхиваясь к тяжелым Юлиным следовым запахам, выложил на стол заветную тетрадь.

«Серп Иванович Сказкин – бывший алкоголик, бывший бытовой пьяница, бывший боцман балкера «Азов», бывший матрос портового буксира типа «жук», кладовщик магазина № 13 (того, что в деревне Бубенчиково), плотник «Горремстроя» (Южно-Сахалинск), конюх леспромхоза «Анива», ночной вахтер крупного комплексного научно-исследовательского института (Новоалександровск) – бывший, бывший, бывший, наконец, бывший интеллигент (в третьем колене), а ныне единственный рабочий полевого отряда, проходящего в отчетах как Пятый Курильский, каждое утро встречал меня одними и теми же словами…»

Вот оно – вдохновение.

Тетрадь третья. Протеже Богодула Сказкина

Вулкан Тятя высотой 1819,2 м находится в 5,5 мили от мыса Крупноярова. Склоны вулкана занимают всю северо-восточную часть острова Кунашир. Вулкан представляет собой усеченный конус, на вершине которого стоит второй конус, меньших размеров и почти правильных очертаний. Склоны верхнего конуса совершенно лишены растительности, состоят они из обрывистых утесов и осыпей разрушившейся лавы и вулканического пепла темного цвета. Вулкан хорошо виден со всех направлений, а в пасмурную погоду приметен лучше, чем вулкан Докучаева. Обычно при южных ветрах видна северная сторона вулкана, а при северных – южная; при западных ветрах виден весь вулкан, а при восточных – совсем не виден. Замечено, что если после сентября при северо-западных ветрах южная сторона вулкана Тятя заволакивается тучами, это является предвестником шторма…

Лоция Охотского моря

1

Это будут не просто записи, думал я.

Это будут свидетельства беспристрастного очевидца.

Кому-кому, а мне есть о чем рассказать. Я знаю Курилы. Я обошел многие острова, поднимался на многие вулканы, знаю, как шумит накат на Онекотане и как отдаются удары волн в скалах Шумшу…

– Эй, слышь, начальник…

Прямо с порога Сказкин запричитал:

– Вот слышь, начальник, хомо хоме – всегда люпус! Вот ты, например, ищешь рабочего, а стесняешься вслух сказать. И зря! У меня племянник растет, честный молодой человек, простое имя – Никисор. Так чего ждать? Чего ждать, спрашиваю. Пусть хлебает с тобой из одного котла, ходит по острову, слушает умного человека. Никисору много не надо. Ну, костюмишко справить, ружьишко купить…

– Для охоты, – неожиданно мрачно заключил Сказкин.

И показал фото, стараясь привлечь внимание к своему племяшу.

На мятой черно-белой фотографии, обнявшись, стояли Серп и его племянник.

Самый либерально настроенный человек понял бы, что перед ним преступники. Закоренелые. Ни в чем не раскаивающиеся. Телогрейки краденые, штаны – из ограбленного магазина, сапоги, несомненно, с чужих ног.

– Едем! Колюня ждет. Заодно и помоешься.

2

Катафалк резво катил сквозь рощицы бамбука.

С широкого плеча вулкана Менделеева открылись вдали призрачные, подернутые дымкой берега Хоккайдо. Мир туманов и солнца, думал я. Мир неожиданных тайфунов, ревущих над медленными течениями. Зеркальные пески отлива, загадочные морские твари. Я напишу книгу, в которой жизнь…

Катафалк остановился перед покосившимся домиком, поросшим по углам золотушными мхами. «Никисор!» – в голос заорал Серп Иванович! «Никисор!» Но только после пятого, очень громкого оклика на темное, лишенное перил деревянное крылечко медлительно выбрался обладатель столь пышного византийского имени. Руки в локтях расставлены, колени полусогнуты. Бледный росток с большим, как арбуз, животом. Я ужаснулся, представив его в маршруте. Белесые ресницы… плотная, как гриб, губа… бездонные васильковые глаза…

Сказкин сладко вздохнул:

– Племянник.

3

В баню мы шли пешком. Я прислушивался к близкому мерному шуму океанского наката и одного боялся: вот не дойдет Никисор до бани, вот не дойдет он, подломятся тонкие паучковые ножки, зароется куриной грудкой в пески.

– Ты ноги-то, ноги не выворачивай!

– А я не могу не выворачивать, – обречено пояснил Никисор. – Я – рахит. Мне соседи это сказали. И дядя Серп сказал. А уж он-то мир видел. Когда приходят на рейд суда, он первый участвует в разгрузке. Смотрит, как матросы на берег сходят, как сезонницы с дембелями знакомятся. Дядя Серп хороший, на него только выпивка плохо действует. Уж это так. Если вы станете часто пить местный квас, у вас тоже по утрам ноги начнут подкашиваться и вы с мешком риса на спине упадете с пирса в воду, а ночью будете бить стекла у тети Люции…

Я опешил:

– Ты силы побереги!

– Да я ничего. Я берегу. И баня у нас хорошая, – никак не мог остановиться Никисор. – Дядя Серп тоже так считает. А уж он-то знает, что такое настоящая баня, потому что настоящий квас подают только в нашей бане…

– Ты силы, силы побереги!

4

Давно я не видал такого длинного банного коридора и стольких перекошенных дверей, из-за которых доносились невнятные шумы, как бы шаги, даже музыка. Ну да, «настоящий квас подают только в нашей бане», вспомнил я. Правда, буфета не увидел, но он мог находиться за одной из дверей. Не торопясь, разделся я и аккуратно сложил на крашеной скамье одежду. Потом дотянулся до медного тазика на стене (там висели и сухие веники) и смело толкнул шестую от входа дверь.

И ужаснулся.

И прижал тазик к животу.

За круглым столом, покрытым пестрой льняной скатертью, в полутемной зашторенной уютной комнатке с простым комодом, под чудесным любительским портретом сказочной Алёнушки и ее утонувшего братца, удобно откинувшись на спинку низенького диванчика, настроенная на честную длительную борьбу белокурая Люция отбивалась от знакомого мне шкипера. Китель шкипера аккуратно висел на спинке стоявшего рядом стула.

Глаза Люции округлились.

Зато шкипер повел себя неадекватно.

Он, не раздумывая, запустил в меня новеньким жестяным будильником.

Отбив звякнувший будильник тазиком, я выскочил в коридор. Там над моей одеждой уже стояли какие-то недоумевающие женщины. «А где мой тазик? Я варенье в нем варю». Увидев голого человека с медным тазиком в руках, женщины дружно вскрикнули, но ни одна не убежала. Больше того, в коридор выскочили еще две – полуголые, румяные, будто со сна. И с этой секунды двери начали открываться одна за другой. Вкусно запахло кофе, жареным…

Я выскочил на узкую улицу.

Пять минут назад поселок был пуст.

Но сейчас буквально у каждого столба прогуливались молодые сезонницы в ситцевых платьицах. Некоторые курили. Другие болтали. Может, о мужчинах, потому что, увидев голого человека с медным тазиком в руках, все они одинаково вскрикивали и устремлялись за мной. Стремительно обогнув библиотеку, так же стремительно миновав неработающие «Культтовары», я скользнул в какую-то калитку и по раскачивающимся деревянным мосткам, неведомо кем возведенным над мутноватым болотцем, бежал в район горячих ключей, где белесо стлался над мертвой землей влажный вонючий пар и скверно несло сероводородом. Тут даже набедренную повязку сплести не из чего, а со стороны поселка приближались женские голоса.

Сгущались сумерки. Заиграло пламя факелов.

Видимо, по поселку уже разнесся слух, что некий дикий человек сбежал в нейтральных водах с иностранного теплохода, добрался вплавь до нашего берега и насмерть загрыз одного вулканолога, не вовремя вышедшего из бани. «Одичаю, – думал я, молча следя за приближающимися факелами. – Обрасту шерстью. Воровать начну. Люцию уведу. Загрызу шкипера».

Впрочем, представив, как одичавший, обросший неопрятными волосами, угрюмый, изъязвленный иприткой и пахнущий так, будто валялся в останках неизвестной твари, иногда попадающейся на зеркальных курильских отливах, я переборол стыд и, прикрыв низ живота медным тазиком, выступил навстречу волнующейся толпе.

– Точно, мой тазик…

– Да тазик что, ты на лоб глянь…

– Да лоб как лоб, ничего такого уж особенного…

– Ну да ты скажешь. Низкий же видишь лоб, ты глянь только…

– Лоб не показатель, – возразил кто-то. – У нас в деревне одного конь ударил. И так был дурак, а теперь председатель Общества глухонемых.

– Эй, что у тебя под тазиком? – крикнула какая-то разбитная молодуха.

– Естественность, – смиренно ответил я. – Для продолжения рода и перегонки жидкостей.

– Ну, этого стесняться не надо.

Женщины жадно сгрудилась. Кто-то принес веревки.

К счастью, на кривеньких ножках, выпячивая вперед свой округлый живот, вынырнул из возбужденной толпы византиец-рахит Никисор. «Это не дикий человек! – запричитал он. – Не надо его вязать! Это мой начальник! Когда в баню идешь, всегда попадаешь к тете Люции».

– А-а-а… К Люции…

Кто-то разочарованно присвистнул.

Осмелев, я положил тазик на землю и молча, на глазах у всех, натянул на себя принесенную Никисором одежду. «Рыбий жир тебя спасет, – бормотал я. – Рыбий жир!» И спросил: «А что это за пёс с тобой? У кого увел?» Но Никисор нисколечко не смутился: «Потап это».

5

Во дворе базы (так я назвал стоянку в Менделеево) Никисор уснул, начав рубить дрова. Замахнулся топором и уснул – стоя, прямо с поднятым топором в руках. Пришлось расталкивать. Тогда спросонья он разжег такой огромный костер, что в огне расплавился металлический котелок вместе с гречневой кашей. На тревожные всполохи, спустив с цепи пса Вулкана, примчалась добрая тетя Лиза. «Ой, люди добрые! – горестно запричитала она. – Мало нам Серпа! Теперь еще племяша его привели». А пес Вулкан молча повалил Сказкина-младшего на землю и вопросительно оглянулся.

– Ты еще тут, – обиделась тетя Лиза.

Вулкан тоже обиделся и отошел, сел в тени.

Чай, заваренный Никисором, оказался почти прозрачным.

Я прополоскал чашку и заварил чай сам. Меня одолевали смутные предчувствия.

– Садитесь с нами, тетя Лиза. Это мой рабочий. Не пугайтесь, мы с ним скоро уйдем в маршрут.

– Ну да, все так говорят, – сердито возразила тетя Лиза. – А сами здесь будете торчать до скончания века…

И закрыла за собой калитку.

За нею, мелко подергивая вздыбленной гривой, хмуро удалился Вулкан.

Только тогда из примятых кустов стеснительно вылез Потап – личная собственность Сказкина-младшего. От Потапа сильно несло. От всего в этом краю сильно несло. От низких сосен, от цветущих магнолий. Смолой несло, ужасами, расплавленным алюминиевым котелком. Потап даже застеснялся, встал против ветра.

– Вы не думайте, он смелый, – пояснил поведение пса Никисор. – Это он только ногу не умеет правильно поднимать. Вырос уже, а писает как девчонка. Как ни показывай, все норовит присесть.

Я печально осмотрел свою команду.

– Мы с ним большую тайну разгадываем. – Никисор нежно обвил Потапа своими картофельными ростками и тот быстро, страстно задышал в ответ, вывалив узкий красный язык. Маленькая тайна им, конечно, никак не подходила, они разгадывали большую. – Вот дядя Серп нам ее открыл, а мы разгадываем.

Я даже спрашивать не стал, что они там разгадывают.

– Если ходить по отливу, – пояснил Никисор, поглаживая разнежившегося в его руках пса, – то можно увидеть одну тварь. Вся в шерсти, как медведь, и переваливается с боку на бок. Дядя Серп ее всегда материт. Говорит, что тварь опасная. Ползает по отливу, пожирает живое, потом сдыхает от непривычной пищи. Дядя Серп в нашу баклабораторию, – с разгону выговорил Никисор сложное слово, – принес целых два ведра этого зверя, так его чуть не облили помоями. Тут вот тоже немножко пахнет, – потянул он носом, учуяв следовые ароматы Юлика. – Когда Потап уснет, я положу ему на нос кусочек колбасы, чтобы не тревожился.

– Вот тебе топографическая карта, – решил я занять Никисора работой. – Возьми карандаш и кальку и сделай копию.

– Ой, это наш берег? – заинтересовался Никисор. И сразу же указал: – Смотрите, вот здесь дядя Серп находил самую большую кучу. Такую большую, что его чуть не вывернуло. А это что за гнутые линии?

– Меридианы.

– Мне их распрямить?

– Как это так распрямить?

– Ну, на этой копии. Вы же сами сказали.

– Ты что, Никисор, не слыхал, что Земля круглая?

– Да нет, дядя Серп говорил. Только мне все равно. Вы дайте мне денег, – неожиданно развернул он разговор. – Я пойду в поселок и куплю крепкие штаны. Мы ведь в поход пойдем?

6

И отправился Никисор покупать штаны.

И ночь прошла. И пришло утро. И день повалил на вторую половину.

Я уже откровенно начал радоваться тому, что ушел, навсегда ушел Никисор, но вдруг в люльке побитого мотоцикла его привез в Менделеево местный милиционер. Первым из коляски выскочил пес Потап и, выскочив, весело, как девчонка, присел под кустиком.

Оказывается, присмотрел Никисор в магазине крепкие новые штаны с накладными карманами, но купил в итоге морской гарпун – у некоего Парамона Рукавишникова, бывшего рыбака. «Ну, сколько, сколько он стоит?» – «А у тебя сколько денег?» – спросил бывший рыбак. – «А вот столько-то», – честно ответил Никисор. – «Вот и гарпун столько стоит».

С этим гарпуном вышел Никисор на отлив.

«Дурак он у тебя, – беззлобно пояснил милиционер. – Думает, что ржавым гарпуном можно убить одну загадочную тварь. Мы тут живем, считай, с сорок пятого и ни разу не убили. Эта тварь совсем как жидкая. Как на нее с гарпуном кидаться?»

Тетрадь четвертая.

Кстати о Капе

Остров Шикотан, или Шпанберга, самый крупный из островов Малой Курильской гряды. Он горист; господствующая здесь гора Шикотан достигает высоты 412,8 м. Склоны гор, а также долины речек поросли смешанным лесом. Берега большей частью высоки, скалисты и окаймлены камнями и скалами, которые удалены от берега на расстояние не более 5 кбт. Берега острова приглубы и изрезаны бухтами, многие из них могут служить укрытием для малых судов.

Лоция Охотского моря

1

С утра на краю поселка перед калиткой золотушного домика роилась толпа: Сказкин-старший у отъезжающего на материк моториста Левина купил корову по кличке Капа. Большая, пятнистая, корова стояла тут же, медлительно поднимала голову, украшенную небольшими рогами. Единственная в поселке, она не понимала, в чем, собственно, дело. Набросив на плечи свой пиджачок с оторванным левым наружным карманом, Серп Иванович, как важный линялый гусь, со знанием дела принимал задатки от женщин, обещал в течение недели утроить удой. К сожалению, уже к семи часам вечера, смакуя перспективную покупку, Серп Иванович спустил в кафе все задатки, впал в стыд и срам, устроил две драки, дважды был выброшен на улицу. Потом он облил липким крюшоном маленького шкипера и даже пытался оскорбить тетю Лицию, Бога и всех других в Христа душу мать, за что был выброшен из кафе еще раз.

А я как раз получил письмо с Шикотана.

Писал мой приятель Вова Горбенко.

«Привет, старый! – писал он. – Скоро жду с материка жену. У нас, наверное, теперь дети будут. А как без молока, сам подумай! Купи у Серпа корову, все равно он ее пропьет».

Дальше шло перечисление вещей и книг, от которых Вова не отказался бы.

Коль, проснувшись в полночь, копыт услышишь стук,

не трогай занавески и не гляди вокруг…

У пирса стоял отходящий на Шикотан рыболовный сейнер. Ранним утром я перекупил у Серпа корову и тайно договорился с рыбаками о ее погрузке на палубу сейнера. Конечно, боялся гнева обманутых женщин, они ведь могли не выпустить с острова единственную корову, поэтому и действовал втайне, решил доставить корову сам.

Если будешь умницей, то получишь ты

куколку французскую редкой красоты.

Кружевная шляпка, бархатный наряд –

это Джентльмены пай-девочке дарят.

Кто не любит спрашивать, тому и не солгут.

Детка, спи, покуда Джентльмены не пройдут…

Я впрямь чувствовал себя контрабандистом.

Светила луна. Резали поверхность бухты дельфины.

Мигал маяк на обрубистом мысе, скрипели швартовы. На всякий случай боцман дал Капе по рогам и подъемным краном ее живо вскинули над палубой сейнера. Из сетки торчали длинные, расставленные, как штатив, ноги. Негромко заработали машины, рявкнул тифон. «Все по закону, Капитолина, – утешил я корову. – На Шикотане тебе будет лучше».

2

Сейнер обошел мыс Хромова, ориентируясь на мощный, торчащий из мутных вод базальтовый трезубец, и мы с Капой увидели наконец впереди светящийся знак Хисерофу. Вова, оставив на подоконнике подзорную трубу, уже мчался к пирсу. Ошеломленная Капа медленно проплыла в сетке над палубой, над морем, потом над землей и мягко опустилась на пирс. Набрасывая на крепкие рога коровы веревку, Вова удовлетворенно показал мне новенький подойник. В душе он был романтиком. Он считал, что Капитолине новенький подойник придется по душе. С рвением настоящего собственника он, оказывается, уже устроил на покатом склоне горы Шикотан нечто вроде крошечного ранчо. Даже клочок каменистой земли распахал, разбил грядки. Правда, из всего посеянного им взошла только редька, зато такая, что перед нею отступил даже бамбук.

Капа покорно шла за нами.

Ей будет хорошо, утверждал Вова.

Бежать с ранчо корове некуда. За мысом Край Света, утверждал он, до самого Сан-Франциско нет в океане ни одного островка. А на океанский берег он Капу пускать не будет, потому что там всякое. Достали меня эти курильские сказки, сказал он. Он здорово подружится с Каппой. Они будут не корова и ее хозяин, они будут настоящие друзья – в счастье, в горе, в землетрясении.

Капа молчала и принюхивалась к всходам редьки.

«Повернитесь, Капитолина», – гордо попросил Вова, и корова неохотно повернулась.

«Вот так… – гордо бормотал Вова, пристраиваясь с новеньким подойником между расставленных Капитолининых ног. – Вот так… ничего, ничего, мы тебя раздоим… Тебе это еще понравится… На отлив не буду тебя пускать, уберегу от испуга… Ну, давай, давай! Где твое молоко?»

Вместо ответа Капа ударила Вову копытом.

– Она доилась когда-нибудь? – ошеломленно спросил Вова.

– Тебя вот потаскай в сетке над пирсом, тоже, небось, молоко пропадет.

3

В тесной Вовиной квартирке, ухоженной и тихой, на стеллаже, построенном из алюминиевых трубок, стояло полное собрание сочинений графа Л. Н. Толстого. Твердые кресла из мощных корней сосны, японский приемник на деревянной подставке. Вечером на огонек заглянула Уля Серебряная, в прошлом манекенщица, а нынче разделочница в рыбном цеху. Чудесные глаза, длинные ноги, грубые, разъеденные солью руки. Ввалился Витька Некляев, в прошлом известный актер, ныне калькулятор пищторга. Он принес три бутыли местного квасу. Последним явился Сапожников. Имя не помню, но была у Сапожникова круглая голова. Он не представился, просто сел к столу, украшенному красной рыбой во многих вариантах, ну и селедка, конечно, смотрела на нас из банки. Сапожников строго щурился, а Вова все убегал и убегал куда-то с таинственным видом. Карманы его были отягощены горбушками хлеба, пакетами с солью. «Ну не дает, падла! – жаловался он. – Ну не дает, хоть на колени падай!»

Уля Серебряная не знала, о чем говорит Вова, и краснела.

В конце концов Вова напился. В конце концов Уля ушла. Ушел и Сапожников. Уснул и Некляев. Даже Вова уснул – на полке универсального стеллажа, спихнув на пол полное собрание сочинений графа Л. Н. Толстого.

Я сел у окна.

Мир дышал покоем.

Сердце сжималось от шума наката.

Сапожников клятвенно обещал отправить меня на Кунашир в ближайшие двое суток, поэтому я не волновался. Я Сапожникову сразу поверил. Поэтому не сильно удивился появлению здоровенного увальня в кедах, шортах и полосатой майке.

Правда, один глаз гостя косил.

– Спит?

– Еще как!

Увалень со вздохом отвел глаза от Вовы.

Я стоял у стола, и он зачем-то дважды обошел меня, как Луна обходит Землю.

При этом он внимательно изучал мои руки, мои плечи. Ноги особенно заинтересовали его. Он даже попытался пальцами помять икры, потянулся к ним жадно, но я его руку оттолкнул.

– Деньги нужны?

– О чем это вы? – удивился я.

– Ну, подчистить… Подрезать… Всякое…

Я решил, что вся эта Кама-сутра так же далека от жизни, как загадочные твари, будто бы время от времени появляющиеся на отливе острова. Но увалень увлекся, глаз его косил все сильней. Оказывается, футбольная команда, в которой играл Вова (речь шла о футболе) проиграла подряд двадцать седьмую встречу. Даже школьной женской команде футбольная команда проиграла со счетом 2:12. Оба гола, кстати, забили себе все те же девчонки.

– Пятнадцатый, – протянул руку увалень.

– Почему пятнадцатый?

– Фамилия такая.

Ответить ему я не успел. На низком порожке квартиры возник еще один человек.

Этот определенно был татарин. И точно незваный.

– Неужели Шестнадцатый?

– Нет, нет, я Насибулин, – энергично возразил татарин.

И впился в меня взглядом:

– Это ты привез корову?

– А тебе-то что до нее?

– Она грядки мои ощипала.

– Ну, я привез.

К счастью, Вова проснулся.

– Выиграли? – спросил он, увидев Насибулина.

– Не совсем. Нам хряк помешал. Опять вырвался.

– Ну так шлепни его, заразу.

– За тем и пришел.

– Патроны в столе, бери.

Странный, тревожащий вели они разговор.

4

– Налево – скала, – нехотя объяснял Вова. – Направо – тоже скала.

Ничто Вову не радовало. И Насибулин пыхтел рядом, как альпинист.

– Видишь, на скале выбито Уля? Это в честь Серебряной. А направо – скульптура Ефима Щукина.

Бетонной рукой бетонный старичок вцепился в самую настоящую скалу, другой крутил бетонный штурвал. Из оттопыренной бетонной складки, долженствовавшей обозначать ширинку морских штанов, вызывающе торчал пучок настоящей рыжей соломы – там ласточки свили гнездо. Воображение и реальность. Не знаю, входило ли такое в замысел скульптора, но работы Ефима Щукина всегда меня восхищали. Каждый год он приплывал на острова и обязательно оставлял после себя след в виде таких вот огромных статуй. Они стояли вдоль главной цунами-лестницы. Они стояли на склонах холма. Они стояли вокруг кинотеатра. Казалось, они охраняют остров. Рыбаки, раскоряченные матросы, веселые сезонницы, бичи, романтические интеллигенты – все бетонные. Разделочные бетонные ножи, длинные бетонные весла.

– Зачем мы сюда?

Твердынями называли крепости в старые времена.

Сейчас перед такой твердынею мы наконец остановились.

На самом деле это был просто глиняный вал, плотный даже на вид, медным лбом не прошибешь, а по нему тянулся заборчик из частых кольев. За глиняным валом в жирной, отблескивающей на солнце луже колебался, подрагивал, колыхался огромный хряк, похожий на носорога. Ничто, казалось, не может такого тронуть, но тяжелый карабин с оптикой, переданный Насибулиным Вове, хряка все-таки удивил.

Он прищурился.

Он понюхал воздух.

Он бултыхнулся в луже, чуть приподняв толстую задницу.

– Во, глядь, вымахал! – восхитился хряком Насибулин. И вдруг признался: – Он мне как брат.

Вова молча вогнал обойму в патронник.

Брат Насибулина ничем его не прельщал.

Позже в длинных письмах своих Вова чудесно описывал сиреневые закаты, нежный отлив. Природа трогала его до слез. Он бы и про насибулинского хряка написал как о чудесном даре природы, как о некоем таинственном Ниф-Нифе, живущем в бедном домике, сплетенном из прутьев. «И когда в последний раз полыхнет закат, я, быть может, пойму, что напрасно переспал с той девочкой из Нархоза…»

Но сейчас Вова всего лишь передернул затвор карабина.

Тучный Ниф-Ниф насторожился. Он смотрел на Вову недоброжелательно.

«О, милая, как я тревожусь! О, милая, как я тоскую! – цитировал в письмах Вова. – Мне хочется тебя увидеть печальную и голубую!» Сейчас на горе, с карабином в руках, хмурый после многочисленных ссор с Капой, Вова вел себя отнюдь не как романтик. Это дошло наконец и до Ниф-Нифа. Влажно хлопнув ушами, он попытался вскочить. Грязь под ним чавкала, пузырилась. И высокие, нежные стояли над островом облака…

5

А Капу мы увидели днем перед магазином.

Там змеилась длинная очередь. Капа в ней была не последней.

Кто-то доброжелательно хлопал корову по плечу, кто-то совал ей в пасть хлебную корку. «Кусочничает, падла!» – обозлился Вова. Перехватив его взгляд, Капа презрительно хлестнула себя хвостом. Она явно не полюбила Вову. Она даже вдруг двинулась в сторону от него – к отливу. Медленно поднимала ногу, потом другую. Лениво взметывала хвостом, пускала стеклянную слюну. Кто-то растроганно произнес: «Гуляет». Кто-то тревожно предупредил: «Не надо ей на отлив, там опять кучи!»

Солнце нещадно било в глаза.

Капа расплывалась в мареве, воздух дрожал.

На белых песках правда что-то происходило, но что – не рассмотришь.

Вроде что-то черное на песке… Будто бы шевельнулось… Мы прятали глаза под ладошками, жались друг к другу… Слышанное о страшных тварях из глубин океана приходило каждому в голову, но никто пока ничего не видел… Только через полгода в Южно-Сахалинске Сапожников рассказал мне, что Капа в тот день действительно сама ушла в океан. «Чтоб ты прокисла!» И вроде видели ее позже на траверзе бухты Церковной…

Тетрадь пятая.

Я был Пятницей

Бухта Церковная находится в 3,5 мили от острова Грига. Берега бухты гористые, заканчиваются у воды скалистыми обрывами и окаймлены рифами. На северо-западном берегу бухты имеется низкий участок протяженностью 3,5 кбт и шириной 1 кбт. Этот участок берега порос лесом и кустарником и окаймлен песчаным пляжем. В бухту впадает большое количество ручьев, вода в которых пригодна для питья. Из водопада на северо-западном берегу бухты можно принять пресную воду. Грунт в вершине бухты – песок, в южной части – камень. Здесь много водорослей. На подходе к бухте иногда внезапно являются густые туманы.

Лоция Охотского моря

1

Играли в гоп-доп. Уля Серебряная (в прошлом манекенщица), рыжий Чехов (однофамилец) и не по возрасту поседевший Витька Некляев (в прошлом известный актер) отчаянно колотили металлическим рублем по расшатанному столу. На широкой полке универсального стеллажа, так и не подняв с полу собрание сочинений Л. Н. Толстого, спал Сапожников. Иногда под столом я касался коленями круглых коленей Ули Серебряной, только это и утешало.

Говорили о Капе.

«Ее от морской воды рвало…»

«Не могла она по своей воле броситься в океан… Она же родом с материка…»

«Но предки ее когда-то вышли из океана…»

«Ну и что? Я так плакала…»

Вова у окна мрачно грыз зеленый, в шашечку, ананас.

Почему Капа бросила остров? Что томило добрую коровью душу? Почему нет любви? Откуда мы? От Вовы несло тоской и туманом. Даже если какая-то неизвестная тварь действительно сожрала Капу, то почему осталась на песке только груда вонючей гадости? Вова пил местный квас и почесывал правое ухо. Оно у него распухло, длинные царапины украшали щеку и шею. Утром отправился он на велосипеде к магазину, и на самом крутом участке дороги слетела с шестерни цепь. По длинной дуге Вова с криком падал на зеркальный песок отлива. Потом его тащило по сырому песку. Песок под Вовой плавился, сверху падали обломки велосипеда. Так, кстати, заснял Вову фотокор «Комсомольской правды», находившийся в это время на пирсе. Фотография потом обошла все газеты Советского Союза. На снимке Вова в каких-то невообразимых лохмотьях воздевал к небу руки, а с неба на него сыпались металлические обломки.

«Еще один воздушный пират сбит в небе Вьетнама».

2

– Спокойно! Снимаю!

Я обернулся. И вовремя.

На голом, обмытом прибоем пирсе гудела пестрая толпа – человек десять.

Они только что сошли с катера, на котором ходили в бухту Церковную. Я же пытался узнать что-либо о рыбаках, на которых, просыпаясь, третьи сутки ссылался Сапожников. Пестрая веселая толпа с техникой, с мешками, с элегантными кожаными сумками окружила меня. Суровый человек, седой, много поживший, повел седыми кустистыми бровями: «Снимаю!» И наконец представился: «Семихатка!»

– После Пятнадцатого меня и Девятихаткой не удивишь.

Пестрая толпа обомлела. «Как можно? Это же он сам… сам…»

Кто-то был смущен, кто-то возмутился, некоторые сочли мои слова оскорбительными. «Это же сам Семихатка! Очнитесь, молодой человек!» Кто-то жадно дышал мне в ухо: «Это сам Семихатка!»

– Ну и что?

Суровый человек извлек из кармана удостоверение.

Печати на удостоверении начинались прямо с обложки: с серпами, с молотками – государственные. Я не сразу сообразил, что речь идет о кино, о съемках нового фильма. Но потом дошло. Конечно, я видел трехсерийную картину «От вас и до горизонта». Но такое масштабное кино меня особенно не задевало. Каким-то непостижимым образом, нисколько не умаляя роли величественно взирающего на меня Семихатки, мне все-таки объяснили: я просто дурак… я не понимаю своего предназначения… на этом заброшенном островке снимается настоящее кино… настоящее кино в нашей стране снимает только Семихатка… и если такой знаменитый режиссер говорит: «Спокойно! Снимаю!» – значит, в жизни человека, к которому он обратился, уже произошли значительные перемены… Учитесь держать удар, молодой человек! Приглашение великого человека это всегда вызов. В мире до сих пор не существует ни одного по-настоящему впечатляющего фильма о приключениях Робинзона, а тут, к несчастью, ведущий актер оказался неопытным. Не знал, бедолага, что красную икру не запивают сырой водой, вот теперь и общается с коллегами через зарешеченное окошечко заразного отделения. А время течет… Часы тикают… Времени все меньше и меньше, хотя Господь создал его с некоторым запасом…

Вот сколько мне всего сразу объяснили.

– Вы должны… вы обязаны… – настаивал плотный и низкорослый товарищ Каюмба, помощник режиссера. Он был так плотен и невысок, что, казалось, по колено стоит в земле.

– Никому я ничего не должен, никому не обязан, долгом не почитаю!

Пестрая актерская толпа дружно взревела:

– Вас просят стать знаменитым!

– Кто просит?

– Мы просим! – простонала Валя Каждая, единственная актриса, имя которой я знал в те годы. Блондинка с вызывающей челкой, майка открывала голые плечи. Было на что смотреть. – Я прошу!

Потрясенный таким вниманием, я спросил:

– Но что требуется от меня?

– Передать смысл!

– Чего?

– Да какая разница? – широко распахнула глаза Каждая. У нее были чудесные голубые глаза. – Вам и учиться нечему, вы ходите как Робинзон. У вас врожденная походка много страдавшего человека. И это правильно. Нужно так ходить, чтобы зритель каждой клеточкой своего несовершенного мозга чувствовал, как страшно зависит от вас жизнь прекрасной пленницы…

– Какой пленницы? Чьей пленницы?

– Бездушного плантатора Робинзона, – величественно вмешался в беседу знаменитый режиссер. – В искусстве все должно быть как впервые. Замыленный взгляд на вещи давно никого не трогает. Хватит штампов! Забудьте сладкую буржуазную сказку про одиночество Робинзона. Искусство призвано пересоздавать жизнь. Пленница, пленница, пленница! – несколько раз повторил он, и толпа застонала от восхищения. – В счастье, в гордости, в унижении! Нежная душа в непристойно открытом теле! В полуторачасовой ленте мы должны отразить жизнь пещерных троглодитов, яркие искры первого разума, суровое торжество каннибализма, наконец, все сметающее торжество первооткрывателей. Мы снимем мерзкое чудище, пожирающее истинных героев! Под вечерним солнцем обнаженная пленница будет рыдать на песчаном пляже. Вы только посмотрите на Каждую! Неужели грязное чудище, – похоже, он говорил уже не только о Робинзоне, – не всплывет на такую приманку?

– А любовь?

– Только пучина!

– А любовь преображающая, возвышенная?

– Ничего, кроме пучины! Ничего, кроме страшной вони! Жизнь как жизнь, другого нам не дано. Пусть всплывает неведомое чудовище из океанских бездн, – повел режиссер седыми бровями. – Забудьте про любовь! Никаких отвлечений на романтику! В кадре будет только придурок, скопивший за тридцать пять лет своего одиночества целых тринадцать тысяч сто восемьдесят четыре крузадо или, если хотите, три тысячи двести сорок один мойдор…

Это Семихатка опять говорил о Робинзоне.

Все замерли. Валя Каждая незаметно вцепилась ногтями в мой голый локоть и я почувствовал, как ужасные электрические разряды пронизывают меня.

– Мы покажем полное нравственное крушение негодяя, не мыслившего жизни без рабства. Только ласковый Пятница – дикарь, дитя природы – не испугается выступить против владельца более чем пяти тысяч фунтов стерлингов и богатой плантации в Бразилии! А прекрасная пленница… Что она господину Крузо? Для него она всего лишь женщина на сезон. А любовь это любовь это любовь это любовь! – стонал Семихатка. – Любовь это воздух свободы, высокие костры, тревожная перекличка каннибалов, барабаны в лесах. Вот каннибалы бросают Каждую на песок, – показал он. – Обнаженная, но не сломленная…

– Совсем обнаженная?

– Из всех одежд на ней останутся только веревки!

Я потрясенно глядел на Валю Каждую. Я уже хотел, чтобы из всех одежд на ней остались только веревки.

– Но я никогда не играл. Хватит ли мне таланта?

– А рыба талантливее вас? Пернатая птица, мышь летучая? Они талантливее?

Я этого, конечно, не знал, но аргументы режиссера показались мне убедительными.

3

Бухта Церковная – главное место съемок – встретила нас дождем.

Дождь шел день, ночь и еще день. Было тепло и влажно, сахар в пакетах таял, дымок костров сносило на мокрый остров Грига. Потом медленный дождь шел еще одну ночь и еще один день, но наконец небо очистилось. Мы увидели широкий песчаный отлив, окруженный густыми тропическими зарослями. Возможно, в океанской пучине, накатывающейся на скалы, действительно жило какое-то ужасное чудище, но песок пляжа был чист, светел, и Валя Каждая потребовала:

– Сказку!

– Один матрос потерпел кораблекрушение, – уступил я просьбам Вали. – На необитаемом острове оказалось тепло, как здесь, у нас. Там росли красивые фруктовые деревья, бегали вкусные небольшие зверьки. Но бедный матрос не мог влезть на дерево и не мог догнать даже самого маленького вкусного зверька, так сильно ослабел он от голода. Однажды во сне явился к матросу волшебный старичок в шуршащих плавках, связанных из листьев морской капусты. «Не дрейфь, братан, – сказал он. – Ищи карлика. Ходи по берегу, стучи деревянной палкой по выброшенным течением стволам. В одном найдется дупло и когда карлик появится…» Нетерпеливый матрос не дослушал старичка: «Знаю! Знаю!» И проснулся. И порадовался страшно, что не дал долго болтать старому. Побрел, пошатываясь, стуча палкой по выброшенным на берег стволам. Думал, истекая слюной: «Выскочит этот маленький урод, я ему палкой в лоб и прижму к песку. Вот, скажу, подавай грудинку. Большой кусок подавай, обязательно подкопченный. А потом салями, тушеную капусту и корейку со специями. Ну, а потом…»

Валя Каждая замирала. Семихатка величественно вскидывал кустистые брови. Даже товарищ Каюмба, низкорослый, как кустарник одичавшего крыжовника, сжимал узловатые кулаки.

– …и вот из дупла появился карлик, – старался я никого не разочаровать. – Он был тощий. Он стонал, кашлял и падал в обморок. Настоящий урод, гордиться можно. И увидев матроса, урод этот упал на колени, умирая от голода: «Братан, у тебя нету хлеба?..»

4

…из-за обрубистого мыса, из-под раздвинутых ветром перистых облаков одна за другой вылетали длинные стремительные пироги. Вблизи каменистого острова Грига крутился водоворот, в нем мелькали щепки и белая пена, но жуткие каннибалы, воя и задыхаясь, как муравьи, вытаскивали на берег Валю Каждую. Она была для них приманкой. Они приманивали на нее неизвестное чудище. «Последний писк», – радовались они. Я волновался. Я предупреждал Семихатку об ответственности. Я не сильно верил во все эти россказни о морском чудище, но намекал знаменитому режиссеру, что писк действительно может оказаться последним.

Семихатка ничего не хотел слышать.

Каннибалы грубо бросали Каждую на песок.

Не умывшись, не плеснув водой на свои гнусные рожи, они пускались в дикий бессмысленный пляс, нагуливая и без того непомерный аппетит. А в тридцати метрах от всего этого ужаса, за густыми кустами, наступив мне на спину грязной босой ступней, забив заряд дымного пороха в чудовищно большое ружье, ждал своего торжества сын торговца, будущий бразильский плантатор, рабовладелец и вообще плохой человек господин Р. Крузо. Он наконец открывал пальбу и пораженные грохотом выстрелов каннибалы рассыпались по острову, бросив не съеденной такую прекрасную женщину, как Валя Каждая. Господин Р. Крузо, мерзкий радикулитчик, хромая, шлепал через всю поляну к прекрасной пленнице, на которой действительно не было ничего, кроме веревок, и пытался поставить свою грязную ступню и на ее спину.

Увидев такое, я впадал в гнев.

Я бил господина Р. Крузо всем, что попадало мне под руку.

Семихатка выл от восторга: «Держите свет!» И опять, опять, опять из-за острого мыса, из-под растрепанных пестрых облаков выскакивали длинные пироги, опять Валю Каждую бросали на песок, и босой господин Р. Крузо, рабовладелец, подло и боязливо оглядываясь – не преследует ли его неистовый Пятница? – шлепал к прекрасной пленнице…

«Знаешь, – заметил мне Робинзон в минуту отдыха. – Ты не сильно налегай на кулаки, а то я тебе глаз выстрелю. – И пояснил: – Я на Вальку наступаю не потому, что мне этого так уж хочется, а потому, что так предписано сценарием».

«А меня полегче швыряйте, – жаловалась на дикарей Каждая. – Вы же видите, я совсем без одежд! Вот и вот. У меня синяки на бедрах!»

5

Каждая! Каждая! Каждая!

6

– Бери ее, Робинзон, бери, сука, сволочь! – вопил Семихатка. – Бери грубо! Еще грубее. Притисни к дереву, пусть застонет! Ну как ты ее берешь? Разве так берут пленницу? Она ничтожная пленница, а ты самец, ты альфа-самец, в тебе нет ничего человеческого! Ты изголодавшийся потребитель! Где страсть? Где мускусный запах?

И яростно вопил: «Пятница!»

Меня не надо было просить дважды.

Я показывал, как это надо делать, и влажные губы притиснутой к дереву пленницы совсем не по служебному уступали моим.

– Дайте Пятнице нож! – вопил Семихатка. – Дайте ему длинный нож!

И нож мне подавали такой, что им можно было проткнуть самую длинную свинью Насибулина…

7

Каждая! Каждая! Каждая!

8

«Не делай из губ розочку! – вопил Семихатка. – Ты пленница! Ты ничтожна! В тебе пробудили самку. Самку человека. Теперь смерть от морского чудища – вот путь к свободе!» И кричал мне: «Бери ее, сволочь! Бери наконец. Пусть почувствует, чего стоят настоящие дикари!»

Водоворот у острова крутил щепки и белую пену, что-то там хлопало по воде, угрюмо вздыхало, чавкало, причмокивало жадно, но голос Семихатки перекрывал все звуки.

«Там живое…» – нежно шептал я Каждой.

«Где?» – со страстью прижималась ко мне самка человека.

«Под островом…»

«Я боюсь…»

Но вместо чудища вылез однажды из влажных кустов приземистый человечек в защитных шортах, в армейской рубашке, в тяжелых башмаках. На Валю Каждую он даже не взглянул. «Как мне пройти к острову Грига?»

9

Каждая! Каждая! Каждая!

10

Светящийся накат.

Водяные валы, выкатывающиеся на песок.

Злобный нежный июль одна тысяча девятьсот семьдесят первого года.

11

Потом потребовалось снять коз.

Но на Шикотане никаких коз не было.

Не было их и на Итурупе. Может, какая случайная жила на Симушире или на Шумшу, но гнать туда военный самолет даже товарищ Каюмба не решился. Просто купил старую козью шкуру у Насибулина. «Какие, глядь, проблемы?» Надо сыграть стадо коз – сыграем. И все почему-то посмотрели на меня.

Я удивился: какое стадо?

Семихатка сказал: самое обыкновенное!

Да как же солист, поразился я, может исполнить партию хора?

Это зависит всего лишь от партитуры, прорычал мне в ответ Семихатка.

На меня напялили вонючую шкуру, зашили, навели грим, вычернили хвост и бороду, подтолкнули, прикрикнув: «Двигай рогами, глядь!» И я сделал первый шаг. Первый короткий шаг. Как на Луне Армстронг. И шаг этот, впоследствии тысячекратно повторенный на пленке, действительно дал иллюзию огромного, блеющего козьего стада, несущегося к верной гибели – к пропасти. А Валя Каждая в ужасе воздевала руки. Совсем ничего не было на ней, кроме веревок.

Тетрадь шестая. Хор звезд

Водопад Птичий низвергается с высоты 12 м непосредственно у мыса Водопадный и образует озеро, которое соединено с бухтой широкой протокой. Водопад напоминает белый парус и приметен с больших расстояний. В тихую погоду из водопада можно принять пресную воду при помощи шлангов и мотопомпы. Для принятия воды рекомендуется становиться на якорь против мыса на глубине 9–11 м. Затем завести швартовы с кормы на берег и, подтравливая якорную цепь, подтянуть корму на расстояние 0,5–0,8 кбт от протоки, наблюдая за тем, чтобы глубины под кормой были не меньше 5–7 м. Мотопомпу при этом можно установить на берегу или на катере.

Лоция Охотского моря

1

Я неторопливо шел по отливу.

Женщины, собиравшие морских гребешков, окликнули меня.

– Видите пятно? – сказала одна, черненькая, брезгливо зажимая тонкий нос пальцами. На лоб она надвинула платочек, блестели черные глаза. – Вчера пятна не было, значит, ночью кто-то на песке лежал, верно? Вот только кто? – спросила она с надеждой. – Сам уплыл, а вонь осталась.

– Может, ушел, а не уплыл?

– Это вы почему так говорите?

Я пожал плечами.

– Куда ушел?

– В горы.

– Да ну, – сказала вторая, блондинка. Волосы у нее были завязаны в узел, загорелое лицо смеялось. – Мы лес хорошо знаем, сами ходили пешком до Головнина, почти до Тяти ходили. Куда погранцы пускают, туда и ходили. С погранцами можно далеко зайти, – лукаво призналась она. – В лесу такая вонючая тварь не выживет, жидким телом на сучок напорется. Она, наверное, из моря.

Я наклонился над песком. Влажная зеркальная поверхность правда была продавлена, будто лежала тут тяжесть, может, медуза огромная. Частично пятно заплыло, но общие очертания сохранялись. И след к воде, будто волочилась какая-то бесформенная туша. А от грязного осадка несло трупным запахом.

Я невольно оглянулся.

Тишина… Склон вулкана…

– Вот я и говорю, – напомнила черненькая. – Ночью здесь что-то ползало. Я сама слышала. Я вон там сидела, – указала она на поваленную сосну у выхода из поселка, метрах в пятидесяти от отлива. – А это ползало в темноте. Ну, Луна иногда выглянет, волна высветится, а что увидишь? По звуку – большое ползало, весом на тонну, верно? Кальмар, даже осьминог не будут ползать по берегу, они не дураки, и они так не пахнут, – поморщилась она. – А ночью таким отсюда дохнуло, что мы решили: это Серп Иванович Сказкин уснул на отливе.

– Ой, а с кем ты была? – блондинка уставилась на подружку.

– Всё тебе скажи, – отрезала черненькая, покраснев. Понимала, что выбор невелик. В поселке на несколько тысяч приезжих и местных жительниц оставалось, может, с сотню мужиков, и те калеки. – Но понадобится, свидетеля приведу.

– А у нас болотце есть за огородом, – ревниво вмешалась блондинка. – Я тоже там иногда сижу с мужчинами на скамеечке. – На подружку она теперь не смотрела, но слова, несомненно, адресовались подружке. – У меня ноги загорелые, – сообщила она, как некий важный факт. – Когда Луна выглядывает, самих ног почти не видно, зато кожа блестит и такие нежные очертания… А в болотце там тоже такое делается!.. – Она даже положила руку на грудь.

– Да уж…

Я верил, конечно.

Хочешь мяса, сделай зверя.

Вот след есть, это точно, думал я, шагая по отливу.

И вонь есть, не отобьёшься. Но мало ли что валяется на свалке. Например, тот же богодул с техническим именем. «Нажрутся помета и орут», – говорил Колюня о жабах. «С соблюдением всех ритуальных действий». Я хорошо помнил эти Колюнины слова. И тетя Лиза меня тоже предупреждала: «На отлив не ходи, там во всякое можно вступить». То есть все на островах давно говорили о чем-то таком, что не обязательно является опасным само по себе, но очень уж таким вот. И Юлик Тасеев едва не погиб, когда напоролся на такое вот…

2

На отливе, километрах в семи от аэродрома нагнал меня армейский грузовик.

В кузове, держась за тяжелую скользкую бочку из-под оливкового масла, трясся незнакомый мужчина в коротких штанах явно с чужого бедра. От него тоже нехорошо пахло. В последние дни эти запахи здорово обламывали мне кайф.

«Вот куда, куда мы катимся?» – запричитал незнакомец, поняв, что я принюхиваюсь.

«На аэродром», – хотел я подсказать, но он тут же увел разговор в сторону. Не хотел объяснять, почему от него пахнет. Зато рассказал о неизвестных преступницах. Странные какие-то преступницы. Он несколько раз это подчеркнул – преступницы. Купил вчера нож в магазине, хороший складной нож на тяжелой латунной цепи. Прикрепил к поясу – удобно. Выпадет нож, все равно при тебе останется. А нож выпал и… не остался. Выпал вместе с брюками… Якобы лег мой попутчик на отливе (а скорее всего, в одном из бараков, заселенных сезонницами), разделся под Солнцем (конечно, в бараке для сезонниц одетым тебя не оставят), ну, прямо благодать Божья, так бы и жить. А брюки пропали! Причем вместе с ножом.

Здорово он все-таки пах. Хоть сдавай парфюмерам.

За километр от бараков машина свернула в сторону заставы.

Мы соскочили на каменистую дорогу, и вдруг мимо нас промчался, прихрамывая, коротенький, как морковка, человек. Он промчался невесело, с каким-то непонятным всхлипыванием, почти не различая дороги.

– Эй! – крикнул я.

Человек не остановился.

Мой попутчик смущенно покрутил пальцем у виска.

Всхлипывая и подвывая, человек-морковка бежал все быстрее и быстрее.

«Вот куда, куда мы катимся? – снова запричитал мой попутчик. – Что за мир? Что делается? Преступницы всюду!»

Эту тему я не поддержал, торопился.

Мне хотелось поскорее увидеть тетю Лизу и пса Вулкана, хотелось убедиться, что Никисор не сжег барак и Потап при нем не соскучился. Еще издали я увидел, что византиец времени не терял. На голой бревенчатой стене барака, превращенной как бы в некий полевой музей, в живописном беспорядке висели, прихваченные ржавыми металлическими скобами, потрепанная швабра с обломленной ручкой, сбитый резиновый валик от пишмашинки «Башкирия», затупленное ржавое лезвие чудовищно зазубренной косы, которой, возможно, когда-то пользовалась сама Старуха. Здесь же красовался ярко-красный использованный огнетушитель и плоская, алюминиевая, пробитая в трех местах канистра. Раскачивался на плетеной веревочке большой стеклянный поплавок, расписанный угловатыми японскими иероглифами, чернела калоша, явно не русской работы, и перекрещивались две длинных, как берцы, метлы. А завершала выставку оранжевая табличка: «Не курить!».

Мой попутчик смело вошел в барак вслед за мной.

Я, в общем, его не приглашал, но он смело вошел в мой барак, в мой дом, в мое убежище, чуть ли не оттолкнул меня. Только войдя, я понял причину такой его смелости. На деревянных нарах, тоже появившихся без меня, рядом с похудевшим Никисором сидели три хорошо знакомые мне девушки. Это они в нашем НИИ помогали биологу Кармазьяну выращивать длинный корейский огурец. У их ног лежал пес Потап, стыдливо отводя глаза в сторону. А сам Кармазьян сидел жирной спиной к двери, диктуя вслух с мягким акцентом: «Выступающая из песка часть вещества имела в длину сорок семь сантиметров и отличалась продолговатой формой… Над поверхностью выступала на сорок три сантиметра…»

– На тридцать три, Роберт Ивертович.

Судя по трупному запаху, распространяющемуся от ближайшей к Кармазьяну красивой девушки, именно она занималась замерами.

Кармазьян не обернулся. «По периметру вещества, на некотором удалении от него нами были проделаны тестовые отверстия, чтобы определить объемы…» Он явно торопился закончить свои научные изыскания. «Поскольку в тестовых отверстиях не обнаружено твердых частиц… – диктовал он, – был сделан подкоп под неизвестное вещество и под него продернута веревка… Это позволило нам понять, что мы имеем дело с результатом жизнедеятельности неизвестного большого животного…»

– Здравствуйте! – сказал я, сбрасывая рюкзак.

– «Внешний вид указанного неизвестного вещества…»

Одна из лаборанток, увидев меня, опустила голову и заплакала.

– Здравствуйте, – все так же негромко повторил я и тогда биолог повернулся.

Он сладко улыбался, но короткую руку не протянул, только плачущей заметил:

– Ну, хватит, хватит. Проветрится. Не маленькая. До свадьбы все улетучится.

– Так свадьба-то скоро? – заплакала вторая. – Я теперь в поселок стесняюсь ходить. Всю шампунь извела, золой руки терла, Никисор на меня плескал керосином. Вот керосин, правда, улетучивается, а запах неизвестной органики держится. – Она взглянула на меня и заплакала еще громче.

Вздохнув, я в третий раз повторил:

– Здравствуйте.

Я думал, что вот теперь они наконец заговорят или хотя бы спросят, откуда я прибыл и кто я такой? – но все время, пока я переодевался, в бараке стояла мертвая вонючая тишина. Две девушки безмолвно и горько плакали, третья сидела в отдалении и брезгливо морщилась, возможно, она не принимала участия в измерениях.

Первым заговорил биолог.

– Вы такой-то! – уверенно сказал он.

– Вы не ошиблись, – так же уверенно подтвердил я.

– Вы такой-то, работаете с таким-то в лаборатории вулканологии!

– Вы и в этом не ошиблись, – все так же просто и уверенно подтвердил я.

– Вы только не волнуйтесь, – мягко попросил меня Кармазьян. На его смуглом лице играла легкая улыбка превосходства. – Конечно, вам здесь придется потесниться, это факт, но мы же из одного института.

– Как ни странно, вы и в этом не ошиблись, – уверенно подтвердил я и представил, как тесно тут будет ночью. Впрочем, решил я, устроиться можно будет между Таней и той второй, которая такая гордая. Лечь между ними, как старинный стальной меч. Ну и все такое прочее. Запахи меня не пугали. Особенно от Тани. При взгляде на нее все эти запахи в их нечеловеческой мерзости казались мне даже привлекательными. Потеснимся, чего уж… Все свои… Я уже любил лаборанток и они, чувствуя это, немножко пришли в себя. Появились красивые дамские сумочки, пудреницы. А Кармазьян совсем разоткровенничался:

– У нас к вам письмо.

– Сами написали? – подбодрил я.

– Как можно! – всплеснул пухлыми ручками Роберт Ивертович. От него хорошо пахло одеколоном и немножко спиртом, никакой вони. – Настоящее рекомендательное письмо. От Хлудова, вашего шефа.

– Давайте, – протянул я руку.

Кармазьян взглянул на девушек, потом на моего попутчика.

Не знаю почему, но спину мне вдруг тронуло холодком: вспомнил про человека-морковку, который, подвывая, пробежал мимо, прыгая сразу на метр, а то и на три. Но, наверное, человек-морковка не имел прямого отношения к происходящему, потому что Кармазьян улыбнулся.

– Мы оставили письмо в институте, – доверительно сообщил он. – Так надежнее. Нельзя разбрасываться письмами от таких людей. – И засуетился. – Чего же мы стоим? – И прикрикнул: – Оля! Таня! Накрывайте на стол.

Я не верил своим глазам.

На моей базе, в моем бараке, в моем дому, в котором никогда прежде не переводилась красная икра, в котором всегда пахло свежими чилимами и вымоченными в уксусе морскими гребешками, где побеги молодого бамбука и вяленый папоротник можно было считать рутиной, а вяленая свинина хорошо шла под спирт, разведенный на клоповнике, мне предлагали какую-то битую, пошедшую темными пятнами горбушу и жидкий чай.

Я взглянул на Никисора.

Византиец стыдливо отвел глаза.

Я взглянул на Потапа. Потап потупился.

Печально вскрикнула за окном птичка. «Это она мне сочувствует, – решил я. – Боится, что продукты на столе – предвестие страшного голода. Как они Потапа еще не съели?»

Потап уловил мою мысль и тихонечко переполз к моим ногам.

Так же правильно поступил и Никисор, переполз поближе ко мне.

– Зачем вы едите битую горбушу? – спросил я.

– А мы сюда не пировать ехали, – с большой приятностью в голосе пояснил биолог Кармазьян. Мой попутчик, так странно потерявший нож вместе с брюками, сидел теперь рядом с биологом, но мне так и не представился, а лаборантки все вместе почему-то вышли во двор. – Нам мир интересен. А еда – дело второе.

– Да какая это еда! – осмелел Никисор. – Пучит живот и слабит мышцы.

Кармазьян кивнул и его спутник не без некоторых колебаний выловил из рюкзака стеклянную банку с мелко нарубленным огурцом бессмертия.

Эта банка меня добила.

– Никисор! Разбери рюкзак.

Никисор наконец оживился.

Неестественно громко восхищаясь, он принялся за дело.

На столе появилась закатанная трехлитровая банка красной икры, копченый балык, много жирной теши, нежные брюшки чавычи, нарезанные аккуратными пластинками, и даже чудесный, как загорелое бедро, свиной окорок из запасов сердитого татарина Насибулина. Отдельно, глядь, в вафельном полотенце покоилась стеклянная четверть с мутным местным квасом.

Настроение поднялось.

Не без удивления глянул я на выложенные передо мной фотографии.

– Видите? – с большой приятностью в голосе радовался Кармазьян. После глотка местного кваса у него порозовело лицо. – Мы хотим изучить все местные отливы. Хотим поймать и изучить загадочное неизвестное существо, о котором на островах так много говорят. На следы его мы уже наткнулись. – Он повел большим носом. – Видите? – пододвинул ко мне Роберт Ивертович фотографии. – На них запечатлены все непропуски острова. Мы собираемся обойти берега, нам такие фотографии просто необходимы. Нам очень повезло, что ваш сотрудник, – он с большой приятностью кивнул в сторону густо покрасневшего Никисора, – предоставил нам такие важные материалы. Мы теперь в курсе всех неожиданностей, которые нас ждут. Если вы позволите, мы возьмем Никисора в проводники.

Никисора? В проводники?

На всех тридцати пяти фотографиях, выложенных на стол, красовался один и тот же обрубистый мыс, снятый, скорее всего, с крошечного огородика тети Лизы или с задов аэродрома. Неопытных незнакомцев такой материал мог восхитить, конечно, но я-то видел, что это одно и то же место. К тому же на многих фотографиях смущенный Потап, присев по-девичьи, окроплял один и тот же приземистый кустик. Не случайно о Кармазьяне говорили как о человеке, всю жизнь занимающемся сбором и классификацией бесполезной информации. Я, конечно, этого не утверждаю, но вроде бы и его научная жизнь (как и у моего шефа) начиналась с больших потрясений. Проходя практику в Учкудуке, он обратил внимание на некоторые древние геологические образцы. Кое-где куски доломитов имели странные вкрапления, которые Кармазьян принял за копрогенные наслоения, то есть за окаменевший помет давно вымерших существ, о чем он с большой приятностью и сообщил в небольшой статье, опубликованной в узбекском академическом издании. К сожалению, Кармазьян не учел двух типично местных факторов: а) постоянную сухую жару и б) огромное количество тараканов, живущих в лотках, в столах, под столами, на потолках, под полами и даже под пепельницами Геологического управления…

3

Заставив Никисора вымыть посуду (на этот раз он ничего не разбил, только помял алюминиевую кружку), попросив тетю Лизу сводить плачущих лаборанток в поселок в баню (номерного типа), я разжег во дворе костерок. Убедившись, что биолог и его лаборантки уснули, Никисор бросил спальные мешки прямо под Большую Медведицу. Неистово ревели, клокотали, страстно ухали в ночи жабы.

– Где ты подобрал этих зануд?

– Они сами пришли, – оттопырил губу Никисор. – Сослались на этого вашего… Ну, который у вас шеф… И сказали, что они в институте выращивают настоящий бессмертный огурец… И еще сказали, что их сильно интересуют… Ну, эти, как их… Капро…

– Копролиты?

– Вот-вот. Я так и подумал, что они ругаются.

– Нет, Никисор, это просто греческое слово.

– А что оно означает?

– Помет.

– Чей?

– Как это чей?

– Ну, чей помет?

– А тебе не все равно?

– Конечно, не все равно, – убежденно ответил Никисор. – Если кошачий, то это противно. А Потап плохо не ходит.

– Копролиты – это окаменевший помет, Никисор, – мягко объяснил я. – Кто бы ни ходил, теперь он окаменевший. Ископаемый помет. Он может принадлежать какому угодно животному. Наверное, Кармазьян, – кивнул я в сторону темного барака, – хочет сравнить известные ему типы окаменевших экскрементов с чем-то таким, что еще не окаменело.

– Пусть сравнит с пометом Потапа.

– Это еще зачем?

– Для сравнения.

– Настоящие копролитчики, Никисор, – покачал я головой, – изучают горные породы, в которых просматриваются следы необычных наслоений. Скажем, доломиты. Или фосфориты. Это совсем не то, что ты думаешь.

– Они что, так много гадили?

– Кто они?

– Ну, эти… Вымершие…

– Если популяция была большая, то много…

– Да ну вас, – не поверил Никисор. – Как можно таким ходить? Оно же окаменевшее. У нас, правда, кот на Новый год всегда съедает «снег» с елки. Потом все из него выходит как бы в красивой упаковке…

Любознательность Никисора меня удивила.

– Это ты помогал на отливе дяде Серпу набирать неизвестное вещество?

– Ну да! – произнес Никисор с гордостью.

– И где вы столько набрали?

– Да там же. На отливе. Меня и эти просили, – кивнул он в сторону темного барака. – Если говорят, увидишь странное, сразу говори. Даже премию обещали. Я согласился. Я на премию куплю новые штаны. Они же копролитчики, – сослался Никисор на мою информацию. – Хотят все знать. Может, мы с дядей Серпом…

– Даже не думай!

Никисор выдохнул с отчаянием:

– Ну, ладно. Только там еще один прибежит…

– Прибежит? – не поверил я.

– Ну да. Я его от радикулита лечу. Он, наверное, тоже копролитчик. Только больной. Все время охал и держался за спину. На судне его продуло. Ну, я сделал мазь, как дядя Серп рассказывал. Скипидар, мятая ипритка, немного бензина, жгучий перец, капля серной кислота. Человек аж из штанов выпрыгивает. – Он густо покраснел. – Ну, я еще капнул этого…

– Чего этого?

– Ну, вещества…

– С отлива?

– Ага.

– Да зачем?

– А для запаха…

– Да зачем для запаха-то?

– Чтобы его эта тварь с отлива не съела. Она же, наверное, своих не ест. Каждая тварь метит свою собственную территорию, даже Потап. А вот Кармазьяна неизвестный зверь точно съест. И того, который приехал с вами, съест. А вот дядю Серпа никогда не съест и вашего дружка, – вспомнил он Юлика Тасеева, – тоже. И девушек не съест, – густо покраснел Никисор, – потому что они теперь пахнут как звери. И этого, который бегает по берегу, неизвестный зверь не съест. Я же специально капнул в лекарство, чтобы зверь знал: это свой! Если честно, у нас на островах все так немного пахнут.

– Рыбий жир, – застонал я, – рыбий жир тебя спасет, Никисор!

– Ну и что? Пусть спасет. Мне всех жалко, – опустил голову племянник Сказкина. – Мне дядю Серпа жалко. Он крепкий, он по морям плавал. Он на войне чуть под танк не попал. Как-то так запутался перед танками, его чуть не задавили.

– Да в кого ты такой уродился, Никисор?

– В дядю Серпа! Как это в кого?

– Ты в каком сейчас классе?

– Уже в седьмом.

Он посмотрел на звезды в небе:

– А много в мире зверей, которых уже нет?

Вопрос мне понравился. «Рыбий жир, рыбий жир тебя спасет!»

Утешая Никисора, я рассказал, как дико и томительно вскрикивает тифон в Корсаковской бухте, какое здоровенное орудие, вывезенное из Порт-Артура, стоит у входа в Южно-Сахалинский краеведческий музей, как хорошо бывает на горбатых веселых улочках Хабаровска, насквозь продутых ветром с Амура, как не похожи на вулкан Менделеева с его желтыми сольфатарными полями страшные ледяные гольцы Якутии и как приятно будет поговорить с лаборантками, когда они наконец смоют с себя этот звериный запах…

Нет, про лаборанток я не стал говорить.

И ничего не сказал про Каждую. И Улю Серебряную оставил в секрете.

Но такое нежное ночное небо висело над океаном, так горбато и чудесно светился в лунном сиянии вулкан, что даже пес Потап медлительно приоткрыл лохматые веки и загадочно поглядел на меня. В доисторических зрачках Потапа плавали туманные искры. Боясь их растерять, Потап медленно улыбнулся и положил голову на вытянутые передние лапы.

4

Тихий океан.

Низкие звезды.

Страстно и торжественно орали в ночи жабы.

Так страстно, так торжественно они орали, что сердце мое больно сжималось от великой любви ко всему глупому и смешному. Любовь это любовь это любовь это любовь. Смутные огоньки перебегали с головешки на головешку, трепетал на углях нежный сизый налет. Из барака несло сладкой гнилью. Я уже знал, как назову будущий остерн, который напишу. Конечно, «Великий Краббен». Он выйдет в свет и принесет мне славу. Я буду подписывать книгу веселым девушкам, непременно пошлю экземпляр Уле Серебряной и вручу лаборанткам Кармазьяна. Ни одна не уйдет без книги.

«Великий Краббен». Никакие неприятности не коснутся такой книги.

Разметавшись на спальном мешке, спал Сказкин-младший, свернувшись калачиком, посапывал пес Потап. Спали усталые копролитчики. Спал в поселке Серп Иванович Сказкин, богодул с техническим именем. Спал Колюня, спали сезонницы. Только я не спал, ожидая появления припозднившихся в бане лаборанток. Я посажу их у костра, думал я, и налью им по кружке местного кваса.

Когда умолкал торжественный хор жаб, медлительно вступал океан.

Я смотрел на низкие звезды, вслушивался в сонное дыхание Никисора и Потапа, в слабые ночные шорохи и опять и опять – в страстный хор жаб, в таинственные вздохи океана, закрывшего ночной горизонт, и жгучие слезы любви ко всему этому, горькие, сладкие слезы закипали в груди, жгли глаза, горло.

Но, верный себе, я не дал им сорваться.

Малый из яйца

На вопросы нашего специального корреспондента ответил Серп Иванович Сказкин – опытный плотник, работавший (уволен) по договору в НИИПВ (Научно-исследовательском институте Проблем Времени).

Наш корреспондент: Серп Иванович, вас все еще преследуют по официальной линии?

Сказкин: Зачем? Отсидел – вышел честный.

НК: Работая в Институте, Вы могли пользоваться новейшей аппаратурой, разрабатываемой в НИИПВ?

Сказкин: Зачем? Чтобы потом не разговаривать с женой? Там же все секретное. Меня привели в зал и сказали срубить деревянную клеть в углу. Там зал огромный, как ангар. Я сразу решил, что в той клети будут держать животное, потому что дверь снаружи была на крепкой щеколде, а внутри кормушка. А из аппаратуры в зале была только тележка. На трех колесах и с маленьким кузовом. Почему-то овальным, как под крупное яйцо. Таких крупных яиц не бывает, это понятно, но у наших ученых всякие заскоки. Провели меня в зал, на рентгене проверили. Практически здоров. Материал и инструмент свалены в углу, там я и работал. Иногда покурю, тележка мне до фонаря, разве что стряхивал пепел в кузов, больше некуда. Ну, там еще счетчики всякие на этой тележке, руль, как у мопеда. У меня племянник есть в деревне Бубенчиково. Он так гоняет на мопеде, что конная полиция не может за ним угнаться. Я говорю: «Залетишь, Никисор!» – А он: «Я баба, что ли?» Ему бы покрышки, как у той тележки. Такие широкие покрышки у той тележки, что можно по болоту шлепать, не то что по асфальту. Рублю деревянную клеть, а сам думаю: ну зачем такие покрышки, зачем овальный кузов? Кабачки, тыквы возить? У меня в Бубенчикове прошлой осенью созрела тыква на тридцать семь килограммов и сто тридцать пять граммов. Запросто вошла бы в такой кузов. Вообще на садовом участке…

НК: Не надо про садовый участок.

Сказкин: Да почему? Там шесть соток и речка рядом…

НК: Мы рады за вас. Но отвечайте только на вопросы. Деревянную клеть вы рубили один? Вам сказали, зачем она понадобится?

Сказкин: Сами понимаете, Институт секретный. С одним плотником управиться легче, чем с двумя. (Облизывается.) Так сказать, соблазнов нет. Только неудобства с уборной. Шаг вправо, шаг влево – считается побегом. Показали место, где рубить клеть, там и работай. (Убежденно): У нас в Институте за то, что пошел в уборную, арестовать могут. А тележка пустая. В кузове ничего. Я инструмент кинул на пол и пошел к тележке. Думаю, зал большой, пока никого нет, прокачусь. Ну, там в дальнем конце какие-то бочки… Может, за ними пристроюсь, пока не видят… Ну, сел в седло, прямо как в мотороллере, повернул ручку, тележка и поехала.

НК: Кто-нибудь видел все эти ваши манипуляции?

Сказкин (подозрительно): О чем это вы?

НК: Я о том, как вы обращались с тележкой.

Сказкин: Я там один был. Я надежный. Все знают. Плавал боцманом на балкере «Азов», никаких политических нареканий. Я бывший интеллигент, уже в третьем колене. Академик Угланов знает. Тележка так и покатила по прямой. Вроде не быстро, а меня замутило. Ни капельки не пью, а вот пелена в глазах. Решил, что за бочками и остановлюсь… (Сокрушенно): Приехал…

НК: Куда?

Сказкин (агрессивно): В Сухуми наверно! Жарища. Ни одного туалета. Горы кругом слева и справа. Ну, в смысле, нависают каменные стены слева и справа. Метров пять от одной стены до другой, только вдали как бы арка проглядывает. Небо сизое от дыма и гари. Шашлыками не пахнет, глотку першит. Сижу в седле, ноги свесил, а вокруг жара, тянет угаром, наверное, лес горит. Думаю, где егеря? Где лесники? В Бубенчиково однажды горел торфяник, так туда трактора пригнали. Один опахивал дымящееся поле и ухнул под землю, как в пещь огненную. А тут хоть задавись.

НК: Серп Иванович, вы удивились такому необычному перемещению? Отъехали совсем ненамного и вдруг горы…

Сказкин (часто моргает): Да я обалдел! Это ж Сухуми! До него от нас ехать и ехать! Я всякое видал в жизни и знаю, что лучше жену слушать, чем дежурного по вытрезвителю. Неужели, думаю, накинули мне мешок на голову и украли? Усыпили и увезли на тележке в горы, ни один блокпост не заинтересовался? Тогда почему никаких стад не видно? Если украли, должны определить в пастухи. Я же в газетах читал. Или ямы рыть. А подо мной тележка… Та самая… И мутит… Вот, думаю, влип. В Сухуми явился на казенной тележке! Так решил: раз нет егерей, сам гляну под каменную арку и поеду дальше.

НК: Куда дальше-то?

Сказкин: Домой, наверное.

НК: Но вы же говорите, что не знали, как…

Сказкин: Ну, знал – не знал, какая разница? Как приехал, так и уеду. Мы – люди опытные. Сандалии на босу ногу, голыми пальцами пошевелил. Удачно, думаю, оделся для такой жары – штаны и рыжий свитер на голое тело. Только нога чешется. Потом шея зачесалась. Слез с тележки, дышу сизым дымом, перхаю, не привык еще. Всё чешется. И горят леса, точно. Ни одного егеря, ни одного лесника. Небо над головой как овчинка – мутное, темное. А впереди каменная арка. Как бы руины, я такие видел на островах. Ну, на греческом архипелаге. Выпивали там с чифом, не подумайте чего плохого. А когда стали бить местных греков, то статуй не трогали. Это полицейские потом для острастки внесли в протокол. Вот я и пошел к арке. Думаю, за ней люди должны быть, борьба за огонь и все такое. Окликну их, думаю, спрошу, какие цены на зелень? – и обратно. Рукой отмахиваюсь – пух летит, будто сдули на меня одуванчик величиной с березу. Сплошной пух в воздухе. Как муть в неполном стакане. Потом гляжу – на ладони кровь.

НК: Порезались?

Сказкин: Если бы. Сразу увидел, что на каждой пушинке черная точечка на конце. Как бы маленькие клещи. Представляете? Я таких даже на Ганге не видал. На каждой пушинке клещ! Продвинутые – летают. Не понравилось мне это. Но, думаю, в Институте все равно обеденный перерыв. Гляну за каменную арку и поеду дальше…

НК: Куда дальше-то?

Сказкин: Куда-нибудь. Я же не академик. У нас в Бубенчиково садовые участки рядом…

НК: Дошли вы до каменной арки?

Сказкин: А чего не дойти? Там метров пятьдесят и было-то.

НК: И что увидели за аркой?

Сказкин (неохотно): Ну, не дай вам Бог… За аркой – скалы, пыль, жара, а впереди большая осыпь. Везде камни и песок. Будто язык каменный всадили между деревьями, а ниже, за осыпью, даже не знаю, как это сказать… ну, до самого края, до дымчатости и мглы все как в тумане. Лес, и чувствуется, река близко… Влажно… Гнилью несет… И папоротники. Резные, красивые, вот только… На Курилах у нас лопухи – в человеческий рост, а тут папоротники – метров по десять в высоту. Да я сам не поверил! Это представь, ты выходишь на балкон третьего этажа и тебе папоротником в морду! А? И деревья какие-то не такие. Будто бутылки, обернутые в рогожку, а сверху воткнуто по пять веточек. «Шёпот монаха». И душно, главное. В горле першит, уши закладывает. Видно, что недавно ломало деревья камнями. Сыпались камни вниз, теперь там одни пни торчат, только одно в стороне сохранилось. Красивое, листочки как сердечки. Может, растет такое в Китае, не знаю, в Бубенчиково я таких не видел. А ниже – вообще лес. Темный, страшный. И деревья будто поросли шерстью снизу доверху. Чё попало! Может, специально вывели такие, чтобы обезьяны по ним не шастали. Я еще подумал, какой же это зверь может водиться в таком лесу?

НК: И увидели?..

Сказкин (сдержанно): Я многое видел… Попейте с мое… Не дай вам Бог оказаться лицом к лицу с таким… Только какое лицо?.. Морда плоская, тупая, будто голову крокодила насадили на толстую шею. На груди ручонки болтаются. Каждая по метру, но кажутся крошечными. А тело треугольное, вниз расширяется, ноги расставлены, трехпалые – прямо птица. Мышцы накачал, но при таком заде голова вряд ли нормально работает. На такой скотине только бревна таскать. Я в Калькутте был. Там на слоне сидит мальчишка и машет палочкой. А этому помаши… Ага… Он как чугунный, и на каждой лапе по три пальца с когтями… Мне бы такого в плотницкую бригаду, он бы у меня таскал тяжести. А тут вылез из папоротников и пасть разинул. Наверное, свитер мой разозлил его. На мне свитер был на голое тело – рыжий, крашеный. Жена перевязывала раз пять, он растянутый, надеваю только на работу. Трехпалый даже перегнулся в поясе, чтобы получше рассмотреть, но я ждать не стал. Рванул под мохнатые деревья. Вот, думаю, край, где не надо растить овец! Везет абхазцам. Стриги деревья и вывози тюки с растительной шерстью. Так сказать, малое предприятие. Торгуй, никто не обвинит в мошенничестве. Правда, этот трехпалый… Я думал, что он, как беременная корова, будет ковылять и спотыкаться, а он рванул, будто паровик по рельсам. Хрипит, дышит страшно, интерес ко мне выказывает… Я тоже – бежать, под папоротниками уперся в каменную стену. Бегу вдоль нее, путаюсь в гнилых ветках. А этот не отстает. И вдруг в темной сырости под папоротниками – вертикальная кривая расщелина, будто топором ее там пробили. В человеческий рост. Я проскочил в нее и упал на горячий песок. Ползу, думаю, плохо мне. Сунет лапу трехпалый, и конец. Хорошо, что тележку за собой не потащил, оставил в ущелье, трехпалый туда по осыпи не поднимется. Там все рыхлое, источено дождями и ветром…

НК: А переплыть реку?

Сказкин (крестится): Да ну, вы скажете… Войти в реку, конечно, можно, но только один раз. Больше не получится. У самого берега икра бултыхалась – мутная, грязная, будто нарыв выдавили. И тянулись зеленые бороды, как кисель. По течению. А в просвете – глаз. Смутный, огромный. Смотрит сквозь муть кто-то. Играть я с ним в гляделки не стал. Обежал по периметру пляж и понял, что попал в ловушку. Если трехпалый поймет, где я, то запросто продавит рыхлую каменную стену. Или вброд обойдет мыс…

НК: При вас было оружие?

Сказкин (сморкается): Вы чё! Какое оружие? Инструмент в ящике остался, я ведь в уборную поехал. Думал, там за бочками. В карманах зажигалка бензиновая, платок да тюбик крапп-лака. Если написать слово на заборе – светится, издалека видно.

Ладно. Залез на уступ. Камень крошится, но держит.

А трехпалый так и бродит снаружи за каменной стеной. Как взбесившийся подъемный кран. Припрыгивает, волочит левую лапу. Ну, слоны, понимаю, могут бревном отдавить себе ногу, а этот-то как стал хромым? Неужели, думаю, есть в этом лесу и такие звери, что этому поддадут? Прикидываю: как только успокоится, шмыгну вверх по осыпи, а то академик Угланов у нас строгий, хотя, конечно, лучше попасть под его разнос, чем в пасть трехпалого. Озираюсь. Убежище мое размером с пару футбольных полей, низкий берег занесло гнилой икрой, обломками мохнатых веток, зеленой слизью. И вьются по течению такие же зеленые кисельные бороды. А из-под них – опять глаз. Неотступный. И на уступах скалы – грибы. Плотные, пластинчатые, розовые, иные в мой рост, а я ведь все метр семьдесят! И шляпки у грибов как шляпы. В Диксоне малайки в таких нагишом ходят по берегу.

Только успокоился, с шипением, с хихиканьем, с клекотом орлиным высыпали сквозь щель на песок двуногие уродцы. Как крупные куры. Клювами долбят, шипят. Десятка два. Пронеслись, как порыв метели, закрутили пыль столбом, где валялся какой гриб – унесли. Головки крошечные, плечики узкие, на острой груди по две лапки. Каждая тварь – мне по пояс, ни секунды без движения. Мне в камере предварительного заключения один кореш рассказывал, что видел что-то такое в Институте генетики. Он до посадки работал подсобником лаборанта. Ну, потихоньку от начальства сбывал на рынке лабораторных зверей. Чумных не трогал, конечно, а если там с пятью лапами или с двумя головами – такие шли за милую душу. Особенно ценились двуглавые орлы. Их скопом закупала местная администрация. А вот красного червяка величиной с кошку кореш сбыть не успел, словили. Так эти тоже, наверное, вырвались из Института генетики. Или кореш сбыл их оптом в Сухуми. Пылят по песку, трясут голыми задами, как ощипанные куры. Пронеслись и снова ввинтились в щель. Все два десятка. Сразу – тишина. И в этой тишине остался только один, зато самый хитрый. Шкура в выпуклых узорах, будто в тесненных обоях, косит то одним, то другим глазом, как курица, шарит задней ногой в песке. Шарил, шарил и выволок яйцо.

По глазам видно, что не его яйцо.

Не может быть у такого мелкого ублюдка таких крупных яиц.

«Брось!» – кричу. Он и заметался. Сперва к реке, потом к той щели.

А я спустился с уступа на песок. Ну, прямо не яйцо, а огромный кожаный бурдюк в роговых нашлепках там лежал. Как этот с клювом собирался его тащить, я не понял. Пуда три, хватит не на одну яичницу. Я руку положил на него, прикинул: как раз по моей тележке. Вот, думаю, привезу Угланову.

И отдернул руку.

Тук-тук… Тук-тук…

Мощно. Без единого перебоя.

Колотится неизвестное сердечко, не хочет на сковороду.

И у меня сердечко заколотилось. Только у меня – с перебоями. Черт знает, кто вылупится из такого яйца? Не дай Бог, племяш трехпалого, а то сынок родной. Я даже взобрался обратно на уступ и внимательно оглядел издали хромого. Не уходит. Тоже голову наклоняет, как курица. Недовольный. Костяные пластинки на животе и на плечах поблескивают – весь в броне. И клыки… Нет, лучше на разнос к Угланову…

НК: Вы там провели всю ночь?

Сказкин: Ну а как уйти? Знал я, конечно, что в Институте на ушах стоит весь Первый отдел. В упор, наверное, спрашивают академика Угланова, почему он нанял плотника из Бубенчиково? Академик отбивается, выгораживает меня – дескать, у нас садовые участки рядом и он меня хорошо знает. Дескать, Сказкин – бывший боцман, патриот, плавал на балкере «Азов». И от алкоголизма излечился, значит, Родину не предаст.

До полуночи я просидел на уступе.

Ни Луны, ни звезд, темным угаром несет.

А в первом часу, когда я совсем было решился выбраться сквозь щель и подняться к своей тележке, завопил кто-то в лесу не по-человечески. Я сразу вспомнил коммуналку, в которой провел детство. Пять семей обитало в пяти комнатах, как пять допотопных племен в пещерах. День получки у всех почему-то совпадал. И всю ночь в трех комнатах дерутся, а в двух приятно поют. Вдруг, думаю, и здесь, в Сухуми, так? Вдруг нашелся такой зверь, что надерет зад трехпалому? Вой, хрип, удары. Думал, они весь лес переломают. От нервов начал жевать пластину стоявшего передо мной гриба. И уснул… То ли гриб так подействовал, то ли просто устал.

Проснулся в тишине. В дымной, прогорклой.

Глянул со стены вниз, а трехпалому точно зад надрали.

Он зарылся плоской мордой в поломанные сучья, как в волосатую гигантскую гусеницу, ручонки подломил, чугунные ноги раскинуты в стороны. Следов крови нигде не видно и песок не истоптан, а валяется, будто сдох. Нисколько я трехпалого не жалел, но Солнце уже поднималось, так что оставаться мне тут было больше не с руки. Да и глаз в воде нервировал. Пора, пора. В Институте Первый отдел давно стоит на ушах, академика Угланова пытают. Решил, гляну на хромого дохляка и сразу в ущелье! Там пару волосатых веточек прихвачу для своих девчонок – для Надьки и Таньки. Они природу любят.

Пролез в щель. Осторожно пробежался по поляне. И обмер.

Будто бронированную баржу впихнули в поломанный лесок. Обшивка темная, роговая, такого зверя ни один древоточец не проймет. Кожа складками, шипы вдоль спины – соединены перепонкой, как у ерша. Я сам себе не поверил. Пузатая дохлая бочка с уродливым хвостом и с парусом на спине. Такой парус поднять – плыви хоть против течения. Мне потом в камере сказали, что такое, конечно, можно увидеть, но только по большой пьяни. Правда, был в камере один умный, он сказал, что такие звери существовали до потопа. У него сестра – массажистка в больнице. Ей один больной говорил. Ну, не знаю… Я только головой качал… У меня пока ничего не болит, а эти уже отстегнули ласты.

НК: Вы еще кого-то увидели?

Сказкин (безнадежно): Вы, наверное, не поверите. Следователь мне, например, не поверил. Обалдел ты, говорит, выгораживаешься! А я не выгораживаюсь, не вру. Мне зачем? Там был один, вроде как бугор, выше меня, широко разлегся. Сплошные замшелые глыбы. Закидан листвой, мхами порос, вонючий, как свалка. Я по запаху и определил, что это зверь. Обычно каменные бугры так не пахнут. А потом понял, что не камень это, а роговые наросты – один к другому, как гусеничные траки. Были среди них даже надтреснутые, где-то приложился, видать. Я еще подумал: такую махину разгони, он любую стену проломит. Тонн под пятьдесят, хвост короткий, в шипах. Взглядом всего не охватишь, зарылся в песок, как перевернутая сковорода, колени в сторону. У меня рост под сто семьдесят, я классный плотник, а у этого глаз на уровне моего лица. Я как это увидел, сказал себе: ну, все, Серп! Кранты, Серп! Рви когти! И легонечко-легонечко, все бочком да бочком потопал по песочку, чтобы обойти дохлое чудище. Сами подумайте. Бугристые выступы, мхи, пластины, плесень, глаз тусклый, мертвый. Я попытался, конечно, веко ему приподнять, куда там, это как танковую гусеницу развернуть вручную. Присел на его огромную подогнутую ногу. Думаю, да чего это они? Да что это с ними? Бугор вон даже плесенью пошел, но сдох-то ночью. С вечера его тут не было, я бы запомнил. И парусного не было. Ночью приползли, трехпалый вместе с ними загнулся. Не дай Бог, думаю, сибирская язва…

НК: А потом?

Сказкин: А потом они воскресли…

НК: Как? Все?! Даже трехпалый?

Сказкин: У него у первого задергались лапы. Как у припадочного. Мне потом кореш объяснил в камере, что у допотопных зверей кровь была холодная. Как у утопленников. Потому их и называли холоднокровными. Стоило таким зверям попасть в холодок, температура тела падала, и – здравствуй, сон. Никуда не денешься. Закон природы. Вот они и поднимались. Тот, который с парусом на спине, вообще делал вид, что это у него впервые. А трехпалый дергался и никак встать не мог. Поэтому первым все-таки поднялся тот, который с парусом. Раскинул перепонки по песку, на меня тень упала, будто забором замахнулся. Ну, я обратно в щель. А парусный пошипел, встряхнулся и тут же вломился в стаю вынесшихся из-под папоротников кур этих, вчерашних. С ходу задавил цыпленка величиной с пони. На Курилах лопухи большие, а здесь эти ублюдки большие. Который с парусом, рвет задавленного и хрипит. Глотает куски, давится. Освобождает свое время еще для чего-то интересного. Вот я и бросился…

НК: К тележке?

Сказкин: Да ну, как бы я до нее добежал? Конечно, в убежище.

НК: И сколько дней вы в нем провели?

Сказкин: Сто восемьдесят два.

НК: Шесть месяцев?!

Сказкин: Ну, так мне потом и дали соответственно, три года. Правда, условно. Все же в предварилке я парился три месяца. Хорошо, не один. Это на реке скучать было некогда. Трехпалый да тот, который с парусом, вечно шлялись по берегу, а то вламывались в лес. Кого-то поймают, сожрут. Крику, реву. Веселые посиделки. Чаще всего ловили этих страшных цыплят. А меня лично невзлюбил трехпалый. Как увидит рыжий свитер, так сходит с ума. Достать не может, колотится в истерике, ломает деревья, только ветки летят. Угланов потом всё меня допрашивал: «Ветки-то, дихотомирует верхняя часть? Несут на себе гроздья спорангиев?» Я думаю, вот шьет мне политику. А он шьет, не отстает: «А сегменты и вайи птеригоспермов, они-то частые?» Даже следователь не выдержал, сказал академику, да не тянет ваш богодул на десятку.

Одно утешало: придурки, обитавшие вокруг моего речного убежища, не умели решать логических задач. Это так мне потом Угланов сказал. Человек в этом отношении сильнее. Я был в командировке на Волге. Купил арбуз, водочки выпил. Утром проснулся, плохо мне, распух, организм обезвожен, ручки-ножки не гнутся, но знаю, твердо знаю, что обязательно доползу до холодильника. Логика у меня крепкая. Ведь выпивал с таким расчетом, чтобы хватило сил доползти как раз до холодильника. Упал на пол, ползу, стучу коготками. Плохо мне, но сказывается опыт большой трудовой жизни. Распахнул холодильник, а там арбуз! Я и забыл про него. Огромный, полосатый. Я как с вечера вогнал его, так он и примерз. Полосатая корка в красивых замерзших капельках. Процесс конденсации. Елозю коготками по скользкой корке, а арбуз не вынимается. Вижу, что бутылочка из-за арбуза торчит, все чин чином, а добраться до нее не могу. («А я все-таки умираю под твоим закрытым окном…») Ну не вынимается арбуз! Ну скользят мои коготки! Я даже заплакал. Как это тупая овощ побеждает человека разумного – венец эволюции! И как ударил по арбузу сразу двумя кулаками. Было бы три кулака, ударил бы тремя. Лежу на полу в сочных красных кусках арбуза, отсасываю из бутылочки как младенец…

НК: А в убежище?

Сказкин: Вы, что ли, о малом из яйца?

НК: Ну да, вы сразу с ним подружились?

Сказкин: Ну, как вам сказать. Я человек простой. Помните яйцо в роговых нашлепках? Ну, вот однажды лопнуло оно, как гнилой бурдюк и вывалился из него… Не знаю, как и сказать. А с другой стороны, чего стыдиться? Морда та еще, и на морде – клюв. И еще два рога – над желтыми глазами. И костяной воротник над шеей – с колючками. И сразу пошел на меня, хамски попёр, пришлось дать по морде. Сочный тугой гриб, как тот арбуз на Волге, оказался под рукой. Я и вмазал им. По рогам, по наглым глазам, по клюву. А он толстый зад выпятил, голову наклонил и опять на меня, на меня! Вот, думаю, сволочонок. И снова ему грибом, грибом – по морде. Гляжу, а ему вроде как нравится. Стал рвать клювом грибную мякоть. И с той поры – ни на шаг от меня.

НК: Это почему?

Сказкин: А мне кореш в камере объяснил. Он раньше жил в Азии. Там, в Азии, не все любят жить, поэтому побежал однажды в Европу, а оказался совсем в другой стороне. И его везде почему-то сажали. Один раз за то, что прямо на посту продал мотоцикл дежурного милиционера. Вот мне тот кореш прямо сказал: это, Сказкин, так называемый импринтинг! Вся камера сразу насторожилась, а кореш гнет свое: да, да, Сказкин, импринтинг! Начнет тебя опять ломать следователь, ты ему прямо в глаза лепи – импринтинг. Если по-русски, то реакция запечатления! Всосал? Скажем, цыпленок вылупился, а мамаши нет, зато случайно протащили перед цыпленком чайник. Вот и всё! После такого случая этот цыпленок ни одну курицу к себе не подпустит, будет своей мамашей считать чайник. Так скажу, здорово понравились Хаму грибы. Я ими отвлекал его от реки, пока он сам однажды не увидел… Ну, те глаза…

НК: Это из-за Хама вы не возвращались к тележке?

Сказкин: А как иначе? Живое существо. Дитё неразумное. Мои девчонки в Бубенчиково не простили бы меня. Это те зверюги, что за каменной стеной – ревут, дурака валяют, ломают деревья, ногами топают, даже бронированный бугор прислушивается, и этот глаз в воде помаргивает. Все, как один, ждут Хама. Оставишь, они же сожрут его. К тому же он хоть и крупный, но до уступов с грибами дотянуться пока не может. Ладно, решил я, не буду торопиться. Подрастет, сами отделаем придурков.

НК: Решили вмешаться в процесс эволюции?

Сказкин (недовольно): Да читал, читал я эти ваши книжки! Про то как один человек попал в прошлое и там нечаянно раздавил бабочку. А от этого в далеком будущем, откуда он прибыл, все подурнели и умом тронулись. Я когда корешу в камере про это рассказал, он стал смеяться. Я бы, говорит, на твоем месте выломал дубину, да отделал бы всех там до полусмерти…

НК: А Хам?

Сказкин: Ну, чего Хам? Он, конечно, мучил меня. Грибов давай, корми его! Чуть присяду, рогом толкает. Хожу весь в синяках. Залезу на уступ, но и там какой покой? В лесу трехпалый бесится. Хаму рыжий свитер по душе, а этот сразу в истерику. Я только бугра уважал. Он совсем допотопный. Старичок. Местами плешивый, местами во мхах и в плесени, на спине пара кустиков выросла, как на каске у спецназовца. Лежит мордой к каменной стене. Доползет до стены, вот, думаю, и воля будет Хаму – продавит стену, выскочит из нашего закрытого убежища на свободу. Я даже вешки вкусные стал выставлять по ночам. Ползи, дескать, старый, по вешкам. Они вкусные. Даже трехпалый этими вешками заинтересовался. Проснется, нога хромая, обмаранный, но сразу бежит к бугру, выставлены ли перед ним вешки? Сидит, петрушит что-то свое, бабочки летят на вонючее дыхание. По моим подсчетам месяца за полтора бугор должен был упереться в каменную стену. Так что не мог я бросить дитя в ловушке. По скалам лазать не умеет, погибнет с голоду. Или пожрет его терпеливый подводный глаз. Сам-то Хам об этом не задумывался. Я ему крапп-лаком вывел на лбу – Хам. Чтобы все знали.

Конечно, с вешками я трудился по холодку.

Здесь главное было не прозевать восход Солнца.

Медлительность бугра меня иногда раздражала, но такой уж у него оказался характер. То спит неделю, то жрет пять дней. Твари, похожие на цыплят, как выскочат вдруг стаей из кустов, как дернут по нему, обгадят всего, исцарапают, а он только моргает. Был случай, когда ночью, обливаясь потом, задыхаясь в угарном воздухе, я перетащил такого цыпленка, задавленного трехпалым, под хвост бугру. Думаю, полезет утром трехпалый за добычей, а бугру это не понравится, даст трехпалому в ухо. Но парусный все испортил. Обычно засыпал на открытом месте, понимал, что все равно на Солнце разогреется первым, а тут забурился в рощу и уснул в густой тени под шерстистыми деревьями. Трехпалый очнулся, оперся на хвост. Стоит, как чугунная птица. Лоб плоский, над головой облако бабочек. Хмурится, смотрит, как тот, который с парусом, пытается спросонья пройти сквозь толстенное дерево. А дерево гнется, но не уступает. Трехпалый даже пасть разинул. Я думал, как увидят они под хвостом бронированного бугра тушу растерзанного цыпленка (возможно, Struthiomimus?), так и подерутся. Но трехпалый заметил на каменной стене рыжий свитер и тремя прыжками оказался рядом. Посыпались камни, поплыл песок со стены. «Смотри, Хам, – сказал я, – как твоего отца обижают. Пусть не родной я, но отец все-таки. Ведь не тот отец, кто родил, – напоминаю, – а тот, кто вырастил».

Думал, струхнет дитя.

Но нет, принял Хам боевую позу.

Морда вниз, рога вверх. Шипы торчат, как костяной воротник.

Я сразу вспомнил, как в прошлом году в деревне Бубенчиково погиб одинокий поросенок. На лето я всегда беру поросенка. Девчонкам радость, а я приезжаю – мясо. За поросенком смотрит тетка, а с нею Никисор. Племяш ученым не вырос, работает в магазине. Тут подать, там перетащить. В сентябре поросенок достиг трех месяцев. Считай, возраст Хама. Ну, пошел на речку. Никисор мне потом рассказал, что сперва поросенок ходил вместе с другими, а потом полюбил одиночество, отбился от стада. Всегда был мечтателем, а на той стороне реки всего в двадцати метрах – молодой овес. Аппетитный, сказал Никисор. Поросенок всегда хотел переплыть речку, но на берегу механизаторы возились, боялся, наверное, что поддадут ему. Но когда однажды механизаторы ушли, а Никисор беспечно уснул в теплой траве, поросенок решился. Очень хотел овса. Поплыл. А течение там быстрое, снесло дурачка. Чего дергаться? Плыл бы и плыл до села Чугуева, вылез бы где-то на бережку. Но ведь упрям, как Хам. Ломится против течения, изнемог, стадо оказать действенную помощь не может, и Никисор спит. Совсем изнемог одинокий поросенок и покорился участи. Я Никисору простить не мог. И теперь оттянул грибом Хама: «Ты это оставь! На старших бросаться!» А он радостно зачавкал. Нравилось ему, когда я грибом по морде. Да еще и ливень обрушился вместе со шквальным ветром.

НК: Серп Иванович, а вы тогда уже догадывались, куда попали?

Сказкин: А чего догадываться? Вроде как под Сухуми.

НК: Да как же так? Из Института прямо в Сухуми!

Сказкин: А чего такого? Академик Угланов прямо из Института ездит даже в Японию. Самолетом, конечно, не на тележке. Рассказывал, что у японцев маленькие отпуска. Но я так думаю, что им больших и не надо, с их ростом-то, верно? А у меня было что пожрать, и Хам под боком. Меня только трехпалый злил. Он нервный оказался. Гора мышц, а нервы ни к черту. Как заметит на стене рыжий свитер, так кидается. А у нас тесно. Хам подрос. Ему гулять бы, а куда? В реку не сунешься, там глаз. Терпеливый. Вот Хам встанет носом к ветерку и сосет ветер. Хочется ему в лес. Я для него ростом не вышел. Стал стесняться меня. Папаша недоносок, чего хорошего? Я беспокоился, что запорет меня рогом по случайности. Но он меня уважал. Его бы в Бубенчиково к моим девчонкам – к Надьке и к Таньке. И про книжки мне больше ничего не говорите. Я твердо решил, что однажды выведу Хама на волю. Пусть даже покалечим кого-нибудь по пути, раздавим пару бабочек или лягушку, это дело второе. Если в будущем кто-то превратится в жукоглазого, значит, так и надо. Я бы, например, весь наш Первый отдел держал в коробочках. А то очень умные. В Бубенчиково жил такой. Телом как обезьяна, но умный, как не знаю кто. Вот его и убили первым по пьянке. Я это Хаму постоянно твердил. Он к концу нашего пребывания на реке уже не мальчиком был. Вырос чуть не со слона, только покрепче. Рога, костяной воротник, броня. Ласкаясь, прижмет к скале и клюв на плечо положит. Я посинею, тогда отпустит. Дважды чуть не передержал. Уважение.

НК: А вы слышали о гигантизме?

Сказкин: Это где про такое говорят?

НК: Был такой известный ученый Ефремов.

Сказкин: Не знаю Ефремова. Академика Угланова знаю.

НК: Ничего странного. Ефремов работал в другом институте. Изучал вымерших животных. Среди них динозавров. И считал он, что огромные такие они были только потому, что у них был сильно развит гипофиз.

Сказкин (подозрительно): Больные, что ли?

НК: Ну, почему? Такая особенность. Никто ведь не говорит, что слоны больные.

Сказкин: Да мне все равно. Я так и решил, что клеть в зале понадобилась академику Угланову под такое вот яйцо, из какого вылупился Хам. Знал, что ему надо. Грузи и отправляй, куда надо. Но я-то в Институт вернулся без яйца. Ну, в смысле… Вы понимаете?.. Меня ребята из Первого отдела скрутили прямо за бочками, где я пристроился, а потом втолкнули в клеть. Просто так три года никому не дают, даже условно. Правда? А я своего любимчика Хама кормил как на убой. Целыми днями, как обезьяна, прыгал по стенам, ломал грибы. А Хам жрал и качал мышцы. Одних рогов пудов на десять. Как ударит ливень, я залягу под его бронированный бок и одно думаю – не заспал бы, зараза.

Потому и решил поторопить ребят.

Всю ночь таскал влажные ветки папоротников, огромные, как опахала.

Я в Индии такие видел. Мы там с двумя ирландцами били десятерых индусов, они продали нам дырявое опахало. Вот однажды я и закидал ветками здесь, в своем убежище, этих уснувших придурков. Кардинально закидал. Считал, что пока Солнце к ним пробьется, пока они поднимут пары́ в котлах, мы с Хамом уйдем. Он на волю, я – в ущелье к тележке. Первый отдел в Институте к тому времени совсем с ума съехал, думали, что я Родину предал и все такое прочее. А я все это время оставался при малыше. Можно сказать, растил смену. Закидал низколобых влажными ветками, а бугру на спину натрусил сухого шерстистого хвороста. Он припал мордой к стене, спит. Его бы хорошенько пнуть, он спросонья дернулся бы и проломил стену. Но как пнуть? Он моего пинка не заметит. А вот поджечь вязанку хвороста… Да прямо на его спине… Он же как танк… Он навалится на стену, развалит ее, мы и выскочим в пролом…

Вот под самое утро набросал я Хаму грибов, попинал под крепкий бок. Просыпайся, говорю, засранец. Подкрепись, тебе воля светит. А сам вылез из убежища и подпалил костерок на хвосте бугра. (Возможно, речь идет о виде, близком к таким динозаврам, как Ankilosaurus или Polacanthus). Нехорошо, конечно, но там уже и без моего костерчика было как в кочегарке. Гарью несет. Пятно Солнца еле проглядывает сквозь угарную пелену. Душно, страшно. И вдруг сразу – как настоящее землетрясение. Это я подогрел кровь старичку. Он все еще спал, но допекло – вперед двинулся. Полетели головешки, каменная стена рухнула. Из облака пыли явились выпученные черепашьи глаза, приплюснутая, иссеченная морщинами морда. Хам, конечно, сразу принял боевую позу. Но оказывается, и трехпалый (Tyrannosaurus?) тоже проснулся. Ветки папоротника сыграли для него роль пухового одеяла. Хромает за бугром, как чугунная башня. Рыжий свитер не дает ему покоя. И в довершение показался из-за бурой замшелой спины взволнованного бугра кожаный парус, растянутый на костяных шипах (Dimetrodon?). Хорошо, что бугор, потрясенный ожогом, не остановился на достигнутом. Руша камни, вспахивая песок, выкидывая вбок чудовищные кривые, выдвинутые, как подпорки, ноги, он выполз из пылевого облака как ужасная землеройная машина. Мы с Хамом невольно отступили, и бугор шумно сполз в запенившуюся, вскипевшую воду. Не знаю, выдавил ли он мимоходом глаз подводной твари, надеюсь, что выдавил. И мощно, как мшистый остров, двинулся вниз по течению.

НК: А трехпалый?

Сказкин: Ну, что трехпалый? Он недалекий. Никакой логики. Он похрипел, похрипел, подергал птичьими лапами. Беспомощные ручонки болтаются на груди, до носа не достают. Хам его, оказывается, испугал. Отступил перед его рогами.

НК: И как вы воспользовались своей свободой?

Сказкин: А поперли оба вверх по осыпи. Мне в голову не приходило, что Хам способен на такое. Думал, он просто рванет в лес, но трехпалый его тоже испугал. Оба они испугались друг друга. Хам так и давил по камням. В ущелье летящие пушинки мешались с какой-то сажей. Ножища Хама взрывали скопившуюся пыль. Обогнал меня, толкнулся рогом в тележку и… исчез! Вместе с тележкой!

НК: Вы догадывались, что это была Машина времени?

Сказкин: Да ну! С чего бы? Я в Бристоле видел однажды серебряное ведро размером с бочку. Вы бы догадались, что бочка эта сделана под шампанское? Я на другое тогда обиделся. Угнал Хам мою тележку! Я тележку угнал у академика Угланова, а Хам – у меня. Я его растил, я его кормил, подлеца! А он?

Забравшись на скалу, нависавшую над осыпью, долго всматривался я в мрачную зеленую страну, затянутую угарным дымом. Куда мог подеваться Хам? Куда он мог укатить на моей тележке? Если к академику Угланову в Институт, это еще ничего. Всех не перепорет, Первый отдел не спит, а Угланов догадается, где я. А вот если вдруг Хам двинулся в другом направлении? Что тогда мне-то делать? Провести всю оставшуюся жизнь в мохнатых лесах? Или построить плот и отправиться по реке? Я ведь тогда не знал, что до появления людей еще должны пройти десятки миллионов лет. Куда мог укатить Хам? Что могло мерцать в его маленьком сумеречном мозгу? Чего он мог хотеть и хотел постоянно? Да жрать он всегда хотел! – вот что дошло до меня. Жрать хотел, вот и толкнул тележку на расстояние своего желания, не больше. Значит, снова и снова прокручивал я в голове случившееся… вот Хам обгоняет меня… вот он толкает рогом тележку… да, конечно, толкает слегка, на расстояние именно своего желания… Скажем так, на расстояние ближайшего обеда…

НК: И сколько вам пришлось ждать на самом деле?

Сказкин: Ну, сколько. Я же говорил следователю. Пришлось ждать, конечно. Бегал я постоянно от всей этой допотопной шпаны. Тот, который с парусом, пытался подняться в ущелье, но парус ему мешал, да и я не дремал, спустил на него камнепад. Летающие клещи меня здорово донимали. Я тайком спускался к реке, прятался за шерстистыми деревьями, путал следы. Трехпалый, гоняясь за мной, переломал кучу деревьев. Иногда кидалось под ноги верткое стадо ублюдков, которые воровали все, что им встречалось на пути. И все чаще и чаще возвращался я мыслями к мудрому бугру, сплавившемуся по реке… Разыскать его… Устроиться рядышком… Завести садовый участок… Но в тот день, когда я уже почти решился строить плот, из переломанного трехпалым леса вывалила влюбленная парочка.

Хам! Представляете?

И с ним такая же рогатая подруга.

Они не шли, а прямо плыли. Царапали друг друга бронированными боками, высекали яркие искры, фыркали от удовольствия. Глаза узкие, костяные воротники поблескивают, как натертые маслом. «Хам! – заорал я. – Где моя тележка?» Но он даже не обернулся. «Ты же Хам! У тебя же это на лбу написано!» Но они шли под скалой и не смотрели в мою сторону. Любовь, любовь.

НК: Но ведь тележку вы нашли?

Сказкин: Еще бы!

НК: В Институте обрадовались вашему возвращению?

Сказкин: Иначе и не скажешь. Не успел пристроиться за бочками, как на меня навалились…

НК: Вы объяснили им?

Сказкин: Да как? Следователи хотели, чтобы я сразу, вот в сей момент, отвечал на их вопросы. Где да с кем? Сколько давали, и сколько я не взял? Не верили ничему, только кореш в камере поверил. Ему сестра-массажистка рассказывала, а ей один больной говорил. Будто бы давным-давно шваркнуло о Землю метеоритом величиной с гору. Вот там, в прошлом, все и горело, затянуло небо пылью и гарью, твари, понятно, вымерли из-за того. Но следователи про свое…

НК: Что же интересовало следователей?

Сказкин: Ну, спрашивали, знаком ли я с Луисом Альваресом? – «Если плотник, – говорю, – то, наверное, из кавказцев? У нас в Бубенчиково кавказцы телятник строили». – «Да нет, – бьют кулаком по столу. – Мексиканец. Физикой занимался. Ты это у него набрался всякого?» – «Да нет, – говорю, – из физиков я знаком только с академиком Углановым». – «А с Уолтером?» – «А это кто?» – «А это брат Альвареса». – «А, это которые телятник строили в Бубенчиково?» – «Заткнись! – кричат. – Ты знаешь Фрэнка Азаро? Ты встречался с Хелен Митчелл?» – «Тоже шабашники?» – «Химики!» – «Нет, – говорю, – по химии у нас Ляшко проходил. Тут за меня сам академик Угланов может поручиться». – «А он уже поручился». – «Ну, вот видите!» – «Он так и сказал, что ты скотина и сорвал ему великий эксперимент. Все спецслужбы страны полгода из-за тебя стоят на ушах». – «А химики, про которых вы говорите? Они тоже шпионы?» – «Нет. Они нашли в тонком слое осадков на границе мелового периода с третичным аномально большое содержания иридия – элемента, не характерного для земных пород. Доходит?» И опять в крик: «Ты угнал Машину времени! Ты сорвал великий эксперимент! Ты уронил репутацию отечественной физики! Знаешь Раупа и Секолски?» – «Тоже химики?» – «Заткнись! Отвечай только на вопросы!» Ну, и все такое прочее… Три года… Условно…

НК: А Хам? Вы вспоминаете малыша?

Сказкин (со вздохом): Ну, что Хам? Он теперь – отрезанный ломоть. Известное дело. Ростишь, ростишь, мучаешься, не спишь ночей, а дитя – раз! – и запало на самку. А я что? Я простой плотник…

СЛЕДУЕТ СНИМОК:

Стеклянная запаянная колба.

На дне проглядывает что-то вроде седого пушистого одуванчика.

На конце каждой пушинки – клещ. А на склянке выведено фломастером: «Ixodes putus Skazkin. Представитель верхнекампанской фауны (предположительно)».

Вся правда

О последнем капустнике

1

Не говорите мне про открытия.

Какие, к черту, открытия в наши дни?

Открыть можно дверь, но никак не древнего зверя.

Все в тот полевой сезон шло криво. Рабочего разрешили (из экономии) брать только на островах, а там – путина, там мужиков нет. Ну, кроме богодула с техническим именем – Серпа Иваныча Сказкина. А еще навязали двух практиканток с биофака ДВГУ. Пусть, дескать, увидят настоящую полевую жизнь. Достоевщина какая-то. Маришка все время плакала, что-то там с ней творилось, возраст такой, а Ксюша с первого дня отказалась ходить в маршруты и одна часами пропадала на берегу. Говорила, что работает с практическим материалом. А Сказкин запил. Рюкзак с камнями таскал, не спорю, но несло от него так, что приходилось отставать или наоборот обгонять, только бы не идти рядом. Зато Паша Палый, обслуживающий сейсмостанцию на острове Симушир, увидев практиканток, немного съехал с ума, постоянно принюхивался, моргал голубыми глазами и не отходил от печки. После макарон и тушенки мы глазам своим не верили. Наверное, уговорил старшину с погранзаставы, у тех бывают деликатесы. Рано утром успевал сделать пробежку по берегу и снова к печке. Перед обедом менял ленту на сейсмографе и опять к печке. К вечеру менял ленту – и снова к печке, к печке, только бы перехватить взгляд Ксюши или Маришки.

Плохо, бедно, но маршруты я отработал. Побывал в кальдере Заварицкого, поднялся на пик Прево. Японцы за красоту называют Прево Симусиру-Фудзи. Согласен. Облазил лавовые поля Уратмана, показал практиканткам блестящую полосу пролива Дианы с мощными течениями и водоворотами. И само собой бухту – залитую солнцем, округлую, запертую на входе рифами.

Бакланы, увидев девиц в бикини, орали дурными голосами.

Так и шло лето. Маришка плакала. Ксюша рылась в водорослях на берегу, отлавливала сачком какую-то отвратительную насекомую живность. Серп иногда ночевал на птичьем базаре. Как забирался на скользкие от помета скалы, не знаю, но несло от него бакланом. А Палый готовил второе и первое, сходя с ума от девчонок, ни разу, впрочем, не отказавшихся ни от хорошо прожаренных бифштексов, ни от домашних колбасок. Ксюша все-таки следила за собой, а вот Маришка быстро округлилась, дышала тяжело, смотрела на мир овечкиными глазами.

Лето плавилось над Курильскими островами – безумное сухое лето 1973 года.

Ни одного дождливого дня от Камчатки до Японии. Каменный остров нежно покачивался в центре отсвечивающей, мерцающей, колеблющейся океанской Вселенной. Накат вылизывал галечные берега, под обрубистыми скальными мысами медлительно колыхались подводные сумеречные леса. Это околдовывало не меньше, чем белые колечки тумана, висящие над мрачной громадой горы Уратман. Однажды, правда, на берег выкинуло тушу кита, и она быстро зацвела, отравив все вокруг, зато Ксюша теперь, занявшись крупным млекопитающим, возвращалась в домик Палого довольная. Стирала купальник, подмазывалась, волосы коротко стрижены, губки пылают. Маришка просила: «Не подходи» И от запаха дохлого кита рыдала еще отчаяннее. Ксюша огрызалась: «Ты бы меньше ела!» И под чилимов, отваренных в морской воде, иногда даже потребляла маленький стаканчик спирта, конечно, разведенного на соке шиповника. Брюнетка, знающая, чего ждать от жизни, Пашу Палого она как бы не замечала, намеков на прелесть семейной жизни не принимала вообще, со мной разговаривала свысока, а Серпа Иваныча держала за небольшое неопрятное животное.

Серпу, впрочем, было наплевать. Он тоже немного съехал с ума.

Такие, как Маришка, ему нравились. Невысокий чистенький лоб, тугие щечки, блондинка, значит, можно говорить с девушкой без напряга. Милые складочки на шее, так он считал. Вздыхает мягко. Вот, Маришка, говорил Сказкин, пусть не вышла ты фигуркой, зато щечки мяхкие!

Маришка обижалась и уходила на отлив. Там снова плакала.

Мрачные черные воронки крутились перед осыхающими рифами, суетились на камнях крабы, длинные языки наката валяли по берегу подмокшие луковицы, смытые с борта зазевавшегося сейнера. Маришка печально всматривалась в горизонт. Она не любила живую природу. Она обожала «Девятый вал» Айвазовского, но никогда бы не села в шлюпку без необходимости, никогда бы не пересекла Охотское море по своей собственной воле.

Печально всматривалась она в блистающие воды пролива.

Неведомо было ей, что за колеблющимся проливом лежат другие острова.

Она страстно мечтала увидеть судно, могущее подбросить нас до Камчатки или до Сахалина, в крайнем случае, до Южно-Курильска или Находки, а уж оттуда мы найдем дорогу. Что-то, видимо, предчувствовала. Вздрагивала, когда под ее ножками звякали пустые бутылки из-под виски «Сантори» и «Оушен», шуршали пластиковые упаковочки, украшенные хитрыми иероглифами.

Японские презервативы.

Виски «Ошен» и «Сантори».

Никакого выбора. Маришка пугливо оглядывалась.

Ее пугали даже голотурии, путающиеся в водорослях. Космато и мокро. Взгляните в атлас человека, а потом в «Жизнь животных», сразу поймете, почему Маришка краснела. Вся в нежных складочках, ее трогать хочется, волосы гладить, а тут толстая порочная голотурия. Ксюша иногда водила Маришку купаться в океанской воде. Паша Палый страдал, когда не мог видеть этого. Но держал себя в руках, вел себя правильно. Не плакал, не шел спать на рельсы. Не заглядывал в дюзу готовящегося к взлету истребителя. Не играл с разозленным медведем, посаженным в металлическую клетку.

Все путём.

2

На птичий базар Серп попал в первый же вечер.

Выпили не так уж много, но разливал Палый – то есть часто.

«Ты говори, говори», – всех просил Паша. Он соскучился по людям, месяцами никого не видел. А Серпа знал и любил. С похмелья сам учил его заново разговаривать и правильно держать стакан. Но в тот вечер Сказкин надрался быстрее, чем мы ждали. Вышел из домика сменить воду в аквариуме и вернулся только под утро. Совсем неумытый, глаза выпучены. По выражению глаз и по некоторым другим движениям Палый перевел нам небогатые мысли Серпа Иваныча. Вот де уснул Серп на птичьем базаре. А край непуганый, бакланы так обделали бывшего боцмана, что даже перестали замечать. Зато, проснувшись, Сказкин сразу увидел бурун и несущееся на скалу веретенообразное тело.

Так решил, что военные моряки упустили торпеду.

В проливе Диана между островами Кетой и Симушир торпедные катера часто отрабатывают свои атаки. Вот Серп и решил, что несется к скале упущенная моряками торпеда – чуть притопленная, с бурунчиком. Сейчас трахнет, и всем привет! Пропадет Серп Иваныч в массиве гуано, пока через много сотен лет, а то и тысячелетий, умные потомки Маришки и Ксюши не отыщут в земных слоях его тяжелый кривой скелет. Он, может, и закричал бы, да забыл, что именно надо кричать, когда утром на тебя несется в упор торпеда. А потом дошло до него: торпеда ныряла бы под накатывающуюся волну, а эта не ныряла, шла прямо по волнам, а потом вообще остановилась и подняла голову.

– Ты разглядел голову?

– Ага, – переводил Палый.

– И какая голова? Как у человека?

– Ага. – Палый отлично понимал бывшего боцмана.

– А еще что ты видел?

– Ну, это…

– Что это? Плечи круглые, нежные? – Палый в душе был романтик.

– Ага.

– То есть русалку видел?

– Ага.

– Заманывала?

– Ага.

В общем, ничего нового.

В жизни Серпа Иваныча русалки случались.

Еще в детстве видел таких в селе Бубенчиково. Туда цирк в село приезжал, и одна русалка по пьяни чуть не утонула в кадке с водой. А сейчас в Бубенчиково живет у Серпа жена. Правда, с местным милиционером. Вспомнив про жену, Серп якобы страшно закричал со скалы на русалку: «Ага!» А она отставила толстую губу и заржала, как лошадь. Все испортила, сука. Бок крутой, как у Маришки. И немного погодя еще помет ее вынесло на галечный берег. Тьфу на Сказкина с его рассказами!

3

Пик Прево…

Хребет Олений…

Кальдера Заварицкого…

Руины Иканмикота… Уратман…

Кстати, с горы Уратман мы сами видели в океане боевые корабли. Даже слышали залп главного калибра. Не зря над нейтральными водами всю неделю ходил любопытствующий американский разведчик. Маришка в такт залпам пыхтела на осыпях, зато Ксюша по-прежнему на берегу рылась в ворохах выброшенной приливом морской капусты. Песчаные блохи дымились над Ксюшей облаком. Серп спускался на берег, показывал Ксюше японские презервативы, вот, мол, нашел. Ксюша недовольно отдувала нежную губу, зачем, дескать, такое маленьким неопрятным животным? Ну и так далее. Разница в возрасте между Серпом и Палым с одной стороны и практикантками с другой была откровенно геологическая, но беседам это не мешало. Маришка так действовала на Сказкина, что увиденной под птичьим базаром русалке он сразу придал ее черты. Пытаясь сравнить, пил. Не успеет Паша заново обучить его хотя бы некоторым словам, как он снова скособочится и лезет на скалу.

– Ты это зря, Серп, это у тебя воображение, – по-товарищески предупреждал Палый, работая с шипящей, стреляющей паром посудой. – Какая тут у нас русалка? В бухте-то? Зачем ей жопу мочить?

– Так на ней жир рыбий!

Маришка плакала, Палый кивал: «Ну, если так…» И ставил на стол чашку с чудесным топленым жиром, вовсе не рыбьим, заправленным мятым чесноком. Так у него было принято. Жир сразу и не поймешь какой, но вкусно, вкусно. Загадочно ухмылялся, глаза голубые. Вот не макароны с тушенкой едите, а жир с чесноком и куски нежного обжаренного мяса! А еще маленькие колбаски.

Маришка балдела.

4

Короче, Ксюша ловила чилимов, рылась на отливе, изучала береговые отвалы, копалась во всякой морской дряни, вела полевой дневник. Маришка тоже вела полевой дневник, но почему-то его прятала. Только вечером, делая очередную запись, поджимала миленькие губки. Серп Иваныч сразу ревниво начинал коситься:

– Вот, скажем, подсушенные на малом огне кузнечики. Пробовала…

– …дура, – подсказывала Ксюша.

– А я пробовал, – распускал небогатый хвост Сказкин. – Или, скажем, белые бабочки в сметане…

– Капустницы? – робко догадывалась Маришка, но Ксюша подсказывала:

– …ночные.

Маришка закашливалась.

– А вот если про будущее говорить…

Серп Иваныч начинал похотливо облизываться.

На Ксюшу он не смотрел. Знал, что Ксюша из богатой интеллигентной семьи. Там ему ничего не обломится, разве что по зубам. Знал, что отец Ксюши крупный ученый, плавал вдоль Курильских островов, отлавливал морских млекопитающих, написал толстую книгу «Моря Северного Ледовитого океана». Поэтому Сказкин смотрел в основном на Маришку. Знал, что отец у нее простой учитель истории, а мать – русского языка и литературы. Поэтому разговаривать с ней легко.

5

– Вот если говорить про будущее… – туманно намекал Серп и даже лоб морщил для приличия. – Мы там, в будущем, всех коров съедим, никакие кролики не угонятся кормить нас. Никакой свинины или телятины. Всех рыб заодно. И птиц. Скалы опустеют.

Морщил лоб, спрашивал:

– Что останется?

– …насекомые, – подсказывала умная Ксюша.

– А сколько нынче насекомых, если считать на всей Земле?

– …процентов восемьдесят от всего живого.

– Ну вот, я и говорю. Не умрем с голода.

– Как это? – пугалась Маришка.

– Насекомые, они, конечно, невелики, – радовался Серп тому, что разговаривает с людьми равного интеллекта. – Зато насекомых много. В отличие от зубров или слонов, да? – Серп с наслаждением обнюхивал крупные куски хорошо прожаренного мяса, грудой выложенного Палым в большую эмалированную чашку. – И размножаются они быстрее…

– …чем китайцы, – подсказывала умная Ксюша.

– А если взять самую обыкновенную муху, то она за год…

– …может покрыть всю поверхность земного шара.

– А если их промышленно выращивать…

– …тогда всем на земле хватит протеина.

– А точно хватит? – вдруг обеспокоивался Серп.

Чувствовалось, что не хочет обмануться в ожиданиях.

– …а вы сами считайте, – прикидывала умная Ксюша, производя в полевом дневнике какие-то нехитрые выкладки. – В курятине протеина двадцать три процента, в рыбе и в свинине еще меньше. Кажется, что-то около семнадцати. А вот в личинках домашних мух – целых шестьдесят три!

– Ну, Ксюша! – зеленела Маришка.

– А чего ты хочешь? Это все так. Природа! – умно вступал в беседу Палый.

Он прекрасно понимал, о каком будущем мечтает Маришка, и со страстью подкладывал в ее чашку самые нежные, самые шипящие на сковороде колбаски.

– …а в пауках, например.

Маришка зеленела еще сильнее.

– …в пауках все шестьдесят процентов протеина. А в саранче – семьдесят пять. Хотя, если честно, термиты еще питательнее.

– Чего это с ней? – дивился Серп, глядя на выбегающую из-за стола Маришку.

– Вырвало ее, – определяла жестокая Ксюша и вытягивала по скамье красивые ножки.

– А ты, Ксюша, сечешь в продуктах, – радовался Серп. – Любишь жить, да? О детях мечтаешь?

И прикидывал:

– Термитов точно держать легче, чем свиней.

– …а шелковичный червь, Серп Иваныч, за месяц увеличивает собственный вес почти в десять тысяч раз.

– Вот я и говорю: ты умная. Пробовал я шелковичника. В Шанхае их куколки обжаривают в яичном белке, приправляют перцем и уксусом. А саранчу пекут, как картошку. Ночью под фонарем ловят на белую простыню, ноги-руки отрывают, ну, в смысле ноги-головы… Ты чего это, Маришка? – волновался он. – Чего это тебя опять вырвало?..

– …дура, – подсказывала Ксюша.

– А ведь ты даже еще заливное не пробовала, – дивился на сложный Маришкин характер Серп. – Заливное из мучных червей. Ты представь только! И рубленых жуков-плавунцов ты не пробовала. А вот если еще потушить в горшочке гусениц… Нет, Паша, ты посмотри, как травит девчонку! Ты чем ее кормишь?

6

– Ой!

Ксюша уставилась на косточку, попавшую ей в котлетке.

Котлетка маленькая и косточка маленькая. Но тяжелая. Это было видно. Ксюша даже взвесила ее на ладони.

– Ой, Павел Васильевич, а где вы мясо берете?

– Если телятину отбить… – начал Палый.

– Какая же это телятина?

– Ну не личинки же.

– А что? Человеческая косточка? – простодушно заинтересовался Серп.

Маришка позеленела:

– Как человеческая?

– Ну, мало ли… – уклончиво пожал Серп покатыми плечами, обтянутыми застиранной тельняшкой. – Жизнь такая, что всего жди… Помнишь, Паша такое же мясо тушил с морской капустой? Как в Африке.

– Почему как в Африке? – слабо спрашивала Маришка.

– А там искусство кулинарии переходит от отца к сыну.

– Ты это чего это? – обалдел Палый. – Там сын отца поедает, что ли? Ты это мне брось, Серп! Я сам из семьи технических интеллигентов.

– Лектор тоже считался интеллигентом, – неназойливо напомнил я.

– Какой еще лектор? – не понял Палый. – С погранзаставы?

– Да нет. Я про другого. Про Ганнибала.

– Который через Альпы шел?

7

Сытый, счастливый, валялся я на отливе на хорошо прогревшихся на солнце плоских плитах. Мир был мне по душе. Работу я сделал. Будущая диссертация вырисовывалась отчетливо. Что стоит хотя бы материал по кальдере Заварицкого! Помимо сольфатарной деятельности, тут явно были извержения и после шестнадцатого года, когда извержение отметили японские вулканологи. От замкнутого конуса с озерцом в кратере, отмеченного на старых картах, осталась лишь половина конуса, а в кратере вырос новый купол, и рядом еще один. Извержение с выжиманием сразу двух экструзивных куполов, это не везде найдешь! – я радовался работе. Плевать на Пашу Палого, на его телятину, на японские презервативы. Вот спихну Серпа на твердую землю и забуду про его тяжкие сны и видения.

Мне так легко стало, что я откликнулся на голос Ксюши.

Она, конечно, спортивная, слов нет. Подошла в купальнике, тряхнула своей упругой биомассой:

– Нет, вы только взгляните.

Я взглянул. Топик заманчиво был округлен.

– Что вы таращитесь на меня?

– А разве ты не просила взглянуть?

– Вы на грудь таращитесь, а нужно – на пятно.

На Ксюшином топике впрямь темнело небольшое неопределенное пятно. Будто слабенькой кислотой капнули. Впрочем, тронуть пальцем я не решился.

– Да вы понюхайте, вы не бойтесь, понюхайте.

– Грудь понюхать? Зачем? – испугался я.

– Да ну вас. Пятно понюхайте.

Я потянул носом. Ничего особенного.

Ну, немножко потным девичьим телом… Немножко агрессивными духами… Ну, может, мылом, не знаю… И как бы немножко какой-то мерзостью… Как бы дохлятиной… Затертый запах, но чувствовался… Ксюша прямо рассвирепела:

– Чем это отстирать?

– Золой и хозяйственным мылом.

Все-таки грудь у Ксюши была красивая.

– Снимай сейчас, и попробуем.

– Ага, разбежалась!

– Сама же на запах жалуешься.

– А почему вы не спросите, где это я так?

– Ну и где же это ты так? – обвел я взглядом берег. – Опять дохлого кита выбросило?

– Видите вон те дальние лавовые потоки?

– Давно собираюсь туда сходить. Только кита туда выбросить никак не может, – не поверил я. – Там сильное отбивное течение…

– При чем тут течение? Там пещеры на берегу. Видите? Чуть левее. Мягкие породы выветрились, выкрошились, под лавовыми козырьками образовались дыры, некоторые забиты льдом с прошлых лет. Так вот, в одной пещере валяются кости. Даже верхняя челюсть. Загнута, как клюв, только вместо зубов пластинки.

– Искусственная челюсть? – удивился я.

– Да ну вас, – рассердилась Ксюша. – Я говорю о пахиостозисе.

– Это еще что такое?

– Уплотнение тканей, – торжествующе заявила Ксюша. – Поэтому кости такие тяжелые? Я чуть с ума не сошла. Никогда такого не видела.

– Как туда попали кости?

– Ой, уж не знаете?

– Ой, уж не знаю.

– Да Павел Васильевич их там хранит.

– Паша Палый? Зачем ему такое?

– Ледник у него там.

– Неужели телятина протухла? – обеспокоился я.

– Да где вы видели телку с такими конечностями? – Ксюша агрессивно вынула из рюкзачка полевой дневник и быстро-быстро набросала на чистой страничке нечто вроде коленчатой ноги.

– Видите?

– А почему тут целых два сустава?

– Да потому что это не нога, а ласт!

8

И Ксюша рассказала.

У нее отец известный биолог, всю жизнь занимается сиренами.

А сирены – это такой вид млекопитающих. Морские коровы. Звери огромные, тяжелые. Обитают у берегов Атлантики – от Флориды до Мексиканского залива и до лагуны Манзанарас в Бразилии. Там их называют ламантинами и дюгонями. Российские сирены, кстати, отличались от ламантинов и дюгоней еще большими размерами и тем, что жили только на Командорских островах. Капустниками назвали наших северных сирен моряки командора Витуса Беринга, штормом выброшенные на остров. А описал их под именем манаты натуралист Георг Стеллер.

– Какие еще манаты?

– Ну, морские коровы!

– Стеллер что, казахом был?

– Почему?

– Ну, бир сом, бир манат…

– Да ну вас. Это же по-киргизски.

Большая часть моряков Беринга и сам командор погибли, рассказала Ксюша, сердито оттягивая на груди топик, неотчетливо, но отдающий дохлятинкой. Снег, голые камни, мерзлый песок – усталые моряки, посланные на поиски Америки, умирали один за другим. Обвалилась стена землянки, засыпала Витуса Беринга до пояса. Не откапывайте, попросил он, так теплее. А рядом плескались в ледяной воде нежные морские твари – до десяти метров в длину и под сто двадцать пудов весом. Ложились спинами на валы, ржали, как лошади, складывали на груди плоские ласты. Им все было нипочем, радовались жизни. Подпускали людей вплотную, подставляли бока для почесывания и для острого ножа, смотрели нежными овечкиными глазами, блеск ружей их не пугал. Эти живодеры, горестно заявила Ксюша, имея в виду несчастных моряков, резали капустников.

Жалко, конечно.

Зато на нежном мясе манатов, на их нежном растопленном жире выжила часть команды. Хотя не все этого заслуживали. Ксюша прижала маленькие кулачки к груди. Господин Стеллер, например, не заслуживал. Он ради науки мог выколоть ножом глаза морскому котику, а других дразнил камнями. Слепой котик слышал, что бегут на него, и, конечно, начинал отмахиваться. А эта скотина господин Стеллер сидел на камне и наблюдал, как котики дерутся. Слепой ведь не понимает, за что его бьют. Одна тысяча семьсот сорок второй год, такие нравы.

– Да не переживай ты так. Когда это было!

– Важно, не когда, а важно – исчезли! Были капустники, и нет их! Не осталось на Командорах ни одного!

– Откочевали?

– Если бы. Охотники всех побили. Как прослышали, что есть такой глупый, красивый и вкусный зверь, так кинулись на Командоры. Один бок зверю чешет, другой бьет ножом!

– Ну, вымерли. И что?

– Да вы послушайте! – разозлилась Ксюша. – У меня отец всю жизнь занимается капустниками. Он не верит, что они исчезли. Выжила же в океане латимерия, слыхали о такой доисторической рыбе? Живут ракушки с девона, тараканы пережили сотни геологических эпох! Отец много лет ищет капустников в наших северных морях, у него накопилось множество свидетельств. Он Ивана Воскобойникова разыскал. Это живет такой рыбак на Камчатке. Три года назад плыл летом к плашкоуту, стоявшему на рейде, и в трех метрах от своей лодки увидел за бортом странного зверя. Морда круглая, глупая, глаза нежные, губу оттопырил и нижняя челюсть вытянута…

– Там же на Камчатке, – сердито рассказала Ксюша, – председатель Анапкинского сельсовета рассказал отцу, что как-то вышел вечером с женой на берег посмотреть не сорвало ли с якорей ставной невод, и увидел на берегу мертвую морскую корову. Огромная, пасть распахнута, чайки всполошились. Такое нельзя не заметить. И пахла корова как… – Ксюша брезгливо оттянула свой топик. – Ну, побежали они за людьми, а прилив там мощный. Унесло капустника.

– А два года назад, – совсем расстроилась Ксюша, – отец получил радиограмму от начальника лаборатории плавбазы «Советская Россия». У мыса Наварина наблюдаем совершенно неизвестное животное, отстучал отцу начальник лаборатории. Немедленно пришлите описание стеллеровой коровы. Похоже, они там настоящего капустника увидели.

– Поздравляю.

– Это с чем еще?

– Выходит, не совсем вымер капустник?

– Так никого же там не поймали, – жалобно выдохнула Ксюша и прижала руки к груди. – Сахалинские биологи туда специально ездили. Исследовали весь берег, даже на морское дно спускались в гидрокостюмах…

9

Паша Палый должен был вернуться с заставы вечером.

Обозленный агрессивными жалобами Ксюши, беспричинными рыданиями Маришки, глупыми и порочными замечаниями Серпа Иваныча, я собрал свой маленький отряд и погнал его на Западную Клешню, глубоко врезающуюся в пролив Дианы. Поднимались мы на гору метрах в трехстах восточнее ледяной пещеры, в которой успела побывать Ксюша. Маришка пыхтела, отирала пот с нежных горящих щечек. Ксюша отставала и злилась. Только Серп Иваныч радовался:

– Я, Маришка, клянусь. Я с птичьего базара эту русалку совсем вблизи видел.

– Ну и что? – печально огрызалась Маришка.

– Груди у нее торчали, ну как у тебя.

– Откуда тебе знать, как они у меня торчат?

Я не вмешивался в перепалку. Пусть. Это неважно. Светит солнце, ни ветерка, ни облачка в небе. Только мрачная гора Уратман безмолвно играла нежными колечками тумана, а потом с восточной стороны страшно, безмерно открылся океан – не имеющая границ и горизонтов чудовищная масса, веками подмывающая скальные берега. Сдувая с толстых щек рыжую пыльцу Маришка невольно выдохнула: «Ой, как красиво». И вытерла слезы. А я подумал: в такой огромной чаше соленой воды не нашлось места какой-то, пусть и большой, морской корове? Я даже пожалел, что Ксюша не слышит моих благородных мыслей. Ксюше замуж надо, а то вся эта чепуха с кривой массивной челюстью испортит ей жизнь.

Только на плече горы я вдруг понял, какого свалял дурака.

Острова есть острова, особенно Курильские, здесь нельзя верить цвету неба.

Чудовищная, исполинская стена тумана надвигалась с океана. Полураздетые девчонки и одна штормовка на четверых – вот все, что мы имели. Ни воды, ни тепла. И по склону не спустишься, потому что крутизна, бамбук торчит пиками. Сейчас упадет влажный туман, дошло до меня, и тропа в одно мгновение станет невидимой, непроходимой. Поэтому я и крикнул Серпу: «Вниз!» Даже пальцем показал. И Серп спорить не стал, и Маришка, не споря, двинулась вслед за ним. А исполинские белые башни, отражая солнечный свет, надвигались с океана на остров быстро и абсолютно бесшумно. Они были выше горы Уратман, выше далекого пика Прево. Они достигали небес, и я знал, как холодно и темно станет, когда эти невероятные блистающие на солнце башни обрушатся на заросли бамбука.

– Торопись! – заорал я, и Серп выплюнул недокуренную сигарету.

– Меня из-за вас судить будут, – добавил я.

– Это почему? – испугалась Маришка.

– Да потому, что вы – две глупых практикантки, а я совсем дурак. Не дай Бог с вами что случится. Ты, Маришка, небось, девственница еще?

– А я виновата? – зарыдала Маришка.

И в этот момент обрушился на нас холодный туман.

«Как в леднике у Палого», – глухо пискнула где-то рядом Ксюша. Я машинально повел рукой и натолкнулся на теплую грудь Маришки. Убирать не хотелось. Серп, кажется, не преувеличивал.

– Ксюша, ко мне!

– Что я вам, собака? – отозвалась Ксюша.

– Держись рядом, а то свалишься с обрыва. Серп Иваныч, держите ее.

– А за что ее держать?

– За что поймаете, за то и держите.

Послышалась возня, потом влажный звук пощечины.

«И все они умерли, умерли, умерли». Меня от этого плачущего голоса прямо мороз пробрал. «И все они умерли, умерли», шептала Маришка.

10

К счастью, она ошиблась.

Часа через три, дрожа от холода, мы все-таки спустились на галечный пляж и увидели вход в ледник Палого. От воды метров пятнадцать, как всегда, везде валялись бутылки и японские презервативы. И запашком несло.

Примяв куст шиповника, я полез к темному входу.

Нежные ягоды сами просились в рот, но запах тления мешал.

Очень даже сильно мешал запах тления. Даже Серп Иваныч остановился у воды, а Маришка отбежала к базальтовым ступеням, спадающим прямо в отлив. Теперь я видел, Ксюша нисколько не ошибалась. Груда массивных, будто отлитых из серого олова костей валялась на ледяном полу. Ребра и мощный костяк кое-где с обрывками разлагающегося мяса. Умирающий зверь вполз в пещеру, наверное, а Паша Палый добил его. Об этом говорили рубленые раны на черной толстенной коже, морщинистой, как дубовая кора.

– Да замолчи ты!

Но теперь и Ксюша рыдала.

В смутном прорывающемся через невысокий вход свете рыдала она, как вдова Одиссея, обманутого сиренами. Вы только посмотрите, вы только посмотрите, всхлипывая, бормотала она. Это же ласт маната. Видите, тут копытце.

– Копытце? У русалки? – подал голос Серп Иваныч, и ужаснулся: – Ой, правда копытце! То-то русалка ржала. Я думал, она меня унижает. – И вдруг до него дошло: – Ты погоди, погоди рыдать! Это что же получается? Выходит, Пашка нам не чего-то там, а русалку скормил?

Он услышал, как шумно вырвало на берегу Маришку, но остановиться уже не мог:

– Я его убью! Тут не Африка.

– А сам говорил, вкусно.

– По обману говорил, любой суд признает.

– Да, ладно, не переживай. Не русалку мы, а корову съели.

– Какую еще корову? Откуда на Симушире коровы?

– Да морскую корову.

– А-а-а, морскую, – протянул Серп, будто все сразу разъяснилось. – Да замолчи ты, Ксюша. Слышала, что начальник сказал? Это мы не русалку, а морскую корову съели.

– Потому и плачу.

– Да чего тут жалеть?

– А-а-а… – зарыдала Ксюша и с берега тонким воем ответила ей перепуганная Маришка. – Мой папа теперь застрелится.

– Из-за такой дуры, как ты, стреляться? – не поверил Серп.

– Нет… Он не из-за меня… Он из-за морской коровы застрелится…

– Из-за утопленницы с копытами? – не поверил Серп. – Да ты только скажи, я твоему отцу поймаю утопленницу потолще. Вон такую, как Маришка. На отлив иногда и таких выносит, на радость рыбам.

– Ага, потолще… – рыдала Ксюша.

– Да какую захочешь, – цинично предложил Серп.

– Ага, какую захочу! Подайте мне лучше… Вон ту, вон ту кость… Ага… Да берите ее осторожнее… Нет, подайте мне лучше челюсть…

– Да на хрена тебе коровья челюсть! – обалдел Серп.

– Видите, какая она массивная… – сквозь рыдания объясняла Ксюша. – И с длинным симфизисом впереди… И зубов нет. Ни одного. Не было зубов у капустника… От природы не было, а вы, Серп Иваныч… – Она вся собралась. – Вы потом подпишете протокол осмотра?

– Это еще зачем?

– Я его представлю на Ученый совет. – Ксюша наконец сглотнула рыдание. – Я по этим останкам… Это же такая находка, Серп Иваныч, вы бы знали! Я по этим останкам докторскую напишу…

– А Пашка? Он что, в тюрьму?

– А зачем убил последнего капустника?

– Как это зачем? Чтобы ты не голодала, дура!

11

Палого мы раскололи в тот же вечер.

Но ответил он просто. Краснеть не стал.

– Ты, Ксения, не очень разоряйся. У вас город. У вас кино, друзья, развлечения и все такое прочее. А у меня океан, сивучи и японские презервативы. Ну, виски иногда пососу, схожу на заставу, подерусь с сержантом. Ничего особенного, правда? И вдруг однажды вижу – в бухте баба плавает. Я за оптикой. Вижу, точно, груди торчат. – Он перевел жадные голубые глаза на Маришку. – Я так, я этак. Всяко показывал, плыви, дескать, к берегу. А она ни в какую. Но у берега целые леса ламинарии, она все же подплыла. Вижу, любит капусту. Но странная. Так и плавает только у берега, будто глубины боится. Один ласт выкинет вперед, будто брасом пытается, потом другим подгребет. Зад в ракушках. Круглая спина и бок из воды мягко колышутся. А на берегу кучи корней ламинарии и листьев. Это все она нажевала. Жует и жует. Иногда поскрипит немножко, видно, что плохо ей. Еле ворочается, но ест, ест, ластами внимательно запихивает капусту в пасть. Наверное, так привыкла. Голову не вынимает из воды, иногда только чихает, как лошадь. По толстой спине чайки разгуливают, склевывают паразитов. Такая красивая, что у меня сердце зашлось.

– Так зачем тогда съел ее?

– Один, что ли, съел? – все-таки обиделся Палый. – Вы же сами хвалили ее вкус. Эту корову, или уж не знаю, как там еще, наверное, глубинной бомбой военные моряки контузили. Она с ума съехала, косила странно. Шеи никакой, пухленькая, как Маришка. Ну, чего вы все трясетесь?

– Перемерзли на горе, – многозначительно покашлял Серп. Он, как всегда, оказался умнее всех. – Как бы, начальник, тут все это, значит, после прогулки-то такой нам не простудиться…

– Не хочу умирать, – шепнула Ксюша.

А бедная Маришка, та вообще затряслась.

– Да вы на меня не катите, не катите вы на меня, – совсем обиделся Паша Палый. – У меня правительственных грамот штук десять. Землетрясения пишу, даю тревогу цунами. Мои передачи японцы перехватывают в эфире. Ты вот, Ксюша, умная, но хоть заорись в эфир, тебя никто слушать не станет, а меня все слушают. Я виноват, что ли, что на океане военные учения идут? Торпедники в проливе всю живность переглушили, и эту корову контузило, не зря трясла грудями перед Серпом. Я что, жулик? Я же не хотел убивать. Она миленькая, я наоборот радовался. Бок у нее крутой, – покосился он на трясущуюся Маришку, – и глазки, – опять покосился на Маришку. – Хвостовой плавник горизонтальный с бахромчатой оторочкой. Ну, нежность, нежность, губы в щетинках. Плавает рядом с берегом, я ее по крутому бедру глажу, чешу тихонько. Все же умом она тронулась, пугнули ее глубинной бомбой. Любую девку так можно пугнуть, правда? Даже тебя, Ксюша. Я хотел корову приручить, а тут вы подвалили. Помните, Серп явился с птичьего базара: «Русалку видел!» А она, Серп, тоже тебя увидела. Ты ей страшней глубинной бомбы показался. Скрылась в пещере. Вот я и взял топор. Все ведь жрали! – затравленно заорал он.

12

В общем, что сделаешь?

Налил я всем по стакану спирта.

Все замерзли, трясутся. Маришка шепчет: «Не пью, не пила, пить не буду».

«Вот и умрешь трезвая, хлебни…» – настаивает Серп. А Ксюша подсказывает: «…дура!» А Паша Палый выставил на стол сковородку: «Я ведь ее приручить хотел».

Вот, собственно, и все.

Кто выпил – у того ни чиха, ни кашля.

Ксюша даже на вид будто крепче стала, будто протеину в ней прибавилось.

А вот Маришка как ни плакала, как ни упиралась, все равно выпить не смогла.

Ни капли. Предчувствовала, видать, дура. Со всеми ничего, а она забеременела.

Запах счастья (Ловушка охотника)

1

«Почему вы бросились на Ольгу Макарову?»

«Она красивая», – подумав, ответил старик Орлов.

«Но мимо проходило много других девушек, – возразил следователь Повитухин из Особого отдела. До районного села Убино он добирался на автобусе и выглядел несколько встрёпанным. – Почему Макарова? У вас с ней личные счеты?»

«Какие счеты?»

Маразмом старик Орлов не страдал, но значения многих слов не помнил.

Впрочем, за семь лет работы в Особом отделе Повитухин насмотрелся на всякое.

В Особый отдел писали о пришельцах. Начальство спускало точные карты с указанием мест посадок неопознанных летающих объектов. Повитухин сам не раз выезжал в область искать тайное оружие будущего. Один клиент в психушке, другой в тюрьме, – со следователем Повитухиным опасно было иметь дело.

Следующим в кабинет (собственно, в контору местной администрации) вошел скотник по фамилии Иван Лихих. Тихий человек, не числилось за ним никаких жалоб. А вот из протокола, составленного участковым, следовало, что «у входа в Дом культуры перед концертом скотник Лихих с особой циничностью проник рукой под кофточку потерпевшей, повалил на бетонную скамейку и вел себя по всякому». То есть на глазах многочисленных свидетелей именно этот тихий скотник пытался изнасиловать восемнадцатилетнюю студентку философского факультета. При этом Ольга Макарова, белокурая студентка с наливными щечками и пронзительной голубизны глазами, в момент нападения держала в руках первый том труда Шпенглера «Закат Европы». Предполагалось, что она выступит с небольшим докладом перед односельчанами, расскажет об ошибках европейского светила, но скотник Иван Лихих «втоптал в пыль толстую книгу и повалил потерпевшую на скамью».

«А ты-то чего бросился на девку?» – поразился Повитухин, отправив скотника прочь и вызвав в кабинет третьего подозреваемого, которым оказался мальчишка примерно четырнадцати лет. – «Ты машины моешь. Ну и мыл бы. Ах, ты рядом оказался случайно? Ну и что? Сразу бросаться? Старика понимаю, скотника понимаю, но ты-то?»

«А чего она фуфырится?»

«Что значит фуфырится?»

«А то самое! – дерзко отрезал мальчишка. Вид у него был недоумевающий, он сам чего-то не понимал. – Я машины мою, а она рядом прохаживает, фуфырится, отражается в лобовике».

«Разве это причина? – Повитухин заглянул в протокол. – «Грубо хватать потерпевшую руками… не давать вставать… ругаться цинично…»

«А чего она фуфырится?»

Правда, четвертый разговорился.

«Я ничего такого не хотел», – разговорился доктор химических наук по фамилии Энгельс. Чтобы не усложнять проблему, следователь Повитухин сразу стал его называть Иваном Ивановичем. Боялся вслух произносить: «А вот скажите, пожалуйста, почему вы, гражданин Энгельс…» Ученый поглаживал ладонью окладистую бороду и старался ничего не скрывать. Да, не скрывал он, это он привез своего аспиранта из города на открытую дискуссию о будущем, объявленную местным Домом культуры. А студентка философского факультета Макарова действительно обещала присоединиться к выступающим в клубе. Родители ее живут тут, в селе Убино, вот она и приехала самостоятельно. «Стыд какой», – время от времени повторял доктор химических наук. И бормотал негромким неприятным голосом: «Мы вскрывали их гробы и срывали покровы, в которых они покоились… Мы нашли священную мумию царя… Мы сорвали золото, которое нашли на священной мумии, и амулеты, и украшения, и покровы, в которых она покоилась… Мы нашли также супругу царя, и мы сорвали с нее все ценное, что было на ней…» При этом Иван Иванович не тянул на сумасшедшего.

Повитухин даже вынужден был заметить: «Ну, сорвали… Это верно… Это я насчет покровов… Но вы ведь не все ценное сорвали, что было на царице, а кофточку со студентки! А она даже не с вашего факультета».

«При чем тут это? Я цитировал показания каменщика Хапи».

«Хапи? – насторожился следователь. – Кроме аспиранта с вами был еще каменщик?»

«А еще был ремесленник Ирамун, – охотно и с нехорошим подтекстом перечислил химик. – И феллах Аменемхеб. И водонос Хамауз. И три невольника – Энеусфер, Аменемнуфер и Хапирес».

«Свидетели не подтверждают, что вы были с компанией иностранцев, – сухо возразил следователь. – И участковый пишет совсем другое. Вот. «Сорвал с упавшей кофточку в присутствии собственной жены, которая бегала вокруг и всем кричала, что ее муж насильник».

«Да не жена это. Самая обыкновенная женщина из местных. Она действительно кричала, что ее муж насильник, но групповуху вы мне не шейте, – выказал неожиданные правовые познания доктор химических наук Энгельс. – Я всего лишь процитировал древний папирус. Расхитители гробниц пользовались в своем ремесле гибким металлическим щупом и собственным носом. – Он глянул на Повитухина, будто пытался подсказать что-то. – Они улавливали носом слабые запахи тления, легко определяли, где находятся гниющие саркофаги и просмоленные пелены».

«Но вы-то шли не на запах тления!»

Короче, убедительных объяснений никто не привел, а местный участковый Григорьев вообще поразил следователя. Это именно он отбивал потерпевшую от толпы насильников. Но при этом, утверждали некоторые свидетели, участковый не столько оттаскивал свидетелей, сколько сам пытался прорваться к потерпевшей. Ему сильно мешали скотники, но человек опытный, участковый пробился куда надо. Схватив за руку, привел потерпевшую в пустующий кабинет директора Дома культуры, посадил на стул, записал ее показания и только после этого бросился на плачущую.

«Зачем, зачем вам это понадобилось?»

Участковый бессмысленно улыбался:

«Ваш дискурс меняет мой ракурс».

Эти слова доконали Повитухина и он пригласил в кабинет сразу всех насильников.

Вряд ли они могли сговориться специально, очень уж разные слои общества представляли. Скотники Данилов, Иван Лихих и Дорощенко (все в телогрейках, один поддатый), пожилой председатель сельского товарищества «Обелиск» (сразу заявивший, что у его клиентов нет к нему никаких претензий), интеллигент Вадим Вадимович Савченко, выгнанный из школы за свободомыслие (он пытался давать детям уроки Конституции, сочиненной им самим), растерянный фоторепортер из города («Да я эту потаскушку только через объектив и видел!»), скромная учительница труда – женщина хмурая, еще один скотник, упрямо не называющий свою фамилию, хотя почти тридцать человек подтвердили, что он родной брат механизатора Медведева, уже известный следователю пацан («чего она фуфырится?»), старец Орлов и, понятно, участковый («я чего завел ее в комнату… Да снять с нее хотел… Ну да… Отпечатки…»), доктор химических наук Иван Иванович Энгельс, а при нем ассистент – кривенький человек небольшого роста, больше похожий на больную совесть химика, двое хихикающих подельников из Бердска, рассудительный водитель автобуса (УФ 060) и, наконец, еще один интеллигент, явно страдающий от пребывания в столь пестром обществе. Он, впрочем, не был лучше других: так же, как остальные, пытался повалить потерпевшую и даже преуспел в этом.

«Что вы там цитировали?» – спросил следователь у химика.

«Показания каменщика Хапи, ремесленника Ирамуна, феллаха Аменемхеба, водоноса Хамауза и трех невольников Энеусфера, Аменемнуфера и Хапиреса».

«Значит, они дали показания?»

«Ну, можно сказать и так».

«И к чему их приговорили?»

Следователь сухо повел взглядом. Он хотел, чтобы до всех дошло, что условный срок тоже наказание. Но сказанное доктором химических наук всех поразило:

«К смертной казни!»

2

Пока насильники обдумывали новость о смертной казни, следователь поговорил с потерпевшей. Ничего такого особенного. Ну, белокурая. Ну, ноги. Ну, румянец. «Мы тебя самого засудим, – вспомнил он голоса родителей потерпевшей. – Если не посадишь насильников, самого засудим. Жизнь на это положим, но засудим. Как теперь нашей дочке в селе жить, если ее лапают даже скотники? Она после института в район собиралась! А теперь?»

Повитухин не знал.

Дома у нее, наверное, герань на окне, думал он, глядя на ситцевые занавески.

И по какой-то дальней ассоциации вспомнил вдруг, как много лет назад впервые захотел свою будущую жену. Все с чего-то начинают, думал он, внимательно рассматривая потерпевшую. Скотник Иван Лихих, например, легко мог запасть на эту девчонку, но вот опытный химик… Странно… И учительница труда… Ну, прям не знаю… А тогда, много лет назад, вспомнил Повитухин, мы спешили с будущей женой, мы буквально бегом мчались на четвертый этаж общаги… Помню нежные капельки пота выступившие на верхней губе… Сладкий запах пота… Повитухин даже носом повел, пытаясь понять, не пахнет ли от потерпевшей? Нет… Вроде нет… Но химик говорил что-то такое… О неизвестных расхитителях пирамид говорил. Будто они только с помощью носа… А его, следователя Повитухина, много лет назад к будущей жене тоже вдруг потянуло как магнитом…

«Почему все эти люди возле Дома культуры бросились именно на вас?» – спросил он у потерпевшей.

Девушка обиделась: «Какие они люди?»

И предположила: «Может, они сошли с ума».

«Все сразу?» – не поверил следователь.

«А много ли таким надо?»

«Хотите кофе?»

«Ну да! Сперва кофе, а потом броситесь!»

«Я умею держать себя в руках. У вас есть друг?»

Девушка не ответила. Она знала, что Повитухин уже говорил с Димой Бортниковым, ее другом, приехавшим специально увидеть ее. Сейчас он сидел в соседней комнате и всех ненавидел.

«Ваш друг живет в городе?»

«Вы сами знаете».

«Мне нужно, чтобы вы подтвердили».

«Ну, подтверждаю», – вздернула она носик.

«Он тоже учится? В институте? Как вы?»

«Нет. У него собственное дело».

«Торгует?»

«Что в этом плохого?»

«А чем торгует?»

«Сантехникой».

Потерпевшая нисколько не смутилась. Извлекая из сумочки массажную щетку для волос, вынула вместе со всякими женскими побрякушками трехгранный флакончик. Он показался следователю совсем пустым. «Итальянскими унитазами торгует, испанскими раковинами и всем прочим. Диме трудно. Ему нужны помощники, которым можно доверять».

«Наверное, вас зовет на работу?»

«Ну, зовет. Но я учусь пока».

«Дорогие подарки делает?»

«А вам-то что до этого?»

3

Скотник Данилов, допрошенный Повитухиным, ничего нового не добавил и теперь сидел рядом с председателем товарищества «Обелиск» и шутил. «У клиентов такого товарищества, как у вас, претензий никогда не бывает, – шутил он и со значением подталкивал председателя острым локтем. – Если бы клиенты вашего товарищества умели говорить, а то… Да и мы… Сколько сидеть можно?»

«А ты еще не сидишь», – шутил скотник Дорощенко.

И тоже толкнул локтем, но не председателя товарищества, а местного интеллигента Савченко, выгнанного из школы за свободомыслие. «Вот ты, Вадим Вадимыч, чему учишь наших детей? Конституции. А зачем им твоя Конституция? У них своя есть, общая. Вообще детей пороть надо, а не Конституции учить!»

Своих детей Дорощенко порол каждый день.

«Всех нас скоро расстреляют», – шутил он, поглядывая на перепуганного фоторепортера.

«Да я эту потаскушку только через объектив и видел!»

«А какая разница, если бросился?»

4

А вот Дима Бортников, хозяин магазина «САНТЕХНИКА – АРОМАТЫ», следователю Повитухину понравился. Такому можно лепить лет семь, не раздумывая. Толковый парень. «Ну, была толкучка вокруг девушки, – заявил он. – Ну и что? Моя девушка того стоит! Давайте увезу ее и дело с концом».

«Не могу, – покачал головой Повитухин. – Есть заявление потерпевшей».

«Да я всю жизнь прожил в этой дыре, я всех тут знаю. Чепуха все это, случайность. Ну, выпили, пошутили. Я отсюда в институт ушел, потом в армию. После армии занял немного денег, поставил дело. Теперь помощница нужна, увезу Ольгу».

«А она хочет?»

«Ну что за вопрос? Она еще учится философии, а я уже давно философ. В институте, правда, занимался физиологией. Этот бобер, – Дима имел в виду доктора химических наук Ивана Ивановича Энгельса, – читал у нас органику. Я потом в армии его встретил, страшно удивился. Он, оказывается, докторскую защитил по закрытой теме. По электромагнитной теории запаха, – засмеялся Дима, наслаждаясь своим интеллектуальным превосходством. – Все равно никто пока еще не доказал, что можно предсказывать запах по спектру молекулы какого-то одного вещества, так сказать, планировать запах».

«А у вас есть своя теория?»

«Еще бы! – ответил Дима Бортников. Лоб у него был высокий, совсем не криминальный, только в речи иногда проскальзывали специфические словечки. – Если вы хоть немного петрушите в теории запахов, то дело обстоит так. Колебательный спектр молекулы любого вещества существует реально. Он, понятно, воспринимается нами исключительно как электромагнитное излучение, но благодаря этому и формируется запаховый образ. Скажем, запах лаванды или цветущей смородины. Такое происходит, когда молекулы пахучего вещества проходят типа через обонятельный орган. – Он поводил своим небольшим сильным носом из стороны в сторону и Повитухин почему-то снова вспомнил расхитителей пирамид и то, как он бежал с будущей женой в жаркий день куда-то на четвертый этаж. – Когда молекулы пахучего вещества проходят через обонятельный орган, колебательный спектр воспринимается многочисленными рецепторами. Конкретно. Типа часть обонятельных клеток эпителия возбуждается. На эпителии появляется мозаичная картинка из возбужденных и невозбужденных клеток, тот самый запаховый образ, о котором я говорю. – Дима внимательно посмотрел на Повитухина, может, пытался представить степень его понимания. – Электромагнитные спектры разных молекул не похожи друг на друга, к тому же наш нос, как всякое приемное устройство, имеет порог чувствительности. Ну, типа реагирует не на каждую спектральную линию, на частоту которой настроен, а только на ту, чей энергетический уровень превышает порог чувствительности. Поняли, почему нельзя предсказывать будущие запахи, сопоставляя спектры?»

«Из-за чувствительности обонятельных рецепторов?»

«Точно заметили!» – уважительно протянул Дима.

«Так вы мне сами растолковали».

«А Ольге вот не могу, – пожаловался Дима Бортников. – Будущий философ, а не петрит. Мне нужна красивая женщина в супермаркете, – признался он. – Сами понимаете, красивая женщина – лучшая реклама. Вы, небось, не знаете, что обонятельный рецептор у любого человека состоит из палочкообразного отростка, пузырька и отходящих от него нитевидных отростков. Эти нитевидные отростки – они как вибраторная антенна типа «бегущая волна». Вы в армии служили? Палочкообразный отросток – это же как цилиндрический объемный резонатор».

«А обонятельный пузырек?»

«А пузырек, он типа как сумматор мощности. В нем происходит сближение электромагнитных волн, поступающих от нитевидных антенн».

Короче, Дима утверждал, что его слова не просто фантазии.

Он сам, например, по незаконченному высшему образованию физиолог.

В чем нуждается будущий философ Ольга Макарова, он знает лучше, чем она сама. Ольге надо быть при хорошем деле, не чахнуть на студенческой скамье. Обонятельный пузырек, отросток и нити в инфракрасном и субмиллиметровом диапазоне волн можно рассматривать как диэлектрик. Дима говорил так, будто своими глазами видел, как электромагнитное излучение некоей пахучей молекулы по нитевидным диэлектрическим волноводам поступает в обонятельный пузырек. Там все и складывается, а электрическая составляющая резонансного электромагнитного поля начинает воздействовать на подвижные протоны в клеточной мембране. В результате на ее поверхности возникает направленный электрический ток. Доходит? Этот ток частично деполяризует клеточную мембрану и вызывает спайк-потенциал, которым сопровождается любое физиологическое возбуждение на клеточном уровне.

«Вы и итальянскими унитазами торгуете?»

Дима не расслышал вопроса. «При определенных условиях осмический диапазон колебательного спектра молекулы можно, конечно, определить, но для этого понадобится вычислить резонансные частоты палочкообразных структур по их геометрическим размерам. Конкретно. Вот тогда, зная порог чувствительности…»

«Так вы торгуете итальянскими унитазами?»

Дима обиделся.

5

Пожилая учительница труда смотрела на скотников с испугом и укором, а интеллигентов смущалась. У нее никогда в жизни не случалось, чтобы вот так… какой стыд… чтобы вдруг наброситься на девушку… незнакомую… с сомнительными целями… прямо на улице перед Домом культуры… Она горько плакала, промокая глаза синим платочком, но скотник Данилов утверждал, что именно учительница труда активнее всех рвала с потерпевшей кофточку. «Ее посадить мало!» – заявил Данилов твердо и получил одобрительный взгляд еще одного скотника. Того самого, который скрывал свою фамилию. Все уже давно знали, что он родной брат механизатора Медведева, но он не кололся. Зато ассистент Ивана Ивановича Энгельса, похожий на его совесть химика, сломался подозрительно быстро. Он суетливо требовал явки с повинной, карандаш, бумагу, следователю Повитухину даже пришлось его сдерживать.

«Да что вы там напишите в своем раскаянии?»

«Всю правду!» – утверждал кривенький.

«Да на сколько в вас этой правды?»

«Как раз на признание хватит», – упорствовал кривенький.

Двое хихикающих подельников из Бердска тоже вдруг потребовали явки с повинной, но вместо этого написали какую-то ерунду. Такое написали, что сами перестали хихикать. Они как бы предсказали некий скорый культурный переворот в стране, предсказали большой бордель, как в знаменитом четвертом сне Веры Павловны, где алюминиевый дворец, везде красивые статуи, а между ними танцуют счастливые люди.

«Ну не тянет это на чистосердечное раскаяние», – хмуро заметил Повитухин.

«А это уж что можем», – заявили подельники. И, услышав такое, присоединился к ним и водитель автобуса (УФ 060) – рассудительный мужчина с невыразительными волосами, схваченными в косичку. А к водителю автобуса присоединился тот, которого принимали за интеллигента, а он оказался еще одним скотником. Страдая от пребывания в криминальном обществе, он, в сущности, ничем не отличался от всех остальных, но, между прочим, валил девчонку на скамью, как все, и не давал ей застегнуть кофточку.

6

Поскольку Дима унизил следователя умным разговором, то Повитухин, выйдя к насильникам, не удержался:

«Кто-нибудь знает, что такое пептиды?»

«А-а-а, – протянул химик Энгельс. – Это такие белковые вещества с низким молекулярным весом. Они возникают в мозговой ткани при распаде крупных белковых молекул и гормонов. Чем сложней набор пептидов в крови, тем сложней наши чувства. У гениев особенно. Они при сбоях как бы испытывают озарения. – Он посмотрел на Данилова, потом на родного брата механизатора Медведева, но они ничем не выдали своего какого-то особенного интереса. – Некоторые пептиды живут буквально секунды, но благодаря им Леонардо написал божественную Джоконду, а дьяк Крякутный построил воздушный шар…»

«Что-то вроде наркотика?»

«Ощущения близкие, – опустил глаза химик, а родной брат механизатора Медведева непроизвольно вздрогнул. – Но наркотические вещества чужды нашему организму и в процессах метаболизма не участвуют».

«А пептиды? Их можно как-нибудь выделить? Скажем, лечить ими бессонницу?»

Теперь заинтересовались и учительница труда и кривенький, но Энгельс разочаровал их. «Конечно, организм долго не спавшего человека будет бурно выделять снотворное. Такие опыты ставились. Выделялись пептиды сна и вводились в кровь человеку, страдающему бессонницей. Но результаты…» Химик остановился и посмотрел на следователя: «Зачем вам это?»

«А вы не догадываетесь?»

«Конечно, нет», – уверенно ответил химик.

«Я только что звонил в Особый отдел. – Повитухин действовал интуитивно. – Меня ознакомили с вашим личным делом. Почему при допросе вы скрыли тот факт, что долгое время служили в армии?»

«А вы об этом не спрашивали».

«Сколько лет отслужили?»

«Около одиннадцати».

«Почему уволились?»

«Не имею права сказать. Давал подписку о неразглашении».

7

Но химик сказал.

Оказывается, гриф «секретно» стоял практически на всех его работах.

Да и выполнены они были в военной лаборатории. Скотники, слушая химика, стали еще активнее толкаться локтями, ожидая, когда всё наконец кончится, а Дима Бортников наоборот присмирел. Оказывается, добровольцами для проведения опытов (часто опасных) чаще всего вызывались в военной лаборатории молодые солдаты, реже студенты. Таких добровольцев вгоняли в стресс, потом брали кровь и выделяли комплекс пептидов. Спокойный Дима (доброволец) сразу попал в сложную группу. Ему официально сообщили, что невеста его бросила, а сам он подхватил рак крови, – там, в армии. Даже здесь, услышав про такое, учительница труда заплакала. Почти пять месяцев доброволец Дима жил в замкнутом пространстве, где единственным его развлечением был видик с огромным набором порнофильмов. Очень стрессовая ситуация, ее и добивались. Учительница труда, услышав про порнофильмы, активно завертела головой, может, искала потерпевшую. Все время, пока шел армейский эксперимент, рядом с Димой находился какой-нибудь хмурый тип, не устававший в подробностях напоминать, как Диме весело изменяет его невеста. А другой тип ковырял язвы и напоминал про неизлечимость неизлечимых болезней.

Но Дима ни разу не сорвался.

То, что он все-таки избил командира, списали на растрепанные нервы.

Диму все же (на всякий случай) подвесили за ногу на резиновом тросе над рекой на тридцатиметровой высоте, а потом кололи в вены всякую дрянь, от которой он сходил с ума. Ему чудились голые женщины. До невозможности голые. Армейская разведка (ученые) обещала Диме неплохие деньги за дальнейшее сотрудничество, но Дима отказался.

8

В город следователь Повитухин возвращался в электричке.

С ним увязался скотник Данилов. Насильников временно распустили по домам, скотник уже поддал, от него разило. «Я к теще, – сказал он. – Домой жена все равно не пустит, а теща у меня золото». Трое подозрительных типов играли в картишки. У выхода в тамбур бомжиха втихаря покуривала. Она первая завозилась, когда Повитухин открыл пустой флакончик, оставленный потерпевшей на столе в кабинете директора Дома культуры.

Действительно пустой.

Ничего во флакончике не было.

Ну, может, капелька. Но запах неагрессивный.

И все-таки третий раз за день Повитухин почему-то вспомнил, как бежал с будущей женой на четвертый этаж. А скотник Данилов как-то особенно толкался локтем, приглашал: «Давай, следак, со мной к теще. Она в прошлом судимая. Тебе интересно будет». В конце концов Повитухин вышел в тамбур, закурил, пустой флакончик бросил в мусорный ящик. Бомжиха сразу невнятно забормотала. «Ты если что, – невнятно бормотала она, – на вокзале спроси Нинку. Тебе укажут». Бормоча, Нинка пыталась коснуться следователя, вся как-то странно разбухла, как грозовая туча. И подозрительные типы бросили игру. «Покажешь нам город?» – подмигнул один. – «Если вы педики, – Повитухин вытащил удостоверение, – я вас замету прямо сейчас». – «Да теперь даже статьи такой нет, гражданин начальник!»

9

Потом на улице догнала следователя какая-то суетливая девица.

Она жадно тянула носом и дрожала. «Я теперь с тобой хоть куда пойду».

«Куда это?» – растерялся Повитухин.

«Да хоть на край света».

«У меня и квартиры нет, комнату снимаю», растерялся он и, увидев, как сладко закатывает девица глаза, бросился бежать. Фанатизма в любви Повитухин не выносил. Убегал через общественный туалет. Человек в длинном плаще, наглухо застегнутом на все пуговицы, подмигнул из угла: «Шалишь?» Вид у него был специфический и Повитухин бежал в кофейню.

Отравился я, что ли?

Барменша тоже смотрела на Повитухина странно.

Налив кофе, медленно отсчитала сдачу. «Я женщина серьезная», – шепнула.

И смотрела долго, чувственно, как бы молила взглядом. Повитухин даже кофе не допил, но и это не всё. Дома хозяйка квартиры вдруг без стука вошла к нему в комнату, когда он переодевался. «Вы что? Опомнитесь, Ирина Николаевна!» – Но хозяйка игриво погрозила пальчиком: «Да ладно тебе!» Он выгнал хозяйку, но уже в окно кто-то ломился. Первый этаж не спасает от случайных гостей. Он кинулся к окну, оказалось, это из Убино приехала потерпевшая. Сладкий запах окутывал ее.

«Зачем вы здесь? Вам нельзя. Я еще дело не закрыл».

«Забрала я свое заявление, – печально сообщила Макарова. – Мне недавно Дима звонил. Вы сейчас один?»

«Идите в подъезд, я открою дверь».

«Нет, лучше окно откройте», – прошептала потерпевшая и прямо с подоконника вцепилась жадно, взасос, кусая губы Повитухину, будто всю жизнь ждала, дала волю долгому стону. «Я теперь всех прощаю, – жадно шептала она, сдирая со следователя рубашку. – Даже скотников».

«Вы что, в сговоре?» – Повитухин с ума сходил от запаха гостьи.

«Нет, нет, нет…» – стонала потерпевшая и липла к нему как магнит.

Повитухин как мог отталкивал потерпевшую и чувствовал себя скотником.

«Нет, нет… – потерпевшая не сдавалась. В отличие от Ивана Лихих она уже в восьмом классе забыла о девственности. – Нет, нет, – стонала она. – Лучше вот так! Нам теперь нельзя появляться на улицах, ни тебе, ни мне. Видишь? – показала она груди со следами укусов. – Так теперь всегда будет».

«Они что-то такое открыли, да? – потрясенно спрашивал Повитухин, пуговичка за пуговичкой уступая потерпевшей. – Это все военная лаборатория? Это Энгельс, да?»

«И Дима тоже…»

«Испытали новое вещество на тебе?»

«Молчи, молчи. Наверное, и на тебе тоже».

«Но я не давал согласия…»

«Я всех простила…» – стонала потерпевшая.

«Новое вещество находилось в том флакончике?»

«Да… да…» Впрочем, потерпевшая не знала, кто именно создал новое вещество и для чего; наверное, все же химик. Но флакончик ей подарил Дима. «И когда собралась в Дом культуры и уже нашла Шпенглера, то чуть-чуть пальчиком за ушами, и на шею, и вот сюда, – указала она на впадинку между ключицами. – Сперва ничего, а потом у Дома культуры сперва дед, а за ним мальчишка. И скотники как взбесились. Совсем новая кофточка… а лифчики я не ношу… Мне теперь так страшно, – прижалась она к Повитухину. – Все бросаются на меня как на корову…»

«Что же нам делать?»

«Идти к Диме».

«Зачем?»

«Он этого хотел».

«А если мы не пойдем?»

«Ко мне все равно теперь все будут приставать, – заплакала потерпевшая. – И пенсионеры, и мойщики машин, и скотники, и офицеры, и старенькие преподаватели философии…»

Да уж, вспомнил Повитухин слова Димы. Электромагнитное излучение пахучей молекулы по нитевидным диэлектрическим волноводам поступает в обонятельный пузырек. Электрическая составляющая начинает воздействовать на подвижные протоны в клеточной мембране. Типа раздражать их. Ток частично деполяризирует клеточную мембрану и вызывает тот самый спайк-потенциал, которым сопровождается любое физиологическое возбуждение на клеточном уровне.

О, Господи!

PS

Открытый «Кадиллак» остановился в глухом дворике.

Дима Бортников вышел и торопливо распахнул блестящие дверцы.

Он молчал, только нос его непрерывно и жадно вздрагивал. Дима боялся заходить в собственный магазин. Сквозь стекло супермаркета была видна огромная живая очередь за итальянскими унитазами. Впереди, как всегда, стоял скотник Данилов, но Дорощенко и Ивана Лихих в магазине пока не было. И не было пока родного брата механизатора Медведева. Не было пока и председателя товарищества «Обелиск», лечащегося в Швейцарии на деньги своих молчаливых клиентов. Зато появился интеллигент Савченко, наверное, его выгнали из школы, и тут же стоял знакомый Повитухину фоторепортер с камерой, и пожилая учительница, хотя про нее говорили, что она ушла в монастырь. Удержалась все-таки. Даже больная совесть химика Энгельса уже притащилась. И еще много-много незнакомых людей стояли в очереди.

С некоторых пор Дима Бортников торговал всем, что только мог завезти.

Ни качество, ни ассортимент товаров не имели значения, если за стеклянной пуленепробиваемой стеной в мелких круглых дырочках для принудительной вентиляции появлялись неулыбчивые Оля Макарова и бывший следователь Повитухин. Покупатели брали всё. Из уст в уста передавались невероятные слухи. Репортеры, проникавшие в супермаркет, без тени сочувствия кричали Оле и Повитухину: «Вы попали в эмоциональное рабство? К вам применено насилие? Вас накачивают наркотическими средствами?» А покупатели энергично пробивались к кассам, жадно дышали сквозь вентиляционные отверстия, пытаясь уловить сладкие запахи. Многие приходили сюда не в первый раз. Даже не в десятый. Копили деньги и вновь приходили. Конечно, из супермаркета можно было уйти и без всяких покупок, просто подышав запахами Ольги Макаровой и бывшего следователя, но таких клиентов охрана заносила в особую книгу, а Дима Бортников применял особый прием. Например, заявлял, что Ольга Макарова, бросившая институт, и следователь Повитухин, уволившийся из органов, могут на следующий день в знак протеста против нерадивых покупателей не появиться в супермаркете.

А вечерами в коттедж, в котором живут теперь Повитухин и Ольга, звонит химик Энгельс. Услышав звонок, Ольга привычно устраивается в кресле и приказывает Повитухину: «Скажи Ивану Ивановичу, чтобы он читал интересный текст».

И Энгельс читает.

«Раб, будь готов к моим услугам…» – послушно читает он. – «Да, господин». – «Женщину я хочу любить». – «Люби же, господин, люби! Человек, который любит женщину, забывает горе и скорбь». – «О, раб, женщину не хочу любить!» – «Не люби, владыка мой! Не люби. Женщина это ловушка охотника, глубокая яма и ров. Женщина это острый железный кинжал, который перерезает горло человека…»

Как химика ни заманивают, он, хитрый, не приходит в супермаркет.

Он знает больше, чем об этом думают Ольга и Повитухин. Он единственный, кто догадывается, что происходит на самом деле. Он единственный, кто понимает, что собственно происходит в роскошном, наглухо закрытом от посетителей доме богатого владельца супермаркета «САНТЕХНИКА – АРОМАТЫ». Он один крепко уверен в том, что будущее теперь в наших руках. Любовь побеждает. Вот завоюем региональный рынок. Вот поедем в Москву. С Димой Бортниковым я договорюсь, думает химик, вместе поедем. Я, Оля и этот бывший следователь. Нас везде примут. Нас в Кремле примут. А потом в Париже, в Лондоне. Мы до Вашингтона доберемся, от любви не уйдешь.

Любовь, любовь.

Только навечно.

Перстень на три желания

1

Следователь Повитухин добирался до Лиственничного больше суток.

Сперва поездом до крошечной станции в тайге, потом на попутной машине.

А когда дорога закончилась, – пешком. Двенадцать верст пешком по мрачной черно-хвойной тайге. Это его злило. В Особом отделе Повитухину позволили просмотреть безграмотное письмо лесника Козлова лишь частично, ничего хорошего от неожиданной командировки следователь не ждал. Ну, бывший колхоз, бывшее лесное хозяйство. Кто сейчас помнит о бывших колхозах? Кто-то из сельчан ушел в город, кто-то спился на местном материале. Низкие избенки с кирпичными и жестяными трубами. Двухэтажный Дом колхозника на обрывистом берегу. Бревна потемнели, крыша просела, смутно поблескивали стекла комнаты, занятой неким Летаевым, человеком в селе пришлым. Лесник Козлов (кстати, загадочно пропавший) в письме хорошо описал пришельца: сутулый, прихрамывающий, в железном пенсне, лицо покрыто морщинами. А вот глаза бесцветные, беспокойные. Козлов одно забыл добавить: о темном камне в старинном перстне – на скрюченном пальце. Патина лежала на благородном металле, свет как бы проваливался в бездну. Странно, странно, что лесник ни словом не обмолвился о таком красивом кольце.

– Чего сидите без электричества?

– Чубайс, знаете ли.

– Давно в селе?

– Два года.

– Откуда?

– А надо отвечать? – Глаза Летаева забегали.

– Обязательно. Я следователь. – Повитухин показал удостоверение.

Лесник Козлов, кстати, просил направить в село не следователя, а сразу спецназовцев с огнеметами. «А то нас, Козловых, не останется на Земле». Повитухин уже сталкивался с такими случаями. Из села Кузино, например, дважды писал в Особый отдел учитель Н. И. Колесников. Сперва об успехах, достигнутых школой в учебном году, а потом о маленьких зелененьких человечках, мешающих ученикам твердо усваивать текущий материал. Никаких зеленых человечков Повитухин в Кузино не нашел, но жители сильно пили. Некоторые были убеждены, что слышат неизвестные голоса и рычание. «Ну чё попало! Прямо как тигры». Было еще письмо из села Таловка. Взволнованный юноша К., патриот, сообщал, что в Таловке остановился Вечный жид. Проверка установила, что к слесарю Андрющенко приезжал родственник – со стороны жены.

Пришельцы. Тайное оружие. Контакты с прошлым и будущим. Фальшивые снимки, лживая документация. Следователь Повитухин привык иметь дело с профессиональными лгунами, – поначалу Летаев не особенно его насторожил. Ну, беспокойные глаза, ну, поглаживает загадочный перстень на пальце. Все равно живет бедно: продавленный диван в кабинете, а на школьном столе толстая потрепанная книга – восьмой том Большой Советской Энциклопедии. Статьи: «Виброфон» – «Вовово».

– Лесника Козлова знали?

– Еще бы не знать! – блеснул Летаев пенсне.

– Как объясняете необычные жалобы лесника?

Летаев заволновался. Схватил граненный мутный графин, посмотрел на просвет, а что там смотреть? Вода мутная, края захватанные. Порылся в пустых карманах, пальцем погладил перстень:

– Никак не объясняю.

– Когда мог исчезнуть Козлов?

– Ну, я за ним по селу не бегаю. – Летаев любовно поиграл перстнем, ловя прищуренным глазом воображаемые лучики. – Козлов каждое утро ходил на работу. Я сижу у окна, у меня работа культурная, а он идет на работу. Он каждый день ходил на работу. Чтобы Козлов шел домой – этого я никогда не видел.

– Может, уехал к родственникам?

– Какие у Козлова родственники! – мелко рассмеялся Летаев. – Уверен, такие же пьяницы, дебоширы. Без Козловых, я так скажу, в селе спокойнее. Они, к счастью, все ушли. И старые Козловы, и пожилые, и молокососы – все, все, как один. Даже думаю, они как вид исчезли. – Он знающе похлопал ладонью по Энциклопедии (статьи «Виброфон» – «Вовово»). – Знаете, что такое биологический вид?

– Кажется, сумма популяций.

– Вот-вот.

2

В письме, отправленном в Особый отдел, лесник Козлов излагал суть дела коротко.

Господин Летаев – пришлый, писал он. Господин Летаев – человек неизвестной национальности. Прислали его из облоно, но в школу он и не ходит. Заселился в комнатку Дома колхозника, там и живет. Телевизора нет, а по занавескам иногда бегают тени. А на все вопросы отвечает одно: «Кто меня послал, тот и отзовет». И нагло смеется. И на вопросы о документах нагло смеется. Какие, мол, у нас документы? Мы все с вами – часть одного целого. И нагло добавляет: «Отвянь».

– Вот, вот, – отозвался на слова следователя господин Летаев, пришлый. – Чего от этого Козлова ждать? Мракобесие. И дед у него был колдун, пугал наперсточников на вокзале. Двое спятили, никак не смогли угадать, под каким стаканчиком прячется шарик. А деду для устрашения дали какой-то там месяц условного. Пожалели. Он зайцев в лесу лечил.

– От чего?

– Какая разница?

Следователь покивал.

– А почему вы считаете, что Козлов исчез окончательно?

– А вот исчез! Так и считаю. Окончательно и бесповоротно! И не один Козлов исчез, а все Козловы. Как вид. Нет больше Козловых! Ни в селе, ни в тайге, ни в городе. Не верите, так проверьте. Пройдите по селу, дух спирает от пустых дворов. Козловых у нас было как собак, а теперь ни одного. Нет Козловых ни в Лиственничном, ни в области, ни в России, ни даже в Америке. Только на краю села сидит одна бабка – Тихоновна. Приехала из Мариинска, а родственники исчезли. Сидит, жалуется на власть: вот, дескать, до чего довели Козловых. Спрашиваю, а вы, гражданка, почему не исчезли? А я, отвечает, не Козлова. Я Пестель. Такая фамилия. Даже сам Козлов меня родственницей не признавал.

Еще указывал в своем письме пропавший Козлов, у господина Летаева – пришлого полотенце висит на спинке стула. Чистое. Как он повесил это полотенце в первый день, так и висит. Не пользуется господин Летаев полотенцем, зато интересуется крупными животными. И имя у господина Летаева необычное – Нус. Это какой же нации? Глубоко нерусское имя.

3

– Плюньте вы на Козловых.

– Это как же вас понимать? – удивился следователь.

– А так и понимайте, – туманно пояснил господин Летаев, играя перстнем. – На фоне общих событий… В последнее время не просто кризис… Межзвездная торговля тоже принимает уродливые формы…

– Это вы о чем? – не понимал Повитухин.

– Да это я о бизнесе… – Господин Летаев любовно потер пальцами перстень. – На планеты, покрытые водой, теперь везут даже сухолюбивые растения, как с ума посходили. На пустынные карлики доставляют жаб-повитух. – Он вдруг глянул на следователя с каким-то особенным значением. – Не спорю, красиво. Жаба-повитуха на фоне кактусов и песчаных дюн. Ну да, красиво, – повторил он. – Но как жабе выжить в температурном аду? – Он опять особенным взглядом как бы оценил следователя. – Признаю, признаю, стремление к красоте – фундаментальное свойство природы. Большой Взрыв сорвал аплодисменты у Высшего Существа. И это признаю. А многоклеточные существа с Земли безоговорочно пользуются успехом на звездах. Один только контрабандер господин нКва за последний миллиард лет сплавил с Земли миллионы видов.

Сумасшедший, покачал головой следователь. Опять облом.

– Особенно ценятся на звездах чистые виды. Но чистых видов в природе становится все меньше, в дело постоянно идут симбионты. А с чистыми видами было, конечно, проще. Гораздо проще. В свое время, например, хорошо шли трилобиты. – Господин Летаев нагло ухмыльнулся, весь морщинистый, как дождевой червь. – Помните трилобитов?

Повитухин покачал головой. Не помнил он трилобитов.

– Ну, истинные красавцы! – закатил глаза Летаев, и железное пенсне угрожающе блеснуло. – Не серые, как изображают в учебниках палеонтологии, а пестрые, светлые, некоторые в полоску, как моряки. Ползали, плавали, зарывались в ил. Активно жили. Глаза фасеточные, иногда на стебельках. Выбросят глаза наружу, а сами сидят в иле, переживают, чтобы им их не откусили. Полмира за такое отдашь, правда? Или цефалоподы, первые земные хищники! Не помните? – Он покачал головой. – До появления цефалопод никто никого на Земле не трогал. Чистый рай. Это цефалоподы внесли динамику в отношения. В звездном скоплении Плеяд этих земных цефалопод теперь держат в особенных искусственных водоемах. Напрочь вывезены все тем же контрабандером. А динозавров нКва продавал на Поллукс. Планеты там огромные, жители огромные. Динозавры при них как таксы. Престижно гулять с зелененьким динозавром у ноги. Это вот лингулами до сих пор почему-то не интересуются. Серая раковина, невзрачная слизь, зато как жили с низов палеозоя, так и живут. Эх, видел бы ты полный список видов, вывезенных с Земли! – перешел на ты и блеснул стеклами пенсне господин Летаев. – Полтора миллиарда! Закачаешься! С некоторых пор мы коллекционируем ваши гипотезы о причинах вымирания того или иного вида. Смешно. Отец меня предупреждал, чтобы я держался от землян подальше. Тупые. А мне кажется, он преувеличивал. – Летаев любовно потер перстень. – Видишь? Это перстень Высшего Существа. Выдается за удачную торговую операцию. Этот мною получен за Козловых. Как за вид. Доходит?

4

– …и про ковчег не надо. – Железное пенсне сверкнуло. – Всю жизнь землянам глаза замазывали. Точнее, не обращали на них внимания, не сразу поняли, что человек в некотором смысле разумен. Ну, в шкурах. Ну, галдят. Ну, махаются каменными топорами. В последние геологические эпохи мы живые виды прямо как лопатой гребли с Земли. В трюмах фотонных барж контрабандер нКва вывозил виды тысячами. Пришлось даже пускать ковчег на фоне потопа, сами понимаете, акция отвлечения. Что везем? Да честно, вот глядите. Тараканов, клещей, птиц, клопов. Еще рыб везем, лягушек, насекомых, бактерий. А где чудесные трилобиты? Где сигиллярии, пухлые, как шерстяной столб? Где индрик-зверь, объедавший верхушки деревьев? Не ваше дело. Для того и устроили акцию отвлечения, чтобы все списать на стихию. Ну, еще парниковый эффект. Там растаяло, там поплыло. А сами расторопились! Работали не покладая рук. Контрабандер нКва всем пример показывал. Коацерваты – в систему Гончего Пса, там обожают кисель преджизни, купаются в нем, напитывают студенистые тела силой. Процессы метаболизма в системе Гончего Пса – функция эстетическая. Для них коацерваты сильней, чем для вас «Фауст» Гете. А морского змея, толстого, как индейская пирога, сплавили в бездонные моря Альдея вместе с кораллами древних видов, с пленительными кубками археоциат, светящимися в морской мгле. Альдейцы слепые. Красоту мира они воспринимают сразу всеми бесчисленными клетками бесформенных тел, растворенных в придонных течениях. Так что сами понимаете, им это нравится. На Земле сейчас около четырех миллионов видов, но это мелочь. Микробы никому не нужны, а живого милодонта в шкуре, причудливо выложенной блестящими роговыми бляшками, теперь можно увидеть только на планетах Нетипичной зоны. Палочки Коха у всех вызывают неприязнь, а шерстистый носорог до сих пор разгуливает по снегам ледяных планеток, прихотливо разбросанных по созвездию Весов. Полярные сияния, электромагнитный фейерверк, и на его фоне шерстистые носороги. Красота вечна! От красоты любые существа балдеют. Хотя что-то, конечно, было потеряно: выпало в осадок, растворилось, окаменело. От контрабандера нКва, к примеру, сбежал снежный человек, до сих пор прячется в Гималаях.

– Ладно, пусть. – Следователь не хотел спорить с господином Летаевым. – Но Козловы-то из разумных! Насколько я вас понимаю, запрещено во Вселенной разумными торговать. Разумом можно, но разумными ни в коем случае. Не могли же вы контрабандно толкнуть разумных.

– Да вы только послушайте! – возмутился вдруг господин Летаев. – Поехал Козлов нарубить жердей. В лесу распряг свою кобыленку, привязал к дереву. А весна, щепка на щепку лезет. И эти двое! Рогатые. В глазах – кровь, огонь. Будь Козлов разумным, догадался бы, что такая красота давно выставлена в очередной лот. А он рубит жерди, радуется. Потом слышит крик! Прислушался, кричит его собственная кобыленка. Ну, выскочил. А на поляне сохатые толпятся, пытаются оприходовать казенную кобыленку. Это же нестерпимо для Козлова. Он за свою кобыленку отвечал как за близкую женщину. Вот и пошел махаться топором, щерить зубы. Сохатые ему самому чуть пистончик не поставили. А тут высветка контрабандера нКва накрыла всех на полянке – и кобыленку, и сохатых, и Козлова. Пошли они все по мировой купчей как симбионты. Контрабандер нКва подсказал Высшему Существу, что в данном случае речь идет о коллективном спаривании. Так они все и пошли одним номиналом: сохатые, кобыленка, Козлов. Теперь на Земле Козловых нет. Вообще нет. Ни одного.

Даже в Греции.

5

Короче, случилось то, что случилось.

Господин Летаев любовно подышал на перстень и кривым пальцем провел по камню.

Маленькая жаба-повитуха испуганно прижалась к ровной запыленной поверхности стола. Приятную зеленоватую кожу покрывали нежные крапинки. Плоские лапки жаба красиво и печально выдвинула перед собой, загадочно посматривала снизу вверх на господина Нуса.

– Запрещено продавать разумных, ты прав, – заявил господин Нус. – Но я опираюсь на вашу науку. Опираюсь на труды вашего же Народного академика. Вот, – распахнул он восьмой том Большой Советской Энциклопедии. – Статья «Вид». На Козловых я заработал перстень Высшего Существа, рассчитанный на выполнение одного желания. За симбионтов больше не дают. А теперь мне нужен чистый вид. Хочу перстень на три желания! И чтоб никаких ошибок. Был в созвездии Волопас такой неудачливый контрабандист Мимби. Спихнул он с Земли на одну из планет Антареса перепившееся до животного состояния племя Серого Кабана. И где теперь Мимби? Продан на ту же планету. Служит посыльным в племени Серого Кабана, всеми унижен. А почему? Да потому что недооценил разум. А я не такой. Я совсем не такой. Ну, чего ты надуваешь щеки?

Следователь, помаргивая, смотрел на господина Нуса.

Но какой-то шанс еще оставался. Это Повитухин понимал.

Если господин Нус пользуется знаниями, почерпнутыми из Большой Советской Энциклопедии издания 1951 года, думал, помаргивая, следователь Повитухин, то всякое еще может быть. Откуда знать господину Нусу, что наш Народный академик в своем неистовом стремлении к знаниям как бы перепутал порядок ходов? Даже не раз ругался с трибуны: «Что это еще за ген? Кто этот ген видел? Кто его щупал? Кто его на зуб пробовал?»

– Странный ты у меня получился, – тем временем бормотал господин Нус, недовольно поблескивая железным пенсне. – Я на тебя использовал право одного-единственного желания. Видишь, камень на моем перстне не блестит больше. Вот сказал я: «Явись, жаба», и ты явилась… явился… – внимательно глянул он на Повитухина, помаргивающего глазами-бусинками. – Как это ты говоришь? «Повитухин»? Ну да. Я и сказал: «Явись, жаба». Странно как-то это все…

И забормотал, открыв Энциклопедию на нужной странице:

– «Бросается в глаза, что вся взаимосвязанная органическая природа состоит из отдельных, качественно особенных форм…» Ну, это ясно. «Такие формы не скрещиваются друг с другом в обычных, нормальных для них условиях жизни…» И это ясно. Дочка Козловых, например, никак не могла родить от мужа. В постели билась, валила его на диван, в гостях доставала, а никаких результатов. А на сеновале с соседом, так сказать, в необычных условиях, понесла.

Он укоризненно покачал головой:

– Странные вы, земляне. «В практике виды именуются только родовыми названиями…» Ну, Кошкин… Ну, Козлов… Ну, Собакин… «Если же практика имеет дело с несколькими близкими видами, тогда применяется двойное название…» Ну да, Козлова все так и звали козлом. А если как-нибудь по научному, то козел вонючий! Спрашивается, кто тебя дергал за язык! «Повитухин я, Повитухин!»

– «Из всего сказанного ясно, – сердито читал господин Нус, – что термин «вид» я считаю совершенно произвольным, придуманным ради удобства, для обозначения группы особей, близко между собою схожих…» Правильно предостерегал меня отец, не водись с землянами. Что я получил за этих Козловых? Перстень, исполняющий всего одно желание. А я как минимум хочу перстень на три желания. Козловы пошли в большой лот всем скопом, как симбионты, но ты-то должен быть чистым видом. И не думай, – замахнулся он толстым томом на маленькую испуганную жабу. – Я ошибок не допущу! Не хочу из-за какого-то глупого земного следователя попасть на формальдегидовую планетку.

И закричал, озлясь:

– Чего моргаешь? Вот ваш собственный академик пишет. «Вид – это особенное качественно определенное состояние живых форм материи… Существенной характерной чертой этих форм являются внутривидовые взаимоотношения между индивидуумами…» Все правильно. Жена Козлова и ее родственницы постоянно строили всякие стратегические планы. Например, укрощения Палестины. Чистые внутривидовые отношения. Дескать, вставим Арафату. Сам Козлов, кстати, и Шарону бы вставил. «Изменение условий внешней среды, существенное для видовой специфики данных организмов, раньше или позже вынуждает изменяться в видовую специфику… Одни виды порождают другие… Под воздействием изменившихся условий, ставших неблагоприятными для природы организмов… – он снова погрозил жабе тяжелым томом Энциклопедии, – в теле организмов этих видов зарождаются, формируются зачатки тела других видов, более соответствующих изменившимся условиям внешней среды…»

– Я тебя воспитывать буду, – пригрозил он. – Вот ваш Народный академик прямо пишет, что воспитанием можно вывести совершенно новый вид. И Высшее Существо останется довольным, и я получу перстень на три желания. Ты вот скажи, ну какой ты разумный? Чем переть пешком в эту глухую деревеньку, мог бы позвонить просто. В Москву, на Кипр, в Белоруссию, в Омск, в Зимбабве, какая разница куда. С ходу бы убедился, что нет больше на Земле ни одного Козлова. «Создавая для организмов новые условия, можно создавать новые полезные виды…» Видишь, я правильно действую. Все по науке. Ваш Народный академик овсюг превращал в овес, граб в лещину, а я неразумного следователя превратил в жабу. Только и всего. Я самку тебе найду. Научу спариваться. Чего молчишь? Моргни глазом.

Жаба смотрела на господин Нуса, но на этот раз не моргала.

Непонятки какие-то числились за тем самым Народным академиком, только господин Нус откуда мог знать об этом? Впрочем, следователь Повитухин нисколько не злорадствовал. Раздувая пестрые жабьи щеки, он думал: ну да, господин Нус – опытный контрабандист, но нельзя создавать новые виды, пользуясь указаниями Большой Советской Энциклопедии 1951 года издания.

Ишь, захотел перстень! На три желания!

Самка, это другое дело. Самка – это влечет. Самка – это красиво.

Следователь Повитухин представил себе нежные округлые бока молодой жабы… Не такой уж я неразумный… Господин Летаев зря на такое рассчитывает… Трахну жабу… Все равно господин Нус влип, все равно он попадет на ужасную формальдегидовую планетку, а я вернусь в свой Особый отдел. И стану осторожнее. По крайней мере, на вызовы из дальних глухих деревенек один выезжать не буду…

Раздувая пестрые щеки следователь Повитухин с волнением представлял округлые бока молодой самки. Красивое засасывает. Как бездна. Раздувая пестрые щеки следователь Повитухин снизу вверх смотрел на господина Нуса. Красота, конечно, спасет мир, но до этого его запросто могут погубить вот такие уроды…

Молодая жаба… Пара молодых страстных жаб… Следователь Повитухин облизнулся. Я теперь иначе буду относиться к лжеученым. А статью Народного академика перепечатаю в закрытом научном сборнике по криминалистике. Вот как не повезло. Попался господину Летаеву том Большой Советской Энциклопедии со статьями: «Виброфон» – «Вовово». Хорошо, что не на другую букву. Контрабандерам там еще много чего почерпнуть можно.

Хобот друга, Или письмо Владимиру Ларионову о странностях любви

1

«…Раз уж ты сам заговорил про Веню Шаламова, то новости таковы.

Его опять выгнали из университета. В двадцать семь лет это тревожно, ведь его выгоняют уже в четвертый раз. Но сам он обычно говорит, что просто заново собирается поступать в университет. И добавляет, что тревожиться нечего: он уже четыре раза поступал в университет и все четыре раза удачно. Нисколько он не подрос, зимой бегает на лыжах. Глаза выпуклые и пестрые, с веселой искрой. Действительно, не одного цвета, как у всех, а как бы пестрые, как бы с искрой. Одна девчонка с курса, влюбленная в Веню, сравнила Венины глаза с яйцами Фаберже. Ну не знаю.

Но вот славы Веня жаждал с детских лет. И почему-то ему казалось, что проще всего добиться славы попав в книгу рекордов Гиннеса. Начал с сибирского лимузина. Во двор коттеджа одной своей состоятельной подружки свез с автомобильной свалки пять корпусов бывших «запорожцев». Склепанные воедино, они произвели на друзей Вени сильное впечатление. Внутри сибирского лимузина пахло ржавчиной, из кресел торчали пружины, но снаружи этот лимузин выглядел настоящим лимузином, правда, на линии третьего «запора» пришлось ставить еще одну, нейтральную, колесную пару. Поскольку мотор плохо заводился, приятели Вени с гиканьем вытолкали длинную, как змея, машину на гору к церкви и оттуда уже пустили вниз к морю. Состоятельную подружку Вени, устроившуюся на заднем сиденье, как это показывают в кино, вырвало метров за сто до кромки берега, и выпрыгнуть она тоже не смогла – дверцы заело. Впрочем, в поворот шоссе лимузин все равно не вписался. На глазах прохожих, которые почему-то решили, что это идут работы по реставрации церкви, лимузин развалился на четыре части. Подружку наконец выбросило в грязную канаву, а Веня, не отпустив руля, опрокинулся в море. Простив Веню, состоятельная подружка отправила фотографию лимузина в редакцию «Книги рекордов Гиннеса», но из редакции ответили, что фотография не является убедительным доказательством существования первого отечественного сибирского лимузина. Убедительным доказательством явились бы видеозапись и показания свидетелей, но обращаться в милицию подружка не решилась, тем более что редакция Гиннеса в конце письма деликатно заметила, что желательно все-таки говорить именно об отечественном лимузине, а не о склепанном из иномарок (времена-то идут новые).

Отлеживаясь в больнице, Веня время не терял.

В больнице он написал поэму, в которой пятистопным ямбом, наиболее ему послушным, отразил всю техническую историю земной цивилизации – от изобретения колеса до эпохи создания первого сибирского лимузина. За время, ушедшее на выздоровление, Веня сочинил ровно 7777 строф. Они заняли 777 листов формата А4, исписанных убористым, но понятным Вениным почерком. Бумагу Вене покупала санитарка С., которая на этом и залетела. Она, впрочем, была уверена, что объем поэмы действительно поразит издателей, и бросила Веню только тогда, когда из редакции Гиннеса сообщили, что гораздо более длинную поэму уже написали киргизы и в переводе московского поэта В. Бойкова она составляет более чем полмиллиона строк. Что же касается самой рукописи, то московское издательство, с которым санитарка пыталась установить деловые отношения, сообщило Вене, что рукопись вернуть по почте оно не может из-за резко подскочивших цен, но оставят рукопись для него в багажной ячейке Казанского вокзала.

Прячась от временных неудач в женской общаге швейной фабрики «Сибирь» (у Зои Л., ты ее должен помнить), Веня в течение месяца сочинил дружественное письмо к инопланетянам. Предлагал им некоторые земные редкости, которые на нашей планете все равно погибают без применения, заодно просил решить демографическую проблему. Не в том смысле, чтобы инопланетяне сами приняли во всем этом участие, а в том, чтобы повлиять на красивых девушек, сделав их безотказными, как ракета «Сатурн». Писал Веня тушью на шелке, и на письмо ушла ровно штука материи, которую он заимствовал у Зои Л., уехавшей в отпуск. Неизвестно для каких целей штука серебристого нежного шелка хранилась в шкафу Зои Л., но Веня нашел ей применение. Печатными буквами он лаконично перечислил все основные достижения землян, в том числе загрязнение воды и атмосферы, дыры в озоновом слое и всеобщее потепление во всех регионах планеты, даже в полярных зонах. На хорошем русском языке, адаптированном к простым мыслительным процессам инопланетян, Веня рассказал о многочисленных социальных болезнях, разъедающих наше общество, про нечестность местных депутатов, даже намекал, что если Калигула в свое время ввел в сенат лошадь, то почему бы от правых сил не предложить туда инопланетянина? Закончил Веня известным вопросом: «А как у вас?» И заклеил всю оборотную сторону письма фотографиями людей, животных, растений, микробов, гор и долин, рекламой различных патентованных средств и афишками самых интересных спектаклей. Хорошие картинки кого угодно достанут, считал он, поблескивая выпуклыми веселыми глазами. Зоя Л., вернувшись из отпуска, увидела расписанную штуку шелка и сказала, что теперь ее выгонят с работы, но по странной женской логике сперва сама выгнала Веню – из общаги. Из редакции же Вене ответили в том смысле, что вряд ли инопланетяне знают русский язык. Нет уверенности, что инопланетяне откликнутся на письмо, которое не могут прочесть. К тому же гораздо более бессмысленное и более объемное письмо года три назад накатал инопланетянам португалец Авету, проживающий ныне в Австралии.

Ну, ты знаешь Веню.

Трудности его не останавливают.

Он решил под микроскопом специальной иглой записать на маковом зернышке все «Красное колесо» Александра Исаевича Солженицына. Все тома от первого до последнего. Конечно, для такого дела необходимо усиленное, хорошо рассчитанное питание, а Веня еще и пил. На третьем томе, в Венино отсутствие, окно комнаты, которую он снимал, распахнуло сквозняком и, вернувшись, Веня застал в комнате стаю бесчинствующих воробьев.

Это подточило решимость Вени.

Правда, он еще вырубил из кедрового бревна (во дворе знакомого лесника) огромное вечное перо, в котором даже перо было деревянным. Чудесный запах, длина два метра тридцать четыре сантиметра, для полной заправки требовалось всего одиннадцать литров чернил, но лесник денег на приобретение чернил не дал, – обиделся за испорченный материал, предназначавшийся для отделки какого-то кабинета в местной администрации, да и перестал доверять Вене. Впрочем, сам сходил в магазин и купил водки…»

2

«…Тогда Веня удачно устроился сторожем в Bank-Salutary.

Солидное каменное здание с окнами на проспект. В банке часто бывали иностранцы, ходили слухи, что BS вообще на восемьдесят процентов не наш. Но Вене было все равно. Вложений в банк он не делал. Получал свои три тысячи рублей в месяц с небольшими надбавками и пользовался казенной формой. Кстати, несмотря на жаркое лето, Вене выдали меховую шапку, овчинный полушубок и катаные валенки. В подвалах, в которых нес ночные дежурства Веня, температура никогда не поднималась выше 12 градусов по Цельсию. Веня приходил на дежурство в сандалиях, в джинсах, в тонкой футболке и переодевался во все теплое. Даже полюбил, чтобы было вот так – холодно.

«Любишь экстремальный секс?» – спросил он одну новую знакомую из педагогического университета.

«Ага», – ответила знакомая, делая вид, что не понимает, о чем идет речь.

Но на ночное дежурство пришла. Веня скрытно провел ее в подвал банка с задней стороны, с технического дворика, где дворники хранили метлы. Даже начальник охраны не догадался бы о нарушении. Ряды стальных полок с разными стеклянными склянками и пробирками в низких подземных хранилищах удивили гостью порядком и чистотой. «Это я поддерживаю такую чистоту и порядок», – преувеличил Веня, заметив восхищение гостьи, и в виде особой приязни показал ей заспиртованный член мамонта. – «Тридцать семь тысяч лет… – пощелкал он пальцем по стеклянной банке. – Правда, хорошо сохранился?»

«А ты почему спрашиваешь?»

А потому спрашивал, что знал: на Новый год банк обезлюдеет совершенно.

Вдохновленный подругой Веня вызвался дежурить подряд двое суток, естественно за дополнительную плату. «Хочу сочинить грандиозный чайнворд». Начальник охраны скептически хмыкнул и сказал: «Только не пей много». Понимал, что ничего другого в своих подвалах Веня не сочинит. Но Веня правда решил сочинить такой чайнворд, блин, чтобы его нельзя было вынести из подвалов, вот такой высоты, вот такой широты! И чтобы все слова были связаны с Новым годом – зайчики, волки, Снегурочки, елочки, Дед-Морозы и все такое прочее. А чтобы работа совсем уж заладилась, пригласил на дежурство все ту же скромную девчонку. «Ты только слова мне будешь подсказывать, и все, – уговаривал он. – В хранилище у нас тихо, ты хорошо выспишься. Тебя вон как сессия замотала. А в подвале тихо. Никто не мешает. Будешь спать и спать, я мешать нисколько не буду, только иногда подскажешь незнакомое слово».

Девчонка ни в какую не соглашалась. «Только, – говорила, – если родители отпустят». Понятно, на глаза родителям Веня показываться не рискнул, пошел самым простым путем: снял на ночь девушку по вызову. «Махаончики», – прочитал в газете. Ночная бабочка. То, что нужно. За ночь не простудится, а утром выгоню. Денег, полученных за двойное дежурство, как раз хватит на ночь большого чайнворда. К тому же махаончик не будет посылать его к родителям, говорить глупости о любви и так пожимать плечиками, будто совсем ничего не понимает. А чтобы не скучно было, Веня припрятал под металлической полкой хранилища две бутылки шампанского и две бутылки водки. Решил: лишнего не надо.

В последний рабочий день иностранцев в банке было удивительное количество.

Как знаков в известном числе пи в черт знает какой степени, подумал Веня. Это он так готовился к созданию самого большого в мире чайнворда. Наверное, все эти иностранцы занимаются проблемами Сибири, прикидывают, как улучшить нашу жизнь или оттяпать хотя бы половину наших богатств. За день к сейфу из инструментальной стали, расположенному в основном хранилище, иностранцев приводили раз пять. Всегда группами – по два человека, не больше. Большая группа могла изменить температуру в хранилищах. При ровной температуре и валюта дольше хранится, думал Веня, прикидывая, как обыграть такое красивое слово в чайнворде.

«Вот смотри, – сказал Веня нежному махаончику, когда банк закрыли и они наконец остались одни. – Это вот в банке хранится член мамонта».

«А чего он такой сморщенный?»

«Ну, как. Все же тридцать пять тысяч лет».

«А мне старики не нравятся. Ты мне сколько заплатишь?»

«Так мы же договорились…»

«Но здесь холодно. Мы про холод не договаривались. На холоду – это за особенную доплату. – И покосилась на множество стеклянных сосудов и пробирок, холодно поблескивающих на стальных полках. – А там это чьи члены? Ну, какие там звери хранятся?»

«Да все, которых старик Ной не взял на ковчег».

«Почему не взял?» – Интеллект махаончика был в самом зачатке, но активен. Пришлось объяснять, что один из сынов Ноя был таким хамом, что некоторые животные сами не пошли на борт. Особенно самки. «А у нас тут – банк, валюта, – поджал губы Веня, заметив, впрочем, что слово валюта на махаончика произвело самое благодатное впечатление. – В нашем хранилище температура всегда должна оставаться одинаковой – зимой и летом».

Он бросил на пол два овчинных полушубка (огромный деревянный стол, поставленный у главного сейфа, Веня приберег на случай, если махаончик совсем озябнет), в ногах поставил обогреватель и обнял гостью. Махаончик послушно затрепетал, но даже в трепете стрелял лукавыми глазками по сторонам, будто изучал подступы к главному сейфу или пытался определить, сколько валюты можно вложить в такое пространство. Пар от дыхания, нежные стоны – все как в лучших домах Лондона, махаончик увлекся. Но в самый сложный момент, на самом прерывистом дыхании массивная металлическая дверь в хранилище подпрыгнула от негромкого взрыва и слетела с петель. Когда дым развеялся, перед пораженным Веней и пискнувшим махаончиком, стыдливо кутающимся в овчинный полушубок, возникли два крупных Деда-Мороза в масках и Снегурочка, тоже в маске. Махаончик еще раз пискнула, но, как опытная девочка, метаться не стала, а прямо в полушубке, загадочно блеснув голой попой, переползла под длинный деревянный стол. Для острастки один из крупных Дедов-Морозов пальнул из большого пистолета по банке с членом старого мамонта, и Веню обдало спиртовыми соками со странным запахом.

«Где главный сейф?»

Сеня не успел указать, как Дед-Мороз уже рявкнул: «Код!»

Маска на нем была какая-то злая, не новогодняя. Веня решил, что обращаются к нему, но Снегурочка прервала невнятные объяснения, пальнув из обреза, выдернутого из-под беленькой шубки, в пробирки над тихо повизгивающим под столом махаончиком. С полок опять потекло. Только второй Дед-Мороз совсем не шумел. Он произвел на Веню солидное впечатление, и пушки в его руках не было. К тому же этот Дед-Мороз, видимо, и знал код. Присев перед главным сейфом, он долго перебирал набор цифр и наконец легко повернул колесо, похожее на штурвальное. Толстенная стальная дверца медленно отошла в сторону. Снегурочка и злой Дед-Мороз переглянулись, а солидный заглянул в недра сейфа. Махаончик из-под стола тоже туда пыталась заглянуть. Непонятно, что Дед-Мороз увидел в сейфе, но явно не то, что ожидал, потому что выругался и, вынув из-за пояса большой пистолет, опять произвел один за другим три выстрела. Соответственно в сейфе начало звенеть, биться, наружу полетели осколки стекла, опять какая-то жидкость полилась на бедного махаончика.

«Где валюта?»

Веня сильно удивился.

Он свой чайнворд еще и не начал, а все подсказывали ему только одно слово. Более того, на него еще и кричали. «Скотина! – кричали. – Это же банк? Где валюта!»

По обращению у Вени претензий не было. Живем в свободном мире, сами добивались свободы слова и все такое прочее, но солидный Дед-Мороз что-то сильно уж раскипятился. Мог повысить температуру помещения. Желая его успокоить, Веня кивнул: «Ну да. Это банк. Называется Bank-Salutary». И уточнил: «Это ограбление?»

«Да, ублюдок», – подтвердила Снегурочка.

«А зачем вам все это?»

«А зачем грабят банки?»

«Нет, я не о том. Я спрашиваю, зачем вам наш банк?»

«Какая разница, ваш, не ваш? – Солидный Дед-Мороз тоже пальнул по пробиркам. – Почему в сейфе только пробирки?»

«Так я же сказал. Это Bank-Salutary».

«Ну и что? Ты уже второй раз это говоришь».

Грабители, скорее всего, были залетные. Пришлось им объяснять. Такие вот случились в ту ночь гастролеры. Из центра, но не из Москвы. Скорее, из областного центра. Пришлось объяснять, что они ошиблись. «Вас, наверное, вывеска обманула, – с сердечным содроганием объяснил Веня. Он сочувствовал грабителям. – На вывеске написано золотыми буквами Bank-Salutary».

«Ну и что?»

«Так это же банк спермы».

И пояснил для самых отсталых:

«Банк-Спасение. Если перевести буквально».

«Как? Это все сперма? – страшно удивилась Снегурочка, оглядывая битые и еще целые пробирки. – Тогда понятно, почему вы вдвоем дежурите. Сколько вам за это платят? – Неизвестно о чем она подумала, переводя взгляд с Вени на махаончика и обратно. И недоверчиво переспросила: – Ты нам не врешь, ублюдок?»

А злой Дед-Мороз пробормотал: «Залетели».

И опять пальнул по пробиркам…»

3

«…Конечно, BS снаружи действительно выглядел самым настоящим банком – блестел стеклом, зеркалами, никелем. Но это был научный банк. Веня как-то не придавал этому значения, хотя пару раз бывал в операционном зале. Там по периметру шла широкая галерея, на столиках стояли бесчисленные компьютеры, перед ними сидели бесчисленные сотрудницы в халатиках на голое тело. Ну, это Веня так подумал, что будто бы на голое тело.

Лаборатории и кабинеты располагались этажом выше.

Оказывается, иностранцы вкладывали деньги не просто так. Здесь, в Сибири, они собирались возродить поголовье вымерших мамонтов. В сейфах в замороженном состоянии хранились вывезенные из разных полярных зон рыжая шерсть, замороженные внутренние органы, толстые, как тумбы, ноги, даже вот (пусть и сморщенный) член был. Кстати, раньше членов было два, но один украли и продали на Запад как целебный. Возможно, что продали тем же самым иностранцам, которые вкладывали теперь деньги в российскую генную инженерию. Пока ревела внутренняя сирена, пока неторопливая охрана выезжала из дежурки местного отделения милиции, Веня полураздетой вытолкал махаончика на мороз.

«Беги и не кричи».

Махаончик только кивала.

Она, в общем, не боялась. Если бы ее схватили, то ничего, кроме собственного белья, в руках у нее не нашли бы. И дежурного майора она хорошо знала. «Почему держите одежду в руках?» – «Да жарко». – «Это в пятнадцатиградусный-то мороз?» – «А я в шубке». – «А почему мокренькая?» – «От страха». Короче, махаончик выпорхнула из хранилища в полном ужасе, хотя успела бросить Вене, оглядываясь на побитые пробирки: «Слышь, а тебя не заставят восстанавливать все это?» – «Я что, мамонт?» – огрызнулся Веня. Решил? Дура – махаончик. И юмор у нее дурацкий.

Следствие длилось почти месяц, но Веня, в общем, не пострадал.

Состава преступления в его действиях не нашли, к тому же Снегурочку и злого Деда-Мороза схватили минут через сорок после попытки ограбления. Солидного Деда-Мороза, правда, схватили только на следующий год (то есть через семь часов после ограбления), зато нежного махаончика допросили сразу. Она плакала. Мало того что Веня ей не успел заплатить, ее еще и оштрафовали.

А вот к Вене сильно не придирались.

Никаких секретов он не знал, значит, выдать ничего никому не мог.

И умные слова он употреблял только при составлении кроссвордов. Плевать ему было на то, что замороженные яйцеклетки, добытые из полуразложившихся туш сибирских мамонтов, выстрелами разметало по всему хранилищу, бедный махаончик убегала из хранилища раздетая и совсем мокрая. И сам Веня долго оттирался, собирал разлитое в пробирки грязными пальцами. Он ведь не знал, что лучше тут ничего не касаться. Он ведь не знал, что в разгромленном сейфе BS хранился препарат, уже подготовленный для имплантации в матку роскошной индийской слонихи, в свою очередь подготовленной к такому важному событию. Так мне рассказал академик Шернберг, мой приятель. Не знаю, что он имел в виду под понятием тоже подготовленной. Может, слонихе крутили в зоопарке порнофильмы или водили в специальное кино. Да это и не важно. Лично мне кажется, что идея возродить поголовье сибирских мамонтов в то время, как животный мир планеты резко склоняется к полному вымиранию, – благородная идея. Когда-то мамонтов было столько, что практически только их и выбивали на стенах древних пещер. Все доисторические пещеры покрыты изображениями мамонтов – от хребта Черского до Альпийских хребтов.

Оказывается, рассказал мне академик Шернберг (кстати, зампредседателя Мамонтового комитета Российской академии наук и соруководитель Международного проекта по исследованию макро– и микроорганизмов в вечной мерзлоте), вместе со своим коллегой Кагосимой Кацудзими, профессором Токийского университета, он уже ставил у себя в Институте очень интересные опыты. Он, например, убивал быка, замораживал тушу, потом размораживал ее до комнатной температуры и снова крепко замораживал, воссоздавая условия вечной мерзлоты. Шернберг не производил впечатление человека, способного убить быка, но я ему верю. Размороженной спермой быка Шернберг оплодотворял живую корову. Шернберг не производил впечатления человека, способного оплодотворить корову, но я ему верю. Вроде бы он даже получал прекрасные результаты. Ну, в смысле, прекрасных телят. «То же самое и с мамонтом, – рассказал мне академик, выпив коньяка. – Это вовсе не такое уж сложное дело. Надо только найти замороженную сперму мамонта и приготовить специальный имплантант. Ну а потом оплодотворить слониху, которая готова к такому повороту событий. Появится гибрид, вот и славно, вот и кончаются на этом самые волнующие моменты. Дальше рутина, обычная селекционная работа. Десяток-другой лет тщательной отборочной работы и мы получим настоящего мамонта».

Веня, кстати, куда-то свалил, я долго его не видел.

Зато года через три после описанных событий академик Шернберг показал мне одну рабочую, как он сказал, видеозапись. По секрету, конечно. Мы с ним соседи по дому, наши квартиры стена в стену, я слышу иногда, как он вечерами играет на мандолине. Работы академика Шернберга не считаются открытыми, но никто их официально и не закрывал, так что приятелю показать такой видик можно.

Я увидел просторные металлические вольеры. По широкому проходу прохаживалась с метлой в руках красивая лаборантка в кудряшках, в коротком рабочем халатике. Одну вольеру занимал опытный горилла-альбинос. Не знаю, для чего его там держали, но занимался он не тем, что я ожидал увидеть, и при этом подавал непристойные знаки девушке. А в другой вольере прохаживался мохнатый мамонтенок с приличными уже бивнями. Я сразу обратил внимание на длинную рыжую шерсть, свисающую почти до пола. Поглядывая на девушку, мамонтенок (самец, подтвердил Шернберг) поднимал хобот и трубил. Все эти звери, похоже, достали девушку. С одной стороны горилла-альбинос, с другой – мамонтенок. Девушка демонстративно оттопыривала попу и мела пол метлой. Оба зверя жадно за ней следили. Ну, горилла-альбинос ладно, какое-то сознание, какие-то проблески разума, пусть и непристойного, в голове альбиноса брезжили, но вот мамонтенок вел себя из ряда вон. Что-то в нем показалось мне знакомым. Не в морде, конечно, а в манерах. Перехватив взгляд девушки, например, он хоботом и ногой показывал, что он с ней сделает, если вырвется из вольеры. Горилла-альбинос тоже пытался показать, что он с нею сделает, но на гориллу девушка даже и не смотрела.

«А чего это у мамонтенка такая походка?»

«Какая такая? Что в ней особенного?»

«А помнишь Веню?» – спросил я.

Академик отвернулся. Он не заметил моего вопроса.

Но я и не настаивал. Мало ли что работы академика Шернберга не считаются закрытыми. Время идет. Все меняется. Выпуклые глазенки веселого мамонтенка поблескивали празднично, как… яйца Фаберже. Вот почему, Володя, я и спрашиваю: кто мы? откуда? куда идем?»

Игрушки детства

Виктору Колупаеву

Все в природе связано и взаимосвязано.

Это один академик сказал.

Серега Жуков (плотник и столяр, двадцать один год, образование среднее, рост – сто восемьдесят; особые приметы – по иностранному языку не аттестован) сам о чем-то таком думал, догадывался, только не мог вовремя сформулировать. Он, например, никогда не думал о писательстве, а вот вмешался в это нелегкое дело и чуть не загубил жизнь одного настоящего писателя.

Так что все связано.

И взаимосвязано.

Как-то получил книжку по почте. «Плотничные работы».

Ему давно хотелось узнать, что в своем главном деле он делает не так.

Ведь точно делает что-то не так, потому что бригадир, глядя как, скажем, Серега вяжет раму или ставит косяк, сплевывает и идет помогать. Не мастер, дескать. Но Серега и сам это знает. Рама кривая? Подумаешь. Зато надежная. Косяк не подходит? Ничего, прижмется, встанет на место. Бригадир все равно сплевывал, лез помогать, вот Серега и написал в Новосибирск Галке Мальцевой: пришли, дескать, что-нибудь про плотничные и столярные работы. А то бригадир психует, и мастерство нужно повышать.

Галка Мальцева была грамотная и красивая девушка.

Школу они заканчивали вместе, но, в отличие от Сереги, аттестована Галя была по всем предметам, потому и шла в гору: в крупном городе училась и работала в молодежной газете. Серегу, правда, не аттестовали не по его вине. Начинал он с немецкого. Предполагалось, наверное, что таловские ребята после окончания школы должны свободно объясняться на этом неродном им языке, но Сереге не повезло. На второй год обучения, когда он уже знал, что солнце – это ди зонне, а девочка – мётхен, отца перевели в соседнее село, где главным языком считался французский, поскольку никаких других преподавателей в школе не было.

Серега не расстраивался. Он стал овладевать французским.

Он узнал наконец, что маленькая женщина – это петит фема, а петит, кстати, это еще и такой мелкий типографский шрифт. Предполагалось, наверное, что в будущем Серега и его счастливые сверстники смогут свободно (в шутку, конечно) сравнивать одноклассниц с мелким типографским шрифтом, но отца опять перевели в Таловку, где основным языком к тому времени стал английский.

Серега об этих переменах не жалел. Он все равно не смог бы, например, назвать маленькой Соньку Жихареву: ростом она не уступала Сереге и однажды на спор вскинула на спину куль с зерном. Так что в Таловке пришлось заняться английским; в итоге в графе «иностранный язык» в Серёгином аттестате остался прочерк. Зная одновременно многие немецкие, французские и английские слова, Серега никаким языком не овладел. Правда, Галка Мальцева утешала: это ничего! Если быть упорным, многого можно добиться, владея только родным языком.

А потом Галка уехала в Новосибирск.

Серега, конечно, не мешал Галке, пусть едет.

Думал, буду ей писать интересные письма. Не дам забыть о таежной Таловке. Не дам забыть о старых прудах, которые они вместе не раз будили с нею от темного, вековечного сна. В Новосибирске у Галки оказалось много дел, но поначалу она писала Сереге. Писала, что учится, работает в молодежной газете, много читает, встречает интересных людей, знает всякие такие штуки и даже сама пишет о них. А еще писала: она верит, что он, Серега Жуков, человек упорный, будет расти и вырастет большим человеком.

Тут она угадала. Ростом он уже вымахал под сто восемьдесят.

Серега подробно отвечал Галке. Он знал, что она девушка спокойная и рассудительная. Правда, ему было почему-то неприятно узнать, что Галка знает теперь всякие такие штуки и даже сама о них пишет, но это уже дело второе.

А потом от Галки пришла бандероль. Книжка «Плотничные работы».

Станки шипорезные, пазовальные, сверлильные. Канаты крученые, сжимы всех видов, коуши. Устройство дощатых полов, изготовление клееных конструкций. Кое-что из этого Серега уже знал, но повторять материал всегда полезно; к тому же – из Галкиных рук!

Одно обидно: при бандероли ни письма, ни записки.

Подумал: одичает она там одна, в городе. И в тот же вечер, отложив в сторону «Плотничные работы», опять напомнил Галке о родном селе и о том, как они с ней не раз будили старые пруды от темной, вековечной спячки.

Давно было. Они закончили девятый класс, днем работали на совхозном поле, а вечерами бегали за село, гуляли там, где их не могли увидеть чужие глаза. Это понятно. У Сереги кореша что угодно могли обсмеять.

А у старых прудов никого не надо бояться.

Там не было никаких построек, на другом берегу вообще начиналась вековая тайга. Туда не ходили: гнус, комарье. Зато на берегу можно было разжечь костерчик, а потом они начинали будить пруды от их темной, вековечной спячки.

Кто не знает, в чем тут дело, ни за что не догадается. Так вот просто бросать камень за камнем – никакого ответа. Ну, булькнет вода, ряска взметнется, но тут же затянет окно. Надо было тщательно прицелиться, надо было метнуть камень так, чтобы он точно попал в центр кочки, их много торчало посреди прудов. И если ты попадал удачно, со всех других кочек, как по сигналу, начинали сигать в воду крупные пучеглазые лягушки. Ряска вскипала, пруд оживал, вековечного сна как не бывало!

Галка смеялась, поглядывая на лягушек. Она их нисколько не боялась, а домой от поскотины вообще шла одна, не хотела, чтобы Серегины кореша видели их вместе. Серега и сейчас подумал: не хочет, чтоб над ними подхихикивали, вот и не пишет. Книгу прислала…

В общем, решил кое о чем напомнить Галке.

А поскольку моросил дождь и только что зацвела черемуха, Серега вложил в конверт крошечную веточку. Для запаха. Для петит фема Галки. Он ведь на нее не сердился. Только вот боялся, чтобы не забыла: под Таловкой старые пруды, там камыши под ветром, они шуршат, и утки над ними взлетают. Ему, Сереге, жалко, что он столько времени убил на изучение трех иностранных языков, было бы лучше, обойдись он родным, пойди в бригаду сразу после восьмого класса: бригадир бы к нему давно привык, смотришь, сейчас не понадобились бы «Плотничные работы».

Отправил письмо, сказал себе: не переживай, Серега, – ответит.

Но дождь моросил и моросил день за днем, и Серега, расстроившись, накатал еще одно письмо. Напомнил про воду в прудах, какая она темная – как в деревянной шайке. В воде отражается известняковый взлобок. Если присмотреться, на камнях можно увидеть что-то вроде шайбочек, на самом деле это не шайбочки, а разные вымершие окаменевшие организмы. Под Таловкой таких вымерших организмов было в древности огромное количество, но они, правда, все вымерли. И мы когда-нибудь вымрем, закончил письмо Серега. Книга книгой, но могла бы черкнуть пару слов, а то даже приехать в командировку от своей газеты…

Писал Серега от души, и на этот раз Галка ответила.

Он ее письмо долго таскал в кармане, хотел прочесть где-нибудь в одиночестве. Как назло, бригадир отправил его в птичник – чинить клетки, а там попробуй уединись, кругом птичницы, особенно Сонька Жихарева.

Только вечером, когда мать с отцом уснули, Серега вышел на крыльцо.

Верещал поздний кузнечик. Холода закончились, вот кузнечик и верещал, принял луну за солнце. Таловка лежала в сухой вечерней дымке, пускала в небо хвостики темных дымов. Корова мыкнет, взбрехнет собака. Серега устроился на ступеньке крыльца и вскрыл конверт. «Если бы ты учился, – писала рассудительная Галка, – то не торчал бы до сих пор в Таловке. У тебя талант есть. По письмам твоим сужу. Они у тебя такие, что хоть сразу отдавай в типографию».

Конечно, ни о чем таком Серега никогда не задумывался, но Галкины слова пришлись ему по душе. В конце концов, за плечами десятилетка, а сейчас он изучает «Плотничные работы». «На точильном станке Тч Н13-5». Вот только что это за Тч такой, да еще Н13-5? Стал читать письмо дальше и узнал, что про старые пруды у него особенно здорово получилось. Галка даже заплакала. Ей до сих пор жалко, как однажды, будя пруды от темной, вековечной спячки, Серега неосторожно вмазал камнем не по кочке, а по лягушке-неудачнице. «Ты, Сережка, сам можешь стать таким неудачником, – беспокоилась рассудительная Галка. – Ты зря не пошел учиться. У тебя здорово получается про камыши и пруды и про то, как я перед прогулкой напяливала на себя свитер, чтобы ты воли не давал рукам. Если бы ты писал «пшеничный» не через три «а», я бы показала твои письма одному настоящему писателю. Сейчас в городе любят такое читать: чтобы обязательно сельская избенка, а на стене прялки да иконы, ну, как у Белова там или других таких, и чтобы кто-нибудь из стариков плохо себя чувствовал, потому что дети разъехались и некому натаскать воды из речки…»

Серега вздохнул. Галка, конечно, много читает, но он тоже старается не отступать: недавно прочел «Бомбу для председателя» и еще что-то такое. И не надо никому показывать мои письма. И вообще Галка зря на него давит. Он вот как идет домой, то Сонька Жихарева, птичница, обязательно окликнет: «Давай, дескать, на площадку. Хорошее, дескать, дело – волейбол». Ну да, хорошее. Только на меня сильно не надавишь. Я как тот ванька-встанька, неваляшка. Его толкни, он до земли поклонится, спасибо, мол, но тут же выпрямится.

Из-за этого ваньки-встаньки Серега в детстве чуть не рехнулся.

Вроде большой уже был, а ударило однажды в голову: уложу Ваньку!

Если бы не Галка (они тогда жили в одном деревянном доме на две квартиры), он, Серега, может, и правда бы рехнулся. Этот ванька‑встанька попал ему в руки случайно, подарил его ему дядя Сеня, родственник. Серега, понятно, и раньше видел такие игрушки, но от своей очумел. Не он один, – все чумели от подарков дяди Сени. Например, бабке Шишовой дядя Сеня привез из города фонарь не фонарь, а что-то вроде ночника. Включишь его, и там в прозрачной жидкости начинают подниматься всякие серебринки. Хоть всю жизнь смотри. Бабка Шишова не спала всю ночь, так и проплакала перед ночником, потом приплелась к Сережкиной матери. «Ты, Фиса, помнишь, как война кончилась?» – «А чего? Помню». – «Я-то, – говорит бабка Шишова, – поняла, что война кончилась только когда мы лес перестали рубить».

Это правда. Когда мужиков позабирали на фронт, бабы дрова рубили рядом с Таловкой. Не повезешь издалека. До войны Таловка стояла прямо в лесу, а к Победе обосновалась на большом пустыре, все вокруг вырубили. Вот бабка Шишова и проплакала всю ночь, а игрушку дяди Сени упрятала в кладовую. «Плачешь да вспоминаешь. Зачем мне такая? И электричества чуть не на рубль нажгла».

А ванька-встанька был вроде гирьки: живот круглый, шеи нет, сверху круглая нарисованная голова, лакированный. Толкнешь, он качнется, прижмешь пальцем – лежит. А отпустишь, сразу вскакивает.

Вот Серегу и заело: уложить упрямого неваляшку!

Всякое придумывал: накрывал ваньку тряпкой, но ванька и под тряпкой вставал. Серега чуть не ревел, тайком, на цыпочках выходил из комнаты, незаметно подсматривал в щель между дверью и косяком. Нет, стоит ванька! Качает дурацкой головой, рот до ушей, уши нарисованные. Серега в тот месяц вконец запустил уроки. Однажды приснилось: лег ванька! Серега проснулся, приоткрыл глаз. Нет, стоит… С великого отчаяния раскрыл страшный секрет Галке Мальцевой, а она всегда была рассудительная девочка. «Он так устроен, – объяснила Сереге. – Он неваляшка по определению. Его нельзя уложить».

«Вот посинею, а уложу!»

«А моя мама говорит, что так поступают одни неудачники. – Галка никогда не врала, даже друзьям. – Мама говорит, что если что-то не получается у человека ну, скажем, три раза подряд, то еще разок попробовать можно, а вот если не получилось и десять раз, то на одиннадцатый пробуют только неудачники».

Серега обиделся и запустил в Галку неваляшкой.

А Галка – рассудительная. Она подобрала неваляшку. Где-то там у себя хранила и только через несколько лет, когда впервые отправились они будить старый пруд от его темной вековечной спячки, призналась: хранит у себя того Ваньку.

На неделе Серега забежал к Галкиным родителям.

Они, понятно: «Давай к столу, Сережка!», а сами: «Ой, Сереженька, Галка-то наша пишет, что дали ей премию. В виде путевки. Аж на Кавказ. Представляешь? В горы поедет».

«Дядь Петь, надо что-нибудь помочь?»

Галкин отец, рыжий, мордастый, лет шестидесяти, обиделся: «Сам, что ли, без рук?»

Ну и ладно. «Галочка… Путевка… Кавказ…» Давно ли ваша Галочка считала, что обитаемый мир кончается за поскотиной? Давно ли он убеждал вашу Галочку, что раз существуют на свете разные языки, то существуют и разные страны?

От всех этих мыслей Серега здорово мучился. А тут еще припустили дожди. Почтальонка, тетя Вера, забирая у Сереги очередной конверт (адрес – городской), льстиво хмыкнула: «Смотрю, к Мальцевым подкатываешься?»

«Ваше дело, тетя Вера, марку наклеить правильно».

«Да я наклею». И вздохнула.

Не заругалась, не обиделась, только вздохнула.

Будто впрямь видела впереди что-то такое, чего Серега не мог видеть.

Потом писем не было до самого августа. Правда, и работы было много, ремонтировали телятник. Упаришься, наломаешь спину, но вечером Серега непременно часок проводил за столом. Мать удивлялась, отец качал головой, но Серега всю жизнь был упрямый. Пусть Галка молчит, зато он ей пишет.

Вот стоит во дворе черемуха. Пацаны пообломали ей пышные белые рога, в смысле ветки, а черемуха все равно стоит, кудрявится, нету ей дела до пацанов.

Наблюдательный стал. Видит, как дед сидит на завалинке, грустит, в глазах такое, будто он уже совсем ничей. Девчонки сбились в кружок, балдеют, а заводит их, конечно, Сонька Жихарева. Облака идут в небе, совсем разные, ни на что не похожие, а мы почему-то в небо почти не глядим.

Обо всем старался напомнить Галке.

А потом получил письмо. Сухое, как солома.

«Ты чего это? – спрашивала рассудительная Галка Мальцева. – Я твои письма показала настоящему писателю. Синяков его фамилия, звать Николай Степанович. Он выпустил уже три книги. Две о городе, одну про сельскую жизнь. Он просмотрел твои письма и сказал: «Хороший парень. Видно, что читает мои книги». Я говорю: «Да ну, не читал он никогда ваших книг». А он говорит: «Читал, читал. Особенно последнюю. Вот же видно, в каждом письме – кусок из моей книги. Видно, так понравилось, что делал выписки». В общем, Сережка, не знаю, как это ты там умудрился сделать выписки у серьезного писателя, только мне-то мог бы сразу сказать, не ставить меня в ложное положение!»

Короче, Галка его письма полностью не одобрила.

Сама уехала на Кавказ, в горы, а он остался один, с носом, потому что ничего из Галкиного письма не понял, кроме того, что он якобы что-то там переписывал у писателя, которого никогда не читал. Это же он, Серега Жуков, плотник и столяр, напоминал Галке про старые пруды, про игрушки детства, при чем тут какой-то Николай Степанович, какая-то книга, про которую он никогда не слышал.

Еле дождался утра. Побежал в библиотеку.

«Тетя Маша, есть книги писателя Синякова?»

Тетя Маша Федиахметова, библиотекарша, покосилась на Серегу: «А чем это он там такой особенный, этот Синяков?»

«Он, говорят, пишет про нашу Таловку».

Тетя Маша, конечно, не поверила, но книжку разыскала.

Книжка оказалась маленькая, толстенькая и с портретом.

Неизвестно, где этот Н. С. Синяков наслушался о его, Серегиной, сельской жизни, только каждая строка в книжке была как живая. Серега оторваться не мог. Если черемуха, сразу видно – не выдуманная, за окном растет. На черемухе, которая за окном, нижняя ветка наполовину обломлена, и в книжке то же самое. Да и писатель на фотографии в очках, сразу видно, нормальный мужик, такой в чужой огород не прыгнет.

Сгоряча нагрешил на Галку. Вот, наверное, познакомилась с этим Синяковым, понарассказывала ему всякого. Правда, Серега уже знал, что книжку, даже небольшую, за полгода не напишешь, не выпустишь, а Галка раньше тоже не знала про Синякова, – когда же он успел записать?

И еще. Было в книжке Синякова и такое, о чем Серега просто не рассказывал Галке. Она и без него знала об этом. Ну, скажем, как купались голышом в прудах. Расходились сперва в разные стороны. А потом купались. Причем Серега это купание наполовину придумал, а Синяков так описал, будто сидел от них в трех шагах.

«Буду в Новосибирске, – решил Серега, – набью морду писателю!»

А тут еще тетя Маша подняла тарарам. Писатель! О нашей деревне пишет!

Подряд две читательских конференции. На одной Сонька Жихарева вслух читала рассказ о ночном купании. Понимала бы что, дура, а на глазах – слезы. Дескать, теперь она книгу Синякова держит не на тумбочке, а прячет под подушку.

Потом Серега встретил на улице Галкину мать. «Вот наша Галочка повидала Кавказ. Ездила с коллективом». И намекнула подло: «Пишет, интересный был коллектив. Творческий».

Руки в боки. Что ей какой-то Серега Жуков!

Серега злился, сжимал кулаки, но в книжку Синякова заглядывал.

Все в книжке происходило немного не так, как в его собственной жизни, но все равно там был описан он, Серега, даже слова были его, Серегины. Не он один это замечал. Даже отец, заглянув в книжку, сказал: «Вот и мы тут прописаны». Вроде одобрял. Когда Сережка корпел над письмами к Галке, отец ничего такого не говорил, а как прочел… Этот Синяков, может, и не дурак, а все равно описать бабку Шишкову ему слабо. И слабо написать о том, как Таловка к концу войны оказалась на огромной поляне.

Зря так подумал. Однажды навстречу тетя Маша Федиахметова. «Сережа, ты ведь интересовался творчеством Синякова. Зайди в библиотеку, новый журнал принесли, а в нем такой рассказ!»

«Опять про Таловку?»

«Ну да, про нее. Про нашу!»

«Так не бывал же Синяков у нас!»

«А ты откуда знаешь? – удивилась тетя Маша. – Бывал, не бывал. Жизнь помотает, обо всем напишешь. Если жил в деревне, то, в общем-то, все равно – в Таловке или в Березовке. Этот Синяков главное видит, да ему, наверное, и Галка Мальцева помогает. – Пришурилась. – Ты ведь знаешь, что Галка теперь в Новосибирске?»

Серега перелистал журнал, и оторопь его взяла.

Кто успел этому Синякову рассказать про бабку Шишову?

Все в рассказе Синякова было как в жизни, только немножко лучше и страшней. Будь рядом Галка, может, поговорили бы. А так… У Сереги ведь и своих собственных писем не было на руках, все отослал Галке. Никогда не видел этого Синякова, а между ними будто закоротило: Серега подумает, Синяков напишет!

Серега так ошалел, что накатал запрос в областную газету: существует ли телепатия?

Сереге вежливо ответили: если и существует, все равно это лженаука, ни к чему хорошему не ведет! Вот и разберись.

Опять журнал, и в нем опять рассказ Синякова.

Теперь про молодого столяра, который из праздного любопытства, правда, не в ущерб рабочему времени, интересуется лженауками.

У Сереги опустились руки. Все, что мог (помогла тетя Маша), прочел о Синякове.

Да, верно. Родился Н. С. Синяков в Киеве, но в сорок первом был эвакуирован в Сибирь, попал в детдом, воспитывался в Юрге (не так уж далеко от Таловки), к делу приткнулся в Новосибирске, там начал писать. Был певцом городских окраин, теперь проявляет интерес к селу. Сейчас кстати работает над книгой рассказов.

«Ага, – зацепился за сообщение Серега. – Вот и проверим, существует или нет телепатия?»

Положил на стол лист бумаги.

О чем писать? А вот что видим, о том и напишем.

Интересно, как все это отразится в творчестве Синякова?

«Дерево стоит.

Кривое дерево.

На дереве листья желтые.

В листьях птицы. Собираются на юг».

Как в воду глядел. Через некоторое время появился рассказ Синякова в центральной газете. Называется «Птицы». Написано столбиком, как у Сереги.

«Дерево стоит.

Кривое дерево.

На дереве листья желтые.

В листьях птицы. Собираются на юг».

Совсем короткие фразы, будто писатель торопился, обрывал слова.

Дуре Соньке Жихаревой невдомек, чью книжку она держит под своей подушкой.

А там подошла весна. Серега закрутился в делах, никаких, понятно, писем.

Дождь стучит, снег крутит. Скворцы прилетели, дико глянули на холода, полезли в скворечники. Только раз за все это время Серега выбрался в библиотеку. Интересно, что там с Синяковым теперь, когда он, Серега, крест поставил и на Галке и на своих письмах к ней? А с Синяковым ничего. Ну, поругивают его за молчание. После того рассказика про птиц он ни слова не напечатал. Ну и Серега стал крепиться – не пишет Галке. И Синяков, как бы в ответ, молчит. Выходит, не ошибся Серега – была между ними какая-то связь, может, и телепатия существует. Сонька Жихарева как-то опять позвала Серегу на волейбольную площадку: ты длинный, блок на себя возьмешь. Он взял, и они с блеском выиграли у механизаторов. После игры Сонька увязалась за Серегой. Ты, дескать, читал рассказы Синякова?

Серега озверел.

Всё обдумав, написал Галке.

«Это мои рассказы, – написал. – Ну, в том смысле, что я же вижу, что этот твой Синяков пишет по моим письмам. Но теперь – всё, хватит! Завязал я. Пусть пишет с твоих слов, Шахерезада!»

Отправил письмо, и из головы вон!

Днем работа, много работы, вечером волейбол.

Играл за команду Соньки Жихаревой, но все ждал чего-то, чувствовал, не кончится просто так эта история. И дождался. «Эй, Серега! К Мальцевым дочь приехала. Пигалица была, а теперь настоящая женщина. Рассудительная. И муж при ней. Тот самый, писатель!»

Дома тоже: «Галка приехала. Пойдешь?»

Вроде как укорили. А что ему там, у Мальцевых?

Вместо гостей Серега отправился с отцом рубить жерди.

Комарья нет, березы прозрачные, по белой коре черные точки и тире. Придавишь тоску, она лежит, как ванька-встанька, неваляшка, отпустишь – встанет. Нарубили жердей, впрягли в передок кобылу Арку.

Идут, разговаривают.

Отец: «Женить пора».

Серега: «Кого? Арку?»

«Тебя, дурак. Сколько лет-то?»

«Ой, всего-то там двадцать два».

«Я в твои годы тебя нянчил».

«Тоже мне, подвиг».

«Подвиг не подвиг, главное свое дело выполнил. А ты всё свою Галку ждешь. Молчи, знаю! Будто других нет? Вон Сонька Жихарева куль с зерном поднимает!»

Серега этим восхищаться не стал. Поднять куль – дело мужское. Пусть Сонька не придуривается.

«А Петрова? А Черепанова? А Рослякова?»

Отец перечислял, кобыла Арка прислушивалась, прядала ушами, косила мохнатым глазом на Серегу: чего, правда, тут думать? И Петрова, и Жихарева, и Черепанова.

Серега к Мальцевым не пошел. Там, где дорога к селу под гору, он оставил отца и свернул на тропинку к старым прудам. Темный, вековечный их сон давно никто не будил, лягушки обленились, поверхность пошла густой ряской. Освежить бы воду, пустить мальков…

Поднял голову. Замер.

Галка! Надо же! Круглое лицо удлинилось, от прически, наверное, глаза темным подведены, сама в белом брючном костюме. И писатель рядом.

– Здравствуйте, – сказал.

– Здравствуйте, – ответил писатель.

Он был повыше Галки, плечистый, седой, на плечах кожаный пиджак, глаза не злые. А в губах тонкая сигарета, как на портрете. Но это он сразу исправил, выбросил сигарету в траву.

– Зря, – вежливо заметил Серега. – Мы тут парк разобьем.

– А как же тогда с вековечным сном? – улыбнулся писатель.

– Будем будить.

– А вообще?

– Что вообще? – насторожился Серега.

– Ты же знаешь, – доверительно сказал Синяков, и Серега почему-то сразу принял это его «ты». – Я тоже не деревянный. Напишу рассказ, спрашиваю Галину Антоновну, были там письма от Сережки? Если были, сравниваю текст, сам удивляюсь, будто нас черт связал одной ниткой. Пишу я, а получается, что пишу с твоих слов. Я раньше считал: это мои скрытые воспоминания. А ты как думаешь?

– А я теперь никак не думаю.

Серега нарадоваться не мог. Что получается-то? Сперва заставил надолго замолчать известного писателя, а теперь известный писатель разговаривает с ним совсем как с равным. Даже на «ты».

– А ты пробовал рассказы писать?

Серега только пожал плечами. Хотел сказать: «Начни я писать рассказы, ты, Николай Степанович, Госпремию отхватишь». Но вмешалась Галка. Галина Антоновна, видите ли.

– Ну, чего ты дуешься? – рассудительно сказала она. – Мы специально приехали. Ты как перестал писать, так я сразу поняла – дуешься. А страдает кто? Думаешь, ты? Или я? Или Николай Степанович? Нет, конечно. Читатели страдают. Будто не понимаешь. Ты ведь, Сережка, те письма писал только для меня – эгоистично, а Николай Степанович рассказы пишет для всех.

– Оставь, Галя, – нахмурился Синяков. – Тут понимаешь, какое дело, – обратился он уже к Сереге. – Я ту книгу, которая многим нравится, написал как-то вдруг. Она у меня вся сказалась на одном дыхании. Получил однажды по почте неваляшку, старого ваньку-встаньку, деревянного, не из пластмассы, как сейчас делают. Потертый, битый, видно, что побывал в переделках. А при нем письмо: почему, дескать, пишете все о городе? Разве в селах нет молодежи? Так и сошлось – этот ванька-встанька, эти мои размышления. – Синяков внимательно глянул на Серегу: – Понимаешь, о чем я?

– О ваньке-встаньке.

– Нет, это я Галине Антоновне, – улыбнулся писатель. – Это ведь она однажды прислала мне неваляшку. Понравилась ей моя книга.

И вдруг спросил:

– Может, в неваляшке дело?

Вот и попробуй, уложи неваляшку.

Таловчане каждый день ходили к Мальцевым, посмотреть на живого писателя.

В клубе устроили вечер, познакомили Синякова с местным композитором Бобом Садыриным, который изобрел собственный музыкальный инструмент – из колокольчиков. Но сам Синяков предпочитал бродить по лесу, часто брал с собой Серегу Жукова. Сидели на прудах, спорили: дар в человеке – он ему самому, этому человеку, принадлежит или все-таки всем людям? Серега хорошо держался, тоже спорил. Но рассказал Синякову и про бабку Шишову, и про глупые подарки дяди Сени, над которыми, случалось, даже и плакали. В общем, про всякое говорили.

А потом Синяковы уехали. Николай Степанович уехал, Галина Антоновна уехала. Бригадир как-то говорит (они сидели в курилке): «Серега какой-то задумчивый стал». И добавил как бы про себя: «Все через баб у нас!»

Серега, конечно, в драку. Разняли.

А недели через две тетя Вера, почтальонка, выдала Сереге бандероль.

Серега сразу догадался, что в ней. Домой не понес. Пошел на старые пруды.

Ленивый стоял день, пустой. Плавали тоненькие паутинки. Крошечный паучок сел на Серегин нос, чего-то закопошился. Серега паучка сдул, вскрыл бандероль, вывалил кучу присланных Галкой писем. Обратные адреса самые разные: Магадан, Москва, Южно-Сахалинск, Пермь, Хабаровск, Мариинск, Благовещенск. Разные почерки, разные люди. «Как взбесились!» – подумал Серега и даже пожалел писателя. Ему ведь приходилось всем отвечать. Один пишет: вы, товарищ Синяков, замечательный писатель, а другой подтверждает: других таких нет. И все как сговорились: почему, ну почему вы не пишете больше про Таловку и таловчан? Это ведь, наверное, ваше детство? Одинокая учительница из Братска прямо обкапала письмо слезами. Когда она думает, что Синяков не захочет больше писать о таловчанах, она плачет. Плотник из Новокузнецка писал: какого черта, товарищ писатель, раз уж взялся писать, пиши! А трудновато с деньжатами, он поддержать может. Было даже письмо из духовной семинарии. Бывший семинарист писал, что талант нынче, он, понятно, не от бога, вот почему он, бывший семинарист, уходит в мир, в активную социальную среду, потому что таловчане, изображенные товарищем Синяковым, ясное дело, ближе к богу, чем сам патриарх.

Серега порадовался за бывшего семинариста и пожалел одинокую учительницу из Братска. Надо же, подумал, рассказ про обыкновенный пруд, про лягушек бесстыжих, а действует на всех. Он, Серега, всего лишь Галке писал, одной ей, эгоистично, что скрывать, а получилось так, что плотник из Новокузнецка готов поддержать писателя Синякова. Печально стало Сереге, тем более что в ворохе писем оказался и старенький знакомый неваляшка. Галка, наверное, не без умысла его подсунула. Ты, мол, Сережка, перестал мечтать, ударился в обиды, вот и онемел неваляшка. Когда впервые попал к Синякову, писатель громко заговорил, а теперь, Серега, ты всё испортил своим эгоизмом.

Серега подержал неваляшку на ладони – стои́т.

Рот до ушей, уши нарисованные, толкай не толкай, все равно встанет.

Это Серегу писатель Синяков вдруг прижал до самой земли. Прижал и не дает встать. Да и сам больше о Таловке не пишет, имя редко появляется в печати. Серега даже стал потихоньку все это забывать, стал водить в кино Соньку Жихареву. Она ростом с него, а хихикает как девчонка. А то скажет задумчиво: «Чего-то новых книг интересных совсем мало стало»

Последнее для Сереги как острый нож.

Он видел: книгу Синякова, ту, что о таловчанах, давно зачитали, с огнем не найдешь на библиотечных полках. И, чего скрывать, ждут новых книг. Точно ждут. Сонька точно ждет. Серега даже обозлился: «Синяков! Синяков! Ты-то чего бесишься? Я, может, напишу лучше!»

– Ты?

– Я!

Сонька красиво и немножко презрительно качнула бедрами:

– Ты попробуй, а потом говори.

Он и попробовал. Из принципа.

Но раньше письма писал. Знал, зачем и кому. А теперь ни то ни се.

Сонька, заглянув в тетрадь, хмыкнула:

– Ты в городе был, балда? Там на улицах собаки лают?

– А чего им не лаять.

– Да они там по квартирам сидят! Ты лучше не порть бумагу. А хочешь почитать интересное, у меня книжка есть.

– Синяков, что ли?

Взглянул на ваньку-встаньку (стоял на подоконнике), щелкнул пальцем: издеваешься, да? Рядом река, лиса тявкает с той стороны, никого не боится. Луна такая яркая, что слов не подберешь, а он, Серега, и впрямь несет какую-то ерунду – город… вокзал… какая-то придуманная рыжая баба…

Но теперь Серегу заело.

Как тогда, в детстве, с неваляшкой.

Купил толстую общую тетрадь, упрятал ваньку-встаньку в ящик – лежи, стервец, знаю я твои штучки! С тоски хотел порвать с Сонькой Жихаревой, пусть читает своего Синякова, но однажды шел вечером по берегу речки, смотрит, сидит долговязая, глаза на мокром месте.

– Чего ревешь?

– Я в газете прочитала… Вот… Известный писатель Синяков в творческом кризисе, уходит из литературы… – И спросила: – Как думаешь, надолго?

Серега уверенно ответил:

– Навсегда.

– Ты дурак! – сказала Сонька и снова заплакала. – Я сегодня птичницам пересказала ту историю со старыми прудами, так птичницы плакали, а тетя Фрося сказала: приедет он к нам, наш писатель, мы ему подарим корзину яиц, не простых, а двухжелтковых…

Ну вот что Соньке Жихаревой тот писатель? А плачет. И тетя Фрося тоже, корзину яиц двухжелтковых! Но Соньку стало жалко. Спросил:

– Пойдешь за меня замуж?

Сонька еще раз всхлипнула для порядка, чтоб видно было – сомневается она, но волосы поправила и незаметно, как в зеркало, глянула в речку. Ответила почти высокомерно:

– Да ладно уж…

Такого Серега не испытывал даже тогда, при Галке.

Помнил: будили старые пруды от темного, вековечного сна, распугивали лягушек, все как во сне. А тут – будто проснулся. Соньку всяко обихаживал. А Сонька ему призналась: тот куль с мукой она ведь поднимала ради него. До того дошло: ванька-встанька, как в детстве, начал мешать Сереге. Снится по ночам, подмигивает: а вот уложи меня! А Сереге, если честно, не до него. Он неваляшку опять отправил по знакомому адресу в Новосибирск. «Ты, Галка, – написал на бумажке, – скажи своему Николаю Степановичу, что я на него больше не сержусь. Неваляшка через многие руки прошел, с ним многие, наверное, были откровенны. Может, правда есть в неваляшке какая-то сила…»

Отправил неваляшку. Ответа не ждал.

Как бы навсегда распрощался с петит фема Галкой Мальцевой.

А ответ пришел. Николай Степанович деловито сообщал: у них все хорошо, неваляшка опять стоит на книжной полке. Сам Николай Степанович пишет очерки, много ездит. И Галина Антоновна ездит с ним, но чаще дома помогает в работе. Как друг, советовал: «Ты, Сережа, в будни не уходи. Зачешутся руки, не мешай им. Пиши. Да просто для себя. Известно ведь, когда один где-то перестает мечтать, двум другим где-то становится плохо».

Как-то осенью Серега уснул, а ночью Сонька, жена, его разбудила. Что-то, говорит, неважно себя чувствую, в обморок могу упасть, а сама в постели лежит – беременная, но такая красивая, что Серега обомлел. Знаешь, сказал ласково, вот длинные тени, они всегда при луне такие. Это он ее так успокаивал. Я сейчас о тебе думаю, ты светлая тень. Я записывать по-настоящему не умею, я не Синяков, но хочешь, что-нибудь расскажу?

– Ну, рассказывай, а то упаду в обморок.

Он рассказал.

Пруды ведь всякие бывают, но лучше всего – прозрачные.

Рыба в прозрачной воде идет, а по дну, по камешкам, по песочку, тень движется, встретит на пути камень, изогнется. А рыбе ничего, идет себе и идет. Это ведь тень ее изгибается, а не сама рыба. И заросшие пруды хороши. На них мреет ряска, растут кувшинки. Они желтоватые, растут из ила. Кувшинку потянешь, она тянется как резиновая, пускает пузырьки со дна, а потом сразу лопнет. А утром – черемуха. Немножко холодно, морозит, а от черемухи густая волна, кружит голову. Ты, Сонька, не падай в обморок, потому что я без тебя что стану делать? Вот ты видела, как осенью стоит под забором коневник? Он коричневый, его тронешь, он осыпается, как спелая конопля. Только невкусный он, его даже лошади не едят.

За месяц до Сонькиных родов тетя Вера принесла Сереге бандероль.

– Кажется, от писателя Синякова.

– С чего вы взяли?

– Я грамотная, – с достоинством заметила тетя Вера. – Если это он новую книгу прислал, дашь почитать?

Серега буркнул что-то неразборчивое, но в положительном смысле. Опять, наверное, письма читателей, подумал. А у него, у Сереги, дел по горло, если он теперь и рассказывает истории, то одной только Соньке, и то ночью. Правда, и не так уж чтобы совсем одной. Сонька ведь теперь не одна.

– Это кто там?

– Это я.

– А что принес?

– Книжку тебе принес.

Серега правда держал в руках книжку. Небольшая, тоненькая, в голубой обложке. Название: «Серегины рассказы». Правда, на фотографии – писатель Синяков. Серьезный, в кожаном пиджаке. А почему – Серегины?

Он полистал книжку, и от сердца отлегло.

Наверное, правда работает на них с Синяковым тот неваляшка, тот ванька-встанька. Рассказы все знакомые. Вот про коневник, который, наверное, лошади не едят, а вот рассказы о старых прудах. Не одна одинокая учительница всплакнет над Серегиными рассказами. Работает ванька-встанька.

Спросил Соньку:

– О чем думаешь?

– Да вот думаю, зря ты не учился. Был бы сейчас ученый, книжку бы писал, как Николай Степанович. – Капризничает: – Перед Галкой Мальцевой неудобно, образования у тебя мало.

– Ничего себе мало! Я три языка изучал!

– Все равно мало, – капризничает. – Надо все пять!

– Да зачем нам с тобой столько?

– Я не о нас, я о нем думаю.

Сонька задумчиво погладила свой живот.

– Слышь, Сережка, ты ведь работаешь с деревом. Сделай ему какую-нибудь игрушку.

– Конечно, сделаю, – обрадовался Серега. – Появится, подарю. А ты пока почитай. Видишь, Синяков книжку прислал. Из-за этого Синякова один глупый семинарист от бога отрекся.

И рассмеялся:

– Мы его всему научим!

Серега имел в виду будущего наследника.

– Он у нас с тобой вырастет упрямым, как ванька-встанька! Эх! – махнул он рукой. – Не это сейчас, Сонька, главное!

– А что? Что?

– Да я же тебе про главное сто раз на дню говорю.

– Подумаешь, сто раз! Ты еще раз скажи. Нам с тобой скрывать нечего.

1983

Реквием по червю

Записки, публикуемые ниже, принадлежат физику-экспериментатору И. А. Угланову – расчетчику и исполнителю так называемой Малой Программы по установлению первых (односторонних) контактов с Будущим.

И. А. Угланов – доктор физико-математических наук, действительный член Академии наук СССР, почетный член Болгарской Академии наук, иностранный член Академии наук Финляндии, член Американского математического общества, член-корреспондент Британской Академии, иностранный член Национальной Академии наук Деи Линчеи (Италия), почетный член Эдинбургского королевского общества, пожизненный член Нью-Йоркской Академии наук, член Брауншвейгского научного общества.

С Малой Программой, разрабатываемой академиком И. А. Углановым, тесно связаны творческие биографии писателей Ильи Коврова (новосибирского) и Ильи Коврова (новгородского). Собственно, настоящие записки посвящены юбилею этих писателей и прочитаны как отдельный доклад 12 сентября 2021 года в Женевском Дворце наций перед участниками Первого Всемирного форума любителей Книги. Сокращения в тексте связаны с деталями чисто техническими.

1

Уважаемые коллеги!

Уважаемые дамы и господа!

Вас интересует, почему молчат наши всемирно признанные писатели – Илья Ковров (новосибирский) и его однофамилец Илья Ковров (новгородский)? Не повторяется ли на наших глазах тягостная история Джерома Дэвида Сэлинджера, не на один десяток лет спрятавшегося от людей в Корнише, крошечном городке штата Нью-Хэмпшир? И не связано ли молчание писателей с их участием в известном научном эксперименте?

Готов ответить.

2

Я буду говорить больше об Илье Коврове (новосибирском).

Это не потому, что работы моего друга кажутся мне более значительными, чем работы его новгородского коллеги. Просто мы родились в одном селе, вместе выросли, учились в одном вузе и многие годы живем в соседних квартирах большого дома в новосибирском Академгородке.

Страсть к преувеличениям – черта для писателя не самая скверная.

Но меня, человека спокойного, ровного, выходки Ильи Коврова (новосибирского) удивляли еще в детстве. То он видел летающую тарелку над рекой. То собака соседа, всегда сидевшая на цепи, проваливалась вдруг под землю. Ну и все такое прочее, не хочу перечислять.

После школы наши пути на некоторое время разошлись и встретились мы, уже достигнув каких-то результатов. Правда, книги Ильи Коврова читал весь мир, а я так и оставался физиком без имени, хотя добился впечатляющих результатов в работе над созданием так называемой Машины Времени, широко известной сейчас по аббревиатуре МВ.

Возможно, вам покажется странным, но я, в отличие от многих своих сверстников, никогда не мечтал о перемещениях в пространстве. Некая созерцательность, присущая мне с детства, и травма, полученная во время одного из научных экспериментов, надежно привязали меня к кабинету. Но в детстве, конечно, я принимал участие в вылазках на бескрайние болота, тянувшиеся за нашим селом. Илья, наш приятель Эдик Пугаев и я, закатав штаны, забирались в самые хмурые места, и мне невдомек было, что известный специалист по обоснованию математики Курт Гёдель уже создал остроумную модель мира, в которой отдельные локальные времена никак не увязываются в единое мировое время. Позже, начав работу, приведшую к созданию MB, я опирался как раз на воззрения Гёделя. В частности, на то его утверждение, что мировая линия любой фундаментальной частицы всегда открыта таким образом, что никакая эпоха ни в какие времена – никогда, никогда, никогда – не может повторно проявиться в опыте предполагаемого наблюдателя, привязанного к конкретной частице. Но могут существовать (и наверняка существуют) другие временеподобные, но замкнутые кривые. То есть в мире, смоделированном Куртом Гёделем, все-таки существует некая возможность путешествий во времени.

Впрочем, здесь не место объяснять технические и философские принципы устройства MB. Моя цель – ознакомить собравшихся с причинами, заставившими двух знаменитых писателей замолчать так надолго.

3

Село, в котором мы выросли, лежало далеко от населенных мест.

Прямо во дворы вбегал темный мшистый лес, а сразу за поскотиной начинались болота, на которых мы охотились на крошечных, юрких, безумно вкусных куличков. Позже, когда мы с Ильей перебрались в столицу Сибири, куличков этих подчистую вымели при тотальном осушении болот. Там, где шумели на ветру ржавые болотные травы, раскинулись теперь скудные поля и огороды. А последнюю парочку длинноносых куличков, говорят, подал на свадебный стол наш бывший приятель Эдик Пугаев. «Знай наших! – будто бы сказал он счастливой своей невесте. – Таких птичек больше нет на Земле. Такой закуси не найдешь даже на столе у арабских шейхов».

А ведь мы выросли на тех куличках.

Сразу после войны жизнь была скудной, подножный корм никому не казался лишним. За куличками охотились многие, но у Эдика Пугаева было огромное преимущество перед всеми.

Он имел ружье.

Старое, обшарпанное.

Оно часто давало осечки.

Зато каждый удачный выстрел приносил Эдику (в отличие от наших жалких волосяных петель) столько птиц, что Эдик мог даже приторговывать добычей, ибо уже тогда вполне самостоятельно дошел до известной истины, высказанной Платоном: человек любит не жизнь, человек любит хорошую жизнь.

Для нас с Ильей, людей без ружья, хорошая жизнь ассоциировалась с книгами. У местного грамотея кузнеца дяди Харитона я выкопал «Историю элементарной математики», написанную Кеджори, и книжку, автор которой остался мне неизвестен, поскольку обложка и титул были давно утрачены. Впрочем, название я помню. «Как постепенно дошли люди до настоящей математики». Не знаю, где добыл дядя Харитон эти бесполезные для него книги, но если говорить о некоей причинности, то именно они в немалой степени вывели меня в будущем на проблему MB.

А Илья в те годы обожал Брема.

И оба мы отдавали должное ружью Эдика.

Шестнадцатый калибр – не шутка. В ствол входили три наших тощих перста, вот какой ствол. Один выстрел – и птиц хватало на целый обед! Тем более что стрелять Эдик умел.

Вот, скажем, появилась у Ильи новая кепка.

Конечно, это сразу раздражало щербатого Эдика.

Он не терпел никаких чужих вещей, тем более новых.

Презрительно кривя губы, он советовал Илье вывозить кепку в грязи. Новая вещь, пояснил он, сковывает человека. Если, скажем, он или я провалимся в трясину, новая кепка Ильи может нас погубить. Ведь прежде чем броситься нам на помощь, Илья запаникует, начнет срывать с головы новую кепку, вешать ее на сучок дерева, а значит, потеряет драгоценные секунды. «Слышь, Илюха, – презрительно добавил Эдик, играя латунной гильзой. – Давай на спор. Ты бросаешь свою кепку в воздух, а я стреляю. Если попаду, ничего с твоей кепкой не сделается – дробь у меня мелкая. А если промажу, вся сегодняшняя добыча твоя».

Предложение выглядело заманчиво.

По знаку Эдика Илья запустил кепку как можно выше.

Планируя и крутясь, она пошла к земле и тогда Эдик выстрелил.

К ногам Ильи упал козырек, украшенный по ободку опаленными лохмотьями.

«Кучно бьет», – сказал я, стараясь не смотреть на Илью.

А Эдик сплюнул: «Не дрейфь. Замажешь дыру чернилами».

Спрятав в карман то, что осталось от новой кепки, Илья молча зашагал к болоту. Он изо всех сил хотел показать, что спор был честный и никакой обиды он в сердце не затаил. Но кажется мне почему-то, что именно в тот день Илья впервые осознал, какую страшную опасность несет обшарпанное ружье Эдика всему живому. «Я отказываюсь от охоты, – в тот же день заявил он. – Раз и навсегда». – «Да почему?» – удивился я. – «Да потому, что скоро мы съедим всех наших куличков и на свете не останется ни одного». – «Тоже мне! – презрительно фыркнул Эдик. – Этих куличков у нас как мошкары». – «Бизонов в Северной Америке было еще больше, – отрезал будущий писатель. – И мамонты паслись в Сибири на каждом лугу. Где они теперь?» – «Это я, что ли, их перестрелял?» – «Ты, конечно».

Илья не только отказался от охоты.

Он завел специальный альбомчик, куда терпеливо вносил все данные об исчезающих и уже исчезнувших видах птиц и животных, когда-то обративших на себя внимание эдиков. Так он сам говорил. Эдик – это его определение. Человек с ружьем – эдик. Бизоны, птица изунду, гривистая крыса, газель Гранта, коу-прей из Камбоджи, ленивцы Патагонии, – сам того не понимая, Илья создавал некий аналог будущей Красной книги. Я пожимал плечами: «Ну, татцельвурм или квагга, это еще понятно. Но зачем ты внес в список наших болотных куличков?»

Илья отвечал одно: «эдик…»

«Человечество склонно недооценивать эдиков, – писал позже Илья Ковров (новосибирский) в предисловии к своей знаменитой книге «Реквием по червю». – Они всегда рядом. Мы невольно поддерживаем эдиков. Они совсем такие, как мы. Они входят в будущее вместе с нами, поэтому все усилия создать мораль, единую для всех, бесплодны. Будущее невозможно, пока эдики с нами. Вместе с ними мы привносим в будущее нашу жадность, нашу корысть, наше равнодушие».

«Но спасать человека следует даже в эдике, – возражал моему другу новгородец в своей не менее знаменитой книге «Человек с ружьем». – Мораль ущербна, если мы спасаем тигра, но не протягиваем руку эдику. Сравнения здесь неуместны. Обезьяна, конечно, всегда звучит перспективно, но человек – гордо».

В «Реквиеме по червю», переведенном на семьдесят шесть языков, мой старый друг описал прекрасные будущие времена, когда окончательно будет установлено, что мы, люди разумные, и вообще органическая жизнь – явление уникальное в звездных масштабах. Ни в ближних галактиках, ни на окраинах Вселенной нет и намека на органику. Ясное осознание того, что биомасса Земли является собственно биомассой Вселенной, писал мой друг, приведет к осознанию того факта, что исчезновение даже отдельной особи, исчезновение даже самого, казалось бы, незаметного живого вида, к примеру, ленточного червя, уменьшает не просто биомассу Земли, оно катастрофически уменьшает биомассу всей Вселенной. На страницах книги моего друга люди прекрасных грядущих времен, осознав уникальность живого, объявляли всеобщий траур, если вдруг по каким-то причинам вымирало то или иное существо. Звучали печальные мелодии, приспускались национальные флаги.

Это сближает.

4

Именно мне, расчетчику и исполнителю Малой Программы по установлению первых (односторонних) контактов с Будущим, пришло в голову привлечь к эксперименту писателей. Я боялся своей скучной склонности раскладывать все по полочкам. Попав даже на известную мне улицу, я непременно начал бы доискиваться до ее истории. Я внимательно рассматривал бы прохожих – изменился ли их вид, лица, походка? Деревья – какая на них листва, как они выглядят, как рассажены? Блеск луж – если они сохранятся на счастливых улицах Будущего. Мне нужен был помощник, умеющий быстро и точно выхватывать из окружающего главное.

Я обрадовался, узнав, что Большой Компьютер остановил свой выбор на Илье Коврове (новосибирском). Острое птичье лицо моего друга хорошо будет смотреться на счастливых улицах Будущего, решил я. И спросил Расчетчика: «Почему Ковров упомянут в выборе дважды?» – «Выдержаны все заданные параметры, – улыбнулся Расчетчик. – Просто Большой Компьютер указал на однофамильцев».

Действительно, оба Ковровы родились в один год.

В одном и том же году издали свои самые первые книги.

Случалось, почта одного приходила на адрес другого, и наоборот.

И все же никто из Ковровых не отказался от родовой фамилии, не взял псевдонима, утверждая одно: «Мы достаточно непохожи!» В общем-то, да. Осанистый новгородец всегда оставался ровным и дружелюбным, а мой друг всегда находился в движении. Бородатый новгородец предпочитал проводить свободные вечера в писательском клубе, а тщательно бритый новосибирец обожал мотаться по краям экзотическим, отдаленным. Илья Ковров (новосибирский) бичевал порок, а Илья Ковров (новгородский) воспевал добродетель.

Сообщив новгородцу о выборе Большого Компьютера, я в тот же день заглянул к Илье (новосибирскому). Посетить Будущее? А что такого? Мой друг даже не очень удивился. Почему не посетить? Это что, теперь не сложней, чем съездить в Египет? Я так много писал о Будущем, сказал Илья, что пора туда заглянуть. И заподозрил: «У меня, наверное, есть дублер? Кто-то из физиков?»

– Зачем мне физик?

– Тогда писатель? – догадался Илья. – Спорим, угадаю, кто это?

И, конечно, угадал с первого раза. Опять этот новгородец! Почему не Эдик, в конце концов?

– Но ты сам писал, что пока Эдик рядом с нами, Будущее в опасности. Зачем нам тащить Эдика в Будущее? Не встречаешь же ты его на эспланадах Ираклиона или Родоса.

– Родоса? – испугался Илья. – Ты что, следишь за нами?

– О чем это ты? Я назвал первый пришедший в голову пункт.

– Но именно по эспланадам Родоса совсем недавно разгуливал наш Эдик.

– Как он туда попал?

– Воспользовался возможностью посмотреть мир. Так он говорит. Но если быть точным, то просто лишний раз облапошить весь этот мир.

– Мне кажется, ты несправедлив к Эдику.

– Как можно быть справедливым к чуме? – взорвался Илья. – Ты знаешь, что сказал Эдик своей жене сразу после свадьбы?

– Откуда мне знать такое?

– А я знаю!

– Ну?

– Он сказал: дорогая, неплохо бы нам заработать.

– Разумная мысль, – пробормотал я, не понимая, к чему он гнет.

– Его жена так не думала, – мрачно хмыкнул Илья. – Эдик имел в виду нечто совершенно конкретное. Если мы немедленно разведемся, объяснил он жене, то получим на руки по сто восемьдесят рублей.

– Разве на разводе можно заработать?

– Жена Эдика тоже не подозревала об этом. Но Эдик объяснил ей, что если, зарегистрировавшись, они тут же потеряют паспорта со штампами, то за получение новых паспортов им придется платить только по десять рублей.

– А разве в новых паспортах не будет штампов?

– Вот-вот! – обрадовался Илья. – И жена Эдика так спросила. А он ответил, что пока что она выглядит и молодой и честной. Получая новый паспорт, не следует афишировать брачный союз. Получив паспорта, объяснил жене Эдик, мы незамедлительно отправимся в Дворец бракосочетаний. А там вместе с новыми заявлениями каждому из нас выдадут по сто рублей компенсации – на приобретение обручальных колец. Обручальные кольца – символ, способствующий укреплению семейных уз. Без них не обходится ни одна свадьба. Вот и получается, что можно в один присест отхватить двести рублей. Вычти по десятке за новые паспорта, игра стоит свеч, правда?

5

В тот вечер Илья рассказал мне много интересного.

Он перечислил мне документы, позволившие Эдику Пугаеву за короткий срок покорить столицу Сибири: диплом пединститута (похоже, настоящий); справки о преподавании в различных школах (похоже, липовые); сберкнижка с неплохой суммой, собранной на разных шабашных работах. В столице Сибири, где он купил домик в частном секторе, он занялся делом выгодным по тем временам – перепродажей пользующихся спросом книг. Черный рынок сразу оценил мертвую хватку новоявленного культуртрегера. Кстати, тогда-то Эдик узнал впервые, что один из двух знаменитых писателей Ковровых – его бывший кореш. Это послужило хорошей причиной отправиться в круиз по Средиземноморью, поскольку писатели тоже планировали такую поездку. Прикидывая выгоды путешествия со знаменитостями, Эдик оформил нужные документы. Он всем сердцем чуял, что затраты на поездку окупятся. «Заполняя анкету, – возмущался Илья, – на вопрос: «Какими языками владеете?» Эдик ответил кратко, но выразительно: «Не ка кими!» И первые два дня не выходил из каюты, боясь, что я сбегу с корабля, увидев его на борту. В газетах тогда много писали о книгах моих и новгородца, вышедших в Греции и в Турции. Мы не могли отказаться от поездки».

– Но чем тебе помешал Эдик?

Илья округлил глаза:

– Они подружились!

– Кто они?

– Эдик и мой новгородский коллега.

– Да, такая дружба выглядит несколько странно.

– Ничего странного. Ковров (новгородский) – лентяй. Он феноменальный лентяй. Он лентяй от рождения. Он редко сходил на берег и все пресс-конференции предпочитал проводить на судне. Лежал в шезлонге, посасывал трубку, а за новостями туда и сюда летал для него Эдик. Представляю, – раздраженно хмыкнул Илья, – как будет выглядеть герой его новой книги!

– Ты думаешь, он пишет про Эдика?

– Зачем думать? Я знаю.

Я усмехнулся. Я до рези в глазах вдруг увидел бесконечную, невероятную голубизну Эгейского моря – стаи несущихся сквозь брызги летучих рыб, палящий жар сумасшедшего солнца, а на голубом горизонте неторопливо сменяющие друг друга флаги грузовых и пассажирских судов. Я отчетливо разглядел сквозь дымку морских пространств худенькую фигурку моего друга, увидел его гуляющим по тенистой эспланаде, где бородатые художники набрасывали цветными мелками моментальные портреты прохожих. И так же отчетливо увидел новгородца, благодушно погруженного в очередной бедекер – его любимое чтение. Он специально разложил шезлонг рядом с компанией спокойных ребят из Верхоянска или из Оймякона, короче, с полюса холода. Они дорвались наконец до моря и Солнца. Они ловили кайф. Они расписывали бесконечную, начатую еще в Одессе, пульку. Только изредка поднимали они свои волевые бритые головы: «А что это там за город?» – «А это Афины», – лениво отвечал им Ковров (новгородский). – «А ничего город, не мелкий», – одобряли ребята с полюса холода, возвращаясь к игре. «А сейчас это что за город?» – спрашивали они позже. – «Это Стамбул». – «Ничего. Тоже крупный»

Это сближает.

6

Время на корабле писатели действительно проводили по-разному.

Как уже говорилось, новгородец предпочитал шезлонг. Тучный и загорелый, он листал бедекеры, которыми запасся на весь путь, и подробно пояснял ребятам с полюса холода меняющиеся пейзажи. А моего друга можно было видеть и в машинном отделении, и на капитанском мостике, и в шлюпке, отваливающей к берегу. Линдос… Ираклион… Кносс… Фест… Всегда рядом с Ильей Ковровым (новосибирским) крутился щербатый пузатенький человечек в бейсбольном кепи и с кожаной сумкой через плечо.

Эдик был тенью Ильи. А тень, она нас знает.

Илья не очень любил Эдика, но воспитание не позволяло ему отшить приятеля детства. Более того, скоро он начал привыкать к нему. И когда Эдик просил знаменитого земляка подержать свою кожаную сумку (обычно при выходе на берег или при подъеме на судно), Илья недовольно пыхтел, но в просьбе не отказывал. Стоило замаячить впереди таможенному пункту, как Эдик срочно вспоминал, что забыл в каюте носовой платок или там сигареты, и передавал кожаную сумку писателю. Таможенники и работники паспортного контроля, улыбаясь, протягивали Илье Коврову его знаменитый роман, изданный на новогреческом. Они даже помогали поддерживать тяжелую сумку, поскольку считалось, что она принадлежит Коврову. Со спокойной душой Эдик относил всех таможенников и сотрудников паспортного контроля к беспросветным дуракам. Еще большим дураком он считал самого писателя. Но если они садились отдохнуть в тени пальм на площади Синтагма или занимали столик на террасе открытого кафе на набережной Родоса, он непременно угощал Илью дешевыми отечественными сигаретами.

Илья не курил таких сигарет, но боялся обидеть Эдика.

«Я видел у тебя журнал. Кажется, греческий? Решил заняться языком?»

«Я разве похож на ублюдка? – возражал Эдик. – Я читаю только отечественные журналы. Это «Ровесник». Он для комсомольцев. Я подобрал его на скамье в Одессе. Это ты тратишь валюту на всякую ерунду, – уколол он Илью. – А я патриот. Мне интересно про музыку. Битлы, например, в пиджачках, как люди, а «Абба» размалеваны так, что их бы в наше село не пустили!»

Новгородец относился к Эдику терпимее.

Если новосибирец таскал Эдика по знаменитым кабакам, по мрачным закоулкам Пирея или держал при себе всю ночь в шумных избирательных пунктах партии «Неа демократиа», или тыкал носом в древние мраморные плиты Айя-Софии, на которых смутно проступали якобы доисторические изображения ядерного взрыва, то новгородец узнавал обо всем этом от Эдика.

А для самого Эдика смысл путешествия определился в Стамбуле, в той его волшебной части, которая называлось Капалы Чаршы – Крытый рынок. Здесь с открытым ртом выслушал Эдик басню о том, как на одном иностранном военном корабле, пришедшем в Стамбул, вышел из строя какой-то сверхсекретный механизм. Час простоя обходился иностранному капитану в весьма чувствительную сумму, а доставить сверхсекретный механизм могли только специальным рейсом, в проведении которого Турция иностранным гостям отказывала. Тогда-то отчаявшемуся капитану и посоветовали заглянуть на Капалы Чаршы, заметив, что там, в принципе, можно купить весь его корабль, только, конечно, в разобранном виде.

Капитан угрюмо отшутился, но на рынок заглянул.

К великому его изумлению, первый же торговец свел его с нужными людьми, и через три часа корабль вышел из Стамбула. Все его механизмы, в том числе самые сверхсекретные, работали как часы.

На Крытом рынке Эдик даже растерялся.

Это странно, но там действительно было все.

Джинсы, махровые халаты, медные подносы, кофе, ковры, дубленки, обувь из Австралии, бельгийские кейс-атташе, парижские галстуки, романы капитана Марриета, пресный лед, севрский фарфор, чукотская резьба на клыке моржа, золотые перстни, медали и ордена всех стран, поддельные облигации, рубашки из марлевки, чешская обувь…

Даже водный гараж здесь можно было купить.

И не где-нибудь на отшибе, а под знаменитым дворцом Гёксу.

Пока Илья Ковров (новгородский) изучал бедекеры, а Илья Ковров (новосибирский) встречался с турецкими читателями, Эдик выпытывал у опытных людей, сколько стоит килограмм белого египетского золота и что можно получить в обмен за десяток химических карандашей или пару расписных деревянных ложек. Он жадно впивался в каждого человека. Он не упускал возможности понять, кто перед ним и как его можно кинуть. Если честно, Эдик только один раз в жизни лопухнулся. В детстве. Когда встретил в лесу шпиона. Непонятно, что мог делать шпион в нашем темном, затерянном среди болот селе, но это был настоящий, это был потрясающе иностранный шпион.

Сперва Эдик услышал шаги, и они показались ему незнакомыми.

Эдик отлично знал шаги всех жителей нашего села. Он с закрытыми глазами мог сказать, идет по улице его мама, или хромает кузнец Харитон, или мчится, сшибая репьи, его приятель Илья, или, скажем, хлюпает по грязи председатель сельсовета по фамилии Хромов.

Подняв голову, Эдик действительно увидел чужого человека.

Мужики в нашем селе ходили в телогрейках, ну, кое-кто в бушлатах и в шинелях военных лет, а на появившемся перед Эдиком шпионе поскрипывала удобная кожаная куртка с металлическими застежками. На голове красовался плоский берет, на ногах узкие сапоги и такие же узкие брюки из простого, но, видимо, крепкого материала. Чувствовалось, что это дорогие добротные вещи. Они нигде не жали и не давили. Они в принципе не могли доставлять хозяину никаких неудобств. В них даже блох не было. Шел тысяча девятьсот пятьдесят второй год. Холодная война была в разгаре, она не могла обойти наше село. Имей Эдик возможность, он, конечно, сразу бы бросился в сельсовет или в стройконтору за подмогой, но шпион присел на корточки прямо посреди узкой тропинки и уставился на Эдика так печально, что в какой-то момент тот подумал, что шпион решил сдаться.

«Ты играй. Я не буду тебе мешать».

Не наш, ну точно не наш человек, получил Эдик новое подтверждение.

Любой местный мужик поинтересовался бы, какого черта Эдик здесь делает, а этот сразу – играй, он, видите ли, мешать не станет. Как будто можно спокойно играть под контролем настоящего иностранного шпиона. Эдик как-то по-особенному почувствовал себя. Латаные штаны, латаная рубашка, стоптанные сапоги, руки в царапинах и в цыпушках. Немея от страха, он ждал, каких сведений потребует от него иностранный шпион. Он страшно жалел, что никаких особенных секретов не знает. Ну, отливает кузнец Харитон картечь из казенного свинца, ну, чистят пацаны соседские огороды. Правда, мама недавно шепталась с начальником дорстроя. Приезжал этот начальник в село и ночью о чем-то шептался с мамой. Может, о новой грейдерной дороге до районного центра…

«Думаешь о Будущем?»

На Эдика холодком пахнуло.

Кажется, шпион видел его насквозь!

С истинным ужасом он уставился на металлическую коробочку, которую шпион извлек из кармана. «Покажи при случае Илюхе». Вот это да, догадался Эдик, он и про Илюху знает. Сейчас начнет меня подкупать. Дешево я ему ничего не отдам. Думая так, Эдик коснулся металлической, холодной на ощупь коробочки. На крышке алела круглая кнопка, как на аппарате кинопередвижки. «Сейчас нажму на кнопку и все село, а вместе с ним новая грейдерная дорога взлетит на воздух!»

Но взял и нажал.

И услышал гнусное старческое брюзжание.

Будто в коробочке вдруг проснулся какой-то мерзкий старичок.

Что-то там внутри зашевелилось, забухтело. Понятно, без всяких слов, но Эдик прекрасно знал, какие именно слова произносят в таких случаях, скажем, конюх Ефим или кузнец Харитон. А потом из-под металлической крышки высунулась механическая кривая ручка, похожая на обезьянью, и злобно ткнула в алую кнопку. Тотчас крышка закрылась, и все смолкло.

«Шпион! Шпион!» – не выдержал Эдик и бросился в деревню.

7

Кузнец Харитон и одноногий дядька Эдика, вооруженные топором и старой берданкой, никого, конечно, не нашли у реки, и сам Эдик так никогда и не узнал, что встретил в тот день меня, будущего академика И. А. Угланова, проводившего первые сложные испытания МВ. А я никогда не рассказывал об этой истории Илье Коврову (новосибирскому), боясь, что это повлияет на его решимость участвовать в эксперименте. Ведь Илья считал, что внутренне мы меняемся очень мало. И все технические достижения человека никак не соответствуют его внутреннему развитию. Искусственные спутники? Высадка человека на Луну? Точные технологии? MB, наконец? Да нет, считал Илья. О прогрессе человечества следует судить по поведению людей в общественном транспорте.

И показывал старую газету.

«…по сообщениям из Уагадугу председатель Национального Совета революции Буркина-Фасо распустил правительство».

«…в итальянском городе Эриче открылся международный семинар ученых-физиков, посвященный проблемам мира и ядерной войны».

«…в Женевском Дворце наций открылась встреча правительственных организаций, изучающих палестинский вопрос».

«…в польском городе Магнушев состоялась манифестация ветеранов боев на западном берегу Вислы».

Ну, какую из проблем мы уже решили?

8

Рукопись Ильи Коврова (новгородского) я не читал.

Но догадываюсь, что его герой должен был спасти душу.

Ведь как иначе? Герой новгородца не гнушался спекуляций. Но лазурные берега Крита, величественные руины Микен не могли не подействовать на него. Тенистая Долина бабочек обволокла его нежной дымкой веков. Дыхание вечности помогло переродиться. И в родное село Эдик привез не иностранные шмотки с этикетками модных фирм, а цветные монографии по истории античного искусства. И долгими летними вечерами на полянке перед деревянным клубом под сытое мычание коров с наслаждением рассказывал оторопевшим землякам об Афродите, о могучем Геракле, о первых олимпийцах, о славных битвах далекого прошлого, не забыв и о паскудном Минотавре, немножко похожем на откормленного племенного быка.

9

Совсем иначе отнесся к Эдику мой новосибирский друг.

«Эдик Пугаев начинал с деревянной ложки…» Такой фразой открывалась рукопись новосибирца. И все в этой истории крутилось вокруг ченча, как тогда на Востоке называли натуральный обмен. Отдав деревянную ложку за африканского слона, вы вовсе не совершали какого-то наглого мошенничества. Нет, вы попросту производили ченч. Вы пользовались ситуацией, которая сложилась так, что вашему партнеру расписная ложка в указанный момент была нужнее слона.

Эдик не торопился. Он считал, что если уж забрался в такую даль, что даже с капитанского мостика не видно родного села, этим, конечно, следует воспользоваться. Не валяться, как новгородец, в шезлонге и не бегать вверх-вниз, как новосибирец.

– Красиво, – замечал Эдик, примащиваясь в раскладном кресле рядом с задумчивым новгородцем. Судно стояло на рейде Пирея. – А вон там смотри, какой домик. – Эдик с новгородцем очень быстро перешел на ты. – Богатый домик. Онасису, наверное, принадлежит. Тут ему все, наверное, принадлежит?

– Да нет. Эта вилла принадлежит дряхлому псу покойного грека Пападопулоса, бывшего торговца недвижимостью, – неторопливо отвечал всезнающий новгородец. – Пападопулос сердился на своих родственников и незадолго до смерти указал в завещании, что все имущество должно перейти к его любимому псу.

– А что, греческие псы живут долго?

– Не думаю. Однако и десяток лет ожидания может привести в отчаяние самого крепкого греческого наследника.

– А в Греции продают собачий яд?

– Умирая, торговец выделил специальную сумму для охраны пса. Догхантеров здесь гоняют. Охранники, наверное, постоянно покуривают на террасе.

Эдик присмотрелся, но ничего такого не увидел.

– Дома лучше, – вспомнил он родное село. – У нас бы никто не посмел такой домик бросить псу под хвост.

– Это так, – подтвердил новгородец.

– Что ты читаешь? Это иностранная газета?

– Можно сказать и так. Мне доставили ее с берега.

– И что пишут в иностранной газете?

– Да всякое.

– Ну, к примеру?

– Вот пишут, что на Кипре в местности Эпископи раскопаны руины очень древнего дома. Когда будем на Кипре, внимательно все рассмотри. Каждую деталь. Пишут, что там найдены останки людей и лошади. Похоже, дом завалило при землетрясении, случившемся глубокой ночью пятнадцать веков назад.

– А как узнали, что землетрясение произошло ночью?

– Рядом со скелетом лошади лежал фонарь.

– Зачем лошади фонарь?

Новгородец качал головой:

– С тобой трудно. Ты задумывался о Будущем? Хотелось бы тебе знать, что там, в Будущем, с тобой случится?

– Почему это со мной?

– Да какая разница?

– Как это какая! – возмущался Эдик. – В Будущем я обязательно облысею. Зачем мне это? У нас в роду все лысеют к старости. Ведь Будущее – это просто старость, да? – Эдик злобно сплюнул за борт, метясь в белую чайку. – Ну его, это Будущее. Лучше уж попасть в прошлое.

– А почему туда?

– Да что они знали там? Жгли костры, да гоняли лосей по лесу. А у нас ружья, телевизоры, лодки-казанки. Ну, книги еще, – покосился он на писателя. – Мы бы любому древнему греку, даже самому умному, дали сто очков вперед, правда? А еще они там… – опасливо хихикнул Эдик. – Моду взяли на мечах драться!

Эдика очень задели и фонарь, найденный при погибшей лошади, и богатая вилла, в которой скучал пес покойного торговца недвижимостью. Вот он, Эдик Пугаев, живет в своем селе пусть не в плохом, но все же в обычном доме и все удобства у него во дворе, а в столице Сибири малометражка на двадцать восемь метров. А тут отдельный домик! На море! Да еще псу принадлежит!

– Я им покажу неа демократию!

В Стамбуле Эдику ужасно понравилась историческая колонна Константина Порфирородного. На ее вершине сиял когда-то бронзовый шар, но на шар Эдик опоздал – еще в тринадцатом веке хищники-крестоносцы перечеканили шар на монеты. Но можно обойтись и без бронзового шара, решил Эдик, колонна хороша сама по себе. Вот только непонятно, сколько карандашей или расписных деревянных ложек потребует за историческую колонну хитрый турок, приставленный для охраны? И как отнесутся земляки Эдика к тому, что на его огороде будет торчать такая знаменитая штука?

Пораскинув мозгами, Эдик, как всякий здравомыслящий человек, остановился на легковом автомобиле. В Афинах, да и в любом другом городе, новенькие легковые автомобили стояли прямо на обочине улицы. Подходи, плати звонкую монету и поезжай. В баки даже бензин залит. Родное село и столица Сибири возгордятся, если их земляк, скромный простой человек, даже не судимый, привезет из-за бугра настоящий легковой автомобиль.

Это сближает.

10

Отсутствие валюты Эдика не смущало.

Главное – инициатива. В багаже у Пугаева было припрятано пять десятков карандашей 2М томской фабрики «Сибирь», семь деревянных расписных ложек и три плоских флакона с одеколоном «Зимняя сказка» – всё вещи на Ближнем Востоке повышенного спроса.

И пока судно шло и шло сквозь бесконечную изменчивость вод, пока возникали и таяли вдалеке рыжие скалы, пока взлетали над водой удивительные крылатые рыбы и распластывались на лазури бледные глубоководные медузы, Эдик все больше креп в той мысли, что делать ему в родном селе без иностранного автомобиля нечего.

Старинные пушки глядели на Эдика с крепостных стен. В арбалетных проемах мелькали круглые лица шведок и финок. Западные немцы, с кожей вялой и пресной, как прошлогодний гриб, пили смирновку в шнек-барах, но Эдик пьяниц презирал. А с ними заодно презирал суетливых чаек, рыб, медуз. Все глупое и скучное. У природы нет цели, думал он презрительно. У природы есть только причины. А у меня, у крепкого человека Эдуарда Пугаева, имеется цель. И я дотянусь до нее, хоть вылей передо мной еще одно Средиземное море.

11

Начал Эдик с Афин.

Хозяйка крошечной лавочки с удовольствием отдала за расписную деревянную ложку десяток одноразового пользования газовых зажигалок «Мальборо». Зажигалки Эдик загнал за семь долларов ребятам с полюса холода, чья нога ни разу за все время долгого плавания не ступала на сушу. А доллары ушли на два удивительных бледно-розовых коралловых ожерелья, которые Эдик в тот же день обменял на десять расписных деревянных ложек и на две литровых бутылки водки, захваченные в дорогу стеснительными туристками из Мордовии.

– Семь долларов! – втолковывал Эдику усатый грек. И показывал на толстых пальцах: – Семь! Ни цента меньше! Это настоящая, это морская губка!

– Два! – упирался Эдик.

И показывал на пальцах:

– Два! Карандаша! Томской фабрики!

После упорного торга губка переходила к Эдику.

Еще пять карандашей Эдик удачно отдал за чугунного, осатаневшего от похоти сатира. Эдик не собирался показывать сатира дружкам, хотя подобный соблазн приходил ему в голову. Он помнил, что на одесской таможне каждый чемодан просвечивают и никуда он этого сатира не спрячет, поэтому, улучив удобный момент, отдал сатира за три деревянные ложки и за плоский флакон «Зимней сказки» неопытной девушке из Ярославля.

Дела шли так удачно, что Эдик сам немножко осатанел.

Проходя мимо торговца цветами, он вдруг без всякого на то повода нацепил ему на грудь значок с изображением пузатого Вини-Пуха. Приятно было смотреть на улыбающегося грека, но, пройдя пять шагов, Эдик одумался, вернулся и изъял из цветочной корзины самую крупную, самую яркую розу.

Грек не возражал. Греку было приятно.

А Эдик за розу получил от девушек еще одну бутылку водки.

На знаменитых писателей Эдик посматривал свысока. Книги пишут? Ну, а чего? Бывает. Это иностранный автомобиль нельзя оставить без внимания. На нем можно поехать в областной центр и выгодно продать на рынке ранние овощи. Так что не стоит хвастаться книгами. Не книги делают мир, а деньги. Новгородец, например, говорил Эдику, что театр Дионисия в Афинах археологи вообще отыскали только после того, как случайно нашли в земле металлическую монету с древним планом города.

Параллельно основным накоплениям (русская водка, белое египетское золото, американские доллары) Эдик приобретал и пустячки. Например, приобрел мужскую шотландскую юбку кильт – для тещи (она – свой мужик) и цветные трусы-багамы для тестя (пусть пугает мужиков в деревенской бане). Стало привычным делом вешать на плечо Ильи Коврова (новосибирского) тяжелую кожаную сумку с товаром. Двинулись туристы по трапу в чужую страну, сулящую новые приобретения, не теряйся, извинись, тебя не убудет, смело вешай сумку на плечо писателя: я, мол, сигареты забыл или там платок-носовик, – и понаблюдай со стороны, убедись в полной безопасности. Илюху ни одна таможня не тронет, он знаменитость! А если обнаружат в сумке, висящей на плече знаменитого писателя, русскую водку, то он-то, Эдик Пугаев, при чем? «Сумка моя, точно, а вот водка писательская. Пьет, козел».

Не мир, а торговая палата.

Дурел Эдик только от исторических мест.

Вот, скажем, Микены. Ну, чего там смотреть? Слева горы, справа горы. Ни речки, ни озера, ни магазина. Трава выгорела, оливы кривые, в дуплах. Уроды, а не деревья. Понятно, почему древние греки беспрерывно лакали вино и воевали. Весь город – каменные ворота, украшенные львами, да выгребная яма. Не хочешь, да соберешь ватажку – вставить Трое.

Короче, скука. Эдик бы в таком месте жить не стал.

Он прекрасно знал, что ему другое предназначено. Мектуб, – как сказал бы Илья (новосибирский). Эдик терпеливо ждал второго захода в Стамбул. Капалы Чаршы ему снился. Снился ему этот шумный рынок. И, конечно, снился красивый иностранный автомобиль!

12

На этом рукопись новосибирца обрывалась.

– Дальше-то что? Дорвался Эдик до иностранного автомобиля?

– Пока не знаю, – пожимал плечами Илья.

– Но ты же таскал на плече его сумку.

– Таскал, не скрою. Но финал книги пока неясен. Мне многое в моей книге пока неясно. Так всегда. Хочется писать о добре, а пишешь о всяких гадостях. Я практически ничего еще не написал о действительно великих людях, зато вон сколько извел бумаги на эдиков. Я издеваюсь над ними, высмеиваю их поступки, но чем удачнее мой текст, тем увереннее они входят в Будущее. Понимаешь? Не удивлюсь, если эдики будут расхаживать по Будущему, как расхаживали по Родосу и Стамбулу. Можно сказать, это они на мне въезжают в Будущее. Мои книги, как фотонные ракеты, доставляют их в Будущее. Я смеюсь над ними и этим делаю их бессмертными. Ты, кстати, замечал? Лучшие книги лучших писателей часто посвящены мерзавцам. Эдики, они как грибок. Из-за них следует запретить искусство!

13

В сентябрьский дождливый вечер в рабочих залах НИИПВ (Научно-исследовательский институт Проблем Времени) дежурили многие энергетики, техники, вычислители. Там же находились члены специальной Комиссии и оба писателя. Выбор на участие в первом эксперименте пал на моего друга, но Ковров (новгородский) нисколько не расстроился. Погрузившись в удобное кресло, он доброжелательно ткнул пальцем в пузатую капсулу MB, торчавшую посреди зала:

– Эта штука исчезнет?

Мой друг хмыкнул:

– Наверное.

И усмехнулся:

– Наверное, и я исчезну.

И вдруг даже спохватился:

– А я даже не спросил, больно ли это?

– Неприятные ощущения, видимо, проявятся, но недолго, – успокоил я Илью (новосибирского). – Очень скоро мы окажемся в Будущем. Кстати, в столь же реальном, как этот зал, капсула МВ, дождь за окном. В этом реальном Будущем вполне можно набить шишку, подраться. Но веди себя ровно. Если тебя спросят о чем-то, сделай вид, что не понял, пожми плечами. Мало ли на свете чудаков? Главное, не выглядеть тупыми, враждебными. Даже если то, что мы увидим, нам не понравится.

14

………странные, без форм, фонари.

Даже не фонари, а пятна мерцающего тумана.

МВ была надежно упрятана во влажных густых кустах. Исчезло тяжкое ощущение густых пластов (времени), которые мы неистово прорывали. Громкие незнакомые голоса доносились с невидимых аллей, по которым шли и шли бесконечные толпы. Футбольный матч? Митинг?

– Тебе не страшно? – спросил Илья.

Оглядываясь, мы двинулись вперед и вдруг как-то сразу неожиданно оказались на тонущей в радужном сиянии аллее. Среди людей, явно торопившихся к какому-то известному только им центру, мы ничем не выделялись. Ну, может, не очень уверенной походкой и несколько старомодной одеждой. Но здесь и там мелькали, в общем, похожие плащи и шляпы. Здесь и там раздавался смех, доносились обрывки фраз. «Успеем… Не торопись… Ты ведь знаешь, эдик уже на месте…» И все время доносился откуда-то неясный механический шум – то ли шипение пневматики, то ли что-то еще такое.

– Взгляни под ноги!

Пораженный, я остановился.

Темная поверхность дорожек и аллей, разбегающихся среди деревьев, во многих местах была расписана, исчеркана, зарисована цветными мелками.

«Ждем у эдика…»

«Встретимся у эдика…»

«У эдика в двенадцать ноль-ноль…»

Неизвестный Эдик, чье имя писалось со строчной буквы, оказался в найденном нами Будущем личностью популярной. Я видел, как Илья скептически поджал губы, наверное, вспомнил свои собственные размышления о Будущем. К счастью, несколько в стороне от аллеи, по которой мы шли, прокатился гром, вспыхнуло небо и над аллеями, над толпами, над невидимым близким городом вознеслись сияющие фонтаны, невероятные величественные каскады огня, безмерные расплывающиеся облака цветных огней.

Они вспухали.

Они торжественно лопались.

Они расцветали в небе, как гигантские розы.

И одновременно волнами стал накатываться на нас ликующий вопль толпы:

– Галлинаго! Галлинаго!

На недоуменный взгляд Ильи (новосибирского) я только пожал плечами.

Мы в Будущем, хотел сказать я Илье. Правда, не в том Будущем, куда со временем попадает каждый из нас, разменяв здоровье на года, а в том, куда мы попали по собственной воле, ничего пока не потеряв.

На центральной аллее наплыв людей просто ошеломлял.

Улыбки, смех, сверкающие глаза. Девчушки в коротких платьицах, юнцы в каких-то блестящих тряпках, люди пожилые и откровенно старые, некоторые даже в шляпах, – все неистово орали, плясали, подпрыгивали. Их будто било и трясло электрическим током. И время от времени все это человеческое море взрывалось единым кличем:

– Галлинаго!

Редкое единение.

Смеющаяся рыжая женщина размахивала голубым флажком.

Приплясывал невысокий кореец, вскидывая над собой толстую книгу.

Древний старик смеялся и разбрасывал розы. Все вроде понятно, но смысл общего действа ускользал от нас.

– Ты писатель, – шепнул я. – О чем они кричат?

Приплясывающий кореец вынырнул из толпы, он явно хотел, чтобы мы радовались, но повторял одно:

– Галлинаго! Галлинаго!

– Он опять с нами! – поддержал Илья.

– Ты что-нибудь понял? – спросил я, когда кореец несколько отдалился.

– А что тут непонятного? – ответил Илья и начал энергично ввинчиваться в толпу. Я, в общем, не боялся заблудиться, но уходить далеко от MB – это в мои планы тоже не входило. Одновременно дошло до меня и то, что Илья ввинчивается в толпу не просто так. Он явно старался держаться поближе к приплясывающему корейцу. Возможно, хотел глянуть в книгу, которой размахивал кореец. Разве не интересно заглянуть в книгу, изданную в последней четверти загадочного двадцать первого века?

– «Буро-черная голова… – Илья, несомненно, цитировал. – По темени продольная полоса нежного охристого цвета… Спина бурая, с рыжими, скорее ржавыми пятнами… Длинный нос, острый, как отвертка… Ноги длинные, с зеленоватым отливом…» Неужели ты не помнишь? «Гнездится на болотах и во влажных еловых лесах…» Вот они тут о чем! Gallinago gallinago Linneus! Я не зря штудировал Брема. И не зря ел этих галлинаго, хотя последнего, как ни жаль, съел Эдик Пугаев.

– При чем тут это?

– А не водись длинноносая птичка на наших болотах, никто из нас, наверное, не дотянул бы до этого Будущего.

– Да о чем ты? Объясни наконец.

– Да об этих наших крошечных галлинаго. О длинноносых болотных куличках. Помнишь, Эдик утверждал, что вкуснее всего они под чесночным соусом? Чесночным соусом он называл хорошо растертый чеснок. Под этим соусом были съедены последние кулички.

Ликующая толпа вынесла нас на круглую, прогнутую, как воронка, площадь.

И вот там, над площадью, в самом ее центре, над многими тысячами и тысячами торжествующе задранных лиц мы увидели наконец то, к чему рвались все эти толпы – массивный, высеченный из единой гранитной глыбы монумент, над которым переливались, цвели в небе непонятно как высвеченные слова:

ГАЛЛИНАГО!

ОН ОПЯТЬ С НАМИ!

Каменный щербатый человечек в бейсбольном каменном кепи.

Каменные нехорошие глаза, прикрытые стеклами каменных солнцезащитных очков с крошечным, но хорошо различимым каменным фирменным знаком. Знакомый каменный зад, обтянутый каменными джинсами. Каменный кейс-атташе в руке. А правую руку щербатый каменный человечек вскинул, то ли приветствуя нас, то ли отмахиваясь.

Это был величественный монумент.

Но для Ильи (новосибирского) это был не просто Эдик Пугаев. Для Ильи это было крушением надежд. Теперь Илья окончательно убедился в том, что мы все-таки занесли вирус эдика в Будущее. Не мы лично, конечно, а наши книги, наша память, наше нежелание вычеркнуть эдика из истории, как Эдик в свое время вычеркнул из истории наших болотных куличков.

Но зачем асимметрия, несколько портящая массивную фигуру? – присмотрелся я. Зачем легкий, почти не бросающийся в глаза перебор всего того, что нормальным людям дается в меру? Зачем нос, удлиненный больше, чем надо? Зачем рука, поднятая чуть выше, чем следует? Зачем так ярко вспыхивают в прозрачном, сияющем, пузырящемся от свежести вечернем воздухе все новые и новые слова?

ТИП – ХОРДОВЫЕ

ПОДТИП – ПОЗВОНОЧНЫЕ

КЛАСС – МЛЕКОПИТАЮЩИЕ

ОТРЯД – ПРИМАТЫ

СЕМЕЙСТВО – ГОМИНИДЫ

РОД – ГОМО

ВИД – САПИЕНС

ИМЯ – ЭДИК

Это же ключ! – понял я.

Имя героя не пишут со строчной буквы.

Имя героя, как правило, заслуживает заглавной.

Значит, что-то тут не так. Значит, я чего-то не понимаю. Иначе Илья (новосибирский) не веселился бы так откровенно, искренне и свирепо. И не пылали бы в небе торжествующе слова:

ТЫ ЕЛ СЫТНЕЕ ДРУГИХ

ТЫ ПИЛ ВКУСНЕЕ ДРУГИХ

ТЫ ОДЕВАЛСЯ ЛУЧШЕ ДРУГИХ

ТЫ ИМЕЛ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДРУГИЕ

Ликующая толпа замерла.

Теперь она сжалась в единое трепещущее тело.

Теперь я чувствовал свою полную слитность с толпой. Теперь я был одним из многих. И радость, только радость несли всем слова, взорвавшиеся в прозрачном воздухе:

НО МЫ СПАСЛИ ГАЛЛИНАГО!

Толпа взревела:

– Галлинаго! Он снова с нами!

Да, Эдик Пугаев прорвался в Будущее, перевел я дыхание, но этого можно не бояться. Да, Эдику Пугаеву воздвигли монумент, но вовсе не из восхищения перед совершенными им делами. «Это памятник литературному герою, – шепнул я уже догадавшемуся Илье. – Возможно даже, это твоя работа». – «Не забывай новгородца, – так же шепотом ответил Илья. – Он тоже пишет об Эдике».

И вдруг крикнул:

– Где он?

– В НИИ, разумеется.

– Да нет, я об этом корейце с книгой.

Как нарочно, из толпы, пританцовывая в такт льющейся с неба музыке, опять вынырнул веселый кореец. Теперь на его сильном локте сидела девочка с пышным бантом в волосах. Они смеялись.

– Галлинаго! – крикнул Илья.

– Он опять с нами! – торжествовал кореец.

– Мы утерли эдику нос!

– Галинаго!

Илья, смеясь, потянул книгу из руки корейца.

«Илья…» Но мой друг меня не услышал. Он буквально вырвал книгу из руки оторопевшего корейца и бросился бежать по аллее, смешно перебирая тонкими ногами. Наверное, со стороны это выглядело смешно, но мне было не до смеха. Только что я был счастливым среди счастливых, только что я радовался вместе со всеми, и вдруг…

А Илья бежал.

Он не хотел меня слышать.

Он бежал по мелким лужам. Он разбрызгивал веселую воду, приводя в радостное недоумение веселых людей, спешащих навстречу – на праздник возвращенного куличка. И догнал я писателя только шагах в десяти от кустов, за которыми мы спрятали пузатую капсулу MB. Сейчас он сделает эти последние десять шагов, понял я, и неизвестная книга, объект из Будущего, артефакт совершенно невозможный и неприемлемый, окажется в нашем времени!

– Брось книгу!

– Но почему?

– Она принадлежит не тебе.

– А кому? – пыхтел Илья, изворачиваясь.

– Твоим внукам!

– А кому мои внуки обязаны своим сегодняшним днем?

Стены капсулы бледнели, истончаясь (мы боролись уже внутри). Зеленая тошнотворная дымка перехода затягивала прекрасное вечернее небо нашего Будущего. Все глуше и глуше становился рев торжествующей толпы. Я все же вырвал книгу (в кулаке у Ильи остался обрывок суперобложки) и вышвырнул ее из капсулы.

15

Специальная Комиссия собралась в моем кабинете.

– К сожалению, – покачал головой Председатель, – мы вынуждены констатировать вовсе не радующий факт. В наших руках оказался предмет, не имеющий отношения к конкретно текущему времени. Это обрывок суперобложки. Из достаточно отдаленного Будущего. Прочное искусственное волокно. С одной стороны явственно различима подпись, нанесенная на волокно графитным стержнем – Чо Ен Хо. Возможно, это подпись последнего владельца книги. На другой стороне обрывка суперобложки – портрет. К сожалению, неполный. Видна часть облысевшей или выбритой наголо головы. Скорее всего, это был портрет автора. Сохранились и три строки текста.

Он негромко, даже как бы нехотя процитировал:

– «…и теперь эдик стоит над миром, как вечное не прости, завещанное нам классиком XX века, прозаиком и эссеистом Ильёй Ковровым…»

И моргнул изумленно:

– Одно, кажется, можно утверждать с достаточной вероятностью. Эта книга написана одним из наших друзей.

И замолчал. Осознал проблему.

– А соавторство? – спросил кто-то.

– На обрывке указано одно имя, – ответил я за Председателя. – К тому же наши друзья никогда не работали вместе. Текст книги оказался бы слишком противоречивым, возьмись они за такое. Если бы первую главу написал Илья Ковров (новосибирский), могу утверждать, что Эдик выменял бы за пару матрешек самый большой минарет стамбульской мечети Ени Валиде, известной под именем мечети Султанши-матери. Если бы вторую главу написал Илья Ковров (новгородский), Эдик, несомненно, раскаялся бы в содеянном. Если бы третью главу написал наш сибирский друг, Эдик Пугаев в грозном приступе рецидива получил бы в свои руки знаменитый фестский диск, чтобы тут же обменять его на подержанный иностранный автомобиль. И так далее. Понимаете?

Члены Комиссии дружно кивнули.

– Значит, – закончил я, – книга написана Ильей Ковровым. Одним. Без соавтора. Но каким Ковровым? Этого мы не знаем.

16

Что ж, этого действительно никто не знает.

Даже Ковровы, хотя они уже работают над такой книгой.

И я официально уполномочен сообщить, что слухи об отходе известных писателей от практической деятельности весьма и весьма преувеличены. Оба они живы, оба здоровы. Оба полны творческих планов и шлют участникам форума наилучшие пожелания. Что же касается их новых произведений, то работа над ними действительно не прерывается. Мы не знаем, когда писатели закончат свою книгу, мы не знаем, когда эта книга будет опубликована, но знаем то, что она в любом случае будет написана и опубликована!

Каждое утро я слышу в кабинете Ильи Коврова (новосибирского) шаги.

Он ходит от стены до стены, наговаривая вслух фразы будущей книги. Иногда заходит ко мне. Пьет горячий кофе. Говорит ревниво: «Я видел вчера новые фотографии. В «Литературном курьере». Наш новгородский друг начинает лысеть. Если дело и дальше так пойдет, побрею голову».

Я киваю.

Я помню.

Будущее на пороге.

Обрывок суперобложки… Лысая голова…

Конечно, время ничего и никого не щадит. Но мы не вправе торопить друг друга. Тем более людей, обреченных на всемирную славу. А люди, обреченные на такую славу в Будущем, вообще теряют право на спешку.

Это сближает!

1985

Перепрыгнуть пропасть

1

Мир уцелел потому, что смеялся.

Биофизик Петров не понимал народной мудрости.

Когда от Петрова ушла третья жена, он вообще забыл о юморе.

В экспериментальной лаборатории – в огромной железобетонной чаше, изолированной от внешнего мира и тщательно имитирующей условия панэремии, всеобщей первобытной пустыни, покрывавшей Землю в ее первый миллиард, Петров работал так прилежно, так всерьез, с такой серьезностью, он так жестоко выжигал сумасшедшими молниями глинистые и горные породы, так ожесточенно травил их разнообразными естественными кислотами и умопомрачительными атмосферами, что я иногда начинал сомневаться, работает Петров над проблемой самозарождения жизни или же хочет убить даже ее зачатки?

Впрочем, теория абиогенеза, разрабатываемая Петровым, выглядела весьма перспективной. Шеф к нему благоволил. Мы ему многое прощали. Поэтому я и утверждаю: Петров не врет. Пасся черный бык под его окном, и телевизор у него не работает, и стены в квартире безнадежно испорчены.

А они, утверждает Петров, явились, когда он спал.

Ну, понятно, квартира прокурена. Бутылки со стола не убраны. В кофейных чашках – окурки. Крепкий сон в такой атмосфере невозможен, к тому же в глаза ударил резкий свет. Наверное, решил Петров, кто-то из ребят, забегавших с вечера, задержался, уснул где-то в углу и теперь шарашится, пытается понять, где находится.

На всякий случай Петров сказал: «Оставь мне пару сигарет».

И открыл глаза.

2

Их было двое.

Нормальные ребята.

Правда, незнакомые, но оба в хороших кожаных пиджаках.

Длинный, например, был даже при галстуке. В таких галстуках ходили в годы юности Петрова. Эй, чувак, не пей из унитаза. Ты умрешь, ведь там одна зараза. И все такое прочее. Длинный бесцеремонно устраивался в единственном кресле, не зная, что оно может развалиться под ним в любой момент, а Коротышка копался в книгах, горой сваленных под наполовину разобранным стеллажом. Время от времени он с гордостью приговаривал:

– Я же говорил, что мы его найдем. Вот и нашли!

На что Длинный удовлетворенно кивал:

– Ухоженное местечко.

Не похоже, чтобы он льстил Петрову. Скорее констатировал тот факт, что ухоженным местечком можно называть и свалку под городом. Однокомнатная квартира Петрова так и выглядела. Наполовину разобранный стеллаж, кое-где застекленный (Светкина выдумка). Беспорядочные груды книг, фотоальбомов, пластинок (Ирка любила музыку). Белье, разбросанное по углам (Сонька так и не приучила Петрова к порядку). На пыльном экране неработающего телевизора затейливо расписался кто-то из приятелей, наверное, Славка Сербин. Ну, понятно, немытые чашки, окурки, шахматные фигурки, бутылки, всякое барахло.

Ухоженное местечко.

Может, оно и было таким.

Но не теперь, когда от Петрова ушла его третья жена – Сонька.

Если ребята в кожаных пиджаках, подумал он, явились как представители некоего Союза женщин, когда-то обиженных им, то Соньке будет чему порадоваться. Ведь ясно, что создание такого антигуманного Союза могло быть делом только ее рук. Уж никак не Светки и не Ирки. Ирка та ведь вообще была тихоня. Уходя, не забрала с собой ничего, кроме горьких воспоминаний. Петров даже справку выписал ей о перенесенных страданиях. Это было несложно. В течение десяти лет Петров тайком вел дневник, в котором аккуратно отмечал все семейные ссоры. Он даже в этом оставался ученым. Если подвести правильную теоретическую базу под факты, приведенные в дневнике, считал он, семейная жизнь станет прозрачной. Можно сделать некоторые выводы. Около семнадцати тысяч мелких и крупных ссор, около семидесяти тысяч мелких размолвок – есть над чем поломать головы социологам. Что бы они ни утверждали, но семейная жизнь людей до сих пор полна странных тайн, постижимых не более, чем онтогения. Можно до мельчайших подробностей проследить сложнейший путь превращения зачатка оплодотворенной материи в семейного человека, суть проблемы от этого не станет ясней. Государство ежедневно теряло и продолжает терять миллионы полноценных рабочих часов только потому, что особи, должные работать качественно и умело, работают некачественно и неумело, потому что они постоянно страдают от неразделенной любви или от семейных раздоров.

Пытаясь понять, что, собственно, происходит и кто эти гости, Петров, как всегда в трудные минуты жизни, поднял взгляд горé – на портрет знаменитого Академика.

Бородка клинышком. Ясный взгляд. Галстук-бабочка.

Петров считал Академика своим учителем, но видел его только один раз.

На торжественном заседании, посвященном восьмидесятилетию со дня рождения Академика и пятидесятилетию его знаменитой работы «Происхождение жизни на Земле (естественным путем)», Академик, сидя в высоком кресле, поставленном рядом с трибуной, не по возрасту живо реагировал на все доклады и замечания. Петров просто залюбовался стариком, страшно жалея, что изящным научным построениям Академика так и не суждено было оформиться в современную физико-химическую модель. Что же касается собственных научных воззрений Петрова, довести их до Академика он не успел. Когда в перерыве он протолкался к креслу, среди окруживших Академика дам и секретарей вдруг пронесся панический шепоток: «Где шоколадка? Где шоколадка Академика?» Видимо, пора было кормить старика. И Петрова оттерли в сторону.

Но эти двое, подумал Петров, вряд ли имеют отношение к Академику.

Скорее к Соньке. Это она их подослала. За утюгом. Или за швейной машинкой. Или за висящим на стене живым деревом. А то, что время выбрано неурочное, так это только подтверждает ее причастность к происходящему.

3

– Ухоженное местечко, – повторил Длинный.

– Ты спроси, спроси его, – обрадовался Коротышка. – Спроси, где Листки?

– Лимит наших прав исчерпан, – помрачнел Длинный. – Придется искать самим.

– Да знаю я, знаю, – недовольно откликнулся Коротышка. – Но ты спроси, ты спроси его. У него такой вид, что он ответит.

Петров вздохнул. Дверь он никогда не запирал и все же… Третий час ночи… Утром ему в лабораторию… Подготовлена серия новых сложных экспериментов… Вот если бы неожиданные гости могли подсказать, почему обычный минерал до определенного момента остается лишь обычным минералом, а потом превращается в информационную матрицу, вот если бы они могли подсказать, как происходит волшебная, в сущности, перекодировка минерала в белковый код (чего не удалось решить даже Академику), вот если бы они подсказали, что конкретно является решающим в этом переходе – колебания магнитного поля, тепловой фон, газовый состав атмосферы или еще какое-то невероятное или наоборот вполне вероятное стечение обстоятельств, тогда он с удовольствием бы встал, сварил кофе и неплохо бы потрепался с ними.

Коротышка тем временем решил поиграть в самостоятельность.

Не глядя на Длинного, он резко повернулся к Петрову и протянул руку:

– Листки!

Он сделал это так решительно, что Петров испугался.

Семейный дневник, который он вел втайне, вряд ли можно было назвать Листками, к тому же о нем не знали ни Сонька, ни Светка, ни Ирка, но мало ли. На всякий случай Петров притворился спящим.

– Говорю же, что лимит наших прав исчерпан. – Длинный в паре был, несомненно, главным. – Надо искать самим.

Он с большим сомнением обвел взглядом чрезвычайно захламленную квартиру, а Коротышка, вздохнув, вернулся к книгам, альбомам и пластинкам, быстро просматривая их и бросая куда попало.

После такого досмотра, подумал Петров, я вообще ничего не найду.

Он не одобрял действий Коротышки и Длинного, к тому же его неприятно поразила мысль о том, что рано или поздно они доберутся до его грязного белья. Одно только утешало: дневник лежал под подушкой. Забрали бы утюг или живое дерево и убирались бы. Кустик живого дерева, взращенный Сонькой, висел в горшке на стене и давно действовал Петрову на нервы. Это живое дерево никак не могло примириться с тем, что после ухода Соньки его постоянно забывают поливать и выносить на свет. Стоило Петрову уйти на работу, как живое дерево, корчась, выдиралось из горшка и, распластываясь по стене, пыталось добраться до форточки. Оно и сейчас, уверенное, что Петров спит, роняло с корней мелкие комочки сухой земли. Черт побери! Всю сознательную жизнь Петров занимался беспорядком, ибо что может выглядеть более беспорядочным, чем наша планета в первый миллиард лет ее существования? Далеко не все коллеги поддерживали сумасшедшую гипотезу Петрова о перекодировке геохимической информации через минералы в белковый код, даже шеф лишь допускал, всего лишь допускал взгляд на жизнь как на некое латентное, до поры до времени скрытое свойство материи, и все же…

Петрову стало очень обидно.

Ведь не уйди от него Сонька к бритому химику Д., он не искал бы каждое утро чайную ложку в груде постельного белья. Ведь не уйди от него Ирка, он не находил бы засохшую копченую колбасу среди разбросанных по полу книг. А не уйди Светка, по ночам его не будили бы незнакомцы.

При более тщательном рассмотрении Петрову страшно не понравились глаза Коротышки. Близко поставленные, они все время смотрели немного не туда, куда следует смотреть человеку, когда он листает книгу. И оба гостя все время мелко подрагивали, как подрагивает изображение на экране плохо работающего телевизора.

– Спроси, спроси его, – торопил Коротышка. – А то придет нКва, тогда Листки уплывут от нас.

– Не отвлекайся!

Почему-то слова Длинного ободрили Петрова.

Он наконец привстал. Он дотянулся до халата.

Он якобы даже прикрикнул на Коротышку. И тот обрадовался:

– Вот видишь, он заговорил. Он заговорил сам. Спроси его, где Листки?

Длинный покачал головой и Петров не без злорадства понял, что, кажется, лимит их прав действительно исчерпан. Он не знал, о каких правах шла речь, но сильно обрадовался удаче. Когда Коротышка случайно задел портрет Академика, Петров совсем осмелел.

– Ты там поосторожнее.

– А чего такого? Не упал же.

– Ты даже не знаешь, кто изображен на портрете.

Коротышка ухмыльнулся. Он ко всему был готов.

– Почему же не знаю?

– Ну, кто? Кто?

– Человек, который не сумел перепрыгнуть пропасть.

Петров опешил. Ответ Коротышки ему не понравился.

– Не перепрыгнул, не перепрыгнул, – дразнился Коротышка.

– О чем это ты?

Тогда Коротышка объяснил.

Как это ни странно, но имел он в виду именно проблему происхождения жизни на Земле (естественным путем), которой всю жизнь занимался Академик, и это еще больше не понравилось Петрову. Полный обиды и стыда за свою минутную слабость, он теперь стал упирать на то, что Коротышке и приятелю пора уходить. Нечего им морочить голову человеку, не выспавшемуся и недовольному. Пусть не лезут в сложные научные дела, недоступные их небольшим мозгам. Он даже потребовал от гостей немедленно очистить помещение.

– Ну, очистим. С чем ты останешься?

– Я сказал, убирайтесь!

– А если явится нКва?

– Не знаю, что это за тип, – разозлился Петров, – но хорошо ему тут не будет.

– Ты это зря. Ты пожалеешь, – шипел Коротышка, дергаясь, как плохое изображение на экране. Незнакомцам явно не хотелось уходить. Но, похоже, лимит их прав и впрямь был исчерпан. Подергавшись, пошипев, они исчезли.

Пожав плечами, Петров сердито побрел на кухню варить кофе.

Он так и не понял, зачем Коротышке и Длинному понадобился его дневник.

Явно Сонькины проделки, ничьи больше. Он даже хотел немедленно позвонить ей, но раздумал. Ночью трубку поднимет не она, а этот ее химик. С чашкой кофе в руках вернулся в комнату, приговаривая вслух: «Ну, хмыри! Ну, пиджаки кожаные!» И услышал: «Я и сам поражаюсь, парень!» Петров машинально продолжил: «Явиться ночью! Рыться в чужих вещах! Ничтожества!» И услышал: «Самые настоящие, парень!»

– А ты кто такой? – удивился Петров, водворяя в пустой горшок распластанное на стене живое дерево.

4

В кресле сидел теперь невесть откуда взявшийся бодрячок.

Крепкий, грубоватый, хорошо выбритый. Облаченный в неброский, но качественный серый костюм. Квадратные плечи, квадратные уши. Правда, как и предыдущие гости, он время от времени странно подрагивал.

– Ты один? Тут никого? Ты ведь не врешь, парень?

– Я никогда не вру, – зачем-то преувеличил Петров.

– Тогда мы от души поболтаем, – обрадовался бодрячок.

– О Листках? – неприятно догадался Петров.

– Ты прав. Листки – занятная штучка, – еще больше обрадовался бодрячок. – До них не каждый додумается. – И весело предложил: – Поздравь меня, парень!

– С чем, собственно?

– Я тебя нашел!

Наверное, Ян Сваммердам, сын голландского аптекаря и большой любитель живой природы вот так же лицемерно поздравлял несчастных подопытных амеб с тем, что они наконец попали под его ланцет.

Похоже, это нКва, решил Петров, рассматривая бодрячка.

И не ошибся. При всей своей непосредственности и грубоватости этот нКва оказался существом страшно дотошным. А земное слово «парень» употреблял так часто и с таким упоением, что сразу было видно, далось оно ему далеко не сразу.

Петров, правда, отрезал:

– С меня хватит болтовни!

– А Листки, парень?

Петров прямо взбесился.

Глядя на бодрячка, он заявил, что видит его в первый раз.

Глядя на бодрячка, он заявил, что совсем расхотел спать и прямо сейчас пойдет в душ, и по этой причине пусть бодрячок проваливает. Наконец, грубо заявил Петров, у каждого своя дорога. Куда ведет твоя, не знаю, заявил Петров, но моя ведет в лабораторию.

– Не похоже, что ты бегаешь стометровку за восемь секунд, парень.

– К чему ты это? – насторожился Петров.

– Посмотри в окно. Уверен, мы сговоримся.

Исключительно из презрения к бодрячку Петров подошел к окну и увидел, что внизу под девятиэтажкой на темном, плохо освещенном Луной газоне пасется черный, самого свирепого вида бык. Рога торчали в стороны, как огромные кривые ножи. Будто почувствовав на себе взгляд Петрова, бык вскинул огромную голову и грубо копнул копытом сухую землю.

– Он ждет тебя, парень, – не без гордости пояснил бодрячок. – По-настоящему крепкий зверь. Стометровку бегает за шесть и девять десятых секунды. Вряд ли ты его обойдешь, парень.

И лукаво подмигнул:

– А сразу и не подумаешь.

Бык действительно выглядел грузноватым.

Но что-то подсказывало Петрову, что нКва не врет.

Правда, сдаваться Петров тоже не собирался. Не придумав ничего лучшего, он позвонил мне. Даже не извинился, сразу забубнил в трубку: вот, дескать, он, Петров, вечно занят, а ему еще и спать не дают. И на работу он сегодня, наверное, опоздает. Ты позвони шефу. Ну, поздно, да. Но ты позвони.

5

О дальнейших событиях Петров рассказывает не совсем внятно.

Дескать, нКва в общем оказался существом достаточно добродушным.

Он вроде бы мягко, но достаточно настойчиво дал понять Петрову, что без Листков никуда не уйдет, даже если ему придется ждать тысячу лет. Почему-то он назвал именно эту цифру. И Петров никуда не уйдет, пояснил нКва. При этом следует помнить следующее. У него, у нКва, так же как и у свирепого черного быка, есть в запасе тысяча лет, поскольку для них время течет совсем по-другому, а вот у Петрова никакого запаса нет. Даже десять лет, проведенные в домашнем заточении, покажутся ему бесконечными. И грубо потребовал:

– Отдай Листки!

Петров якобы проявил волю.

Он якобы ухмыльнулся. Подумаешь, десять лет. Тебе, нКва, тоже надо будет чем-то заняться. Никаких книг, никаких рукописей не хватит для такого долгого времяпрепровождения.

– А телевизор, парень? – обрадовался нКва.

Петров ухмыльнулся:

– Не работает.

Грубый нКва тоже ухмыльнулся и щелкнул пальцами.

Петров обомлел.

Темный экран осветился.

По нему побежали волнистые полосы, полетел мутный снег.

А потом из этой невероятной снежной смуты вырвался, жужжа, чудовищный рой самых обыкновенных кухонных мух, бешено поблескивая выпуклыми фасеточными глазами.

Мы – покорители всех времен.

Мы – основание пирамид, жители всей Вселенной.

Колумб, открывая Америку, смотрит в подзорную трубу, а видит только наши презрительные фасеточные глаза.

Вы наслаждаетесь алой розой, вы вдыхаете ее аромат, но соки ее пьем мы.

В какое брезгливое и беспомощное негодование приходите вы, когда одна из нас, забавляясь, купается в чашке ваших сливок.

Орел бьет зайца, вороны расклевывают труп, а мы находим пропитание не ударив лапкой о лапку.

Наслаждаться!

Перемалывать пищу!

Размножаться! Шуметь!

Ваши серебреные зеркала – наше отхожее место.

Смотритесь в зеркала, любуйтесь собою, мы умываем руки.

Мы давно проникли в ваше сознание, в ваш мозг, в ваше подсознание, в ваш язык. Какая девушка не мечтает выйти заМух? ЗаМухрышка – изумительное существо. Прекрасно находиться под Мухой и с куМушкой.

Каждый день приносит нам такое количество трупов, какое не снилось никакому Калигуле.

Завалим трупами Землю!

Двинемся вдаль, в другие миры!

Масса корррМушек! Крылатая смерть с пучком молний в зубах. Кто против нас? Кто? На каждом карабине Мушка.

Слова сами возникали в пораженном мозгу Петрова.

И будто подтверждая этот бред, ударил над ночной девятиэтажкой гром перешедшего звуковой барьер самолета.

Петров опять позвонил мне. Он был потрясен. Он попросил меня включить телевизор. В глухое время под утро нет даже эротических программ, сказал я. Нормальные люди спят. Если ты любитель ночных программ, выброси свой давно сгоревший телевизор и купи новый.

И повесил трубку.

– Ну как? – лукаво спросил нКва. Было видно, что он ждет похвалы.

– Дельная передача? – Он вдруг спохватился: – Ты извини, парень. Ты, я… Какая, в сущности, разница? Мы с тобой – единый организм Вселенной. С этой точки зрения нам совершенно незачем делиться чем-либо. Всё наше. Попробуй сосредоточиться на той мысли, что твои Листки – тоже наши. А начнешь хитрить, – добродушно добавил нКва, – мы тебе что-нибудь такое привинтим. Мы привинтим тебе что-нибудь такое, парень, что непросто будет отвинтить. Ты ведь серьезный парень, правда? Я даже дивлюсь, какой ты серьезный. Такие существа обычно и изобретают что-то серьезное. Берутся, скажем, за проблему происхождения жизни на Земле (естественным путем), а приходят к выводу, что проблема как раз в обратном. Веселые парни наводят мосты, а серьезные их разводят. Это всегда так. Мы с тобой подружимся.

И протянул руку:

– Я – нКва.

– А я Петров.

– Да знаю, я знаю!

Они помолчали, потом нКва сказал:

– Только Листки все равно принадлежат не тебе.

– А кому они принадлежат?

– А кому принадлежит Вселенная?

Растерянность Петрова вдохновила бодрячка.

– Видишь, как мы легко понимаем друг друга, – сказал он. – Явись вместо меня Квенгго, он бы не стал спорить. Он молчун. Он вместе с квартирой перенес бы тебя к квазипаукам Тарса. Они жрут все, кроме целлюлозы. Они бы сожрали все содержимое квартиры, даже тебя, но Листки бы не пострадали. Понимаешь? Ты мне нравишься, парень. Без серьезных парней прогресс течет вяло. Ты же понимаешь, – лукаво подмигнул нКва, – что если некие организмы принимают пищу, то непременно должна существовать пища. Разумно и экономично если пища при этом сама некоторое время будет оставаться живой, даже разумной, и будет пользоваться всеми благами цивилизации. В этом ведь нет никакого противоречия, правда?

Петров вынужден был кивнуть.

– Я гляжу, у тебя уже побывали.

Петров еще раз вынужденно кивнул.

– Но ты, парень, не отдал им Листки!

Петров снова кивнул. И в этот момент свет погас.

6

А когда лампочка снова вспыхнула, исчез нКва.

Вместо него в груде грязного белья недовольно рылись Длинный и Коротышка.

– Там, за окном, это твое животное?

Петров неопределенно пожал плечами.

Он не знал, принадлежит ему черный бык или нет.

– Ты не верь нКва. Он тебя обманет.

– То же самое он говорил про вас.

– Он – типичный деструктор.

Экран неработающего телевизора снова осветился, но тут же заполнился черной мглой. Непроницаемой, ужасной. Сквозь нее прорезались смутные очертания знакомых и незнакомых созвездий, потом медленно всплыла крошечная планета, очень напомнившая Петрову Землю – нежной голубизны, вся в океанах и в материках. Он зачарованно всматривался в чудесную планету.

– Наверное, она густо населена?

– Была населена, – хмыкнул Коротышка.

– Почему была? Там что-нибудь изобрели такое?

– Верно мыслишь.

Петров содрогнулся.

Материки вдруг прогнулись, как от удара.

По горным хребтам молниями побежали черные трещины. Океаны выплеснулись из раскалывающихся берегов. Прекрасная голубая планета разбухла, окуталась облаком белого пара и розоватой непрозрачной пыли, а потом страшно лопнула. Только долгая, как метла, комета несла свой роскошный хвост сквозь непроницаемую мглу экрана.

– А где звук?

– Звука не было.

– Но я видел взрыв. Планету взорвали.

– Ты не ошибся. Но взрыв был бесшумный.

– Как это?

– А так, – весело объяснил Коротышка. – Этот придурок… – Он произнес какое-то невозможное неземное имя, – …изобрел бесшумную взрывчатку.

Петров поежился. Ему неприятно было узнать, что где-то уже существуют бесшумные взрывчатые вещества. Еще неприятнее было ему узнать, что Коротышка и Длинный тоже держат его за придурка. В моих Листках, на всякий случай заверил он, ничего такого особо важного нет.

Петров, конечно, лгал. Записи в его дневнике, несомненно, показались бы важными и для Светки, и для Соньки. До Длинного это тоже дошло. Он многозначительно ткнул пальцем в сторону телевизора. Этот придурок, сказал он о неизвестном изобретателе, тоже считал, что его изобретение является сугубо личным. Он вроде бы изобрел не бесшумную взрывчатку, а всего лишь средство для чистки жвал.

7

Позже, возвращаясь к событиям той ночи, Петров утверждал, что именно после гибели прекрасной голубой планеты он впервые ощутил весь пыльный неуют своей захламленной квартиры, одиночество, пятна на обоях, исцарапанную живым деревом стену. Он впервые остро осознал, что кустик живого дерева убегает вовсе не от него, а потому только, что хочет понежиться под Солнцем. Он впервые понял, почему сердились на него бывшие жены, когда, приходя с работы, он разбрасывал одежду по всем углам. И остро уколола его мысль о том, что записи в его невинном дневнике в каком-то другом месте и при других условиях могут послужить чем-то ужасным, вроде той бесшумной взрывчатки, которую предполагалось использовать всего лишь для чистки жвал.

В этом месте рассказ Петрова становится сбивчивым.

Он якобы попросил ребят убрать с газона быка.

– Да ты что, – разочаровал его Коротышка. – Это же твой бык. Нам он не принадлежит. Мы никогда не трогаем чужого. Попроси нКва. Он тебе не откажет.

– А где я его найду?

– Сам явится.

– Когда?

– Этого мы не знаем.

– Что же мне теперь сидеть в квартире?

– Наверное, – пожал плечами Коротышка. А Длинный добродушно добавил: – Да плюнь ты. Преувеличивает этот нКва. Какие там десять лет! Бык за окном распадется лет через пять, ну, может быть, через семь.

Горькая пилюля, но Петров ее проглотил.

Выпроводив гостей (лимит их прав действительно был исчерпан), он опять сварил кофе. Из зеркала, в которое он случайно глянул, уставился на него типичный деструктор. Странные мысли приходили в голову Петрова. Этот нКва не так уж и преувеличивал. Выходило так, что продуценты действительно веселые парни. Они наводят мосты, согласуют несогласуемое. Они создают органику, самовоспроизводятся. А деструкторы слишком уж серьезные. Разводят мосты, рассогласовывают согласуемое. Они, в конце концов, даже уничтожают органику, не желая самовоспроизводиться.

Петрову стало так горько, что подсадной Гриб его уже не удивил.

Живое дерево, пользуясь подавленным состоянием Петрова, конечно, покинуло положенное ему место, и в его керамическом горшке теперь уверенно разместился крупный гриб привлекательного защитного цвета. Петров потянулся было к валяющемуся среди книг определителю грибов, но Гриб присоветовал: «Не теряй время». И не без гордости представился:

– Болетус аппендикулатус!

Непонятно, как он выговаривал слова, но Петров слышал каждое.

И понимал, что Гриб не врет. Точно, Болетус аппендикулатус. С таким роскошным названием можно смотреться и на столе бедняка и на столе миллиардера.

– Тебе-то чего надо?

– Листки! – потребовал Гриб.

– Вы что там у себя – все психи?

– Все или нет, не знаю, но кашу заварил ты.

– Не хами, – одернул его Петров. – А то пущу тебя на омлет с грибами.

– А я под напряжением.

– Ничего. Заземлим.

Вместо ответа с плотной и опрятной шляпки Гриба одна за другой снялись три плавных шаровых молнии, каждая величиной с кулак. Одна ободрала амальгаму с настенного зеркала, вторая прошла в опасной близости от головы Петрова (волосы при этом трещали и вставали дыбом), а третью Гриб красноречиво вернул в себя.

– Ты откуда явился? – Петров все еще надеялся незаметно извлечь дневник из-под подушки и надежно перепрятать.

– С Харона.

Гриб явно бравировал своими познаниями.

Как понял Петров, мир Большого Разума начинается со шлюзовой камеры на маленькой черной планете Харон, витающей за Плутоном, и уходит в бесконечность. Сотрудники Контрольной базы (к ним относились неизвестные в кожаных пиджаках и сам Гриб, но не нКва) никогда не сидят без дела. То тут, то там смышленые серьезные парни, такие как Петров, сами того не ведая, изобретают то бесшумную взрывчатку, то еще какую-то гадость, а то так сочиняют Листки.

Вообще, заметил Гриб, мы делаем на Хароне много хорошего.

Земляне, правда, недавно начали подозревать о существовании планеты за Плутоном. Астроном У. Бензел из Техасского университета, того, что в Остине, и астрофизик Д. Тоулен из Гавайской обсерватории зафиксировали периодическое изменение блеска Плутона, так что, похоже, местоположение Контрольной базы вскоре придется менять.

– У нас что? – вдруг дошло до Петрова. – Контакт разумов?

– Ну вот еще, – фыркнул Гриб. – Истинный Разум не ищет слабых или сильных. Истинный Разум ищет равных. Когда дело дойдет до контакта, обещаю, он будет всеобщим. Если мы решимся на Контакт, то вступим в отношения сразу со всеми вами. С учеными и преступниками, с политиками и художниками, с нищими и миллионерами, с социалистами и бандитами, с мальчиками и девочками. Можешь продолжить сам.

– А почему сразу со всеми?

– Как это почему? – удивился Гриб. – Вступи я с тобой в Контакт, тебя тут же упекут в психушку. А вступи я в контакт с серьезными учеными, они не поверят мне.

Они помолчали.

Получалось так, что Листками интересуются не зря.

Для землян Листки, в общем, не представляют опасности, но если такие типы, как нКва, вывезут Листки в область Неустойчивых миров, последствия для Вселенной могут оказаться совершенно непредсказуемыми. Может замедлиться скорость света, или гравитационная постоянная изменится. Так что лучше передать Листки мне, предложил Гриб. Он якобы знает в глубине Космоса один невзрачный коричневый карлик. Внешне, конечно, невзрачный. Но Листки там будут храниться надежнее, чем где-либо. В принципе, для него, Гриба, не проблема даже саму квартиру Петрова превратить в надежный сейф, оставив Петрова в роли вечного хранителя. В общем, совсем небольшое вмешательство и о Петрове забудут даже бывшие жены.

– Неужели ты способен на такое?

Гриб промолчал. Видимо, посчитал ответ ниже своего достоинства.

– Я сын своей страны! – настаивал на своем Петров.

– А я – отец моей страны, – не сплоховал Гриб.

В какой-то момент Петрову показалось, что странный гость над ним измывается, даже провоцирует. Вот полезет Петров возражать, а Гриб возьмет и шваркнет его шаровой молнией. Потом доказывай. Квартира не ремонтировалась лет десять, электропроводка запущена.

– Ну, ладно. Ну, сын страны. Ну, ставишь ты серьезные эксперименты, – зашел Гриб с другой стороны. – Если получишь живое вещество из неорганики, я первый тебя поздравлю. Но зачем серьезному парню, занятому происхождением жизни на Земле (естественным путем), Листки? Они унижают разум, сковывают волю. Владея Листками, ты постоянно испытываешь неловкость. Забудь о Листках, и ты здорово продвинешься в своих исследованиях. Обещаю. Ты уже на верном пути. Ты осознал роль глин в сложном образовании живого. Благодаря энергии, высвобождающейся в ходе радиоактивного распада, именно глины становились мощными химическими фабриками, массово производившими некое сырье, необходимое для формирования первых органических молекул.

– Не пересказывай мои идеи, – обиделся Петров.

– Что твое, то твое, – согласился Гриб. – Но никогда нелишне приобрести еще что-нибудь. Ты же бродишь совсем рядом с Открытием, – так и лез он в душу. – Ты, можно сказать, в двух шагах от него. Отдай Листки. Ты ведь из тех, кто может перепрыгнуть пропасть.

Петров расстроился.

Он долго смотрел на портрет Академика.

Может, правда отдать Листки? Или перепрятать их надежнее?

Вдруг мой дневник впрямь содержит нечто такое, что в определенных условиях окажется страшней бесшумной взрывчатки? От себя он не стал скрывать, что втайне его, кажется, прельщает и мысль о сотрудничестве с другими мирами.

8

В этом месте рассказ Петрова становится совсем невнятным.

На него якобы здорово действовало присутствие черного быка на газоне. Он прекрасно знал, что не пробежит стометровку быстрее быка. Потому якобы и сказал, что надо подумать. «Правильно! – обрадовался Гриб. – Ты думай. Я подожду. У меня есть свободное время. Ну, там пара тысяч лет».

Тогда Петров опять набрал мой номер.

– Подойди к окну, – попросил он меня. – Что ты там видишь?

Я решил, что внизу стоят занудливые приятели Петрова, посланные им за выпивкой, и босиком пошлепал к окну. «Пять утра… Все спят… Ничего там нет… – проклинал я Петрова. – Нет, погоди… Да ничего особенного… Ну, черный бык… Может, сбежал из опытного хозяйства?..»

Петров горестно усмехнулся. Он, видите ли, позвонил мне не просто так. Ему, Петрову, видите ли, именно сегодня пришло в голову, что, скажем, кроме скорости света, заряда и массы электрона, кроме массы атома водорода, кроме общеизвестных постоянных плотности излучения, гравитационной и газовой, кроме там, занудливо перечислил он, постоянных Планка и Больцмана, в Большом космосе могут действовать и еще какие-то физические силы…

– Например, постоянная твоих ночных звонков, – заметил я, переминаясь на холодном полу.

– Я не о том, – огорчился Петров. – Ты должен понять. Ты же писатель. Разве ты никогда не замечал, что даже природе свойствен некий юмор? Вдруг собака подпрыгнет как-то особенно. Вдруг удод смешно встопорщит перья, корявый пень выступит необыкновенно. Или в необычном ракурсе выявится складка горы, смешная до безобразия. А то забавные силуэты над вечерним болотом… Знаешь, – сказал он. – Я готов допустить, что Вселенную пронизывает особое излучение… Ну, скажем, некие волны, не фиксируемые никакой аппаратурой…

– Какие еще волны?

– Ну, не знаю… Приборы их не фиксируют, но мы чувствуем… Скажем, Ю-волны… Как тебе такой термин?.. Может, именно присутствие Ю-волн придает нечто смешное особенностям рельефа или собачьей морде… Может, это реликтовые волны… Может, они возникают в процессе Большого взрыва в самые первые доли секунды рождения Вселенной, а потом придают ей устойчивость?

– Зачем это природе?

– Не знаю.

9

Петров сжег Листки.

Он сделал это прямо в квартире.

Он сидел на диване, выдирал листы дневника и жег их в большом эмалированном тазу. Гриб возмущался. Он даже пускал шаровые молнии. Но метил не в Петрова. На это у него не было прав. Просто испортил квартиру, так не понравилось ему принятое решение. Но я думаю, что Петров прав. Представьте себе первичную Землю, совсем молодую, буйную, как любая молодость. Дикие хребты, пульсирующие огнем вулканы, моря, вскипающие под раскаленными потоками лавы. Чудовищная тьма, пронизанная зигзагами молний. Тут не до смеха. Тут даже мертвый минерал хохотнет от жути.

А может, это и входит в Великую Программу?

Может, это и является первым толчком? Может, без таких вот реакций жизнь нигде возникнуть не может?

Идея сумасшедшая, но, согласитесь, не лишена изящества.

А то, что черный бык рыл газон копытом, а квартира Петрова обезображена шаровыми молниями, а гимн вселенских мух действительно существует, это я подтверждаю. «Вчера в мой аквариум заплыла маленькая шведская субмарина». Над такими шутками Петров начинает ржать первым.

А в последнее время я все чаще встречаю Петрова в обществе Ирины, бывшей второй жены, женщины, оставившей его как раз по причине его невероятной серьезности. Каждая последующая жена всегда немного хуже предыдущей, утверждает Петров. Что-то изменила в нем та странная ночь. Его теперь тянет исключительно к продуцентам.

«Обвиняемый, почему вы начали стрелять в своего приятеля?»

«Я решил, что это лось».

«И когда вы поняли, что ошиблись?»

«А это когда он начал отстреливаться».

Не знаю, что там и как, но Петров перепрыгнет пропасть.

Туман в ботинке

Учкудук.

Сухой ветер.

Отвесное солнце.

Песок, прикрытый редкими кустиками ферулы.

Раскаленные камни. Бирюза, каракурты в выработанных жилах.

Дом геолога Сени Шустова стоял в поселке самым последним. Сразу за домом начинались пески пустыни Кызылкум. К девяти утра температура в тени поднималась до сорока. Вертикально поставленные листья серебристой джидды не давали тени, по горизонту, как в приключенческом фильме, прогуливались два-три темных смерча. Они грациозно изгибались то в одну, то в другую сторону. Можно было часами следить за их таинственными танцами.

В далеком городе Вильнюсе у Сени Шустова жил друг.

Звали друга Римантас Страздис. В студенческие времена Сеню и Римаса таскали на допросы по одному и тому же делу – запрещенная литература. Но потом у Римаса жизнь наладилась. Он уехал на родину и начал преподавал в Вильнюсском университете, откуда в сорок восьмом его отца, известного историка, увезли в Сибирь за «идеализацию средневековья времен великих князей Гедиминаса и Витовта».

Только с Римасом Сеня и поделился сущностью сделанного им открытия.

В результате многолетних размышлений Сеня пришел к выводу, что планета Земля – это вовсе не остывающий сгусток бездушной мертвой материи, а живое, сильно чувствующее космическое существо. И чем сильней мы ее травим ядохимикатами, обезображиваем великими стройками и величественными каналами, сотрясаем взрывами бомб, тем сильнее она нервничает: насылает на людей цунами, сносит ужасными оползнями и лавинами поселки и города, сдергивает с орбит спутники и самолеты, выплевывает потоки вулканической лавы, истерично дергается в конвульсиях чудовищных землетрясений. Короче, как всякое нормальное живое существо, планета Земля находится в состоянии перманентной войны с человечеством.

Не хотели ждать милостей от природы, вот вам и прилетело.

Как ученый, Сеня Шустов не мог с этим смириться.

На старом служебном газике в свободное от работы время он гонял за смутный горизонт, за танцующие столбы смерчей – к Черным останцам. На Земле, знал он, не так уж много по-настоящему диких и древних мест. В этом смысле Черные останцы выглядели совсем дикими и древними. В плотных темных породах, обожженных свирепым пустынным солнцем, таились многочисленные допотопные тайны – безмолвный отзвук схваток трилобитов с первыми хищниками, робкий шелест первых голых растений, еще не окончательно утвердившихся на илистой суше, ну и все такое прочее. Впрочем, для Сени Черные останцы были интересны другим. Здесь, в температурном аду, он доводил до совершенства, до немыслимой точности выведенную им научную формулу, способную уберечь человечество от самых разных стихийных бедствий и катастроф.

Заканчивая письмо, полное научных выкладок, Сеня не забыл указать Римасу адрес небольшого ведомственного пансионата, расположенного в старинном русском городке на реке Великой, куда Сеню Шустова отправляли на отдых. «В связи с общим переутомлением». Местные пастухи, перегоняя по пустыне горбатых бактрианов и еще более горбатых дромадеров, не раз замечали под мрачными скалами Черных останцев Сеню Шустова.

А главное, слышали.

Черные скалы. Сумеречные пески.

А на фоне выжженного латунного неба под растрескавшимися скалами – страстный геолог. Ужасной своей целеустремленностью он напоминал пастухам какого-то средневекового монаха.

От безумной жары балдели черепахи. Медлительно пробираясь в песках по каким-то своим непонятным делам, черепахи упирались лбами в случайно вставший на их пути камень и подолгу перебирали конечностями, буксуя все в тех же песках, как маленькие плоские сковороды. Не доходило, что неожиданное препятствие можно обогнуть. А маленький геолог Сеня Шустов, расставив ноги, целеустремленно вставал прямо под страшными ненадежными, во многих местах растрескавшимися скалами и, выбрав самый неожиданный момент, выпаливал из ракетницы в нависавшую над ним каменную стену.

Грохот, гром. Шлейфы рыжей сухой пыли. Лавина прогретых камней срывалась со стен, чудовищный камнепад, высекая искры, катился с грохотом на Сеню.

– Бре-е-е-ежнев… жеребец!

Резонируя с рушащимися вниз камнями, мощный выкрик Сени Шустова (то есть внезапно высвобождаемая им латентная энергия) сотворял истинное чудо.

Чудовищная лавина замирала. Какое-то время еще слышался шорох осыпающегося песка, но потом и он растворялся в безумии раскаленной тишины.

Не забывайте, что на дворе стоял 1981 год, как сейчас говорят, самый пик застоя. Это только лягушка Басё, прыгнув в старый пруд, будила вековую печаль, а в гигантской империи…

В современной научной литературе, объяснял Сеня свое открытие далекому литовскому другу, не раз отмечался тот странный факт, что незадолго до землетрясения даже самые дурные собаки начинают выть, а коровы мычать, а ослы прямо заходятся в истеричных воплях, ящерицы и змеи выползают на плоские поверхности, короче, каждый живой организм в меру своих сил и возможностей пытается выразить переполняющие его чувства.

И дело не в слепом инстинкте. Животные повинуются каким-то неизвестным, скрытным, но явно существующим законам, стараются обратить скрытую энергию своих организмов на грозящую смертью опасность.

Правда, делают они это вразнобой. А вот если бы вместе…

Необыкновенную свою формулу Сеня Шустов вывел эмпирически.

Он много раз рисковал жизнью под Черными останцами, перебирая ряд самых известных имен – от Иуды до Чингисхана, от Македонского до Цезаря, от Торквемады до Ленина. Он хотел устрашить природу. Если Земля – живое космическое тело, найти управу на нее можно. Он здорово рисковал, пока, наконец, не вышел на указанный выше звукоряд. И теперь был убежден: если за какую-то там секунду до самого катастрофического землетрясения, за малое время до сдвига тектонических плит все коровы Земли, все её петухи, собаки, лошади, овцы, а с ними, понятно, люди смогут враз, одновременно прокукарекать, пролаять, промычать, проржать, проблеять, проорать главную составляющую его формулы – «Бре-е-е-ежнев… жеребец!», – самое страшное стихийное бедствие сразу отступит…

Но местные пастухи этого не знали. «Ваш этот снова кричал, – сочувственно докладывали они парторгу Геологического управления. – Он сильно кричит. Верблюды бледнеют».

Парторг был умница, он все про всех знал.

«Даже верблюды?» – понимающе переспрашивал.

«Даже верблюды».

«А чего кричит-то?»

«Болеет, наверное», – осторожно отвечали пастухи.

На том беседа и заканчивалась. А Сеню вызывали на ковер.

– Ты, Семен, человек беспартийный, – прямо говорил ему парторг. – Закатать строгач тебе не могу. Выгнать из партии тоже. Но ездить к Черным останцам тебе не надо. Ты там так кричишь, что пастухи боятся. Лучше читай вслух «Историю КПСС».

И спросил:

– Сколько лет не был в отпуске?

– Лет пять. Может, шесть.

– Ну вот. Я так и знал. Горим на работе. Переутомление. К тому же Солнце… Читал труды лжеученого Чижевского?.. – Ответа парторг на всякий случай не стал ждать. – Под Солнцем усталость быстро накапливается в организме. А за усталостью что следует? Правильно. За усталостью следует переутомление, а за ним – потеря контроля. Так что, Семен, подавай заявление. Мы подыскали для тебя один тихий пансионат. Вернешься в Учкудук другим человеком…

– …и пастухи к тому времени отойдут, – добавил парторг загадочно.

Сеня согласился. Что не соглашаться? Нужный звукоряд он уже нашел. Осталось оснастить открытие убедительным математическим аппаратом. Поэтому без всяких возражений он улетел из Учкудука в Ташкент, а оттуда в старинный русский городок на реке Великой.

Пансионат Сене понравился.

Светлая комната, телефон с выходом на междугороднюю линию.

Правда, удобства во дворе, зато почти полное отсутствие скорпионов. Бегали по столу тараканы, но грех врать, не ядовитые, да и бегали чуть ли не с силурийских времен. Двери, окна всегда открыты, Сене надуло флюс. Все равно он был счастлив. Днем в тени своей комнаты разрабатывал математический аппарат, а вечером бежал на берег старинной русской реки Великой еще и еще раз проверять эффективность найденной формулы. Римас, кстати, открытие оценил, но в ответном письме просил Сеню не торопиться. Даже указывал на опыт великого Чарльза Дарвина, как известно, годами тянувшего с публикацией своей знаменитой работы. Да и опубликовал Дарвин её только после того, как ему стали наступать на пятки. У нас наступать на пятки не будут, пытался объяснить Римас Сене, у нас сразу оторвут яйца.

Посмеиваясь, Сеня бежал под грузовой мост, переброшенный через реку Великую.

Перебросили мост через реку еще до революции 1917 года, но до сих пор по нему сплошным потоком шли тяжелые грузовики, трактора, легковые автомобили. «Там авиаторы, взнуздав бензиновых козлов, хохощут сверлами, по громоходам скачут», – писал поэт, бывавший на реке Великой. Каменные быки напрягались, клепаные металлические фермы стонали от напряжения. Сеня неторопливо спускался под мост, уверенно утверждался на гальке плоского берега и, выждав самый напряженный, самый тревожный момент, когда, казалось, тяжести ревущих автомобилей не выдержат уже ни быки, ни клепаные фермы, выкрикивал:

– Бре-е-е-ежнев… жеребец!

Мост замирал.

Замирали каменные быки.

Замирала река Великая, как бы задумываясь: а теперь, собственно, в каком направлении ей течь? А если бы указанную формулу одновременно прокричали все жители старинного русского городка? Если бы вышли на берег абсолютно все – от последнего бомжа до первого секретаря горкома?

Взлохмаченный, с флюсом, но довольный Сеня возвращался в пансионат.

Он смотрел на звезды, отраженные в ночной реке, на сонные огоньки уснувшего мирного городка и торжествовал. Человек сильнее природы, живой человеческий ум выше косной материи! Правда, Леониду Ильичу, может, неприятно слышать свою фамилию в таком контексте, но ведь на благо людей…

– Войдите! – ответил он на поздний стук в дверь.

На пороге уютной комнаты нарисовалась миленькая девушка-доктор в беленьком халатике ниже колен. Из-за круглого плечика с острым любопытством выглядывали зверовидные санитары.

– Товарищ Шустов?

– Он самый.

– Не ждали?

– Чего?

Он спросил, но тут же до него дошло.

Наверное, в столовой кто-то заметил флюс на его щеке.

И девушка-доктор подтвердила:

– Мы вас подлечим.

– Прямо здесь?

– Ну что вы. Надо соблюдать гигиену. – Девушка-доктор деликатно улыбнулась. – Вы только не волнуйтесь. Мы подъехали на машине. Приятно прокатиться по старинному ночному городу, правда?

Возле машины зверовидные санитары все-таки попытались схватить Сеню, но девушка-доктор их остановила. Пусть, твердо сказала она, товарищ Шустов сам войдет в машину. У него зубик болит.

Уважительное отношение окончательно покорило Сеню.

И клиника оказалась чистенькая, уютная, хотя размещалась на самом краю города в темном кирпичном здании, построенном еще при Иване Грозном. Ступеньки лестницы истерлись, было тихо. Оставив задумавшегося геолога в приемном покое, девушка-доктор отлучилась. Сеня воспользовался этим и набрал номер Римаса на телефоне, стоявшем в углу на столике. Связь оказалась исключительная. Правда, друг с некоторым сомнением выслушал хвастливую речь Сени.

«Ты уверен, что тебе только зуб полечат?»

«Конечно. У меня же ничего больше не болит».

«А ты не можешь оттуда сбежать?»

«Зачем? Зуб вырвут, и уйду».

«А по какому телефону ты звонишь? – осторожничал Римас. – Назови номер. Там на аппарате должно быть написано. Я тебе перезвоню».

Сеня назвал и повесил трубку.

Тотчас вернулась девушка-доктор.

– Ваше имя? – доброжелательно спросила она. – Семён. Вот и хорошо. Так и запишем. А фамилия? Шустов… Какая хорошая русская фамилия. И в паспорте так записано? А то, может, на самом деле вы мистер Смит? – доверительно пошутила девушка-доктор. – А паспорт? Ах, паспорт вы забыли в пансионате… Ничего. Не переживайте. Позвоним – привезут. Надо будет, и ночью привезут, – успокоила она разволновавшегося геолога. – Значит, вы к нам из Учкудука? Какие интересные люди живут на краю государства. Там ведь самый-самый край государства, да? Всегда тихо, наверное? Солнце, пески. А у нас тут машины гудят, никак не уснуть. Хочется на ночь почитать что-нибудь серьезное, а серьезных книг в магазине нет. Вы, наверное, много читаете? – вдруг спросила она. – У вас, наверное, есть с собой произведения Солженицына? Ну, и этого… Как его там?.. – Девушка-доктор вдруг запамятовала известную фамилию, даже пальчиками трогательно постучала по голове. – Ну, историка…

– Амальрика? – подсказал Сеня.

– Вот-вот, – обрадовалась девушка-доктор. – А то все вокруг о нем говорят, а я ничего не читала. Хочется повышать уровень знаний, – призналась она. – А если вы сильно заняты, то просто дайте мне телефоны и точные адреса друзей, которые снабжают вас интересными книгами.

– Да ну, – отмахнулся Сеня. – Какой Амальрик? И писем никаких я не подписывал. Некогда мне. И с лошади не падал. И венерическими болезнями не болел. А если иностранцев в Учкудук не пускают, так это и правильно. У нас и уран и золото. Зачем им знать?

– Вы, наверное, наблюдательный человек?

– А что? – смутился Сеня.

– Ну вот, скажите. Я не кажусь вам какой-нибудь такой?

– Конечно, кажетесь.

– А какой? Какой я вам кажусь?

– Ну, глаза у вас особенные… Они у вас… ну… как лазеры… Прямо проникают… До самого сердца…

Девушка-доктор удовлетворенно кивнула, и Сеню снова подхватили сильные зверовидные санитары. В опрятном зубном кабинете большими блестящими щипцами ему бесцеремонно вырвали зуб. Сильной боли он не почувствовал, но на всякий случай его дважды укололи. Под лопатку. И Сеня расслабился. И, засмеявшись, сказал:

– Пойду, однако, домой.

– А-а-а, домой, – догадалась проницательная девушка-доктор и укоризненно погрозила тоненьким пальчиком. – Почитать хотите перед сном?

– Да нет. Усну, наверное.

– Но вы же к нам не для этого приехали, мистер Смит? – опять пошутила девушка-доктор. И улыбнулась так открыто и чисто, что Сене нестерпимо захотелось похвастаться. Ведь, что ни говори, он сделал открытие. Крупное научное открытие. А милая девушка-доктор с круглыми коленями тоже имеет отношение к науке…

– Вы мне так помогли… – не выдержал он. – Вы даже представить себе не можете, кому вы сейчас помогли…

– Неужели мистеру Смиту? – кокетничала девушка-доктор. – Да ничего в этом особенного. Все люди – люди. Не благодарите. Ну, зуб вырвали…

ядовитый

– …так это ерунда. На нашем месте так сделал бы каждый советский человек. Вы мне лучше дайте на ночь книжку этого историка… А зуб…

ядовитый

– …так это ерунда.

Сеня совсем засмущался, но после уколов под лопатку он как-то необыкновенно легко справлялся с перепадом настроений.

– Вы не просто крупному ученому помогли, – немножко преувеличивал он. – Вы помогли очень нужному стране человеку. Можно сказать, её спасителю…

– Спасителю? От чего?

– От всяких ужасных стихийных бедствий.

– Ой, как интересно! – Лазерные глаза девушки-доктора так и вспыхивали. – А как вы всех нас спасаете?

– Мгновенным высвобождением латентной, скрытой до поры до времени энергии, – отчеканил Сеня, гордясь собой. – Дело в том, товарищ доктор, что наша планета живая. Может, она даже мыслящая. А мы ее достали. Нас достали комары, змеи, цунами, кислотные дожди, а мы её достали. Вот планета и нервничает, трясется. Землетрясения, потопы, цунами, вулканические извержения, торнадо. Ну, сами знаете. Только теперь можно не бояться. Я вывел нужную формулу. Теперь все это не страшно. Как только занервничает, затрясется планета, так сразу надо крикнуть… Всего два слова…

– Волшебные, наверное, слова?

– Бре-е-е-ежнев… жеребец!

– Да вы что? – У девушки-доктора округлились глаза. – От кого у вас такая информация?

– Дело не в информации, – охотно объяснил Сеня. После уколов он действительно чувствовал себя легко и разговаривал с удовольствием. – Дело даже не в конкретном смысле произносимых слов. Все упирается в указанный звукоряд, только он высвобождает энергию.

Он вдруг засмущался:

– Я все-таки, наверное, пойду.

– Да уж ладно. Не стоит, – заулыбалась девушка-доктор. – Вы же приехали отдохнуть, мы вам поможем.

По ее звонку явились зверовидные санитары.

Теперь уже без всякой деликатности повели Сеню по длинному коридору.

В резко освещенном кабинете, оборудованном нестерпимо голым кожаным диваном и таким же нестерпимо голым столом, белел служебный (как бы эмалированный) тоже нестерпимо голый телефон. Дежурная медсестра по имени тетя Мотя – женщина грандиозная и белая, как горный ледник, подозрительно спросила:

– Ветеран?

– Чего ветеран?

Не соизволив ответить, медсестра величественно, как ледник, выдвинулась из кабинета в коридор – пошептаться с санитарами. А Сеня воспользовался этой короткой относительной свободой. К его счастью, междугородка сработала сразу. «Ты только посмотри, – волнуясь, сказал Сеня. – Ты, Римас, нашим властям не веришь, а мне бесплатную путевку дали… Медицина бесплатная… Вот зуб вырвали…

ядовитый

…так что запиши этот вот номер».

– Ты это что? Ты с ума съехал? – В комнату, как белый ледник, мощно вдвинулась тетя Мотя и вырвала из рук Сени телефонную трубку. – Это же служебный аппарат! У тебя нет допуска! С чего ты взял, что можешь говорить по служебному аппарату?

И без всякого перехода заявила:

– Идем. Третьим будешь.

Так поздно выпивать Сене не хотелось, но, оказывается, разговор шел не о выпивке.

Тетя Мотя привела Сеню в палату на три койки, а находились в ней всего два пациента. Один беспрерывно трясся, как автомат, продающий воду, другой время от времени падал на пол и внимательно высматривал что-то на полу.

– Чего он выпендривается?

Тетя Мотя посмотрела на Сеню как на сумасшедшего и, ничего не ответив, величественно покинула палату.

– А соседи? – испугался Сеня. – Как с ними?

И бросился к двери. И стал стучать. И достучался.

Тетя Мотя вернулась и недовольно спросила:

– Чего тебе?

– Домой хочу.

– Чего ж это по темноте-то?

– А я дорогу найду. Я геолог. Дома меня работа ждет.

– Ты лучше спроси, что тебя здесь ждет.

– А что меня здесь ждет? – послушно спросил Сеня.

– А сульфозин тебя ждет! – задорно ответила тетя Мотя. – Сульфозин, сульфозин и еще раз сульфозин! Ложись, зафиксируем.

– Я домой хочу!

– А будешь хотеть, нагрузим тебя квадратно-гнездовым способом.

От таких непонятных слов у Сени зачесались ягодицы и заныло под лопатками, а неуемные соседи не по разуму, услышав про сульфозин, вообще, как мыши, порскнули под одеяла. Тут же появились зверовидные санитары, деловито бросили брыкающегося геолога на койку, оборудованную специальными ремнями, и зафиксировали надежнее, чем в самолете.

Потом дверь захлопнулась.

Но через минуту снова приоткрылась.

Сеня опасливо обернулся, но это была тетя Мотя.

– Ну ты змей! – восхищенно сказала она. – Когда только успел? Я же глаз с тебя не спускала. Или при тебе рация, мистер Смит? Какой-то иностранец звонит, тобою интересуется. – Тетя Мотя была чрезвычайно возбуждена. Она чувствовала себя в эпицентре необыкновенных событий. – Такой хитрый иностранец. В простоте слова не скажет. Просит передать тебе следующие слова. – Она напряглась. – Ту ман патинки! Ту ман патинки! Это что, пароль такой? Вот, говорит, у фас оттыхает известный геолог. Я ему отвечаю: никогда про такого не слышала. А он говорит: а вы позофите главного фрача. Это ночью-то, а! Бесстыжий! Он бы еще попросил меня рассказать про оборону страны! – От возмущения грандиозное тело тети Моти, облаченное в белый халат, всколыхнулось, как потревоженный горный ледник. Она развела толстые руки, будто показывала объем затребованных у нее тайн. – Тоже мне, ту ман патинки!

Короче, накричала на Сеню.

Зато с соседями ему повезло.

Тот, который часто заглядывал под койку, оказался культурным марсианином.

Так и представился, он – культурный. Совсем недавно телепортировался с Марса прямо на городской телеграф. Радуясь успеху, отбил телеграмму на Марс, а телеграфисты обиделись, врачей вызвали.

Второй сосед оказался автоматом для торговли водой. «Вот брось в меня денежку, – предложил он Сене, широко раскрывая рот. – Я как затрясусь, затрясусь!»

– Ты и без того трясешься.

– Так это я на холостом ходу.

А культурный марсианин посоветовал:

– Ты с тетей Мотей осторожнее.

– Да почему?

– Да потому, что тетя Мотя не человек. Она киборг. Ее вывели искусственно. Видел, какая она большая. Ты старайся тетю Мотю обманывать. Как можно чаще. Она не терпит вранья. Она может перегореть от вранья. Спросит твое имя, так ты даже в этом наври. Спросит, откуда ты, и опять наври.

– Да зачем же так?

– Чтобы она сгорела.

– А если я не буду врать?

– Ну, это дело твое, – пожал плечами культурный марсианин. – Только ведь все равно лечить будут.

– От чего?

– Да какая разница?

– Как это какая разница? Я не болен.

– Ну, так у нас тут все говорят.

– Я открытие сделал.

– А вот этого не надо! Про свое открытие не рассказывай! – испугался культурный марсианин. – Нас и без того уже лечат.

А под самое утро появилась тетя Мотя.

Расфиксировала Сеню, за руку сводила в туалет.

– Ну что, змей? – мягко укорила. – Затекли ручки-ножки? – И ласково погрозила толстым пальцем. – Опять твой иностранец звонил. Ты бы дал нам его телефончик. Мы сами ему позвоним, а?

– Да какой у него телефон? – не хотел а соврал Сеня. – У него отец идеализировал средневековье времен великих князей Гедиминаса и Витовта.

– Ну, тогда, конечно, – понимающе согласилась тетя Мотя.

И прищурилась:

– Друзьям, наверное, написать хочешь?

Он обрадовался:

– А можно?

– А чего же нельзя? У нас тут все можно. Ты этим, – ткнула она толстым пальцем в братьев не по разуму, – не верь. Ты напиши своим друзьям, что времени у тебя на отдыхе много, пусть всяких книжек пришлют. Ну, этих… Ты же понимаешь… – Она пошевелила сразу всеми многочисленными пальцами на руках и ногах. – Мы эти книжки вслух будем по вечерам читать.

Культурный марсианин и человек-автомат незаметно подмигивали Сене, но он презрел их лукавство. Не любил врать. Взяв у тети Моти карандаш и бумагу, накатал длинное письмо в Учкудук. Выручайте, мол, ребята, писал он своим коллегам, попал в какой-то неправильный пансионат. Тетя Мотя, расчувствовавшись, показала в коридоре почтовый ящик, прибитый прямо к стене.

– Ну, отдыхай, змей.

Культурный марсианин презрительно сплюнул:

– Что? Написал?

– Ага.

– И в ящик бросил?

– Ага.

– Это ящик для дураков, – обидно объяснил культурный марсианин. – Теперь это твое письмо вошьют в историю твоей болезни.

– Да нет у меня никакой болезни!

– А вот история болезни есть, – заметил культурный марсианин. – Я лично в таких случаях знаешь, как поступаю? Пишу письмо, а потом сворачиваю бумажного голубка и пускаю в форточку. Кто-нибудь непременно найдет письмо и отправит.

– По какому адресу? – засомневался Сеня.

– А вот… – Опасливо оглядываясь на дверь, культурный марсианин показал подготовленного к отправке голубка. На крыльях было выведено:

Solnechnaja sistema, planeta Mars,

Vsemirnyi Sovet Mira,

Predsedatelu.

Так прошел день.

Так наступила и прошла ночь.

Так наступило еще одно утро, субботнее, к сожалению.

Никаких обходов, никаких докторов. Полная тишина, покой. Из особенного расположения тетя Мотя позволила Сене вымыть истоптанные санитарами полы в коридоре. «У нас хорошо лечат, – подбодрила она упавшего духом геолога. – Вернешься домой практически здоровым». И без перехода похвасталась: «Твой иностранец опять звонил. Ну никак не отстанет. Ту ман патинки! Ты что за открытие сделал, змей, что тебя сразу к нам?»

Сеня врать не стал. В конце концов, решил он, тетя Мотя тоже человек. И она однажды может оказаться в эпицентре какого-нибудь ужасного землетрясения. Почему же не знать ей самого надежного способа защиты? Пораженная его взволнованным рассказом тетя Мотя пустила по столу большую эмалированную кружку с горячим чаем и, когда дымящаяся кружка стала падать, зачарованно выдохнула: «Бре-е-е-ежнев… жеребец!»

Но кружка упала, и чай разлился.

– Ну ты змей! – обиделась тетя Мотя. – С тобой точно в дурдом угодишь.

К счастью, упорный литовец Римас Страздис все-таки дозвонился до своих влиятельных московских друзей, а потом и до далекого Учкудука. Хорошенько подумав, начальство здраво решило: зачем России еще один псих? Пусть лучше сидит в своей пустыне на самом краю государства. И отправили Сеню Шустова обратно в Управление, взяв строгую подписку нигде и никому ни слова не упоминать о своем открытии.

Виртуальный герой

Или закон всемирного давления

Глава седьмая

Жена сварила кофе.

Сделав первый глоток, всегда самый вкусный, Николай Владимирович напомнил:

– Достань, пожалуйста, черный галстук. У нас сегодня Ученый совет.

– По Мельничуку? По новой работе? – Жена всегда находилась в курсе институтских дел. – Он правда изобрел что-то особенное?

– Ну, скажем, не изобрел, а скорее открыл, – хмыкнул Николай Владимирович. – То есть это он сам так считает. Но Хозин и Довгайло ему всяко подыгрывают. Они же лизоблюды. Честное слово, сегодня съезжу Мельничуку по роже.

– И правильно, – кивнула жена. – Истину, даже научную, надо уметь защищать. – И понимающе попросила: – Только не увлекайся, милый. Ты же доктор наук. Ну, одна, ну, две пощечины. Будь сдержан.

И не выдержала:

– Что он такое открыл?

– Закон всемирного давления.

– А как же Ньютон? – заинтересовалась жена. – Как же теперь быть с законом всемирного тяготения? Что делать с такой фундаментальной физической постоянной, как гравитационная? Ее ведь не зачеркнешь. Она учитывается во всех учебниках.

– Учебники – вздор. Мельничука учебники не трогают.

– Ну, хорошо, пусть так. Пусть Мельничука учебники не трогают. Но что делать с этим? – Жена выпустила из рук чашку. Чашка – старенькая, надтреснутая – ударилась о пол и раскололась. Осколки, звеня, покатились под стол. – Что-то же заставляет чашку падать?

Допивая кофе, Николай Владимирович с наслаждением пояснил:

– Я же говорю, сила всемирного давления! Так провозглашает профессор Мельничук. Он утверждает, что сила всемирного давления отменяет все, чем наука пользовалась со времен Ньютона.

– Ну и ладно, ну и Бог с ним, – миролюбиво улыбнулась жена. – Как ни называть, чашка все равно разбивается. – Неопределенная улыбка тронула ее красивые губы. – Только зачем Мельничуку такое странное открытие? Он думает, что заслуживает Нобелевской премии?

– «Открытие новой истины, – ядовито процитировал Николай Владимирович, – само по себе является величайшим счастьем. Признание почти ничего не может добавить к этому».

– Это так Мельничук сказал? Он совсем ничего не просит?

– Ну, почти ничего… Так, всякие мелочи… Скажем, заменить в учебниках имя Ньютона на имя Мельничука…

– Поэтому ты и хочешь дать ему пощечину?

– А ты сама подумай. Мельничук издал книгу. Он утверждает, что книгу эту заказал ему Ученый совет. Но я член совета и хорошо помню, что речь шла о небольшой научно-популярной брошюре, в которой вовсе ни к чему отвергать давно работающие физические законы. Похоже, – саркастически заметил он, – пресловутая сила новоявленного всемирного давления – это сам Мельничук и его окружение.

– А ты не завидуешь, милый?

Николай Владимирович поперхнулся:

– Если Ученый совет выступит в защиту этого неистового ниспровергателя классиков, я точно влеплю ему пощечину. Может, пойдет на пользу науке. Ты только подумай. Мельничук, Хозин, Довгайло. Они же чистые демагоги!

– Хорошо, хорошо, милый, вот твой галстук, – примирительно сказала жена. – Ты сперва немножко погуляй. Пройдись по нашей липовой аллее. Там спокойно. Время у тебя есть, и нос не покраснеет, как бывает, когда ты долго ходишь под тополями. Аллергия, но попробуй объясни это недоброжелателям!

Николай Владимирович и сам хотел прогуляться. Дать пощечину Мельничуку, вырвать решение из рук Ученого совета, льстиво предавшегося нахалу и невеже, – эта идея родилась в нем не сразу, но все больше и больше ему нравилась.

И утро выдалось что надо, воробьи так и вспархивали из-под ног.

Неплохо бы, подумал он, заглянуть к Мишину. Хотя бы на десять минут. Это немного, но с Мишиным интересно провести даже неполные десять минут. Усатый экспериментатор, с калькулятором, вечно болтающимся на груди, конечно, сразу полезет к своему невероятному аппарату, смонтированному в почти подпольной лаборатории и на собственные деньги. «Еще денек, – скажет, любовно поглаживая некрашеную металлическую панель, – и мы услышим голос Неба!»

Это была заветная мечта Мишина: услышать, что там звучит, в Небе.

За липовой аллеей тянулись длинные жилые дома. Кое-где в окнах – люди, цветы. Но, несмотря на солнечную погоду, верхние этажи домов казались непроницаемыми, как на незаконченном рисунке. Такими же казались облака, медленно плывущие над домами. Эта вечная незавершенность мучительно волновала Николая Владимировича. Он взглянул на балкон, с которого ему вчера помахала рукой симпатичная девушка. Но сегодня за решеткой длинной застекленной лоджии прыгал противный рыжий пацан. Он показал Николаю Владимировичу широкий, как нож, язык. А на углу, где вчера чинил мопед у гаража знакомый пожилой механик, стояла лошадь у коновязи.

Нет, лучше вернуться к Ученому совету.

Приду сейчас на совет. Выслушаю Мельничука.

Потом выслушаю его защитников, выступающих против давно установленных физических законов. И после этого влеплю пощечину.

Николай Владимирович наслаждался. Он любил свой научный городок, лет тридцать назад выросший при искусственном море. Если бы не эти внезапные и необъяснимые изменения… То вдруг исчезал давно примелькавшийся памятник, а на его месте возникал пестрый газон… То вдруг вместо молоденькой лаборантки появлялась в лаборатории ничему не удивляющаяся прокуренная мегера… То вдруг веселая дискотека занимала место старого склада…

«Или я схожу с ума, – жаловался он Мишину, – или с миром что-то творится».

«А ты внимательней наблюдай, – советовал Мишин, покручивая усы. – Присматривайся, вдумывайся. И чаще ходи ко мне. Если успею запустить аппарат до того, как Мельничук и его присные выкинут меня из института, кое-что станет яснее». Мишин собирался с помощью специального сверхчувствительного аппарата прослушивать некоторые, постоянно удивляющие Николая Владимировича как бы не прорисованные участки неба, те самые, на которых никто никогда не видел ни одной звезды. Еще Мишина интересовали странные изменения в окружающем их мире. Он искал некую тайную, скрытую от глаз связь. «Главное, – убеждал он старого друга, – не с каким-то там Мельничуком бороться, а искать скрытую сущность мира!»

Если честно, слова Мишина не приносили Николаю Владимировичу успокоения.

В некотором смысле они нравились ему даже меньше, чем бредовые теории профессора Мельничука.

Глава седьмая

Варить кофе жена отказалась.

– Вари сам кофе, рохля! – Раздражение ее не знало границ. – Я в отделе кадров десять лет и четыре года из них заведую отделом! А ты жалкий кандидат наук! Вечный кандидат! Сколько можно? Ну почему тебе не поддержать профессора Мельничука? Ты же прочел его книгу. Ее все прочли. Ее даже я прочла. Интересная книга! Прогрессивная! «Явления, отрицающие земное тяготение». Человек замахивается на глобальную тему! Он не признает авторитетов. Потому Хозин и Довгайло его и поддержали. Ну зачем тебе идти против Ученого совета?

– Хозин и Довгайло еще не весь совет.

– Ну конечно! – саркастически усмехнулась жена. – Ты желаешь шагать в ногу с господином Ньютоном. Боишься всего нового! Сдался тебе этот Ньютон? И умер давно, и яблоню его, наверно, спилили. Он был лютый англичанин, а Мельничук – наш человек! И потом. Всемирное тяготение или сила всемирного давления, какая, в сущности, разница? Мельничук к тому же не только член Ученого совета. Он доктор, он профессор, он входит в состав дирекции. А Ньютон, – добавила она обидно, – был пэр.

Насчет пэра Николай Владимирович не помнил, но при всей своей нерешительности страстно не желал, чтобы в пэры выбился Мельничук. «Открытие новой истины само по себе является величайшим счастьем. Признание почти ничего не может добавить к этому». Ишь, загнул! Все прекрасно знают, что входит в это «почти ничего». Там и будущее членкорство, и отдельный коттедж, и новая машина, и большой приусадебный участок, и частые поездки за бугор, а главное – новый отдел и место первого зама. А как только станет он первым замом, сразу всплывет, кто поддерживал его в идейной борьбе, а кто высказывал непростительные принципиальные возражения. Если всю жизнь держаться за какого-то там пэра, так и в новое здание НИИ не попадешь.

Старое здание, выстроенное по проекту архитектора-конструктивиста, было чрезвычайно неудобным. Ни одного одинакового окна, нет вытяжных шкафов, вода не везде, масса кривых нелепых коридоров, бесчисленные лестницы. Яблоко, скажем, упав со стеллажа, никогда не оказалось бы у ног сидящего за столом Николая Владимировича. Наблюдай Ньютон за падением яблок в их НИИ, со знаменитым законом пришлось бы повременить.

Николай Владимирович шел по знакомой улочке.

Он любил свой маленький городок, припавший к высокой сопке.

Пух тополей, першило в горле, но ради своего городка Николай Владимирович каждое лето терпел эту пытку. Пестрели деревянные, еще не снесенные частные домики. Бабка в пестром платке натягивала между двумя березами бельевую веревку. Веселый бородатый мужик на крыше огромного нового склада набивал молотком оцинкованные листы. Опять что-то не то, тосковал Николай Владимирович. И думал: забегу к Мишину. Мишин – экспериментатор. Он со вниманием относится к его тревожным наблюдениям. «Вот вчера шел мимо панельной девятиэтажки, а сегодня там деревянные дома… Вчера парень у подъезда чинил мопед, а сегодня у подъезда стоит лошадь?..»

«Ну и что? – похохатывал Мишин. – Все так живут, и ты живи. Вот когда заработает мой аппарат, сразу поймешь, в чем дело. И выкинь ты, наконец, из головы этого Мельничука. Зри в корень!»

Глава седьмая

Жена сварила кофе.

– Давай никогда не ссориться, – с тайным значением предложила она. – Ты только попробуй, как вкусно. Это настоящий кофе, – подчеркнула она. – Без всяких вытяжек. Его привезла из Нигерии жена Довгайло, они ездили в длительную командировку. А ты, – все с тем же тайным значением намекнула она, – никак не хочешь оторваться от своих дурацких приборов. Тебя, между прочим, ценят. И Мельничук. И Хозин. И Довгайло. Говорят, что ты настоящий ученый, только робкий, все больше держишься за классическое наследие. Ты покайся. Ну что тебе стоит, милый? Прямо на Ученом совете покайся. Ну что тебе Ньютон? Он британец, не наш человек. А за Мельничука – коллектив, он дерзкий. Вот сам смотри, – доверчиво предложила она. – Я роняю чашку, и она разбивается. Может, ее притягивает земля, а может, на нее со стороны давит какая-то особенная сила. Какая разница, в сущности? Что ты ходишь к этому Мишину? Ты покайся! Прямо на Ученом совете покайся. Тогда мы поедем в длительную заграничную командировку. Не все ли равно, сила всемирного тяготения или сила всемирного давления? Чашка-то все равно разбивается.

Николай Владимирович неуверенно заметил:

– Ты это зря. Не все новое и дерзкое является истиной.

– Ну, дирекции виднее, – надулась жена. – Я не первый год работаю у профессора Мельничука. Знаю, что он думает о своих сотрудниках. Он о своих сотрудниках очень заботится. И тебя ценит. Только, говорит, очень уж ты находишься под влиянием Мишина. А он опять что-то удумал. То ли Бога найти, то ли подслушать мысли Вселенной. Наверное, профессор Мельничук уберет Мишина из института – по сокращению штатов. Если ты поспособствуешь Мельничуку, то получишь лабораторию.

– Что за бред? – Николай Владимирович нервничал. – Где моя вельветовая куртка? Через час Ученый совет. Я был и остаюсь на стороне Ньютона!

– Вот и сиди в старой квартире!

– Если уж говорить, то…

– Если уж говорить, то у Ньютона был просторный дом! – всхлипнула жена. – Я сама видела на картинках. И у него был сад. А в саду росли яблони.

– У нас тоже будет.

– Тогда не ходи к Мишину!

– А что? Он сегодня звонил?

– Звонил, конечно. Каркает, как ворона, в трубку. Как вы там, дескать? Да так же, говорю, как вчера. А он каркает: так не бывает! Ну, скажи, ну вот скажи мне, зачем он так каркает? Я ведь права! Чашка все равно разбивается!

Допив кофе, Николай Владимирович вышел на улицу.

Он любил свой городок, затерянный в черной сибирской тайге.

Торговые ряды, детские ясли, слева Дом ученых с как бы заштрихованными, как бы не прорисованными верхними этажами. Темные сосны. Значительная тишина. До Ученого совета вполне можно успеть заглянуть к Мишину. Даже обязательно надо заглянуть. Приказ о сокращении штатов уже подписан, аппарат Мишина могут выбросить из института в любой момент.

А может, это и хорошо? – трусливо подумал он, вспомнив слова жены.

Пересекая площадь, кивнул знакомой даме, покупавшей яблоки в торговом ряду.

Совсем недавно, вспомнил, стоял здесь огромный склад… А до этого какая-то коновязь… А сейчас бегут автомобили, размазанные, размытые, как в старом кино… И безостановочно плывут по серому небу серые, как бы не прорисованные облака… В таком вот вечно меняющемся мире надоедает все время бороться за незыблемость мировых законов.

Эта мысль его взволновала.

Долой профессора Мельничука!

Лекции профессора Мельничука неграмотны по форме и неверны по содержанию!

Николай Владимирович свернул к черному входу и по узким полуподвальным коридорам старого лабораторного здания добрался до мощных двойных дверей, лишенных таблички, зато снабженных смотровым глазком.

– Мишин у себя? – спросил он рабочих, почему-то столпившихся у двери.

– У себя, у себя, – послышались недовольные голоса. – Он теперь даже ночует там. И никого к себе не пускает.

– А вы чего собрались?

– Нас послали. Приказ вышел. Приказано вынести аппарат Мишина. Выяснилось, что Мишин лжеученый. Его аппарат не вписан ни в какую тему, а энергии жрет будь здоров!

– Мельничук приказал?

– Он! Он! – зашумели рабочие.

Николай Владимирович сплюнул и определенным образом постучал костяшками пальцев по косяку. «Не открою! Сейчас не открою! – сварливо прокаркал из-за дверей Мишин. – Приходите после обеда, тогда сам все вынесу».

– Да я это! – крикнул Николай Владимирович, и рабочие сразу придвинулись к двери. Но он грозно остановил их и быстро юркнул в приоткрывшуюся дверь.

Мишин потирал руки. Мишин был страшно доволен.

Дьявольская металлическая конструкция, перевитая пестрыми проводами, поднималась под самый потолок. Наверху ее венчало нечто вроде направленной антенны, уставившейся в распахнутое окно. Экраны, выключатели, посеребренные приборные панели. «Видишь, как удачно получилось, – сварливо прокаркал Мишин. – Я колонки упер у сына. Он их до самого вечера не хватится. А если и хватится, то потерпит. В конце концов, музыкальный центр он купил на мои деньги».

– Там за дверью рабочие, – пожалел друга Николай Владимирович. – Может, мы сами вынесем твой аппарат? По крайней мере, ничего не сломаем. Я помогу. Поставишь в сарае на даче, а? Академик Капица тоже несколько лет работал на даче. Мельничуку донесут, он решит, что я все же уговорил тебя кончить дело миром. И даст мне большую лабораторию. А я заберу тебя к себе.

– Заберешь, заберешь…

– Не понимаю, чему ты радуешься?

– А тому, что мы не зависим больше от Мельничука! – торжествующе каркнул Мишин. – Вакуум не может не заполняться флюктуациями. А значит, флюктуируют сами геометрические структуры.

– Ну-ну.

В дверь постучали.

«Надеюсь, не Мельничук», – трусовато подумал Николай Владимирович.

Наверное, о том же подумал и усатый Мишин. «Вот ведь обесточат, сволочи!» – закаркал, полез он к какому-то решетчатому пульту, потянул на себя пластиковую рукоять. «Все услышим, все поймем», – непонятно бубнил он, а на панелях одна за другой вспыхивали разноцветные лампы, оживали экраны осциллографов. Из двух больших колонок, разнесенных под мрачным потолком лаборатории, набирая мощь, понеслись, обгоняя друг друга, странные, трудно идентифицируемые звуки. Или голоса… Невнятные, далекие… Будто из какого-то совсем другого мира…

– Неплохо, совсем неплохо, – сказал Редактор. – Седьмая глава начинает, наконец, получаться. Герой понемногу оживает. Вот страсти бы ему, решительности!

– В первом варианте он вполне был готов к поступку, – заметил Автор.

– В первом варианте он был драчлив, – возразил Редактор. – Мы с вами еле его уняли. Но теперь не мешало бы проявить характер.

– Во втором варианте он вполне готов был…

– Если и готов, то под давлением жены! И совсем не в том плане! Кстати, скажите, зачем ему такое громоздкое имя? Николай Владимирович. Никак не выговоришь. Наши читатели не любят громоздких имен. Давайте возьмем что-нибудь покороче. Скажем, Илья. Или Пётр. Или Пётр Ильич, а? – Редактор довольно потер руки. – И совсем не нужно цепляться за всяких второстепенных героев. Вот зачем, скажем, этот Мишин? Выбросить вместе с дурацким его аппаратом. Что за бредовая идея: подслушивать небо! Этак они и нас начнут подслушивать…

Глава седьмая

(Вариант отнюдь не последний)

Жена сварила кофе.

– Почему не чай? – удивился Пётр Ильич. – Я же иду на Ученый совет. Кофе возбуждает, а мне нельзя ошибаться. Вдруг правда в рассуждениях профессора Мельничука что-то такое есть? Ньютон никуда не денется, а вот мне никак нельзя ошибаться.

– Ну, Петя, Петя! – заволновалась жена, красивая, дородная женщина. – Я сейчас заварю. Хочешь зеленый? Значит, зеленый заварю. А ты на Ученом совете требуй лабораторию. Выступи против этого дерзкого Мишина, все равно его сокращают. Поддержи профессора Мельничука. Он умница… Он дерзает… Он всегда за новое… И память у него крепкая.

– Обещаю, милая, – все-таки Пётр Ильич нервничал. – Ты, конечно, права. Как всегда, права. Мельничук или Ньютон… Да какая разница, если чашка все равно разбивается? Главное – получить лабораторию. А там мы не только Ньютона, там мы и Мельничука пересидим!

– Ой, Петя…

– Ну что еще?

– У нас есть еще немного времени…

– Нет, нет, я лучше погуляю, – оборвал Пётр Ильич нежные притязания жены. – А по дороге забегу к этому Мишину. Он там совсем обалдел. Подслушивать Небо! Этак мы далеко зайдем!

Я видел снежного человека

Г. Корниловой

1

Шерп закричал и, взмахнув руками, исчез в снежном облаке.

Я вцепился в рукоять ледоруба, но ледяная глыба перебила ее.

Снег застлал все – шипящий, ледяной. Меня с маху вынесло в кулуар. Только не быть засосанным! Я отталкивался, выгребал руками и ногами, скользил, обдирая лицо, руки, а вокруг с шипением и свистом летели белые струи, будто я попал в кипящий котел.

Мне повезло. Меня выбросило из лавины.

Снежный поток распался, и только далеко внизу клубилось снежное облако, над которым сияли нежные радуги. Все смолкло. Лишь запорошенные мельчайшей снежной пылью скалы вели низкую басовую ноту. Ледяная пирамида Джомолунгмы лениво развевала по ветру снежный султан. Она походила на всклокоченное равнодушное чудовище, но, представив метель, бушующую на ее вершине, я невольно повел плечами – там хуже, хуже. Как и на Лходзе, как и на Нупзе, тоже выкинувших над вершинами белые снежные вымпелы.

Вставай, сказал я себе. Пасанг попал под лавину. Шерп, которому ты еще даже не заплатил за полный сезон, сметен снегом к озеру. Два месяца он послушно таскал твои грузы и ни разу не отказался от самых безумных маршрутов, вставай!

Я поднялся. Долина подо мной была затоплена снежным туманом, но его уже разносило ветром. Я отчетливо увидел внизу вдавленное, как линза, черное ледниковое озеро. Немного не дойдя до каменистого берега, снежная лавина разбилась о щетку торчащих, как пальцы, скал. Горше всего было сознавать, что все это случилось в трех шагах от триумфа. Ведь я видел тень, мелькнувшую на леднике, я отчетливо видел цепочку следов. А это мог быть только йети!

И за шаг до триумфа судьба остановила меня.

Ладно, не думай об этом. Главное сейчас – отыскать шерпа.

Пасанг был с тобой на леднике, сказал я себе. Биваки в палатках – с горячим чаем и ромом, холодные биваки в стременах, когда мы зависали на штормовых лесенках, прихваченных к скалам металлическими крюками, траверсы по почти вертикальным склонам. Я должен отыскать шерпа. Я обязан это сделать, хотя знаю, что йети будет уходить все дальше и дальше.

Хлопок заставил меня обернуться.

По крутой скале, помогая себе крыльями, суетливо взбиралась стайка лерв – черноклювых, глупых, невозмутимых. Птицы задерживались у трещин, вглядывались, наклоняя головы, перекликались ворчливо, хмуро. На меня они не смотрели, как никогда не смотрел на меня шерп. Как он представлял Европу? Как представлял себе страну, откуда время от времени приходят такие сумасшедшие, как я, чтобы упорно блуждать по ледникам, заселенным только духами?

Нащупывая ногой ледяные ступени, я начал спуск к озеру.

Будь под рукой веревка, я проделал бы путь за считанные минуты, но ничего у меня не было – ни веревки, ни ледоруба, ни рюкзака, а снежный туман опять затопил расщелину кулуара, я не видел, куда ставлю ногу. Переполз через трещину, поросшую внутри ледяными кристаллами – печальный асимметричный лес из зубцов, конусов густо-зеленых, холодных даже на вид. Час назад я внимательно присмотрелся бы к ледяным кристаллам, но сейчас не стал терять ни минуты.

Стены скал поднялись надо мной.

Я замер, пораженный неподвижной грандиозностью сияющих ледяных козырьков, стекающих вниз как застывшие водопады. Страх мучил меня: я боялся найти раздавленного, выброшенного из лавины шерпа. Наверное, мне было бы легче искать его, если бы мы допустили одну из тех ошибок, от которых в горах никто не избавлен, но мне не в чем было упрекнуть себя.

В разрывах тумана сверкнули вершины зубчатого хребта.

Солнце окрашивало вершины в желтые и зеленоватые тона, но я знал, что через некоторое время каменные гиганты вспыхнут ослепительной белизной. С узкого гребня, последнего препятствия перед озером, открылась далеко внизу долина, усыпанная пятнами крошечных деревень, и светло-голубая лента реки. Еще дальше совсем далеко темнела одинокая вершина, на фоне которой ледник казался высеченным из чудесного мрачного хрусталя. Эта вершина казалась такой недоступной, что я снова почувствовал горькое сожаление об упущенном триумфе.

Бог мой! Я вздрогнул.

Внизу по берегу озера шел шерп.

Сгорбившись, припадая на одну ногу, он преодолевал рыхлые сугробы.

Жители гор умеют перекликаться на огромных расстояниях. Секрет заключается в правильном ритме. Так читают молитвы в огромных соборах. Сложив руки рупором, я закричал, стараясь растягивать гласные. Звук медленно пронизал морозный воздух, отразился от скал, но шерп не откликнулся. Сгорбившись, он уходил прочь от озера, к морене. Наверное, он что-то там увидел. Ледоруб? Рюкзак? Неважно. Шерп жив, это уже хорошо. Мне сразу стало легче. Если йети действительно ушел вверх, мы можем его перехватить. Кулуар выходит в закрытый цирк, оттуда не уйдешь.

Но куда уходит Пасанг? – удивился я.

Впрочем, если шерп счел нужным выйти на ледяную морену, значит, у него были на то причины. Сам я просто продолжил спуск и когда лед подо мной выровнялся, опустился на корточки.

Снежный туман висел над замкнутым амфитеатром тоненьким колеблющимся потолком, легко пропускающим нежные рассеянные лучи солнца. Озеро вблизи показалось мне еще более черным, хотя на дне сквозь воду можно было рассмотреть каждый камень. Плоский берег был пуст и гол, и я сразу увидел рюкзак, вытащенный шерпом из снежного завала.

Я выбрал место и поставил палатку.

Иногда я посматривал на одинокую ледяную вершину, торчащую над кулуаром как рыбий хвост. Она не курилась, она только поблескивала чудовищной ледяной броней, и я надеялся, что блеск этот – признак хорошей погоды. А раз так, – завтра мы повторим восхождение. И может…

Может, вновь увидим йети…

Стая глупых лерв опустилась на берег и, хлопая крыльями, побрела к воде.

Они двигались так уверенно и так слепо, что я испугался: они не заметят прозрачную ледяную воду! – но у самой кромки птицы сразу все как одна повернули и двинулись вдоль цепочки следов, оставленных шерпом. Какая-то странность наблюдалась в этих следах. Я не сразу понял, что гляжу на отпечатки босых ног.

2

Быстро темнело.

Нашарив фонарь, я вернулся к следу.

Если шерп вытянул из лавины мой рюкзак, лихорадочно думал я, он не ушел бы босиком, хотя бы обернул ноги тряпками, взял шерстяные носки. В любом случае он бы стал ждать меня.

Взошла луна и осветила морену.

Теперь я тщательно осмотрел следы.

Возле берега они расплылись, но выше, на свежем снегу, остались четкими.

Следы эти были гораздо крупней моих, а большой палец странно отставлен в сторону. Кроме того, у самой пятки можно было проследить два треугольных отпечатка, как от пучка волос. А там, где идущий пару раз попал ногой в расщелину, остались на камне отдельные волоски.

Затаив дыхание, я собрал их.

Рыжевато-коричневые волоски.

Здесь прошел йети. Ладно, пусть так.

Но кто вытащил мой рюкзак из снежного завала?

Опять понесло нежным туманом, и окружающее приобрело какой-то жутковатый оттенок. Гигантские вертикальные тени, как безмолвные драконы, вплывали в ущелье и выпускали мягкие страшные когти. Крик, похожий на заунывный стон чайки, донесся сверху. Подняв голову, в неверном лунном свете я увидел на каменной глыбе, поднявшейся над ледяным обрывом, черную тень. Я сразу вспомнил бесчисленные истории о черных альпинистах. Только высота может уберечь несчастных от гангрены, и отверженные, поморозившие руки и ноги, они угрюмо и вечно бродят по вершинам, желая и боясь оставленного внизу мира.

Будто для того, чтобы окончательно меня запутать, вдруг обнаружился новый след, на этот раз, несомненно, человеческий, и он тянулся от морены к темному озеру, не пересекаясь со следом йети, а затем резко сворачивал в сторону, будто человек чего-то испугался. Я даже знал, чего он там испугался. Конечно, тхлох-мунга, йети, как его тут называют. След шерпа уходил вниз, в долину, к хижине буддиста-отшельника, у которого мы оставили вещи. Не торопясь, я прошел по нему что-то около около коша. Впрочем, шерпы обращаются с мерами длины весьма произвольно. Когда они говорят, что до цели осталось два коша, это вовсе не значит, что вам придется идти примерно четыре мили, нет, нет, вас просто ожидает некий неопределенно долгий путь. И сейчас, сказав, что я прошел где-то около коша, я имел в виду больше время, чем расстояние.

Кто-то закашлялся.

Меня пронзило холодком.

Кашель повторился, и я осторожно обошел две ледяных глыбы.

На расстоянии двух-трех шагов на снегу сидел странный человек.

Волосатая, ничем не покрытая голова, сходящаяся на макушке на конус. Широкие волосатые плечи. Он не был одет, – всю спину и плечи покрывала густая рыжеватая шерсть. Спрятав лицо в ладони, человек надрывно кашлял.

Я забыл об усталости, забыл о шерпе. Я мгновенно обо всем забыл.

Я видел наконец существо, ради которого снаряжались многие экспедиции, из-за которого гибли прославленные альпинисты и спорили известные ученые! И пока йети, – а это, несомненно, был йети! – меня не заметил, лихорадочно перебирал в голове десятки вариантов, главным из которых оставался самый простой: увести йети в палатку, пусть даже силой.

Тхлох-мунг увидел меня.

Тело его напряглось, локти вывернулись наружу.

Слабый запах, напоминающий запах мокрого войлочного одеяла, исходил от него.

Я был готов к тому, что йети, увидев меня, вскочит и бросится бежать, но, видимо, он действительно был болен. Он только поднял голову и, странно вывернув шею, беспомощно уставился на меня узкими слезящимися глазами. Через макушку шла у него узкая, похожая на гребень, полоска коротких жестких волос, лицо оказалось бурым, плоским, морщинистым. Вышедшая Луна слепила тхлох-мунга, зато я отчетливо видел плоские уши, прижатые к маленькой голове, длинную рыжеватую шерсть и слышал кашель, тяжелый, хриплый.

Медленно я коснулся его плеча.

Йети растянул плоские губы и заворчал, показав крупные, покрытые черным налетом зубы. Но он был слишком изнурен, слишком слаб, чтобы хоть как-то сопротивляться. Подняв его на ноги, подталкивая, я повел йети к озеру. Кашель гулко отдавался среди ледяных глыб. Не обращая внимания на слабое рычание, я втолкнул йети в палатку, где он сразу забился в дальний угол. Он дрожал от холода и не хотел брать сухари. Нужных лекарств у меня с собой не было, и я готов был хоть сейчас спуститься в долину, но вряд ли йети выдержал бы такой ночной переход.

В смятении я заговорил:

– Видишь, там, в небе, будто чиркают спичками… Это метеоры… Они нам не опасны, мистер йети… Они не приносят нам несчастий, они ничего не меняют в мире… Они просто существуют, как, например, ты… А вон там горит созвездие Водолей… А вон там Большой Пёс… Ты, наверное, видишь звезды… Ты, возможно, даже ориентируешься по ним…

Так я повторял названия звезд, а йети следил за мной из своего темного угла.

Сейчас он напоминал рыжего старичка из волшебной сказки. Увидев, какие у него голые и большие ступни, я попытался засунуть их в «слоновью ногу» – в короткий спальный мешок, одевающийся только до пояса, но он отбился.

– Ладно…

Я крепко зашнуровал вход.

Было тесно, я слышал его дыхание.

Широко раскрытыми глазами я смотрел во тьму, думая – как напугано, как слабо это странное создание, горный дикарь, как пугливо он прячется в угол. Так обычно ведет себя зверь перед более сильным зверем. Но в низком поклоне жителя Востока или в кивке европейца не заложено разве давнее покорное припадание к земле?

3

Почти у каждого человека, думал я, прислушиваясь к кашлю йети, есть навязчивые идеи. Одни в одиночку пересекают океан на парусной лодке, другие штурмуют Аннапурну…

Я тридцать лет искал снежного человека.

Слухи о странных созданиях, живущих в Гималаях, ходят среди шерпов давно, шерпы рождаются среди этих слухов, но только в 1925 году на леднике Бирун с тхлох-мунгом столкнулся греческий путешественник Тамбоци. А в 1937 году в одном из районов Восточного Непала явственные следы неизвестного существа обнаружил сэр Джон Хант. Шерпское йети пошло, видимо, от слов йех – «скалистое место» и от слова те, указывающее на живое существо. При этом шерпы различают две разновидности йети: дзу-те – разновидность более крупная и встречающаяся редко, и мих-те, как-то связанная с настоящим человеком. В чем проявляется указанная связь, до сих пор не объяснено, но живет этот зверь или человек в обширной, усеянной валунами альпийской зоне, откуда изредка спускается на морены и ледники.

Йети опять надрывно и долго закашлялся.

Это тебя, подумал я с нежностью, разыскивала экспедиция Ральфа Иззарда в 1954 году. Но не Ральф, а я нашел тебя, хотя Ральфу могло повезти. Однажды с Джералдом Расселом, биологом экспедиции, он в течение двух дней шел по следам двух особей снежного человека. Заподозрив, что какая-нибудь встречающаяся на пути пастушья хижина обитаема, йети обходили ее далеко стороной. При этом они вовсе не считали для себя зазорным подняться на крутой сугроб и съехать с него вниз, иногда повторяя это и раз, и два. Ральф сделал снимки, подтверждающие столь странное для зверя времяпрепровождение.

Протянув руку, я нащупал фонарь.

Вспышка света вырвала из тьмы плоское оскаленное лицо йети.

Я вздрогнул. Наверное, встречи с такими вот существами подтолкнули впечатлительных горцев к многочисленным легендам о горных оборотнях – плоское, искаженное страхом и болезнью, оскаленное лицо. «Давай без этих доисторических шуток», – усмехнулся я, выключая фонарь, и услышал снаружи заунывный крик. Его не заглушали даже порывы ветра.

Расшнуровав палатку, я выбрался наружу.

Вспыхнула во тьме огненная дорожка – это вдали с голых скал падали камни.

Лунный свет серебрил окружающее, мерцал на ледяных сколах, и в нереальном этом, как бы колеблющемся свете я совсем недалеко увидел тень.

4

Кто это? – подумал я.

Может, шерп Пасанг, решивший вернуться?

Но тень приблизилась – крупная, взлохмаченная, вдруг переставшая быть тенью, и я замер от восторга. Да, да, никакого страха я не чувствовал, только восторг. Это был еще один тхлох-мунг, наверное, самец – крупный, плечистый, с поджарыми волосатыми бедрами, втянутым животом. Тяжелое надбровье, увеличенное не в меру густыми бровями, нависало над маленькими злыми глазами, а гребень на голове напоминал лохматую митру. Он ничем не напоминал своего робкого собрата. А недавно он, кажется, занимался ужином: с плоской нижней губы свисал корешок рододендрона.

Я невольно усмехнулся:

– Пришли за своим родственником?

Мой голос поверг снежного человека в изумление.

Он злобно заворчал и, неуклюже переваливаясь в снегу, отступил на шаг.

Ветром бросило в нас снежные хлопья. Йети нервно мотнул головой, и я повторил за ним этот резкий жест. Почему-то это страшно напугало его, и он бросился вверх по склону. Бежал йети резко, отталкиваясь руками от камней и глыб льда, он активно помогал себе при беге длинными волосатыми руками.

Сколько ему лет?

И сколько лет нам?

И сколько лет человечеству?

5

Геологи научились датировать летопись планеты, астрофизики вычисляют точный возраст звезд, но когда появились мы – люди? Кого можно назвать нашим прямым предком – питекантропа, синантропа, австралопитека, неандертальца, кроманьонца? Наука постепенно заполняет ступеньки долгой эволюционной лестницы, но далеко не вся она выстроена. В 1959 году в Африке археолог Луис Лики нашел останки примитивного существа, которое назвал зинджантропом. Здесь же, продолжая раскопки, Лики нашел череп еще одного существа, названного им «человеком умелым». Был ли «человек умелый» ближе к нам, чем зинджантроп? У него не было тяжелых надбровных дуг, низкого, скошенного назад лба, но по абсолютному возрасту он был гораздо старше зинджантропа. Да и сама эволюционная лестница оказалась не такой уж прямой. Скорее, не лестница, а древо, отдельные ветви которого могут отмирать или пускать всё новые и новые отростки. Не случайно появился термин тупиковая ветвь. При определенных условиях предки и потомки могут сосуществовать. Они могут неопределенно долго двигаться параллельными курсами. Не является ли такой тупиковой ветвью мой простуженный пленник, переживший неандертальцев и кроманьонцев и сейчас так трудно умирающий в тесной палатке своего далекого внука?

6

Ветер порывами налетал на скалы.

В щели с силой вдувало снежную пыль.

А близко к утру я расслышал что-то вроде исполинского вздоха.

Палатку встряхнуло, и откуда-то пришло и стало шириться тревожное странное шуршание. Своей непонятностью и шириной, своим давлением на барабанные перепонки оно страшило меня гораздо больше, чем шум ветра. Палетку приподняло и смяло, из всех щелей хлынули ледяные струи. Взмахом ножа я вспорол крепкое полотно и вывалился прямо в мутную клокочущую воду.

Крутящийся вал накрыл меня с головой.

В неверном лунном свете, задыхаясь, отплевываясь, я видел, как фантастически медленно рушатся со стен, окруживших черное озеро, ледяные искрящиеся козырьки. Они валились в воду, поднимая гигантские валы, а потом медленно и страшно всплывали из глубин в струях воды, как белые левиафаны. Напрасно в отчаянии я вновь и вновь пытался пробиться к мысу, за который напором воды отшвырнуло палатку с запутавшимся в ней йети. Ледяная вода обжигала. Крутка обмерзла и стала жесткой. Если хочешь жить, сказал я себе, беги в долину. Смирись и беги. Нельзя терять ни минуты. С самого начала йети казался мне слишком фантастическим подарком.

7

Масса Гималаев еще находилась в тени, но самые высокие вершины, подсвеченные невидимым Солнцем, уже сияли в блистательном одиночестве. Не зря шерпы населили их мстительными и злобными богами. Огнистые капли медленно срывались с одиноких, переливающихся всеми цветами радуги сосулек и с тонким звоном падали в снег.

Только в горах ледяную пустыню так быстро сменяет цветущий сад.

Зеленый барбарис и рододендроны, гирлянды ломоноса – всё вокруг казалось розовым от цветов. Ни один садовник не смог бы создать такого. Чахлые кустики розовых и лиловых цветов прихотливо перемежались холмиками и наростами изумрудного льда, пронизанного кое-где высокими стрелками ранних примул, а в неглубоких прогалинах поднимались маки. Хижина отшельника, как их называют в Непале – найдана, в которой мы оставили вещи, находилась где-то тут рядом, но множество диких тропинок сбивали меня, и я вышел к хижине неожиданно.

Найдан сидел в крохотном дворике.

Длинные тонкие пальцы перебирали четки.

Найдан был стар, согбен, и, увидев его, я сразу почему-то понял, что шерп к нему не заходил.

Калитка скрипнула, найдан поднял голову.

Вынув из деревянного ларя сухое белье, свитер, брюки, я переоделся.

Потом подошел к низкой ограде, украшенной ящиками с цветами, и взглянул на снежную громаду Ама-Даблана. Я думал о шерпе, ушедшем вниз, в селение. Это была не самая горькая мысль, но где-то внутри она подогревалась затаенной обидой. Я понимал, что встреча с йети была равносильна для шерпа встрече с самим хозяином ада. О чем подумал он, увидев след йети? О страшном хозяине ада Эрлик-хане, который держит в руках волшебное зеркало толи, в котором отражаются все грехи и добродетели человека? О великом аде живых существ – об аде сопредельном, об аде холодном, об аде непреходящем? Наверное, только видение адов, совокупно разрушающих, громко рыдающих, темных, ужасных, в которых грешники убивают друг друга и вновь и вновь воскресают для вечных страданий, могло заставить шерпа уйти…

Еще более горько было думать о так ужасно потерянном мною йети.

Как грешник с ненасытным желудком, но со ртом не шире, а даже уже игольного ушка, я жаждал великого открытия, но оно дважды не состоялось, ибо чем я могу доказать людям то, что якобы несколько темных ночных часов провел в палатке рядом с существом, могущим пролить свет на всю историю человечества?

Найдан принес чай и стакан крепчайшей, дурно пахнущей водки рашки.

Найдан был стар, но в волосах его не было седых волос. Он связывал свои черные пряди тугим узлом. Он слишком давно жил в горах, думая о жизни и смерти, чтобы отнестись ко мне и к моим проблемам с должным вниманием. «Не плачь, не плачь, ибо, видишь ли, всякое желание – иллюзия и вновь привязывает тебя к Колесу». Страх найдана перед неминуемыми потерями не имел ничего общего с моим страхом. В этом мире все для него находилось в бесконечной смене форм, каждой из которых сопутствуют свои волнения и страдания.

Колесо жизни. Он хотел спрыгнуть с Колеса жизни.

Жалобы и тревоги бессмысленны, читал я на его лице.

Ни о чем не жалей. Никогда не жалей. Прими жизнь такой, какая она есть.

И я пил его горький чай и с тоской думал о том, что, наверное, уже никогда не смогу вернуться в горы. Мне хотелось поделиться с отшельником своими мыслями, но пол под нами качнулся, посуда мелко задребезжала, и старик, воздев руки к небу, запричитал: «Гиббозех! Гиббозех! Перестань!» Он умолял подводного гиганта, который держит на плечах всю Землю, обращаться осторожнее со своей хрупкой священной ношей.

Когда наконец горы успокоились, найдан заговорил.

– Рай, – заговорил он на своем невнятном непали. – Только попав в рай странник обретает блаженную способность явиться в мир всего только один раз, как самые великие мудрецы, и тем достигнуть нирваны. Почва рая – она из рассыпанных кораллов, из лазурита и хрусталя. Пыль не пылит там, огонь не жжет и предметов неприятных на вид нет. Там всё прекрасно и ничего не найдешь такого, что не явилось бы поучительным для ума и радостным для сердца. Там нет мрака, там все сияет в чудесных отсветах будды Абиды. Над водой летают птицы, только по цвету и голосу похожие на наших птиц. Там нет лжецов, умножающих зло. Там все называют друг друга словами милый и друг. И все обитатели рая помнят прежние деяния и мысли свои и других существ, благодаря чему им открыты все дела и мысли существ мира…

Я слушал и думал: нет, найдан, меня нельзя обратить в твою веру.

Я видел войны и видел радость, я видел нищих людей и колоссальные богатства.

Я всегда хотел рая тут, на земле, и до сих пор не хочу в рай, где птицы только голосами и цветом напоминают наших птиц. Я жалел найдана и притворялся, что не понимаю его.

8

Разбудил меня крик кукушки.

Рядом, невидимая, она выкрикивала странные слова.

«Брейн-фивер… Брейн-фивер…» Это звучало как – воспаление мозга.

Я со страхом ждал в лунной ночи каждого следующего выкрика, боясь, что легкие у птицы не выдержат, с таким глубоким надрывом выкрикивала она свои безумные слова. Но кукушка умолкла и, взяв ледоруб, сунув в рюкзак пистолет, запас галет и кофе, я вышел во дворик.

Обходя каменную келью, увидел найдана.

Старик сидел на соломенной подстилке, перебирая четки.

На той же подстилке стояли фигурки будд. Там был Шакья-муни с нищенской чашей в руках. Там был грядущий будда Майдари, весь красный, как цветок адака. Там был будда Арьябало, одиннадцатиголовый и многорукий. Наконец, будда Бодхисаттва Манжушри был там с книгой и с лотосом и много других будд, мне даже неизвестных. Все они были раздеты до пояса и сидели с поджатыми под себя ногами, потупив глаза, прислушиваясь к тому, что звучало в их сердцах.

9

Шагах в ста от меня два тибетских волка скачками бросились вверх по склону. Я видел, как они добрались до вершины гребня и долго еще бежали на фоне утреннего неба, упорно перепрыгивая с камня на камень. Я медленно шел, открывая всякие светлые чудеса – то крошечную долинку гранитных скал, с которых, как коричневые грибы, свешивались осиные гнезда, то изящную аметистово-голубую примулу с желтым пятнышком посредине, уместившуюся в сыром мхе, как в живом гнезде. Грозная панорама горных цепей и пиков резко очерчивала пределы ледника – скудный мир снежного человека. Ноги проваливались в фирн, как в трясину. Я карабкался по обросшим инеем камням, соскальзывал с неустойчивых валунов, но не останавливался.

Наконец я вышел к черному озеру.

Берега его густо запорошило сухим снегом.

Скалы поросли козырьками плоских снежных наддувов, воду у берегов схватило корочкой льда. И там я нашел свою пустую смерзшуюся палатку. Ледяные камни обжигали холодом пальцы, крошки льда алмазно поблескивали. Я не стал останавливаться. Я углубился в кулуар, обдумывая новую, еще более странную, чем прежде, мысль – убить йети. Я был уверен, что смогу выстрелить в тхлох-мунга, если тень его вновь явится передо мной. Судьба уберегала меня от убийства, но я шел и шел, вглядываясь в пустынные цирки, в гребни ледяных и каменных стен…

10

Через пять дней я был в Катманду.

Шерпа я разыскал до отъезда и расплатился с ним, ни словом не упрекнув за бегство. Увидеть йети было для шерпа проклятием. Я это понимал.

Окно номера выходило на сумеречную свалку. Темные невысокие стены оклеены библейскими текстами и темными олеографиями. Отвратительные искусственные цветы стояли повсюду. «Сноувью», отель с видом на снега, – так звучало название отеля. Давно очень, почти тридцать лет назад я был назначен в гуркхский полк и обрадовался этому, потому что с юности мечтал о Непале. Тридцать лет… Совсем не мало… Устроившись в кресле у окна, я курил сигару, пытаясь сосредоточиться.

Что я могу рассказать о той звездной ночи?

Я думал так: самые близкие наши родственники – это шимпанзе, горилла и орангутанг, даже гиббон, отстоящий от нас чуть дальше. Вывод, к которому пришли естествоиспытатели прошлого столетия во главе с Дарвином, неоднократно пытались пересмотреть и опровергнуть в наше время, но все такие попытки потерпели крах. Анатомические, палеонтологические, физиологические и биохимические исследования привели к почти всеобщему признанию правоты взглядов Дарвина. Столь же несомненно, что ни шимпанзе, ни гориллу, ни орангутанга, ни тем более гиббона никак нельзя рассматривать как непосредственных наших предков. Не так давно на южных склонах Гималайского хребта были найдены обломки челюстей и зубы третичных человекообразных обезьян – рамапитеков. Некоторые признаки позволяют считать, что рамапитеки (возможно) стояли ближе к человеку, чем человекообразные обезьяны. В частности, клыки рамапитеков выдавались вперед не так сильно, как у шимпанзе или у гориллы. Правда, зубы и обломки челюстей не могут убедить всех в том, что именно рамапитеки являлись непосредственными предками человека, хотя такая возможность не исключена. В Восточной Африке в слоях примерно того же возраста найдены останки человекообразных обезьян, среди которых особое внимание привлек так называемый «проконсул», останки которого представлены относительно полным черепом. И все же ближе всех к человеку стоят (видимо) так называемые австралопитековые обезьяны Южной Африки. Большое количество хорошо сохранившихся останков позволило детально изучить их строение. Австралопитеки тоже не были непосредственными предками человека, но они были близки к нам. По крайней мере, охотились, используя обожженные трубчатые кости убитых ими зверей.

Но это Африка, думал я. А в последние десятилетия европейские и китайские ученые уже в пещерах Южного Китая раскопали останки ископаемой обезьяны, получившей название гигантопитека. Он тоже не был нашим непосредственным предком, но жил в горной местности в эпоху, когда уже существовал первобытный человек синантроп. Так разве не могли какие-то предлюди, отрезанные горными цепями, сохраниться в Гималаях до наших дней? Не знали же мы до 1898 года о существовании медведя гризли. Не знали же мы до 1901 года о существовании белого носорога, а до 1912 года о существовании дракона с острова Комодо и одного из самых крупных диких быков – коупрея. Этот список можно продолжить. Что же странного в том, что в пустынной горной стране, в которой многие тысячелетия не происходило никаких катастрофических изменений климата, мог сохраниться йети?

Ты будто оправдываешься, сказал я себе.

Да, я оправдываюсь. Я не хотел этого скрывать.

Я оправдываюсь. Ведь все, что я могу сказать об йети, сводится к чисто внешнему – он сгорблен, длиннорук, волосат, робок, низколоб. А вот каково соотношение между длиной рук и его ростом? Подвергается ли он сезонной линьке? Меняется ли цвет его шерсти в зависимости от времени года и возраста? Волосаты ли его ладони? Есть ли когти, которыми можно разрывать землю? Гуще ли на голове волосы, чем на теле? Ходит ли он наклонившись вперед или прямо? Как переносит дождь, снег, холод, ветер? Спит лежа, как современный человек, или сидя, как самцы гориллы? И много-много других вопросов. Разве послужит ответом на них клок рыжей шерсти, надежно спрятанный в бумажнике?

Я вздохнул.

Я не мог ответить на эти вопросы.

Но мир велик. И разве тем, молодым, штурмующим горные цепи, не может повезти больше? Разве кто-нибудь из них не повторит однажды мои слова? Разве не скажет кто-то из них однажды, глядя прямо в глаза своему скептическому собеседнику:

я видел снежного человека!

1958

Соавтор

Любое несовпадение имен и событий является чистой случайностью

Шкиперу Шашкину было плохо.

Самоходная баржа медленно шла вниз по Оби, и давно бы полагалось Солнцу опуститься за неровную щетку темного леса, затянутого то ли предгрозовой дымкой, то ли сухим туманом, но шел уже одиннадцатый час, час в сущности сумеречный, а Солнце, сплющенное, как яичный желток, продолжало висеть над лесом. Круглое, багровое, совершенно обычное. Во всем обычное, кроме одного: заходило оно не на западе, то есть там, где ему следовало заходить, а на востоке – над редкими огоньками большого села.

«Где-то там… – горько думал шкипер, рассматривая темнеющие берега, – где-то там на базе отдыха с корешами Ванька мой мается… – Шкипер сделал большой глоток из почти пустой бутылки. – Сынок… Ученый… Разбил под сосной палатку, сварил кофеек. Отца вот только стесняется, слишком прост для него отец… Мало я его, стервеца, в детстве драл, мало просил, на колени падал – к твердому ремеслу прибивайся! Ремесло, оно как спасательный круг! На бумажках жизнь не сделаешь! А вот не послушался Ванечка, живет теперь на оклад, а оклады у ученых какие? – Шкипер мутно глянул на багровое, садящееся не по правилам Солнце и выбросил опустошенную бутылку в темную Обь. – Не сумел я Ванечку поднять до себя, ох, не успел. Ученым человеком стал Ванечка».

Шкипер Шашкин твердо знал, что Солнце обязано заходить на западе, но столь же ясно он видел – сегодня Солнце пытается опуститься за горизонт не где-нибудь, а именно на востоке. Маясь головной болью, он тщетно пытался примирить происходящее в природе со своими представлениями.

«Ванечку бы сюда, – думал шкипер в отчаяньи. – Пусть Ванечка неуважителен, это так, но все-таки он ученый. Ох, мало я его в детстве порол, не сумел поднять до рабочего человека. Ведь вот разбуди его в любой час дня и ночи, дескать, чего тебе сейчас, Ванечка, больше всего хочется? – он, не задумываясь, ответит: на батю не походить!»

1

Гроза шла со стороны Искитима.

Небо там – заплывшее, черное – сочилось влагой, но над базой отдыха Института геологии и геофизики Солнце пока даже не туманилось. Стояла плотная, ясная, графическая, как определил ее Веснин, тишина.

Подоткнув под голову свернутый спальник, Веснин лежал на тугом надувном матрасе и удрученно рассматривал сосну, опутанную растяжками палатки. От обнаженных плоских корней, густо пересекавших тропинку, до нижних причудливых сучьев сосна была сильно обожжена – то ли неудачно жгли под нею костер, то ли молния постаралась. Чувствует ли дерево боль? Веснин поежился. Как это вообще – ощущать лижущее тебя пламя и не иметь возможности уклониться, заорать, броситься в воду, если даже вода в трех метрах от тебя плещется?

Повернув голову, Веснин видел палатки, разбитые по периметру большой поляны, видел математика Ванечку Шашкина, лениво бренчащего на гитаре, неудачника Анфеда, геофизика и спортсмена, наконец, дуру Надю. Нет – упаси Господь! – Надя, конечно, не была дурой, просто ее так определил Анфед. Дура, мол. А Надя больше походила на балерину – прямая, точеная, ноги сильные, длинные, из-под распущенных рыжих волос, схваченных кремовой лентой, беспечально посверкивают глаза, но вот инстинкт самосохранения… Как правило, Надя сперва смораживала глупость, а потом уж спохватывалась.

Веснина на базе встретили с интересом – писатель все-таки.

Прошел даже слух, что приехал один из двух знаменитых братьев-фантастов, но этому не поверили: с чего вдруг кто-то из знаменитых братьев поедет в Сибирь, да еще осенью, да еще на базу отдыха Института геологии и геофизики, а не на какие-нибудь обкомовские дачи? Хотя бывали тут польские минералоги, бывал болгарский поэт, называвший комаров москитами, да мало ли кто еще бывал, преимущества для всех были одинаковые: утром свежий деревенский творог, раз в неделю – чистые вкладыши для спальных мешков. Это только Ванечка Шашкин требовал на прокат торпедный катер – топить самоходные баржи, будившие его по утрам. Но Ванечке в торпедном катере отказали. Что ж это будет, если каждый начнет?

Когда на базе узнали, что у Веснина вообще нет брата, расстроился только Анфед. Это, впрочем, никого не удивило. Все знали, что при хорошем росте, при высокой своей спортивности Анфед все равно неудачник. Гирю двухпудовую жмет, на гитаре бренчит, в голове мысли интересные водятся, а все одно – неудачник. Жена от него ушла, на переаттестации чуть не загремел в лаборанты, новый дорогой костюм прожег сигаретой в первый же день рождения. Наконец, последний случай: дирекция Института сочла нужным именно Анфеда оставить на базе Института геологии и геофизики, вместо того чтобы отправить в поле. Понятно, кому-то же надо помогать начальнику базы Кубыкину…

«Опять я не о том, – вздохнул Веснин. – Мне не об Анфеде, мне о рукописи надо думать. Ведь специально выбрался сюда – осень, безлюдье. Гуляй по лесу, собирай моховики, сиди над Обским морем, думай! Анфед, он из другой оперы. Таких не берут в космонавты. К черту!»

Думай, Веснин, думай.

Но сосредоточиться он никак не мог.

Мешала постанывающая гитара, мешала приближающаяся, все время приближающаяся и никак не могущая разразиться гроза, мешал воздух, густо напитанный электричеством, неопределенностью, тяжкой духотой. Сам слышал, что грозы здесь бывают такие – хвосты у лошадей торчком встают.

«Посмотрим», – неопределенно решил Веснин, хотя понимал, что, скорее всего, ничего такого не увидит. Серов, черт побери… Серов… Вот кто был нужен Веснину, вот в ком было все дело… Серов – физик, умница, старый друг, человек, читавший все его рукописи, злой придира, веселый циник, насмешник. Ну, в самом деле, зачем Джордано Бруно взошел на костер? Если во Вселенной мы действительно одиноки, поступок Джордано начисто лишен смысла, ну, а если окружены многочисленными разумными мирами… И все такое прочее… Серов всегда отчаянно раздражал Веснина, но, в сущности, ориентировался он чаще всего именно на реакции Серова. Вдруг мы впрямь одиноки во Вселенной? Вдруг только человек несет факел разума? Вдруг наш образ мышления, рассчитанный на неведомого собеседника, ложен?

С таких вот вопросов и начинается путь к поповщине, усмехался Серов.

Язвительная улыбка кривила тонкие губы, дьявольски вспыхивало треснувшее стекло очков. А вдруг твои проблемы, Веснин, упираются во вселенское одиночество? Вдруг ты просто боишься по-новому взглянуть на проблему совести? Ну, ладно, пришельцы… Это еще можно понять… Но почему ты и земных героев своих всегда пишешь красавцами? Они же одиноки, как Космос. Это должно их преображать. Они иными должны выглядеть! Придумывай что угодно, пусть Космос будет угрюм, тревожен, но человек-то… Не украшай… Читатель ждет сравнений. Пусть не все сравнения будут в пользу героя! Господи, Веснин, ну как надоели стандартные красавцы из всех этих фантастических книжек. Должно же в герое быть какое-то волшебство или хотя бы мускусный запах!

Веснин раздраженно ворочался на матрасе, а гроза все не приходила, а душный воздух становился все плотней и плотней. Соавтора бы тебе! – вспомнил он язвительную усмешку Серова. Не физика и не химика, не космонавта и не шпиона, а обыкновенного бомжа из подвала, чтобы гнусным своим дыханием он не позволял тебе проваливаться в романтику. Мы же интересны друг другу непосредственным личным опытом, тем только, чего не знает никто другой. Только личный непосредственный опыт имеет значение, все остальное – лажа. Плюнь на воображаемые миры, зачем тебе выдуманные мутанты, летящие к нам то с Альдебарана, то с Трента? И кстати, почему с Трента? Что это вообще за Трент, что за дурацкое название?

…свет.

Веснин вздрогнул.

Кто-то подошел к палатке?

Приподнявшись, он выглянул из палатки, но никого не увидел.

Дело не в пустом придумывании, подумал он. Дело в сомнениях, которые никто никогда не назовет пустыми. Ну да, где-нибудь в веке тридцатом, скажем, страсти животные уступят, наконец, место страстям чисто человеческим, там мы даже физически будем выглядеть иначе, но почему, описывая то, чего еще нет, я должен пользоваться только тем, что уже создано? Разве не воображение движет прогресс?

Духота, выдохнул он. Какая, к черту, работа?

И услышал голос Кубыкина.

2

Голос у начальника базы был замечательный. Редкого безобразия голос, то срывающийся на фальцет, то гудящий, как труба, которую, даже не зная, что это такое, смело можно назвать иерихонской.

– Тама вон! – ревел Кубыкин, трясущимся пальцем тыча в сторону речки, впадающей в море рядом с кухней. – Тама вон! Молния! Как ручей огненный, а потом в шар свернулась! Я так и подумал – Солнце! Ведь не бывает молний таких. А раз жив, кинулся к берегу, вот, думаю, рыбки наглушило. А там… ничего! – Голос Кубыкина взвился, зазвенел как струна, окончательно теряя какую бы то ни было связь с его громоздким тяжелым телом. – Ну ничегошеньки!

Ванечка лениво отозвался:

– Как шар говоришь? А диаметр?

– Большой такой. Ну, с метр, наверное.

– Анфед! Посчитай, – попросил Ванечка.

– Я уже посчитал, – меланхолично отозвался Анфед. – Таких не бывает.

– Слышал? – спросил Ванечка. – Не бывает таких, Кубыкин. Анфед посчитал.

– Ученые! – обиделся Кубыкин. И побагровел, враз налился предгрозовым раздражением. – А вот встать всем! А вот веники ломать для бани! По пять штук с каждой души, иначе с базы не выпущу!

Конечно, можно было спросить: а зачем столько веников, если через неделю базу все равно закроют на зимний сезон, но Кубыкин так откровенно ждал вопросов, что никто спрашивать не стал. Только Веснин, выбравшись из палатки и подойдя к Кубыкину, пообещал:

– Наломаем.

Кубыкин нехорошо обрадовался:

– И территорию! Тогда уж и территорию!

– Да что территорию? Какую территорию?

– Нашу! Очистить! Подмести! Все вокруг загадили.

– И территорию уберем, – примирительно заметил Веснин.

Не встречая сопротивления, Кубыкин заметался:

– А тряпка на кустах? Вон тряпка! Чья?

– Это кухонное полотенце. Я уберу.

– Давайте лучше чай пить, – предложила Надя.

Перед Анфедом и Ванечкой Надя в общем не стеснялась, разгуливала в очень открытом купальнике, но Кубыкин ее пугал – она сразу накинула халатик. Ванечка даже обиделся. Он не хотел, чтобы дура Надя вела себя по-умному. Это путало его представления о мире. Вот с таких, что ли, как Ванечка или Анфед, писать людей будущего? Глянув на кругленькое личико Ванечки, на его аккуратные, тонкие, почти птичьи усики, Веснин ощутил неприязнь – Ванечка ему не нравился. Вот живет человек, в сущности, неплохой, успешный, – диссертацию защитил, напечатал десяток интересных работ, а всем до него как до лампочки. А вот Анфед – типичный неудачник, но при этом все знают, случись что такое, на него можно положиться, он и в воду нырнет и в огонь залезет…

К черту! Это я от духоты бешусь.

Подлесок и сосны медленно затягивало дымкой.

Потемнели стволы, растаяла серебристая паутина, темное небо налилось изнутри лихорадочным смутным светом – бесшумным, призрачным, странным. Над Искитимом и над Улыбино давно хлестал жуткий дождь, а над базой все еще ворочалось электрическое томление. Ткнуть бы тучу, чтобы немедленно пролилась.

– Интересно, – вслух удивилась Надя, поднимая на Веснина смеющиеся глаза, – вот если бы сбывались тайные желания, хорошо бы это было?

– Конечно, хорошо, – незамедлительно отозвался Анфед и для убедительности прищелкнул пальцами. – Р-р-раз, и готово!

Он не пояснил, что значит это «р-р-раз», но все почему-то посмотрели на Надю, и она запахнула на груди халатик, а Кубыкин от напряжения рот раскрыл.

– А вот исполняйся наши тайные желания, – повторила Надя, – вот ты, Анфед, ты бы чего пожелал?

– Леща! – ни секунды не потратил на размышления Анфед и, уловив двусмысленность своего тайного желания, поправился: – Крупного речного леща. Вот от сих до сих. Чтобы я его от хвоста до обеда чистил.

Анфед помолчал и вздохнул печально:

– Только таких лещей не бывает.

Ослепительная вспышка полыхнула в сухом вечернем небе, ярко высветила палатки, кружки с чаем, костерок. Надины вопросы почему-то заинтересовали Кубыкина, он смотрел на нее жадно, масса сомнений мерцала в черных выпуклых глазах, как козырьками прикрытых крыльями могучих бровей.

– Кубыкин, а, Кубыкин? – пожалела его Надя. – Вот если бы наши желания исполнялись, ты бы чего пожелал?

– Ну, как… – пожевал толстыми губами Кубыкин. – Авторитета… И, опять же, территории чистой… Еще палатки убрать до дождей… Они же как паруса, снимай их потом под ветром… – Кубыкин неопределенно повел перед собой короткой толстой рукой, а про себя подумал: «…и чтобы вы, дураки, веру знали в Кубыкина! Кубыкин не подведет, Кубыкин правду любит. Этот шар огненный, – я видел его. Не меньше метра диаметром…»

– Ванечка, – не унималась Надя. – А ты что молчишь?

Ванечка недовольно повел загорелым плечом:

– Увольте. Эти ваши фантазии.

И Веснин с новой силой почувствовал непреодолимую неприязнь к Ванечке, к его аккуратным тоненьким усикам, к уклончивому, часто равнодушному взгляду. Почему-то припомнилась зимовка на острове Котельном, было в его жизни такое. Там на станции оказался такой же вот чистенький аккуратист из Вологды – радист. Беленький, даже белесый. Как недосушенный гриб. В Вологде оставил жену, получал от нее радиограммы, но ни на грош ей не верил. За обедом, да и просто на дежурстве всем нервы тянул: дескать, как они там, все эти наши жены-сучки? Настроение у всех падало, стоило радисту открыть рот. Пришлось отправить его назад, на Большую землю.

Анфед вдруг хихикнул.

– Ты чего? – удивился Кубыкин.

– А есть у меня еще одно желание.

Все посмотрели на Анфеда.

Он застеснялся, но победил себя:

– Ногу… Сломать…

– Анфедушко! – протянула Надя. – Зачем?

– Ну как зачем, – совсем застеснялся Анфед – Это ж, считай, почти три месяца свободного времени. А если хорошо сломать, так все пять. И больничные идут, и на картошку не отправят. У нас один чудак так поломался, что, пока его лечили, докторскую написал.

Надя повернула смеющееся лицо к Веснину:

– А вы, товарищ писатель? Вы что хотите сломать?

– Судьбу, – хмыкнул Веснин.

– Есть причины?

– У кого их нет?

– Это вы за себя говорите, – ядовито ухмыльнулся Ванечка.

А дура Надя улыбнулась. Хорошо улыбнулась, без насмешки, будто поняла что-то. Веснину даже легче стало. Он всегда был такой: никакая ругань на него не действовала, но похвала, доброе слово… Даже подумал: может, все-таки прав Серов? Может, не с блокнотом надо прятаться в глухомани, а плюнуть на все и опять смотаться на Север? Да и в пустыне не скучно. Куда-нибудь в Учкудук. Забыть про черные дыры, квазары, метагалактики, забыть о пришельцах с Трента, выбросить из головы дурацкие космические теории. А еще закрутить роман… Он покосился на Наденьку… На пришельцах, что ли, стоит наш мир?

И почему-то вспомнил Савела Харина.

Савел Харин, художник-любитель, точнее любитель всех на свете художеств, бородатый, как старообрядец, и такой же замкнутый, еще до Отечественной войны попал на Север. Там ему дали лавку – торгуй, стране пушнина нужна. Савел сразу решил сделать лавку коммунистической: приходи, бери, что нужно, рассчитаешься, когда сможешь. И приходили. И брали. И рассчитывались, когда могли. Только придирчивым ревизорам начинание Савела не пришлось по душе – перевели его в начальники Красного чума. Вот тогда Савел и открыл для себя существование живописи, или того, что он сам считал живописью. На Красный чум приходило несколько иллюстрированных журналов. В них впервые увидел Савел Трех богатырей, и несчастную Аленушку, и печальное Не ждали, и даже веселую Девочку на шаре, а не только с персиком. Всё, абсолютно всё приводило Савела в восхищение. Рисунок какого-нибудь Коляна Притыркина из села Ковчуги порождал в нем не меньшую эмоциональную бурю, чем Брахмапутра кисти Николая Рериха. Когда возмущенные посетители Красного чума начинали допытываться – однако где картинки? кто вырезал из журналов все цветные картинки? – Савел бесхитростно раскрывал толстые самодельные альбомы: да вот они, картинки, никуда не делись, все здесь! Раскрывай любой альбом и любуйся! Он всерьез считал, что поступает правильно, но Красный чум у него все-таки отобрали.

Слух о невероятной коллекции Савела, обрастая невероятными деталями, облетел всю тундру. Известный художник, приехавший на Север, пришел к Савелу знакомиться. Прямо с порога художник впал в ужас. Стены неприхотливой коммунальной квартирки Савела были сплошь обклеены репродукциями. На них Шагал соседствовал с Герасимовым, а никому неизвестный мазила Тырин – с Пикассо.

«Вкус, где вкус?» – ужаснулся известный художник.

«Какой, однако, вкус? – обиделся Савел. – Ты смотри, как красиво. Мне недавно на смотре художественной самодеятельности специальную премию дали – за инициативу. Я на всю премию спирту купил. Вот спирт. Садись, будем пить, разговаривать об искусстве».

«Я не сумасшедший!»

«А я премию получил».

Художник все-таки сел за стол.

Выпили. Савел наконец смирился:

«Однако ты что-то знаешь. Рассказывай».

Ну, чем не пришелец? – с нежностью вспомнил Веснин Савела Харина. Тесная комнатушка, темные окна, гнусные репродукции, сияющие глаза. И незаметно глянул на Наденьку. А ее какие желания томят?

Анфед как подслушал: «Надька, а у тебя какие желания?»

Надя ответить не успела. Хотела ответить, конечно, даже рот раскрыла, заранее смеясь над собственными нелепыми, наверное, желаниями, но во тьме страшно грохнуло и хищная, причудливо изломанная молния стремительно рассекла потемки, хищно затрепетала, риясь отбросила на леса ревущие раскаты грома.

Кубыкин вскочил: «Ох, генератор вырубить надо!» И исчез во внезапно нахлынувшей на мир тьме.

А Веснин вспомнил: вкладыш от спальника так и болтается у него на кустах у палатки. Не хотелось вставать, но он встал. Лампочки на столбе вдруг погасли. Шел, спотыкался на корнях. Молния снова хищно разорвала тьму и палатка будто сама выпрыгнула навстречу.

А внутри тихий свет.

Помаргивает, наверное, свеча.

Свеча? Какая еще свеча? Разве, уходя, он зажигал свечу?

Неприятный холодок пробежал по спине. Веревочная растяжка попала под ноги. Зацепился за куст, порвал на боку рубашку. Вдруг странно, необыкновенно ясно увидел перед собой узкое язвительное лицо Серова. Очки с треснувшим стеклом, щеку, оцарапанную безопасной бритвой.

Отмахнувшись, вполз в палатку.

Никакой свечи, никакого огня – привиделось.

Нашарил спички. Вот теперь – да. Теперь свеча. Сам зажег.

Ваньку валяешь, упрекнул себя. И опять вдруг увидел просторную поляну, заставленную по периметру палатками, и по поляне ребята валяли веселясь Ваньку, Ванечку…

3

Молния.

И снова гром.

Долгий, погрохатывающий.

Всплывало из подсознания что-то давно забытое.

Дед Антон, был такой. В холодную зиму сорок третьего года, крадучись, воровал у Весниных дрова… Лицо матери, иссеченное ранними морщинами, седые волосы, падавшие на белый лоб… Толпа, текущая по улицам Калькутты – непредставимая, неостановимая толпа… Пляж Линдоса, «Просьба полиции: не заниматься любовью!»… И еще что-то скомканное, перепутанное…

От странного сознания своей ничтожности Веснин потянулся за сигаретой.

Но только коснулся коробки, как небо рассекла невообразимая, раскаленная до белизны молния.

Нельзя пошевелить цветка, звезду не потревожив…

Коснулся спичек, и молния ударила вновь.

«А ну…» – хмыкнул Веснин.

Пять раз подряд ударил он ребром ладони по краю надувного матраса, и с той же периодичностью пять раз ударила рядом молния, раскалив и без того душное небо. Интересно, что видел над рекой Кубыкин? Говорит о большом шаре. Не бывает таких огромных шаровых молний. И вообще, сказок в мире гораздо больше, чем законов физики. Теперь Веснин лежал, стараясь ни к чему не притрагиваться. Даже сигарету не зажег. Пытался сжать веки, забыться, но странные тени, неясные силуэты плыли перед ним – по кругу, по кругу… Потом будто шаги, шепот неясный… Приподнявшись на локте, глянул в пульсирующую, прыгающую в разрывах молний тьму… Конечно, никого…

Но свет под сосной…

Но газовый шлейф… Туманное мерцание…

Нечто призрачное клубилось во тьме, обвивая обожженную сосну, трепетало, как пепел костра, как волшебная паутина на сквозняке, пульсировало невнятно, нежно, отбрасывало отсвет на всю поляну…

Ну вот, поздравил себя Веснин, отдохнул, набрался здоровья.

И пожалел: нет дождя… Ну никак нет дождя. Только Кубыкин невероятным своим голосом вдруг прогудел из тьмы:

…свет.

Веснин замер.

Откуда Кубыкин? Почему Кубыкин? Почему свет?

А невидимый Кубыкин повторил:

…свет.

И только тогда дошло, что не Кубыкин это говорит; это невероятным грубым голосом Кубыкина повторил кто-то:

…свет.

Веснин не выдержал и откинул полу палатки.

Нежный газовый шлейф дрогнул, будто на него ветром дохнуло.

Медленно расползаясь по траве, шлейф этот затопил нежным свечением каждую впадинку, заставил светиться каждую травинку. Что-то пискнуло, затрещало электрически. Острые покалывания пробежали по коже.

– Ты кто?

Веснин не ждал ответа.

Но голос прозвучал – непомерно низкий, как пластинка на малой скорости:

…ты не поймешь ответа.

– Это ты, Кубыкин?

…и да, и нет. Выбери ответ сам.

– Как это понимать?

…я – иной.

– Иной Кубыкин? Вас двое?

…и да, и нет. Выбери ответ сам.

– Почему сам? Разве ты не можешь ответить?

…ты не поймешь ответа.

– Почему не пойму?

…выбери ответ сам.

– А-а-а… – догадался Веснин. – Ты – моя галлюцинация…

…выбери ответ сам.

Веснин размял сигарету в пальцах и подозрительно всмотрелся в кусты – не прячутся ли там Анечка и Кубыкин?

И снова спросил:

– Ты кто?

И снова услышал:

…ты не поймешь ответа.

– Но мы слышим друг друга… Говорим на одном языке… Если ты и иной, что-то же нас связывает?

Ответа не последовало.

– Наверное, разум, – догадался Веснин. И усмехнулся: – Наверное, мы Братья по Разуму?

Усмехнулся он не случайно.

Роман Веснина «Братья по Разуму» был переведен на дюжину языков, среди них даже на бенгали. Сейчас, в одуряющей духоте, в спиртовом мерцании призрака, пульсирующего вокруг обожженной сосны, любая литературная ассоциация вызывала у Веснина усмешку.

…твоя реакция определяет твою ступень.

– У Разума есть ступени?

…я насчитываю их семь.

– На какой нахожусь я?

…ты вступаешь на третью.

Веснин на ощупь нашел спички.

Если призрак говорит о семи ступенях, это может означать, что сам он их, наверное, давно прошел. Интересно, доносится голос Кубыкина до других палаток, слышит его еще кто-нибудь? Могу я выйти из палатки?

…твоя свобода не стеснена.

Уже хорошо, нервно хмыкнул про себя Веснин.

Только ведь это слова. Вылезу из палатки, тут меня и шваркнет разрядом.

Чувствуя неприятное стеснение в груди, он все-таки наполовину высунулся из-под откинутой полы. Никого. В соседних палатках темно. Похоже, он действительно разговаривает с призраком.

Странно, эта мысль Веснина не успокоила.

Раскурив сигарету, он с упорством идиота повторил вопрос:

– Кто ты?

…ты не поймешь ответа.

Похоже, ему не собирались уступать.

– Откуда ты?

…у Разума одна родина.

– Что это значит?

…ты не поймешь ответа.

– Но почему?

…дети не всегда понимают взрослых.

– Любому ребенку можно растолковать самое сложное понятие.

На этот раз хриплый низкий голос Кубыкина прохрипел:

…ты когда-нибудь возвращался в детство?

– В какое детство?

…в свое.

– Я не умею возвращаться в детство. Этого никто не умеет.

Да и зачем? – спросил он себя. Чтобы снова почувствовать холод пустого дома? Чтобы дед Антон, плача и матерясь, снова воровал чужие дрова? Чтобы снова оказаться в долгих очередях, понимая, что хлеб и сегодня могут не привезти?..

Нет, сказал он себе, я не хочу возвращаться в детство. Сухая морщинистая ладошка матери, печеная картофелина, иногда кусочек желтого сахара. На что мать умудрялась выменивать эти богатства? Нет, он не хотел возвращаться в свое детство. Совсем наоборот, он лучше бы вытащил оттуда, из тех мерзлых голодных лет, свою младшую, умершую от недоедания сестру, свою мать, плачущую над очередной похоронкой, даже нечестивого соседа деда Антона, воровавшего у них дрова. Он-то, Веснин, выжил. Он-то вырвался из детства. Может, именно та печеная картофелина на ладони матери и спасла его? Он отдышался, отъелся, взял своё, а младшая сестра навсегда осталась там – в детстве.

Нет, Веснин не хотел туда возвращаться.

Он даже в книгах старательно избегал этой темы.

– Детство… – пробормотал он. – Что тебе в моем детстве? – Он даже не знал, к кому обращается. – Личный опыт всегда остается только личным опытом.

…вспомни.

Голова закружилась.

Веснин увидел широкую пыльную улицу большого села Завьялово.

На выщербленных ступенях крошечной каменной церквушки, давно превращенной в овощной склад, сидел Ванечка Шашкин. Деревенский пацан в заношенной рубашонке, в подвернутых, великоватых для него штанах на корточках примостился у его ног, заворожено следя за кончиком хворостинки, которой Ванечка рисовал на пыльных ступенях странные чертежи. Пассажиры давно вернулись в институтский автобус, нагулявшись после двухчасовой непрерывной тряски, не торопился только Ванечка, казалось, он не слышал окликов: «Эй, Архимед! Закрывай свой семинар! Ну, Ванечка, черт тебя!»

Спокоен был только водитель. Грузный, морщинистый, он тяжело сложил на руле испачканные мазутом руки. Он не материл Ванечку и не торопил его. Только повернул голову, когда Ванечка наконец поднялся в автобус: «А там не зашибут мальчишку?»

Возле церквушки действительно бродили спутанные лошади.

– Не зашибут, – уверенно ответил Ванечка. – Ему уже почти три года.

– Ну, если три… – кивнул водитель.

Что-то незримое соединило в этот момент грузного водителя и Ванечку, все в автобусе это уловили. Каждый пусть на мгновение, но вернулся на ту свою единственную пыльную улочку – Мазутную или Телеграфную, давно ставшую Звездной или Космической, к тому единственному человеку, который когда-то, как вот только что Ванечка, сидел рядом с ними и чертил на пыльных ступенях странные волшебные чертежи.

Веснин тряхнул головой.

Ванечка Ванечкой, но он впрямь чувствовал себя ребенком.

Будто заигрался на завалинке под закрытым окном, а окно внезапно растворилось, и выглянул странный человек. И видно было, что готов он ответить на любой вопрос, ты только не теряйся, спрашивай, а вот он, Веснин, растерялся.

– Мое детство – это мой опыт, – сказал он вслух. – Зачем тебе чей-то чужой опыт? Ты разве не знаешь, что любой человеческий опыт на восемьдесят, если не на девяносто процентов замешан на лжи или на непонимании?

…дети лгут, – все так же непонятно ответил хриплый голос Кубыкина. – Однако не их ложь разрушает миры.

– Это и у тебя так?

Веснин замер.

В его невинном вопросе таилась ловушка.

Заметит иной ловушку? Конечно, заметил. Будто в чистую воду бросили горсть грязного песка. Пульсирующий шлейф замутился, темнеющие обрывки разматывались по спирали, что-то таяло, вспыхивало. Что я хотел спросить?..

4

Утром Веснин вспомнил все.

Над сонной базой царило все то же душное сухое безмолвие.

Все спали. Впрочем, у причала не оказалось весельной «семерки» Анфеда, значит, он ушел в море проверять поставки. А может, ушел к устью речки Глухой – ловить лещей. Так Веснин и подумал: ловить лещей. Вспомнил высказанное Анфедом желание.

На крошечном костерчике сварил кофе.

Темные палатки, увядший лес, так и не разразившаяся гроза.

С ума можно сойти, бормотал про себя Веснин. Тут скоро не просто голоса начнешь слышать, тут скоро видеть начнешь. Что-то мучило его, заставляло настороженно вскидывать голову. Да нет, ничего… Всё как всегда… Лес как лес… Палатки по периметру… Ванечкина отдельно – оранжевая… Делом займись, сказал себе Веснин. Что ты ищешь? Где это видано, чтобы слуховая галлюцинация оставляла следы?

Но он уже чувствовал, что поработать не удастся.

Такова структура текущего момента, как любил говорить Воннегут.

У него, у Веснина, структура текущего момента в этот раз растянулась – будто на неделю. Встал. От Ванечкиной палатки свернул на тропу и вошел в негустой подлесок. Прямо над дорогой, взрытой гусеницами вездехода, возвышалась огромная береза. Ее кора растрескалась, почернела, печально и низко провисла гигантская надломленная ветвь. Дорога сохла под изнурительным Солнцем, воздух дрожал, пронизанный электричеством, опутанный паутиной душного томления, но в печальной этой надломленной ветви с уже пожелтевшими листьями Веснин неожиданно ощутил холодное дыхание близкой осени. Ей, осени, наплевать – мерзнут деревья или задыхаются от духоты, она была уже где-то рядом, и это она, а не душный жар лета, дохнула ранней желтизной на почерневшую от времени березу.

Минут двадцать, пораженный своим открытием, Веснин бродил по душному лесу. Может, хотел устать, почувствовать утомление. Собиратель опыта, раздраженно думал он. Иной… Что иному от нашего опыта?.. Кто-то из исследователей, раздраженно вспомнил он, оценил опыт человечества примерно в десять в двадцать третьей степени бит. Кажется, так. Интересно, какой процент этого занимает откровенная ложь? Он запутался. Он не понимал себя. Единственное, что знал: если и сегодня не разразится дождь, они все тут сойдут с ума в душных палатках.

Ага, ухмыльнулся он. Иной – это собиратель, коллекционер чужого опыта.

В Веснине проснулся профессионал. Набив память чужим опытом, этот иной появляется в своей Поднебесной и там, любуясь добычей, распахивает перед ничего не подозревающими соплеменниками ящик Пандоры, вываливает перед изумленными соплеменниками чужой бесполезный, а то и попросту вредный мусор. Этим беднягам не позавидуешь. В самом деле, можно ли использовать чужой опыт? По крайней мере, люди этого не умеют.

Выйдя на берег речки Глухой, Веснин присел на пень, причудливо разрисованный пятнами сухих лишайников. Странная штука опыт. Даже собственным опытом не всегда можно воспользоваться. К тому же, чтобы приобрести настоящий опыт, надо прожить целую жизнь.

Он повел плечом.

На лес и на речку снова накатывалась душная волна сухой грозы.

Потрескивали, дыбом вставали волосы, сердце отяжелело, трепыхалось тяжело, испуганно, наполняло мозг нехорошей темной тревогой.

Темная вода… Кувшинки над нею… Берег порос пышными кустами шиповника… Рядом лужок… Да, лужок… Травка реденькая… Только почему поперек этого тихого миленького лужка от края до края протянулась желтая жухлая полоска, будто по траве там огненным шнуром хлестнули?..

Ответил себе: ну пожухла, ну воды не хватило…

Но почему трава пожухла так странно, по прямой линии?

Веснин подозрительно оглядел речку, будто и по воде должна была тянуться такая же полоска. Но ничего по ней не тянулось. Чистой была вода. Темная. И белые кувшинки лежали на ней как на тверди. Все равно проверить надо, как бы оправдываясь, сказал себе Веснин. Приснилось мне всё или не приснилось, а проверить надо…

Он усмехнулся. Иной. Коллекционер чужого опыта. Ну и что?

Любой объект чудес рано или поздно превращается в объект статистики.

Он вспомнил вдруг капитана Тимофеева. Был такой. Объявился на одном литературном семинаре. Шумный крепыш, с бородой, как у адмирала Макарова, голубоглазый, русый, на рукавах кителя шевроны. Настоящий, не придуманный капитан – ходил над Атлантидой, глушил рыбу во всех гексафлегонах. Ну, понятно, и ждали от капитана соответствующего – тайфунов и бурь, страстей нечеловеческих, а он, паскудник, заломил крепкие руки и завыл: «Луч заката прощальный в голубой тишине, пики горные грезят небывалыми снами…» С похмелья такого не сочинишь!

Слова, слова, слова. Но на этом Веснин и поймал капитана.

В перерыве в шумном буфете подсел за капитанский столик, плеснул из его бутылки. Ну и дерьмо ты сочиняешь, сказал. Вокзальным проституткам такое читать, чтобы не приставали.

Капитан Тимофеев побагровел и ухватил полупустую бутылку за горлышко.

– Ну точно, кому еще? Кто над этим расплачется? – ухмыльнулся Веснин и процитировал с издевкой: – «А вот здесь одноклассница Ася мне читала стихи Маршака…»

Вот, добавил. Это не пики горные, снежные. Это не глаз тайфуна. Это просто бывшая одноклассница. Даже не обязательно Ася. Это и Люда может быть, и Галя, Света, Нина, не все ли равно?

Капитан рванулся, но в него вцепились сразу трое семинаристов.

Веснин наслаждался. Этот неординарный капитан сбивал его с толку.

– Хочешь, – сказал он ему. – Хочешь, расскажу, как ты сочиняешь все эти свои «лучи прощальные»?

– Вали, крыса бумажная!

– Ты берешь листок бумаги, – ухмыльнулся Веснин. – Тебе, наверное, нравятся такие вот маленькие аккуратные листки. – На семинаре он видел, что портфель капитана набит подобными листками. – Тебя мучает что-то неопределенное. Жизненный опыт, как ревматизм, ломает душу, требует – поделись с кем-нибудь! Но ты боишься своего опыта. Там тоже дерьма навалом, да? И начинаешь жадно прикидывать, у какого бы классика спереть пару особенно звучных рифм? При этом ты отчетливо понимаешь, что любой стихотворный текст в твоем исполнении будет жалок.

Веснин вздохнул и выдал главное:

– И ты пишешь очередной жалкий стишок, набитый чужими рифмами. И из отчаяния, от сознания своего ничтожества плюешь на него и переходишь на прозу. Ты начинаешь перекладывать стишок прозой. – Здесь Веснин уже вступил на тропу опасных гипотез. – Ты вспоминаешь, скажем, торию, эти ритуальные деревянные врата, похожие на иероглиф, которые японцы ставят прямо в воде, или скалистый обрубистый мыс, поросший флаговыми деревьями, ты вспоминаешь, как эти бесконечные мысы заходят друг за друга, будто каменные кулисы, и постепенно тают в голубизне. Ты же видел такое тысячу раз! Правда? – И спросил: – Я что, вру?

Понимал, что если не угадал, капитан Тимофеев пустит в ход бутылку.

Но капитан наконец стряхнул с себя семинаристов и хлебнул прямо из горлышка.

– Нет, не врешь…

Признание было вынужденным.

Но именно капитан Тимофеев стал открытием того литературного семинара.

Именно в прозе капитану удалось сказать то, что он мучительно пытался отразить в стихах. С невольной завистью Веснин отметил про себя, что это капитан Тимофеев написал об одиноких островах, стоящих над океаном как черные базальтовые стаканы, это капитан Тимофеев написал о вечерней воде, пахнущей ламинариями и бездной, и это он описал бурные перелевы за Парамуширом. Черт возьми! Пусть на первой изданной книге рассказов капитана Тимофеева стояло посвящение ему – Веснину, он, Веснин, автор многих известных романов, так и не смог избыть непонятной тревожной ревности. Ведь он тоже видел все это, но написал… капитан.

Тайна. Как разгадать тайну?

Особенно при таком визге.

Визжала Надя.

5

До палаток Веснин добежал минуты за три.

Позже он прикинул расстояние и сильно себя зауважал – недурной результат, однако. Правда, на Детском пляже его обогнал Кубыкин. «Я им ничего не давал, – на бегу прохрипел он. – У меня на базе сухой закон. У меня даже личных припасов не имеется. Это, наверное, Анфед сплавал в деревню».

Но Анфед в деревню не плавал. Анфед стоял по пояс в мутной воде и тащил на берег мокрую визжащую Надю. Дважды они шумно шлепались в воду, но Анфед не отступился, выволок дуру и, как русалку, бросил в траву. Метрах в трех от них застыл Ванечка. На его тонких губах играла язвительная улыбочка.

– Ну ты! – возмущенно оглядел Кубыкин мокрую Надю. – Визжишь, а живая!

– Дура, – коротко в свою очередь оценил Надю Анфед. – Нашла место для купания. Тут все дно в ржавых железах.

– Да я же не просто так! Я хотела ее поймать. Там она!

Вместе с Весниным на деревянный помост, с которого, оказывается, спрыгнула Надя, поднялся и Кубыкин. Помост резко обрывался в воду. Он служил при паводке причалом, но сейчас вода лежала совсем низко. С реки несло листву, всякий мусор. Прыгать в такую воду действительно могла только дура, тут Анфед был прав. Хотя… Если присмотреться… Сквозь муть, сквозь неподвижность что-то такое просвечивало… Рябь сонная, солнечная…

– Анфед! – рявкнул Кубыкин.

– Ну? – недовольно откликнулся Анфед.

– Тута она!

– Да кто она?

– Ну, она… Эта… – растерялся Кубыкин.

И тут же рассердился:

– Я почем знаю?

Иной, – решил Веснин.

И почти по-детски обиделся.

Будто что-то обещанное только ему вдруг показали всем.

Правда, с чего он взял, что обещали только ему? Был ведь и огненный шар, виденный Кубыкиным, была солнечная рябь под водой, привлекшая Надю. Веснин с необыкновенной, с поразительной ясностью вдруг увидел – утомленный духотой берег печально пуст, наклонные сосны, подмытые течением, несчастливы… А Ванечка? Как он безучастен, как ироничен… Как бесконечно скучен ему Кубыкин… Как равнодушно разглядывает он Анфеда…

– Ладно, – сказал Веснин. – Разбирайтесь тут сами.

– Да в чем, в чем разбираться? – засмеялся Ванечка.

А Надя совсем расстроилась: «Ты возьми, сам нырни!»

Вода в речке стояла скучная, не было в ней никакой солнечной ряби. Так, тихая мертвая муть, палые листья. Отвязав «семерку» Анфеда, Веснин бросил в нее желтый спасательный жилет и оттолкнулся от берега.

6

Речка звалась Глухой.

Такой она и была – глухая.

Весла без всплеска уходили в темную воду, бесшумно вскидывались над водой. Кувшинки, камыши, шиповник. Выбравшись на берег, Веснин неторопливо прошелся вдоль жухлой, действительно будто огненным шнуром выбитой полосы. А под жухлой травой земля оказалась рыхлой, перекаленной, будто сожгли ее высокочастотным разрядом – даже корешки обуглились.

Веснин ошеломленно покопался в земле.

Взять горсточку на анализ? Засмеют… Подумаешь. Капитан Тимофеев тоже знал, что над его стихами будут смеяться… Кому какое дело? Может, я почвоведением увлекся, Докучаева читаю, академика Прянишникова. Вот дожди начнутся, найди потом эту выжженную полоску.

Значит, иной!

Не приснилось.

Ничего не приснилось.

Веснин молча сунул в карман кулек, свернутый из старой газеты, случайно оказавшейся в кармане. Кулек он набил прокаленной землей. Сев в лодку, оттолкнулся от берега. Пусть несет течением к морю.

7

База поразила Веснина немыслимой вызывающей чистотой.

Еще час назад тут под ногами окурки валялись, щепки. Возле кухни – консервные банки. А теперь тропинки подметены, трава чуть ли не причесана. И вкусно пахло на кухне только что заваренным чаем.

– Садись, – пригласил Ванечка. И удивленно погладил тонкие усики. – Ишь, Кубыкин как расстарался.

– Действительно, – покивал Веснин подошедшему начальнику базы. – Что это вы нас-то не предупредили? Мы метлой тоже махать умеем.

Кубыкин запыхтел:

– Языком вы больше умеете…

И неопределенно повел толстым плечом:

– Ночью-то слышали? Ветер-то как! А? Вот всё и сдуло в море.

Кубыкин откровенно и трусливо врал:

– Я потом только чуть прибрал.

Ветер? Ночью? – удивился Веснин.

Но почему-то даже такое откровенное вранье не вызвало у него протеста. Он как бы почувствовал вдруг авторитет начальника, даже подтвердил, отводя глаза: «Ну да… Вроде правда дул ветер…»

Ванечка поднял глаза на Веснина. Это что же такое? – говорил его взгляд. Ты Кубыкину веришь? И Веснин похолодел от неясных предчувствий. Кажется, выросшим вдруг авторитетом начальника базы дело не кончится.

Интуиция не обманула Веснина.

8

А было так.

После обеда Веснин устроился с Кубыкиным на Детском пляже.

Проигрывая третью партию, начальник базы авторитетно заметил: «Первейшая игра шахматы. Штанга уже потом, верно?»

Кубыкин прямо давил своим авторитетом.

За его широкой спиной уютно тянулись белые пески Детского пляжа, растворяющиеся незаметно в уродливых тальниках выступающего в море плоского мыса. Никто в те тальники никогда не ходил – там сыро, топко, злобные комары. Но сейчас в гнилых зарослях что-то возилось, негромко хлюпало. Боясь привлечь внимание Кубыкина, Веснин незаметно всматривался: кто там?

И увидел: Анфед!

Хмур, озабочен, озирается быстро.

Под мышкой какой-то подозрительный мешок.

Выглянет из тальника и снова в тальнике спрячется. То ли потерял что-то, то ли ищет. И на Детском пляже Анфед появился только минут через двадцать, причем с другой стороны – с дороги. След запутывал, не хотел, чтобы видели, откуда пришел. Только вот о кедах не подумал – они промокли насквозь. И шел странно. Спортсмен, всегда держался прямо и независимо, а тут горбился, ноги ставил осторожно, будто боялся споткнуться.

– Устал? – полюбопытствовал Кубыкин, расставляя фигуры для новой партии.

– Устал, – вздохнув тяжело, подтвердил Анфед.

– А рыбку словил? К ужину рыбка будет?

– Не будет к ужину рыбки, – еще горше вздохнул Анфед. Был он и впрямь чем-то озабочен, оглядывался на тальники. – У меня поставки сняли. Это из деревни кто-нибудь снял. И мозоль натер, вот… – показал он натертую руку. – А поставки, может, химики с соседней базы сняли…

– Они, они! – авторитетно подтвердил Кубыкин. – В армии у нас сержант всегда говорил – химики.

И спохватился:

– Мозоли-то как натер?

– Ну, волна. Сам знаешь. Лодку так и водит.

Веснин поднял голову. Море до горизонта лежало плоское, тихое, как стекло.

– Ладно. – Кубыкин неожиданно смешал фигурки. – В сон меня что-то тянет. Пойду прикорну часок.

– И я, – обрадовался Анфед.

И снова Веснина поразило то, как Анфед шел.

Он ступал сразу всею ступней, как можно тверже, даже палку подобрал, опирался на нее как старик.

– И ноги, что ли, натер?

– Ну, волна. Лодку так и водит.

А перед самой палаткой Анфед осторожно опустился на четвереньки, так же осторожно вполз под откинутую полу и сразу зашнуровался.

Веснин закурил.

Свихнуться от духоты можно.

Что делал Анфед в гнилых тальниках?

Круговой дорогой, обойдя кухню, мимо баньки, мимо пустой волейбольной площадки, усыпанной сосновыми шишками, никем не замеченный, добрался до тальникового мыса. Пусто, глухо. Комары попискивают. Вырожденцы – кусать разучились, целиком ушли в писк. Что можно спрятать в таком странном сыром месте? Был при Анфеде вроде мешок, а на пляж вернулся без мешка. Может, притопил в какой луже? Точно! Вот он мешок. Торчит краешком из воды, камнем придавлен.

Не раскрывая мешка, Веснин догадался, что там внутри – лещ!

И не просто лещ, а красавец! Вот такой. Одна только фотография на кило потянет. Чешуя – как копейки, серебряные, одна к другой. Такого не в лужу пихать, такого на кухню тащить надо. В голове всплыли вчерашний костерок, сухие молнии, Надин голос: «Если бы сбывались тайные желания». Вот вчера Анфед чего пожелал? Правильно! Леща! Да такого, чтобы чистить его от хвоста до самого обеда!

И вдруг похолодел. Анфед не только леща пожелал.

Настолько «не только», что сегодня одна только мысль об этом погнала его в неуютные тальники. Да и как тут не полезешь? Ведь если сказал ты – хочу леща! – а лещ тут же и объявился, значит, и другое твое желание на подходе. Зря, что ли, Анфед так осторожно ступал по земле, опирался на палку? Он же умный – Анфед, мало что неудачник. Все понимает, блюдет логику. Раз ему подкинули леща, значит, и насчет ноги позаботятся. Кто или что, неважно. Важен сам факт. Вот лещ – это факт. «Ногу сломать». Подальше от таких подарков! И леща – в болото. Вот, дескать, вам, матушка-природа, или что там еще, ваш разлюбезный лещ, и, пожалуйста, теперь не тревожьтесь насчет моей ноги…

Умница Анфед, ухмыльнулся Веснин.

И вздохнул. Сам-то что вчера пожелал?

Обдало холодком: «Судьбу сломать». Даже лещ в мешке дернулся.

Веснин волоком дотащил грязный мешок до воды и вытряхнул тяжелую рыбину в море. Лещ как упал, так и пошел на дно. Пустил пару пузырьков, и как его и не было. Утонул, что ли? – испугался Веснин. Но вслух сказал: «Я тебя в родную стихию вернул. Дальше сам выкручивайся».

9

А вечером разошелся Ванечка. Вытащил из палатки к костру все еще дующуюся Надю, ударил по струнам гитары.

– Эх, была бы дорога от звезды до звезды, на коне проскакал бы…

– …и туды, и сюды, – закончил за него Кубыкин.

– Вот видишь, – обрадовался Ванечка. – А говоришь, голоса у тебя нет. На самом деле все у тебя есть, просто ты опустился.

На шум выполз из палатки Анфед. Сел не на крепкий пенек, не на скамейку, – аккуратно расстелил на сухом песке штормовку и опустился на нее. Так не упадешь, подметил про себя Веснин.

А Кубыкин удивился:

– Мозоли болят?

– Да так… – неопределенно повел рукой Анфед.

И даже хотел что-то объяснить, но Надя опять взялась за свое:

– Было что-то такое в воде! Я не придумываю. Скажи, Кубыкин!

– Да есть в воде всякое, – авторитетно подтвердил Кубыкин, не сводя подозрительных глаз с Анфеда. – Милка Каплицкая у нас в прошлом году таз эмалированный утопила. Мне списывать теперь. Сколько на свете таких дур, как Каплицкая?

– Анфед, посчитай, – привычно попросил Ванечка.

– Я уже посчитал, – хмуро сообщил Анфед. – С Надей – две.

– Анфед!

Спортсмен отмахнулся.

Забрал у Ванечки гитару, забренчал страстно:

– Ничего такого нету, все в порядке, все ажур… Только съехали соседи и уперли наших кур… Машка бросила Ивана, Манька вышла за Петра…

Если и сегодня дождь не прольется, все с ума сойдем, подумал Веснин.

10

И дымные сумерки сгустились над лесом, и странно зеркально вспухло, багрово выпятилось прежде плоское море, и темный жар сумерек затопил лесистые берега, а Веснин сидел у костра, искал объяснений.

Что-то не сходилось.

Ну да, был лещ, но Анфед не сломал ногу.

Ну да, оказался лагерь выметенным, но Кубыкин вертел хвостом, говоря об уборке.

Ну да, слышал он странный голос, но только чего не услышишь в ночном предгрозовом, утопленном в духоту лесу?

И еще эта выжженная полоса на поляне.

Серова бы сюда. Серов – человек решений. Он вызвал бы на базу своих приятелей-физиков, а химики всегда под боком. Даже в палатке не оставило Веснина неясное раздражение. Увязал в чепухе, терял логику рассуждений. Душная пакость невнятности клубилась в душе, будто душу, как жидкость в колбе, переболтали. Видел позади бесконечную вереницу не доведенных до конца дел, среди них (сейчас понимал) были настоящие. Злился: что толку в опыте, если нет возможности его реализовать? Например, какой опыт поможет ему нарисовать будущего человека? Разве самый умный и опытный дьяк Петра Первого сумел бы дать убедительное описание российского человека, скажем, двадцатого века? Какого же черта я берусь описывать людей, которым жить на Земле еще через двадцать, через тридцать веков?

…ты не поймешь ответа.

Нежный газовый шлейф, слабо светящийся, как тусклая радуга, вновь клубился вокруг ствола обожженной сосны. А какой смысл в таком вот однобоком общении? – совсем разозлился Веснин. «Ты не поймешь ответа». А что ты сделал, собственно, чтобы я смог понять?

Расслабься, сказал он себе.

Ты же сам с собой разговариваешь.

И усмехнулся. А лещ? А поведение Анфеда? А визг Нади? А эта невероятно чистая территория? А авторитетная убедительность начальника базы? А семь ступеней, наконец? Если я сейчас говорю сам с собой, то может, я говорю с собой – будущим?

Веснин покачал головой. Почему будущий я должен походить на газовый шлейф и говорить голосом Кубыкина? Почему будущий я так настойчиво напоминает о детстве, в котором не было ничего, ради чего стоит возвратиться? И сам удивился: неужели так уж ничего там не было? А летний сеновал, дыра в крыше, несколько волшебных звезд в дыре? А душное сено, долгий рев коровы, пускающей с губ стеклянные струйки прозрачной слюны? А молочный туман над рекой, кусочек желтого сахара к чаю, сладкая болтовня у костра, печеная в золе картошка?

Вспомнив все это, Веснин все же не почувствовал облегчения.

И газовый шлейф под сосной снова начал прямо на глазах истончаться, таять, расползаться на туманные слабенькие волокна.

– Ты уходишь?

Иной не ответил.

– Я не успел спросить…

Ничего в ответ. Ни звука.

Но тогда зачем всё? – подумал Веснин с отчаянием. Зачем лещ? Зачем солнечная рябь в темной воде? Зачем жаркий свет, темные растения, люди, микробы, звезды, галактики? Зачем молнии, гром, сонное равнодушие Ванечки?

…выбери ответ сам.

– Но ведь для этого нужно пройти все семь ступеней.

Иной не ответил. Он гас. Он рассеивался на нежные струйки.

Реже вспыхивали зарницы, тускнело ночное небо, звезды терялись в лохмотьях наползающих с моря туч. Молния, непохожая на прежние, злобная, крючковатая, хищно скользнула над берегом, разрушив тьму.

И не было больше тишины.

И не было больше никакого иного.

Только стонала обожженная сосна, только надувались, хлопали, трепетали на ветру темные полотнища палаток. Нет ни на что ответа. Одному Анфеду повезло – не сломал ногу. Веснин прислушивался к первым робким падающим с небес каплям. О каком соавторе когда-то говорил мне Серов? Разве есть работы, выполненные кем-то без соавторов? Разве не был соавтором Колумба тот матрос, который первым крикнул с мачты: «Земля»? И разве не был соавтором Эрстеда тот студент, который первым обратил внимание великого физика на странное поведение стрелки компаса, случайно оказавшегося рядом с проводами, по которым пускали ток? И разве…

К черту! Веснин нащупал газетный кулек, лежавший рядом с надувным матрасом.

Всего лишь горстка обожженной земли для химанализа. Но разве можно подвергнуть химанализу душу? Еще не понимая, что он делает, Веснин запустил кульком в сосну. «Ты не поймешь ответа». Ладно. Пусть так. Но я доберусь до него сам!

Ударившись о сосну, кулек лопнул, сухая земля глухо осыпалась на обнаженные, расползшиеся вдоль тропинки корни. Веснину сразу стало легче. Он слушал, как стучат капли дождя, как душное напряжение медленно отпускает пересохшую землю. Он слышал, как закипают соки в тугих стволах, как успокаивается во сне тяжелое дыхание Кубыкина. Он даже Ванечку увидел – его птичьи аккуратные усики. И вот странно, впервые все это не вызвало в нем протеста.

То, что дождь начался, было хорошо.

То, что неудачник Анфед уберег ногу, было замечательно.

То, что природа начинает приходить в себя, было еще лучше.

Веснин сел и медленно развел руки в стороны. Как никогда он чувствовал прекрасную силу здорового тела, как никогда чувствовал – впереди у него еще не одна ступень.

И вздрогнул.

Откуда-то из дождя, из неясного шума, производимого ветром, бесцеремонно ворвавшимся с моря в сразу качнувшийся лес, донесся невероятный, то хрипящий, как труба, то срывающийся на фальцет голос Кубыкина. Веснин даже испугался: это что? Это иной вернулся?

Но нет. Это сквозь кусты ломился Кубыкин.

Начальник базы материл весь мир, он лез прямо сквозь колючий шиповник, он хрипел, как разъяренный бык. А, прорвавшись сквозь кусты, упал перед палаткой на колени. «Эй, писатель, идем!» И еще раз выругался:

«Идем, идем! Там Анфед сломал ногу!»

Content

Геннадий Прашкевич
Великий Краббен

Великий Краббен

Тетрадь первая. Доброе начало

Тетрадь вторая. Львиная пасть

Тетрадь третья. Я назвал его Краббен

Тетрадь четвертая. Терять необещанное

Тетрадь пятая. Запоздалые сожаления

Территория греха (Каникулы 1971 года)

Тетрадь первая. Парк-отель «Менделеево»

Тетрадь вторая. Гости в парк-отеле

Тетрадь третья. Протеже Богодула Сказкина

Тетрадь четвертая. Кстати о Капе

Тетрадь пятая. Я был Пятницей

Тетрадь шестая. Хор звезд

Малый из яйца

Вся правда О последнем капустнике

Запах счастья (Ловушка охотника)

Перстень на три желания

Хобот друга, Или письмо Владимиру Ларионову о странностях любви

Игрушки детства

Реквием по червю

Перепрыгнуть пропасть

Туман в ботинке

Виртуальный герой Или закон всемирного давления

Глава седьмая

Глава седьмая

Глава седьмая

Глава седьмая (Вариант отнюдь не последний)

Я видел снежного человека

Соавтор