Катрин Панколь

Мучачас. Звезда в оранжевом комбинезоне

Посвящается Сильви Женевуа…

Поиск счастья в этой жизни оказывается, по сути, проявлением мятежного духа.

Ибсен

Katherine Pancol

Muchachas 1

Печатается с разрешения издательства Albin Michel и литературного агентства Anastasia Lester

Перевод с французского Елены Брагинской

Оформление обложки Екатерины Елькиной

© Éditions Albin Michel – Paris, 2014

– Как же все-таки люди в массе своей уродливы, – вздохнула Гортензия, наведя бинокль на резкость. – Не удивительно, что я имею такой успех…

Она сидела у открытого окна эркера своей гостиной. На ней был бледно-зеленый кардиган и узенькие красные джинсы, на ногах – домашние тапочки «Арлекин». Она наблюдала за прохожими, снующими по улице.

– Они тучные, они душные, они скучные. Они дуются и тусуются, пузатые туши, туповатые дуболомы.

Гэри валялся на тахте с наушниками в ушах и отбивал здоровенными ступнями ритм. Один носок у него был черный, а другой – красный. Раз-два-три-четыре – четвертная пауза, пять-шесть-семь-восемь – целая пауза, триоль, восьмая пауза, девять-десять.

– Или же, – продолжала Гортензия, – это просто медузы, влево повлеклись, вправо повлеклись, такие горестные тельца, что болтаются по воле волн.

Гэри потянулся. Зевнул. Взъерошил волосы. На нем была рубашка от «Брукс Бразерс» лимонно-желтого цвета, которая кое-где вылезала из потертых вельветовых штанов. Он вынул из ушей наушники и посмотрел на Гортензию, очаровательную ведьмочку с любопытным тонким носиком и шикарными длинными каштановыми волосами, которые приятно пахли травяным шампунем фирмы «Киль». Шампунь этот она использовала два раза в неделю и категорически запрещала Гэри его брать («Ты представляешь, сколько он стоит?»), прятала его, засунув в варежку для душа или за унитаз. Гэри все равно всегда находил его. «Там до или до-диез?» – вдруг забеспокоился он, нахмурив брови. Открыл партитуру, чтобы удостовериться.

– И ведь одеты все в коричневое, серое, черное. Ни тебе красных пуговиц, ни зеленого шарфика! Ну стулья, одно слово, просто сиденья! Армия стульев, которые, трепеща, ждут, когда патрон опустит на них свой зад. Знаешь, что я тебе скажу, Гэри? Эти люди носят траур. Эти люди утратили надежду. Они ходят по улицам, потому что им сказали, что нужно рано вставать, ехать куда-то на поезде или в метро, приходить на работу и стелиться перед напомаженным красавчиком, который назначен их хозяином. Не желаю быть стулом!

– А поесть ты не хочешь? – поинтересовался Гэри, закрывая партитуру и шепча про себя: – До-диез, ну конечно же, до-диез, ми-ре-фа, си-бемоль, до.

– Не желаю быть стулом, хочу быть Эйфелевой башней! Хочу придумывать одежду, которая сделает людей утонченными, изящными, устремленными к небу. «Простота – высшая степень изысканности». Вот это будет моим лозунгом.

– Ну, за некоторое время до тебя так уже сказал Леонардо да Винчи.

– Ты уверен? – спросила она, постукивая туфелькой по деревянному сундуку, на который она уселась, как на скамейку.

– Так я же тебе и шепнул на ухо эти слова вчера вечером. Ты что, забыла?

– Тем хуже для старика! Придется их у него украсть. Настал мой час, Гэри. Я не хочу быть ни журналистом, ни пресс-атташе, ни жалким серийным стилистом, я хочу творить и изобретать… Хочу создать свою марку.

Она выдержала паузу. Склонилась вперед, словно наконец заметила в толпе элегантно одетого человека, но тут же выпрямилась, разочарованная.

– Чтобы преуспеть в этой профессии, нужно быть сумасшедшим, фриком. Носить дурацкие шляпы, широченные шаровары, муфту из зебры, гетры кислотных оттенков. А я совсем не фрик.

– А поесть тебе не хочется? – вновь спросил Гэри, принимая позу роденовского «Мыслителя».

В его голове возник образ чайного салона Новой Галереи на Пятой авеню. Кафе «Сабарски» – так он назывался. Ему нравилось это тихое, уютное место, его деревянные панели, круглые мраморные столики и старое пианино «Ямаха», скучающее в углу. Чтение партитуры возбудило в нем аппетит. Он страшно проголодался.

– Поесть? – рассеянно обронила Гортензия, словно у нее спросили, не хочет ли она завести дома хохлатого какаду с островов Океании.

– Я умираю с голоду, я хочу яблочного пирога со взбитыми сливками, да побольше. Хочу в кафе «Сабарски». Там уютно и нешумно, славно и сладко, множество вкуснейших пирожных, милых седовласых стариков и старушек, забавных вещиц, тарелок с серебряной каемкой и послушных детей, которые сидят ровно и не вопят.

Гортензия пожала плечами.

– Я талантливая, у меня блестящее дарование, диплом колледжа Святого Мартина, я стажировалась в «Гэпе» и не только. Мне не хватает только денег и блата… это богатый муж. Нет у меня богатого мужа. Хочу богатого мужа.

Она обвела взглядом комнату, словно он мог прятаться где-нибудь под кроватью или за шкафом.

– Я вот думаю, что мне заказать, яблочный пирог или Schwarzwälder Kirschtorte? Прямо никак не выбрать…

– Вот если бы ты продал драгоценности короны…

– И горячий шоколад по-венски. Да побольше сливок!

– Я навещу твою бабушку.

– Ее Величество ба несколько скуповата.

– А я приставлю револьвер к ее седовласой голове…

– Густой горячий шоколад со взбитыми сливками и Schwarzwälder Kirschtorte. Огромное шоколадное пирожное со сливками и вишенками. Бери пальто.

Гортензия вынуждена была подчиниться. Когда Гэри голоден, с ним невозможно разговаривать. Она окинула прощальным взглядом манекен на колесиках, на котором булавками было закреплено раскроенное платье. Три недели работы. Затейливая плиссировка, веером сходящаяся вокруг талии и расходящаяся к колену. Верх обтягивающий, узкий, бедра скрадываются драпировкой, вид элегантный и загадочный. «Простота – высшая степень изысканности». Божественно.

– Что ты думаешь о моей последней разработке?

– Пока не решил.

Она ждала его вердикта с замиранием сердца. Он всегда был ее первой публикой, первым критиком. Тем, кому она больше всего хотела понравиться. Тем, на ком она испытывала свое оружие. Они вместе учились, вместе росли, она не переставала его удивлять, он не переставал удивлять ее, они никогда не уставали друг от друга. Когда она хозяйским жестом клала руку ему на плечо, он высвобождался, предупреждая ее взглядом: «Не надо, Гортензия. Только не это. Дай дышать». А если он подходил к ней слишком близко, когда она создавала набросок новой модели, она, ворча, отталкивала его. Он отвечал: «О’кей, я понял, подойду попозже». Они по этому поводу не волнуются, все равно встретятся вечером в широкой кровати и соприкоснутся всей поверхностью кожи, и сердца их будут готовы разорваться, а они будут длить и длить эту сладкую муку, пока кто-нибудь не выдержит и не попросит пощады. Обычно побеждает Гэри: жадная, нетерпеливая Гортензия сдается быстрее. «Ни с кем никогда я не смогу так жить. Звуки его фортепиано заставляют мои модели лететь и струиться, мелодии Шуберта, Баха и Моцарта задают ритм и вдыхают жизнь в мои наброски».

Она ждала, когда он найдет нужные слова. Он всегда очень тщательно подбирал слова, чтобы не проскользнуло ни одного фальшивого, неподходящего слова. Он говорил: непредвиденные обстоятельства, превратности, помехи, неожиданности – в зависимости от характера возникшей проблемы. Он учил ее мыслить глубже и точнее выражать свои мысли. «Давай еще подробнее, побольше деталей», – останавливал он ее, когда она торопилась побыстрей свернуть рассказ. Тут как-то давеча, после работы, она долго думала и в конце концов нашла определение любви, которое подошло, как влитое. «Любовь, – провозгласила она, пока он варил себе кофе, – это когда два человека любят друг друга, когда каждый из них вполне способен жить один, но тем не менее они решают жить вместе. Вот это как раз наш случай».

Она удовлетворенно вздохнула, он схватил ее, и они повалились на большой продавленный диван, служивший границей между двумя королевствами: музыки и моды. «Высокой моды», – всегда уточняла Гортензия, морща нос.

– А что, если…

– Если немного приподнять полы юбки?

– А что, если… я все-таки соблазнюсь на Zitronenschnitte[1]? Он такой пухлый, такой хрустящий, и лимон в меру кислый… Вот даже не знаю… А ты что закажешь, а?

– Ничего, – оскорбленно бросила она. – Я буду смотреть, как ты ешь, и думать о своем плиссе. Может быть, немного передвинуть талию? Или не стоит…

– Ты всегда так говоришь, а потом заказываешь гору пирожных и доедаешь все до последней крошки. Вылизываешь тарелку, говоришь с набитым ртом, ты жутко противная, Гортензия Кортес!

– Это все потому, что я раз и навсегда решила для себя, что не буду толстеть. Тут все дело в стратегии. Я сильнее, чем калории. Они портят жизнь всем девушкам на свете, а я их презираю. Они обижаются на такое отношение и стараются держаться от меня подальше.

– Надень пальто, в парке ветрено. Мы пойдем пешком, развеемся.

– У Максима Симоенса в двадцать три года был свой торговый дом!

– Бери перчатки, шарф и шапочку. Оставь уже в покое это платье и свои булавки. Мое брюхо вопит от голода, ты должна покориться, женщина!

* * *

Они шли по парку навстречу шквальному ветру. Гортензия висела на руке Гэри. Он широко шагал, она семенила рядом. Он хмурился, пытаясь ухватить нужный аккорд. Она мысленно втыкала булавку в ткань платья на манекене с колесиками. Он высчитывал шестнадцатые, она поправляла драпировку. Каждый был погружен в свои мысли, они не замечали ни бегунов, трусцой круживших вокруг них, ни любопытных белок, ни лужайки и холмы, ни игроков во фрисби, ни многочисленных лоточников, продающих баварские крендельки и сосиски, санки и мячики. Зимний парк был коричневым и голым. Он сейчас совсем не был похож на те почтовые открытки, которые покупают туристы.

Деревья качались, ветки дрожали, носы краснели от холодного ветра, слезы застили глаза. Но Гортензия все равно вещала в полный голос. Словно пыталась заговорить этот странный спазм в желудке, который парализовал ее и лишал сил. Каждое утро она просыпалась с этим спазмом. Она не знала, как его назвать и отчего он происходит. Будто внутренности завязываются в узел и она погружается в душный, липкий страх. А что, если жизнь проходит мимо? До этого она жила на полную катушку, вокруг был цветной многоголосый фильм, но с некоторых пор ее окружала серая муть, от которой накатывала жуткая тоска. Что, если она упустила свое счастье? Она уже почти старуха. Двадцать три года – это начало конца, клетки начинают отмирать, нейроны разрушаются, во всех научно-популярных книгах об этом написано. Время больше не работает на нее – Гортензия это ясно понимала. Но при этом не знала, в какую сторону ей двигаться. И скоро у нее кончатся все ее сбережения. Она накрутила на палец прядь волос, наклонилась, не отпуская руки Гэри, подобрала с земли сухую веточку, подняла наверх свою пышную шевелюру и, действуя веточкой как шпилькой, соорудила замысловатый пучок. Освобожденный лоб слегка наморщен, горделивая длинная шея устремлена вперед – Гортензию вновь одолевают мучительные размышления. Надо что-то менять. Долой сомнения. Не обращать внимания на проклятый узел в животе. Действовать. Так и страх пройдет. Она ведь всегда шла напролом.

– Или же… Я вообще все переделаю. Складки наверху, а низ узкий. Юбка карандашом, и пышный верх с двумя большими бантами, и три маленькие жемчужинки-пуговки на задрапированной талии. Что ты на это скажешь?

Он расслышал только последние слова, и они ему как-то не понравились. Хромые утицы, проковылявшие по его грезам. Какие-то темные пятна на его грезах. Фальшивые ноты в музыке его души. Диссонанс. Он ненавидел диссонанс.

– Мог хотя бы ответить!

– Гортензия, умоляю, я гоняюсь за нужной нотой… Маленькая звучная нота, которая приведет за собой все остальные. Она тут, недалеко, я ее почти уже выследил! Дай мне возможность ее спокойно поймать, и потом, обещаю, я выслушаю тебя.

– Ты понимаешь, кризис уже все начал разрушать. Цифры продаж скачут, налоги с текстильных товаров все выше, все торговые дома это знают и сосредоточиваются на проверенных временем образцах, на привычных для них ценностях и имиджевых разработках. Я должна как-то встроиться в эту систему, не то поздно будет. И тогда я закончу свое профессиональное существование и пойду обметывать петли.

Она крепче сжала его локоть, чтобы привлечь внимание к себе, к своей неразрешимой проблеме – к спазму в животе, ставшему уже спазмом в горле.

– Как будто в жизни нет ничего, кроме твоей музыки! – выкрикнула она. – Поговори со мной, Гэри, ну поговори же!

Она наклонилась к нему, вдохнула запах его туалетной воды, смешанный с запахом мокрой шерсти от его темно-синей бесформенной куртки. Сколько он уже ее таскает, эту куртку? И отказывается покупать другую. Она помнит ее почти всю жизнь. На ней даже есть ее отпечаток: затертость в том месте, где она держит его под руку. Это мой личный знак, след моей руки. Она вцепилась в него, встряхнула, он высвободился. Она опустила руку.

– Я должна изобретать новое, двигаться вперед. Это единственное средство против кризиса. Только креативность может сдвинуть с места застоявшийся рынок. И все это я должна делать в одиночку. Я одинока, о, как же я одинока…

Он не повернул головы. Он продолжал гнаться за той самой, изначальной нотой. Ми, соль, ля, си, до, до-диез… Греза упорхнула. Он стиснул зубы, сжал кулаки. Отбросил движением головы шарф, который закрыл ему нос. Дернул рукав своей синей куртки. Потянул сильнее. Дернул изо всех сил. Гнев гудел и метался в нем, как ветер в ветвях. Он был просто в ярости. Ведь, казалось, уже почти поймал!

«Не нервничать, главное, не нервничать, у меня еще есть те первые ноты. Созвучие появится потом, в покое и тепле чайного салона».

Это было его убежище. Именно там ему пришли в голову первые звуки его первого фортепианного концерта. Когда он дул на взбитые сливки шоколада по-венски. И царапал в блокноте ноты, теснящиеся в голове. Блокнот всегда с ним, в кармане. И маленький мягкий карандаш, который буквально летает по листу бумаги.

– Значит, тебе наплевать, – нудила Гортензия, – ты меня не слышишь, ты меня вообще не слушаешь, я для тебя кто? Мебель, что ли? Статуэтка на шкафу? Недовкрученная лампочка?

Она опять отпустила руку Гэри. Отошла на шаг. Подставила лицо жестокому ветру. Вновь почувствовала, как судорогой свело живот. Нет, она не уступит. Ни спазму этому, ни Гэри. Дальше пойдет сама. Одна-одинешенька. Мы вообще одиноки в этой жизни. Надо вбить это себе в голову и уже никогда не забывать. «Я одинока, совершенно одинока на свете. Да, но чего я добьюсь в одиночку?» Она наподдала ногой мячик, за которым мчался что есть сил парнишка, послала его в противоположную от мальчика сторону, еще дальше, малыш завопил от возмущения, а потом заревел от обиды. «Тебе же лучше, – прошипела она. – Побежишь-побежишь, да и догонишь его. Не конец света, нечего орать. Руки-ноги есть, вот и действуй!»

Мальчик замолчал и удивленно уставился на нее.

– А чего это ты плачешь? – спросил он, опуская уши своей канадской шапки.

– Не плачу я. Свали отсюда.

– Ты злюка! Злюка и к тому же еще и уродина! У тебя сухая ветка в волосах. Фу, как это некрасиво.

Она пожала плечами и вытерла глаза изнанкой рукава. Обернулась к Гэри, чтобы заручиться его поддержкой. А он к тому времени уже поймал такси и залез в него, даже ее не подождав.

– Гэри! – закричала она во весь голос, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Смахнула их перчаткой и еще раз заорала: – Гэри!

Она побежала к машине. Он захлопнул дверцу перед ее носом. Опустил стекло и обронил:

– Прости, дорогая, мне нужно немного тишины и спокойствия. Оставляю тебя наедине с твоей плиссировкой. Быстрая ходьба – лучший друг всех погруженных в тревожные думы.

Гортензия проводила глазами удаляющийся свет задних фар желтого такси. Он посмел вот так бросить ее посреди парка! Да кто он такой, за кого он себя держит? Да кем он себя возомнил? Считает: раз он такой красивый, обаятельный и беззаботный, все должны по нему с ума сходить? Ишь ты! Штаны у него коротковаты, а ботинки велики. И вообще, ступни непропорционально большие. И волосы слишком черные. И зубы слишком белые.

Она секунду стояла растерянная, раскинув руки. Из носа текло. Она сделала глубокий вдох, подняла воротник, чтобы защититься от ветра. Заметила мальчишку, который все еще наблюдал за ней. Состроила ему гримасу. Он нехотя отвернулся и бросил ей через плечо, прежде чем побежать за своим мячиком:

– Вот ты сама видишь, какая ты уродина! Парень тебя здесь бросил, как кожуру от банана!

И тотчас же удрал.

* * *

В это время в кафе «Сабарски» посетителей было мало. Красивые, богатые дамочки без определенных занятий после обеда ринулись по магазинам, пожилые мужчины отправились на сиесту, детишки корпели над уроками в школе, а всех остальных отпугнула зябкая морось на улице. Гэри уселся за круглый столик из белого мрамора, положил свой блокнот и мягкий карандашик. Официант в длинном белом фартуке и черной жилетке принес ему меню и собрался уже тактично отойти в сторону, чтобы дать посетителю возможность выбрать.

– Не надо уходить. Я уже знаю, что возьму. Густой горячий шоколад со взбитыми сливками и Schwarzwälder Kirschtorte.

И главное, побольше покоя! Покоя и тишины, чтобы наполнить ими свою мелодию. Какой же Гортензия может быть несносной! Разве вот он дергает ее за волосы, когда она делает наброски? Разве подкрадывается и целует в шею, как бы ему ни хотелось это сделать? А ведь ее склоненный затылок так и просит о поцелуе – если не об укусе! Нет же. Он просто стоит и любуется ею. Ждет, что она обернется, заметит его, вспомнит о его существовании. «Ты хоть помнишь, как меня зовут? – улыбаясь, спрашивал он ее, сидя на диване. – Я любимейший из твоих любовников». Гортензия поднимала голову от листа. Ее полные, чудесно очерченные губы изгибались в мечтательной улыбке. Глаза становились плывущими, томными. «Гэри, Гэри Уорд, что-то я такое слышала…» Он хотел впиться губами в ее губы, но сдерживал себя, она мыслями еще была в своем рисунке. И он ждал, когда она вернется на землю и падет в его объятия. Не заступать на ее территорию. Она ненасытная. Сердцеедка. Ночью такая внимательная, ласковая, днем непокорная и своевольная. «Что это на меня нашло, когда я прыгнул в такси? Да, упустил нужную ноту и обозлился. Но ноты появятся опять, я знаю. Их поманят сияющая белизна скатертей, деревянные панели на стенах, старинный паркет, скрипящий под ногами. Признак старика Фрейда бродит между шарлотками, блюдами со взбитыми сливками, тортами и бисквитами, меренгами и корзиночками, бродит в поисках пациента, который ждет не дождется, чтобы его уложили на кушетку. Я не ваш клиент, доктор Зигги, я живу в ладу со своим сознанием. Сам я вполне в своем вкусе, не пыжусь что-то изобразить, но и не прибедняюсь, ни с кем себя не сравниваю. Мое счастье в том, чтобы просто быть собой. Я похоронил отца, который забыл обо мне сразу после моего рождения, но в компенсацию оставил замок в Шотландии. Я еще не знаю, что буду с ним делать. Ее Величество бабушка отправила туда команду мастеров, которые укрепляют стены и перекрытия крыши. Ей неприятно, когда рушатся древние замки. Отец был равнодушным и одиноким человеком. И очень сильно пил. Да, верно то, что он сам приблизил час своей смерти. Должен ли я чувствовать себя виноватым, уважаемый Зигмунд? Не думаю. Мы с отцом общались только один раз*.[2] Этого маловато, чтобы наладить тесную родственную связь. А по каким признакам ребенок узнает отца? Отца, которого он никогда в жизни не видел? Что до матери… Она меня вырастила. Долгие годы была моей единственной компанией. Моим компасом, моей реперной точкой. Она воспитывала меня, постоянно объясняя, что я просто чудо. И неважно, что я не знаю, сколько будет дважды два, или не могу найти на карте Новые Гебриды. Но если вдруг я проявлял неуважение к матери – пинок под зад и давай сиди в своей комнате. Она научила уважать женщин и взбивать вручную майонез. В какой-то момент мы расстались – так было надо. Но получилось довольно болезненно. Я удрал в Нью-Йорк, потому что как-то раз застал ее в постели с моим преподавателем фортепиано. Сейчас все нормально, мы нежно любим друг друга. Она никогда на меня не давит и лелеет на расстоянии – она живет в Лондоне. Вы хихикаете? Не верите мне? Вот и идите своей дорогой».

В самой глубине зала находился бар из черного дерева с кофемашиной, горячим молоком, банками с кофе и какао, расставленными вдоль прилавка. Гэри узнал девушку за стойкой: они вместе учились. Она была на том же курсе, что и он. Наверное, работает, чтобы оплатить уроки. Как же ее зовут? Какое-то невероятное имя. Имя греческой нимфы – и это для девчонки с мордашкой землеройки, венчающей ручку от швабры. Тощенькая, бледненькая, неуверенная в себе, черные редкие волосы забраны в жиденькую косичку, большие оттопыренные уши, крупный нос царит над острым личиком, зубы вразброд, словно еще не сменились молочные. И что за древнегреческое имя? Афина, Афродита, Персефона? Нет, какое-то другое.

Что совершенно сбивает с толку на этом лице, так это глаза – большие черные глаза, вылезающие из орбит, глаза загнанного зверька. Типичная старая дева из романа Джейн Остин. Та, что не хочет замуж и пьет в комнате свой чай одна-одинешенька, пока племянники и племянницы галдят в гостиной. Она как-то слишком молода, чтобы быть старой девой. Если присмотреться, на этом неярком лице видна равнодушная доброжелательность. Такой вид, будто я тут не с вами, не смотрите на меня, мне это вовсе ни к чему. Я вообще думаю о другом, оставьте меня в покое. Да, интересно, заметил Гэри, девушка вовсе некрасива и при этом она вас так тактично и вежливо отшивает. Она вроде бы носит коричневое, длинное, наглухо застегнутое пальто и резиновые сапоги. Вспомнил ее теперь.

Раз в неделю студенты Джульярдской школы искусств выступали перед преподавателями и учениками. Агенты и профессионалы пробирались в публику в поисках будущих дарований. Их сразу можно было узнать – они громко разговаривали и шумели. В этот вечер она исполняла первую часть Концерта для скрипки с оркестром Чайковского. Она сумела завладеть вниманием зала. Не ерзали на стульях, никто не смел кашлянуть, все затаили дыхание и следили за движениями смычка. Ловя каждое движение греческой нимфы с мышиным личиком. И вот, когда смычок застыл и зал безмолвно ждал его приказов, ожидая новых движений и звуков, подобных волнам, уносящим вдаль, взгляд Гэри остановился на солистке. Он увидел, что она красива, удивительна, чудесна. Розовый и кобальтовый, золотой и шафранный струились вокруг ее лица и сияли как блестки. Такой светящийся и переливающийся ореол. На лице ее было выражение высочайшего наслаждения. Когда ее подбородок коснулся скрипки, она преобразилась из несчастной дурнушки в грациозную богиню, щеки ее заалели, крылья носа горделиво трепетали, темные брови поднялись в мучительном экстазе, и складки губ подрагивали, выдавая охватившую ее дикую, неистовую радость. Она играла и лишала зрителей дара речи. Превращала их в бессильных немых карликов, пригвожденных к стульям.

Он не на шутку разволновался. Подавил порыв встать и пойти расцеловать ее прямо на сцене. Вобрать в себя немного ее сияния. Хотелось ее холить и лелеять. Потому что он знал: кончится мелодия скрипки, наступит тишина, и к девушке вернется ее всегдашняя невзрачность. Статуя, свергнутая с пьедестала. Гэри хотел продлить ее жизнь в высших сферах, сохранить эфемерную красоту творения. Стать волшебником и продлить вдохновенную песнь скрипки.

Греческая нимфа в этот вечер произвела фурор. Весь зал аплодировал стоя. «Да, лучше ее слушать с закрытыми глазами», – засмеялся студент за спиной у Гэри, когда песня скрипки стихла и девушка склонилась. Она вся дрожала, немного горбилась, на лице и шее проступили красные пятна. Гэри обернулся и испепелил нахала взглядом. Вот подонок! Жаль, дуэли сейчас не приняты, он бы немедленно его вызвал! Белокурый пупс с большими голубыми глазами, руки в карманы, тон вызывающий. Реклама детского питания. Что здесь делает эта дубина? Он не заслужил слушать ее скрипку. Калипсо! Точно, ее зовут Калипсо. Возлюбленная Одиссея. «Шел он, пока не достиг просторной пещеры, в которой / Пышноволосая нимфа жила»[3]. Дочь титана Атласа, которая в течение семи лет удерживала Одиссея на своем острове, потом сжалилась и отпустила его домой, хотя и очень страдала, помогла построить плот и отправила в море. В мо-ре… Ре, фа, ля. До, до. Ми, соль, ля, си, до, до-диез. Получилось! Гэри схватил карандаш и поскорее принялся записывать возникшую в голове мелодию. Карандаш порхал по бумаге, ноты звучали в голове, строились по его приказу, белые и черные, круглые и изогнутые, целые, половинные, восьмые, шестнадцатые… Он был оглушен счастьем, неожиданной свободой, полетом. Он парил над землей, в руках у него был огромный мешок с нотами, которые он сеял вокруг себя. Рука не поспевала за мыслью. Листочки блокнота поворачивались слишком медленно. Он наконец поймал мелодию, которая все последние дни была его навязчивой идеей. Она скакала, летела, ширилась, а он преследовал ее по пятам. Ловил, хватал, останавливал. Она вырывалась, делала вид, что ускользает, он хватал ее за плечи и крепко держал. Выбившись из сил, он бросил карандаш. Победа! Ему хотелось встать, расцеловать парня в черной жилетке, который принес горячий шоколад и шоколадное пирожное со взбитыми сливками и вишенкой на вершине. Он набросился на торт, набросился на взбитые сливки на горячем шоколаде, глотал и пожирал. В три приема он опустошил тарелку, допил содержимое чашки и обзавелся шикарными белыми усами над довольной улыбкой.

Как же прекрасна жизнь, как полна и округла! Сколько счастья являют падающие с неба ноты, а вернее, появляющиеся из моря, где плывет Одиссей на своем плоту. Восторг и ликование! Теперь мне нужны губы, чтобы их целовать, ушко, чтобы можно было все рассказать, глаза, в которых отражался бы мой рассказ! Гортензия! Где же Гортензия? Что она сейчас делает? Почему она не здесь? Она уже давно должна была появиться. Толкнуть дверь кафе, плюхнуться на черный стул. Пусть будет сердитая, но здесь, рядом. Они же были уже недалеко, когда он оставил ее в парке. Она, наверное, обрушила свою ярость на кучи сухих листьев. Ох, и я сегодня тоже так разозлился!

Он откинулся на стуле и рассмеялся от этого воспоминания. Поискал в кармане телефон, не нашел его, наверное, забыл дома. Все время его забывает. Не нравится ему эта неизбежная связь с миром в любой момент, даже в тот, когда мир ему вовсе ни к чему! What a drag![4] Ему гораздо лучше живется без короткого поводка на ноге.

Девушка с именем нимфы услышала, как он смеется.

Удивленно поглядела на него из-за стойки бара. Он поклонился и изобразил, не вставая со стула, реверанс. Вид у него был счастливый. Она улыбнулась ему – неизъяснимая грация сквозила в ее улыбке. Она механическим движением вытирала чашку. Может быть, она подглядывала за ним, скрываясь в тени кофемашины. Сводила воедино его разрозненные мысли, молилась, чтобы он нашел свои ноты. И белые и черные, кружочки и крючки, целые, половинные и восьмые дождем пролились на листы черного блокнота. «Ка-лип-со, – шепотом произнес он по слогам. – Богиня богинь». Она покраснела и опустила голову. Приняла комплимент как лавровый венок.

«Все в этой девушке – загадка, – подумал Гэри, – она словно бестелесна, словно не ступает по земле, а парит над ней. Силуэт женщины с двумя крыльями за спиной». Она подняла голову и вновь поглядела на него, продолжая при этом долгим, спокойным движением вытирать ту же самую чашку. Они смотрели в глаза друг другу. «До, ми, соль, ля, си, до, до-диез», – пропел он, отделяя каждую ноту и дирижируя указательным пальцем. Она подняла руку с тряпкой и повторила его движение, отбивая при этом ритм ногой под стойкой бара. «Ре, фа, ля, соль-диез», – ответила она беззвучно. Губы ее шевелились, мелодия словно играла в ее голове. Он услышал ее, угадал в движении губ. Ему показалось одновременно странным и совершенно естественным, что они так переговариваются через весь зал. Ему захотелось показать ей и разделить с ней могучую радость, наполнившую его до краев, с которой он больше не мог совладать. Он вдруг стал богачом, обладающим настолько сильной эмоцией, которую нельзя купить ни за какие деньги и которую не сможет подарить ни одна женщина. Он стал царем Олимпа, Зевс нервно курит в сторонке.

Он вскочил с места и направился к бару. Оперся локтем на прилавок, посмотрел на девушку и объявил: «Я так счастлив, я наконец нашел свою мелодию, все утро ее искал, да что там – неделю как минимум. И так и сяк пробовал, ты не представляешь себе!» Она не отвечала, не расспрашивала, она просто слушала. Ее распахнутые глаза словно впитывали его слова. Глаза у нее были очень красивые, он не мог определить их цвет, черные, а в них переливаются отсветы серебра, ртути и свинца, они были словно жидкие, словно лились и обволакивали его. Он проваливался в этот взгляд. Она слушала его так, будто каждое слово было нотой, составляющей прекрасную мелодию. Ловила в его голосе гул огня в камине, грохот горных рек, сонный шелест водорослей в прудах. Слушала так внимательно, что он захотел подойти еще ближе и прижаться лбом к ее лбу.

Потом он замолчал.

Она прикрыла глаза.

И они тихо стояли у стойки бара.

Официант положил счет на прилавок. Наверное, подумал, что клиент хочет уйти, не заплатив. Гэри опомнился. Вернулся к столику, взял блокнот и мягкий карандаш, оставил две купюры по десять долларов, кивнул на прощание нимфе Калипсо и вышел из кафе «Сабарски», думая о том, что пережил потрясающий момент в своей жизни, настолько потрясающий, что даже как-то страшно.

Калипсо поставила чашку. Взяла другую. И начала ее так же механически вытирать.

Тротуары были серы, небо над городом – молочно-белым. Дома напоминали огромные глыбы льда, расставленные вдоль мостовой. Видимо, вот-вот должен был пойти снег. Могучая метель парализует город. Прохожие начнут взвизгивать и падать, машины будет заносить на поворотах. Снег станет весело скрипеть и хрустеть под ногами, а потом растает, и тротуары превратятся в лягушатник. Обычный нью-йоркский январь, ничего особенного. Свет постепенно меркнет, и сумерки спускаются на парк. Город превращается в черно-белое кино.

Он нервирует меня! Просто нервирует! Гортензия подождала, когда свет на светофоре переключится, и перешла улицу. Подняла голову: угол 79‑й улицы и Пятой авеню. Кем он себя возомнил? Что он о себе думает? Фразы эти кружились в голове, накладываясь на картинку: Гэри прыгает в такси, прости-прощай, дорогая. Слова и образы эти, словно фальшивая мелодия неумелой скрипки, страшно раздражали Гортензию. Нет, ну кем он себя возомнил?

– Ну, просто-напросто внуком английской королевы, – шепнул насмешливый голосок. – Это же нормально, в его жилах течет голубая кровь, так что высокомерие у него, можно сказать, в крови. А ты служанка, девка-чернавка, которую он использует, когда его охватывает желание.

– Неправда! Я его возлюбленная, женщина всей его жизни!

Она остановилась, чтобы посмотреть на свое отражение в витрине и убедиться в своей правоте. Медленно оглядела себя со всех сторон. Длинные ноги, тонкая талия, изящная шея (как ей идет это пальто, она нашла его на Блошином рынке на Коламбус-авеню), тяжелые блестящие пряди длинных волос, безупречная кожа и так чудесно обрисованные губы, что ей самой захотелось себя поцеловать. «Ты безупречна, детка, – сказала она своему отражению, – ты элегантна и своеобразна, обаятельна и сногсшибательна». Гортензия послала себе воздушный поцелуй и, вновь обретя уверенность в себе, отправилась дальше по улице. «Кем он себя возомнил? А? Небось сидит в кафе «Сабарски» и царапает ноты в блокноте. Даже не позвонил. Если быть точной: он даже обо мне не вспомнил. А воротник рубашки у него всегда криво лежит. Всегда.

Вот уже три года мы живем с ним вместе, свив теплое гнездышко в квартире, предоставленной Еленой Карховой».

Елена Кархова владеет большим домом на 66‑й авеню, на углу с Коламбус-авеню, и жить не может без звуков фортепиано. Каждый год она просит администрацию Джульярдской школы присылать ей студентов, чтобы провести прослушивание и оставить кого-нибудь для своих частных концертов. И этому счастливцу предоставлялся совершенно бесплатно целый этаж ее особняка. Так она и встретилась с Гэри. На прослушивании он исполнил Андантино из Сонаты ля мажор Шуберта. Она прищурила глаза, откашлялась и кивнула: «Да, этот». И вот – никаких обязательств, только нужно летом открывать окна, а зимой – заглушку для камина, когда играешь на фортепиано. Елена Кархова занимала второй и третий этажи, Гэри с Гортензией – первый. Красивый дом из белого камня и красного кирпича, с большой наружной лестницей был расположен рядом с Американской телерадиовещательной компанией, более известной как Эй-би-си. Квартира была просторная, с большими стрельчатыми окнами, эркерами, темными деревянными потолками, широким добротным паркетом, каминами, кроватями с балдахинами, диванами, креслами, подставками для ног, большими коврами и букетами зеленых папоротников в серебряных вазах. Две ванные, два гардероба. Кухня, отделанная фаянсовой плиткой, старая чугунная плита.

И каждое утро приходила уборщица.

Елена Кархова никогда не заходила на их территорию. Она слушала Гэри, завернувшись в кашемировую шаль, лежа на старинной скамье у камина, которая принадлежала еще ее отцу. В большом самоваре закипал чай. До нее долетали звуки фортепиано, и она мечтательно закрывала глаза.

Иногда Гэри заходил к ней в гости. Он очень ценил эту женщину. Она казалась ему своеобразной, благородной, независимой, образованной. И до сих пор весьма и весьма интересной, привлекательной! Ее громадное состояние таило секреты, которые ему было бы интересно раскрыть. В один прекрасный день она приподнимет завесу тайны и расскажет мне легенды своей жизни… вот это будет волнующий рассказ! Такое дорогого стоит. А пока она предлагала ему шоколад с вишней, «рожки газели», рахат-лукум, называла его «дор-р-рогой мой» и сжимала ему руку своими узкими пальцами, унизанными перстнями с драгоценными камнями.

Гортензия не любила Елену Кархову. Та слишком густо румянила щеки, слишком ярко красила губы, слишком обильно клала тени на веки.

Когда Гэри уезжал в турне или отправлялся в Англию, чтобы повидаться с Ширли и Ее Величеством бабушкой, Елена Кархова требовала, чтобы он посылал ей почтовые открытки, привозил безделушки и фотографии Букингемского дворца.

– Похоже, она в него влюблена… – произнес голосок в голове у Гортензии.

– Пф-ф… Да ей лет девяносто!

– Да, но… либидо с годами не затухает.

– Да нет же! Она вся скукоженная, кожа в морщинах! Как старый абажур.

– Она – красивая женщина, в ней есть стать. Мне нравятся пожилые женщины, в них больше обаяния, чем в молоденьких телочках. Гладкой коже не о чем рассказать, палец скользит, и все, а вот морщины скрывают массу чудесного. Это маленькие острова сокровищ.

– Старая, как ведьма в сказке, – проворчала Гортензия. – Когда-нибудь она сдерет с Гэри кожу и будет пить его кровь… Не то что я – всегда свежа, бодра, чарую его и увлекаю, умиляю и удивляю, сжимаю сильными ножками и обвожу вокруг пальца. – Насмешливый голосок рассмеялся. – Не всегда, – признала она, уронив гордую головку. – Никому не удается обвести Гэри вокруг пальца. Никто не может разбить его сердце и заставить стенать от любви. Он непредсказуемый человек. И потом, у него есть музыка – широко открытое окно в мир. В любой момент он может туда выпрыгнуть. Бежать от всех и от всего. Как там звучит эта фраза, которую он постоянно повторяет? «Perhaps the world’s second-worst crime is boredom; the first is being a bore»[5]. Бим-бам-бум, I’m not a bore![6]

Она на мгновение заколебалась. Ну что, подняться в сторону 86‑й улицы, найти Гэри в кафе «Сабарски» и пошвырять ему в лицо посуду или же спуститься в сторону Мэдисон-авеню и пройтись вдоль витрин шикарных магазинов?

Бим-бам-бум, решено: она спустится на Мэдисон и поглазеет на витрины. Посмотрит, что делают другие, чтобы потом их не повторять. Надо творить, совершенствоваться, стоять на своем. Я хочу, чтобы моя одежда преображала женщину, делала ее нежной и женственной, исправляла недостатки фигуры, подчеркивала ее достоинства, скрадывала полноту, визуально удлиняла ноги. «Я хочу создать одежду, удобную, как пижама, и шикарную, как платья Ива Сен Лорана. Тогда мои модели вырвутся из общего ряда и…

Он бросил меня в парке. Если бы хоть могла позвонить лучшей подруге и излить ей свою горечь по телефону… Но у меня нет подруг. Только знакомые. Приятельницы, с которыми можно съездить на пикник и поговорить по делу. Подцепить пару интересных идей».

– Ну подожди… у тебя же есть друг, – сказал голосок, прорезающийся время от времени в ее голове, как звук старого транзистора, поймавшего волну.

Гортензия застыла, напряглась, ее охватила внезапная тревога. Возможно ли, что… В такое время? Нет! Ему давно уже пора спать. Она лихорадочно принялась рыться в сумке, нашарила на дне телефон, поднесла его к уху, ничего не услышала, напечатала смску: «Ты спишь?» Ответ последовал мгновенно: «Нет». – «Позвонишь?» – «5 минут»…

Она зашла в «Карлайл», заказала большой кофе лунго. Приглушенный свет белых абажуров успокаивал ее. «Надо мне припудрить нос, от этого холода он уже стал как редиска. Где моя пудреница, моя волшебная голубая коробочка?»

На стенах висели фотографии джазовых музыкантов и большая репродукция картины Джаспера Джонса «Три флага». Именно перед этой картиной они помирились после их первой нью-йоркской ссоры. Это было в Музее современного искусства. Она уже не помнит, почему они поссорились. А, ну да… Они шли по 53‑й улице, направлялись как раз в музей. Гэри рассказывал, как картины вдохновляют его на создание мелодий. «Картины ведь поют и танцуют. Особенно Матисс, это какой-то праздник цвета, каждая его краска отдается в моей голове нотой». Он еще и про других говорил. Она слушала, склонившись к его плечу.

У нее зазвонил мобильник, она отстранилась, ответила. И поняла, что потеряла из виду Гэри. Он терпеть не мог, когда разговор прерывался из-за телефонного звонка. Он говорил, что это невежливость, даже откровенное хамство. «Как если бы в разговор влез посторонний человек и стал бы со мной разговаривать, не обращая на тебя внимания. Тебя бы это оскорбило, и ты бы ушла. И я бы тебя прекрасно понял». И вот, значит, он ушел. Спокойно так, не торопясь, – к чему торопиться, если уверен, что прав. Ни разу не обернувшись. Не замедлив шаг, чтобы дать ей возможность его догнать. Она не верила своим глазам. Следила, как его высокий силуэт удаляется, поворачивает направо, скрывается в дверях музея. Ему не надо было стоять в очереди, у него был абонемент. Он с независимым видом, руки в карманы, прошел через турникет. Она сказала Фрэнку Куку: «Я тебе перезвоню». Он продолжал что-то говорить, говорить, она выключила телефон. Побежала за Гэри. Это было не просто – бежать на каблуках высотой семь с половиной сантиметров, в узкой юбке-карандаше и с тяжелой сумкой, полной эскизов. Толстый, лысый мужчина проводил ее взглядом. Очевидно, он ждал, что она рухнет и разобьет себе лицо. «Ему что, заняться больше нечем? Сколько же людей, которые надеются, что я разобью себе лицо. Видимо, я не внушаю людям симпатию. Желание – да, но не симпатию. У меня тот тип внешности, который не нравится женщинам, когда они такого лишены, и который сводит мужчин с ума. Сводит с ума и делает порой жестокими и неистовыми».

Она домчалась на своих ходулях до входа, сдала вещи в гардероб, выстояла очередь, чтобы купить билет. Вбежала на эскалатор, который вел на третий этаж. Там она его и увидела.

Он был в большом зале, где помещалась постоянная экспозиция. Она заметила его старую темно-синюю куртку перед картиной Джаспера Джонса. Напрыгнула на него сзади. Он обернулся и поразил ее в самое сердце тяжелой стрелой из арбалета. Его ледяной взгляд говорил: в чем дело, что нужно?

«Что это на него нашло? – подумала она. – Обычно метание взглядов‑дротиков – это по моей части».

Он отвернулся от нее и перешел к следующей картине. Еще одна работа Джаспера Джонса – «Мишень». И тут все обрушилось. Все обвалилось, как карточный домик. Сперва ее пронзил страх: «А если он устал от меня, если я ему надоела?» Перед глазами вспыхнуло множество звезд, эти звезды кружились, кружились, и у нее внезапно перехватило дыхание. И тут нахлынула тоска, глубокая и вязкая, как болото, она тонула в ней, не в силах выбраться. Не могла больше дышать, ловила воздух ртом, как золотая рыбка на гладильной доске. И истина открылась ей во всей очевидности: она влюбилась. Влюбилась по-настоящему. Хуже того: она полюбила его.

Теперь ей конец.

Она бессильно рухнула на банкетку, обитую черной кожей, напротив одной из картин с флагами, медленно-медленно погладила рукой кожу, словно пытаясь найти защиту и поддержку в материале, который она знала, который был ей близок. И потом прошептала: «Почему ты меня не предупредил, что я в тебя влюбилась?»

Он расхохотался, раскрыл объятия и прижал ее к себе, громогласно заявив: «Гортензия Кортес, вы единственная в мире!» Когда он бывал взволнован, то всегда называл ее Гортензия Кортес и на «вы». Она стукнула его ногой по лодыжке, они обнялись и поцеловались.

Это было два года назад, перед картиной Джаспера Джонса.

Она будет вспоминать об этом моменте всю свою жизнь, потому что именно тогда она поняла, что попала. Попала, как кур в ощип.

* * *

Ее мобильник, лежащий на белой скатерти, завибрировал.

– Гортензия?

– Младшенький? Ты не спишь?

– Я как раз собирался уснуть, когда получил твое сообщение… Мне надо говорить тише, родители еще не уснули. Но мне удалось проскользнуть в гостиную.

В гостиной у Жозианы и Марселя Гробз находился телефон, который позволял бесплатно звонить за океан.

– А голос в моей голове, который я последнее время слышу, – твоя работа?

– Да, мне не так-то просто было поймать твою волну!

– Это потому, что я в ярости. Гэри бросил меня посреди Центрального парка. А когда я в ярости, то плоховато тебя слышу. К тому же я не понимаю, как все это дело работает.

– Ну я же сто раз тебе объяснял. Я визуализирую заднюю часть верхней височной извилины…

– Что-что?

– Ту часть мозга, где звуки становятся фонемами. Я подключаюсь к этой зоне, она вибрирует и…

– Я все равно ничего не понимаю!

– Ну это как радио, телевизор или телефон. Связано с волновой природой звука. Ты испускаешь волны, Гортензия, а я к ним подключаюсь.

– Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты залезаешь в мою голову без моего ведома.

– Но я же представляюсь! Я всегда говорю, что это я! Ты просто не услышала, потому что твоя сетевая система кипела от гнева, но если бы ты прислушалась…

– Так что, ты теперь все знаешь?

– Но это совершеннейший вздор. В настоящий момент он возвращается к вам домой в чудесном настроении. Он собирается сесть за пианино и не следит за временем. Поднимет голову от инструмента, только когда проголодается, и будет тебя повсюду искать.

– Он больше не обращает на меня внимания. Я для него как кран. Или перина. Или солонка. И потом… у меня какое-то тревожное состояние. Мне стало трудно дышать, не хватает воздуха, я задыхаюсь, меня распирает изнутри… Я лечу в пропасть.

– Все нормально, красавица моя, ты меняешь кожу, переходишь на самообеспечение. Это впечатляет, знаешь ли.

Младшенький был прав.

Но как становятся восходящими звездами на небосводе высокой моды?

Нужна стремянка.

Она, конечно, уже изнывала от скуки на своей работе. Ей, конечно, неплохо платили, очень даже неплохо платили, но в офисе она ежеминутно зевала. Ей говорили, что в ее возрасте это громадный шаг вперед. Она считала, что это шаг назад, ну, в лучшем случае на месте.

Чтобы удерживать Гортензию возле себя, Фрэнк предложил ей делать два раза в год «закрытую коллекцию». Четыре нарисованные ею модели, которые представляют прессе всего мира. Эти четыре модели оторвали с руками. Они за две недели исчезли из всех магазинов. Вечернее платье, пальто, пиджак с брюками, костюм «корсар» – брюки капри с курточкой и топиком.

– Ну так что, будем выпускать еще? Пора сдвинуть с места рынок? – опьяненная успехом, спросила она у Фрэнка.

– Нет, детка, это закрытая коллекция и, как свидетельствует ее название, недолговечные модели, которые производятся в ограниченном количестве и расхватываются в мгновение ока – если они удачные. Закрытая коллекция призвана разжигать аппетит клиенток, а не продаваться круглый год. Она видит, она хочет, она покупает. Потому что знает, что завтра этого уже не будет. Такая же история у H&M, можешь навести справки.

Он махнул рукой, объясняя, что все суета, дорожная пыль, такова уж наша судьбина, аминь.

Жест ей не понравился.

– Ты знаешь, что я талантлива, и ничем не хочешь мне помочь.

– Ты талантлива, и я использую твой талант, ничем тебя не ограничивая. Ты ведь делаешь все, что хочешь, Гортензия. Что тебе еще надо?

– Чтобы ты помог мне открыть свой собственный модный дом. Тебе это ничего не стоит. Твоей организации.

– То есть ты хочешь, чтобы я выступил в качестве спонсора?

Она села на край стола, поглядела ему прямо в глаза.

– Да.

– И что ты мне предложишь взамен?

– Мой невероятный талант. И процентную ставку. Но это надо обсудить.

– И все?

– Это и так выше крыши.

– Не обольщайся, Гортензия, таких, как ты, сотни в Нью-Йорке, Париже, Лондоне или других городах. Юноши и девушки, у которых полно таланта и желания преуспеть. Я могу только преклоняться перед…

– Но я не такая, как остальные. Я единственная в мире.

– Ты мне не ответила. Что ты мне предложишь взамен?

– Не хочу отвечать на этот вопрос.

– Ну и хорошо. Тогда ничего не проси.

Он вновь засунул нос в свое досье, чтобы продемонстрировать ей, что аудиенция окончена.

– Надо всем давать, чтобы сделать карьеру, ты это имеешь в виду? – спросила она, перебирая браслеты на запястье. Даже браслетов у нее было столько, что превосходило пределы самого смелого воображения.

– Ну, ты начинаешь быть пошлой…

– Я говорю пошлости, но не думаю их, в этом разница между нами.

– Есть еще другая разница – это ты во мне нуждаешься, а не я в тебе.

– Ну, я в этом не уверена… Подумай. Все, что я рисую, продается, как горячие пирожки. У меня есть данные с продаж, Фрэнк, так что тебе не удастся заморочить мне голову.

Он озадаченно посмотрел на нее. Переспросил:

– У тебя есть данные с продаж? Кто тебе их дал?

– У меня они есть, и я умею их расшифровывать. Тебе не удастся меня провести. Благодаря мне вы заработали денег. Я не получила ни гроша с моих моделей. Ни гроша! Вы нуждаетесь во мне, вы компания, находящаяся на последнем издыхании, а я юное дарование, у меня куча идей, я работаю, не щадя себя. И что я за это имею? Ничего. Меня это достало.

– Я привез тебя в Нью-Йорк. Взял на работу. На очень приличную зарплату.

– Потому что тебе это было выгодно, и потом, это были не твои деньги, а деньги компании.

– Я обращался с тобой как с королевой. Я показал тебе город, провел тебя повсюду. И ты ни разу не сказала мне спасибо!

– А за что? За что мне тебя благодарить? Нью-Йорк – не столица мира в области моды. Париж или Лондон – в тысячу раз интереснее, и ты это хорошо знаешь. И я ничего не выиграю, оставшись здесь. Если только ты не предоставишь мне свободу творчества, если не поможешь мне, если меня не профинансируешь… А иначе…

– Что иначе?

– Я уйду. И это не пустая угроза. Я не могу больше здесь оставаться, я тут плесневею. У меня грибы вырастут между пальцами. Мне хочется большего.

Он поигрывал с конвертом ее досье, трепал в пальцах уголок, загибал его, потом вновь разглаживал ногтем. Он колебался, не зная, какое решение принять. Она догадывалась, о чем он думал. Выгнать ее или еще немного подождать. «У меня горят две коллекции. Эта девчушка дико талантлива, но не в меру честолюбива. А у компании нет столько денег, чтобы удовлетворить ее амбиции. Все равно рано или поздно придется ее отпустить».

Она прочла в его глазах, что вердикт был вынесен не в ее пользу.

Не хотелось бы, чтобы он ее увольнял. Оправиться от поражения проще, чем от унижения.

– Я помогу тебе, – сказала она. – Уйду сама.

– Ты об этом пожалеешь!

– Наоборот, я иду навстречу своей удаче. Живу настоящим, так сказать. И добьюсь успеха без твоей помощи.

– Попадешь впросак, подруга. И будешь умолять, чтобы я взял тебя обратно. Но будет уже бесполезно присылать мне твое резюме!

Она вышла из его кабинета, хлопнув дверью.

Ее так колотило от волнения, что способность мыслить она временно утратила.

Кофе почти остыл. Гортензия подняла руку, чтобы заказать еще. Это будет стоить целое состояние, ну и ладно: сейчас главное – привести себя в порядок, наладить моральное состояние.

– Да не расстраивайся, – сказал Младшенький. – Твои модели прекрасны, ты очень талантлива, Гортензия, исключительно талантлива, вот и найдешь что-нибудь еще.

– Да, но когда? Когда? И потом, сейчас ведь кризис. Ты много меценатов можешь назвать, которые готовы в меня вложиться?

– Ты не имеешь права сдаваться. Каждый вечер перед сном воображай себе свое первое шоу. Представляй, как проходят манекенщицы, выбирай саундтрек, отвечай на вопросы журналистов, прокручивай в голове этот фильм, и, увидишь, мечта осуществится. Это будет большой успех.

Ей так хотелось ему поверить.

– Можешь не сомневаться!

– Раньше у меня это хорошо получалось…

– И сейчас получится. Ты не изменилась. Давай встряхнись! Сейчас вечеринка в бутике «Прада» на 57‑й улице. Вот и сходи туда. Действуй! Покажи, на что ты способна.

– У меня нет приглашения, и потом, ты видел, как я одета? Меня туда даже не впустят!

– Впустят-впустят. И тебя ждет важная встреча. С женщиной.

– С женщиной?

– Она станет твоей доброй феей.

– Да, Младшенький… Если бы только это оказалось правдой! Я готова работать как вол, ты же знаешь! Но не хочется становиться стулом.

– Ты никогда не станешь стулом.

– Ночью мне снятся кошмары, я вижу себя в виде стула в большом концертном зале, а вокруг сотни других стульев. И ничем, слышишь, ничем я не выделяюсь среди других сидений! И вдруг надо мной нависает огромный зад и хочет на меня сесть, и я с криком просыпаюсь!

Он несколько раз повторил: «Ты никогда не станешь стулом, Гортензия», и она успокоилась. Узел в груди расслабился, тоска отпустила, дыхание пришло в норму. Она глубоко вздохнула. Младшенький поставил ей мозги на место. Везде, где он проходит, все распускается. Он просто садовник от Бога, палку в землю ткнет – и она зацветет.

– А вообще как дела? Как Марсель, Жозиана? С ними все в порядке?

– Папа стареет, но аппетит у него пока все такой же. Мама вновь вышла на работу секретаршей, не хочет оставлять его одного. А я разрываюсь между моими занятиями и компанией, у меня много забот. Мир меняется не только в области моды. Нужно смотреть в оба и быть начеку. Дни стали такими длинными, я мало сплю. Поэтому и не могу все время быть мыслями с тобой.

– А в остальном?

– В остальном ничего особенного. Твоя мама приходила в воскресенье к ужину с Зоэ…

– А как Зоэ?

– Неплохо. А вот твоей маме трудновато приходится. Она мотается между Парижем и Лондоном.

– Я знаю. Мы иногда с ней разговариваем. Но я ее не понимаю. В этом нет ничего нового, скажешь ты. В любом случае я‑то уж никогда не буду иметь детей!

– У детей жизнь не сахар. В шесть лет у тебя нет никакого будущего. Тебя никто всерьез не воспринимает. Я прекрасно вижу, что смущаю людей, когда присутствую вместе с отцом на заседаниях административного совета.

– А я иногда кажусь себе такой старой…

– Прекрати ныть! Ты бы сошла с ума от скуки, если бы все было спокойно и безоблачно. Никто не вспомнит в конце жизни те ночи, которые он мирно проспал.

Гортензия рассмеялась.

– I love you, очень, Младшенький.

– Однажды ты скажешь мне: «I love you», и мы поженимся.

Гортензия рассмеялась еще громче.

– Ты, я смотрю, не отказываешься от своих планов, да?

– Каждый вечер, засыпая, мечтаю о том, что ты скажешь мне «да» в присутствии господина мэра.

– Давай лучше подумаем о моей карьере.

– Я только о ней и думаю!

– Тогда давай, продолжай. Ты думаешь, я должна пойти на эту вечеринку «Прада»? Меня не прогонят оттуда? Я этого не переживу.

– Просто верь мне.

– О’кей, шеф!

Гортензия выключила телефон, оплатила оба кофе и вышла из «Карлайла». Встряхнула головой, чтобы распушить волосы и одновременно прогнать мрачные мысли.

Решила прогуляться до 57‑й улицы пешком.

Встретилась взглядом с девушкой, которая ждала на остановке автобуса. Да уж… Крыска на ходулях! Давненько не видала такой страшненькой барышни… Вот бедолага! Жизнь такая суровая штука…

Особенно для уродин.

Часы в кафе «Сабарски» прозвонили шесть раз. Шесть отчетливых ударов, мощных и глуховатых, как удары гонга. В раздевалке Калипсо сняла свой белый передник, черные туфли, надела длинное просторное коричневое пальто с глухим воротником, крепкие зеленые резиновые сапоги. Обернула широкий белый шарф вокруг шеи ровно четыре раза, натянула шерстяные перчатки. Попрощалась со своим патроном Карлом, с официантом Густавом и ушла, напевая. Вот уже шесть дней она работает в кафе «Сабарски». Ей нравится здешняя мягкая, уютная атмосфера, квадратный полутемный зал, высокий и просторный. В этом сумраке ей проще было раствориться, сделаться незаметной для посторонних. Клиенты здесь оставляют большие чаевые, которые персонал делит между собой. Слюнявят пальцы и отсчитывают доллары. Иногда она работает в зале, но чаще стоит за стойкой бара. Это гораздо приятней. Руки заняты, а мысли блуждают где хотят. Она, полузакрыв глаза, поправляет смычок, ставит подбородок на инструмент, заводит мелодию. У нее есть целый каталог мечтаний, она улетает в неведомые дали.

Сегодня она не улетала.

Сегодня с ней заговорил Гэри Уорд.

Надо немного пройтись пешком. У нее слишком много счастья плещется внутри, чтобы лезть в автобус. Она, пожалуй, прогуляется по Мэдисон-авеню, сияющей огнями и брызжущей роскошью. А потом уже сядет на автобус до дома.

Гэри Уорд подошел к ней, положил локоть на прилавок, взглянул ей в глаза долгим взглядом. И она умудрилась не покраснеть! Не лепетала невнятицу! Даже не вспотела! Может, только слишком усердно вытирала чашку венского фарфора, оставляя тоненькие ниточки на золоченом крае, но он, похоже, ничего не заметил.

Она научилась не краснеть.

Для этого нужно дышать животом, ты медленно, мощно вдыхаешь и представляешь себе красивую, непринужденную, спокойную девушку. Вдыхаешь эту красивую девушку и выдыхаешь потеющую девчонку с острой мордочкой грызуна. И ведь получается же! Может, и ненадолго, на несколько минут, но зато удается прогнать мерзкие пятна, которые проступают на шее и груди, когда она волнуется. Вся кровь, отхлынув от лица, собирается в ярко-красные пятна. Это неприятно и стыдно. Трудней всего – дышать животом и при этом выдерживать взгляд или поддерживать разговор.

Все девочки Джульярдской школы были влюблены в Гэри Уорда. Рассказывали, что он наполовину шотландец, наполовину англичанин, что он встречается с очень красивой француженкой, которая занимается модой. Их видели как-то вечером в кафе «Люксембург». Они пили красное французское вино и держались за руки. Еще говорили, что у него есть «Кадиллак Эльдорадо Биарриц», зеленый с оранжевыми крыльями, он держит его в гараже и берет только на выходные. Со своей красавицей подругой он ездит в Хэмптон, они там танцуют на краю бассейна и готовят в камине маршмеллоу.

Говорили еще, что Елена Кархова от него без ума. Что она хочет оставить ему в наследство свой прекрасный особняк. Это эксцентричная старушка-миллиардерша. Каждый год она выбирает себе молодого пианиста, чтобы он ее развлекал. Гэри Уорд держится в любимчиках уже три года, и она собирается еще продлить контракт.

В общем, о Гэри Уорде много всего рассказывали. Что-то было правдой, что-то выдумками, но все истории были красивые.

Он ходил по коридорам школы, не замечая, как девушки поворачивают головы ему вслед, не обращая внимания на шушуканья за спиной. Он постоянно ходил в одной и той же синей куртке, в старых вельветовых штанах, шерстяной шапочке и перчатках. Улыбался удивительной улыбкой – такой непросто добиться. Настоящей, искренней улыбкой. Не дежурной улыбкой вежливости и не самодовольной улыбкой, кричащей: смотрите, какой я умный и красивый, полюбуйтесь, какие у меня ямочки на щеках! И девочки из Джульярдской школы растекались розовыми лужицами.

Сегодня, когда он подошел к ней, у нее возникло впечатление, что она очаровашка с милым вздернутым носиком, ровными белоснежными зубами, загорелая, в парео, попивающая кокосовый сок прямо из ореха и бредущая по белому песчаному пляжу мимо моря с фиолетовыми и розовыми рыбками. В ушах зазвенело, кровь отхлынула мощной волной, кораблики на пляже оказались на линии отлива. Обычно парео со всеми прилагающимися деталями оказывалось на ней в тех случаях, когда она прислонялась щекой к скрипке.

Обычно для парней она – невидимка. Они наступают ей на ногу и даже не извиняются. Могут при ней начать обсуждать девчонок в школе, выдавать такие откровения, что она вся покрывается пятнами. Либо говорят о музыке и технике исполнения.

А ведь играть музыку – это не только вопрос техники исполнения, она должна отзываться в голове и в сердце. Но для этого нужно иметь сердце… У всех этих парней сердце одной модели. Это базовая модель, без дополнительных опций.

Он, интересно, знал об этом, этот здоровенный лоб, который, воспользовавшись тем, что она отвернулась, состроил крысиную гримасу? Она увидела его отражение в витрине. Вонзила ногти в ороговевшие мозоли на ладони и никак не отреагировала, даже глазом не моргнула.

Она и так знала, что похожа на крыску. Вовсе не обязательно каждый раз об этом напоминать. Но вот только крысы ходят стаей. А у нее не было стаи. Она не входила ни в одну компанию. В свободное от занятий время сидела дома, долгие часы репетировала в подвале или работала в кафе «Сабарски».

Она хотела бы так же обновлять свой парк авто, как это делал ее дядя, который работал автомехаником в Майами. Он переделывал старые колымаги в маленькие сияющие болиды. Из его мастерской они выходили новенькие, как с обложки.

Сегодня с ней заговорил Гэри Уорд. Сегодня Гэри Уорд поведал ей что-то сокровенное из своей жизни. Гэри Уорд помнил, как ее зовут. У Гэри Уорда блестели глаза, когда он на нее смотрел.

Она никогда больше не будет обыкновенной серой крысой. Она будет Калипсо, богиней богинь.

Сегодня она приготовит себе цыпленка с ананасами и медленно, кусочек за кусочком, будет его пробовать. Полуприкроет глаза и будет мечтать о концертах, которые они будут давать вместе. Они могут даже отправиться в турне…

Она хотела продлить свое счастье. Счастье можно заставить длиться долго, нужно только постараться… Она выучит Крейцерову сонату. И счастье расцветет, оно станет большим воздушным шаром, который вот-вот лопнет.

Она коллекционирует маленькие счастья.

Гэри Уорд, который стоял, облокотившись на стойку в кафе «Сабарски», – это было огромное счастье.

Ее сердце билось, отдаваясь в уши. Она старалась не улыбаться, чтобы не иметь глупый вид. Она сжала губы, но все равно ничего не получилось. Трудней всего в мире сдержать улыбку, если хочется улыбнуться.

И тогда она начала хохотать.

Ей хотелось тихо, радостно визжать, обнять портье отеля «Карлайл», который свистком вызывал такси.

Она остановилась возле отеля, встала в очередь на автобус. Она жила в маленькой комнате в Гарлеме, на самой высокой точке города, на углу 110‑й улицы и Мэдисон-авеню. Раньше это был пуэрто-риканский квартал. От него остались маленькие садики, переходы, живописные домишки, украшенные гирляндами цветов, гроты, гипсовые гномики на клумбах. Если полуприкрыть глаза, казалось, что ты на солнечном острове. Мистер Г. сдавал ей комнату буквально за несколько долларов по старой дружбе с ее дедом. Раньше они играли в одном оркестре. Ездили с концертами по всей стране – в Филадельфию, Сан-Франциско, Майами. Она в благодарность гладила ему белье и ходила по субботам за покупками. В комнате был маленький электрический обогреватель старинной модели. Чтобы он заработал, нужно было положить монетку в специальное отверстие. Так что Калипсо всегда должна была держать при себе мелочь.

Мистер Г. рассказывает, что он кузен великого Дюка Эллингтона. Ему было двадцать пять лет, когда Дюк умер. Он утверждает, что подвал, где она репетирует, раньше был студией Дюка. Что туда захаживали Фэтс Уоллер и Сидней Беше. Мистер Г. очень элегантен, совсем как сам Дюк. Ботинки из крокодиловой кожи, солнечные очки, золотая цепь на шее и большая мягкая фетровая шляпа. Он прогуливается по улице и ждет, когда кто-нибудь пригласит его пропустить стаканчик. Иногда приходит пьяным. Как-то раз он забыл ключи, а несколько раз принимался на нее орать. Но ни разу не ударил.

Калипсо посмотрела на огни отеля «Карлайл», белый выступ на фасаде окаймлял ажурный медный бордюр в виде королевских корон, два подстриженных куста самшита росли по обеим сторонам входной двери. Она заметила стоящую возле двери красивую девушку. Та посмотрела на небо и вдруг тряхнула головой, волосы рассыпались, сияя в огнях отеля, и словно маленький пожар пламенел в каждой пряди. Потом одним движением как ни в чем не бывало девушка вернула шевелюру на место. В ее жестах чувствовалась уверенность человека, привыкшего рассчитывать на каждую деталь своей внешности. Человека, убежденного, что каждая мелочь в ней безоговорочно подчиняется желаниям хозяйки.

Ее взгляд скользнул по Калипсо и стер ее с горизонта.

Калипсо восхищенно посмотрела ей вслед. Как это, интересно, – быть такой красивой? Наверное, удивляешься каждый раз, когда смотришь в зеркало. Или уже привыкаешь? А у таких красавиц бывают моменты, когда они все равно кажутся себе уродинами? Все ли их мечты сбываются?

Автобус М2 подъехал к тротуару. Калипсо встала в очередь, влезла в автобус, крепко сжимая в руке талончик. Сунула талончик в отверстие турникета, сзади ее толкнули, кому-то показалось, что она копается и задерживает движение.

Она, улыбаясь, извинилась: «Ах, простите-простите!»

Сегодня Гэри Уорд оперся о стойку и заговорил с ней.

Стоя перед бутиком «Прада», Гортензия пыталась отдышаться. Первый раз в жизни ее куда-то не пустили. Что же с ней происходит? Что же происходит с миром? Хочется все бросить и бежать куда глаза глядят. «Немудрено, что они меня выставили! Мимо церберов нельзя проходить, понурив голову. Нужно въезжать на победной колеснице Бен-Гура с хлыстом в зубах. Ох, куда я дела приглашение? Ну спросите у моей помощницы, она там сзади идет. Хлестко так ответить». Она ведь так еще в детском саду умела, это же азы!

Тогда почему сегодня у нее не получилось то, что обычно так прекрасно получалось?

Два охранника с квадратными челюстями вычислили ее в толпе. У них ведь нюх на безбилетников. Они сразу определяют их по неуверенной, крадущейся походке – как нищие за похлебкой. И достаточно царственного жеста квадратного подбородка, чтобы эти несчастные убрались восвояси, бормоча извинения.

Она знала весь этот цирк назубок, и ни разу ей не доводилось оступиться.

Ей хотелось развернуться и уйти. Но нет, она не могла доставить такое удовольствие церберам на входе и поэтому удалялась медленно, с достоинством, не опуская взгляда. Отступала, но не сдавалась. «Ты ведь знаешь, как это делается. Бим – ты принимаешь решительный вид, бам – идешь широким размашистым шагом, бум – мысленно сметаешь на своем пути этих охранников с бритыми черепами, бим-бам-бум – и ты уже внутри, они и пикнуть не успели! Сто раз ведь так получалось.

Получалось, но не сегодня. Лопнула рессора. Они посмотрели на меня, как на уличную шавку».

Перед бутиком «Прада» собралась небольшая толпа. Люди обнимались, радостно вскрикивали при встрече. Отступали на шаг, чтобы оценить костюм собеседника. Вертели в руках драгоценные картонки с гравировкой, махали ими в воздухе, как трофеями, дающими им право выделиться в общей толпе. Волосы их были обесцвечены, на них были кожаные куртки и солнечные очки. Маленькие платья от Прада и строгие костюмы. Они придирчиво оглядывали друг друга: а не пришел ли кто-нибудь в том же, что и ты? Зеваки выслеживали в толпе знаменитостей. В воздухе залпами салюта вспыхивали имена: неужели Сара Джессика Паркер? Хью Грант? Эштон Катчер? Кэти Холмс? Кэти Перри? Мадонна? Щелкали фотоаппараты на мобильных телефонах, охотники за автографами тянули из толпы свои блокноты, роняя слюни и постанывая от вожделения в предвкушении драгоценных трофеев. Просто какие-то слизни.

«Но я не слизень.

И я не уличная шавка.

Я – Гортензия Кортес, и я попаду на эту вечеринку!

Ну, бросил он меня в парке, и что дальше? Он дорого за это заплатит, вот и все. Я не стану делать себе харакири. Бим-бам-бум, я все начну с нуля. Поверну налево, пройдусь до угла улицы, припудрю нос, подготовлю новую улыбочку, походку и взгляд, вернусь, гордая и высокомерная, и с боем пройду через живую изгородь бритоголовых церберов».

Она дошла до угла 57‑й улицы. Остановилась возле бутика «Виттон». Днем и ночью в витринах бутика происходило ослепительное шоу. Со всего мира приезжали его фотографировать. И продавец хот-догов на углу драл за свои сосиски в два раза дороже. Она тряхнула волосами, провела кисточкой блеска по губам, подвела брови, подвернула рукава пальто, сунула руки в карманы, зафиксировала сумку на плече, расслабилась, вильнула бедром влево, потом вправо, сделала шаг назад и налетела на… Елену Кархову.

– Гортензия? Что вы здесь делаете? – воскликнула Елена Кархова, всплеснув руками.

– Да ничего. Возвращаюсь домой.

– Вы что, не пойдете на эту вечеринку «Прада»? Там, кажется, будут показывать работы того итальянского скульптора, который приклеивал фотографии глаз своей матери на античные статуи без рук… Это последняя сенсация!

Она говорила очень громко – видимо, была глуха как тетерев. Гортензия слегка отстранилась, чтобы держать дистанцию: «Нет-нет, я не знаю эту женщину, не понимаю, зачем она со мной заговорила, она не в себе, крыша на старости лет поехала…» Она попыталась увести старуху в сторонку, чтобы спрятаться в тень. Лишь бы никто не заметил их вместе! Она ведь иначе больше не попадет ни на одну вечеринку. Будет навсегда стерта из всех списков, которые составляют пресс-атташе. Навеки прослывет компаньонкой чокнутой бабули.

Елена в этот вечер превзошла себя. Ручьи разноцветных жемчугов струились у нее на груди, жидкие волосы были собраны в два рыжеватых хвостика, на плечах покоилось оранжевое норковое манто, на ногах были розовые сапоги на танкетке. На губах была размазана куча красной помады, веки наведены синим, а две оранжевые полоски указывали, где у людей обычно бывают щеки.

Попытки Гортензии увлечь ее подальше от толпы и от бутика «Прада» были совершенно безуспешны, Елена Кархова стремилась к церберам на входе.

– А у вас есть приглашение, Гортензия? – спросила она. Глаза ее хитро поблескивали, как у девчонки, которая решила сегодня пошалить по полной.

– О… Я оставила его на работе.

– Ну пошли, пошли, пройдете со мной…

Она пихнула Гортензию локтем и поволокла за собой.

– Да я домой хотела пойти. Там Гэри ждет, и вообще…

– Мы ненадолго. Бокальчик шампанского, канапе с лососем, взглянем краем глаза на эти жуткие статуи и отправимся восвояси, пошли!

– Нет, ну правда, я никак и не…

«Не стоит ее обижать. Эта сумасшедшая старуха способна выставить нас за дверь, размахивая клюкой. И тогда закончится уютная жизнь во дворце, моя мастерская, пианино Гэри, кровать, широкая, как палуба лайнера. Придется вернуться к жизни нищей студентки. Нет, об этом не может быть и речи. Мне нужен комфорт, чтобы дышать, рисовать, изобретать, любить, смеяться. Чтобы спать. Чтобы чистить зубы».

– Хорошо, я пойду с вами.

Гортензия последовала за старухой, стараясь прикрывать лицо шарфом, чтобы ее не узнали. Она дошла до бутика и стражей на входе, пропустила вперед Елену. Уже приготовилась оторваться от нее и тут заметила маленькую жемчужную сумочку, которая висела на руке у Елены: та наклонилась, чтобы ее открыть, достала оттуда белый квадратик, сложенный вчетверо, и сунула его под нос церберам, которые не только согнулись в глубоких поклонах, но и уважительно пригласили ее войти, ограждая своими могучими руками.

– Не сочтите за труд… Мадам Миучча Прада ждет вас на первом этаже. Можем вас проводить, если желаете?

– Я с ней, я с ней! – завопила Гортензия, вцепляясь в хвост боа из норки. – Мы вместе пришли. Я сопровождаю эту даму!

– Я лишь хотел уберечь ее от возможных неприятностей, здесь, знаете ли, столько народу, – объяснил бритоголовый внезапно прорезавшимся медовым голосом.

Гортензия изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но не могла удержаться и во все глаза глядела на Елену, которая сдала оранжевую норку в гардероб, наложила очередной слой красной помады на губы, улыбнулась проходящему мужчине, который наклонился к ней расцеловаться: «Hi, Tom! So nice to see you, I was happy to chat with you last night!»[7] Гортензия вытаращила глаза: мужчина все обнимал Елену и тихо шептал ей что-то на ухо. Она тихонько хмыкала в ответ на его речи. Он словно бы вымаливал ее одобрение, она в конце концов его дала, степенно кивнув ему. Потом друзья распрощались, договорившись в следующий раз увидеться у Изабеллы. «Мне это снится, – подумала Гортензия. – Сейчас я проснусь. Кто же эта женщина? Ни разу я не могла найти времени поговорить с ней, я отказывалась идти с Гэри, когда он поднимался к ней наверх. Видать, совершила серьезную профессиональную ошибку».

Елена повернулась к ней:

– Ну пойдем, посмотрим эти хваленые скульптуры? Не хочется умереть полной дурой… Что с вами случилось? Похоже, будто вы увидели привидение.

Бутик освещался белыми неоновыми трубками, стены были словно расшиты сияющими длинными нитями. По всему залу на расстоянии пяти метров друг от друга стояли огромные статуи, изображающие древнегреческих богинь без рук или молоденьких пастушков с колчанами, наполненными стрелами. Официанты в белых куртках сновали в толпе, разнося подносы с бокалами шампанского. Гости присаживались у ног статуй и фотографировали друг друга. Они изображали улыбки, выставляли напоказ свои тяжелые гриндерсы или сапоги на шнуровке, джинсы в облипку или пышные юбки. Какой-то мужчина расхаживал в килте и желтых мокасинах на босу ногу. Бритые черепа и взлохмаченные длинные волосы, бледные губы, красные глаза… Они вели себя нарочито шумно, пытаясь привлечь к себе внимание…

– Какие здесь заурядные люди, – с огорчением вздохнула Елена.

– Скажите, пожалуйста, а тот человек, что заговорил с вами недавно в гардеробе, это был…

Гортензия еще не успела закончить свою фразу, как женщина, как две капли воды похожая на Анну Винтур, подошла к ним, положила руку на плечо Елены, поцеловала ее и прошелестела:

– Как поживаете, Елена? Что слышно новенького о нашем дорогом Карле? Мы на прошлой неделе ужинали с ним у Пьера, он был в прекрасной форме. Очень жалел, что вас не было с нами.

– Я ездила греть свои старые косточки в Куэрнавака. В моем возрасте, Анна, нужно время от времени выставлять их на солнце, иначе они совсем рассыпятся!

Эта женщина, так невероятно похожая на Анну Винтур, и была сама Анна Винтур. А мужчина в раздевалке – Том Форд.

«А я – просто дубина», – подумала Гортензия.

– Ох, ну вы даете! Чувство юмора вас никогда не оставит, Елена.

– Это единственное средство от морщин, которое на меня еще действует. А вы знаете мою юную протеже Гортензию Кортес?

Стелла услышала звонок будильника, открыла один глаз. Лапы Микки-Мауса показывали на семь часов и десять минут. Она вытянула ногу из-под одеяла. Поставила на пол. Холодно, очень холодно. Теплая со сна нога оставила на холодном полу след, который тут же испарился. Стелла нашарила взглядом свои теплые носки на батарее. Белую майку. Длинные подштанники, как у американского фермера. Оранжевый комбез размера XXL, розовую толстовку, темно-синий теплый свитер. Все было приготовлено с вечера, чтобы утром быстро одеться. Она боялась утреннего пробуждения, это был самый тяжелый момент дня. Холодно, темно, на улице идет снег, на плитках стен иней, высокая деревянная дверь сарая хлопает от ветра. Надо попросить Жоржа, чтобы он ее починил, а то она в конце концов отвалится. Ревет кто-то из ослов. Это, видимо, Гризли, он пугается каждого шороха. Она выкрала его как-то ночью из бродячего цирка. Он был привязан к колышку, страшно истощен, с боков свешивались содранные клочья кожи, подпаленные паяльной трубкой, и правое ухо его повисло, как увядший тюльпан.

Она, резко оттолкнувшись, поднялась с кровати. Ринулась к радиатору, схватила майку, трусы, комбинезон, свитер, теплые носки, оделась так быстро, будто спешила на пожар. Открыла кран, чтобы умыться и почистить зубы. Брызнула на лицо ледяной водой, поморщилась, вытерлась полотенцем. Накануне она мылась в большой ванне, которую Жорж ей недавно наладил, устроив все как для настоящей принцессы.

Стелла взяла машинку для бритья, запустила в волосы, поставив на режим «ежик два сантиметра». Коротко постричь все по краям, оставить только волосы наверху, падающие густыми прядями. Волосы на макушке дают тепло, и потом… кто знает, может, ей нужно будет в какой-то момент действительно стать похожей на принцессу. С белокурой прической, в изящном платье и тонких шелковых колготках. Накрасить губы. Засмеяться горделивым смехом, демонстрируя прекрасные зубы. Только вот груди у нее нет. Вообще, довольно мало мяса на костях. Она такая худенькая, что дрожит от холода при каждом сквозняке.

Стать похожей на принцессу.

А вдруг…

Она запрещала себе об этом думать. Особенно по утрам. Иначе на весь день настроение испорчено.

И уж особенно сегодня утром… И так плохое настроение. Ощущение такое, что какое-то несчастье уже по пути сюда, подбирается к ней все ближе. Сегодня ночью она проснулась от предчувствия беды. Она научилась блокировать это чувство. Свернулась в клубочек и принялась ворочаться с боку на бок, напевая старинные песенки, которым научила ее мать, те самые, которые прежде помогали ей не слышать, не чувствовать, гасить крик в глубине горла. «Моя малышка – как вода, да, как вода живая, она бежит, как ручеек, и дети за ней, играя, бегите, бегите за ней со всех ног, никто ее прежде догнать не мог…»

Иногда помогало.

Но стоило встать…

Как только она вставала, принималась убегать. Убегать от толпы несчастий.

Вот и сейчас она бегом пролетела по лестнице.

Сюзон разожгла огонь, достала молоко, поджарила хлеб, поставила на стол мед и сливочное масло. По кухне разносился чудесный запах кофе.

А сейчас она пошла чистить снег у ворот. Так было написано в записке рядом с чашкой.

– Спасибо, – прошептала Стелла.

Она налила себе кофе, сгрызла кусочек сахара, оперлась на каминный колпак, отпила глоточек кофе. Листья розовой герани, скрученные от холода, вновь зазеленели, но вот мимоза погибла, ну что уж тут поделаешь…

Она включила проигрыватель, сунула туда компакт-диск. Blondie, «Heart of glass». «Once I had a love and it was a gas. / Soon turned out had a heart of glass…»[8] Она взяла кусочек поджаренного хлеба, намазала маслом, потом пристукнула каблуками, прокрутилась вокруг своей оси, подняла руки, повторяя за Деборой Харри слова и мыча под музыку там, где не разбирала слов, но некоторые она, конечно, забыть не могла: «Love is so confusing, there’s no peace of mind. / If I fear I’m losing you, it’s just no good / You teasing like you do…»[9]

Она допила кофе, нацепила на голову свою фетровую вытертую шляпу, похлопала по клетке попугая Гектора, стараясь не уронить тряпочку, которая ее накрывала. Просунула ему сквозь прутья кусок поджаренного хлеба. Съест его к полудню, когда проснется.

– Везунчик ты. Можешь спать сколько вздумается!

Она спустилась на первый этаж, открыла дверь в комнату в конце коридора, подошла к кровати. Том спал, уткнув нос в свою гармошку. Она обняла маленькое теплое тельце и прошептала: «Пора вставать, золотце мое». Он пробормотал, что еще ночь, что это невыносимо. Кто придумал эту школу и почему этого человека до сих пор не убили? Она улыбнулась и не велела ему больше так говорить. Он высунул голову из-под одеяла, глаза у него были со сна опухшие, как две голубые щелочки.

– Давай, рота, подъем! Выходим ровно через полчаса! Завтрак на столе в кухне.

Она обернулась на пороге:

– А зубы чистим после еды. Три с половиной минуты. Поставь себе песочные часы.

– Я и так знаю, – проворчал он, садясь на край кровати.

«Вот почему ты мне никогда не доверяешь», – прочитала она в линии сгорбленной сонной спины. У него были худые руки, узкие плечи, глубокие надключичные впадины. Веснушки на носу и на щеках. И та же блондинистая шевелюра, что у нее, густая и взъерошенная на макушке.

Однажды она застала его в ванной: он стоял на стуле и глядел в зеркало умывальника. В руке была машинка для стрижки, поставленная на «ежик два сантиметра».

– Нельзя так, мы будем выглядеть как близнецы, – заметила она, поглядев на его отражение в зеркале.

– А мне нравятся твои волосы. Мне кажется, у тебя очень красивая прическа.

– Что, постричь тебе сзади?

Он кивнул, протянув ей машинку.

– Стелла, ты такая красивая.

Он звал мать по имени.

Точно, как его отец. Адриан никогда не говорил «дорогая», или «любовь моя», или «ангел мой». Он говорил «Стелла» или в крайнем случае «принцесса», и кровь приливала к ее щекам, она кусала губы, опускала глаза, чтобы он не угадал, о чем она думает в этот момент. Но Адриан смотрел на нее и все понимал. На его губах появлялась нежная полуулыбка, которая словно ласкала ее, он и не приближался к ней, и не трогал ее пальцем, но она неслышно стонала, сжав губы.

Это было всего год назад. Она побрила Тому затылок. Белая полоска на загорелом затылке.

И с тех пор Том брил себе голову по бокам, оставляя только кружок на макушке, – королевская лепешка. «Ты мой король…» – говорила Стелла, поглаживая его по голове.

– Отправляйтесь-ка в грузовик. Бери портфель и не забудь полдник. Он в холодильнике.

Он казался таким хрупким и беззащитным… Сидел на кровати, глаза были устремлены в пустоту. Ей захотелось сказать ему, чтобы он ложился дальше спать и не мучился. На следующий год ему будет одиннадцать лет, это уже коллеж, потом лицей…

Никогда эта учеба не кончится. Кажется, вечность будет длиться.

На улице было еще темно. Черное небо, вихри ветра взрывают снег и взметают его в воздух, прибивают к порогам домов и к стенам. Скворцы летали вокруг сарая, пронзительно покрикивая. Они пытались спрятаться под перекладинами кровли, но разлетались каждый раз, как хлопала тяжелая створка двери.

Стелла прошла за загородку, где спали собаки. Прислонилась к стене, чтобы выдержать их ласки, иначе точно упала бы под натиском их мощных квадратных лап. Да, да, деточки мои, я тут, все хорошо, вы что-то лаяли сегодня ночью, вас тоже пугал ветер, да? Она достала печенье из кармана толстовки, раздала всем понемногу. Впустила собак в кухню. Поцеловала Медка в морду. Насыпала сухой корм в три миски. Наполнила большую миску водой. Приговаривала ласковым голосом, сюсюкала: «Ну что, Полкан, ну что, Силач, ну что, Медок? Готовы к долгому рабочему дню?» Они устремились к своим мискам, а она тем временем подбросила поленьев в огонь. А Сюзон днем еще подбросит. Так что, когда они вечером вернутся домой, в доме будет тепло.

Такая вот утренняя рутина. Она все это уже может делать с закрытыми глазами. Раньше их было двое: Адриан и Стелла. А теперь она одна. Жорж и Сюзон живут в соседнем доме. Летняя рутина, зимняя рутина. Весенняя рутина, осенняя рутина. Она приспосабливает свои действия под соответствующее время года, летом может чуть подольше попить кофе, зимой оставляет время на расчистку снега. Или на маневры во дворе с грузовиком, оснащенным платформой и подъемным краном, который ей служит и фамильной каретой, и средством к существованию.

Зимой водопровод во дворе фермы перемерзает. Она пользуется краном в кухне, берет там воду, наливает в большую лейку на тридцать литров. Рукоятка ледяная, обжигает холодом руки, она забыла свои кожаные перчатки – «перчатки душительницы», как называет их Том. Свежая вода для поросенка Мерлина и для всех ослов. И всем гранулированный корм к тому же. И сена ослам в каждые ясли. Одна морковка, две морковки, три морковки, да еще приласкать Тото, Бергамота и Гризли. Пока она занимается двумя остальными ослами, Тото бьет копытом землю. Она его опасается, у него дурной характер, может лягнуть. Это уже бывало. Она как-то раз наклонилась, чтобы разрезать веревочку на связке сена, и он долбанул ее копытом. Она два месяца ходила в гипсе, доктор сказал, что перелом опасный, но есть шанс полностью восстановить руку, только ни в коем случае нельзя ее нагружать. «Ваш муж вам поможет». – «Это не муж», – процедила она сквозь зубы.

Гризли, серый и пушистый, как медведь, жался к ней. Подталкивал мордой и прижимал к барьеру. Он тоже боялся непогоды.

«А я вот боюсь не бури, не метели. Меня пугает совсем другая опасность, я это знаю. Я чувствую ее заранее. Издалека слышу ее поступь».

– Не бойся, Гризли, это всего лишь гроза. Это лишь гроза, и она, даст бог, пройдет стороной.

Пойдет ли снег? Пойдет ли дождь? Она понятия не имела. Небо было низким, угрожающим, свинцово‑серым. Она пошла с лейкой к птицам. Водички курам, водички гусям… Еще маис и сухой хлеб, которые она получила у Леклерка… Огромные мешки объемом по двести литров, которые она купила за два евро и загружала в грузовик, таская на спине. Она бросила сухой хлеб на землю, потоптала ногой, чтобы разбить его на части.

Подняла голову, посмотрела на окна первого этажа и закричала: «Том? Ты готов? Зубы почистил?» Посмотрела на часы. Через десять минут надо отчаливать.

Бензопила осталась в куче с чурками. Она вчера забыла положить ее на место. Надо смазать цепь машинным маслом. И тогда она сегодня покончит с дровами. Ну или завтра. С тяжелыми поленьями для большого камина в той комнате, что предназначена для жизни. В той комнате, где она занимается своим рукоделием, пока Том сооружает что-то из лего или делает уроки. Она ткет длинный ковер, который рассказывает историю. Ее историю. Надо придумать для него название.

Она посмотрела на небо. Буря всегда так и начинается – с сильного ветра. Ветер, большие белые и черные тучи, дождь. Дождь – вестник горя. В детстве она всегда боялась дождя. Боялась, что он толкнет дверь и войдет. Синички, горлинки, зеленушки попискивали у окна в кухне. Они ждали, когда она разложит на окошке полоски жира, нанизанные на нитки. И подсолнечные семечки, и толченые орешки арахиса в кормушки. Прежде они с замиранием сердца ждали ее подачек, а теперь обнаглели и пищали, если она задерживалась с кормом.

– Ну теперь, наконец, все? – спросила она, плюхнувшись без сил на каменную скамью перед входной дверью. – Я ничего не забыла?

Помассировала поясницу. Лейка вообще-то тяжелая. Пальцы вот вообще занемели.

А покрошить яблоки дроздам!

Она вскочила с места и побежала в кухню резать яблоки. Потом разложила их на столике в саду.

В ветвях дерева, растущего на склоне, спали дикие куры. Двенадцать лет назад, когда она поселилась на ферме у Жоржа и Сюзон, соседский фермер перестал их кормить. Ох, столько работы с этими тварями, мерзавки, грязные вонючки, жрут все на своем пути, гадят и яйца повсюду несут… он лупил их ногами, поддавая пенделя под зад. Ну, куры и сбежали, сбились в стайки и теперь бродили по округе в поисках зерна, салата и сухого хлеба. Они очень быстро размножались и вскоре организовались в дикие орды, которые проникали на фермы, разбирали ограды курятников, воровали еду у домашних курочек, заклевывая их до смерти. Меленькие черные куры, нервные и поджарые, с яростно горящими глазами, которых сопровождали жирные ленивые петухи, гордо несущие свою самцовую раскраску.

Стелла позволила им обосноваться на сухом дереве, которое росло на склоне недалеко от входа. Поставила большие кормушки, чтобы им не захотелось убивать домашних кур. Они спали, прижавшись друг к другу, на ветвях дерева. Иногда летом отправлялись разбойничать на дорогу. Тогда дерево казалось голым и осиротевшим.

Тому нравились дикие куры. Они были похожи на грифов из комиксов. И вид у них был странный, крылья короткие и тощие, как культи. «Мам, мам, скажи, они хоть иногда летают или все время бегают?»

Стелла села за руль и включила зажигание.

Мотор вздрогнул, чихнул, заурчал и завелся. Она с облегчением вздохнула и подула на пальцы. «Правда уже давно пора купить себе перчатки, надо будет заехать в магазин после того, как отвезу Тома в школу. Надеюсь, он не забыл свой дневник. Не помню, подписалась ли я вчера, кажется, да!»

Она поискала сына взглядом, заглянув в зеркальце заднего вида. Взглянула на часы. Посигналила, призывая его выходить. Где он закопался? Том, Том? Ведь они опоздают.

Тут она его увидела: он собирал подснежники. Держал в руках букетик маленьких белых колокольчиков. Адриан тоже так делал, он никогда не жалел времени, чтобы набрать букет полевых цветов или сорвать ветку падуба. Свои букеты он деликатно выставлял на столике в саду.

Том наконец явился в сопровождении Полкана, Силача и Медка, которые пытались заскочить в кузов. Он бросил портфель на сиденье, залез вслед за ним и без лишних слов протянул ей букет подснежников. Захлопнул дверцу машины.

– В воскресенье, если хочешь, я вымою тебе грузовик.

– Тебе нужны карманные деньги?

– Да нет, просто он грязный…

Грузовик трогается, трясется до ворот на выезде. Вся дорога в ухабах. Стелла крутит руль, пытается их объехать. Лишь бы не разбить подвеску, Стелле хочется дотянуть до конца месяца без непредвиденных расходов. Том вытирает губы и достает губную гармошку. Гармоника издает жалобные, плачущие звуки.

Они проезжают мимо дома Жоржа и Сюзон. Красный «Рено Кангу» с изображением собаки на боку припаркован возле дома, ветровое стекло закрыто картоном. Жорж расчистил снег и ждет их у решетки, опершись на лопату.

Стелла опустила стекло.

– Зачем ты это, Жорж?.. Я сама бы сделала…

– Ты видела, сколько времени? Давайте уже дуйте скорее! А ты, мартышонок, принеси мне хорошие отметки сегодня!

Том не ответил, рот был занят гармошкой, он подбирал первые ноты «Hey Jude»[10], уставившись прямо перед собой. Стелла ожгла его возмущенным взглядом.

– О’кей, – ответил Том и вновь занялся гармошкой.

Стелла подняла стекло.

– Мог бы быть и повежливее. Что, очень хочется самому разгребать снег? Благодаря ему мы выиграли как минимум полчаса, между прочим.

– Я ему не мартышонок. И он мне не отец.

На втором этаже предприятия Куртуа, как орлиное гнездо, примостился кабинет Жюли. Эта большая застекленная комната была похожа на сторожевую башню. Она возвышалась над аллеями, на которых теснились разбитые машины, тракторы, балки и рельсы, металлоконструкции, листы кровельного железа, шифер, старые плиты, шланги и трубы, разные бытовые приборы. Жюли с кем-то тихо переговаривается, зажав телефон между плечом и ухом. Она что-то царапает в своем блокноте, записывает какие-то цифры, складывает, вычитает, умножает, делит, кивает, проводит ладонью по шее, чтобы объяснить, что имеет дело с занудой, потом вновь погружается в свои неразборчивые записи, при этом успевая следить за экранами наблюдения. Вся территория стройки непрерывно находится под наблюдением. Днем и ночью. Можно увеличить изображение, замедлить и остановить в момент непонятного движения, подозрительного действия, возможного получения взятки.

Стелла демонстрирует Жюли свои новенькие перчатки, стучит ими по рабочему столу. Стук их отдается в офисе как радостный удар хлыстом. Жюли поднимает кверху большой палец, одобряя покупку. «Да еще со скидкой», – отвечает Стелла. Жюли изображает, что аплодирует, продолжая при этом разговор по телефону.

На ней балахон, который совсем недавно состряпала Стелла в своей мастерской лоскутного шитья, называемого теперь модным словом «пэчворк». Здоровенный светло-серый свитер с разноцветной аппликацией: «I am a candy girl»[11] на ослепительно-алом сердце. Все девушки собрались тогда, чтобы отпраздновать первое лоскутное одеяние Жюли посреди рулонов ситца, сатина, войлока, вельвета, мотков шерсти и катушек с нитками. Жюли сначала сомневалась, прежде чем надеть на себя балахон. Потом решительно сняла очки и продела голову в вырез. Они все зааплодировали, закричали: «Браво, Жюли!» Все для них было поводом устраивать праздники и поздравлять друг друга. «Как вы думаете, не жмет?» – спросила она, расправляя пуловер на груди. Метр шестьдесят два, семьдесят килограммов, темные густые курчавые волосы, красные щеки, маленький носик симпатичного пекинеса. «Нет, ну что ты!» – хором отозвались они. «И вы думаете, это подзадорит парней?» В тридцать четыре года Жюли все никак не могла найти достойного ее спутника. Они засмеялись: «Ну да, конечно, у них возникнут всякие соответствующие мысли!» – «Да им не мыслей не хватает, а смелости», – вздохнула Жюли…

– Да за такие деньги никто не согласится их покупать! Сами понимаете! Будьте же реалистом!

Жюли прикрыла ладонью трубку и прошептала Стелле:

– Не уходи никуда, нужно перевезти большой груз… огромные медные котлы, найденные в лесу под грудой металлолома. Раньше они стояли на бывшей шоколадной фабрике Ренье, там даже какие-то бумаги с ними вместе зарыты. Лет десять назад все это произошло. Наверное, человек, который их закопал, хотел потом забрать, да так никогда и не вернулся. Там, короче, меди на тридцать тысяч евро. Мне позвонил местный фермер. Оценил все это на глаз. Хочет, чтобы ему заплатили наличными. Решили с ним – пятьдесят на пятьдесят. Это очень даже неплохо!

И тотчас продолжила разговор:

– Да-да, я вас слушаю. Я прекрасно вас поняла, но…

Стелла, опершись на подоконник, смотрела во двор. На чаше огромных весов стоял грузовик. Сначала его взвешивали с грузом, потом он разгружался, его взвешивали порожняком и оплачивали разницу. Или, наоборот, он уходил пустым, приходил с грузом, и тогда операция происходила в обратном порядке. На приеме продукции стоял Жером. На работу он всегда приезжал на велосипеде, пять километров туда, пять – обратно. У него дома перемерзли канализационные трубы, поэтому душ он принимал на работе, в раздевалке. Он всегда был готов поставить на место мошенника, который собирался его надуть, но краснел и обливался потом, если к нему обращалась женщина.

Дождя не будет. Пошел снег, он падал крупными плотными хлопьями. Бубу достал метлу из прутьев, чтобы очистить заледеневшие комья снега, мешающие проезду машин. Если так будет продолжаться, им с Томом нужно будет заночевать в городе. Она тогда позвонит Сюзон, чтобы та управилась со скотиной. Десять раз в году все замерзает на целые сутки, десять дней снег душит город, заволакивает все, гасит звуки, липнет к подметкам…

Когда Стелла была маленькая, она не любила снег, который, как кляп, затыкал рот ее матери. По вечерам она съеживалась в комочек в постели и затыкала уши. Но все равно она слышала… Комнату родителей от нее отделяла лишь тонкая перегородка. У нее рвалось сердце. Первые стоны, движения тел, скрип кровати… Стакан падает с тумбочки, катится по полу, вопль отца: «Ты видишь, что ты сделала?» Звук оплеухи, стук изголовья кровати об стену, стук маминой головы об стену, долгий стон и всегда эти слова, произнесенные сквозь рыдания: «О нет! О нет! Я так больше не буду, обещаю тебе!» Всегда эти слова. Она всегда просила прощения.

Стеллу тошнило и мутило.

Весь ужин подступал к горлу, и она бежала к раковине в комнате. Ее рвало.

Потом наступала передышка. Стоны и вздохи. А потом – тишина. Жуткая тишина. Стелла мучилась вопросом: что с мамой? В каком она состоянии? Она пыталась уснуть, вертелась с боку на бок, складывалась калачиком, словно пытаясь выпустить наружу страх и боль. «Моя малышка как вода, да, как вода живая, она бежит, как ручеек, и дети за ней, играя, бегите, бегите за ней со всех ног, никто ее прежде догнать не мог…»

В снежные ночи он делался особенно раздражительным. Он называл это «особенно чувствительным». Вся эта белизна выводила его из себя. Снег действовал ему на нервы.

Она прислонила лоб к холодному стеклу, провела головой, и раздался тихий, но неприятный скрип. Тома она оставила в школе. Он захлопнул дверь грузовика, обернулся, небрежно отсалютовал по-военному, приложив правую руку к козырьку своей шерстяной кепки. Маленький славный солдатик. Она едва не крикнула: «Давай назад, сегодня нет школы, слишком холодно, занятия отменили», но потом сдержалась.

Вернулся страх, тот самый страх, что глодал ее изнутри.

Она держалась стойко и выживала одна с тех пор, как уехал Адриан. Высоко держала голову и не сдавалась. «Ну, я в этом уверен, ты ведь не какая-нибудь мокрая курица», – сказал он ей. Улыбнулся своей тонкой, похожей на простую царапину улыбкой, которая не часто у него появлялась. Мокрая курица, трусиха, сдрейфила, зуб на зуб не попадает, душа в пятки ушла, себя не помнит от страха, едва дышит, чуть штаны не намочила, посинела и вся дрожит – сколько же вы, люди, напридумывали синонимов для своей трусости!

– Да, я знаю, что цены поднялись, но не до такой же степени, мсье Гризье! Послушайте, подумайте сперва и потом мне перезвоните… Да-да. Стелла поедет и посмотрит на них. Когда? А сегодня вам подходит?

Жюли никогда не нервничала. Именно она вела все переговоры с клиентами, обсуждала цены, составляла сметы и таблицы, начинала новые дела, следила за курсом цен на металл, вела бухгалтерию, заполняла ведомости на зарплату. Стелла водила грузовик, выезжала на задания, оценивала, измеряла и взвешивала продукцию, следила за погрузкой и разгрузкой тонн металла и при этом выполняла службу спасателя на маленьких дорогах, когда кто-то из автомобилистов попадал в аварию. Помимо двух подруг, на предприятии работали еще восемь человек. Все мужчины. Они сортировали лом, резали автогеном, управляли подъемными кранами, запускали дробилку, чинили ее и смазывали. Начальником над всеми была Жюли. Ее слушались беспрекословно. «Это мои мужички», – смеясь, говорила она.

Жюли была дочкой начальника предприятия, месье Куртуа.

Месье Куртуа занимался внешними сношениями фирмы, он редко бывал дома, все больше за границей. Индия и Китай стали крупными клиентами, тоннами потребляющими их металл. Два оголодавших великана, требующих все больше ржавого мяса. А Жюли Куртуа и Стелла Валенти познакомились в первом классе и работали вместе уже двенадцать лет.

Это было двенадцать лет назад, в один из понедельников. Стелла мчалась домой вся в слезах: это были слезы бешенства, колючие и сухие, царапающие, как камушки. Сердце ее рвалось от мысли, что необходимо уехать.

Она встретила Жюли на главной улице городка. Та выходила из банка. Они решили зайти в кафе попить кофе. Ну, Стелла ей все и выложила. Жюли слушала ее и вздыхала. С каждым вздохом она добавляла еще один кусочек сахара себе в кофе. Стелла не сдержала улыбку.

– У тебя нет выбора, Стелла. Для твоей матери уже слишком поздно, она уже отказалась от мысли о борьбе. Подумай о себе. Тебе двадцать два года, ты еще молода…

– Я подлая трусиха. Бросаю ее с этими двумя чудовищами. Они в конце концов расправятся с ней. А я хочу свалить…

Рэй Валенти и его мать, Фернанда Валенти. Адская парочка, которая взяла в заложники мать Стеллы, Леони. Сделали из нее девочку для битья и срывают на ней зло. Время идет, а она только усыхает и горбится, получая одни лишь тычки, затрещины и унижения.

Жюли знала это. Но вообще в Сен-Шалане немногие жители были в курсе того, что происходит на втором этаже дома номер сорок два по улице Ястребов. Или просто не хотели этого знать.

– Ты не трусиха, просто ты устала. Ты себя в зеркало хоть видела? От тебя кожа и кости остались, глаза запали, ты дергаешься от каждого звука, озираешься, горбишь спину. Как старушка.

Стелла уронила голову на руки. У нее больше не было сил бороться. Не было больше сил, чтобы помочь матери, уберечь ее от опасности. Жюли привела ее к себе, загнала в горячую ванну, дала легкое снотворное. Стелла проспала без просыпу двенадцать часов.

Наутро, за завтраком, она решилась:

– Хочу найти работу. Мне все равно какую, лишь бы платили. А потом я приеду за ней и увезу куда-нибудь в безопасное место.

– Ничего у тебя не выйдет. Он тут всех знает, будет всячески вставлять тебе палки в колеса, ему надо, чтобы ты начала умирать с голоду и приползла назад к нему. Тебе нужно уехать подальше.

– Никогда. Никогда я ее одну с ними не оставлю. Она умрет, Жюли, точно умрет.

Жюли умолкла, задумавшись.

Стелла начала смотреть объявления о работе. Позаимствовала у Жюли мопед и объезжала точки. Приходила в бары, рестораны, гостиницы. Пыталась наняться официанткой, горничной, уборщицей, прачкой, сиделкой, кем угодно, но только возьмите, пожалуйста!

По вечерам она возвращалась к Жюли несолоно хлебавши. Погружалась в горячую ванну, ныряла в воду с головой. Выныривала на поверхность, хватала воздух ртом, ныряла вновь. Иногда хотелось так и остаться под водой.

Как-то вечером она прошла под окнами дома сорок два по улице Ястребов. Увидела, что в комнате горит свет. На фоне белой занавески увидела силуэт: маленькая фигурка, сгорбившаяся на стуле. Это была ее мать. Она не двигалась. Просто сидела и смотрела на улицу. Стелла незаметно махнула ей рукой и ушла.

Не факт, что мать ее увидела…

Жюли была права. Она не могла найти здесь работу. Люди слишком хорошо ее знали.

Если не в лицо, то хотя бы по имени. Знали, что она дочь Рэя Валенти. Они говорили: «Оставьте ваш номер телефона, мы вам перезвоним». Но никогда не перезванивали.

Спустя месяц такой жизни Жюли предложила работать с ней в их мастерской металлолома. Это не Рио-де-Жанейро, но ей нужен кто-то в помощь, парни не справляются со всем объемом работ. Отец почти все время проводит за границей. «Но я говорила с ним, и он не против. Вообще-то это он подал такую идею. И к тому же ты хоть и выглядишь хрупкой, но крепкая, жилистая, не боишься поднимать тяжести, не отступаешь перед трудностями. Работать придется среди мужиков. А им палец в рот не клади. Но защищаться тебя тот гад научил».

– А ты сама-то не боишься Рэя? Что он начнет мстить, вредить? – спросила Стелла.

– Боюсь.

– И что?

Жюли пожала плечами и сдвинула очки на кончик носа.

– Я научу тебя ремеслу. Сама-то я всю эту кухню с детства знаю.

– Обещаю тебя не разочаровать.

Так был заключен их неписаный договор.

* * *

Стелла обернулась и увидела забытый на столе букетик подснежников. Взяла стакан, наполнила водой.

– Этой весной не будет ни гиацинтов, ни нарциссов, – сказала она Жюли. – Последние дни такой холод, что все повымерзло. Вот мимоза моя тоже погибла.

– Папаша Гризье в ярости. Вся его пшеница загублена. Должно быть, начнет скорей сажать подсолнухи.

– Это он звонил?

– Да. Хочет продать нам кучу старых резервуаров для мазута, которые валяются у него в сарае. Ему сейчас деньги нужны. Но очень ломается, не договоришься никак. Зайди к нему, если у тебя будет время после погрузки.

Стелла поставила подснежники в стакан.

Руки ее дрожали, страх никуда не делся. Вода разлилась. Она положила пальцы на край стола и глубоко вздохнула. Жюли протянула ей адрес и нацарапанный на листке бумаги план.

– Это сразу же за Тополиной фермой. Пятьсот метров налево после дома папаши Котрё. Большая куча металлических котлов. Человек, который их нашел, ждет тебя. Он хочет от них избавиться и еще и денег срубить. Пятьдесят процентов ему, пятьдесят нам. Ты скажешь, что заплатишь ему после того, как взвесишь металл, подпишешь с ним бумажки и заберешь товар. Вот так должны делаться дела.

– О’кей. Больше ничего не нужно нигде забрать?

– Нет. Я позвоню тебе в случае, если вдруг…

Стелла кивнула.

– До скорого…

Жюли посмотрела ей вслед: долговязая фигурка в оранжевом комбинезоне, который хозяйке явно велик, в длинном и бесформенном темно-синем свитере, сдвинутой на затылок фетровой шляпе и здоровенных бахилах. Стелла всегда одевалась как парень. Сегодня на ней был свитер Адриана, комбинезон Адриана, шляпа Адриана. Стелла считала необходимым, пока они в разлуке, носить только его вещи. И больше не хотела, чтобы ее воспринимали как женщину. А она такая красавица! Метр восемьдесят ростом, шестьдесят килограммов, огромные голубые глаза хаски и эта густая белокурая прядь, которая падает на лицо. Ей бы для обложек журналов сниматься!

Стелла вскарабкалась в грузовик, свистнула собакам, которые с лаем сбежались на зов и, покусывая друг друга за спины, полезли в кузов. Они были радостно возбуждены, в воздухе запахло приключением. Они клали лапы на края кузова и крепко держались на поворотах.

Грузовик проехал под окнами кабинета Жюли.

Стелла махнула ей рукой на прощание. Жюли выпятила грудь, и буквы аппликации заплясали: «I am a candy girl».

«Да уж, это точно, ты правда конфетка, – подумала Стелла, крутя баранку. – Самая конфеточная из всех девочек-конфеток в мире. Просто наливное яблочко со своими густющими курчавыми волосами, носом-кнопкой и такими окулярами, что за ними глаз-то не видно. Неисчерпаемый колодец любви, из которого ни одна скотина не хочет пить. Может, это и к лучшему, ты способна иссохнуть от любви и зачахнуть».

Стелла перечитала адрес, написанный на листочке, который ей дала Жюли. Тополиная ферма. Она знала это место, ее туда в детстве водила мать. Когда мать еще осмеливалась выходить из дома. Тополиная ферма раньше принадлежала ее отцу, Жюлю де Буррашару. Как и многие другие фермы в округе. Он продал их, чтобы рассчитаться с долгами своего сына Андре. Красивого, обаятельного, легкомысленного и беспутного. Все девушки подпадали под его обаяние, она сама в первую очередь. Буквально влюблена была в брата. Он был старше ее на пять лет. Она рассказывала потом Стелле, что уступала ему за столом лучшие кусочки жаркого, пряталась по ночам в парке за деревьями, чтобы посмотреть, как он проедет мимо в своей красивой машине. Он плясал при свете фар, чтобы произвести впечатление на девушку, которая была с ним, и пил шампанское из горлышка.

* * *

В этот день они в квартире были одни. Рэй с Фернандой пошли к врачу. Фернанда не хотела идти на осмотр. «Лекари нужны только всяким мокрым курицам, – говорила она, бросая ненавидящий взгляд в сторону невестки, – лишним ртам, бедным несчастным пташкам, которые целыми днями жалуются и ноют ни за здорово живешь». Но Рэй ее заставил. Он прочитал медицинский справочник «Видаль», тот, в котором подробно описаны все болезни. Он почитывал его регулярно, измеряя свой пульс, пальпируя печень, осматривая язык. О матери он обеспокоился некоторое время назад, когда у нее появился ряд тревожных симптомов: она постоянно хотела пить, несколько раз за ночь вставала в туалет, как-то сразу очень ухудшилось зрение, подошвы ног горели. К тому же стоило ей порезаться, рана не затягивалась, а долго потом гноилась. «Диабет, – сказал он, вчитываясь в страницы справочника, – это диабет. Дела плохи, мама, совсем плохи дела, я отведу тебя к врачу». Фернанда надела старое черное пальто с воротником из выдры и бордовую шляпу, в которой становилась похожа на столб с указателем. Коротконогая и приземистая, старуха застегивала пальто, бормоча, что все это деньги, выброшенные на ветер. Тонкий безгубый рот, приплюснутый нос, низкий лоб, шея, утонувшая в плечах, и глубокие вертикальные морщины на ее лице, похожие на прутья тюремной решетки, – все в ней дышало суровостью, скупостью, злопамятностью и мстительностью. Перед тем как захлопнуть дверь, она обернулась к Леони и Стелле, словно говоря своим видом: я ухожу, но вы у меня все равно на виду, и они обе совершенно одинаковым движением как-то инстинктивно согнулись, съежились.

Они услышали, как дверь закрывается, поворачивается ключ в замочной скважине, посмотрели друг на друга. Наконец-то одни!

Они пошли и легли на Стеллину кровать. Леони обняла дочку, сжала крепко-крепко, покачала, как маленькую, тихонько напевая: «Люблю тебя, моя прекрасная, моя звездочка ясная, моя единственная радость, моя маленькая сладость», и Стелле захотелось стать еще меньше, еще легче, улететь на небо и там сиять.

– Расскажи мне, мамочка, расскажи, как ты была ребенком и жила как в волшебной сказке.

И Леони рассказывала.

Рассказала историю своего брата Андре, который умер в двадцать четыре года. Историю своего отца, Жюля де Буррашара, который был так раздавлен горем, что удалился от людей и ждал смерти, запершись в своем замке.

– Они оба ушли слишком рано… Мне бы хотелось, чтобы они тебя увидели, узнали…

Леони как-то неопределенно повела рукой, замолчала.

– Не уверена, кстати, что твое рождение заинтересовало бы их! Они не слишком-то обращали на меня внимание. Я была девчонка, что поделаешь… Они смотрели сквозь меня, как будто я прозрачная… А я и была незаметна до невидимости. Скользила по дому как призрак. Меня вырастила Сюзон, ты ведь знаешь. Она совсем маленькой поступила на службу к моим родителям.

– И Жорж тоже?

– Да. Они вместе пришли. Он занимался домом, машиной, садом. Мастер на все руки.

– И Сюзон никогда не была замужем?

– Нет. Так и прожила всю жизнь вместе с братом. Я бы тоже прожила всю жизнь вместе с братом. Была бы на седьмом небе от счастья.

Она засмеялась и чуть прикрыла глаза, словно представляя себе это седьмое небо.

– Странную парочку они представляли, Андре с отцом. Он спускал ему с рук все, что угодно. Смеялся, стоило тому пошутить. Сын гарантировал продолжение рода, незыблемость имени да Буррашаров, которое, как факел, передавалось из поколения в поколение. «Ну и малец, до чего забавный!» – говорил он.

Вновь раздался ее тихий смех, смех робкой маленькой девочки.

– А расскажи про свою мать, мамуль! Ты никогда о ней не рассказываешь.

– Моя мать… Да я ее не слишком и знала. Она уехала насовсем, когда мне было двенадцать лет. У нее была привычка надолго уезжать, но она всегда возвращалась. А как-то раз взяла и не вернулась. Она оставила записку на английском языке на столике у входа и исчезла. С тех пор ее никто не видел. Я даже не знаю, жива она или нет.

– А что было в записке?

– Она была для отца… «Eyes that do not cry, do not see»[12]. Они часто разговаривали между собой по-английски.

– И что это означает?

– Знаешь, это трудно перевести. А я так устала…

– Ну постарайся, мам!

– Да ничего хорошего. Что-то типа того, что нужно много плакать, чтобы понять суть жизни. Те, у кого сухие глаза, не могут ничего понять.

– А какая она была?

– Такая, как ты и как я, высокая, тоненькая. Блондинка, очень светлая блондинка. Отец говорил: «Более белокурой женщины на всей земле не мог сыскать!» Настоящая шведка, светло-голубые глаза, почти белые волосы, длинные стройные ноги. В Париже позировала художникам и скульпторам. Она не слишком-то серьезно относилась к жизни. Отец мой ее позабавил, она дала себя увлечь. Часто она бывала грустна, печальна. Она сама удивлялась, как ей удалось произвести на свет такого сына. Андре словно излучал веселье и солнечный свет. Просто кудесник. У него был дар превращать жизнь в феерию, наполнять ее волшебством.

Однако Стелла знала: у ее дяди в здешних краях была плохая репутация. Поговаривали, что он умер от передозировки. Она не сразу поняла, что имеется в виду. Не слишком была искушена в этой жизни. Мама, видимо, тоже знала не больше ее, потому что никогда не произносила слова «передозировка». Она говорила, что произошел несчастный случай, что он утонул в ванне, что это было большое горе.

Стелла пробежалась пальцами по руке матери. Погладила синяки, пестревшие на коже, словно пытаясь исцелить страдающую плоть. Ей хотелось спросить, почему они называются синяки, если они бывают желтые, фиолетовые, красные и черные? Но она не решилась. Подумала только, что, если гладить кожу, она вновь станет гладкой и розовой.

В мире было столько вещей, которые она не понимала.

Столько вещей, о которых она не могла ни с кем говорить.

Стыд прятался в каждом слове, которое вылетало из ее губ.

Она умолкала, лежа в материнских объятиях, и очень часто они так и засыпали, шепотом рассказывая друг другу разные истории.

Потому что визиты Фернанды и Рэя к врачу участились.

Она могла бы спросить обо всем Виолетту Мопюи.

Виолетта всегда все знала. Виолетта подхватывала на лету слухи, сплетни, разные новости и истории и потом с важным видом, непрерывно жуя жвачку, выдавала их своим подружкам.

Виолетта, Жюли, Стелла – неразлучная троица. И, как во всех таких трио, у одной из подруг всегда кусок пирога побольше и жизнь послаще. В данном случае это была Виолетта. Ну, во‑первых, она была постарше на год, чем Стелла и Жюли. Кроме того, у нее уже была грудь, маленькая, но вполне заметная: для наглядности она еще любила потрясти сиськами под маечкой. А еще у нее был взгляд, который сводил с ума всех парней.

«Раз, два, три, а ну, смотрите, – объявляла Виолетта, если навстречу им попадался какой-нибудь парень, – сейчас я ему изображу мой томный взгляд, и у него коленки станут ватными». Она прикрывала глаза, потом раскрывала наполовину, взгляд ее делался рассеянным, плавающим, тоскующе-зовущим, и парень начинал волноваться. Все парни смущались под взглядом Виолетты. Теряли голову, слабели в коленях. Становились стопроцентными самцами. Шли за ней, пытаясь изобразить безразличие, поддавали ногой камушки, доставали сигареты. Походка их делалась развинченной, они расправляли плечи, надувались, как петухи, похохатывали и переговаривались шепотом: «А ты видел, какие сиськи? А задница какая! Ох, не могу больше, чувак, просто не могу!» Ходили за ней они обычно кучей, словно в ее власти было взглядом стереть их в порошок, едва обернувшись, и противостоять опасности лучше было группой. Виолетта не обращала на них внимания и лишь покачивала маленькой грудью под маечкой, продолжая беседовать с Жюли и Стеллой.

Она расспрашивала Стеллу об ее отце. Рэй Валенти! Одно имя чего стоит! Имя шерифа или американского киноактера. «Это не настоящее его имя, – буркнула Стелла. – Вообще-то его зовут Раймон. А он взял и сократил себе имя. Потому что считал, что Раймон – какое-то сюсюкающее имя для придурка в голубых нейлоновых шортах». – «Ну и плевать, – парировала Виолетта, – зато он просто супер! Суперсимпатичный, суперпривлекательный, суперкрутой! К тому же храбрый! Трусишка какой-нибудь не пошел бы в пожарные! А каково это, когда у тебя отец такой красавец, с такими блестящими глазами, такими мощными руками, таким низким, сексуальным голосом?» – спросила она, оглянувшись, чтобы удостовериться, что парни все еще следуют за ней.

– Не знаю, – отвечала Стелла. – Не знаю. Это ведь мой отец.

– Ну нет же, – протянула Виолетта. – Он красивый мужчина, очень красивый мужчина. И при этом настоящий герой! Последний раз… ну тогда, когда был пожар в баре Жерара, это надо было видеть, как он бился с огнем, чтобы спасти маленькую Нору, которая заперлась в туалете! Жерар потом только об этом и говорил, плакал, как девчонка, а ты его знаешь, он не из неженок, наш Жеже!

– Это факт, – подхватила Жюли. – Папаша у тебя крутой.

– А ты помнишь, когда он прыгнул в огонь, чтобы спасти младенца, забытого в колыбели? Ну знаешь же, в ту ночь, когда было короткое замыкание в магазине Моккара, начался пожар и мог перекинуться на все окрестные дома… Родители не успели его забрать. Все забыли про малыша, и Рэй отправился за ним! Это по телику показывали и в газетах напечатали, и мэр сделал его почетным гражданином города. Да ему и не больно надо было, он уже сто раз перебывал этим почетным гражданином.

Она переложила жвачку из-под правой щеки под левую, покатала ее языком, расплющила, надула большой розовый пузырь, втянула назад и снова принялась жевать.

– И по телику его не только в этот раз показывали! Он спасал жизни, кидался в огонь! Твой отец герой. И потом, он такой сексуальный! Прям неудержимо сексуальный!

Она изобразила походку Рэя, его посадку головы, манеру упирать взгляд в собеседника, не спускать с него глаз, словно тот уже становится его собственностью, словно он того уже насквозь видит. Она держалась за живот, постанывала, облизывала языком губы, тянула за вырез маечки. Настоящий театр… Но она знала, что имела в виду. И в этом было ее преимущество над Жюли и Стеллой. Недостижимое преимущество.

Виолетта невзначай обернулась: парни на месте, идут за ней.

– Когда отец твой на кого-то смотрит, – заключила она, – кажется, что в каждом глазу у него по половому органу.

Последнее замечание окончательно расположило ее на самом верху сексуальной иерархии. Только она и интересовала в тот момент девочек. Они уже не знали, что ответить.

– А твоя мать? – продолжала Виолетта. – Ты представляешь, когда каждый вечер ты в постели с таким парнем! Вау! Я бы от счастья с ума сошла! Ах, я вся мокрая!

– Моя мать… – начала Стелла, которая не понимала, почему же Виолетта вся мокрая. – Моя мать…

И она остановилась.

Не могла она объяснить, какая ее мать. Ну, или не хотела им рассказывать. Ее голос дрогнул.

– Ты хочешь сказать, что между ними сексуальные отношения? – сказала Виолетта с апломбом человека, который уверен в своем прогнозе.

– Да-да, именно сексуальные отношения.

И в одно мгновение секс стал той штукой, что обезобразила лицо ее матери, что заставляла ее поднимать руки, защищаясь от ударов, что вырывала у нее стоны боли.

– Секс, – тем временем продолжала Виолетта менторским тоном, – если он такой, как надо, он доводит людей до экстаза. Разрывает на тысячу кусочков…

– Да, на тысячу кусочков, – повторила Стелла.

– Моя мама ни на какие кусочки не распадается, – уверенно сказала Жюли.

– Ну, понятное дело, твой отец не похож на Рэя.

– Почему ты моего отца просто Рэем зовешь? – спросила Стелла, что-то внезапно заподозрив.

– Ну да… Ну, не преувеличивай, а! Он ведь не только твой отец! Это Рэй Валенти. Все телки о нем втайне мечтают. Даже старухи сорокалетние. Если я закручу с таким типом, как Рэй, я вообще слечу с катушек. И утрачу способность нормально рассуждать. От такого парня голова кругом идет, ну, как у той пастушки в Лурде, которая увидела Святую Деву, да так и не оправилась.

В этот день Стелле исполнилось двенадцать лет. Она хотела знать, как устроены мужчины и женщины, их тела, как они обмениваются жидкостями, почему стонут и вздыхают, почему глаза лезут из орбит, а голова готова взорваться.

Троица молча брела по дороге, все призадумались.

– А скажи, – вдруг вновь взялась за свое Виолетта, – ведь твоя мама, она слегка того? Ну, чокнутая?

– Я запрещаю тебе так говорить! – закричала Стелла.

О, как же ей хотелось жить в нормальной семье. Папа за рулем машины, мама раздает пирожные, а сзади доченька их, Стелла. Папа крутит баранку, мама полирует ногти, Стелла считает встречные машины – сколько красных, сколько синих и сколько желтых – и получает в награду бутылку колы, если удается угадать, каких больше.

– Я только повторяю, что говорят люди, – продолжает Виолетта и стучит себя пальцем по виску. – Но ее все здесь называют «эта чокнутая».

Стелле не хотелось, чтобы злые слова Виолетты были правдой, но в то же время она сама знала, что не очень-то нормально вести машину на скорости тридцать километров в час, навалившись всем телом на руль, выставив локти углом и носом чуть не упираясь в ветровое стекло, и когда при этом по лицу ползут капельки пота от напряжения. И все сигналят ей, обгоняют и ругаются на чем свет стоит. Стелле хотелось спрятаться под приборной доской, хотелось, чтобы никто никогда не узнал, что она дочь Леони Валенти. Женщины, которая все время вздрагивает и озирается, боится переходить дорогу, которая так дрожит, когда красит губы, что рисует себе рот, как у клоуна. Женщины, которая трясется так, что не может вставить нитку в иголку, старается напрасно и потом в отчаянии разражается рыданиями.

Она смотрела на других матерей и убеждалась, что ее мама ни на кого из них не похожа. Другие часто где-то работали или ходили играть в бридж, в теннис, они варили варенье и шили дочерям платья, они включали поворотник небрежным движением изящного пальчика, они ходили в парикмахерскую, не здоровались с кассиршей из супермаркета «Карфур» и не роняли всю мелочь на эскалаторе в магазине. Они не плакали, когда слушали Юга Офрэ, который пел: «Скажи мне, Селин, что же стало с тем славным парнем, твоим женихом, который уехал навсегда?»[13] У них не было старого плюшевого мишки, которого звали Половинка Черешенки. А у ее мамы был. Она прятала его под кроватью дочки и покрывала поцелуями, когда никого не было дома.

Она тоже задавалась этим вопросом: мама правда чокнутая или нет? Но она знала много того, чего не знали другие. И она никому не могла рассказать это, потому что ей бы никто не поверил.

В двенадцать лет вам никто не верит. Или тогда нужно принести целую кучу доказательств. И потом иногда она сама сомневалась. Она не знала, какие правила игры приняты для мужчины и женщины, которые находятся наедине в комнате. Что разрешено, а что нет. Что является просто вариацией на тему, а что – серьезным нарушением. Может быть, эти крики отца на мать, ее стоны – это нижняя граница нормы? Эти крики, побои, слезы, оскорбления. Может быть, это и называется – заниматься любовью? Однажды на ферме у Жоржа и Сюзон она видела осла, который гонялся за ослицей. Он прижал ее к перегородке, взгромоздился на нее, до крови укусил за загривок, драл зубами кожу, а ослица терпела, только горбила шею, кровь текла, и смотреть на это было жутко. Жорж объяснил ей, что именно так происходит, когда ослице надо родить ребенка. Мать никогда с ней об этом не разговаривала, отец тоже, а уж спросить у бабушки представлялось вообще немыслимым.

У Виолетты она спросить не решалась. А Жюли спрашивать было бесполезно: она явно была осведомлена обо всем не лучше, чем сама Стелла.

Она привыкла хранить в себе все свои неразрешенные вопросы. А таких у нее было достаточно.

В восемнадцать лет Виолетта переехала в Париж.

Она хотела стать актрисой. Она действительно и несомненно была очень красива. Подружкам она сказала, что сначала будет сообщать им сведения о своей жизни, а потом в этом отпадет необходимость, они и так ее увидят по телевизору. «Год пройдет, и обо мне станут писать везде. Queen of the world[14] – вот кем я стану».

Стелла никогда больше ничего не слышала о Виолетте. Ни от ее родителей, ни от своих подруг, ни тем более по телевизору. Да и в любом случае смотреть его у них в доме имели право только два человека: Рэй и Фернанда. Они с мамой были лишены такой возможности. Рэй говорил, что они могут понабраться всякой дряни, всяких лишних мыслей и потом наделать глупостей. Они имели право только раз в неделю смотреть с ним вместе тележурнал. О, это был великий день. Вечером все располагались перед телеящиком, храня при этом гробовое молчание. Шуметь было категорически запрещено. Мама Стеллы даже боялась дышать. Она сжимала бока, чтобы, не дай бог, не кашлянуть. Фернанда неусыпно следила за ними. Рэй записывал, а потом по частям прокручивал пленку, в промежутках ругаясь на журналиста, который остановил его раньше времени или перебил в момент, когда он собирался рассказать что-то интересное.

Однажды он попал даже в новости национального канала. Те, что в восемь вечера, с Патриком Пуавром д’Арвором. Это произошло после случая, когда Рэй в одиночку (так, по крайней мере, он рассказывал) потушил пожар на химическом заводе в Сен-Шалане, который при этом еще и находился в густонаселенном районе: рядом были «Макдоналдс», мебельный салон «Конфорама» и еще десять других больших магазинов и кафе. Рэй залез на вершину высокой трубы, которая изрыгала огонь и токсичные газы, и залил ее из шланга. Он четырнадцать часов подряд провел на большой металлической лестнице, спасая сотни людей из окрестных зданий. «Рискуя жизнью! – восклицали люди. – Он ведь рисковал жизнью!» За полицейским кордоном стояла толпа. Журналисты, фотографы, операторы, репортеры французского телевидения и даже зарубежные тележурналисты. Они наблюдали за пожаром и вели репортажи в прямом эфире. Сен-Шалан на это время стал центром мира. Создавалось впечатление, что ты внутри художественного фильма-катастрофы: машины полиции, пожарные машины, кучи зевак и любопытных на улице. Невероятное напряжение! Он выстоял четырнадцать часов подряд, и у него все получилось! С лестницы он спускался под непрерывные овации публики, лицо его было черным от дыма, руки в крови, глаза закрывались от усталости. Толпа несла его на руках. И на следующий день он попал в национальные восьмичасовые новости. «Обыкновенный герой» – так звучал анонс перед выпуском. Рэю это очень не понравилось. Что, они не могли сказать просто «герой», без всяких своих определений? Ох уж эти парижане, вечно им нужно нас унизить!

У Жерара собрался чуть ли не весь город. Все пили шампанские вина и поздравляли, прославляли, чествовали героя. Он целовал Леони в губы при всех, прижимал к себе и называл своей маленькой уточкой. «Ну, ты гордишься мной, моя уточка? Ты видела, какой у тебя храбрый муж? А?» И он целовал ее в губы, сжимая изо всех сил. Все хлопали, женщины вытирали набежавшую слезу умиления.

«Может, это и есть любовь, – думала Стелла, глядя на отца и мать. – Поцелуи на людях и избиения в собственной спальне. И желто-фиолетовые синяки наутро».

Это объяснение ее не слишком-то удовлетворило. Чем больше она старалась хоть что-то понять, тем меньше общего находила у пары, обнявшейся в кафе, с теми криками и ударами посреди ночи. Что-то было не так, что-то не срасталось в рассуждениях и оттого тревожило. Она трясла головой: нет, нет, люди же все-таки не ослы.

И тогда-то она заметила взгляд отца Жюли. Темный, яростный взгляд отца Жюли, который при виде этого пылкого поцелуя отвернулся и плюнул на пол. Он не аплодировал, не поднимал стакан, не кричал виват, он стоял в уголке со своей женой, опершись на стойку бара. В стороне от общего торжества. И он плюнул на землю. Значит, он тоже чувствовал: что-то не так. И значит, она была права и люди все-таки не ослы.

А затем отец Жюли глубоко вздохнул, поднял глаза, его взгляд вновь пробежал по залу, и он заметил недоуменное выражение на лице у Стеллы. Разгневанный мужчина посмотрел на маленькую дрожащую белокурую девочку, стоящую напротив, и улыбнулся ей. Улыбка у него была грустная и усталая, она говорила: «Я знаю, я все знаю, бедная моя малышка, все знаю про удары и слезы, про повседневную, будничную жестокость, и я злюсь, потому что ничего не могу с этим поделать, но любовь совсем не такая, запомни это, и береги себя, девочка моя, не дай себя раздавить, ни в коем случае не дай себя раздавить».

Вот что она прочла в глазах этого молчаливого, коренастого человека с сильными трудовыми руками, черными от работы ногтями, одетого в выцветшую спецовку. Во взгляде его читалась мольба, и она ответила глазами: «Да, да, обещаю вам, что мне он не причинит зла, я буду защищаться».

Он улыбнулся ей. По-настоящему. Как взрослой. От его улыбки она почувствовала ответственность. Нельзя обмануть надежд, которые он на нее возлагает.

Месье Куртуа доверяет ей.

Впервые в жизни взрослый человек поддержал ее. Впервые взрослый человек фактически сказал ей: «Да, ты права, любовь – вовсе не такая, не поцелуи в губы на людях и избиения по ночам. У каждого свой способ любить, тут нет каких-то четких правил, но в любом случае этот отвратительный спектакль к любви не имеет никакого отношения. Ты правильно все понимаешь, Стелла, – говорили его глаза. – Будь осторожна, прошу тебя».

Все это говорили глаза месье Куртуа.

С двенадцати лет она всегда помнила этот взгляд.

Даже сейчас, когда ей тридцать четыре, достаточно было двух простых слов на листке бумаги – Тополиная ферма, – и весь фильм ее детства прокрутился перед глазами.

Она только собиралась припарковаться на обочине, как зазвонил телефон. Она заметила в поле двух мужчин. Они смотрели на грузовик, но с места не трогались, словно у них там были еще какие-то дела. Стелла взяла трубку. Это была Жюли. Она спрашивала, может ли Стелла заехать в гараж Гомона, там бесхозный лом, останки двух сгоревших на автостраде машин. Она сказала еще, что про папашу Гризье надо забыть, поскольку он уже ничего продавать не хочет. Стелла сказала, что все поняла. Мужчины в поле разговаривали, бурно жестикулируя. Она залезла в бардачок и достала бинокль. Направила его на тех двоих.

– Погоди, Жюли, тут в поле два каких-то типа. Разговаривают.

– Кто это?

– Один – фермер, а второго я не могу разглядеть. Он спиной стоит. Погоди еще немного…

Она отрегулировала бинокль. Направила его на губы говорящих и начала считывать слова, которые они произносят.

– Ну так что?

– Они как раз обсуждают, что собираются нас поиметь.

– Как конкретно?

– Они хотят, чтобы мы забрали материал, но не желают отдавать нам половину денег. Только десять процентов, чтобы скандала не вышло.

– А кто командует парадом?

– Я узнала его! Это Тюрке, он из мэрии.

– А, приятель твоего папаши?

– Да. Тот еще гад.

– Черт подери! С какой стати вся эта заваруха? Ничто вроде не предвещало. Фермер не предупредил, что явится с кем-то еще.

– Так, а что делаем-то?

– Ой, не знаю, Стелла, пока не знаю.

– Думаю, мне нужно развернуться и уехать, пусть так и торчат здесь со своей грудой старых железяк, которые некому увезти.

– Так они позовут парней из Осера…

– И кинут их, как собираются кинуть нас? Боюсь, вряд ли получится. Гийома на мякине не проведешь. Нас-то они знают и надеются провернуть свою аферу. Ну а другие будут защищаться. Начнется свара. Они это прекрасно понимают. У них нет выбора, я уверена в этом!

– Ну, ты преувеличиваешь…

– Да я их знаю, ребят из Осера или из Монтро, ты по сравнению с ними девушка из церковного хора. И эти подонки в курсе.

– Ты точно уверена? В общем-то даже десять процентов…

– С ума ты сошла, Жюли! Если мы прогнемся в этот раз, так и останемся на всю жизнь. Давай я сама все сделаю, о’кей?

Жюли не ответила, замялась, а Стелла увидела, как парочка направляется в сторону грузовика.

– Давай уже решай, они идут сюда.

– Ладно. Даю тебе карт-бланш.

– Спасибо.

Стелла нажала отбой, вышла из грузовика, свистнула собак, которые сгрудились вокруг нее. Верные стражи, с ними она чувствует себя спокойно. «Вы держитесь возле меня, ребята, никуда не отходите. Медок, прыгаешь на него, как только я дам команду – понял – и за тело не кусай, только за ноги!» Она поворошила пожухлую траву под снегом. Ощутила у левой ноги теплый бок Полкана, у правой – Силача, возглавлял колонну Медок, он нес свой золотистый хвост как флаг. Крайне возбужденный, он пыхтел как вентилятор.

Она пошла навстречу. Подошла, мельком заметила в глазах у обоих насмешливые огоньки.

– Привет!

– Привет!

– Ну, где ваш товар? – спросила Стелла.

– Там, в лесу, – кивком показал фермер.

– Ну, пошли грузить? Все, как вы договорились с Жюли?

– Ну вот только, – смутившись, начал фермер, – мы хотим немного изменить условия сделки…

– Вот как? И каким же образом изменить? Надеюсь, в нашу пользу?

Оба мужчины хмыкнули и обменялись насмешливыми взглядами.

– Ох уж эти женщины, всегда чем-то да повеселят, – сказал тип из мэрии.

– В общем, мы тут подумали, – продолжал фермер. – В конце концов, ваше участие в деле ничтожное. Я нашел товар, я позвал представителя мэрии, который посоветовал обратиться к вам. Но представитель мэрии тоже в деле, у него есть свой интерес. И он хочет свою долю. Мы заплатим вам за транспортировку да маленькие отступные, и хватит с вас, мы так думаем.

– Пятьдесят процентов за транспортировку груза.

– Нет, – вмешался представитель мэрии Тюрке, – мы дадим вам десять процентов, и точка.

Стелла посмотрела на него так, словно раздела догола. Словно взглядом срезала пуговицы с его куртки, пуговицы с брюк, и он стоит перед ней в чем мать родила.

– Ну, ты размечтался, дядя!

– Эй ты, девчонка, что ты о себе возомнила?

– Договорились пятьдесят на пятьдесят, значит, и будет пятьдесят на пятьдесят. А иначе я вас обоих здесь оставлю, и обращайтесь к другим…

Она выдержала паузу, ожидая, пока информация дойдет до их отупевших мозгов.

– Да вот только другие не будут такими же сговорчивыми, как мы. Ох, я удивлюсь, если их удовлетворят такие вот «небольшие изменения условия сделки». Парни из Осера, к примеру… бывают весьма нелюбезны. Хочешь, расскажу, как все будет, дядя?

Она обращалась к Тюрке, и было это так, словно она держала нож у горла Рэя Валенти.

– Они даже с места не двинутся. Или же заберут у вас бесплатно весь товар, все бумаги, накромсают ваши яйца в салат и заставят съесть. И правда, кто знает, кому принадлежат все эти железки? Они скажут, что они сами их здесь положили, а теперь забрали свое имущество, все по справедливости. А вы будете в заднице.

Мужчины незаметно переглянулись. Они не ожидали, что девка полезет на рожон.

– Так что выбирайте… Десять минут вам на размышление. Как раз я дойду до грузовика, заведусь. А там поеду на погрузку или же обратно, вам решать.

Она коснулась указательным пальцем полей шляпы, слегка поклонилась и пошла назад. Свистнула собакам, чтобы не разбегались и шли рядом, сейчас им нужно держаться вместе. «А ты, Силач, следи за ними одним глазком, я им не доверяю».

Едва она поставила ногу на подножку грузовика и открыла дверь, как услышала голос:

– Стелла! Стой!

Она обернулась. Изобразила на лице удивление.

Они махнули ей рукой, призывая подойти. Она не тронулась с места. Если хотят поговорить, пусть тащатся сюда сами. Она ждала их, опершись на грузовик и сунув руки в карманы оранжевого комбинезона. Бросила собакам горсть галет, те поймали их на лету, сталкнувшись в воздухе и возбужденно лая.

Двое мужчин подошли, понурившись. Тюрке подволакивал ногу, он явно был в ярости и сдерживал себя изо всех сил.

– Ну что, вы изменили свое решение? – спросила Стелла, глядя на фермера.

– Вот как-то так…

Она ждала продолжения. Вместо ответа он покосился куда-то в сторону, нервно теребя молнию своего комбинезона. В левом кармане на груди у него торчал большой плотницкий карандаш. Тюрке со злобным видом изучал носы своих ботинок.

– А я тоже изменила решение. – сказала Стелла. Достала из бардачка накладную, шариковую ручку, нацарапала две цифры «40, 60» и протянула бумагу фермеру.

– Шестьдесят процентов Куртуа, сорок тебе. Это послужит тебе уроком. В следующий раз будешь держать свое слово. И вот что я забыла: заплатят тебе, когда груз будет взвешен. Иногда получается, что там меньше, чем заявлено.

– Или больше, – ввернул мужчина, который пытался сохранить лицо, хотя бы пошутив.

– И не мечтай!

Фермер, опустив голову, подписал бумагу.

– И верни мою ручку! – приказала Стелла. – Ты больше, надеюсь, не станешь устраивать нам подобный цирк. У Куртуа, представь, не дураки работают. Мы тоже не лыком шиты, не хуже остальных. Усвой это раз и навсегда.

Тюрке отступил на шаг, в ярости расшвыривая мерзлые комья земли. Он плевал сквозь зубы оскорбления: «Сука, ну я тебя поимею, сучка такая, шкуру с тебя сдеру, вот уже погоди, думаешь, тебе удастся легко отделаться?»

– Что-то не так, мсье Тюрке?

– Нечего изгаляться. Я тебе это припомню. Я тебя поимею, сука, да так, что мало не покажется. Корячиться будешь от боли.

– А ну возьми свои слова назад!

Стелла тихонько сказала «фас» Медку, и тот бросился на Тюрке, схватил его за лодыжку, за ним кинулись и другие псы, сбили Тюрке с ног, повалили.

Тюрке, валяясь на земле, орал: «Сука, гадина, отзови своих собак!» Стелла сложила бумажку, полученную от фермера, положила в нагрудный карман комбинезона. Подошла к Тюрке, поставила ногу ему на грудь, велела собакам отпустить его. Собаки отошли на шаг, не сводя при этом глаз с лежащего. Они тихо рычали, готовые броситься на него, если он попытается пошевелиться.

– Ты больше никогда не посмеешь со мной так разговаривать, понял? Никогда. А знаешь почему?

Тюрке сделал попытку высвободиться, потом вывернулся, отвернул от нее лицо. Она мыском ботинка повернула ему голову обратно и посмотрела прямо в глаза.

– Потому что я – принцесса. Ты не знал? Ну, теперь знаешь. И ты мне это скажешь немедленно, глядя в глаза, подонок.

– Да пошла ты куда подальше!

– О, ты хочешь, чтобы я шепнула волшебное слово моим песикам? Одно маленькое словечко?

Собаки явно только и ждали знака от хозяйки. Их глаза перебегали со Стеллы на Тюрке и обратно, подстерегая момент, когда хозяйка решит и можно будет наконец броситься на врага. Она надавила ногой ему на грудь, он задохнулся, закашлялся, сплюнул.

– Я отомщу. Вот увидишь…

– Умираю от страха. Ну так что? Я жду.

– Пошла в задницу, грязная шлюха!

– Медок, Силач, Полкан!

Собаки, обнажив клыки и рыча, прыгнули на Тюрке. Фермер в ужасе наблюдал за этой сценой.

– Останови же их! Останови! – закричал он, воздевая в ужасе руки.

– Если бы он согласился произнести всего два слова, все было бы иначе, – вздохнула Стелла.

– Ты принцесса! Ты принцесса! – завопил Тюрке, отбиваясь от собак.

Стелла свистнула псам, которые подбежали и легли у ее ног. Она подождала, пока Тюрке встанет, и показала рукой, куда ему идти.

– Ты сейчас возвращаешься в город. А я поеду на грузовике прямо к товару.

Мужчина встал, отряхнулся, направился прямо к машине. Стелла заметила, что на земле валяется его мобильный. Она наступила на него, повернула ногой, как будто тушила сигаретный окурок, – раздавленный мобильник хрустнул.

– Кассе это недорого обойдется, – сказала она, улыбаясь.

Фермер пробормотал в оцепенении:

– Мне-то что делать?

– Ты едешь впереди, а я – за тобой…

Она залезла в грузовик, завела его. Позвонила Жюли.

– Дело улажено. Все расскажу при встрече. Он подписал. Шестьдесят процентов нам, сорок ему. И обещаю тебе, что он больше никогда не будет вставлять нам палки в колеса и при этом еще всех об этом оповестит.

– Да не может быть! – воскликнула Жюли. – Ты это сделала? Правда? Ты королева!

– Ничего особенного. Я просто принцесса…

Она положила трубку, повела машину за фермером. Мобильник снова зазвонил. Она так и подскочила. Мелодия из фильма «Хороший, плохой, злой». Это звонок с телефона Адриана. Стелла судорожно вцепилась в руль.

Она не ответила. Хотела сохранить силы на случай, если фермер вдруг начнет сопротивляться. Раздался новый звонок: Адриан оставил сообщение.

Она прослушает его потом, когда загрузит товар.

* * *

Некоторое время спустя она припарковалась возле заброшенного завода. Прежде он принадлежал фирме «Шартье», здесь производилась мебель для офисов. Столы, этажерки, шкафы и даже школьные парты и лавки. На заводике работали человек пятьдесят. В обеденный перерыв все доставали свертки с едой, слышались шутки и смех. И звук открываемых бутылок с сидром.

Теперь у завода больше нет имени. Буквы на старой вывеске «Предприятие Шартье» смыло дождями, сдуло ветрами, и на фоне облупившейся зеленой краски едва угадываются буквы. А в народе это место теперь называется «заброшенный завод».

Сегодня здесь можно найти только старые шины, остовы шкафов и этажерок, покореженные металлические столы, бесформенные куски металла, разрезанного газовой горелкой, да ржавые балки, которые Жюли еще не успела отсюда вывезти, они валяются во дворе на потрескавшейся земле. Стекла все побиты, гофрированные двери в гаражи подняты.

Стелла остановила машину и упала головой на руль.

Она не дрогнула, не сдалась Тюрке.

Миссия выполнена.

Наконец она прослушала сообщение Адриана.

Слова Адриана:

«Принцесса моя, я кручусь-верчусь, ищу тебя повсюду, мне необходимо коснуться тебя, так больше не может продолжаться, я схожу с ума, я глупею на глазах. Я скучаю по твоей коже, по твоим волчьим глазам, по твоим рукам, мне нужен твой запах, я прижимаю тебя к себе, поцелуй меня».

Ее голова запрокинулась назад, она вообразила дыхание любимого у себя на шее, его руку у себя на затылке, его губы, шепчущие нежные слова на языке, которого она не знает, шершавые слова, губы Адриана пробегают по ее коже, руки Адриана пробегают по ее животу, ногам… И кровь ее пульсирует мощными толчками. Взгляд ее ждет, уходит в сторону, взгляд отталкивает мужчину, чтобы она смогла остаться сильной, чтобы не сдалась, взгляд ее почти враждебен, хотя она всем существом стремится к одному – отдать ему все. И его голос звучит постоянно в ней: «Я умру, ты слышишь меня, я умру, если когда-нибудь ты посмотришь на другого этим взглядом, полным страсти». Он угрожает ей, и она знает, что эта угроза сладостна для нее. Она означает, что везде, где бы он ни скрывался, чтобы избежать опасности, он ждет только одного – вернуться на ферму и сжать ее в своих объятиях.

Иногда он приезжает к ней.

Проходит тайным подземным ходом и остается с ней на целую ночь. Потом рано утром уезжает, и она не знает, когда увидит его в следующий раз.

Она уже привыкла к такой жизни.

Как линия пунктиром.

Образ одного мужчины перевернул всю ее жизнь.

Когда придет время обеда, она заедет к Тому. Даст ему прослушать конец сообщения. Адриан никогда не забывал несколько слов для Тома. «А вот что я хочу сказать неустрашимому Тому…» Или «благородному Тому».

Они усядутся в кабине грузовика, снимут обувь, завернутся в пледы, достанут из пакета сэндвичи. Включат по радио передачу «Игра на тысячу евро». Морща брови от напряжения, будут пытаться отгадать ответы, выкрикивая их с набитым ртом.

Том сыграет на гармонике «Hey Jude». Она запишет и отправит Адриану. Том скажет: «Ну, у меня прогресс, да, Стелла? Ты думаешь, ему понравится?»

Потом она проводит его до дверей школы. «Я не ребенок, – возмутится он, – останови грузовик чуть дальше».

Она наклонится и прошепчет ему в ухо: «До вечера, мой родной, приеду за тобой в пять часов, ты подождешь меня внутри, не будешь выходить, обещаешь?»

И она уедет, а в животе клубком свернется страх.

Она не дрогнула перед Тюрке.

В пять часов она подъехала к школе.

В кузове грузовика теснились каркасы машин, чаны с шоколадной фабрики и старый плуг, купленный у фермера на обратной дороге. Удачный день.

Она приказала собакам оставаться на месте и зашла в школу. Поискала глазами Тома. Пучок светлых волос, синевато-стальные глаза, гармоника у губ.

Его нигде не было видно.

Ужас пригвоздил ее к земле. Лицо запылало, она представила себе жестокую расплату. Взгляд ее помутился, она ничего не видела вокруг.

Взяв себя в руки, подошла к учительнице сына. Спросила ее, где Том.

– Он ждал вас, был только что здесь, в вестибюле. Вот буквально минуту назад здесь стоял, разговаривал с Себастьяном.

– Но я его здесь не вижу! – воскликнула Стелла, сама удивляясь, что говорит так громко.

Учительница с удивлением посмотрела на нее.

– Да вы не беспокойтесь, он где-то тут, недалеко.

– Но…

Она потеряла дар речи. Язык не слушался ее. Она сжала кулаки, нахмурила брови, чтобы сдержать слезы.

– Я пойду посмотрю, может быть, он внутри. Может, забыл что-то в классе и вернулся. Не волнуйтесь, пожалуйста.

Учительница положила руку на руку Стеллы, та тряхнула головой, стараясь избавиться от кошмара.

– Понимаете, дело в том…

Голос ее внезапно сел, стал хриплым, она попыталась откашляться. И замолчала. У нее никогда не получалось высказать свой страх.

– Побудьте здесь. Я сейчас вернусь.

Стелла вышла на улицу, прислонилась к стене школы. Каблуком ботинка стукнула по стене, старый кусок штукатурки отвалился и упал в пыль. Она почесала руки, сложила их на груди. Закрыла глаза. Поняла, что задыхается, в ушах почувствовала частые удары собственного сердца. Молилась небу и звездам. Маленькая звездочка, которую мать показывала ей в небе. «Вот эта – самая красивая звезда, Стелла. У нее восемь лучиков, чтобы исполнять все твои желания. У тебя есть право на восемь желаний в неделю, одно на каждый день, а в воскресенье – два. Это твоя счастливая звезда. Ты все можешь ей рассказать. Смотри на небо, красавица моя, смотри на небо, и оно ответит тебе».

Она верила маме.

А потом перестала верить.

Стелла сосредоточилась, прищурила глаза, чтобы отправить свое послание туда, наверх. «Боже мой, Боже, побереги Тома. Не дай его в обиду! Только не его». Она захотела подпрыгнуть, повиснуть на одном из восьми лучиков звезды, чтобы быть уверенной, что ее услышали, и, раз уж она настолько глупа, чтобы верить во всю эту ерунду, пусть ее хотя бы оставят в покое с тем горем, которое у нее уже есть. Его и так хватает.

«Кто-то украл шляпу у снеговика, которого слепили дети во время перемены», – выходя из школы, сказала дама, закутанная шарфом до самых глаз. «Сейчас все воруют, – ответила ей другая дама. – Как подумаешь, что это красная пластмассовая миска за евро двадцать пять! Да им все нипочем. Точно, плевать им…»

– Мадам Валенти!

– Да? – воскликнула Стелла, подскочив от неожиданности.

К ней шла учительница, придерживая Тома за плечо.

– Сидел на полу в классе и играл на гармонике.

Том удивленно посмотрел на мать и взял ее за руку.

– Я ждал тебя, – сказал он, обиженный, что его приняли за дезертира.

Стелла вздохнула с облегчением, положила руку на грудь, чтобы унять бешеное биение сердца. Прижала к себе Тома. Поблагодарила учительницу.

– Не надо было так нервничать… Ты же сказала – в школе, не выходить. Я и не выходил.

– Я знаю, милый, знаю. Пошли! Уже пора. Мне надо еще вернуться на стройку и разгрузить кузов. А то там в шесть все закроется.

Одним жестом, одним взглядом она вновь установила контроль над своим маленьким миром, подтолкнула мальчика к дверям, склонилась и вдохнула его знакомый запах. А потом залезла в машину и отправилась в путь.

* * *

Жюли подняла голову от бумаг и посмотрела на часы. В шесть часов вечера люди заканчивают работу, покидают рабочие места, принимают душ в раздевалке, переодеваются, вешают рабочую форму в стенной шкаф и уходят по домам. Она слышит, как они переговариваются, обсуждают идею пойти пропустить стаканчик, шутят по поводу вечерней лотереи или футбольного матча. Остается только Жером, который принимает машины с грузом. Он заканчивает прием покупок и продаж за день, заполняет ведомость и относит ее Жюли. Он знает, что она ждет его. Она должна оценить результат. Так она делает несколько раз в день.

Она услышала шаги на лестнице, ведущей в ее кабинет. Тяжелые шаги мужчины на узкой лестнице. Крутая лестница, тяжело по ней идти. Приходится останавливаться, переводить дыхание. Даже тем, кто уже привык. Это, скорее всего, Жером. Он медлительный человек, молчун. Он подает ей накладные стопкой, пока она записывает, указывает время каждой покупки и продажи, а потом умолкает. Им и ни к чему разговаривать, они понимают друг друга с полуслова, они одна семья, семья металлистов, которых презирали, пока цены на металл не взлетели выше крыши. Сейчас же их не сравнивают со старьевщиками. Доходное стало дело. Жером это знает. Он благодарен Жюли, что она так здорово ведет дела. Горд, что работает на нее.

Раньше он работал крановщиком. Хорошим был крановщиком, умелым и точным. А потом выиграл в лотерею. Это было в 1998 году. Восемь миллионов франков. Он всех пригласил в ресторан «Мадлен», к месье Готье. Шикарный ресторан в Сансе, записанный в «Красный гид Мишлен», удостоившийся там одной звездочки. Они привели в порядок ногти, сходили к парикмахеру, надели пиджаки, галстуки и белые рубашки. В таком виде они едва узнали друг друга и переглядывались в изумлении. Боялись повысить голос, сказать что-то не то. Заказали аперитив, оливки, маслины, чипсы с креветками и маленькие коктейльные сосиски.

Он сообщил им, что уходит с работы, но не потому, что не любит их, все дело в Жанин, она хочет погреться на солнышке, ну и надо воспользоваться случаем. В глазах его промелькнуло что-то вроде сожаления, когда он это говорил. Тащился под пальмы, едва волоча ноги. Вернулся он три месяца спустя – холостяком, раздавленным жизнью человеком. И к тому же почти лысым. Горе сожрало его волосы. Жанин замутила с каким-то горе-матросом в Сан-Хосе, столице Коста-Рики, и сняла все деньги с их общего счета. Он ни за что не хотел подавать жалобу. Он словно даже облегчение какое-то испытал, когда все эти деньги у него исчезли. Ну и естественно, он вновь постучался в двери конторы Куртуа. Жюли не задала ему ни одного вопроса. Взяла его на работу. На прием товара. Куча ответственности. Серьезная должность.

Она встала, чтобы зажечь светильник. Надвигалась темнота. Она подошла к застекленной стене, услышала обрывки разговоров из раздевалки. Она знала их всех как облупленных. Знала их жен и детей. Их семейную ситуацию. Некоторые учились с ней в школе, других взял на работу ее отец. Все звали ее Хозяйка. Отец настоял, чтобы она в жизни пробивалась, как он: начиная с нуля. Она училась резать металл, водить фуру, управлять подъемным краном, сортировать металл в больших черных защитных перчатках, тяжелых, как медвежьи лапы. Она носила рабочий комбинезон, работала в холод и дождь, помогала при погрузке, научилась разоблачать хитрые жульничества клиентов, читать задуманное на их лицах, предотвращать все их замыслы одной улыбкой. Не коварной улыбкой женщины-вамп, но мирной улыбкой умной девочки, которая в теме, которая разбирается в курсе металлов и особенностях рынка. Самые изощренные пройдохи теряли почву под ногами, когда она так улыбалась. «Смешно даже, – подумала она, глядя из окна на фонари вдоль шоссе, дробящиеся в воздухе желтыми огоньками, – я всю свою нежность и женственность вкладываю в работу, а для личной жизни ничего не остается». Она печально усмехнулась: «Может, потому у меня и нет никакой личной жизни. Ума не приложу, как себя вести, когда рядом мужчина. Я умею копошиться в кучах железяк, находить вещи, имеющие подлинную ценность, но не могу так же оценить душу мужчины, прочесть в его сердце. Они для меня темный лес».

Да, она любит свою работу. Приходит утром самая первая, оглядывает площадку, оценивает кучи металла, которые надо рассортировать, контейнеры, которые нужно отправить за границу, вагонетки, содержимое которых нужно отправить в дробилку. Касается холодного металла так, как гладят кожу любовника, поднимает с земли большую блестящую гайку, полирует ее рукавом свитера, кладет в карман, ей нравится ощущение груза, который бьется об ее ляжку, правда, иногда к концу дня на этом месте оказывается синяк… В семь сорок пять она готовит кофе с венской выпечкой для рабочих.

Она – Хозяйка.

Эта любовь к металлу передалась ей от отца.

Она росла, наблюдая, как он работает. Он тоже ходил в рабочем комбинезоне. Мать хотела, чтобы Жюли пошла учиться: «Я хочу, чтобы моя дочь была чистой, не хватало еще и ей пойти в старьевщицы!» Но стоило матери зазеваться, и отец брал Жюли с собой на работу. Он сажал ее на колени, когда управлял большим синим подъемным краном, и учил поднимать и опускать рычаги. В четырнадцать лет она уже поднимала разбитые машины длинной механической рукой и с оглушительным шумом роняла в дробилку. Она, раскрасневшись от восторга, радостно хохотала и кричала: «Папа, я еще хочу, можно еще?» Отец умилялся и прижимал ее к себе.

Ох, папа…

Жюли порой задавала себе вопрос: что, если он решил заниматься заграничными продажами потому, что больше не мог выносить жизни в Сен-Шалане? Она не знала точно, что же все-таки произошло. Иногда, когда слышалась та или иная фраза, мать поджимала губы, а отец опускал голову. Как-то вечером они поссорились. Слова летали в воздухе и жалили, как осы: «Ты думаешь, я не знаю, Эдмон? Да тут все это знают! А я‑то при этом как выгляжу, а?» Мать плюхнула на супружескую кровать чемодан, а отец пытался ее удержать: «Не уходи, пожалуйста, не уходи, подумай о Жюли».

Жюли, которая подслушивала под дверью, не знала, что и подумать.

Дверь в кабинет резко распахнулась. Жюли вздрогнула. Как будто она перенеслась туда, в момент ссоры родителей.

На пороге стоял мужчина.

Красивый, высокий, стройный, с гордой осанкой, загорелым лицом, пронзительным взглядом, делящим надвое горизонт, широкоплечий и длинноногий. Он гордо, с легкостью нес груз своих шестидесяти лет, его широкая грудь, мускулистые руки, подтянутый живот сделали бы честь и юноше. Мужчина с импозантной сединой на висках, уверенный в себе и своей роли в этом мире. Мужчина, сбивающий вас с ног взглядом, точно хуком справа, и вибрирующий от ярости, как струна. «Жуткий тип, – не могла удержаться от мысли Жюли, – из тех, которые, положив руку на сердце, клянутся, что никогда не смогли бы совершить ни одной гнусности, не успев даже смыть с жестоких рук кровь и следы преступления».

– Что это за история с котлами? Почему ты отказалась платить? Опять эта сучка Стелла воду мутит?

– Здравствуй, Рэй.

– Привет. Так что?

– Да ты успокойся.

– Я задал тебе вопрос.

– Это все фермер, он нарушил договоренность, которая у нас существовала предварительно. Стелла тут вообще ни при чем.

– Тюрке мне все рассказал. Она спустила на него собак, они могли его загрызть!

– Не преувеличивай. Тюрке тоже не ангел, знаешь ли. Она защищалась, он ее спровоцировал.

– То есть ты была там и все видела своими глазами?

– А ты сам там был? Твой дружок, как видишь, жив. И, кстати, ты не мог бы мне сказать, что он там вообще делал?

– Мы имеем право на нашу долю.

– Почему это? Объясни, пожалуйста.

– Потому что.

– Потому что вы запугали фермера? Потому что вы угрожали ему, как вы обычно делаете со всеми?

– Имеем право, вот и все.

– Вклад в фонд «Друзья пожарных»? Так, что ли? Кажется, ты мне голову морочишь.

– По сути, это наше право на долю.

– Типа права первой ночи?

– Хватит издеваться.

– Повторяю тебе: Стелла следовала МОИМ инструкциям и защищала МОИ интересы. Если у тебя к кому-то и могут быть претензии, так это ко мне. А я делаю свою работу и не желаю иметь дела с твоим слабаком-дружком. Ты уж должен был это понять за долгие годы.

– Поостерегись, Жюли, доиграешься!

– А теперь иди спокойненько своей дорогой, а если встретишь Жерома, скажи ему, чтобы он ко мне поднялся.

Жюли знала, что Рэй уйдет и не станет затевать скандала. Он боялся ее отца. Эдмон Куртуа против Рэя Валенти – так выглядела бы афиша боя, состоявшегося некогда между бывшими друзьями. Рэй Валенти упал лицом в грязь. Она не знала, из-за чего вышла драка. Отец ей никогда об этом не рассказывал. Но она знала, что, пока жив отец, Рэй Валенти ничего не сможет ей сделать. Он пришел сегодня, чтобы отыграть свою роль. Старый петух, пыжится, распушает перья и кукарекает, пока есть силы. Чтобы пошуметь, чтобы было о чем рассказать ребятам вечером за кружкой пива, двумя, тремя кружками пива у Жерара.

– Скажи своей подружке, что это ей просто так не сойдет с рук! Она свое получит!

Жюли глазами указала ему на выход.

Он буркнул что-то невразумительное, махнул в воздухе кулаком, открыл дверь и убрался восвояси.

Жюли слышала, как он топочет на лестнице. Он словно хотел раздавить ногой каждую ступеньку. Он ничего не может с ней сделать, так зачем приходил и скандалил? Чтобы сохранить лицо? Все точно узнается в Сен-Шалане, и это будет удар по его престижу.

Лишь бы он не встретил Стеллу…

Под крышей огромного ангара Стелла закончила, наконец, разгружать остовы автомобилей и медные чаны. Отличный материал от Деильрена. Большие пузатые котлы из гладкой меди, сияющей, луженой или кованой, с латунными или железными ручками, широкие кастрюли, высокие кастрюли, огромные чаны и крышки – целая батарея посудин, которые когда-то, должно быть, сияли на полках шоколадной фабрики Ренье. Высокомерный блеск начищенной меди поблек. Все вещи были грязными, почерневшими. Сюзон вот начищала медные кастрюли смесью муки, крупной соли и уксуса. Чистила их так, что стирала руки, и возвращала им первозданный блеск.

Бубу и Хусин решили помочь Стелле. Они осматривали вырученные вещи и шептали: «Что, правда сорок на шестьдесят? Ты правда так сделала? Ну, у нас слов нет, Стелла, ты крута!» Они смотрели на нее, вытирая пот со лба.

Потом Морис закрыл тяжелую дверь ангара, протянул тяжелую цепь, закрыл на три замка, включил сигнализацию. Стелла кивнула Тому, чтобы он пошел с ней в раздевалку, ей нужно было помыть руки. Она не успела заметить внедорожник Рэя, поворачивающий за угол.

Она сняла в раздевалке свою каску. Подошла к зеркалу причесаться. И аж подпрыгнула: в лице ни кровинки. Белая как мел. Она похлопала по щекам, потерла их, пощипала. Нельзя показывать Тому, что ей страшно. Угроза особенно страшна, когда она остается неопределенной и смутной. Не знаешь, чего ожидать, какая беда на тебя обрушится. Но то, что он постарается взять ее за горло, – это факт. Она поймала в зеркале взгляд Тома, слабо улыбнулась ему. Знает он или нет?

* * *

Вернувшись с работы, она заново описала Жюли всю сцену с фермером.

– Ты обязательно должна зафиксировать сделку в приходно-расходной книге. Они способны обвинить тебя в спекуляции.

– Скоро уже не смогут. Скоро не будет возможности расплачиваться наличными, из рук в руки.

– Да, но пока будь осторожна. Они наверняка захотят отомстить. Сейчас небось клянут нас на чем свет стоит у Жерара, распаляют себя. Эти парни не видят дальше своей кружки пива.

Женщины переглянулись и улыбнулись.

Жюли потянулась, сидя в кресле. Надпись «I am a candy girl» надулась на ее груди. Стелла положила руки на плечи Тома.

– Ну ладно, мы поехали. Уроки надо делать и печку топить! Давай, до завтра.

Жюли помахала ей рукой и вновь погрузилась в изучение тетради со счетами.

Снегопад закончился, в кухне было тепло, Сюзон затопила печь, оставила на плите укропный суп и кастрюлю с рисом в томатном соусе. Том приподнял крышку, прикрыл глаза и с наслаждением вдохнул аромат свежих помидоров и базилика.

– А тебе все еще страшно, Стелла?

– Кто тебе сказал, что мне было страшно?

– Ты весь день чего-то боялась…

Бесполезно было задавать ему вопросы о том, как же он догадался. Сжал губами гармошку и услышал страх. У его мамы меняется походка, когда она чувствует опасность. Она перестает порхать в воздухе, как будто танцует на ходу. Что-то словно замыкается в ней, она идет неуверенно, нетвердо. Сразу начинает казаться хрупкой и уязвимой. Словно вся съеживается в комок, который боится, что его начнут пинать ногами.

Стелла вздохнула. Ей так бы хотелось уберечь его от всего этого. Чтобы он не знал, как может лихорадить от предчувствия опасности. Она знала, что сперва страх должна испытать она. Опасность всегда настигает бойцов первого эшелона. Таков старинный обычай.

Она поставила на стол две пиалы и две тарелки, нарезала ломтями хлеб, достала графин с водой, налила суп.

– А вот я не боюсь, – заявил Том. – Зря ты мне не доверяешь… А надо бы.

Она улыбнулась.

– Ты, конечно, прав, дорогой мой.

– Потому что, когда я чувствую страх, я беру огромный молоток и разбиваю свой страх молотком. Клянусь тебе! И приговариваю при этом: мне не страшно, мне не страшно, представляя, как он разлетается под моими ударами.

– И что, получается?

– Отлично получается.

– Это Адриан тебя научил?

– Да. И еще он сказал мне, чтобы я за тобой присматривал.

– А мне он велел присматривать за тем, чтобы ты как следует делал уроки! Давай доедай уже и за дело.

Страх дождался ночи и напал в темноте.

Она услышала в трубке голос Амины.

Амина сегодня дежурила в скоропомощном отделении городской больницы в Сансе. Звонок раздался в три часа ночи.

– Стелла…

– Я слушаю.

– Это я, Амина.

И Стелла сразу поняла, что голосом Амины говорит беда. Съежилась от ее предчувствия под теплым одеялом. Волны ужаса бушевали в ней, переворачивая все нутро.

– Стелла… Тебе надо приехать. Это срочно.

Она едва удержала телефонную трубку. Боль пронзила все ее существо. Она пыталась стряхнуть наваждение, но ужас раздавил ее, перекрыл дыхание, не получалось вдохнуть ни носом, ни ртом, словно все наполнилось кровью.

– Тут твоя мать. Она в очень тяжелом состоянии. Я даже не знаю, как ей хватило сил, чтобы…

– Я еду, я уже еду.

– Я положила ее в отделение доктора Дюре. Он один может уберечь ее…

– Ох… – только и могла прошептать Стелла.

– Стелла? Ты меня слышишь?

Она не осмелилась задать вопрос. Все время один и тот же вопрос, который вечно крутился у нее в голове в детстве, когда она слышала, что в комнате родителей все стихло. В каком она состоянии? Что с ней?

Амина словно услышала ее мольбу.

– Ей действительно очень плохо. Ее ввели в состояние искусственной комы, чтобы можно было лечить. Приезжай скорее.

– Да, я выхожу.

Амина немного замялась, а потом сказала:

– И вот что, Стелла… В кармане ее платья нашли листок бумаги.

Стелла нахмурилась, к горлу подступили слезы.

– Она смогла что-то написать?

– Да я не уверена, что это она, почерк мужской, грубый.

– И что там было написано?

– «100 % Тюрке».

– А ты знаешь, откуда пошло выражение «это совсем другой коленкор»?

Они шатались по охристо-красным улицам Сиены, улицам, которые то поднимаются резко в гору, то спускаются, выжимают из путника все соки, отдаются колотьем в боку, сближают любящих, ссорят раздражительных. Филипп слушал Жозефину, обнимая ее за плечи и поигрывая ремешком ее сумки, и одновременно читал девиз города, написанный над Порта-Камолья: COR MAGIS TIBI SENA PENDIT («Сиена еще шире откроет тебе свое сердце»). У него были теплые воспоминания о той эпохе, когда он учил латынь. Ему всегда больше нравилось переводить с латыни на французский, чем наоборот. Склоняясь над текстами Цицерона или Плиния Старшего, он наслаждался, представляя себя детективом, раскрывающим преступление. Филипп Дюпен, детектив.

– Ты что, лишился дара речи?

Жозефина запрокинула голову. Бледное солнце холодной февральской поры тускло блеснуло в ее глазах. Она хотела использовать каждую секунду их поездки, напитать ее красотой и сладостью.

– Так ты не знаешь? Коленкор – это индийская ткань для обложек книг и подкладки одежды, очень ценная в свое время, она была гораздо удобней существующих до сих пор. Тот же самый смысл был у выражения «это другая пара рукавов», потому что в Средние века, чтобы полностью не переодеваться, дамы меняли только рукава у платья. Обычай требовал, чтобы дома они ходили в прочных рукавах из простой ткани, а на выход надевали шикарные, изящные и пышные рукава. Воры, кстати, только рукава и воровали… это было прибыльное дело.

– И ты знаешь много подобных историй? – спросил он, нежно касаясь губ Жозефины поцелуем со вкусом кофе, который они только что выпили в траттории «Папеи». Это был ристретто, в котором кусочек сахара не растворяется до последнего и потом вдруг распадается, оставаясь на дне густым сиропом.

– Ну конечно, – вздохнула она, впивая его кофейно-сахарный поцелуй. – Вот, например, история про пуговицы…

Он улыбнулся. От мороза легкая дымка поднималась от их губ.

«Трудно представить, что мы жили, даже не подозревая, что можно любить так сильно! – думали они оба, не решаясь признаться друг другу в своем простодушном изумлении. – Трудно представить, что мы считали, что нужно страдать и обманываться, мучиться, терзаться, что-то высчитывать и выгадывать, хитрить, умалчивать, бояться». – «Все стало таким простым и понятным после того, как она приехала ко мне в Лондон. Она стояла под моим балконом и бросала камешки в окна гостиной, я едва услышал этот звук. Открыл окно. Выглянул…» – «Как же я люблю его, – говорит себе она. – С того самого вечера, когда я прошептала ему «любовь моя» под его балконом на Монтегю-сквер. Я бросала маленькие камушки и надеялась, что он подойдет к окну…» – «Она стояла в темноте в плаще, я сперва ее даже не заметил…» – «Это было три года назад. Он спустился, воскликнул: «Жозефина!» и я онемела, не в силах что-либо сказать. Любовь превратила меня в каменную статую. Безмолвную, скованную страхом потерять все в следующую секунду. Я словно застыла между восхищением и ужасом».

– Так вот, пуговицы появились в Италии в двенадцатом веке. Сначала они были из коралла, поскольку использовались исключительно для красоты. Потом кто-то догадался, что подобное украшение может оказаться еще и полезным. И вот пуговица нашла свое место в человеческой жизни, свою важную роль. И вошла в наш быт на века! Вилка, кстати, тоже появилась в это время.

Он сделал вид, что безмерно удивлен, чтобы она продолжала изображать лектора.

– Она тоже была изобретена в Средние века и была признана Церковью дьявольским изобретением.

– Да ты выдумываешь, Жозефина!

– Вовсе нет! Византийская императрица Феодора, которая совершила страшный грех, потому что ела мясо золотой вилкой с двумя зубьями, умерла от гангрены. Врачи пытались остановить инфекцию, отрезая у нее по очереди пораженные части тела, но спасти ее не смогли. Когда она отдала Богу душу, была уже обрубком.

Жозефина высвободилась из объятий, присела в шутливом реверансе и потребовала рекламную паузу – заглянуть в кафе «Наннини» на улице Банки-ди-Сопра, за Пьяцца-дель-Кампо.

Она забежала вперед и остановилась, чтобы подождать его, на углу двух поднимающихся вверх улиц, под нарисованным на стене дома гербом одной из контрад Сиены – улиткой. Контрада Улитки, или Внимание, Жозефина. «Улитка права: будь осторожна! От великого счастья у тебя начинает кружиться голова. Надо взять тайм-аут, перевести дыхание. Напрячь зрение, напрячь слух, чтобы не пропустить приближение беды, таящейся в подворотне, которая готовится нанести свой коварный удар ножом. Потому что, будь уверена, такое долго длиться не может».

Иногда ночью она пробуждается и смотрит на него, спящего. Вот уже три года прошло, а она все никак не привыкнет. Она едва ощутимо касается его пальцем, в который раз удивляясь, что он спит в ее кровати. Его густые черные волосы, его волевой и улыбчивый рот, прямой нос, мускулы на обнаженной спине, загорелые ноги, обвитые белой простыней, сильные длинные кисти… Он выглядит каким-то далеким, отстраненным. «Если я зажгу маленькую красную лампочку, узнает ли он меня?» Она делает вид, что испугалась, прыскает в край простыни, сдерживая смех. Потом садится на кровати и, покачиваясь, задает себе вопрос: «А любит ли он меня так же, как я его?»

Эта мысль кажется ей до того неожиданной, что она потом долго не может уснуть. Она ждет наступления дня, света, который уже начинает просачиваться сквозь занавески, чтобы прийти в себя и вновь обрести твердую почву под ногами. А что, всегда ли люди мучаются, когда влюблены? Влюблены? Да, лучше сказать, очарованы, охвачены огнем, околдованы, заворожены, потеряли все свои краски и окрасились в цвета любимого. Погоня за точным образом ее немного успокаивает. Ее губы вспоминают его последний поцелуй, она потихоньку обретает самообладание. Невозможно подделать желание, желание мужчины, которое переходит на женщину и делает ее прекрасной. Украшает ее лучше любой косметики. Когда он протягивает к ней руки, лежа на кровати, когда обнимает… Прижимает к себе покрепче, и все становится простым и понятным. Один поцелуй – и все вопросы улетучиваются, изгнанные одной-единственной очевидностью: поцелуй меня, поцелуй меня еще… Наслаждение – из разряда точных наук, даже если законы этой науки действуют всего на один час, всего на одну ночь. Это откровение, которое доступно только телам. Секретный пакт, подписанный на коже обоих любящих.

И тем не менее ее неустанно мучит вопрос: почему?

А днем все делается еще хуже.

Днем она ищет глазами свое отражение в зеркале, чтобы удостовериться, действительно ли она достойна быть спутницей такого красивого мужчины. Потому что днем, когда кольцо его рук разомкнулось, когда она идет по улице сама по себе и ловит взгляды мужчин и взгляды женщин, она уже ни в чем не уверена. Словно в ее голове поселяется другой человек. И этот человек желает ей отнюдь не только добра! Жозефина пытается заставить его замолчать, но не всегда получается.

И тогда она погружается в пучину страха.

Не решается поднять глаза на Филиппа, чтобы не увидеть в его глазах отблеск разочарования. Боится, что он подметит какую-нибудь мелочь, которая отвратит его от нее. Что его любовь придумала себе идеальную женщину – умнее и красивее Жозефины, – на которую та любой ценой должна быть похожа. Быть похожей на женщину, которую выдумал он, а если быть честной, под которую пытается подделаться она. Ей хочется быть красивой, как на картинке. Вот идиотское желание! «Было бы настолько проще, если бы я могла быть собой, Жозефиной Кортес, без прикрас и фальши, и чтобы он любил меня такую.

Мне всегда казалось, что полюбить меня можно только по недоразумению.

Что я всего лишь суррогат, заменитель…

С самого детства причем.

Все внимание, весь свет любви доставался Ирис. Мне оставалось потесниться.

Она всегда была на первом плане на всех фотографиях.

Ей доставалось лучшее место за столом, в кино, в машине.

А мне оставалась роль дуэньи, дамы-компаньонки. Послушной и покладистой».

Иногда ей случается краем глаза увидеть в витрине или в старом, потемневшем по краям зеркале призрак. Тонкий силуэт с голубыми льдинками глаз и длинными черными волосами, который спрашивает ее: «Что ты здесь делаешь, Жозефина, а? Что ты здесь делаешь?» Она волнуется, зовет: «Ирис? Это ты?» И тогда достаточно, чтобы она повернулась к Филиппу и заметила на его лице слегка отсутствующее, какое-то потерянное выражение, достаточно, чтобы он провел рукой по векам, точно отгоняя воспоминание, и она уже теряет уверенность в своем счастье.

Ирис никогда не появлялась ночью. Ночью Жозефина говорила себе, что счастье – не товар, который можно положить на прилавок кассы, взвесить и купить, чтобы полноценно владеть им, это состояние души, внутреннее решение. Для счастья надо пошире раскрыть глаза и находить его во всем.

И она решила быть счастливой.

* * *

На улице Банки-ди-Сопра Филипп поднял голову к мадонне, нарисованной над дверью, и объявил:

– Завтра мы поедем в Ареццо смотреть фрески Пьеро делла Франческа.

Жозефина кивнула. Была б ее воля, они так и ходили бы от «Палаццо Равицца» до центральной площади, заходили бы в музеи, церкви и кафе. Была б ее воля, они так и кружили бы по улочкам Сиены, чтобы слиться воедино с этим городом, чтобы он стал их королевством.

В этом феврале туристы не особенно сюда стремились. «Мертвый сезон», – зевая, говорили владельцы гостиниц. Жозефина и Филипп устроились в «Палаццо Равицца». Владелица отвела им самую большую комнату с длинными зелеными занавесями на окнах, высокими потолками и дорическими колоннами, которые придавали комнате вид залы древнеримского дворца. В Сиене они жили по одному адресу, в одной комнате, спали в одной кровати. А так он жил в Лондоне, а она – в Париже.

Перед тем как приехать в Сиену, они зарулили во Флоренцию.

В отель «Савой», который был таким шикарным, что она совсем растерялась и шагу ступить не могла без страха. Косилась на свои туфли, и они казались ей убогими. Башмаки, в которых только по зарослям лазить и через овраги пробираться.

На ресепшене их встречала высокая стройная блондинка в лодочках на высоких каблуках. Просто созданная для счастья. Она растворялась в букетах белых цветов, диванчиках из мягкой кожи, деревянных панелях и легком запахе ароматических свечей.

Когда они пришли, она объявила с широкой гостеприимной улыбкой: «Добро пожаловать, месье Дюпен. Мадам…» Потом она отвернулась от Жозефины, не дождавшись ответа, и в своей классификации отвела ей роль статистки. Соратницы по походу, пахнущей усталостью и потом, с плохо выбритыми ногами и обгрызенными ногтями.

Девушка выдержала небольшую паузу и добавила: «Рады вас снова видеть, месье Дюпен. Вы уже оценили виллу Кеннеди во Франкфурте и отель «Амиго» в Брюсселе?» Она произносила названия отелей их сети, с заговорщицкой улыбкой глядя на Филиппа. Жозефина съежилась, ей хотелось сделаться маленькой и незаметной и чтобы никто не видел эти ее потертые, заляпанные туфли… Она не могла отогнать мысль, что в эти отели он ездил с Ирис или какой-нибудь еще такой же прекрасной женщиной. Она опустила глаза, отступила на шаг. Ей захотелось немедленно куда-нибудь деть свои пальто и сумку, свои обгрызенные ногти и непокорную прядь, падающую на глаза…

Филипп замолчал, задумался, постукивая пальцем по конторке светлого дерева. Наступила неловкая, давящая тишина. Женщина за стойкой ждала, удивленно подняв брови, на лице ее застыла дежурная улыбка.

Вдруг Филипп сказал: «Мадемуазель, мы передумали. Мы решили сразу отправиться в Сиену. Аннулируйте наш заказ, будьте любезны».

Он отправил носильщика с багажом к арендованной машине, и они тронулись в путь.

Под проливным дождем.

Дворники шершаво скребли по стеклу, чух-чух, чух-чух. Они задавали какой-то неприятный тон, язвительный, словно насмехались над ее жалкими туфлями и бесформенным пальто, над ее университетской премудростью синего чулка.

Он вел машину молча, до самой Сиены не сказал ни слова, смотрел на дорогу с непроницаемым лицом. Семьдесят километров тишины. Мокрая дорога, мрачное небо. Жозефина тоже помалкивала. Терла втихомолку туфли полой пальто, прятала ногти в рукава свитера, кусала губы. Она явно была не к месту в этом шикарном холле отеля. Он предпочел спастись бегством.

Ей захотелось извиниться, она протянула к нему руку… Он метнул в нее быстрый раздраженный взгляд. Тогда она изменила траекторию и потянулась к кнопке отопления, якобы чтобы чуть-чуть убавить.

Нет лекарства против той таинственной боли, когда любимый человек вдруг превращается в незнакомца, в чужого человека, и все это лишь потому, что ты любишь, что, любя, ты теряешь способность рассуждать и наталкиваешься на стену, больно бьешься об нее, но не можешь пробить.

В «Палаццо Равицца» в Сиене у стойки их встречал пожилой господин, который задумчиво качался на стуле. Пожилой господин в старомодном костюме, жилете, расстегнутом на круглом животике, с редкими волосами, оплетающими лысину подобно паутине. Филипп сказал ему, что они заказали комнату, но приехали раньше, чем собирались, создаст ли это какие-нибудь затруднения? «Да вовсе нет», – сказал пожилой помятый господин, встал, одернул жилет и позвонил владелице отеля, чтобы предупредить ее, что синьор и синьора Дюпен уже здесь. «Можно ли сразу дать им ключи от их комнаты, или она еще занята?» – «Конечно, давайте ключи», – ответила хозяйка.

И так они оказались в этом огромном номере с видом на тосканскую деревню, на тисы, прямые, как лакричные палочки. Они жили на этаже одни, могли гулять по анфиладам комнат, восседать на горбатых диванчиках, пробегать пальцами по клавиатуре старого рояля, листать ноты и греться у каминов, высоких, как двери в башнях замка.

Оркестр играл вальс из «Леопарда», Берт Ланкастер с Клаудией Кардинале открывали бал, Жозефина вальсировала, позабыв об убогих туфельках. Старинный дворец ничуть ее не пугал, как и пожилой господин с паутиной на лысине.

А тот тем временем отнес их чемоданы в номер, открыл бар, стенной шкаф. Показал, где ванная, где сейф, отдал им ключи и ушел, согбенный, словно нес на плечах всю тяжесть этого мира.

Филипп увлек Жозефину на широкую кровать, обнял и прошептал: «Добро пожаловать в «Палаццо Равицца», bella ragazza![15]» Она уткнулась носом в его плечо.

Он явно не сердился.

– Надо нам купить подарок Зоэ, – сказал Филипп. – Красивую кожаную сумку или сережки, а может быть, зонтик?

Жозефина рассмеялась.

– Почему ты смеешься?

– Да смешное слово – зонтик. А еще, – добавила она тихо-тихо, – потому, что я счастлива.

Он прижал ее к себе. Ей хотелось, чтобы он ответил ей, что тоже счастлив. Но он ничего не говорил, лишь крепко держал, обнимая за талию. Это – доказательство любви, эта рука вокруг талии. Стоит целого признания.

Когда Ширли спрашивала ее, что же она в нем любит, она разводила руками и говорила: все, все, все. Ну а поточнее? Ширли требовала деталей, точности в выражениях. Тогда она бормотала что-то невразумительное: «Ну, я считаю, что он красивый, обаятельный… и потом, мне нравится его взгляд, его обхождение, его душевная и физическая элегантность. Он смотрит на меня, и я кажусь себе неповторимой, единственной». – «Какой вздор! Розовая водичка, подвядшие фиялочки! – прыскала Ширли. – Мужчина и женщина – это дрожь и трепет, бешеные приливы страсти, впившаяся в затылок рука, кусающий в исступлении рот, крики, стоны, в общем, пылающий костер на римской арене». – «Ну тогда, – чуть краснея, пыталась сформулировать Жозефина, – я расскажу о его запахе. Когда я лежу в его объятиях и вдыхаю запах его груди, то становлюсь пьяной, дикой». – «Ну, а еще?» – нетерпеливо вздыхала Ширли, раздраженная стыдливой медлительностью подруги. «Еще я люблю его кожу, чистую и вкусную, люблю саму текстуру его кожи…» – «Так-так. А почему? Она вкусная? Ты ее лижешь, ты ее кусаешь, ты трешься об нее, как кремень о кресало?» – «Это не твое дело вообще-то!» – «Ну расскажи мне, Жозефина! О чем-нибудь другом тогда расскажи!» – «Я еще люблю его голос… Когда мы занимаемся любовью, люблю, чтобы он говорил со мной, приказывал грубым голосом: «Подожди, подожди еще» – или молил, как нищий: “О Жозефина…”». – «Ну, глупость какая-то! – возмущалась Ширли. – Бедная ты моя “Жозефина”!» – «Нет, не смей говорить “бедная моя Жозефина”, я тебе запрещаю! Ночью в его объятиях я чувствую себя королевой. Королевой караван-сарая. Я становлюсь смелой и пылкой, когда он произносит мое имя или шепчет: “Ты моя прекрасная, ты моя нежная, ты моя вторая кожа…”». – «А! Вот это уже поинтереснее, – удовлетворенно замечала Ширли. – И вы воюете? Он грубо хватает тебя, расплющивает, вонзает в тебя клыки?» – «Да нет же, все не так! Мы мягко сплетаемся, растворяемся друг в друге, пускаемся в удивительное путешествие, радуемся чуду, мы придумываем тысячу разных нежностей, длим и длим восторг, пока он не прорывается волшебным салютом, который поглощает меня всю, приподнимает в воздух, расходится по всему телу и… я кричу громко, хрипло, как зверь, так что голова просто взрывается и я падаю на землю уже обезглавленная. А потом внутри меня летают бабочки, и я не понимаю, на каком свете нахожусь».

И тогда Ширли замолкала, явно впечатленная рассказом Жозефины, проникалась ее словами. Говорила: «Ну, снимаю шляпу. А так бывает иногда, время от времени или каждый раз?»

«Да, – говорила Жозефина, – так бывает каждый раз».

И это Ширли на время затыкало.

А заткнуть Ширли не так-то просто.

– А еще мы купим подарок Ширли, – сказала Жозефина.

– Договорились. Зоэ, Ширли. А как же Гортензия?

– И Гортензии, и Гэри! Мы же забыли Гэри!

– И Александру, и Бекке…

– Бекке купим шаль. И еще Ифигении, которая сейчас смотрит за Дю Гекленом… Panforte, итальянский пирог с засахаренными фруктами, медом и орехами. А до Наннини еще далеко?

– Кому еще купим подарки?

– Марселю и Жозиане. И Младшенькому… Я так люблю его! Никто его не понимает. Я уверена, что он страдает оттого, что так не похож на остальных. Ты знаешь, он вбил себе в голову, что может производить волновую энергию? И Гортензия уверяет меня, что у него получается.

Он посмотрел на нее с лукавой улыбкой, в которой сквозило желание, и Жозефине захотелось только одного – оказаться немедленно на широкой кровати в «Палаццо Равицца».

Солнце поднялось над холмами Крете. Бледный день замаячил в окнах. Они, проснувшись, улыбнулись, что так и проспали всю ночь в обнимку. Повернулись к свету, который потихоньку загорался в витражных стеклах, зажигая яркие огоньки в цветных квадратах.

Жозефина лежала, отдыхая, неподвижная и внимательная. Она хотела зафиксировать этот восхитительный момент, минуту полного счастья, положить ее в отдельный флакончик и спрятать на черный день.

Она бросила взгляд на часы Филиппа, лежащие на ночном столике, и отметила время: восемь часов двадцать семь минут.

Она прикрыла глаза и принялась за инвентаризацию обстановки. Свежий запах мыла от белья, белая, чуть шершавая текстура ткани, рука Филиппа, нежно поглаживающая ее спину, шорох чьих-то шагов по гравию аллеи в саду, трель птички за окном, трель другой птички в ответ, голос в коридоре, грохот ведра уборщицы, шарканье веника, хлопанье двери выше этажом, крик buongiorno[16] на улице, губы Филиппа касаются ее уха, спускаются ниже, к шее, жар его рук, темные волоски на его запястьях…

Ей хотелось вытатуировать все эти богатства на изнанке век. Чтобы они всегда оставались с ней. «Так просто создать себе счастье», – подумала она, свернувшись калачиком в тепле этой чудесной минуты.

Потом открыла глаза.

Восемь двадцать восемь.

Они смотрели друг на друга, сплетая и расплетая пальцы рук. Он гладил каждый ее пальчик, целовал его, раскрывал ее ладонь, подносил к губам и вдыхал ее запах, и опять целовал.

– Закрой глаза, – приказал вдруг Филипп.

Она подчинилась. Губы ее дрожали.

Он захватил ее губы в свои, властно завладевая всем ее существом в мощном поцелуе. Она задрожала, вытянулась, застыла в ожидании ласки или нового приказа, кто знает…

Он запустил руку в ее волосы, сжал затылок. Она застонала. И в этот самый момент свет наступившего дня золотыми огнями зажег все стекла витража.

– Тебе хорошо? – спросил он, накрывая ее одеялом, чтобы она не замерзла.

– Очень хорошо.

Она задумчиво теребила пальцами край простыни.

– Ты так разозлился во Флоренции. Это все из-за меня?

– Мне хотелось стукнуть эту девку. Какая хамка!

– Ты мне не ответил…

Он помолчал, выдерживая паузу. Успокаивающе подул ей на волосы.

– Когда чувствуешь все, – продолжала Жозефина, – то замечаешь мельчайшие детали, царапает малейшая шероховатость. Ну вот так почему-то. Есть люди с чувствительной кожей, а у некоторых кожа как у крокодила.

Она сунула палец в складки белья, погладила вышивку, словно пытаясь успокоиться. Набраться смелости и высказать, что накопилось на душе.

– Ты злился на меня во Флоренции.

Он высвободился, выпрямился, коснулся ее плеча.

– «Злился» – не то слово. Это слишком сильно сказано.

– Был раздражен?

– Пожалуй.

– Потому что у меня нет подходящих туфель и подходящего…

Она говорила боязливым, робким голосом, но он вдруг гневно перебил ее – явно вне себя:

– Да наплевать мне на твои туфли!

Схватив Жозефину за подбородок, он заставил ее глядеть ему прямо в глаза.

– Мне наплевать, что у тебя нет модных лодочек, брендовой сумки, дорогущих швейцарских часов, идеального маникюра и только что сделанной в салоне прически… Но я не выношу, когда ты стелешься перед белобрысой курицей, что ты систематически стелешься перед всеми глупыми курицами – и блондинками и брюнетками!

Мрачная тень легла на его лицо, он сжал челюсти, крылья носа раздувались, брови были насуплены, глядел он жестко и неприветливо.

Она покорно потупилась и проронила:

– Я так и знала.

Тогда он хрипло, яростно выдохнул, словно долго сдерживал себя, и наконец прорвалось:

– Жозефина, как ты можешь хотеть, чтобы тебя любили, если ты сама так плохо к себе относишься? Как ты хочешь, чтобы я тебя любил, если ты сама себя не любишь?

Жозефина высвободилась, отодвинулась. Нашарила руками одеяло, чтобы завернуться в него, ей было холодно, кружилась голова. Словно бы внутри нее разверзлась пропасть и она летит в нее на всех парах.

– Ты меня больше не любишь?

– Я тебя просто ненавижу, когда ты такая.

– Но…

Она хотела сказать: «Но я же всегда была такая, и ты это знал! Я плохо одеваюсь, небрежно причесываюсь, не умею краситься, я не элегантна, не очаровательна и не блестяща, как…»

Она посмотрела на него в полной растерянности.

Он с вызовом ответил:

– Ну скажи, давай! Скажи!

Голос его был суровым, недобрым. Жозефина вздрогнула, словно ее окатили ведром холодной воды, и не ответила.

– Тогда я сам тебе скажу! Ты считаешь, что ты не так красива, как Ирис, не так элегантна, как Ирис, не так очаровательна, и потому я не могу тебя любить. Да что ты знаешь? Я за это тебя и люблю. Я люблю тебя за то, что ты полная противоположность твоей сестре. Потому что у тебя есть сердце, потому что у тебя есть душа, потому что ты останавливаешься перед картиной и стоишь целый час с раскрытым ртом, потому что тебя может рассмешить слово «зонтик», потому что ты прыгаешь по лужам, потому что ты подбираешь на улице блохастую бродячую собаку и приводишь ее к себе домой, потому что ты разговариваешь со звездами и надеешься, что они тебя услышат, потому что, когда ты кого-то любишь, этот кто-то чувствует себя царем Земли. Вот за что я тебя люблю и могу найти еще триста тысяч причин. Вот, например, я люблю, как ты ешь редиску, ты начинаешь с самого конца и постепенно доходишь до листиков. Но, Жозефина, я больше не в силах терпеть, как ты унижаешь себя, как ты вечно прибедняешься, считая себя ничтожной уродиной! Мужчина должен вести по жизни богиню, а не нищенку. Ты понимаешь это?

Жозефина помотала головой. Нет. Она хотела сказать ему, что уже слишком поздно, что она всегда носила не те туфли, не то пальто, что никогда не умела ходить на высоких каблуках. Как можно надеть на голову корону, если привык валяться в крапиве?

– Тогда, во Флоренции, я почувствовала себя уродливой рядом с этой девушкой. Уродливой и грязной.

– Грязной?

– Да.

– И часто с тобой такое бывает?

Она пожала плечами. Не решилась продолжать. Не хотелось этих нервических откровений, этих детских воспоминаний со слезами на глазах, а то, правда, она как начнет плакать навзрыд – не остановишь, а она терпеть не могла плакс.

– Так часто с тобой такое бывает? – повторил он, нависнув над ней.

– Ох, да я уже привыкла!

– Скажи мне, скажи сейчас же, или я тебя обездвижу.

И он крепко обхватил ее руками.

– Ну, у меня такое впечатление, что я не стою людского внимания.

– Почему бы это?

Ей не хотелось об этом говорить. Ну, по крайней мере, не сейчас. Не буди лихо, пока оно тихо. А не то подкрадется из-за угла…

– А что, если мы спустимся позавтракать?

– Ты мне хоть когда-нибудь ответишь на этот вопрос? – настойчиво спросил Филипп.

– Когда-нибудь отвечу…

Они выпили кофе, поели bruschette [17] и сыровяленую ветчину, яичницу-болтунью, немного pecorino [18]. Жозефина намазала вареньем кусочек поджаренного хлеба и уронила бутерброд на свою книгу. Вскрикнув, она принялась оттирать страницу с иллюстрацией. Филипп читал журнал и вслух сообщал ей названия статей. У него зазвонил телефон, он извинился, ответил на звонок, шепнул Жозефине, что это из конторы, и отошел в сторону – поговорить.

Из окна столовой Жозефина заметила интересное освещение на Крете и направилась в сад, чтобы полюбоваться игрой лучей, радужным веером цветов, осветивших круглые бока холмов. Такие забавные эти холмы! Лысые, гладкие, складчатые. Словно головы старых каноников, склонившихся над тарелками в трапезной и бормочущих молитвы. В этом вдохновенном пейзаже Бог повсюду.

Облака развеялись, небо прояснилось, отовсюду лился неяркий тосканский свет, словно обволакивающий все вокруг, музейный и древний. Можно было вырезать отдельно каждый дом, каждую колокольню, каждый холмик с крестом и повесить на стену как картину. Красновато-оранжевый цвет крыш тонул в розовой дымке рощиц, через которую яркой зеленью прорывались живописные развалины, покрытые мхом, усеянные мелкими белыми и голубыми цветочками. Жозефина огляделась, не веря своим глазам. Зрелище ее ошеломило. Столько красоты разбросано как бы невзначай…

«Люсьен Плиссонье, папа, здесь ли ты сейчас? Мне нравится представлять тебя среди туч, как будто ты сверху протягиваешь мне руку. Мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас».

Она подняла голову к небу. Для звезд было уже поздно, светило солнце. И обрывки белых облаков виднелись в синем небе.

Она села за стол и положила на него книгу «Мой воображаемый музей, или Шедевры итальянской живописи» Поля Вейна. Толстая книга с иллюстрациями, в которой были собраны самые прекрасные произведения художников от Джотто до Тьеполо. Пять веков сплошных чудес. Хотя книга была тяжелой, Жозефина повсюду таскала ее с собой. И в церкви, и в музеи. Отрывки из нее она зачитывала Филиппу. Он комментировал, рассказывал о технике работы маслом, о перспективе. «А ты знаешь, что перспективу изобрели здесь, в Италии? В Италии в течение пяти веков была вспышка эпидемии гениальности. И в эту же эпоху фламандские и голландские художники испытывали тот же порыв, ту же ненасытную жажду обновления, то же упоение цветом, ту же невыразимую радость творчества». Она слушала его, и в картинах появлялись тысячи тайных знаков – о, какое удовольствие ей доставляло их разгадывать. Удовольствие видеть неявное, учиться у него этому видению.

Но этим утром, сидя в одиночестве в саду посреди дрожащего колыхания розового и зеленого, оранжевого и сиреневого, Жозефина не просто наслаждалась: она собиралась спросить книгу, как ей быть дальше, и попросить совета у отца.

Когда на небе не было звезд и маленькая звездочка на самом краю ковша Большой Медведицы не была видна и не могла ей подмигнуть в случае чего, Жозефина обращалась к книгам. Они заменяли ей звездное небо. Она задавала вопрос, тыкала наугад пальцем и читала фразу-ответ на свой вопрос.

Иногда хватало одного-единственного слова. Иногда попадалась подходящая фраза. Вот уже несколько дней чаще всего под ее палец попадалось слово «половина».

Половина, половина… Что за половина?

Она пыталась понять. «Я нашла свою половину в лице Филиппа? Я на половине пути? Я наполовину счастлива?»

На этот раз в саду «Палаццо Равицца» ее палец натолкнулся на словосочетание «большое семейство». Она улыбнулась. Нельзя сказать, чтобы они составляли большое семейство, она да Филипп. Трое детей на двоих – это не то чтобы большая команда чад и домочадцев.

Она начала сначала – опять слово «семья».

«Ладно, – подумала она, – значит, это история семьи».

Она начала сначала и опять попала на слово «половина». «Ничего себе! – воскликнула она. – Половина семьи? Ну ладно, последняя попытка. Это все как-то смутно, я ничего уже не понимаю». Она закрыла глаза, поводила пальцем в воздухе, внутренне собралась, опустила палец на страницу и… прочла слово «сестра».

Жозефина побледнела. Семья, половина, сестра. Возможно ли, чтобы с ней говорил не папа, а Ирис? Ирис, которая появляется в витринах, которая напоминает ей, что она лишь наполовину любима Филиппом, что он помнит о другой?

Она уже собиралась в последний раз провести гадание, как вдруг услышала шаги Филиппа по гравию. И захлопнула книгу.

– Все хорошо? – спросила она, пытаясь скрыть замешательство.

Семья, половина, сестра. Семья, половина, сестра.

– Да. Полный порядок. Гвендолин отлично управляет конторой. И еще я звонил Бекке. На Мюррей-Гроу тоже все хорошо. Она передала тебе привет и поцелуи. Ты готова?

– А куда мы едем?

– В Ареццо. Я знаю там один маленький ресторанчик, владельцы которого давно вызывают мое любопытство. Посмотрим, насколько ты проницательна, удастся ли тебе открыть тайну одной парочки.

А все потому, что они не жили вместе.

Все потому, что она почти ничего не знала о его жизни в Лондоне. Или знала что-то, что он хотел ей показать, что она успевала захватить за время уик-эндов, таких, увы, коротких. «Евростар» в пятницу вечером, «Евростар» в воскресенье в конце дня.

Потому что она уехала жить в Париж.

Потому что однажды она решила вернуться во Францию. Уехать от Монтегю-сквера, от Бекки, Александра, от Анни.

И от Филиппа.

Это было в одну из пятниц в апреле.

Уже около семи месяцев Жозефина и Зоэ жили в Лондоне.

Они вынуждены были оставить Дю Геклена в Париже. На попечение добрейшей Ифигении. Он, не шелохнувшись, смотрел, как они уезжают, упершись напряженными, как струнки, ногами в порог привратницкой, и во взгляде его читалась глубокая, печальная мудрость. Она тихо прошептала ему: «Я вернусь, Дуг, я вернусь, я не бросаю тебя, нет, просто в эту Англию так трудно вывезти собаку… тебе хорошо будет у Ифигении, ее дети тебя обожают, они будут тебя холить и лелеять, и я часто буду приезжать тебя проведывать, обещаю». Он сурово смотрел на нее, словно был уверен, что она лжет. Но она продолжала разговаривать с ним. Тогда он, устав выслушивать ее оправдания, уставился куда-то в одну точку над Жозефиной, словно хотел сказать: «Да ладно, хватит мне зубы заговаривать, делай как тебе надо, бери свои шмотки и езжай, я уже, бывало, жил один, как-нибудь разберусь». Жозефина встала и пошла к выходу, мучаясь от стыда, что покидает его.

Еще предстояло убедить Зоэ, что Гаэтан приедет проведать ее тогда, когда захочет, и тогда, когда сможет. Что Жозефина оплатит ему билет на поезд. Мать Гаэтана была согласна. «Это не моя проблема, – сказала она, – вы спросите у Гаэтана, он сам все решает, а я, ну вы сами знаете…» И она повела в воздухе рукой, что означало, что я уже вообще ничего не понимаю в этой жизни. Они с сыном жили в маленькой квартирке в девятнадцатом округе. Она после многочисленных неудачных экспериментов*[19]нашла работу на бумажной фабрике. Очень ей нравились всякие школьно-письменные принадлежности. Они успокаивали ее измотанную нервную систему.

Зоэ было уже шестнадцать лет. Она ни за что не желала жить в Лондоне. «Ну мне же там делать нечего! Я хочу остаться в Париже! Ты не имеешь права мной так распоряжаться!» Раскрасневшаяся, взъерошенная, с горящими глазами, она гневно протестовала против насилия над личностью. Кричала, плакала, извивалась в мольбах, пыталась объявить голодную забастовку, отказывалась ходить в школу, не разговаривала с матерью, не отвечала на ее нежности… Но мать была непреклонна, и ей пришлось сдаться. Вопреки своей воле. «Ненавижу взрослых! Они – убийцы любви! Палачи надежды! Мрачные ревнители общепринятого порядка!» Она тщательно пестовала свои проклятия, чтобы взрослые ни в коем случае не подумали, что она импровизирует. Нет, все это она действительно думала, тщательно взвешивая и оценивая свои мысли, и бросала им в лицо горькие истины пригоршнями. «Главное – не думайте, что вы победили, не стоит почивать на лаврах, я отомщу, я превращу вашу жизнь в ад!» И губы ее складывались в жесткую, угрожающую гримасу ревнителя справедливости.

Жозефина растерянно выслушивала ее, пыталась пойти на контакт, вымолить себе пощады. Она предлагала: «Ну давай попробуем, некоторое время, давай поговорим через три месяца, через три недели, через три дня… ну хотя бы через три часа?»

Филипп открывал дверь холодильника, чтобы достать кусочек сыра, наливал себе старого бургундского, брал газету и уходил читать ее в гостиную. «Твоя дочь… Что́ я буду вмешиваться?»

Зоэ злилась долго, потом вдруг внезапно – Жозефина не поняла почему – пришла в себя, живо повторяя: «Вот будет мне восемнадцать, вот будет мне восемнадцать! Потому что тогда я буду взрослой и самостоятельной. И тогда вы поглядите!»

Жозефина получила передышку на два года.

Зоэ не умела долго сердиться.

После громокипящих обвинений она перешла к выражению самого что ни на есть душещипательного страдания. Ее одолевали десятки разных болячек. Она хваталась за живот, щупала себе пульс, держалась за голову, высовывала язык, чтобы проверить, не черен ли он от желчи, постоянно требовала сводить ее к врачу и выписать ей справку, что она здорова. Потом, уже вооруженная драгоценным свидетельством, она постепенно начала выздоравливать, грустно и томно влачила из комнаты в комнату свое повзрослевшее тело, замыкаясь в своей тоске, которую она считала непробиваемой, а Жозефина улыбалась, видя, что девочка отбросила свою враждебную, агрессивную тактику и расхаживает с томно-таинственным видом.

Иногда по ночам Зоэ мучила бессонница. Что сделать, чтобы заснуть, если тело требует сна, а мозг отказывается уснуть? Жозефина садилась к ней на кровать, клала ей руку на живот и ждала.

Она смотрела, как розовые чистые веки девочки подрагивают и тяжелеют, как закрывается завеса темных густых ресниц. Зоэ засыпала, уткнувшись лицом в бесформенного потертого плюшевого мишку по имени Нестор.

Жозефина всматривалась в ее круглое личико сластены и лакомки, в ее капризные полные губы и думала: «Моя шестнадцатилетняя девочка объявила мне войну, потому что не хочет разлучаться со своим любовником. Моя шестнадцатилетняя девочка, которая объявила мне войну, потому что не хочет разлучаться со своим любовником, уснула, вдыхая прелый запах своего старого плюшевого медведя».

Зоэ записали во французский лицей, в первый класс, специальность «Литература».

Александра записали во французский лицей, в первый класс, по специальности «Точные науки».

Они везде ходили вместе, как ниточка с иголочкой.

Вечерами долго шушукались или в ее, или в его комнате. Они слушали одну и ту же музыку и по улице ходили как сиамские близнецы, деля на двоих одни наушники. Изъяснялись они между собой на тайном языке, и Жозефина всячески пыталась расшифровать его. Они выкрикивали: «High five!»[20] – и стукались ладонями. Он называл ее Зуй. Она его Лукси. Он спрашивал: «Луксор?» Она отвечала: «Нефертити».

Жозефина не была уверена, что понимает, о чем они…

Все, казалось бы, успокоилось.

Они уходили утром, наспех одевшись и проглотив на ходу чашку горячего шоколада и тосты с маслом, которые делала для них Анни, ворча при этом, что никто не ест стоя, что надо сесть за стол и как следует пережевывать пищу. И что надо пить апельсиновый сок, в нем много витамина С. Они отвечали с набитыми ртами, что у них нет времени, что ей пора сменить пластинку, каждое утро одна и та же песня, надоело уже, Анни!

– А кстати, какой самый надоедливый овощ?

Анни задумалась, сложив руки на животе.

– Горькая редька!

– Ишь вы какие, – пробормотала Анни. – Давайте, пейте сок!

– И вот еще, – добавил Александр, проглатывая бутерброд. – Ты знаешь, почему мамонты вымерли?

– Прекрати разговаривать с набитым ртом!

– Потому что до этого исчезли папонты!

Они расхохотались. Их забавлял растерянный вид Анни, которая пыталась понять их тонкий юмор, но ей не удавалось.

– А ты знаешь, почему садовники скучают без беременных женщин?

Анни закатила глаза.

– Потому что им тогда не воскликнуть «Ого! Роды!», – завопили они хором. – Огороды, Анни!

Они стукнулись ладонями: «High five! High five!»

Похватав пальто, шарфы и рюкзаки, они отправлялись на остановку автобуса. 98‑й, 6‑й или 24‑й и потом немного пешком через парк, а там уже Южный Кенсингтон и их лицей. Зоэ недовольно бурчала, она не любила ходить пешком. Александр стоял на своем: «Зато ты не превратишься в жирную толстуху».

– Я вовсе не жирная толстуха! – возмущалась Зоэ.

– Только потому, что я заставляю тебя ходить пешком.

– А ты… А у тебя шея, как у жирафа, и уши как пепельницы!

– Ну прям! Все девчонки без ума от меня!

– А что ты мне дашь, если я тебе расскажу, что вчера вечером сказала Мелли?

– Что же сказала Мелли?

Жозефина слышала их перебранку на улице. Потом выглядывала в окно и видела, как они удаляются, поворачивают за угол… «Ну вроде все хорошо», – думала она.

Но все равно ей было как-то беспокойно.

Она не слышала продолжения их диалога, когда они ушли за угол и оказались вне пределов слышимости, возле остановки автобуса.

– Слушай, кончай ты с этими младенческими шутками! Мы же уже не дети, – сказал Александр.

– Зато эти поверят, что мы еще сосунки. А иначе они нас постоянно подозревают…

– Ты в этом уверена?

– Да. А я пока спокойно подготовлю все, как надо.

– Ты все делаешь втихую. Это не особо честно.

– А я не могу по-другому. Они и слышать ничего не хотят.

– Ну, когда это случится… им небо на голову обрушится. Неприятный такой сюрприз.

– Но ведь ты не расскажешь? Ты обещал, что не расскажешь.

– Ну в любом случае они будут в шоке. А я как буду выглядеть?

– Ты будешь выглядеть как человек, который ни о чем не подозревал.

– Отец жутко разозлится. А твоя мама вообще!

– Ты ничего не знаешь, вот и все тут.

– Нет. Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что я так не могу.

– Ты бросаешь меня? Предаешь? Точно? А я‑то думала…

– Подожди, Зоэ, подожди! Это ведь ты не ерунду какую-то затеяла. Это целая история. Большая и важная.

– Ну это же не тебе нужно сделать, а мне! А от тебя требуется только помолчать. Не так уж сложно, в конце концов.

– Не смогу я, клянусь тебе! Нужно придумать какую-нибудь штуку, чтобы я мог себя оправдать, как-то обелить перед ними.

– Ох, вы, парни! Вечно вы всего боитесь!

– Ага! Потому что Гаэтан тоже…

– Вовсе нет! Гаэтан со мной полностью солидарен!

– Ну, я в этом не уверен, старушка.

Этим утром, как обычно, Анни говорила с ними про витамин С в апельсиновом соке, про то, что нужно тщательнее прожевывать тосты, мыть руки перед едой, Александр и Зоэ, как обычно, убежали в лицей, протрубив в дверях: «До вечера, предки!» И Жозефина крикнула им в окно: «До свидания!»

Александр был очень похож на Филиппа.

Высокий, тоненький, темноволосый – ростомер на кухне отмерил ему метр восемьдесят. Прядь волос падает на глаза, худое, почти раздражающе правильное лицо. Его отличает от отца только некоторая расхристанность, нелепость манер и внешнего облика: волосы взъерошены, пола рубашки вылезает из штанов, большие ручищи дискобола, нахально вздернутый подбородок и какой-то неуловимо-высокомерный отблеск в глазах, словно свет карманного фонарика, освещающего душу.

Иногда Жозефине казалось, что в теле юноши скрывается ироничный, насмешливый старик с белой бородой.

А может, это он после смерти матери[21] так повзрослел в одночасье, что детские страдания и боль взрослого мужчины смешались в нем, и потому у него такой строгий, порой даже снисходительный взгляд. Он меняется, когда говорит с отцом, оживляется, раскрывается, но с Жозефиной почти не разговаривает, и его замкнутость действует на нее как серная кислота. Она терялась, делалась неловкой и неуклюжей. Он держал ее на расстоянии. Ледяная вежливость с оттенком «не-тронь-меня». И когда его отец удивлялся: «Ты что, не поцелуешь Жозефину?» – он подставлял Жозефине щеку, не наклоняясь к ней. Прямой, безмолвный, почти презрительный. Она должна была подниматься на цыпочки, чтобы поцеловать его, и бросала свой поцелуй, как баскетболист в корзину, молясь, чтобы не промахнуться. Он никогда ее не обижал, никогда не допускал ни единого грубого слова. В нем была изысканная старинная вежливость, присущая ему с детства, но чувствовалось, что он всем своим существом осуждает сожительство отца с маминой сестрой. Жозефина предпочла бы, чтобы он вел себя не так любезно, пусть бы был колючим и несговорчивым, говорил бы порой что-нибудь резкое, но вместе с тем хотя бы иногда проявлял теплые, нежные чувства. В общем, он ее просто хладнокровно и рассудочно не любил.

«Приручай его, – говорила она себе. – Прояви терпение».

Она сдерживала себя, старалась, искала разные способы сдружиться с ним.

Но никогда не говорила об этом с Филиппом.

Бекка рано утром уехала на Мюррей-Гроу, чтобы разобрать одежду, которую нужно раздать, и приготовить завтрак. Им с Филиппом удалось осуществить их проект: переделать крыло церкви в приют для одиноких бездомных женщин. Убежище, некий перевалочный пункт, дающий им возможность обрести силы и попытаться наладить свою жизнь. Они с течением времени обретали утраченное достоинство, благодаря правильному питанию, чистой кровати, душу и туалету, курсам кулинарии, кройки и шитья, йоги, керамики, живописи, фортепиано – всем занятиям, которые пытались адаптировать к нуждам маленького сообщества. Пастор Грин, глава прихода, работал бок о бок с ними, его воодушевили их планы. Он нашел добровольцев‑учителей для мастерских, организовал садик для маленьких детей и сам занимался с малышами, пока их матери посещали курсы.

У входа в церковь, когда там не было службы, вечно громоздилась куча колясок и на земле валялись брошенные игрушки.

Тем утром Филипп рано вернулся в свой офис на Регент-стрит.

У него теперь было два офиса. Старый, в котором он продолжал разбирать текущие дела, и новый, где он занимался делами Фонда одиноких женщин. Фонд назывался «ИДЖ» – «Исключительно для женщин».

Первый офис был шикарным, комфортным, на последнем этаже древнего особняка на одной из старых улочек Лондона. Телеэкраны, тонкие, как сигаретная бумага скульптуры, полотна современных художников. «Трофейная жена» Маурицио Каттелана, изображающая Стефанию Сеймур, выдвинувшуюся вперед, подобно фигуре на носу корабля. «Плачущая девочка» Урса Фишера. Или еще, например, «Мэрилин» Нейта Лоумана.

Клиенты ожидали в маленькой гостиной, вглядываясь в произведения современного искусства и пытаясь проникнуться. В кабинет они входили уже готовые, испытывая одновременно удивление и уважение, часто с оттенком смутного неодобрения. Филиппа они начинали считать человеком незаурядным, продвинутым и просвещенным. И он, заручившись этим эфемерным преимуществом, лихо раздавал советы и подписывал контракты.

Другой офис, на Мюррей-Гроу, был куда более скромным. Кое-как пришпиленный шотландский платок в качестве занавески на окне, хромой столик, старый телефонный аппарат, компьютер, стопки папок повсюду – даже на полу, счета к оплате, прикнопленные прямо к стенам. По комнате гулял сквозняк. Перед тем как сесть за стол, Филипп надевал митенки, шарф и толстую шерстяную жилетку.

Он приезжал туда три раза в неделю во второй половине дня. Когда он первый раз приехал в этот офис, прямо на стене была надпись: «Когда человек срубит последнее дерево, замутит последнюю каплю воды, убьет последнего зверя и выловит последнюю рыбу – только тогда он поймет, что деньги несъедобны». Филипп ее оставил.

Фонд требовал от него все больше и больше работы. Он пытался трудоустроить женщин, которые уже были готовы к самостоятельной жизни. Облагал данью своих клиентов: выманивал у них должности секретарш и архивисток, работу с документами или на телефоне. «Вы будете удивлены, – объяснял он, – какое количество женщин с высшим образованием попадает на улицу. И до какой степени они хотят оттуда вырваться, что будут работать как лошади». Иногда ему приходилось обивать пороги мэрии, чтобы выхлопотать жилье для своих подопечных. «Я уже освоил новую профессию, – думал он, – постепенно стал опытным соцработником».

Он поднял глаза к надписи на стене. Перечитал ее. На Мюррей-Гроу он не зарабатывал денег, даже наоборот, но при этом чувствовал себя безмерно богатым.

Чувствовал себя на своем месте.

К нему присоединилась Ширли. Занималась вместе с Беккой питанием. Она запустила The Healthy Food Program[22], направленную на то, чтобы научить людей правильно питаться. Овощи, фрукты, злаки, миндаль, орехи, яйца, курица, рыба. Бегала по магазинам здорового питания и покупала со скидкой продукты с истекающим сроком годности. Тщательно следила за качеством пищи и не шла ни на какие уступки.

Она взяла за правило в конце рабочего дня заходить в кабинет Филиппа и рассказывать ему обо всем, что наболело. Отношения с Оливье, ее возлюбленным, пианистом, переживали трудные времена. Они не могли найти общий язык, он разговаривал теперь только со своим инструментом, высказывал мысли исключительно нотами, а она чувствовала себя одинокой, обиженной, в бессильном гневе пыталась до него достучаться. «Понимаешь, он все отдаляется и отдаляется, а я не могу понять почему. Я говорю себе, что сама в этом виновата. Когда он хочет сближения, это происходит как-то слишком внезапно, он торопится, и я отталкиваю его, тогда он вновь отдаляется, я бегу за ним, а он молчит… Он смотрит на меня с несчастным видом, а я злюсь… Это просто ужасно! Скажи мне, Филипп, может, во мне гнездится какой-то неискоренимый недостаток? Какая-то черта характера, которая всем бросается в глаза, а я сама ее не вижу? Почему у меня отношения с мужчинами никогда не бывают простыми и понятными?» Она сидит, клонясь головой к коленям, и жалуется, жалуется. «Я думала, что я такая умная, что я все понимаю, давала советы Жозефине, думала, что я состоявшаяся в жизни женщина без предрассудков, а теперь я ничего не могу понять. Может, я просто никого не люблю? Скажи, Филипп, как ты думаешь, я способна кого-то любить или мое сердце высохло, как старое дерево?»

«Почему мужчин всегда так трудно понять? Ты ведь это знаешь, ответь?»

Он частенько вставал на сторону мужчин, защищал, когда она особенно активно обвиняла их во всех грехах. Она уходила прочь, ворча о его предвзятом отношении, но всегда возвращалась с новыми вопросами.

– Ну, ты меня уже больше не ненавидишь? – улыбаясь, интересовался он.

– Ты нервируешь меня своим здравомыслием и невозмутимостью. Если бы все было так просто, как ты представляешь!

Иногда они разговаривали вечером допоздна. Филипп смотрел на часы. «О боже! Уже девять! Жозефина будет волноваться. Завтра договорим, до встречи…»

Утром 22 апреля Зоэ ушла в лицей с рюкзаком и сумкой, которая на вид показалась Жозефине очень тяжелой.

– А что это ты все с собой таскаешь?

– У нас сегодня физкультура, и я взяла с собой сменку. А потом я пойду делать уроки к Люси. Взяла книжки на завтра.

– И когда ты вернешься?

– Часов в шесть, в полседьмого.

Она нервно поглядывала на часы, теребила ручку сумки и явно спешила поскорее уйти.

– Мам, давай скорей уже…

– Хочешь, я вечером заеду за тобой в лицей?

– Это ни к чему. Я ведь иду к Люси, я же тебе сказала.

– Ну позвони, если вдруг передумаешь.

– Нет, я не передумаю.

Жозефина подняла брови, удивленная такой уверенностью девочки.

Зоэ подошла к ней. Положила ладонь ей на плечо. Голос у нее был неуверенный, тихий и нежный.

– Мамуля… Я тебя люблю. И никогда не причиню тебе зла. Никогда.

– К чему ты это сказала?

– Ты отличная мама. Лучшая мама в мире.

Она бросилась Жозефине на шею, и Жозефина почувствовала, как почва уходит из-под ног. Зоэ всегда отличалась редкостной ласковостью. Она источала моря нежности и водопады поцелуев. Набрасывалась на мать, утыкалась головой ей в живот и бормотала какие-то бессвязные признания.

Жозефине эти африканские страсти были нужны как воздух. Мы хорошо делаем только те вещи, которые любим делать. И она более всего на свете любила быть мамой.

И вот этим утром 22 апреля связь наконец наладилась.

После ухода Зоэ Жозефина приступила к исполнению своих обязанностей. Каждое утро она посвящала два часа разбору почты. Отвечала на каждое письмо, каждый имейл, на каждое обращение к ней женщины или мужчины, которые доверялись ей, рассказывали свои страхи и надежды, победы и поражения.

Ее последний роман «Скромный юноша», который она закончила писать в Лондоне, вышел во французском издательстве. Серюрье, издатель, время от времени позванивал ей, чтобы сообщить цифры с продаж и одаривал ее комплиментами типа: «великолепно», «неслыханно», «потрясающе», «вы завоевали публику, Жозефина. Люди любят вас, любят читать ваши книги, любят истории, которые вы рассказываете. Вы создали свой особый жанр, вы создали свой особый стиль, вы создали специальную вселенную, короче, я жду от вас третий роман». И добавлял: «Бросьте вы ваши исследования и университет, все эти конференции, это все ничего вам не приносит, и вас там к тому же ненавидят, вы нарушили привычные рамки, и они вам этого не простят».

Однако во второй половине дня она бралась за подготовку к очередной конференции, надеясь при этом, что в голове забрезжит идея новой книги, настойчиво требуя, чтобы она все бросила и посвятила себя исключительно ей. Ей нравился этот выбор между исследованиями, научными работами и писательством. Это давало ощущение свободы.

* * *

Итак, 22 апреля после полудня Жозефина писала вводную часть к речи на конференции, где ей нужно было выступить в конце мая в университете в Глазго. Конференция была посвящена дамам из Саморы. История скандала, разразившегося в женском монастыре в Кастилии в июле 1279 года после визита архиепископа, который был поражен распущенностью нравов и отсутствием дисциплины в этой обители.

В Средние века женщины, которые поступали в религиозные сообщества, не всегда делали это по собственной воле и по призванию. Некоторые хотели всего-навсего бежать от неограниченной власти мужчин, и монастырь в их глазах оказывался единственным местом, где они могли быть независимы и самостоятельны, имели возможность отказаться от брака, который им навязывали, или избежать участи пленницы на захваченной земле. Оказавшись в убежище, они не собирались отказываться от внезапно обретенной свободы. Некоторые молились, изучали науки, писали, работали над слогом, в общем, вели себя безукоризненно и безупречно, при этом продолжая управлять своими владениями и угодьями, но другие, более легкомысленные, не прочь были наведаться в соседнюю обитель братьев‑доминиканцев. Эти последние и вызвали праведный гнев епископа.

Но самый трудный вопрос был таков: что же делать с этими женщинами? Выкинуть их прочь из монастыря означало бросить на произвол судьбы и подвергнуть насилию и жестокости со стороны мужей, отцов и братьев. Если уж людские законы не могут их защитить, это становится заботой Церкви, разве не так?

Этот сюжет был близок Жозефине. Она размышляла о судьбе женщин, которых избивают, мучают, терзают, насильно выдают замуж, обращаются с ними как с рабынями. Она подумала о Мюррей-Гроу, о женщинах, которые там жили. Сколько из них ушли бы в монастырь, чтобы восстановиться и вернуться в мир в поисках новой жизни? Сколько научились бы уважать себя и сумели дать отпор, когда их начали бы мучить и эксплуатировать? Она делала заметки, пыталась провести параллели между условиями жизни женщин в Средние века и сейчас, в двадцать первом веке… и тут внезапно подняла глаза и взглянула на часы.

Половина восьмого.

Зоэ еще не пришла из школы. Александр тоже.

Она кинулась на кухню.

Анни добавляла последний штрих к блюду, которое собиралась подать на ужин. Она смешала петрушку, чабрец, лавровый лист, понюхала, подумала и посыпала этим горячее кушанье.

– Я приготовила тушеное мясо в горшочке с овощами, прелесть что за штука получилась. Надеюсь, что сегодня вечером, когда вы снимете крышку с дымящегося…

– Анни, вы видели, сколько времени? – перебила ее Жозефина.

Анни подняла глаза к большим круглым часам над раковиной и воскликнула:

– Почти восемь часов! А детей-то все нет!

– Они уже должны были оба прийти. Это как-то странно. Наверное, что-то случилось.

Жозефина побежала в комнату Зоэ. Может, девочка уже пришла, а она, погруженная в размышления о тяжелой судьбе дам из Саморы, ее не услышала.

Толкнула дверь, вошла. Комната была пуста. Чистота и порядок. Никаких тебе брошенных на пол свитеров, пустых пакетиков из-под печенья на кровати, валяющихся повсюду колготок, открытых книг, недопитых стаканов с соком, свернутых комом пижам. Эта комната даже как-то не была похожа на комнату Зоэ.

Она уже почти закрыла дверь, но тут ее встревожила одна деталь. Нестора не было на кровати. И под кроватью его тоже не было. Не было ни под подушкой, ни в шкафу, ни в выдвижном ящике стола.

Она набрала номер Зоэ. Попала на автоответчик.

Набрала еще раз, другой, третий.

Все то же сообщение: «Привет! Это Зоэ. Leave a message и hasta luego[23]», – беззаботно выпевал звонкий голосок.

Она вернулась на кухню, бессильно рухнула на стул.

– Она не отвечает по телефону. В комнате ее нет.

– Да уж, конечно, в комнате нет. Я бы услышала, как она пришла.

– И Нестора тоже нет, – тихо добавила Жозефина.

– Как так Нестора нет? Она никогда не берет его с собой в лицей. Никогда.

– В том-то и дело. Ох, Анни, боюсь, и вправду что-то случилось! А где Александр? Он наверняка знает.

– Ну позвоните ему.

Жозефина испытала мгновенный приступ паники оттого, что придется объясняться с Александром, но взяла себя в руки и набрала его номер.

Он тоже не отвечал. Она оставила сообщение.

– Боже мой! Боже мой! – причитала Анни, прижимая к сердцу деревянную ложку. – И его нет у себя в комнате?

– Попробуйте позвонить ему с домашнего, а я пока пойду проверю, вдруг он уже вернулся, а мы не заметили? Может, он подойдет, если увидит, что звоните вы?

Она помчалась в комнату Александра. Там царил беспорядок. Александра не было.

– Он не отвечает, – объявила Анни, когда Жозефина вернулась на кухню. – А у вас есть телефон Люси?

– Нет.

– А ее родителей?

– Тоже нет. Я знаю только ее адрес. Как-то раз припарковывалась перед ее домом.

– Надо раздобыть их телефон и позвонить, – заявила Анни, решив взять дело в свои руки.

Наконец Жозефина позвонила домой миссис и мистеру Даймонд. Люси ответила, что Зоэ сегодня вообще не было в школе. Она мельком видела Александра в коридоре на переменке, но подходить к нему не стала. А их учитель французского вообще-то был недоволен отсутствием Зоэ и даже хотел позвонить Жозефине.

– А он вам не звонил?

– Нет. Забыл, наверное. А я думала, она у тебя. Она сказала, что вы собирались вечером вместе делать уроки.

– Такого не могло быть, мадам Кортес. Я была записана на сегодня к зубному. Вот только от него пришла. Зоэ об этом знала. Вы думаете, случилось что-то серьезное?

– Я не знаю, Люси. А Александра ты потом не видела еще раз?

– Он весь день был в лицее. Но у нас все равно как-то не получилось поговорить. Я решила, что Зоэ заболела. Но с другой стороны, она уже два раза опаздывала на занятия в прошлом месяце, и наш препод негодовал, говорил, что больше ей это с рук не сойдет и в следующий раз пусть несет записку от родителей, если будет пропускать.

– Вот оно что… – протянула Жозефина.

– Мне очень жаль, мадам Кортес. Она вернется, это точно. Может, пошла купить себе что-нибудь. Я знаю, что она искала красивое платье, говорила, что ей предстоит очень важное свидание и ей надо быть на высоте.

– Вот оно что… – повторила Жозефина.

– Может быть, она хотела сделать вам сюрприз…

– Возможно. Спасибо, Люси. Если она вдруг позвонит тебе, скажи ей, чтобы тотчас же мне перезвонила, я беспокоюсь.

– Договорились, мадам Кортес. Обязательно передам.

Жозефина положила трубку и посмотрела на Анни. В ее взгляде читалось отчаяние.

Она молчала, пытаясь собраться с силами, горе затапливало ее, как река в наводнение. Не утонуть бы в нем.

Она в какой-то прострации сидела на стуле, пока Анни развивала бурную деятельность: выглядывала в окно, бегала из комнаты в комнату, роясь в вещах и бормоча: «Они должны были хотя бы оставить записку! Хотя бы несколько слов! Может, они пошли кататься на колесе обозрения? Вопят сейчас от восторга, болтаясь на жуткой высоте в корзинке над всем городом».

Жозефина сидела недвижимо, словно заледеневшая от страха перед тем, что она даже боялась назвать.

Восемь часов, восемь тридцать, девять. Ни Зоэ, ни Александра. Как сквозь землю провалились.

Жозефина набрала номер Филиппа. Он тоже не ответил.

* * *

Филипп закрыл тяжелую дверь церкви, пошел по дорожке, которая вела к ограде из красного кирпича, поднял глаза к высоким деревьям, на которых уже начали завязываться почки, вдохнул вечерний прохладный воздух и подумал об ужине, который приготовила Анни, о бутылочке хорошего вина, которую он откроет, о том, как расскажет дома о своем рабочем дне. Он прибавил шагу: было уже поздно. Ширли пыталась добиться от него ответа на вопрос, почему же мужчины так не любят разговаривать о своих проблемах. Он объяснил, что мужчины, когда у них случаются какие-то трудности, замыкаются в своей раковине как улитка и не вылезают наружу, пока не поймут, как себя вести, или не примут какое-нибудь решение. «Все бы им как полегче, с этой раковиной…» – посетовала Ширли.

Ему нравилось разговаривать с Ширли. Мало-помалу между ними установилась прочная и нежная дружба.

Жозефина погрузилась в пучину бессильного, болезненного ожидания, она считала частые удары сердца: 34, 35, 36, 37, 38. Она умела страдать без единого слова, с чувством собственного достоинства, но в голове ее прокручивалась тысяча сценариев, один безумней другого. Зоэ познакомилась с парнем в интернете, побежала с ним встречаться, Зоэ прыгнула с башни Тауэра, Зоэ пошла на улице за маньяком, Зоэ в опасности, а я ничего не могу с этим сделать. «О, как хотелось бы солгать себе, сказать, что все ерунда, но это сильнее меня, эта боль, сжимающая сердце, убеждает меня, что все очень серьезно, что это не просто детская шалость, легкомыслие, заигралась девочка и опоздала к ужину. Я знаю ее в лицо, эту беду-змеюку, обвивающую меня кольцами, сдавливающую грудь, душащую в своих жестоких объятиях. Почему она не оставила записки? Вернись, Зоэ, вернись, мы сделаем все, что ты захочешь, вернемся в Париж, жизнь вновь обретет для тебя краски, а я – я подожду. Я подожду со своей любовью, буду ждать сколько нужно, терпеливо ждать, только вернись».

– Мадам Жозефина! Мадам Жозефина! Я нашла, нашла!

Анни ворвалась в кухню, потрясая конвертом, где были написаны два слова, за которые она отдала бы жизнь: «Дорогой мамочке».

– Он был под ВАШЕЙ подушкой в ВАШЕЙ комнате, она оставила его там, прежде чем ушла в лицей. Она отлично знает, что вы рано встаете и сразу убираете кровать. Все хорошо рассчитала.

Жозефина разорвала конверт и достала из него длинный белый лист, густо исписанный почерком Зоэ. Некоторые слова были зачеркнуты, некоторые, наоборот, подчеркнуты, а некоторые написаны заглавными буквами.

Мамулечка!

Прежде всего, ПРЕЖДЕ ВСЕГО, не волнуйся.

Я слишком сильно скучаю по Гаэтану. Слишком сильную боль доставляет разлука с ним.

Месяц назад, когда мы разговаривали по скайпу, я приняла решение. Он рухнул на кровать, накрыл голову подушкой, обхватил себя руками, и я не могла добиться от него ответа. Я спросила: «Что случилось, что с тобой?» Я поставила очень-очень громко «Someone Like You» [24] и стала танцевать, и танцевала, танцевала, он тогда улыбнулся и сразу после этого сказал: «Зоэ, мне не нравится моя жизнь».

И тут я испугалась, что он меня бросит.

Если Гаэтан уйдет, от меня ничего не останется, мамуля, понимаешь, ведь только благодаря ему я почувствовала себя ЛИЧНОСТЬЮ. Я хочу сказать, что уже не буду в состоянии сдавать экзамены на степень бакалавра, заниматься спортом, гулять по парку. Я так его люблю. Поэтому я уезжаю, чтобы жить с ним.

Мы не уедем в Париж. Но и не останемся в Лондоне. Мы поедем в ТАЙНОЕ место, и, когда уже обустроимся и обживемся, я скажу тебе, где мы, но при ОДНОМ условии, мамуля: ты не приедешь за мной.

Но в любом случае ничего сделать ты не сможешь, будет уже поздно.

Зоэ

P. S. Бесполезно расспрашивать о чем-то Александра. Он ничего не знает. Знает только, что я что-то давно затевала.

Жозефина прочла письмо один раз, два раза, три раза. Потом прочитала его вслух Анни.

– И что это может означать, мадам Жозефина?

Они обе сидели на кухне, уставившись друг на друга. Как если бы могли прочесть в глазах другой разгадку этой тайны.

– Почему она пишет, что уже будет поздно? – пробормотала Анни. – Так говорят, когда больше ничего нельзя сделать… Это в общем-то все, что я поняла. Может, Александр знает больше?

– Зоэ уверяет, что он не в курсе дела.

– Ну это же невозможно, мадам Жозефина. Она от него что-то скрывала?

– Так же, как и от нас. Ни у кого не найдется столько решимости, как у влюбленной шестнадцатилетней девочки.

Они долго глядели друг на друга с немым вопросом в глазах, высказали несколько гипотез, но все оказались несостоятельны. Если они не в Париже, не в Лондоне, то где? И кто помог им бежать?

– Самое главное – что они живы, мадам Жозефина.

– Да, вы правы. Но она об этом нигде не говорит, ведь так?

– Вам нужно позвонить матери Гаэтана… Может, она что-то знает?

Она ничего не знала. Во Франции у детей сейчас были каникулы, Гаэтан уехал к приятелю. Как зовут приятеля, она не знала. Да, он попросил у нее денег. Нет, больше ничего не сказал. Да, вещи взял, даже собрал большую сумку. Нет, ничего особенного она не заметила. – «А Домисиль и Шарль-Анри, может быть, брат или сестра в курсе?» – «Ох, мадам Кортес, это очень мило с вашей стороны, но ни я, ни Гаэтан давно о них ничего не слышали. Странная у нас семья, все сами по себе, знаете, уже и семьей-то нас не назовешь».

* * *

Тут как раз пришел Александр. Он бросил рюкзак в коридоре, просунул нос на кухню.

– А Зоэ не вернулась?

– Нет. Не вернулась. А ты знаешь, где она?

Жозефина посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь угадать, знает он что-то или же не знает. Он смотрел на нее, как ей на секунду показалось, с каким-то подобием сочувствия, но потом его лицо вновь стало непроницаемым.

– Нет.

– Когда вы утром расстались перед занятиями, она тебе ничего не сказала?

– Нет.

– Ну она хотя бы вошла с тобой вместе в здание лицея?

– Да я не помню… Я встретил приятелей и на нее больше не смотрел.

– А почему ты нас не предупредил?

– О чем?

– Она что-то затевала, и ты знал. Так она написала в письме, которое положила мне под подушку.

– У нее был такой счастливый вид…

– Когда у человека счастливый вид, это не значит, что он счастлив, Александр.

– А если мне достаточно вида?

Он вновь ушел в свою скорлупу – «не-тронь-меня», высокомерно вздернул подбородок, и дальнейший разговор потерял смысл.

Жозефина опустила голову, в ней кипела ярость – опять ей пришлось отступить перед шестнадцатилетним мальчишкой. Но сил затеять ссору у нее не было, и точных язвительных реплик в голову не приходило.

– Ну как, тебе удалось раскрыть секрет парочки из таверны? – спросил Филипп.

Они сидели в маленьком ресторане на Пьяцца-Гранде в Ареццо. В карте меню значился ассортимент салатов и разные виды pasta. И три десерта. И ничего более. Но, как уверял Филипп, это были лучшие макароны и лучшие салаты во всей Тоскане. А также лучшая панорама города с видом на старинные средневековые домики с зубчатыми башнями и на дворец городского суда. Владелец кафе выглядел как человек, знающий свое дело, с которым лучше не ссориться. Мрачный, высокий, квадратный, он был похож на сторожевую башню. Он ястребиным взором оглядывал кафе и стучал ребром ладони каждый раз, когда нужно было уносить тарелку.

У него была странная прическа, словно корона каштановых волос, тонкие, почти женские руки, не сочетающиеся с его массивной фигурой, и очень белая кожа.

Жозефина подняла голову и заметила молодую девушку, которая скользила между столиками с грудами тарелок в руках. Беспечная улыбка, густые, блестящие черные волосы, в спешке схваченные в лошадиный хвост, темные глаза, сверкающие и смеющиеся, тонкая талия и длинные загорелые ноги, мелькающие в вырезе юбки. Она лавировала между столами, рассыпая шутки и смех.

– Она влюблена.

– Да. Но в кого?

– В клиента в зале?

– Ищи получше.

– Тут только семейные пары с детьми.

– Раскрой глаза…

Ее взгляд вновь упал на мужчину за стойкой. Свет прожектора над большой плитой освещал тонкие, едва заметные усики и зажигал в его глазах странный огонь, и нежный, и страстный одновременно.

– Отец и дочь? – предположила Жозефина, отхлебывая из бокала монтепульчано. – Ох, как же я люблю это вино! Я предупреждаю тебя, сейчас буду говорить что в голову взбредет. Я ведь быстро теряю голову от вина… Отец суров, ревниво оберегает дочку от ухажеров? Может убить ее, если застанет в объятиях мужчины?

– Смотри-смотри.

Она подалась вперед. Напрягла зрение. Под клетчатой рубашкой мужчины она заметила какой-то выступ, который вполне мог оказаться женской грудью.

– Мать и дочь? Человек за стойкой – это может быть женщина. Тогда это ее мать. Но где возлюбленный девушки? На кухне? Спрятался в шкаф?

– Отклонись налево, вытяни шею, чтобы тебя не заметили, и наблюдай. Тебе не придется долго ждать.

Покружившись по ресторану, девушка поставила блюдо на стойку и прошла за нее, чтобы взять еще одно. Женщина за стойкой отступила на шаг, скрывшись за дверцей полуоткрытого шкафа, которая скрыла ее от глаз клиентов, но не от внимательного взгляда Жозефины. Девушка прошла, чуть коснувшись ее, бросив искрометный взгляд, и собиралась уже удрать. Но быстрым движением женщина, скрывающаяся за дверцей, выбросила руку, как щупальце спрута, ухватила шалунью и притянула к себе. Девушка, как тряпичная кукла, повисла в ее руках, сдаваясь, радостно подчиняясь и открываясь навстречу, подставляя вырез платья под поцелуи. Потом быстро опомнилась, поправила прическу и снова выскочила в зал, пританцовывая на длинных стройных ногах. Глаза ее сияли, на шее был едва заметен красный след от поцелуя. Женщина вернулась к печам, на губах ее играла кривая улыбка, почти гримаса…

Жозефина воскликнула:

– Влюбленная пара женщин! Какие же они трогательные!

– И влюбленность их нисколько не уменьшилась с того первого дня, когда я их увидел. Я долго думал, так же, как и ты, что это папаша с дочкой…

Жозефина обернулась к женщине перед стойкой, которая глазами следила за своей красавицей, при этом совершенно автоматическим движением нарезая лук и перец. Красавица сновала туда-сюда, подтрунивала над посетителями, смеялась их шуткам в ответ, отталкивала чьи-то шаловливые ручонки, хватала на лету чаевые, роняла оторвавшуюся пуговицу из корсажа, но каждый раз, снова и снова, возвращалась к старшей подруге, прижималась ногой к ее ноге, терлась об нее, отчего та бледнела и обмирала. Женщина сжимала губы, кусала их и облизывала, и в ее взгляде Жозефина могла прочесть страсть и желание… и, как вспышкой озарило Жозефину, одиночество и тоску, одиночество и тоску обездоленного создания.

– Я больше похожа на эту женщину за стойкой, – прошептала Жозефина.

Монтепульчано придало ей храбрости, и она продолжила, словно решила исповедаться:

– Я думаю, что когда любишь, то всегда страшно.

– Потому что ты считаешь, что недостойна любви?

– Да…

– Потому что ощущаешь себя грязной и уродливой?

– О, это происходит, только когда ты рядом!

У Жозефины была одна привычка: когда она чувствовала, что попала в ловушку, что все оборачивается против нее, она поднимала голову и смотрела проблеме прямо в лицо. «Что не так происходит с Филиппом? Почему я постоянно сомневаюсь, хотя мы любим друг друга уже три года?»

Она спросила, смело глядя ему в глаза:

– Ответь мне.

– Что тебе ответить? Хочешь десерт?

– Скажи мне, почему я постоянно боюсь, что ты меня бросишь?

– Потому что ты ничего не понимаешь в любви.

Жозефина от возмущения чуть не поперхнулась.

– Это я‑то ничего не понимаю в любви?

– Да. Тебе кажется, что ты все знаешь, но на самом деле ты еще только начала учиться. Хочешь десерт?

– Нет же! – едва не заорала Жозефина.

– Due ristretti[25], – заказал Филипп.

Он вдруг улыбнулся, перевел взгляд на девушку, которая вернулась к бару и уперлась лбом в лоб своей подруги.

– Посмотри на эту девушку… Она счастлива, потому что получает любовь, много любви. И дает тоже много – так, как может. Она считает, что договор между ними справедлив. Она дает, она получает, она любит и счастлива. Она не задается лишними вопросами. Но та, что постарше… Она не может поверить своему счастью, потому она себя растрачивает на полную катушку. Она все отдает, но принимать она не умеет, потому что не привыкла. Она – дебютантка, как и ты. И, как и ты, она постоянно боится.

– Почему же? – спросила Жозефина.

– Потому что никто никогда не давал ей любви.

– Нет, папа давал! – воскликнула Жозефина.

– Ты права, но он умер, ты была еще ребенком. Ты выросла без любви. Ты выросла, думая, что никто никогда тебя не полюбит. Потому что в глазах своей матери ты читала, что ты ничего не стоишь.

– Она только на Ирис и смотрела…

– Она не на нее смотрела. Она видела в ней себя. Ирис была ее продолжением. Это не называется любовью.

– Но я так думала. И сравнивала себя с ней. И сравнение было не в мою пользу.

– И ты говорила себе, что это справедливо. Что Ирис красивая, обаятельная…

– А я грязная и уродливая.

– И тогда ты поверила, что тебя полюбят, если ты будешь все отдавать. Что ты и делала с Антуаном, с Ирис, с девочками… Самозабвенно отдавала себя. Никогда ничего не получая взамен. И это стало твоей привычкой. Ты даже считала это нормальным.

Жозефина не сводила с него глаз. Филипп пригонял один к другому куски своего внутреннего пазла.

Он погладил ее по щеке и добавил:

– Это целое искусство – принимать любовь, которую тебе дают.

– Ты-то уж это знаешь.

– Я научился.

– А как это делается?

– Прежде всего нужно научиться любить себя. Говорить себе, что достоин этой любви. Говори себе, что ты потрясающая женщина.

– Я не могу. Это невозможно.

– Бери пример с Гортензии.

– Уж она-то точно в этом больше понимает, чем я.

– Она такая же, как эта девушка… уверенная в себе. Потому что у нее есть солидный фундамент: любовь ее матери.

Жозефина поскребла рукав куртки Филиппа и призналась тихим голоском:

– Я завидую этой девушке. Она любит кого хочет, не задумываясь над тем, что скажут окружающие. Ей наплевать, что ее любимую кто-то может назвать старой или уродливой.

– Да, ей до этого нет дела, ты права.

– Вот что важно – быть свободной.

– В один прекрасный день, Жозефина, ты станешь как она.

– Ну а ты мне в этом поможешь, скажи?

– Ну, я постоянно буду за тобой присматривать, но ты должна прийти к этому сама.

Она откинулась на спинку стула и выдохнула, вконец обескураженная.

– Однажды, – продолжал Филипп, – мы вернемся в этот отель во Флоренции, и, вместо того чтобы тушеваться и тупить взор, ты смело уставишься прямо в глаза этой стерве.

– Ты говоришь это, чтобы сделать мне приятное…

– Ты можешь все, но только об этом пока не знаешь.

– А ты можешь поцеловать меня прямо здесь, немедленно?

Он склонился к ней, взял ее лицо в свои руки, приник губами к ее губам и поцеловал ее – долго-долго.

И она теперь больше не боялась.

Пришел день отъезда. Они покинули Сиену и ее неприступные стены. Достали чемоданы, положили на кровать, вынули все вещи из шкафов, сложили зубные щетки, крем для бритья, молочко для снятия макияжа, поглядели под кроватями, за занавесками, в тумбочках у кроватей.

Филипп сказал: «Я пойду заплачу по счету и пришлю кого-нибудь за багажом». Жозефина сказала, что ей нужно проверить еще разок, не забыли ли они что-нибудь.

Она дождалась, когда за ним закроется дверь, и оперлась на подоконник у окна, глядя на гладкие, округлые холмы Крете.

Этой ночью ей опять захотелось говорить.

Этой ночью она опять встала, уперлась лбом в окно. Вновь вспомнила об их разговоре в ресторане Ареццо, о парочке влюбленных женщин, о той из них, что давала все и не умела принимать любовь.

Филипп тоже встал, подошел к окну. Они вместе смотрели в ночь, а потом она вдруг сказала на одном дыхании:

– Когда я говорила «грязная и уродливая»…

Он наклонил голову, словно подбадривая ее, прося продолжать.

– …я могла бы добавить: и почти утонувшая.

Он подождал, что она скажет дальше, когда найдет силы говорить.

– Я не люблю об этом рассказывать, потому что каждый раз плачу и…

– Говори же.

И она рассказала.

Рассказала о том дне, в Ландах, когда мать бросила ее в штормовом море.

Ей было семь лет, а Ирис одиннадцать. Они втроем пошли окунуться. Поплыли далеко-далеко. Отец на берегу следил за ними, волновался. Он-то не умел плавать.

Буря разыгралась мгновенно, буквально за несколько минут. Девочки обе уцепились за шею матери. Волны хлестали их по лицам, соленая вода щипала глаза. И вдруг Жозефина почувствовала, как мать отбрасывает ее.

Анриетта подхватила Ирис и, прижав ее рукой, мощным брассом поплыла к берегу.

Жозефина смотрела, как они удаляются в сторону берега. И это было душераздирающим доказательством того, что она даже не стоит того, чтобы ее спасали. Она билась с волнами, глотала литрами соленую воду, но в конце концов доплыла до берега, вся исцарапанная песком и мелкими камушками, окровавленная, облепленная водорослями. Она кашляла и выхаркивала соленую воду из легких, грязная и уродливая, уродливая и грязная.

Но зато живая.

Она с тех пор прошла не маленький путь.

Несмотря на бурные волны или благодаря им.

Научилась на них кататься.

Надо бы еще сбросить наконец с себя этот песок и эти водоросли, которые грязнят ее, душат.

Грязная и уродливая, уродливая и грязная.

Последний раз она видела свою мать на похоронах Ирис*.[26]Несколько дней спустя она позвонила ей – искала свои детские фотографии с сестрой, хотела вставить в рамку и повесить у себя.

– И она мне ответила: «Жозефина, не звони мне больше. У меня больше нет дочери. Была одна, и ту я потеряла».

Она обернулась к Филиппу и сказала:

– Ну вот. Теперь ты все знаешь.

– А почему ты никогда мне ничего не рассказывала?

– Ну, может быть, поскольку считала, что у нее были свои основания хотеть спасти Ирис, а не меня. Когда я пришла в себя, была уже на руках у папы, он уносил меня подальше от матери. Он обернулся и обозвал ее преступницей. Потому что и правда поверил, что я могу умереть. Да я и сама в это верила…

– Зато теперь ты вполне жива, и у тебя есть все основания гордиться собой.

– Ты думаешь? – едва слышно спросила она.

– Я не думаю, я уверен.

* * *

Она хотела еще раз прокрутить в голове эту ночь.

Она осмелилась рассказать. Рассказать все мужчине, своему мужчине.

Мужчине, которому она смогла довериться, который ее выслушал… Который сейчас ждал ее в вестибюле «Палаццо Равицца».

Она вытерла слезы и улыбнулась.

Взяла рюкзак. Надела пальто. Сунула руки в карманы – отважный маленький солдатик, отправляющийся на войну.

Пальцы ощупали подкладку кармана, она почему-то была порвана. Жозефина удивилась. Она просунула руку вглубь и извлекла оттуда бумажку, свернутую в трубочку.

Это была записка от Зоэ: «Постарайся получить максимум от своего путешествия, мамусечка, раскрой глаза пошире и наполни их красотой и любовью, я люблю тебя всем сердцем, сильно-сильно!»

Тогда, 22 апреля, Зоэ не вернулась домой.

Александр сидел запершись в своей комнате: до этого он битый час объяснял отцу, что ничего не знает. Зоэ не посвятила его в план бегства, ничего не говорила ни о самоубийстве, ни о незнакомцах из интернета. Он был бледен и немногословен, но не казался обеспокоенным.

Чудесное блюдо, приготовленное Анни, застыло в горшочке на плите. Она в конце концов убрала его в холодильник, оплакивая неясную будущность своего творения (не хотела себе признаться, что плачет от мысли, что может больше никогда не увидеть Зоэ).

Филипп держал Жозефину в объятиях: она не могла стоять и, как только он отпускал ее, тут же валилась на пол.

Она не плакала, слез больше не было. Она смотрела вниз, и взгляд у нее был как у затравленного зверька.

Он уложил ее в их большую двуспальную кровать. Лег рядом. Она стонала, повторяя: «Зоэ, деточка моя, где же ты?» Потом, обессиленная, уснула.

Филипп встал с постели и уселся за компьютер Зоэ.

Порылся в истории ее поисковых запросов в Интернете и напал на сайт, который она открывала несколько раз.

За последние три месяца.

Как только ей исполнилось шестнадцать лет.

Так он смог напасть на след беглянки.

Потому что речь шла именно о бегстве.

История запросов показала все детали плана, разработанного Зоэ. Стало ясно, что она искала. И что нашла – в конце концов она остановилась на сайте Гретна-Грин, деревеньке на границе Шотландии и Англии. Это место было известно своими молниеносными бракосочетаниями. Такой европейский Лас-Вегас. В Шотландии официальный возраст для вступления в брак – шестнадцать лет. Зоэ, вероятно, узнала об этом от подружки из лицея. С этого момента она терпеливо вынашивала свой план. Сэкономила денег, немного подзаняла. Купила два билета на поезд до Глазго и два билета оттуда до Гретна-Грин. Заполнила по интернету все бумаги. На сайте было написано, что брачующимся должно быть не менее шестнадцати лет, они не должны состоять в другом браке, быть в здравом уме и твердой памяти, не иметь никаких степеней родства с будущим супругом, быть с ним противоположного пола, иметь с собой свидетельство о рождении и, для иностранцев, получить сертификат с разрешением на бракосочетание, который можно получить в мэрии.

«Как она могла добиться этой бумаги? – думал Филипп. – Или взяла поддельную? Может быть, Гаэтан добыл два поддельных сертификата?»

После этого она встретилась с Гаэтаном в Лондоне, и вместе они отправились в Гретна-Грин.

На следующий день Жозефина и Филипп сели в поезд и поехали в Шотландию.

В Гретна-Грин они наняли автомобиль. Объездили все улочки этого крохотного городка, с 1754 года известного как место, где заключаются браки с тех пор, как в один прекрасный день кузнец в своей кузнице скрепил нерушимыми узами парочку шестнадцатилетних влюбленных. Эта деревушка стала Диснейлендом для женихов и невест со всего мира – со своими маленькими домиками, похожими на домик Белоснежки и семи гномов, лавками с сувенирами, нарядными лубочными афишами и квазиочаровательными изгородями. Декорация из папье-маше, чтобы привлечь туристов и вытянуть из них побольше денег.

Они искали повсюду, расспрашивали местных жителей, показывали фотографии Зоэ и Гаэтана, проверяли списки постояльцев в отелях.

Беглецы обогнали их всего на один день.

Жозефина и Филипп нашли их в бутике с сувенирами. Зоэ уронила кружку, которую держала в руке. Гаэтан покраснел и пробормотал: «Ч-ч-черт, тут твоя мама!»

Жозефина выратащила глаза, но Зоэ уже летела к ней. Казалось, что она уже устала от собственной дерзости, и приезд матери восприняла с некоторым даже облегчением.

Однако отказываться от своего плана она не хотела. «О мамочка, я люблю его, жить без него не могу, только выслушай меня… Я буду пытаться все это повторить, если ты разлучишь меня с ним».

Они зашли выпить чаю в таверну.

«Обязательно надо убедить детей вернуться, причем по собственной воле, без принуждения, – шепнул Филипп Жозефине, – а иначе мы будем бессильны. По шотландским законам, они взрослые и вольны делать все, что хотят. Я звонил в посольство, они мне сказали, что такие истории уже случались, что родители могут помешать бракосочетанию, но не имеют права силой увозить беглецов».

Филипп поговорил с Гаэтаном. Его убедить было проще: он, понурив голову, согласился вернуться в Париж. Казалось, ему принес облегчение такой поворот событий. Словно бы эта свадьба, став из интернетной фантазии реальностью, оказалась для него слишком тяжелым грузом.

Но Зоэ не желала ничего слышать.

Жозефина не сводила глаз с Зоэ, словно ласкала ее взглядом, и думала: «Я нашла ее, вот она, передо мной». И как бы невзначай касалась пальцем ее руки, чтобы убедиться, что она рядом, брала ее за руку, гладила и ощупывала, закладывала ей прядь волос за ухо, не в силах сдержать бессмысленную улыбку.

– Ты меня не слушаешь! – сердилась Зоэ.

– Я думала, что умру. Дай мне хоть дух перевести!

– Я хочу жить с Гаэтаном. Я остаюсь здесь. Я узнавала, имею право.

– А как вы будете жить? Вам же по шестнадцать лет всего!

– Разберемся как-нибудь. Я пойду работать. И Гаэтан тоже. Ну хотя бы будем вместе. Тебе-то наплевать, у тебя есть Филипп!

– Ты еще слишком молода, чтобы выходить замуж.

– Это только ты так считаешь!

– А как тебе вообще пришла в голову идея свадьбы?

Первый раз за все время с того момента, как они встретились, лицо Зоэ озарилось улыбкой.

– Ты и правда хочешь это знать?

Жозефина кивнула.

– Я читала «Гордость и предубеждение» Джейн Остин… Там была пара влюбленных, которая бежала в Гретна-Грин, чтобы пожениться. Вот я и решила тоже так сделать.

Жозефина обещала ей, что они вернутся жить в Париж.

– С Гаэтаном?

– С Гаэтаном.

– Он будет жить у нас?

– Для начала вернемся в Париж. А там посмотрим.

– Я никуда отсюда не уеду, пока ты не поклянешься мне, что он поедет с нами. Он не может жить со своей матерью. Она вечно в депрессии, мамуль, то плачет, то хохочет, горстями ест таблетки, курит, угрожает ему выпить жавелевой воды[27].

– Ну, мы с ним поговорим.

– А Филипп? Как ты думаешь, он согласится?

Филипп ничего не ответил. Или нет, что-то все-таки сказал. Долго молчал и в пабе в Гретна-Грин, когда Гаэтан и Зоэ пошли за своими сумками в хостел, где они остановились, а потом поднял глаза на Жозефину, заключив ее своим взглядом в капсулу, словно они были одни на свете, и произнес следующие слова:

– Тебе решать…

Она онемела, в горле застрял ком, ни слова не могла выговорить. И не могла выбрать между своей любовью и своим ребенком. Она нервно потерла руки, заломила кисти, углы губ страдальчески искривились, и она нахмурила брови, чтобы не расплакаться. Она знала, что не сможет сделать выбор, но знала также, что уедет вместе с Зоэ.

Пришлось вести переговоры с французским лицеем, объяснять им, что да, это безумие, но тем не менее заканчивать школу Зоэ будет не здесь.

– В этом году экзамен по французскому языку, мадам Кортес. Очень важно, чтобы Зоэ сдала его.

– Я знаю, месье Валентен, я знаю… Я погляжу, может быть, ее возьмут в тот лицей, где она раньше училась.

– Вы делаете большую ошибку.

Филипп каждый день ходил в контору, оттуда после обеда заезжал на Мюррей-Гроу, домой возвращался поздно. Целовал ее в лоб, наливал стакан бордо, прихватывал горсть орешков кешью, горсть миндаля, брал газету и располагался в салоне всегда в одном и том же кресле, всегда под одним и тем же абажуром. Вежливый, прохладно-отстраненный. Рассеянный. В нем не чувствовалось враждебности, но он как-то притих.

– А с тобой он, наверное, такой же задумчивый? – спросила Жозефина у Ширли.

– Я бы сказала, он работает и общается на автомате. Невозможно его как-то растормошить, разговорить.

– Но почему он ничего не рассказывает?

– Потому что мужчины не имеют привычки выговариваться. Они замыкаются в свою скорлупу, ходят задумчивые и не рассказывают ничего до тех пор, пока не справятся со своей проблемой. Откуда я это знаю? Мне сам Филипп объяснил.

– Как же мне плохо, Ширли, все внутренности будто свело и не получается ничего проглотить.

– Везучая ты! Я вот, когда переживаю, проглатываю тонны сладкого и жирного, толстею, смотрю в зеркало – и после этого хочется прыгнуть с балкона.

– Ты мне скажешь, если у него кто-то появится?

– Скажу, обещаю.

– Ты мне как сестра.

– Даже больше, чем сестра!

– Я буду волноваться. Он такой обаятельный… Я, по всей видимости, делаю страшную глупость.

«Это уж точно, – думала Жозефина, заказывая два места на “Евростар”, – женщина никогда не должна покидать такого мужчину».

Они вернулись в Париж.

Гаэтан поселился у Жозефины в большой квартире на авеню Рафаэля.

Зоэ осталась в выпускном классе на второй год. Гаэтан тоже. У него были такие плохие оценки, что выбора не было.

И вот Жозефина оказалась в одной квартире с молодой парой. Ей трудно было к этому привыкнуть. Иногда она слышала из их комнаты смех, иногда ничего вообще не слышала. Иногда они ссорились, выскакивали из комнаты, хлопнув дверью. Иногда они за ручку выходили из квартиры и целовались возле лифта.

Однажды она вошла на кухню и нашла две детские бутылочки с апельсиновым соком. Они купили себе «Тропикану» и пили, пока делали уроки.

Вечером, когда она ложилась, Дю Геклен облизывал своим шершавым языком ее пятки и затем, убедившись, что все в порядке и успокоившись, ложился на ковер и глубоко вздыхал.

На первый уик-энд она осталась в Париже. Она ждала, что Филипп позвонит ей, скажет: «Приезжай, приезжай скорее, я соскучился».

Но он не позвонил. Он все сидел в своей скорлупе. Она прождала напрасно понедельник, вторник, среду. Набрала его номер. У нее от волнения вспотели руки, и она чуть не выронила трубку, когда он подошел к телефону.

Она спросила, хочет ли он, чтобы она приехала.

Он ответил – да. Она прыгнула в «Евростар».

Он ждал ее на вокзале. Они не стали объясняться, и никогда больше речь о случившемся не заходила.

Она оставила позади жизнь в доме Филиппа на Монтегю-сквер.

Вновь разорвала семью, которую почти восстановила.

Она жила наполовину.

Семья, половина, сестра.

Она в последний раз взглянула на холмы Крете. Их вершины были уже почти лысыми. Прямые, стройные тисы. Мужские тисы стройные, тонкие и гордые, объяснил ей господин с паутиной на голове, а женские деревья – круглые, приземистые и совершенно не грациозные.

Она расхохоталась. Она была счастлива в Сиене.

Это уже было начало – уметь понять, отчего ты бываешь счастлив.

Каждый вечер в шесть тридцать Стелла, забросив Тома к Сюзон и Жоржу, припарковывает грузовик на больничной стоянке, толкает входную дверь, поднимается по лестнице на первый этаж и заходит к матери. Леони Валенти лежит в палате № 144, примыкающей к кабинету доктора Дюре.

Стелла поставила маленький проигрыватель на ночном столике, принесла кучу дисков, которые там уже едва помещались. Шуберт, Шуман, Шопен, Бах, Перселл, Моцарт, Бетховен. Мама всегда просит принести еще дисков, и Стелла берет их в медиатеке.

Каждый вечер Стелла складывает диски аккуратной стопкой. «Мама, аккуратней, они могут свалиться!» Леони отстукивает ритм хрупким пальчиком, высовывающимся из-под толстой повязки. «Ты знаешь, когда я была маленькая, у меня было пианино. Я играла, ох, ну конечно, не очень хорошо, но это было как мечта, уносившая меня далеко-далеко… Я очень серьезно относилась к музыкальным занятиям, у меня был метроном с золоченым гербом, было много разных нот. Мне даже нанимали учителя. Потом он ушел. Как все люди из нашего дома. Все в конце концов уходили».

Стелла взбила подушки, усадила мать, завязала салфетку вокруг ее шеи и стала кормить, как больного ребенка.

– Если бы я не пришла, ты забыла бы поесть. Я принесла тебе компот из яблок, который сварила для тебя Сюзон. Она тебя целует, Жорж тоже.

Леони всегда задавала одни и те же вопросы:

– Как поживает Том? Какие у него отметки в школе? Школа – это очень важно. Он у Сюзон с Жоржем? А уроки он делает? Они хорошие люди. Что бы мы без них делали? Они всегда были с нами. А ты видела, дни становятся длиннее, зима скоро кончится.

И потом она замолкала, даже несколько произнесенных фраз были для нее утомительны.

Стелла рассказала, как провела день, расцветила рассказ забавными подробностями, придумала историю о сбежавшей курице, новую фразу, которую произнес попугай, невинную блажь Гризли, шутку Хусина или Бубу, рассуждение Жюли, которая хочет выйти замуж: «Скажи, Стелла, а есть возможность потом еще куда-нибудь выйти, когда ты замужем? Мне нужен простор, воздух!»

Леони, слушая, по ложечке съела ужин. Стелла вытерла ей рот, налила немного воды в стакан, поднесла к губам матери. Леони напоминала сейчас сломанную куклу. Глаза ее были полузакрыты, металлические шины охватывали пальцы, шея – в воспаленных ссадинах, на ней воротник Шанца, правая нога в гипсе и повязка на лбу.

– Ну, тебе сегодня получше? Не так болит?

– Доктор Дюре очень любезен и очень ко мне внимателен. И Амина тоже. Она время от времени просовывает голову в дверь, чтобы посмотреть, не нужно ли мне что-нибудь, я думаю, она приглядывает за мной, опекает.

Леони вздохнула:

– Мне так хорошо здесь… Хотелось бы вообще никогда не уходить.

– Скоро все это останется лишь плохим воспоминанием. Не думай ни о чем, мама, просто отдыхай.

Леони кивнула. Она издала горлом какой-то странный звук, словно там хрустнула какая-то косточка. Как будто у нее сломана челюсть. Стелла нахмурилась. До госпитализации ничего подобного она никогда не слышала. Надо будет поговорить об этом с доктором Дюре.

– Ты долго здесь пробудешь, мама, даже не сомневайся. У тебя перелом верхней суставной поверхности берцовой кости. Тебе здесь три месяца лежать, а то и больше.

«Необходима иммобилизация ноги с помощью гипсовой повязки от стопы до бедра, опора на ногу запрещена в течение трех месяцев» – вот что сказал ей врач. Иначе могут быть осложнения, флебит, возникновение ложного сустава, неправильное образование костной мозоли, альгодистрофия, и тогда может понадобиться операция. Мы будем держать вашу маму в больнице столько, сколько понадобится».

Таков был диагноз доктора Дюре.

Ей даже не было нужды спрашивать, умолять: «Ну пожалуйста, не отправляйте ее домой, ее там убьют». Интересно, знает ли он? Говорила ли с ним Амина об этом? Стыдно ли ему, что он столько времени молчал? Стелла много об этом думала. У нее возникало впечатление, что в Сен-Шалане все поголовно в курсе событий, но предпочитают делать вид, что ничего не знают. Даже она порой хотела бы обо всем забыть, честно говоря.

– Ты точно в этом уверена, Стелла, детка моя? Он меня здесь оставит?

Каждый вечер Леони просила дочь успокоить ее, подтвердив, что ее не отправят домой.

Потом она откинулась на подушки и попросила почитать ей о Плюшевом Кролике.

– Мам, может, мы сменим книгу? Меня история про Кролика немного достала…

Леони кивнула.

– Ну давай последний раз. А потом возьмем другую.

– Ты так каждый раз говоришь!

– Нет, теперь уж точно. Только найди книгу, чтобы мне понравилась. Которая хорошо заканчивается. Я хочу последний раз услышать историю про Кролика и Кожаную Лошадку.

Стелла взяла книгу Марджери Уильямс и начала читать вслух. Ее мать закрыла глаза и стала засыпать: голос дочери укачивал ее, как колыбельная.

* * *

«По правде говоря, такое получается не сразу, – сказала Кожаная Лошадка. – Это случается вдруг. Когда ребенок долго-долго любит тебя, когда он не просто с тобой играет, а испытывает к тебе чувства, тогда ты делаешься настоящим.

– А это не больно? – спросил Плюшевый Кролик.

– Иногда бывает больно, – ответила Кожаная Лошадка».

На этом месте, как всегда, по щеке Леони скатилась слезинка.

– Ты всегда плачешь, когда я это читаю, мам.

– Я думаю о Половинке Черешенки. Хотелось бы, чтобы он был здесь, со мной.

– Но это невозможно. Как ты себе это представляешь, я звоню в дверь и говорю: «Рэй, привет, я пришла за плюшевым медведем, мама попросила принести его, потому что не может без него заснуть в больнице, где очутилась оттого, что ты ее избил»?

– Я понимаю, понимаю…

Но в ее взгляде Стелла прочитала: «Сходи за ним, Стелла, принеси его, пожалуйста…»

– А почему ты к нему так привязалась?

– Он милый и нежный, и потом, он меня любит.

– Мама, но ведь это всего-навсего плюшевый медвежонок!

Леони замолчала, взгляд ее блуждал где-то далеко.

– Тебе подарил его кто-то важный для тебя? Кто-то, кого ты очень любила? У тебя есть секрет? – спросила Стелла, щекоча ей ладонь.

– Ты права, не надо туда идти, ты можешь привлечь к нему внимание, и они способны выкинуть его на помойку.

Не первый раз Леони вспоминала этого красного плюшевого мишку, с которым в детстве играла Стелла.

– И кстати, вполне возможно, что они уже давно выкинули его на помойку.

– Ох, нет! Я спрятала его под раковиной, за упаковками с чистящими средствами и тряпками.

«Ясное дело, они сделали из тебя прислугу, они опрокидывают стакан с вином, кастрюлю с соусом и требуют, чтобы ты это подбирала и вытирала. У них такое развлечение, они смотрят, как ты ползаешь на четвереньках и драишь пол. Он потешается, качаясь на стуле, и пинает тебя ногой, если ему кажется, что ты орудуешь тряпкой недостаточно быстро. Фернанда наслаждается. Потирает руки, хихикает. Иногда давится своим желчным смешком: она сейчас все больше времени проводит в постели, и до стола Рэй носит ее на руках. Поэтому она не может упустить ни крошки действа, вносит в него свою лепту: зацепив клюкой банку с вареньем и опрокинув ее в общую лужу, взрывается скрипучим смехом. Это ее единственное в жизни развлечение. Ей пришлось отрезать ногу, поскольку некроз распространялся все выше. Она так и не стала принимать никаких медицинских мер против диабета. Утверждает, что все врачи воры, что они обстряпывают делишки вместе со страховщиками, чтобы прибрать к рукам народные денежки. Ее пятка гнила, рана не заживала. Врач вынес вердикт: диабет, осложненный артритом, «необходимо ампутировать зараженный участок, мадам Валенти». Теперь приземистая старуха с всклокоченными седыми волосами утешается лишь тем, что выкрикивает приказы и стучит клюкой, чтобы призвать к послушанию. Ты у них служанкой, делаешь всю самую черную работу, а они срывают на тебе зло».

Но она ничего такого не сказала, а лишь слегка улыбнулась маминой маленькой хитрости.

– Под раковиной? Ну, там они точно не найдут!

Глаза Леони горделиво блеснули:

– Видишь. Я не такая уж глупая.

– Нет, мама, ты совсем не глупая.

– Здесь, когда со мной разговаривают, я все понимаю.

– Мам, ну пожалуйста…

Во взгляде Стеллы мелькнула ненависть к тем, кто сделал из ее матери половую тряпку. Ей захотелось встать и кинуться разыскивать под раковиной плюшевого медвежонка. Она ничего не стала обещать, но поклялась себе найти способ проникнуть в дом 42 по улице Ястребов.

Амина вошла в комнату и спросила:

– Все ли в порядке, девчонки?

– Да, – ответила Леони, – спасибо вам за все.

– Можете обращаться ко мне на «ты», мадам Валенти. Вы уже здесь три недели! Уже пора решиться. Нам же еще много времени предстоит провести вместе, вы знаете.

Стелла улыбнулась ей.

– Даже и не знаю, как тебя благодарить.

– С твоей мамой так легко!

– А во сколько ты заканчиваешь работу?

– Через пятнадать минут.

– Я могу к тебе зайти?

– Постучись в мой кабинет. Я соберу бумаги и потом пойду домой.

– О’кей.

– Да, я забыла, не нужно давать твоей маме вечерние таблетки, она их уже приняла и будет хорошо спать.

Амина ласково улыбнулась Леони и закрыла за собой дверь.

Стелла отставила поднос с посудой, сняла салфетку с шеи матери, взяла щетку в ящике ночного столика, пригладила ей волосы, уложила их в серебряную корону, сияющую и шелковистую, капнула за уши духами.

– Будь красивой, чтобы встречать свои сны. Хочешь в туалет?

– Нет. Мне хочется спать, думаю, я сейчас усну. Позову санитарку, если мне что-то понадобится. Она очень милая.

– Поставить тебе Моцарта?

Леони кивнула.

Стелла взяла руку матери в свою и погладила ее, двигаясь вдоль вен, просвечивающих сквозь тонкую белую-белую кожу. Она не имела права выходить на солнце. Рэй считал, что загорелые женщины вульгарны, что это проститутки, которых все имеют. Леони вздохнула, счастливая, умиротворенная. Глаза ее закрылись, тело расслабилось, она погрузилась в сон.

С тех пор как Стелла стала жить самостоятельно, она видела мать лишь издали. Она проезжала мимо дома 42 на улице Ястребов на своем грузовике и сигналила. Если Леони была дома одна, она отдергивала занавеску и выходила на балкон. Они обменивались знаками, воздушными поцелуями. Когда родился Том, Стелла сделала плакат, на котором написала: «Его зовут Том, и это самый прекрасный из младенцев». А до этого она показывала матери свой огромный живот. Леони хлопала в ладоши, стараясь не привлекать к себе внимания.

– Ну, тебе удалось узнать, что произошло вечером, когда она была госпитализирована? – спросила Стелла у Амины. – Она мне не хочет рассказывать.

– Еще пока рано. Она в состоянии шока, это, наверное, было очень страшно. Ты видела ее последние рентгеновские снимки?

– Доктор Дюре мне показывал.

– Хорошая новость тут только одна: она долго будет у нас. Этот сумасшедший же не собирается ее забирать!

– А ты думаешь, доктор все знает?

– Слушай, Стелла, все в этом городе все знают, но все боятся Рэя Валенти. Он и его друзья держат людей за яйца.

– Но Дюре…

– Он тоже человек… У него есть жена, дети, возможно, любовница, он где-то когда-то наверняка напортачил в бумагах, сделал себе вклад в швейцарском банке, заплатил рабочим черным налом, кого-то неудачно прооперировал, не знаю, говорю наугад. Но Рэй Валенти знает. Он льстит людским слабостям, читает в их глазах страх и умело его использует. У него везде приятели, и он со своими корешами спекулирует на человеческом страхе. Все перед ним трепещут. Вот что его сейчас волнует, а не те малолетки, которых он зажимал под лестницей. А потом, не забывай, что он всеми признанный герой. Национальный герой! Слово твоей матери ничто перед его словом.

Стелла знала эту песню наизусть. Когда она шла по Сен-Шалану, то и дело встречала взгляды тех, кто знал, но молчал. Или предпочитал походя спросить: «Как дела, Стелла? Все нормально?» Трусы. Они так же опасны, как палачи. Стелле хотелось взять такого человека за шиворот, встряхнуть и крикнуть в лицо: «Зачем ты спрашиваешь, как мои дела, если все знаешь? Вы не говорите об этом, потворствуете преступлению, скрестив руки на груди, плотно сжав губы. Ведь всем известно, какие муки терпит Леони Валенти. Городок-то маленький, и Рэй Валенти здесь повсюду. Он царит здесь, молчаливо управляет событиями. Большинство людей вынуждены иметь с ним дело, а те, кто сумел ускользнуть из его паутины, отмалчиваются».

– А ты сама когда узнала? – спросила она Амину.

– Мы же, ты помнишь, в школе вместе учились. Подружками не были, но ты была моим кумиром. Такая светловолосая, такая утонченная, такая сдержанная и молчаливая, а я была сухая и черная, как черносливина, и рот не закрывался ни на минуту.

Она засмеялась.

– Алжирский чернослив! У меня было немного друзей, но тебя я любила. Я издали смотрела на тебя, шпионила за тобой и быстро поняла, что у тебя в душе не все ладно. Ты все время была настороже, дергалась, когда к тебе притрагивались. Никто не мог к тебе приблизиться, кроме этой фифы Виолетты и умницы Жюли. Только у них было это право. А я – я просто любовалась тобой, копировала твою мимолетную улыбку, твой взгляд чуть исподлобья, твою походку, я носила такие же резинки в волосах, как и ты… Даже твою тихую грусть и ту я пыталась скопировать! Мне казалось, это так шикарно, поэтично…

– Да ты выдумываешь!

– Я не выдумываю, я все рассказываю как есть. И вот однажды я услышала, как преподаватель разговаривает с воспитателем, который жалуется на твое поведение. «Да оставь ты, – сказал тогда он, – ты даже представить себе не можешь, в каком аду живет эта девчушка. Ей помочь надо, а не водой холодной окатывать. У нее и без нас забот хватает, дома такое творится!» Потом они перешли на шепот, и я уже не слышала. Для меня это все было словно гром среди ясного неба. Красивая картинка замутилась. Красивая картинка семьи Валенти. И поскольку я девушка любопытная, то решила все разузнать. Я набрала кучу сведений о Валенти: о бабушке, о матери, об отце, о дочке. Ну ты знаешь, все эти истории, которые рассказывают шепотом. Были там правдивые, была и откровенная ложь. Я знала о Валенти все. И вот я стала медсестрой. Для меня это было огромным достижением. Производством в чин, практически моим орденом Почетного легиона. Однажды, когда я была уверена, что твой отец и бабка в больнице, я пошла к вам домой. О, это было не сразу, ты уже ушла из дома и жила на ферме… Я постучала в дверь дома 42 по улице Ястребов. Твоя мама открыла дверь. Она была в домашнем платье, очень простом домашнем платье, дешевом и заношенном до дыр, босые ноги вдеты в шлепанцы, пряди волос прилипли ко лбу. Она недоверчиво смотрела на меня.

– Что вам угодно?

В это время со двора донеслись детские крики, и она повернула голову. Я заметила кровоподтек на левом виске. Большое фиолетовое пятно. И надбровная дуга была разбита.

– Я подруга Стеллы…

Когда она услышала твое имя, то широко распахнула дверь. Она была еще такая красивая! Светловолосая, высокая, тоненькая, те же чудные глаза, что и у тебя. И старомодная элегантность.

Она впустила меня в кухню. На столе стояли две чашки кофе, бутерброды, масло и банки с вареньем. Клетчатая скатерть вся была в пятнах. Она бросила тряпку, чтобы скрыть их от меня.

– Они только что ушли. Если вам нужно поговорить с моим мужем…

– Нет, я пришла именно к вам.

– А мой муж знает, что вы здесь?

– Нет.

– Он не знает, что вы здесь? – повторила она испуганно.

– Я подруга Стеллы, вы не должны меня бояться.

– Стелла попросила вас прийти?

– Нет. Она об этом не знает.

– Тогда уходите! Уходите! Я вас умоляю, нельзя, чтобы они вас застали здесь.

Она стала подталкивать меня к двери. Обеими руками. Страх придал ей невероятную силу. Лицо ее перекосилось, искаженное ужасом, она дрожала, как в лихорадке. Я пожалела ее и отступила за дверь. Кто я такая, чтобы предлагать ей помощь, мою такую важную и ценную для меня самой помощь? Прежде чем она затворила дверь, я спросила:

– Он ведь бьет вас, правда? Вы нуждаетесь в помощи, мадам Валенти.

Она инстинктивно подняла локоть, чтобы спрятать свой левый висок, и через платье я увидела другие следы побоев на руках, большие темные синяки, ярко выделяющиеся на ее белой коже.

– Вы так и сидите запертая целыми днями?

– Я не сижу запертая, я могу выйти.

– Вы любите его?

– Вы думаете, я бы здесь оставалась, если бы не любила его?

– А вам достаточно пищи?

– У него не особенно много денег. Его мать занимается всеми экономическими вопросами семьи.

– Почему?

– Откуда я знаю? Это его личная забота. Я‑то не работаю, я нахлебница. И вообще, какое вам до этого дело?

Я попыталась положить руку ей на плечо, чтобы показать, что она может на меня рассчитывать, что я ее не брошу, но она отступила назад.

– Я не слишком-то хороший человек. Только моя дочь считает, что я чего-то стою.

– Я хочу вам помочь.

– Я не нуждаюсь в помощи… Оставьте меня в покое.

– Я еще вернусь.

– Мне не нужна ваша жалость. Все это случилось исключительно по моей вине, я знаю. Уходите, уходите, не хочу вас больше видеть.

Она начала плакать, умоляюще сжала руки, повторяя, что мне нужно срочно уходить, что слишком поздно для нее.

Начиная с этого дня я почувствовала, что мне свыше поручена миссия. Я должна была спасти твою маму. Это было трудно, поскольку она практически не выходила из дома. Когда мать с сыном ходили в больницу, вернее, сын нес туда мать на руках, я срочно устремлялась на улицу Ястребов, 42. Но она мне больше не открывала. Я попыталась навести справки, мне хотелось знать, кем на самом деле был Рэй Валенти, и я поняла, что попала в паутину. У него были друзья повсюду: в мэрии, в префектуре, в полиции, даже у нас в больнице! Я не отказалась от своей миссии, но перестала ездить к ней домой.

– Это ты уговорила Дюре оставить ее подольше?

– Да.

– Вы придумали эту историю с переломом верхней части берцовой кости или это правда?

– Бинго! – сказала Амина, ласково улыбнувшись. – Но я не хочу его выдавать, он ведь тоже рискует.

– А эта записка, «100 % Тюрке», я ее сохранила. Ты думаешь, ее избил Тюрке?

– Я не знаю. Она об этом не рассказывает. Позволяет себя выхаживать, лежит, отдыхает, и это главное. Она никогда никому ничего не рассказывала, Стелла, нужно дать ей время, чтобы понять, что она может кому-то довериться, не рискуя, что будет только хуже.

– Ты права. Если это Тюрке, Рэй разрешил ему сделать это. Я его тогда спровоцировала с этими котлами. Сама виновата.

– Но ты ведь не могла предположить, что он отыграется на твоей матери.

– Да, я думала, что он начнет искать способ навредить в первую очередь мне.

– Ты ни в чем не виновата, Стелла. Уже давно все так происходит, ты тут точно ни при чем.

– Я не уверена. Это так ужасно, Амина. Как только я восстаю против них, они находят способ меня обуздать, наказать. Они отыгрались на моей матери. Они отыгрались на Адриане. Они хотят раздавить меня. Но им это не удастся.

Она повторила, глядя в пустоту: «Им это не удастся, – и, сжав руку Амины, добавила: – Обещаю тебе».

«Никогда он не сможет меня раздавить, – думала Стелла, выезжая с больничного паркинга и включая поворотник. – Даже если…

Даже если я буду физически слишком слабой, чтобы сопротивляться. Он может делать все, что хочет, с моим телом, я забаррикадируюсь внутри головы, и он меня там не достанет.

Каждый вечер, с тех пор как мне исполнилось пятнадцать, я хотела умереть.

Но как только он выходил из моей комнаты, я приходила в себя. Я не могла умереть, потому что это означало бы бросить ее. Я не плакала. Я придумывала способы, чтобы защитить нас – ее и себя. Я подкладывала записки, которые считала анонимными, в почтовые ящики жителей нашего дома. Я писала заглавными буквами: «РЭЙ ВАЛЕНТИ – НЕГОДЯЙ, ОН ПО НОЧАМ ЗАХОДИТ В КОМНАТЫ МАЛЕНЬКИХ ДЕВОЧЕК. РЭЙ ВАЛЕНТИ – НИКАКОЙ НЕ ГЕРОЙ». Но в нашем доме жили только приятели Рэя Валенти, пожарные, с которыми он выпивал вечером у Жерара, и меня ждали новые побои.

Я пыталась понять, как же все так получилось».

Она говорила себе, что это пазл, который нужно собрать. «Я должна восстановить всю историю, как сыщик в детективном романе. Почему мама позволяет, чтобы с ней так обращались? Почему она меня тоже отдала на заклание? Что сломало ее способность к сопротивлению, способность выживать, способность защищаться от гнусности?»

Когда она подросла, стала расспрашивать Жоржа и Сюзон. Они долго служили у ее дедушки, благородного Жюля де Буррашара. Сюзон работала на кухне, Жорж был на все руки. Сюзон едва исполнилось шестнадцать, когда ее наняли на работу. Леони как раз только родилась. Сюзон ее растила, пеленала, мыла, кормила. Она покинула замок, когда умер Жюль. Поселилась на ферме, той самой ферме, которую Жюль оставил им в своем завещании в благодарность за то, что они с братом столько времени верой и правдой служили его семье.

«Почему Рэй такой злой, а?» – спрашивала Стелла, не осмеливаясь выговорить другое слово. Жорж не отвечал. Она начинала сначала: «Но почему же? Почему?» Тогда он, вздыхая, говорил: «Тебе самой решать. Быть тебе счастливой или нет. Если ты решишь быть счастливой, станешь самой сильной из сильных. Если ты решишь противостоять злу, в один прекрасный день ты победишь. Одни предпочитают изображать жертв, другие хотят выбраться из ямы, чего бы им это ни стоило. Вбить свой гвоздь в гроб зла».

Но она не была уверена, что у нее так получится.

Когда Рэй ночью приходил в ее комнату, обычно это происходило во время грозы, когда раскаты грома заглушали ее крики, она становилась маленьким дрожащим тельцем, которое он мог использовать как хотел, и она говорила себе: «Я сойду с ума, я хочу умереть».

Именно тогда она перестала называть его «папа».

После той первой ночи, когда она услышала, как он толкает дверь ее спальни.

– Мама заболела? – спросила она его, открыв глаза. – Что-то случилось с мамой?

– Нет, моя маленькая птичка…

Голос у него был ласковый, медовый, она у него никогда такого не слышала.

– Ты уезжаешь на пожар? Тебе приготовить перекус?

Ему всегда нужно было приготовить что-нибудь с собой, когда он отправлялся на пожар или ехал освобождать пострадавших в автокатастрофе из машины. «Опасность вызывает чувство голода», – говорил он. И он будил Леони посреди ночи, чтобы она приготовила ему бутерброды с ветчиной и солеными огурцами. «Огурцы только соленые, не забудь, а не то…» – и он с угрозой замахивался на нее, демонстрируя, что же будет в этом случае.

– Нет-нет, ничего такого, просто ляг, расслабься.

Он запустил одну руку ей под пижамную рубашку, другой рукой зажал рот, залез прямо внутрь своими грубыми пальцами. Его глаза оказались близко-близко, огромные, горящие безумным огнем. Губы его тоже были совсем близко, и он продолжал нашептывать тем же медоточивым голосом:

– В следующий раз ты наденешь красивую ночную рубашку. Договорились? Я тебе куплю какую надо. Красивую, нарядную ночную рубашечку, чтобы Рэй мог с тобой как следует поразвлечься. Ты же хочешь поразвлечься со мной? Я знаю такие забавные игры…

– Папа, оставь меня, пожалуйста, я хочу спать…

– А ну-ка, перестань ломаться! Ты сама убедишься, это очень здорово, даже очень здорово, все женщины это знаешь как любят, я буду у тебя первым, и потом ты мне спасибо за это скажешь. Ты уже большая, тебе целых пятнадцать лет. И только не надо мне рассказывать, что ты никогда не играла с мальчиком в «потрогать глупости».

Рука его спустилась на живот, поглаживала его. «О, какой славный маленький животик, такой нежный, такой мягонький, м-м, так и съел бы». Другой рукой он в это время расстегнул пуговицы на ее пижамных штанах, потом спустил их до колен, раздвинул ей ноги, полез между ними пальцами…

– Нет! – закричала она. – Папа, не делай этого…

– Не ори! Ненавижу, когда орут!

– Папа! – закричала она опять.

Мама сейчас услышит ее! Она проснется и придет сюда, чтобы ее защитить.

– Ты можешь заткнуться, наконец?! Ох, уж эти мне порядочные женщины! Вечно они ноют! Вечно жалуются, вечно всем недовольны!

– Папа… – крикнула она опять, напрягая ноги, чтобы он не мог проникнуть в нее, отбиваясь от него изо всех сил.

– Ох, как же ты достала! К тому же я не твой отец. Я тоже имею право.

– Но папа…

– Я же сказал, я не твой отец! Ты поняла, или тебе еще картинку нарисовать?

И его пальцы, как железные когти, впились в ее бедра.

– Ты думаешь, я не видел, как ты крутишь передо мной задницей, маленькая шлюшка? Ты сама позвала меня, и вот он я, пришел! И прекрати свои причитания! Нечего делать из этого трагедию.

И, поскольку она продолжала сопротивляться, он стал колотить ее по носу, по лицу, по голове, она подняла руки, чтобы защититься, и он воспользовался этим, чтобы войти в нее мощным толчком бедер.

Ей показалось, что нож вонзился ей в низ живота.

С тех пор она перестала называть его «папа».

И как так ей удалось жить дальше, вставать по утрам, ходить в школу, делать уроки, разговаривать с Виолеттой и Жюли – и ничего-ничего никому не рассказать?

Тем утром мама не поцеловала ее, она ходила с опущенной головой, суетилась вокруг стола, готовила завтрак, кружилась по кухне с кофейником в руках, не могла стоять на месте.

Стелла ушла в школу. При каждом шаге она чувствовала, как нож вонзается в низ живота. Она была на уроке истории, потом на уроке английского, на уроке природоведения. Записала задания в дневник. Ответила учителям. Она съела макаронную запеканку в столовой, выпила стакан оранжада. И все это время удивлялась, что до сих пор жива.

Но она помнила все до мельчайших подробностей.

Она тем не менее двигалась вперед. Вот в чем была удивительная тайна.

Она захотела наказать свое тело.

Дергала себя за волосы, зализывала их вдоль черепа заколками, стягивала резинками. Обрезала ресницы с помощью маникюрных ножниц. Кусала губы до крови, на них образовывались темные незаживающие корки. Обгрызала ногти. Пережевывала еду и не глотала. Выплевывала остатки в руку и клала себе в карман. Ей хотелось, чтобы у нее не было груди, не было ягодиц, не было половых признаков – ничего такого, что могло привлечь внимание Рэя. Она хотела стать прозрачной. Ведь никто же не захочет мешок с костями, ведь правда?

Она выматывала свое тело до изнеможения. Бегала как заведенная. Говорила, что хочет участвовать в марафонских забегах. Сюзон вздыхала: когда человек так бегает, это значит, что он хочет от чего-то убежать, так?

Сюзон и Жорж всегда оставляли открытой дверь на ферму. Это было большое здание с множеством пристроек. Иногда по ночам Стелла уезжала туда на велосипеде и оставалась там спать в хлеву у ослов или на деревьях. Она присмотрела одно дерево с широкими ветвями и соорудила там помост, на котором, съежившись, проводила ночь. Одна, при свете звезд, она спокойно засыпала. Он ее не найдет. Он толкнет дверь в ее комнату и обнаружит, что кровать пуста. В ночь, когда будет гроза, он придет и отомстит, но она брала у дерева силы для того, чтобы приготовиться к ней. Иногда было так холодно, что Стелле казалось, что ее кожа делается хрупкой и тонкой, как папиросная бумажка, из которой Жорж сворачивал самокрутки. Почему он сказал: «…я не твой отец! Ты поняла, или тебе еще картинку нарисовать?» Это что, действительно так? С Рэем никогда не было понятно, врет он или говорит правду. Он мог сказать что угодно. Просто для развлечения, чтобы сделать побольнее. Но если ее отец – не Рэй, то кто тогда?

Она слушала ветер, слушала шумы ночи, смотрела на звезды, засыпала, обняв себя обеими руками, в розовом пуховике, в шапочке, в толстых шерстяных носках. Когда солнце вставало, она уезжала домой на велосипеде, по дороге обычно встречала Сюзон и Жоржа, которые рано поднимались, чтобы управляться со скотиной. Она на ходу махала им рукой. Когда она впервые вернулась утром домой, она села завтракать, подняла глаза на Рэя и долго смотрела, выдерживая его взгляд. «Опусти глаза, или я тебя ударю!» – заорал он.

Но не ударил. Он кричал на нее, но не бил. Она не отводила глаз, чтобы испытать свои силы. Глаза болели, но она держалась. Она выиграла очко. Жорж был прав, решаю только я, жертва я или нет. Нужно забить свой гвоздь. Она смогла противостоять ему взглядом, и он отступил.

Она пила кофе с молоком, голова у нее кружилась, она была опьянена первой победой. Первый гвоздь в гроб зла. Не нужно было ни кричать, ни драться, ни хвататься за нож.

Она никогда не говорила об этом с матерью.

Когда они оставались вдвоем, они обнимались и тесно прижимались друг к другу. Они гладили друг друга по волосам, по носу, переплетали пальцы, нежно целовались, щекотали друг друга, чтобы рассмешить, вздыхали и опять обнимались.

– Ты моя маленькая золотая звездочка, звездочка моего счастья, – говорила Леони, накручивая на палец светлые, почти белые пряди Стеллиных волос.

В тот день, когда она переночевала на дереве, в тот день, когда она наполнилась силой дерева, она пришла домой, простерла свои сильные, могучие, как ветви, руки и спросила мать:

– Почему ты никогда не кричишь? Потому что боишься уйти отсюда?

– Потому что у меня есть ты. Ты мой малыш, моя любовь…

– А зачем он вообще на тебе женился?

– Он хотел жениться на потрясающей девушке, а ему подсунули никудышный товар.

– Да ты и есть потрясающая женщина!

Она улыбнулась, покачала головой. Ее тонкие светлые волосы ореолом сияли вокруг тонкого лица, она ответила: «Нет, нет, да какая я потрясающая».

– Да он ничего не понимает в любви…

– Или просто не видит ее теми же глазами, что и я. Есть много разных способов увидеть любовь.

– Но в любви всегда есть сердце. А у него нет сердца.

Она сказала это, словно говорила сама с собой. Сказала вслух, чтобы услышать себя, чтобы удостовериться, что не грезит. Потому что порой ей случалось говорить себе, что все это кошмарный сон, что она проснется, и она не хотела, чтобы это был кошмар, она хотела, чтобы все было на самом деле, чтобы она могла бороться против реальности. Против призраков же не поборешься, ведь правда?

– А когда ты овладеваешь другим человеком даже насильно, это и есть желание? – спросила Стелла. – Как делают ослы с ослицами? Это и называется «заниматься любовью»?

– Нет. Перед тем как заниматься любовью, люди делают множество вещей. Нежность и улыбки, смех и перешептывания, касания руками… Не все сводится к сексу, телу, поту. Но все это так трудно объяснить тебе, моя девочка.

– Но ты-то знаешь! Ты так хорошо объясняешь это.

– Ничего я не знаю. Я думала, что знаю, но это было давно. Я всегда придумывала себе истории, которым не суждено было сбыться. Словно жила на обочине жизни. Я, должно быть, ненормальная. Чуточку чокнутая. Рэй-то прав. Не стоит обращать много внимания на внешнюю сторону жизни, детка моя, он иногда прав и неправ одновременно, но он имеет право наказывать меня.

В этот день Стелла поняла, что пинки и побои – не единственный способ сломать человека.

Ей хотелось, чтобы мать замолчала, она положила ей руку на рот, чтобы остановить поток невыносимой грусти, изливающейся с ее губ.

Она слушала Виолетту и Жюли. И спрашивала себя, а они знают, что такое этот нож в низу живота, который вонзается по ночам. Она смотрела на их отцов. Вглядывалась им в глаза, чтобы проверить, отведут ли они глаза.

Они не отводили.

Даже более того, месье Куртуа, удивленный ее смелостью, ее холодным, трезвым взглядом, словно спрашивал безмолвно, что случилось, словно хотел, чтобы она ему все рассказала, и она вспоминала свое обещание в тот вечер. Она сказала ему глазами: «Да, я обещаю вам, что мне он не причинит зла, я буду защищаться, я не позволю себя раздавить».

Она сама опускала глаза перед месье Куртуа.

Стелла спрятала под подушкой вилку и, когда пришел Рэй, пригрозила ему: «Если ты прикоснешься ко мне, я воткну ее тебе в глаз!» Он расхохотался, вырвал вилку и бросил ее на пол.

Тогда она спрятала перочинный ножик. Заранее открытый, готовый к бою. Но он оказался предусмотрительным: прижал ее рукой, а другой провел под подушкой, проверяя, и, отбросив нож, опять навалился на Стеллу.

Но она не сдавалась.

Чтобы наказать ее, он как-то вечером ужасно исколотил ее, его руки поднимались, белея в темноте. «Вот уж отлуплю тебя, будешь знать, как со мной в войнушку играть, своих не узнаешь!» Он бил и бил, она сжимала зубы и старалась глядеть прямо перед собой. В тот день он пробил ей левую барабанную перепонку. Потом правую. Она больше ничего не слышала. Удары отдавались в ее теле, но она их не слышала. Словно все звуки стали закутаны в толстый слой ваты. Мир стал безмолвным. Она видела, как шевелятся губы Рэя, как он произносит какие-то слова, но ничего не могла разобрать, и это было почти смешно. Она дико расхохоталась, и ярость Рэя вспыхнула с новой силой, он поднял локоть и, поскольку она держалась за уши, стал бить ее по ушам, еще и еще. Бум, бум, она слышала удары где-то внутри себя, глухие удары гулкого барабана, но ничего, совершенно ничего не слышала снаружи.

Утром, во время завтрака, не было вообще никаких звуков. Стелла постучала ложкой по чашке – ничего. Она видела, как двигаются губы людей, но ничего не слышала.

«Скоро вообще ничего не буду чувствовать», – подумала Стелла.

Так она научилась читать по губам.

Потому что длилась вся эта история довольно долго.

Она перестала ходить в школу.

Школьный врач обследовал ее. Он был очень удивлен.

– Это может быть связано с твоим взрослением, у тебя давно уже начались месячные? – спросил он, нарочито отчетливо произнося слова, чтобы она могла прочитать по губам.

Она расхохоталась.

– Тебе надо вернуться в школу, я поговорю с твоими учителями.

Учителя старались говорить помедленнее, почетче. Никто не смел смеяться над ней.

Словно все знали, что тут явно не до смеха.

Жюли записывала на уроках и давала тетрадки Стелле. Сначала та ими пользовалась, но потом сказала Жюли, что в этом нет нужды, она уже понимает все в классе. Виолетта предположила, что она притворяется, чтобы выглядеть интересной. «Ты думаешь, что, если напустишь на себя таинственности, этим привлечешь парней? Вот совершенно заблуждаешься, лучше бы сиськи отрастила, а то они у тебя как прыщики какие-то! А мальчикам-то нравятся круглые титечки, наливные яблочки, упругие и крепкие».

«Да плевать мне на ваших парней!» – бурчала Стелла.

И когда Виолетта и Жюли вырезали по сердечку со своим именем на коре дерева, оставив в сердечке место, чтобы парень мог вписать туда свои инициалы, Стелла думала, что они ничего не понимают, что они дурочки, что не нужно рассчитывать на чьи-то инициалы, чтобы заполнить свою жизнь.

На вечерах она не позволяла парням распускать руки. Или лезть целоваться. Она представляла их в виде слизней, противных и скользких. Так и стояла весь вечер у стенки, сжав кулаки, в тесном старом платье – Рэй отказывался давать ее матери деньги на одежду для дочки.

В любом случае у нее не было груди, чтобы нравиться мальчикам, и это ее вполне устраивало.

Как ни странно, ее устраивала и глухота.

Она слышала только то, что хотела услышать, и люди напрасно старательно кривили и выпячивали губы, стараясь артикулировать отчетливей, – в ответ Стелла угрюмо молчала.

– Скажи спасибо своему отцу! – сказал месье Авриль, гримасничая, как клоун. – Это он настоял, чтобы я взял тебя на стажировку. Не слишком-то на работе много пользы от глухомани, а, Рэй?

Ей было шестнадцать, она была в предпоследнем классе и должна была пройти недельную стажировку на предприятии. Месье Авриль владел столярной фабрикой. Он производил двери и окна и заседал вместе с Рэем в городском муниципальном совете.

– Да, скажи спасибо папе, – поддакнул Рэй с привычной улыбкой благодетеля, спасающего младенцев из огня.

Он протянул руку, плюхнул ее на ногу Стелле. Больно ущипнул, чтобы она улыбнулась и поблагодарила.

Ей нужно было сыграть роль благодарной дочери.

Нормальной, благодарной дочери.

Они становились нормальной семьей, только когда выходили из дома. Когда шли на салют 14 июля или на бал пожарных, который был перед салютом. Потому что тогда Рэй надевал маску славного малого. Танцевал со своей женой, держал ее под руку, держал за руку дочь, играл в образцового отца и мужа.

Но она отказывалась быть образцовой дочерью.

Она предпочитала стать уродиной.

И сконцентрировалась на своей идее.

На тех словах Жоржа: «Это тебе решать, хочешь ли ты быть счастливой или нет…» И других, про гвоздь. Она считала эти гвозди, вбитые в гроб зла.

Как-то вечером она была в гостях у Жоржа и Сюзон, и они смотрели по телевизору старый фильм Трюффо «Жюль и Джим». Стелла обратила внимание на героиню, переодетую в мужчину. В широком свитере, мужских штанах и больших грубых башмаках. Она бежала, поддерживая обеими руками спадающие штаны. Углем ей подрисовали усики, волосы она спрятала под кепку… Сразу после фильма она попросила у Жоржа его старый свитер, кепку и штаны. «Что, хочешь быть похожа на Жанну Моро?» – спросил он, роясь в шкафу.

Но вызнавать, почему ей так захотелось, не стал.

Но на самом деле в тот вечер, если бы он стал настаивать на ответе, она бы рассказала ему. Да, в голове ее звучал смех Жанны Моро, перед глазами стояло ее лицо с ироничной гримаской. Она вот ничего не боялась. Вертела мужчинами как хотела, обводила их вокруг пальца. И восстанавливала справедливость.

И она одевалась как мужчина.

Когда в школе Стеллу спросили, к чему она напялила на себя эти мужские обноски, она рассказала про этот фильм. И добавила, что это история одной девушки, которая не позволяла себя провести и которая забивала все свои гвозди.

Людей это объяснение всегда устраивало. Они предпочитали не углубляться в тему. Переводили разговор на другое: «Какие у тебя отметки? Нравится учиться? А видела, что на улице творится, ну и ветрила!»

Им было стыдно, что они такие трусы.

Стелла играла с их стыдом. Она опаздывала в школу, нахально плюхалась на первую парту, ставила сумку на стол и демонстративно ее раскачивала. Рисовала во время объяснения учителя. В столовой клала ноги на стол. Ходила по нужде в мужской туалет. Курила в школьном дворе. Она провоцировала их. Они отмалчивались, отворачивались. Тогда она стала хитрой, почти жестокой. Она грубила, отмахивалась, когда до нее пытались дотронуться. Ночью, засыпая, она составляла новые планы. Представляла все, что сделает, дабы отомстить, в цветах и красках, раз за разом прокручивала в голове фильм с неизменным счастливым концом. Тот прекрасный день обязательно настанет, надо быть готовой. Она себя подбадривала: «Ты не знаешь, когда вдруг представится такая возможность, но ты должна ловить ее на лету. Руками, зубами, чем получится. Надо к этому готовиться. Как атлет готовится к соревнованию. Не расслабляться. Ты должна думать об этом все время… ладно?»

Ладно.

Этот день наконец настал.

Леони в надежном месте. В палате № 144. Причем надолго.

Рэй занят тем, что ухаживает дома за своей матерью, у которой отрезали ногу. А собираются и вторую ампутировать.

Доктор Дюре на стороне Стеллы. Амина тоже. Все подготовлено, чтобы вбить последние гвозди.

И внезапно, когда она перестраивалась в другой ряд, чтобы обогнать грузовик, на маленькой дороге, крадущейся сквозь лес, в голову ее закралась предательская мысль.

А если Амина врет? А если Амина на стороне Рэя?

И доктор Дюре…

Почему такой влиятельный человек, как он, готов подвергнуть себя опасности, чтобы защитить Леони?

«Ты грезишь, лапушка моя. И ты знаешь, что опасно предаваться грезам». – «В молоке мечтаний всегда оказывается муха», – повторял ей Жорж. Он прочитал эту фразу в газете «Рустика», которую постоянно читал. Она была написана золотыми буквами, которая украшала месяц май. Жорж знал множество таких фраз из «Рустики», он выучивал их наизусть. «Я люблю их, – говорил он, – я читаю их и потом размышляю. Могу целый день обдумывать».

Стелла обогнала грузовик, почувствовала, как сердце болезненно сжимается. Она притормозила, поехала помедленнее. Страх застил ей глаза. Она не разбирала дороги. С какой стати эти двое захотели предать Рэя? Почему? Это как-то неубедительно. Они, наверное, выхаживают ее, чтобы в хорошем состоянии вернуть в лапы семейства Валенти. Они мне просто мозги пудрят… Ее руки дрожат, скользят по рулю. Грузовик, который она обогнала, приклеился сзади и принялся резко сигналить, этот звук резал ей ухо, рвал барабанные перепонки. Он включил фары на полную, угрожая ей. Надудевшись вволю, он обогнал ее, оттеснив к обочине. Она показала ему вслед средний палец и стукнула ладонью по ветровому стеклу. «Мудак!» – завопила она в ночи.

Волны страха затопили ее, нервы словно жгли кожу. Ей захотелось плакать. Пропало желание двигаться дальше.

Грузовик исчез из виду, свет его задних фар погас в ночи.

Она взяла себя в руки. Вытерла пот со лба.

И снова она окружена врагами.

Она прислонилась лбом к холодному рулю. «Я схожу с ума. Из-за того, что живу одна, схожу с ума».

«АДРИАН! – завопила она в кабине грузовика посреди леса. – Где ты? Как ты? Адриан, я не могу больше…»

Она открыла дверь, прыгнула на дорогу, прошлась по обочине, вырывая пучки травы. Посмотреть на небо. Дышать глубже. Вдох-выдох.

Надо поговорить с Жюли.

Жюли ее никогда не предавала.

В тот день они с классом пошли в бассейн.

Рэй заставлял ее носить закрытый купальник, а все девочки щеголяли в откровенных бикини с очаровательными крохотными лифчиками. Он утверждал, что заботится о ее нравственности, хочет научить ее стыдливости: она должна разоблачиться только перед своим мужем в первую брачную ночь – тем, кого он сам ей выберет. Ночью он угрожал прижечь ей кожу сигаретой и действительно несколько раз исполнял свою угрозу. Прижигал ей живот. Или низ спины. Или между ягодицами. Оставались темные следы, созвездие маленьких мертвых звезд. Он старательно выбирал места, куда хотел опустить красный кончик сигареты, и ожидание было почти таким же жестоким, как и сам ожог. А в закрытом купальнике не видно было следов.

В своем черном купальнике она забралась на самую высокую вышку и прыгнула с нее. Она обещала себе и сделала это. Это тоже был гвоздь. Она заткнула нос ладонью, закрыла глаза и прыгнула.

Вода поджидала ее, как железная раскрытая глотка, она почувствовала, как вскипает мозг. Огневые вспышки повторялись: бабах, бабах! Она болталась под водой, оглушенная, неподвижная. Жюли нырнула за ней, дотащила до края бассейна, заставила выплюнуть воду.

И вдруг вернулись все звуки. Она схватилась руками за уши, которые разрывались от непривычного гама и гомона. Вылила воду из одного уха, потом из другого. Она услышала, как Жюли склоняется над ней и спрашивает: «Все нормально? Ты как?» Добрая толстая пышка Жюли с вечно красными крыльями носа и близорукими мигающими глазками.

Спустя четверть часа в кабинке, где они переодевались, она шепнула Жюли:

– Мои уши…

Жюли стояла к ней спиной, сражаясь с бретельками от лифчика. Она спросила: «Что с ними не так? Начали гноиться?»

– Да нет, не гноиться, но…

Жюли так и подпрыгнула, обернулась:

– Ты опять начала слышать?

– Думаю, да!

– Ты слышишь! – воскликнула Жюли, хлопая в ладоши. – Ты больше не глухая!

– Но ты никому не скажешь! Обещаешь?

– Обещаю.

– Меня вполне устраивает моя глухота.

Жюли сдержала слово.

Жюли так и жила со своими родителями Их особнячок был построен в пятидесятые годы, когда владельцы заводов предоставляли в распоряжение рабочих социальное жилье. Сейчас больше нет заводов, нет владельцев, нет больше рабочих, и эти особнячки по низкой цене раскупили жители города.

Эдмон Куртуа выбрал большой желтый бетонный куб с аэродинамическим крылом на крыше. Куб находился в саду, который можно было даже расценить как парк. С черной решеткой, которая открывалась автоматически, посыпанными белым гравием дорожками, красивым газоном, прудиком. Это, видимо, был дом для начальника, потому что он отличался от других. Он был внушительным, надменным, почти вызывающе роскошным для этих мест.

Жюли жила на втором этаже. Ей принадлежал целый этаж, и у нее даже была отдельная лестница на улицу. Отец сам построил эту лестницу. Он взял на работе старую металлическую лестницу, отреставрировал ее, покрасил и прикрепил с элегантностью устремленного к небу крыла. Мадам Куртуа была помешана на красоте, поэзии и гармонии, и потому ее сильно раздражала железная бородавка. Она пожимала плечами каждый раз, как проходила мимо лестницы, и это недовольное движение в конце концов превратилось в подобие нервного тика.

Она посадила Ampelopsis brevipedunculata – он же дикий виноград, – чтобы скрыть эту бородавку. Холила его и лелеяла, укрывала на зиму, поливала в жаркую погоду, подкармливала удобрениями. Жюли безжалостно обрезала его каждый раз, когда он слишком разрастался и непокорные побеги Ampelopsis brevipedunculata лезли ей под ноги. Мадам Куртуа заламывала руки. А недавно она вбила себе в голову, что ее дом заинтересовал бы самого Жака Тати. «А вы видели фильм “Мой дядюшка”? – спрашивала она, разливая друзьям чай на еженедельной встрече по четвергам. – Это шедевр французского кино…»

Приглашение в дом Куртуа считалось честью. Месье Куртуа путешествует по миру, подписывает контракты с китайцами, закончил знаменитую Высшую школу. ВКШ[28] – чтобы не произносить ее полное название. В Париже его принимали в министерстве промышленности, и один раз месье и мадам Куртуа даже были приглашены в президентский дворец на Елисейских Полях. Всех интересовал вопрос, как же он был одет, поскольку он и элегантность – две вещи несовместные.

Мадам Куртуа держала дом на английский лад. «Сейчас это веление времени», – говорила она, покачивая головой. Она должна быть на высоте, чтобы достойно принять высокопоставленных клиентов месье Куртуа, если им вдруг заблагорассудится посетить Сен-Шалан.

Проходя по аллее, Стелла заметила Жюли и Эдмона, сидящих за столом в кухне. Когда мадам Куртуа была дома, они не обедали в кухне, только в столовой, под люстрой венецианского стекла.

Стелла постучала в окошко, Жюли знаком позвала ее в дом.

– Я вам не помешаю? – спросила Стелла, вытирая ноги о толстый коврик, на котором с одной стороны было написано «Welcome», а на другой – «Добро пожаловать».

– Мы сели поесть. Ставлю на тебя прибор?

– А матери твоей нет дома?

– По средам она вечером ходит играть в бридж.

– Я хотела с тобой поговорить…

– Ну, можешь и при отце поговорить. Давай уже, заходи!

Стелла так и не выяснила, что же тогда произошло между Рэем Валенти и Эдмоном Куртуа. Почему же они подрались в тот вечер у Жерара. Рэй Валенти упал лицом в грязь. Заговор молчания тотчас окружил эти события, и никто никогда об этом вспоминал. С тех пор кончилась дружба Рэя и Эдмона. Ведь до сих пор Эдмон Куртуа входил в банду Рэя. В группу из пяти мальчишек, возникшую еще в школьные времена, которые вместе проводили время, болтаясь по лесам, шляясь по кафешкам, ухлестывая за девушками. Кучка парней играла в крутых, перед ними все отступали. Рэй был главой этой банды. Он был хорош собой, высок и силен, громко говорил, грозно хмурил брови и сверлил вас своим острым взглядом. Эдмон Куртуа был некрасив, невысок, говорил негромко, никто поспешно перед ним не расступался. Этот кряжистый, лысоватый человек с толстыми щеками и маленькими глазками начинал как служащий одной из крупных международных компаний, но потом вернулся в Сен-Шалан, заинтересовался предприятием для переработки металлолома и в конце концов купил это дело и развил его на международной арене. Он женился, показательно приобрел особняк с крылом на крыше, и его репутация восстановилась. С тех пор он стал именитым гражданином, которого уважают, хотя никто не может похвастаться, что принадлежит к кругу его близких друзей. Он нелюдим, любит одиночество – угрюмый, неуклюжий человек, унаследовавший от отца и деда привычку рано вставать, пить скверный кофе, носить в кармане финский нож, чтобы резать хлеб или колбасу, и не доверять тем, кто улыбается без причины.

– Садись, Стелла, – сказал Эдмон Куртуа. На шее у него была повязана большая салфетка в клеточку. – Чему обязаны твоим визитом?

И Стелле вдруг перестало быть страшно. Она села на стул, ее плечи поникли, подбородок дрожал, страшное напряжение, державшее ее всю дорогу, куда-то испарилось.

– Ты будешь есть?

– Я спешу, спасибо. Надо поскорей возвращаться на ферму, укладывать Тома. Он у Жоржа и Сюзон, они смотрят за ним, когда я в больнице.

– Ну тогда бокальчик красного?

И наполнил ей бокал.

– Это отличное бордо, за которым я ходил только что в подвал. Ты не пожалеешь, что согласилась.

Стелла улыбнулась. Отпила глоток. Вино прогнало тоску, угнездившуюся в груди, согрело ее. Голова слегка закружилась. Она положила руки на свой оранжевый комбинезон, потерла их о ткань. Сдвинула шляпу на затылок. Ей внезапно стало жарко, она покраснела.

– Я еду из больницы.

– Как твоя мама?

– Она чувствует себя получше. Сначало было тяжело, но там…

– Она под присмотром доктора Дюре, так?

Эдмон Куртуа спрашивал в лоб, как на допросе. Стелла откинулась на спинку стула, ответила:

– Да.

– Ты можешь ему доверять.

– Ну если вы так говорите…

– Поверь мне, он хороший человек.

Стелла подняла на него глаза.

Вдруг ее пронзила мысль: «А что, если он ходил к доктору Дюре?»

– Он будет лично наблюдать за ней, – добавил Эдмон. – И долго не выпустит ее оттуда.

– Давай так, съешь немного оссобуко в белом соусе, – сказала Жюли. – Я приготовила его утром, прежде чем пойти на работу.

Она, не дожидаясь ответа Стеллы, положила ей телятины с овощами, отрезала кусок хлеба и поставила перед ней тарелку.

– Да я не голодна…

– Расслабься, – улыбнулся Эдмон Куртуа. – Сидишь, как на похоронах.

– Она еще потребовала своего плюшевого медведя. Хотелось бы, конечно, знать, почему она так его любит? Вы ничего об этом не знаете?

Эдмон Куртуа мотнул головой.

– Нет. Ну, может быть, просто теплое воспоминание, у нее таких немного наберется.

– Думаю, я попробую его как-нибудь добыть, но очень не хочется напороться на Рэя.

– Ты боишься его?

Стелла вздрогнула, как будто ее ужалила пчела. Руки судорожно стиснули ткань комбинезона.

– Если что-то пойдет не так, он может разозлиться и захочет отомстить, попытается силой вытащить ее из больницы. Мне не хочется подвергать ее опасности.

– Он не притронется к твоей матери, – спокойно и твердо сказал Эдмон, отрезая себе ломоть хлеба. – Он даже не сможет к ней приблизиться.

«Откуда вы это знаете? – подумала Стелла. – Вы были там до этого, чтобы обеспечить ее безопасность? Потому что вы-то все знаете, это точно».

Но не сказала это вслух.

– А почему бы не подослать Тома? – предложила Жюли. – Он достаточно ловкий парнишка, чтобы влезть в окно, а квартира на первом этаже, хоть и вроде бельэтажа, но там совсем невысоко.

– Об этом и речи быть не может!

– Ну почему? Подумай.

– Я повторяю: и речи быть не может!

– Ну погоди упрямиться. Просто послушай. Если она его просит, значит, этот медвежонок очень важен для нее. Он, может быть, о ком-то ей напоминает.

– Ты, правда, так думаешь?

– Ты выберешь момент, когда Рэя нет дома. Тот вечер, когда он пьянствует у Жерара. Старуха лежит в своей комнате, она не встает с постели. Том залезает в окно, прокрадывается в квартиру, и дело сделано. Его это к тому же развлечет, уж поверь. Все произойдет в мгновение ока. А ты будешь стоять на стрёме.

– Ну, может быть…

– Я тебе когда-нибудь советовала что-нибудь плохое? Отправляла куда-нибудь, где тебя ждала опасность?

– Да нет, – признала Стелла.

– Ну и что тогда?

Стелла кивнула.

– Ну и все, договорились.

Второй камень упал с души, и она окунула кусочек хлеба в соус от оссобуко.

– Как вкусно… видно, долго томилось.

Она сняла шляпу, наклонилась к столу и набросилась на еду, придерживая руками тарелку, словно ее хотят у нее отнять.

– А что еще просила Леони? – спросил Эдмон, наливая себе вина.

Он был в нейлоновой рубашке, в подтяжках. Под тонкой рубашкой просвечивала майка, из-под воротника выбивались седоватые курчавые волоски.

– Она еще говорила о метрономе и нотах для фортепиано. Она слушает классическую музыку и отбивает ритм пальцем. Это ее безмерно радует, я никогда не видела ее такой счастливой. Да я и не знала, что она играла на пианино.

– Она очень хорошо играла. Это он велел ей бросить музыку. И продал ее пианино.

– Ох! – воскликнула Стелла. – И ничего не сказала?

Но сама быстро поняла, что это был дурацкий вопрос.

Эдмон Куртуа улыбнулся грустно и устало, словно подумал: «Как много ты еще не знаешь, девочка».

– Я читаю ваши мысли, – ответила Стелла. – Почему вы ничего не рассказываете, если так много знаете? Значит, вы такой же, как другие…

– Нет, Стелла, все гораздо сложнее.

– Так всегда говорят детям, когда не хочется вдаваться в объяснения, это слишком сложно, подрастешь – поймешь.

Она вздохнула.

– Я уже не ребенок, мне тридцать четыре года. У меня есть маленький сын, и я теперь стала матерью собственной мамы. Мне надоела эта мафиозная круговая порука, месье Куртуа.

Эдмон вытер свой нож о хлеб, сложил его и сунул в карман.

– В данный момент самое важное – это твоя мама. Чтобы она была в надежном укрытии. Не волнуйся. Все в свое время.

– Мне уже надоело ждать. Вся эта история длится уже так долго… я удивляюсь, как она до сих пор жива.

– Главное, что она не должна умереть. Она выпутается из этой истории, уверяю тебя.

Он посмотрел на нее так, словно она опять была той маленькой девочкой в баре. Яростный и нежный взгляд, который говорил ей: «Я здесь, доверяй мне, не все мужчины подонки».

Стелле хотелось ему верить. Если бы только не…

Взгляд ее упал на часы.

– Боже мой! Уже поздно! Нужно ехать, пора укладывать Тома.

– Сюзон уложит, – сказал Эдмон Куртуа.

– Нет! Я должна сама. До свидания, месье Куртуа, и спасибо вам.

Он поймал ее руку и сжал.

– Спасибо за все, – повторила Стелла.

– Ты можешь приезжать когда захочешь. Я буду на месте.

– Я знаю.

Жюли проводила ее до двери.

– До завтра, – сказала Стелла. – И спасибо тебе.

Жюли улыбнулась.

– Мы всегда рады, когда ты приходишь.

Стелла внезапно обняла ее и приподняла над землей. Очки Жюли подернулись легкой дымкой.

– Спасибо, что ты всегда со мной, дорогая подружка.

Жюли не решалась обнять Стеллу в ответ. Она висела в воздухе и болтала ногами.

– Я сделала лоскутную куклу для нашей мастерской, хочешь посмотреть?

Стелла поставила ее на пол и положила руку на дверную ручку.

– Давай в следующий раз… Ой, я забыла! Нет ли у тебя какой-нибудь книги для моей мамы? Надоело мне читать ей каждый раз одну и ту же историю.

– А что она любит?

– Не знаю. Все, что хорошо кончается, и чтобы история была захватывающая. У меня дома мало что можно найти. Книги – это не по моей части, ты знаешь.

Жюли поправила пальцем очки, почесала в затылке и воскликнула:

– Есть такая, что тебе подойдет! Отличная книжка, читается запоем и при этом в ней много интересного и полезного, стой на месте, сейчас я ее принесу. А ты уверена, что не хочешь посмотреть мою куклу? А ты-то сделала свою?

– Да мне сейчас не до этого…

Мастерская лоскутного шитья организовала распродажу. Выручка от нее пойдет на бесплатные обеды для бездомных и неимущих в Сансе. Стелла совершенно об этом забыла.

Она заколебалась, а потом двинулась вслед за Жюли.

Пока Жюли искала книгу, она разглядывала шифоновую куклу – женщину в черном вечернем платье, в вышитом серебристыми блестками пиджаке, с длинными белыми волосами и алыми губами, раздвинутыми в приветливой улыбке. Стелла ткнула пальцем в живот кукле, та согнулась пополам, не переставая улыбаться. Отпустила руку, и кукла выпрямилась.

– Красивая, – сказала Стелла в конце концов.

– Ты видела пиджак? Вот это титанический труд!

– Я представляю.

– И волосы тоже трудно было делать. Белые нитки, волосок к волоску. Это папа подсказал мне, что волосы нужно сделать белые. Как у феи…

– Очень здорово.

Она взяла книгу, которую дала Жюли, положила ее в карман.

– Ты не хочешь узнать, как она называется? – спросила Жюли, явно расстроенная таким невниманием.

– Прости, я устала, я уже хочу домой и лечь…

Ей овладело странное чувство. Ощущение, что ей срочно, немедленно нужно ехать домой, что нельзя тянуть. Она не могла устоять на месте, рвалась наружу. Ей хотелось бежать бегом к грузовику, мчать на полной скорости прямо до фермы.

Она тем не менее достала книгу и прочитала: Жозефина Кортес. «Скромный юноша».

– Ты увидишь, – сказала Жюли. – Это очень здорово.

– Как хорошо издана!

Жюли покраснела.

– Это Жером мне подарил…

– Ничего себе! Значит, у него еще остались сбережения после той лотереи!

– На день рождения. Увидел, что высоко стоит в списке продаж.

– А тебе не жалко дать ее мне?

– Жалко, – сказала Жюли, покраснев еще больше. – Но ведь ты будешь аккуратно с ней обращаться, ведь так? Не станешь загибать страницы?

Жорж и Сюзон смотрели телевизор, когда услышали, как скрипнули ворота и шины Стеллиного грузовика прошелестели по дороге. Сюзон сняла с вешалки шерстяную шаль, накинула на плечи и вышла.

Стелла выскочила из кабины грузовика и, широко шагая, заспешила ей навстречу.

– Прости. Я опоздала. Заехала к Жюли после больницы.

– Как себя чувствует мама?

– С удовольствием поглощает твой компот!

– Ага! Значит, ей получше…

– Да. За ней там хороший уход.

– Я уложила Тома, – сказала Сюзон.

– У вас?

– Нет, у тебя. Он падал от усталости. Я оставила собак в доме.

– Я НЕ ХОЧУ, чтобы он оставался один! – вскрикнула Стелла.

Сюзон чуть было не сказала, что он не один, но сдержалась.

– Я смотрела за ним, не беспокойся.

– Ты очень хорошо понимаешь, о чем я говорю! – не унималась Стелла. – Нельзя ни на минуту оставлять его без присмотра! Ну правда, Сюзон… Если я и на тебя не смогу больше рассчитывать…

– Да не волнуйся ты, малышка! Он здесь в безопасности.

– Он НИКОГДА не бывает в безопасности! Когда ты уже это поймешь? – завопила Стелла. – НИКОГДА! Черт, неужели это так трудно понять!

– Ты устала… Иди ложись. Я оставила тебе бульончик на столе.

– Нужен мне твой бульончик!

Сюзон запахнула шаль и растерянно поглядела на нее. В глазах ее стояли слезы. Стелла прошла мимо нее, ударом кулака вернув на место съехавшую шляпу, и поехала к дому.

Жорж вышел на крики и ждал Сюзон на пороге дома.

– Что случилось-то?

– Я сказала, что уложила Тома у нее, и она…

– Ну ты ничего другого ей не сказала, надеюсь?

– Нет.

Жорж с сомнением посмотрел на сестру.

– Я же тебе говорю, ничего я ей не сказала! – взорвалась Сюзон, расстроенная разговором со Стеллой.

– С вами, женщинами, никогда ничего не знаешь наперед.

– Оставь меня в покое! Сил моих больше нет, все до меня докапываются! Иди в дом и смотри своего Мегрэ!

– Я его уже наизусть знаю. И знаю, чем все кончится.

– Тогда зачем ты настаивал, чтобы мы его посмотрели? Из-за него мы пропустили «Лавку Луи-антиквара».

– Ну иди и смотри. На самый конец попадешь.

– Не хочу конец, хочу посмотреть всю историю.

Она вытерла слезы и пошла в дом.

– Нельзя так, это не жизнь, – сказала она, возвращаясь на порог дома. – Это не жизнь, когда все время чего-то боишься.

Жорж потер лицо, сел на каменную скамью и посмотрел на небо. Виноваты ли они, что все время только слушаются да подчиняются? Постоянно. Какие у них есть способы противостоять силе? Никаких, да и не было никогда. А сейчас они еще и старые стали. Два маленьких сморщенных старичка со слабыми руками, повисшими вдоль тела, как тряпочки.

Пришел мужчина и увел Тома.

Он не спрашивал, что они думают по этому поводу.

Сколько уже времени они живут среди страданий и драм семьи Буррашар? Сколько уже времени эта семейка отравляет им жизнь? Она их обглодала, как косточку, вот так! Из-за нее он не женился, Сюзон не вышла замуж. Они были слишком заняты, собирали по кусочкам несчастных обитателей замка. Буррашары разрушали все, к чему прикоснутся, и повсюду оставляли осколки. И смеялись над этим. Никто друг другу не помогал, никакой взаимной поддержки.

И тем не менее они неплохо устроились, у них был замок, деньги, связи, красивые машины, длинные аристократические пальцы, отглаженные складки на брюках. «Лучше бы я ногу сломал, когда меня черт понес к ним на службу. А я еще и сестрицу за собой потащил. Я думал, будет работенка не бей лежачего. Какое там! Старый Жюль, да упокоит Господь его душу, был неплохой дядька, но все, на что он был способен, это плести красивые фразы и возвеселяться. “Я возвеселился, Жорж, я возвеселился”. И хлопал меня по плечу, как собаку после удачной охоты».

Он был представителем той самой старинной знати, которая предпочла бы скорее умереть, чем измениться, скорее умереть, чем подстроиться под законы этого нового мира, которые были ей предложены. Он пользовался словами, почерпнутыми в старых словарях, жонглировал ими, смаковал, составлял из них замысловатые конструкции, но если призадуматься о том, что он излагал, в этой ахинее не было и тени мысли. Думать утомительно, а Жюль де Буррашар прежде всего желал жить без всякого напряжения.

Он рано вставал, делал короткую гимнастику из трех упражнений перед открытым окном спальни, брился, тщательно выбирал шейный платок и повязывал его, спускался в столовую выпить чая, выпивал первую чашку, съедал тост с маслом и черничным вареньем, яичницу с беконом. Потом натягивал охотничью куртку, высокие резиновые сапоги, брал ружье, надевал фетровую шляпу, объявлял в пространство, что идет на охоту.

Он шел до курятника, где несколько раз стрелял в воздух, чтобы распугать птицу, разражался хохотом при виде летающих в воздухе соломы и перьев, проверял, есть ли снесенные яйца, собирал их и возвращался в замок, не забыв сделать по дороге заявление, что ненавидит сельскую местность. «Но и город я тоже ненавижу, дорогой мой Жорж, и где же тогда мне жить? А? Вы можете мне сказать? Вот вам как раз повезло. Вы из простых, таких людей куда ни помести, они везде будут счастливы. Отсутствие мыслей есть опиум народа. Как же я вам завидую… А огонь в очаге уже разожжен?»

Он садился в гостиной вместе со своими собаками, требовал новую чашку чая и погружался в чтение светской хроники в «Фигаро», которую он комментировал в ожидании обеда. Он произносил, выделяя голосом каждый слог: «Это го-ло-во‑кру-жи-тель-но! Это сме-хо-твор-но! Это шутовство, фиглярство, нелепица, это уморительно, сногсшибательно, ошеломительно, презабавно!» А когда ему что-то явно не нравилось, он бранился: «Я возмущен, я ярюсь, я негодую, я гневаюсь».

Такой вот ежедневный ритуал. К полудню Сюзон освобождала поднос от чайных принадлежностей, подкидывала поленьев в огонь. Он откладывал свой журнал и интересовался последними деревенскими сплетнями. Кто с кем спит? Кто кого обрюхатил? А та маленькая прелестница Сильвиана, она пока еще не вышла замуж? Я бы перемолвился парой слов с этой мартышечкой! А Фернанда? Кто отец ребенка? Так до сих пор и неизвестно? Сезонный рабочий, понятное дело. Правильно она сделала, что его заловила, потому что не слишком-то много находилось охотников ее потискать. Должно быть, она залучила его к себе в тот вечер, когда парень как следует залил глаза.

Сюзон краснела и отмалчивалась.

– Вы-то не позволите обрюхатить себя подобным образом, да, моя миленькая Сюзон? Вы не похожи на девушку, которой хочется вскружить голову комплиментами. Лобик у вас узкий, волосы низко растут, потому вы похожи на плохо вылизанного теленка. Так что можете спать спокойно. Никто не покусится на вашу невинность…

Сюзон должна была бежать, чтобы приготовить ужин, но она осталась, вся начеку – хотела дослушать.

Он выдержал паузу, скрестил ноги, потом вновь вытянул их, потрепал одну из собак по загривку и вновь принялся за свое:

– Я даже не могу себе представить, с какой стороны к вам можно было бы подступиться, если бы мне вдруг пришла в голову такая фантазия… Я вижу только вашу спину, склоненную над работой, и ваши руки, которые подают на стол. Вы для меня бревно с двумя ловкими руками. Это ли не сме-хо-твор-но? Я разговариваю с бревном! С бревном, имеющим право голоса к тому же. Причем ваш голос на выборах стоит моего, это ли не не-су-ра-зи-ца? В этом мире не осталось приличий, обычаев. Не осталось иерархии. Французы превыше всего желают равенства. «Все люди рождаются равными. Но на следующий день они уже не равны». Это не я придумал, это некто Жюль Ренар. Но я вполне мог бы это сказать, если бы родился раньше, чем он. Вот еще один из тех, кто меня обставил. Посмотрите на меня. Я, Жюль де Буррашар, был создан для того, чтобы стать творцом. Я сочинял прежде небольшие пьесы, но их так нигде и не опубликовали. Нет, было один раз… В маленьком местном журнальчике, и я получил поощрение! Но я так и не стал продолжать, мне не захотелось больше унижаться перед жюри, которое легко подкупить пачкой купюр или намеком на аванс от круглозадой девчушки. Потому что я знаю, как проходят эти церемонии! К дьяволу талант, и да здравствует сговор! Я самоустранился. Удалился с достоинством. Стал культивировать искусство ничегонеделания, культивировать поражение. Упустить все на свете – искусство не хуже других. Я отдался ему целиком и наслаждаюсь моим поражением. Не правда ли, это вели-ко-леп-но?

– Ох, месье, не говорите так, вы себе хуже делаете!

– Все рушится вокруг меня, мой замок превращается в руины, я продаю леса, земли, фермы, но, видите ли, дорогая Сюзон, мне нравится это поражение, мне хочется, чтобы оно было окончательным, славным, сияющим, как солнце Наполеона под Аустерлицем. Мне нравится идея с холодным сердцем культивировать это поражение. Не делая из него трагедию. Мне внушают ужас все эти люди, которые выставляют напоказ свою боль, чтобы придать себе побольше важности. Да, жизнь не удалась, и что же? Я живу с восхитительной неуверенностью в том, что, может быть, если бы я захотел, я бы смог.

Разговоры всегда были одни и те же. И ни в коем случае нельзя было прерывать хозяина на полуслове.

– И вот что со мной произошло! Я торчу в этом замке, и вы, бревно, – моя единственная надежда. Теоретически мне должно быть стыдно, а практически я в этом состоянии чувствую себя как рыба в воде. Теоретически я понимаю ваше убогое трехгрошовое существование, наполненное потом, болью, самоуничижением, а практически я на вашем месте не смог бы пробыть и минуты…

Сюзон стояла, слушала, но не была уверена, что все понимает. А я подслушивал под дверью, готовый вмешаться, если он допустит какие-либо недостойные движения в ее сторону. Я чувствовал себя в ответе за нее. Ее нанимали работать по кухне, а в итоге она стала прислугой на все случаи жизни и к тому же вынуждена была выслушивать откровения ни на что не способного старика. И я поймался на ту же удочку.

А Жюль де Буррашар тем временем продолжал:

– Вы хотите, чтобы я привел вам пример моей риторики, дорогая Сюзон? Возьмем мою супругу. Красивое растение родом с севера, которое парит над землей и не принадлежит никому и ничему. Я любил эту пустоту, этот вакуум, это рас-се-и-ва-ни-е… Рассе-Ева-ние, презабавно, да? Я был так очарован, что дал ей свое имя, свой герб, своих предков. Она была тонкой, высокой, светлой и, казалось, постоянно находится в полудреме. Я называл ее «моя Спящая красавица». Что интересовало ее в жизни? Я представления не имею. Порой я даже задаюсь вопросом: а может, она просто дурочка?

При этих словах Сюзон опускала глаза. Она с нежностью относилась к Еве де Буррашар. Никогда не забывала накинуть ей шаль на плечи, когда та вставала с постели, сама намазывала маслом бутерброды, причесывала волосы, капала капельку духов на тыльную сторону запястий. Она была такой худенькой, что Сюзон казалось, что можно ладонями целиком обхватить ее талию.

– Ну так вот… Само собой разумеется, мы по-разному смотрим на мир. Это проблема большинства людей, мы рассматриваем других со своей точки зрения, а не с их собственной. Роковая ошибка! Но какие усилия приходится прикладывать, чтобы встать на место другого!

– Месье, если вы хотите, чтобы обед был подан вовремя…

– Если вернуться к теме моей жены… Что я люблю в ней? Шлейф духов, летящий силуэт, легкость и ненавязчивость… Мне нравится лак, которым она красит ногти. У нее есть и благородная стать. Не следует копать слишком глубоко, откуда это, но она умеет создавать такое впечатление. Выглядит на все сто, как говорят в народе. Но только не надо меня спрашивать, что у нее в голове. Теоретически я ее понимаю, а практически совсем не понимаю. Она уезжает, возвращается, иногда проходит месяц или даже год, прежде чем она снова оказывается дома. Чем она занимается во время этих отлучек? Тайна, покрытая мраком. Она подарила мне сына, это лучшее, что мы с ней сделали вместе. Про него я хотя бы уверен, что он от меня.

Когда Андре еще был жив, Жюль де Буррашар души в сыне не чаял, холил и лелеял свое благородное семя. Спускал ему с рук любые безобразия, закрывал глаза на его бесчинства. Смерть Андре буквально раздавила старика, но в целом поведение его не изменилось ни на йоту.

– Андре… Моя надежда, мой свет в окошке… Я был влюблен в своего сына. Это вас шокирует? У него было все, а жизнь прибрала его к рукам. Как, спрашиваю я вас, мне теперь существовать, дышать после такого испытания?

В этот момент его речи Сюзон позволяла себе вставить замечание:

– Но у вас же осталась Леони…

– Дочь? Единственное, что у нее есть хорошего, так это глаза. Такие же, как у ее матери. Глаза, утопающие в голубизне фьордов. А так – деревяшка. Моя ли это дочь? Не знаю. Должен сказать, эта тайна придает ей немного шарма. Ее зачатие остается для меня загадкой. А в остальном она совершенно прозрачна, вы не находите?

Он так редко видел Леони, что забывал, что она должна прийти к обеду. Отталкивал ее бокал и ее приборы на край стола. Она входила, глазами искала, где ей сесть. Он хохотал, спрашивая: «Что, про тебя забыли? Уморительно, не правда ли?» Иногда они с Андре вдвоем накидывались на нее. Отец задавал ей вопрос, например: «И вот скажи мне, малышка, что это за местность, которую еще называют Крышей мира? Ты знаешь ответ, Андре, так что молчи!» Леони утыкалась носом в тарелку и едва слышно бормотала: «Я не знаю…» Отец и сын смеялись и обменивались выводами: вот почему женщины никогда не сравнятся с мужчинами, маленький мозг, да, скудоумие. Им это казалось очень забавным, они вновь начинали ее дразнить, и она бессильно опускала руки, не в силах прикоснуться к тарелке. Сюзон уносила ее еду, разогревала и докармливала ее на кухне. Леони все больше времени проводила в буфетной.

Через год после смерти Андре Леони объявила отцу, что Рэй позвал ее замуж. В этот день она была похожа на маленького солдатика, который отправляется на войну. Она смотрела отцу прямо в глаза и говорила: «Он любит меня, и я его люблю, я буду с ним счастлива». Жюль де Буррашар разразился хохотом и воскликнул: «Ох, уж этот маленький бастард!» Потом он сделал вид, что глубоко задумался, и ответил, что теоретически так не делается, потому что он мужик, простолюдин, а практически она может делать все, что захочет, это ее жизнь, каждый – кузнец своего счастья, он не будет даже пытаться ее отговорить. «Наш путь на земле подобен ходу, прорытому кротом. Мы двигаемся по норе слепые и глухие. Каждый выбирает свой лаз под землей».

И после этого вновь утратил к ней интерес. Сын его был мертв, жена его покинула, и он никогда больше ничего о ней не слышал, дочь решилась на мезальянс, куда катится мир!

Леони не понимала долгих речей своего отца. Она безмолвно взирала на него, как раньше на брата. Всю пору своего взросления она была предоставлена сама себе и заботам добросердечной Сюзон, которая читала ей вслух волшебные сказки, а потом женские слащавые романы, которые всегда хорошо кончались.

– Как это прекрасно, нянюшка, прекрасно, словно в мечтах… – говорила она, сидя за столом и подперев рукой подбородок.

– Да, лапушка моя, и для тебя эти мечты станут явью. Каждого человека где-то ждет его мечта.

– О да! – отвечала Леони. – Он будет красивый, добрый и смелый, и мы никогда не будем с ним ссориться.

Она смотрела на отца и мать и съеживалась, когда разговор шел на повышенных тонах.

Был один случай как-то вечером, ей тогда было лет двенадцать, Жорж хорошо запомнил этот день, потому что на следующий Ева де Буррашар уехала – на этот раз навсегда. В этот день в замке был праздник. Все окрестные помещики собрались у Жюля де Буррашара.

Женщины в открытых свободных шелковых рубашках демонстрировали плечи, курили длинные тонкие сигареты. Мужчины были при полном параде. Жюль и Ева де Буррашар стояли у подножия лестницы перед просторным холлом и, напоказ улыбаясь гостям, сквозь зубы переругивались. Он был затянут в черный фрак, в улыбке его скользило что-то злое, неприятное, глаза были устремлены в пустоту. Он говорил жене: «Да нет же, Ева, я люблю вас. Я просто люблю вас наиболее экономичным образом, вот и все».

Сидя в тени большой пальмы в горшке, выставленной на первую ступеньку лестницы, Леони слышала весь разговор. Слова отца застряли у нее в горле, как рыбья кость. Потом она спрашивала себя, что же это означает? Он любит ее, потому что у них общие деньги? Потому что развестись было бы слишком дорого? Или он любит ее, вкладывая в нее сбережения, как в копилку, которую ни в коем случае нельзя разбить? Она вообразила своего отца, который что-то высчитывает, подсчитывает, стараясь не тратить слишком много, представила его в виде бухгалтера, который определяет: сегодня любви на пятьдесят сантимов, завтра – на сорок, цена не должна превышать стоимость батона хлеба. И эта кость ужасно мешала ей, причиняла мучительное неудобство. Торчала поперек горла, затрудняла глотание. Ей потом долго не удавалось избавиться от этой кости. Она мучилась с ней долго и, когда говорила, как-то странно похрипывала, словно прочищала горло, словно хотела избавиться от застрявшей там штуки или перекатывала там маленькие косточки.

На следующий день после праздника мать уехала по-английски. Оставила записку на столике в прихожей.

И на этот раз уже не вернулась.

Откуда Жорж все это знал? Леони все рассказала Сюзон, у которой не было от него секретов.

– Жорж, иди домой. Уже поздно, ты простудишься.

– Оставь меня, я размышляю.

– Накройся хотя бы, – сказала Сюзон, протягивая ему плед.

Она вернулась в дом, ворча на ходу: размышляет он, а толку-то, хоть бы что-то от этого изменилось. Что сделано, то сделано.

Жорж завернулся в плед. Она права, действительно стало холодно. Сюзон часто оказывается права.

Она говорила Леони: «Не изводи себя, лапушка моя, мужчины устроены совсем не так, как мы, вот и все. Мы очень много храним в сердце, оно у нас как кладовка, а у них все иначе, для них сердце – не такая уж важная вещь. Давай, ешь уже, косточка твоя рыбья и проскочит!»

Сюзон не могла понять, почему девушка больше не прикасалась к ее клафути и крем-брюле, к ее фрикасе из кролика в белом вине и моркови, томленной с луком.

Леони начала сомневаться. Она сомневалась во всем. Сомнение – лучший способ истомить себя на медленном огне.

Чтобы хоть как-то поверить миру, она вела счет вещам, в которых была уверена. Она составляла списки и мне показывала: Сюзон, деревья в лесу, собаки, куры, приятный запах мастики для натирания полов, скворчание еды в сковородке на плите, очистки репы и картошки, которые можно намотать на палец, орешки на деревьях, Альфред – белка, которую ей удалось приручить.

У нее не было подруг. Она ни с кем не виделась. Росла между парком, лесом и кухней. Подолгу мечтала и находила в этом успокоение. Ей нравился мальчик, которого она встречала на улице. Он стал ее прекрасным принцем, он был нежным, милым, красивым – очень-очень красивым. Каждый вечер, засыпая, она думала о нем. Ходила в школу, сдавала экзамены, учителя говорили, у нее есть способности, ей надо учиться дальше.

Когда ей было восемнадцать лет, она поступила на юридический факультет.

Этот день, Жорж помнил, был счастливым для нас. Он отвез ее в университет, чтобы она записалась на первый курс. Тот мальчик свистнул, когда их увидел, Леони так и подскочила. Она обернулась к Жоржу, и тот подбодрил ее: «Ну давай, давай!» По радио играла песня The Beatles «All You Need Is Love», и он прибавил звук, чтобы ее подзадорить. Она вернулась гордая и счастливая: «Я сама заполнила все документы, ты представляешь, и у меня теперь есть расписание занятий, оно называется UV». – «Как международное обозначение ультрафиолета, что ли?» – пошутил Жорж. Они пошли выпить по бокалу гренадина, и он бросал монетки в музыкальный автомат.

Два года спустя Андре нашли мертвым в ванной. «Он заснул и умер во сне», – говорил Жюль де Буррашар. «У него была передозировка наркотика, – судачили в Сен-Шалане. – Он хотел принять ванну и оставил там свою душу».

«Правильно сделал», – негромко произнес Рэй Валенти в качестве эпитафии, возвращаясь с похорон в компании своих дружков.

Раймон-бастард, сынок Фернанды, который был для Андре де Буррашара козлом отпущения, стал Рэем Валенти, крутым парнем, метр восемьдесят восемь ростом, с черными глазами и черными густыми волосами. Ходил он теперь в джинсах, кожаной куртке и темных очках. Откинувшись на сиденье своего мотоцикла, вытянув длинные стройные ноги, он с вызовом оглядывал толпу, собравшуюся на похороны сынка Буррашаров. Кто-то из процессии уронил погребальный венок. Рэй мотнул головой в сторону Тюрке, и тот наподдал венок ногой. Он покатился по дороге и упал в канаву. Рэй и его команда расхохотались.

– Да будет так! – объявил Рэй, осеняя себя крестным знамением.

Маленький Раймон, которого Фернанда везде таскала за собой в корзинке, когда он был младенцем, а она работала в замке, теперь подрос. Маленький Раймон, которого изводил Андре, стал взрослым мужчиной. Он отомстил.

И он хотел, чтобы весь Сен-Шалан непременно узнал, что эти времена, когда он был игрушкой Андре де Буррашара, закончились. И хорошо для него закончились.

Когда он был совсем маленьким, Андре заставлял снимать ему сапоги. «Подставь мне твой зад!» – ревел он, заходя в замок, и изо всех сил упирался в задик ребенка, чтобы высвободить ногу, а потом давал ему пинка и хохотал. Когда Жюль де Буррашар распределял работу на ферме, Андре предлагал отправить маму с сыном «отмечать новоселье». Он объяснял им, что таким способом раньше определяли, высохли ли стены у дома или нет: там оставляли слуг, и пока на их одежде оседала пыль, воздерживались переезжать в жилище.

– Вот так-то! Слуги, они на все годятся! – с удовлетворением заключал он.

Глаза Фернанды горели яростным огнем, Раймон стискивал зубы, но им приходилось, собрав манатки, отправляться на ферму. На три месяца, на полгода.

Когда к Андре из Парижа приезжали друзья, он призывал к себе Раймона и обсыпал его порошком, которым травят муравьев. Покрывал его целиком, засыпал в волосы, в глаза, в рот, в штаны, потом давал ему пинка под зад и отправлял на кухню к матери. Вся компания изнемогала от хохота, наблюдая, как он уносит ноги из комнаты, отплевываясь и на ходу вытряхивая порошок из штанов.

Андре проявлял чудеса извращенной изобретательности, когда нужно было унизить Фернанду и ее сына. Он велел им забирать на кухню листья от артишоков, съеденных хозяевами за обедом, есть их и еще требовал, чтобы они благодарили его: «Вот же нам повезло! Это отборное блюдо, и в следующий раз будет еще больше!» Отец прыскал: «У‑мо-ри-тель-но!»

В библиотеке Андре заставлял Раймона опускаться на четвереньки, чтобы он, встав ему на спину, мог достать нужную книгу. Он был на пять лет старше и специально старался давить ногами посильнее, да еще при этом рассуждал во весь голос. Он вслух читал отрывки, выхваченные наугад, и декламировал: «Горе одного только рака красит», вдавливая пятки в кожу малыша. Раймон Валенти терпел муки молча. Лицо его каменело, кровь приливала к голове, он выгибался, стискивал зубы, втягивал живот, опасаясь, что откажут почки.

Андре, длинный, бледный и худой, такой светловолосый и белокожий, что казался призраком, в конце концов сравнялся ростом с Раймоном, который с каждым годом становился все стройнее, сильнее, крепче. Молодой хозяин издевался над его именем. Раймон! Попахивает коровьим навозом! Еще хуже – поражением, разгромом, как и главный носитель этого имени, вечно второй велогонщик Раймон Пулидор. «Давай, Раймон, еще постарайся и тогда придешь вторым! Будь любезен, льсти мне, я люблю грубую лесть, и будь любезен опускать передо мной глаза, Раймон, capisci?[29] Ты ведь говоришь по-итальянски, да? Как твой отец. Ты ведь в курсе, тот чувак, который напился и обрюхатил твою мамашу, а потом слился потихоньку…»

Раймон, которому было пятнадцать, перенес операцию на яичках, достаточно банальную для подростков. Андре прознал про это, что дало повод для новых издевательств. Раймон – мелкочлен, Раймон – пустоцвет, Раймон – сухостой, для производства детишек Раймон пролетает! У него мешочек при члене пуст. Сперматозоидов нет и в помине.

В деревне, если Андре видел Раймона, он кричал: «Эй, Пустоцвет, иди-ка сюда!» И Пустоцвет стало его прозвищем. Так говорил булочник, так говорил мясник. Однажды даже в коллеже преподаватель, вызывая его к доске, проронил: «Ну, Пустоцвет, расскажи нам, что ты выучил». Класс грохнул смехом. Раймон Валенти встал и вышел из класса. На следующий день его место было пустым. Больше в коллеже его не видели. Это было сразу после диплома.

Раймон был еще слишком маленьким, чтобы вздрючить Андре. При каждом новом оскорблении он впадал в ярость и бросался на обидчика. Мальчики дрались до конца, который всегда был одинаковым: Андре одерживал верх. Он бросал его на землю, держа за штаны и приговаривая: «Ветрогон, сухостой, пустоцвет, могила для сперматозоидов!»

Раймон вставал и залезал на самое высокое дерево. Он с риском для жизни забирался на самый верх, карабкаясь как белка, писал оттуда, стараясь струей задеть Андре. Или болтался на ветках, висел на одной руке и издавал страшные крики, как рассерженный орангутанг.

– Вот-вот, – вопил Андре, – кривляйся, обезьяна! Это роль как раз для тебя.

Фернанда выходила из кухни, вытирала жирные руки о передник и кричала: «Вы же убьете моего малыша!» – «Ну что ты, Фернанда, маленькие бастарды неистребимы». Тогда она орала во все горло: «Давай, сынок! Лезь еще выше! Покажи ему, что ты самый сильный».

И Раймон взлетал на самую верхушку.

Фернанда поворачивалась к Андре, вставала в позу ведьмы-прорицательницы и с полузакрытыми глазами шипела: «Будьте вы все прокляты, Буррашары! Будьте прокляты, захлебнитесь своей кровью, пусть разрушится ваш замок и вы выплачете все ваши глаза!»

Раймон смотрел на мать, готовую потерять работу, лишь бы защитить свое чадо, и глухое бешенство поднималось в нем.

У Леони сжималось сердце, когда она видела жестокость брата. Она бросала беглые взгляды на Раймона, который не обращал на нее внимания, но, поскольку она была фанатично предана Андре, сказать хоть что-нибудь не решалась.

Раймон и Леони были ровесниками. Они ходили в одну и ту же школу, а потом Раймон пошел в ученики к мяснику. Совсем ненадолго. Ровно настолько, чтобы научиться управлять ножами. Потом он решил стать бухгалтером. Записался на заочные курсы, но не сдал ни одного экзамена под предлогом того, что его истинное призвание составляет вовсе не мир цифр, что он движим иным, гуманным порывом. «И каким же?» – поинтересовалась мать, которая оплатила курсы бухгалтеров, взяв дополнительную работу. «Я хочу стать героем, мама, человеком, который спасет мир. Человеком, перед которым все будут почтительно склоняться. Доверяй мне, в один прекрасный день я найду мой путь, и в этот день мы с тобой приколотим их к позорному столбу».

Фернанда Валенти безоговорочно верила в своего сына.

Позже, гораздо позже, Раймон нашел способ, чтобы нейтрализовать Андре. Он ходил по городу в окружении четырех приятелей. Всегда одних и тех же. Малыш Куртуа, кругленький и неуклюжий, со своими очками, беретом, панталонами, которые ему жали, и вечным кашне, был мозгом группы, его интеллектуальной силой. Он читал книги, учился лучше всех в классе, выдавал сентенции, которые его товарищи не понимали, но тем не менее это вызывало у них смутное уважение. «Когда человек сам себя не любит, ему необходимо быть на виду. Андре страшно боится самого себя, и этот страх он проецирует на других. Чтобы перестать себя мучить, он мучит других». Раймон прислушивался к словам Эдмона. Эдмон восхищался его силой духа и стойкостью. Они заключили договор на крови. Стали кровными братьями. Все, что мое, принадлежит тебе. Все, что твое, принадлежит мне. Потом появились Тюрке, Жерсон и Жерар Лансенни, тот парнишка, которому вскоре перейдет кафе его отца, и он откроет там заднюю комнату для Рэя Валенти, чтобы тот разрабатывал там свои коварные планы.

Тюрке был рыжим и таким белокожим, что обгорал от малейшего солнечного лучика. Его называли Раком. Длинный и вялый, он сутулился так сильно, что к восемнадцати годам был уже почти горбатым. Он был человек с низкими устремлениями и правой рукой Рэя. Ничто не могло вызвать у него отвращение или ужас. Жерсон думал только о девчонках, машинах и мотоциклах, о выпивке, которую он проглатывал, прячась за стойкой бара. Он умел задушить курицу одной рукой и мог везти мотоцикл зубами. Стал автомехаником. Эти пятеро нашли друг друга. Сформировали ассоциацию хулиганов.

Жорж все это знал. Все люди в Сен-Шалане были в курсе. Но все молчали. Сперва их страшил дом Буррашаров, а потом – Раймон Валенти. Они сменили одно ярмо на другое. И сами этого не заметили.

Именно Раймон подсадил Андре на наркотики.

Он один раз заметил его в окне дворца: тот склонился над дорожкой белого порошка, совершая некий ритуал, для Раймона не понятный.

Эдмон Куртуа оказался более категоричным:

– Он принимал наркотик, это очевидно!

– Конечно же, он принимает наркотики, я это знаю, но хочу быть в этом уверенным, вот и все! – ответил Раймон, который был уязвлен, что его поймали на невежестве.

Он подослал к Андре Тюрке. И Тюрке стал для сына Буррашаров основным поставщиком наркотиков.

– Ты будешь наращивать ему дозы до тех пор, пока он не сможет обходиться без порошка, потом сократишь, поднимешь цену, и он, готовенький, сам упадет нам в руки.

– Но на что я куплю марафет? И где его искать? – с ужасом спросил Тюрке.

– С этим я сам разберусь, не волнуйся. Кто у нас главный?

Это было его первое преступление.

Жорж узнал об этом от одного приятеля, который работал в больнице и был в сговоре c Раймоном.

Как уж ему удавалось находить такие количества наркотика, Жорж так и не узнал, но Андре действительно становился все более зависимым от встреч с Тюрке. И тот за свои пакетики драл все дороже и дороже.

Однажды, Жорж очень хорошо это помнил, Раймон вошел во двор замка, где в шезлонге на солнышке лежал Андре, белый как мел. Раймон сжал руками член, направил его в сторону Андре, произвел несколько толчков бедрами, имитирующих половой акт, и проронил сквозь зубы: «Я поимел тебя, старик, поимел как есть!» – и удалился, покатываясь со смеху.

Этот парень был прямо дьявол во плоти.

Но дьявол прятался повсюду. И у Валенти, и у Буррашаров.

Это было словно такое предначертание, проклятие, которое тянется из поколения в поколение. Обещая, что обязательно вернется и вновь будут твориться все те же несчастья.

Единственный добрый поступок Жюля де Буррашара – то, что он завещал Жоржу и Сюзон ферму. Прекрасную ферму с четырьмя гектарами земли, прудом и сельскохозяйственными постройками в хорошем состоянии. Ему даже достало деликатности отписать нам некоторую сумму денег на оформление документов. «Я хочу, чтобы вы никогда не нуждались, ты и Сюзон. Вы были моей единственной компанией. Я даже могу сказать, моими единственными друзьями…» Так было написано в его завещании. У Жоржа сердце так заколотилось, что он вынужден был прилечь на диванчик, когда все это узнал. Сюзон плакала. Она постоянно переспрашивала нотариуса: «Это нам? Точно нам, вы уверены?» Была убеждена, что тут какая-то ошибка. По сей день она, бывает, присядет в кухне, посмотрит на пол, сверкающий, как начищенная медная монета, и скажет: «Хороший все же парень был старый Жюль, ничего не скажешь. Без него мы были бы в доме престарелых».

Рэй Валенти уже был женат на Леони, когда умер старик Буррашар. Он завопил: «Грабят!» Но на то имелась буква закона. Он не теряет надежды, время от времени угрожает, что отнимет ферму. Через тридцать-то лет! Хвастается, что он кум и сват с новым нотариусом, что он опротестует завещание, что никогда не поздно.

Иногда Жорж получает письмо от нотариуса, который запрашивает копию старого документа, чтобы восстановить дело. В такие дни Жоржу приходится вечером принимать в два раза больше сердечных капель.

Нет уж, правда, от семейки Буррашар только нищета да убыток.

Однажды, лет десять назад, на ферму зашел Эдмон Куртуа. Он спросил, может ли Жорж приютить у себя Стеллу. До тех пор, пока она не подыщет себе жилье.

– У вас есть помещение в прекрасном состоянии. Вы им не пользуетесь. Я дам вам денег, сделайте ремонт, чтобы она смогла там жить…

Жорж не ответил ни «да» ни «нет».

– Вы мне очень поможете, – настойчиво сказал Куртуа. – И ей тоже.

Фермер посмотрел в лицо человеку, который не боялся Рэя Валенти.

– Он вас не тронет. Ни вас, ни вашу сестру. Я вам это гарантирую.

– А откуда такая уверенность?

– Просто даю слово, и все.

– Он по-прежнему угрожает отобрать у меня дом.

– Он не может. Дело закрыто.

– А он говорит, что нет.

– Он вас просто хочет держать на стрёме.

– Ну… ему это удается, по правде говоря.

– Тогда будем считать, что я сильнее, чем он.

Когда он это говорил, лицо его стало как ледяной камень, источающий ненависть. И Жорж ему поверил.

Сделал все работы в пристройке и поселил туда Стеллу.

– При одном условии, – так ей сказал, – я слышать ничего не хочу про твоего отца, про твою мать, про дом 42 на улице Ястребов. Я сыт по горло трагедиями вашей семьи.

Стелла откинула набок светлую прядь, сунула кулаки в карманы, пожала плечами и сказала: «Да я, вообще, никогда не разговариваю, я научилась молчать».

Не то чтобы Жорж был собой доволен в этот момент.

Она так никогда никуда и не переехала.

Жорж показал ей вход в подземный ход, спрятанный в травах на склоне расщелины. Он вел до поляны в полутора километрах от фермы. Тоннель был прорыт давно, еще во времена революции, роялисты драпали через него, спасая свои драгоценные шкуры. Они скрывались на ферме, думая, что здесь их никто не найдет. Своды у тоннеля были еще крепкие. Конечно, там попадались крысы, землеройки и летучие мыши, но ничего действительно опасного там не водилось. Ты можешь ходить туда-сюда, и никто тебя не увидит.

Раньше, когда Стелла была совсем девчонкой, она всегда прибегала к Жоржу и Сюзон, если что-то у нее не ладилось. Проскальзывала в дом, как голодная кошка. Проглатывала остатки супа, сгрызала горбушку, сворачивалась клубочком перед телевизором, смотрела фильм и уносилась в ночь на своем велосипеде.

– Хватит строить из себя гордячку! – говорил Жорж ей, насыпая медовую карамель в карманы ее пуховика.

В конце концов он стал относиться к ней как к собственной дочери.

Она улыбалась ему, и в этой улыбке было столько грусти, что уж лучше бы не улыбалась!

Так вот, в тот вечер, когда мужчина появился на нашей кухне и сказал: «Иди приведи Тома», Жорж не стал ему мешать. Том пошел с ним, а Стелла начала орать так сильно, что Сюзон даже расплакалась.

Новая драма.

Жорж посмотрел на небо и спросил себя, почему же жизнь повторяется, почему каждый раз идет по одному и тому же кругу. Чтобы как-нибудь в один прекрасный день все всё поняли и решили свои проблемы раз и навсегда?

Но нужно еще иметь способы с этими проблемами справиться.

Еще нужно быть достаточно сильным, достаточно хитрым, достаточно знающим.

Он бросил школу в четырнадцать лет. Никогда не читал настоящих книг. Он не верит в Бога. Никогда в жизни не разговаривал с духовником. Он знает лишь деревья, растения, зверей, овощи, фрукты, ветер, который дует с запада и приносит дождь. Он умеет обрезать деревья или отвадить тлю от персиков и фиговых деревьев, повесив на ветки маленькие мешочки, наполненные яичной скорлупой. Он очень хорошо знает, что салаты, капусту, сельдерей и петрушку нужно сажать на растущей Луне. Но про дела мужчин и женщин он как-то мало понимает.

Жорж еще раз посмотрел на небо, чтобы найти там ответ. Пожал плечами, обозвал себя старым мудаком, отряхнул сзади штаны и вернулся в дом.

Стелла вошла в кухню и натолкнулась на Медка, который лежал на плитке. Она улыбнулась. Если он так спокойно спит у двери, значит, с Томом все в порядке.

– Что ты тут делаешь, дружок? И где все остальные?

Медок подскочил, как развернувшаяся пружина. Мотнул головой, встряхнулся. Встал на задние лапы, полез к ней целоваться. Она почесала его за ухом, потом под мордой, погладила по голове, чмокнула в нос. Этот пес был безнадежно сентиментален и чувствовал себя в своей тарелке только после того, как получал свою долю слов любви и нежностей.

– Ты красавец, ты самая красивая собака в мире, ты мой любимый малыш. А что Том? Он спит? Он в своей комнате?

Попугай Гектор заворочался в клетке. Принялся кусать прутья, выпрашивая кусочек хлеба с маслом или орешек.

– Попозже, красавец мой, ладно, попозже…

Он тоже не нервничал. Значит, опасность ей привиделась. Всполошилась из-за ерунды.

Она поставила сумку, сняла шляпу, распустила волосы, сбросила тяжелые башмаки, закатала рукава пуловера и ринулась вверх по лестнице.

Силач и Полкан лежали возле полуоткрытой двери. Они как по команде подняли головы, встречая хозяйку, окинули ее ласковым взглядом. Даже в этом радостном порыве они были величавы и сдержанны, как английские мажордомы.

– Ох вы, мальчики мои! – воскликнула она. – Вы салютуете мне шпагами? Какие же вы милые.

Она достала из кармана печенье. В отличие от Медка, который обожал, когда его гладят и ласково при этом приговаривают, подчеркивая этим его статус любимца, Силач с Полканом предпочитали грызть печенье.

Том спал в своей кровати, на его губах играла улыбка. Наверное, ему снился очень приятный сон. Прядь волос была откинута назад, словно ангел погладил его во сне по лбу.

Она присела рядом и вздохнула: гора с плеч. Голова, казалось, взорвется, так она была полна противоречивыми впечатлениями: она одновременно чувствовала облегчение, убедившись, что Том в своей кровати, и волновалась, как там мать одна в больнице.

Она обняла Тома за плечи, притянула к себе. Задумчиво укачивала его, успокаивалась его теплом. «Надо как-то спасать маму, надо что-нибудь придумать. Эдмон Куртуа поможет мне, я чувствую, сегодня вечером это стало совершенно очевидно. На него можно рассчитывать». Том зашевелился во сне, выкинул руку, которая попала ей прямо по лицу. Она подхватила руку, поцеловала еще и еще. «Я мерзко повела себя с Сюзон. Какая во мне порой поднимается агрессия, прямо шквал огня! Я жалю и уже потом думаю».

Она отодвинулась от мальчика, достала сотовый телефон и заговорила тихо-тихо:

– Сюзон? Ты не спишь?

– Ты напугала меня, лапушка, я не люблю телефонные звонки по ночам.

– Я хотела попросить у тебя прощения…

– Ни к чему, Стелла, ни к чему. Ты вся на нервах. И мы тоже все на нервах.

– Это для меня не оправдание.

– Ой, хватит, лапушка моя, достаточно, а не то я опять заплачу…

– Ты поцелуешь от меня Жоржа?

– Он уже пошел спать.

– До завтра.

– Я управлюсь с утра со скотиной. А ты завтра лучше подольше поспи…

– Спасибо, нянюшка…

Стелла в последний раз взглянула на сына. Склонилась над ним. Поцеловала его в лоб, в нос, сказала: «Спи, мой малыш, мама здесь, она любит тебя, она тебя в обиду не даст, а есть еще папа, он тебя тоже в обиду не даст…» И тут она почувствовала, что кто-то стоит на пороге комнаты.

Она застыла, горло стиснуло спазмом так, что и не закричать.

Он стоял, опершись о косяк, смотрел на нее, не двигаясь с места. Высокий, худой, но жилистый, мускулистый, волосы цвета меда зачесаны назад, сероглазый… Нос прямой, тонкий, трехдневная щетина и растерянная полуулыбка, и от нее на одной щеке морщина, как шрам. Настороженный взгляд человека, который обходит жизнь по обочине, чтобы не угодить в ловушку.

– Адриан!

Она бросилась к нему:

– Когда ты приехал?

– Сегодня вечером. Я забрал Тома у Жоржа и Сюзон.

– Они мне ничего не сказали!

– Я запретил им говорить тебе. Сделал страшные глаза, как я умею. Хотелось преподнести сюрприз.

Он обнял ее, прижал к себе крепко-крепко, его руки побежали по ее телу.

– Ох, – простонала она, стараясь добраться до его мускулов под несколькими свитерами.

Она размякла в его руках, стала нежной и податливой, но потом собралась и пихнула его рукой в грудь.

– Я так волновалась, почему ты не предупредил меня, почему ничего мне не сказал?

Он положил свои руки ей на бедра, словно они собрались танцевать, привлек к себе, прошептал тихо-тихо:

– Я здесь, принцесса моя, рядом, у нас впереди вся ночь.

– Я так устала, Адриан.

– Я же здесь. Всегда.

– Нет. Я здесь одна. Всегда.

Он поднял ее на руки, унес из комнаты сына, положил на их кровать.

– Что-нибудь придумаем. Нам же всегда удавалось что-нибудь придумать.

– У нас только одна ночь, и потом ты опять уйдешь.

– Ты должна мне довериться. Кому еще ты можешь довериться?

– Не знаю. Ничего я больше не знаю.

Она ничего не хотела больше знать.

Закрыла глаза: будь что будет.

Жюли ложилась спать.

Мадам Куртуа так пока и не вернулась.

Было одиннадцать часов вечера, и шведская кукушка на кухне прокричала одиннадцать раз.

Эдмон Куртуа скрылся в своей мастерской. В маленькой комнате рядом с кабинетом, которую он приспособил для ремонта старинных часов. В данный момент, например, он реставрировал серебряные карманные часы – «Зенит» с черными готическими цифрами, который он купил у старьевщика. Примерно так 1850 года выпуска. Он долго изучал их, прежде чем поставить диагноз. Крутил, вертел их в пальцах. Представлял первого владельца этих часов, который на смертном одре протягивает их сыну, как этот сын, испуская последний вздох, передает их дальше своему сыну и далее по кругу, пока в конце концов они не оказываются в корзине со старыми часами – все по 50 евро. Он унес всю корзину. Работы там было невпроворот. Погнутые стрелки, деформированные пружины, разбитые балансиры, смещенные оси, разбитые или потемневшие от времени циферблаты – униженные и оскорбленные, они вызывали у него нежность. У старых часов есть память. Они рассказывают истории. Не то что эти нынешние пластиковые поделки.

Он чинил часы, и, пока его пальцы копались в часах, мысли его приходили в порядок. Его бабушка вязала, мать вышивала, тетка Эжени решала кроссворды, а он склонялся над разбитыми, покореженными, погнутыми механизмами и приводил их в рабочее состояние.

Жена его считала, что он слишком много времени проводит в своей мастерской. Он пожимал плечами. «Это помогает мне думать. Все эти маленькие зубчики и шестереночки меня успокаивают. Только вот беда – зрение портится». Он ведь уже не юноша. Он столько времени потерял, когда был юношей.

Когда был в команде Рэя Валенти.

Им было по двенадцать лет, они учились в одном классе. Рэй был еще тогда Раймоном. Хмурый длинный парень. Над ним издевался сынок Буррашаров, это было всем известно, а он вымещал злость на одноклассниках. Воровал у них из сумок или карманов курток часы, деньги, «Марсы», «Баунти». Раздавал оплеухи и подзатыльники.

Они улепетывали от него, как зайцы, оборачивались, чтобы убедиться, что Раймон не гонится за ними. А он вслед делал им знак, означающий: перережу тебе горло, если кому-то расскажешь, и они бежали еще быстрее. И никто никогда не смел пожаловаться.

Эдмон был среди тех, с которыми он заключил договор: я тебя не трону, но ты окажешь мне услугу, организуешь у себя вечеринку в субботу вечером и пригласишь Эммануэль и Кристель или же одолжишь мне в полдень свой мобильник, мне нужен телефон для одного важного дела.

Были и те ребята, которые предусмотрительно предлагали ему свои услуги еще до того, как он начинал драться или угрожать. Они сами находили Раймона и сообщали ему полезную информацию, где можно что стырить, как пробраться на склад спортивного магазина, когда проходит лотерея и как можно узнать результат. Предлагали бинокль, чтобы понаблюдать за красоткой Анни, которая кувыркалась у окна в объятиях аптекаря месье Сеттена.

Раймон мотал на ус информацию, оценивал ее важность, раздавал подхалимам подзатыльники в знак доброго расположения, жестоко наказывал упрямцев, не примкнувших к его сторонникам.

Он сумел привязать к себе Эдмона. Предложил стать его подельником. Быть подельником Раймона Валенти – это вам не фунт изюма! Ты становишься элитой. Эдмон стал правой рукой шефа и получил возможность неограниченно изучать проявления человеческой натуры. И делать такие умозаключения, которые другие выслушивали с открытым ртом.

Он утверждал, что нужно прежде всего поразить воображение. Сильно ударить в самом начале, чтобы потом уже не надо было бить.

– А что потом? – спросил Лансенни.

– Потом они все сами упадут к нашим ногам, – ответил Эдмон.

– Ничего себе, – сказал Тюрке, – а башка у него варит.

– Неудивительно, – усмехнулся Раймон. – Это же мой брат. Кровный брат.

И стукнул себя кулаком в район сердца. Два раза. Чтобы выглядело более мужественно.

Именно Эдмон решил выбрать страх в качестве основного оружия.

– Лучше ничего не придумаешь. Не нужно будет даже демонстрировать силу, и орудие преступления никогда не найдут. Мы будем невидимы и неуловимы. Людовик XI, который был очень умным королем, отлично это понял. Он правильно себя поставил, и люди падали перед ним на колени. Правил он долго, вот посмотрите у себя в учебниках истории. Мы сделаем нечто подобное. Нанесем мощный удар. Мы будем внушать страх и потом пользоваться завоеванным престижем.

– При чем завоеванным?

– «Престиж» пишется в одно слово, Ракообразное!

Тюрке так и не мог понять, и Раймон начал нервничать:

– Давай уже продолжай, до него доходит как до жирафа, он потом поймет, я чувствую, нас ждет что-то забавное.

– Чтобы погрузить всех в царство страха, – продолжал Эдмон, – нужно как следует подготовиться. Семейные тайны, скелеты в шкафу, маленькие подлости, которые люди тщательно скрывают, истории про секс, деньги, землю. Мы втираемся к людям в доверие, вытягиваем их секреты, слушаем во все уши и смотрим во все глаза, собираем сведения, анализируем. Создаем информационную базу. И потом угрожаем все рассказать, если они не будут нас слушаться. Это займет немало времени, конечно, но зато мы сплетем прочную паутину, а потом можем почивать на лаврах и только снимать пенки.

Раймон захлопал в ладоши.

– Браво! Это потрясающе! – повторял он. – Ты просто гений.

Эдмон намечал планы, вырабатывал стратегию. Все, чтобы понравиться Рэю. Чтобы быть достойным своего названого брата. Он причесывался, как Рэй, носил такую же марку джинсов, расправлял плечи, втягивал живот. Он по-прежнему был кругленьким, но накачал мускулы, научился драться, громко разговаривать, закладывать пальцы за ремень брюк, смотреть людям прямо в глаза. Как Рэй. Но в нем не было такой удивительной стати и грации, которые завораживали и парней, и девчонок. Красота Рэя была воистину волшебной. Ему достаточно было появиться, и все в него влюблялись. Он поворачивал голову, поднимал бровь, застывал неподвижно, и добыча сама шла к нему в сети. Рассказывали, что, когда он был ребенком, мамаша Валенти прятала его под юбки. Потому что все женщины норовили взъерошить ему волосы или погладить по щеке. «Даже моя мать! – вздохнул Эдмон, нашаривая вокруг масленку, чтобы смазать механизм. – Эта женщина, чистая, как утренняя заря, привечала незаконнорожденного парня с его дьявольской красотой». – «Хорошо, что я уже старушка, – говорила она, – не то бы я сама не устояла перед его чарами!»

Именно Эдмону пришло в голову сократить имя Рэя.

– Этот твой землевладелец не так уж неправ, Раймон – заурядное имя, а когда ты станешь Рэем, это будет совсем другое дело. Рэй Валенти – это имя для человека-легенды. Для киноактера. Сразу представляешь себе, как он соскакивает с лошади возле салуна, на поясе у него пара верных кольтов…

Раймон даже не стал тратить время на размышление.

– Вау! Рэй Валенти! Как звучит, прямо взрыв! Вы поняли, парни, теперь меня так зовут. Запустите это в народ!

После того как Рэй бросил школу, он едва сводил концы с концами. Он оказался в тупике, не понимал, что ему делать. Он говорил – кручусь, как пчела. Постоянно жаловался, часто стучал в дверь Эдмона:

– Пойдем со мной. Я скучаю.

– Я не могу, я занимаюсь, – отвечал Эдмон.

Он переделывал работу на степень бакалавра и готовился к поступлению.

Эдмон не очень-то любил, когда Рэй приходил к нему. Он жил с мамой, бабушкой и теткой, три эти женщины кудахтали над ним, называли кроличком, любимчиком, обгоняя друг друга, бежали поправить ему шарф, поили сиропом, причесывали, мазали голову бриллиантином. Отец его умер от туберкулеза, когда ему было четыре года. Это он был владельцем часовой мастерской. Эдмон получил по наследству его инструменты, все очень хорошего качества, Made in Switzerland. И черно-белую фотографию, на которой отец жует сэндвич на ферме в Германии во времена могущества строительной фирмы STO. Он был красив, его отец, – высокий, стройный, мускулистый, с широкой, доброй улыбкой афериста, впаривающего фуфло лоху. Точно как Рэй.

Рэй бродил по лесам и вынашивал коварные планы. Приходил, стучал в дверь Куртуа.

– Я подыхаю со скуки, Эдмон. Найди мне занятие, иначе я слечу с катушек.

Как-то раз, когда Эдмон пошел в мэрию получать паспорт, он заметил афишу, на которой предлагалось записаться на конкурс пожарных. Его дядя Леон был пожарным. В конце каждого семейного обеда, после пары рюмок коньяка, он рассказывал о своих подвигах, вертя бокал между пальцами. Никто не осмеливался прервать его. На первом своем пожаре, когда он вышиб дверь, чтобы спасти людей, на нем загорелась одежда. Он подумал, что потеряет руку. Рукав его куртки задрался до локтя, покоробившись от пламени. Он получил ожоги второй степени. Рассказав это, он ставил коньяк, неторопливо засучивал рукав, демонстрировал свою обгоревшую руку, вздувшиеся рубцы коричневого и бледно-розового цвета.

Эдмон уговорил Рэя записаться на конкурс. «Ты станешь героем, старик! Слегка подтяну тебя по французскому языку, по математике – арифметические действия, правила деления, определения площади и объема, а что касается физического развития, ты и так хорош. А представь, как ты будешь смотреться в форме!»

Все прошло без сучка без задоринки.

Рэй прошел по конкурсу в пожарные в Сансе.

А вскоре и прославился.

На первом же своем пожаре он залез на крышу дома, достал огромный шланг, вывел из огня трех ребятишек и вытащил своего сменщика, который упал на землю и потерял сознание. Когда Рэй снял перчатки, кожа на пальцах сходила лоскутами. Как перчатки из латекса.

Ему было двадцать лет. На черном замурзанном лице сияло счастье.

Он нашел глазами Эдмона, стоящего в толпе зевак, и благодарно, радостно улыбнулся ему: «Спасибо, старик, спасибо, вот уж ты был прав на все сто!»

У Эдмона сжалось сердце.

Как будто это у него сходила кожа с пальцев.

Он гордился названым братом, гордился половинкой своей души.

В этот день ему показалось, что они с Рэем Валенти составляют одно существо.

Эдмон переставил лампу, чтобы получше рассмотреть балансир. Достал маленькую щеточку, капнул на нее полировочной пасты, склонился над механизмом.

В этот вечер их дружба достигла апогея. Их души слились в порыве, таком же ярком и пылком, как пожар несколькими часами раньше. Это был сияющий вечер, белый, красный и черный: черный от сажи, красный от крови и белый от ослепительной улыбки Рэя Валенти.

Он лично создал легенду по имени Рэй Валенти. А Рэй Валенти сделал из него, умненького Эдмона, мужчину. Он вырвал его из мира шарфов, сиропов от кашля, теплых штанов в мороз и бриллиантина. Внушил ему тягу к признанию, расширил его горизонт.

В тот вечер Эдмон не понял, что это начало конца. Не понял, что Рэй, окруженный ореолом своего нового статуса героя, больше в нем не нуждается. Что теперь ему нужны другие кумиры. Чтобы он молился им, а потом разбивал. И тогда в один прекрасный день он установит на пьедестал сам себя. В сиянии своего всемогущества.

Он отложил в сторону колесико, пинцет, две маленькие лопаточки, которыми можно выпрямить стрелки, не погнув и не поломав их. Почесал кончик носа. Откинулся на стуле, заложив руки за голову.

Все изменилось, когда появился Ролан Клерваль.

До этого момента они совершали небольшие правонарушения, практически детские шалости. Это был их личный подростковый бунт.

Ролан был племянником мэра. Сыном центристского депутата Лорана Клерваля, закадычного друга Жана Леканюэ. Он не прошел по конкурсу в инженерную высшую школу, Эдмон даже не знал, как она точно называется, она считалась так себе, и отец отправил его в Сен-Шалан, чтобы он как следует подготовился и вновь попытался поступить в сентябре. Два месяца ссылки в провинцию.

Он явился в город на большом мотоцикле «Харлей Дэвидсон» – от этого мотика Рэй потерял дар речи. Крутой аппарат был оснащен и музыкальным устройством, и пока вся команда Рэя слушала Майка Бранта, «Позволь мне любить тебя», выпевая хором: «Всю но-о-о-о-очь», Ролан Клерваль под звуки «Jumpin’ Jack Flash»[30] гонял по улицам города на своем мощном байке.

– Давайте только не будем выглядеть мудаками, – скривился Рэй и навсегда исключил из репертуара команды Майка Бранта.

Ролан Клерваль ездил туда-сюда перед их завистливыми глазами. Притормаживал, чтобы они могли как следует насладиться тихим восхитительным звуком «Харлея», затем прибавлял газу и исчезал в облаке пыли.

– Вау, ребята? Вы это видели?

Вот и все слова, которые находились у Рэя. У него дух захватывало от шикарной машины. Он решил любым способом подружиться с чуваком на «Харлее». Подсылал к нему Тюрке, подсылал Жерсона, отправлял Лансенни, чтобы тот покрутился возле шикарного болида и его владельца. Пытался даже подослать Эдмона.

– Сходи сам, раз он так тебя интересует, – хрипло отбоярился Эдмон.

– Ах ты, дружок! Ты изволишь сердиться. Ревнуешь, что ли, детка?

Эдмон не ответил и ушел домой.

– Да ладно! Я беру свои слова обратно! – крикнул вслед Рэй. – Дьявол, прям ничего ему не скажи!

Эдмон приходил домой, включал телевизор. Или открывал книгу. Он готовился к поступлению и даже не мыслил, что возможен провал.

* * *

И вот летом наконец все встало на свои места.

Судьба каждого из них стала вдруг отчетливо видна, хотя сначала этого никто не заметил. Пронизывающий ветер пролетел по улочкам Сен-Шалана.

Рэй в конце концов познакомился с Роланом Клервалем, припарковавшим свой мотик у кафе Лансенни. Мощный агрегат, быстрый как молния, который мигал огоньками и приманивал девушек, как бабочек. Они поболтали о цилиндрах, о кроссовых и дорожных мотоциклах, о передних фарах и заднем мосте. Ролан позволил Рэю сесть на свой байк.

– Это «Ф-Икс 120 °Cупер Глайд». Это мотик не для девчушек! Видишь, какое седло и протектор.

– А прокатиться можно? – спросил Рэй, пуская слюнки от вожделения.

– А что ты мне за это дашь? – поинтересовался Ролан Клерваль, скривив рот.

Этот тип не улыбался, он кривил уголок рта.

– Свидание с Валери. Это самая красивая девушка в Сен-Шалане. Она меня слушается беспрекословно.

– Договорились. Сегодня здесь в девять часов? Ты подготовишь ее, чтобы она потом не кобенилась?

– Да. Нет проблем.

И Рэй отправился кататься на байке.

Проехался по городку. Затормозил перед аптекой, поприветствовал Анни, которая разговаривала с аптекарем, подмигнул ей, притормозил у дома Валери. Она вышла практически сразу, на ходу взмахивая руками, чтобы высушить карминно-красные ногти. Он назначил ей свидание ровно в девять. «Приведи себя в порядок, у меня на тебя планы». И она радостно поскакала домой, как горная козочка.

Оказавшись без своего мотоцикла, Ролан Клерваль перестал быть соблазнительным для девушек. Малорослый, с утопленной в шею головой, безвольным подбородком, маленькими бегающими глазками, жидкими светлыми волосами, похожими на скверный парик. Он жаждал только одного: чтобы Рэй вернул ему его мотоцикл и чтобы он вернул свой престиж, вновь забравшись на него.

У него еще был фотоаппарат «Кодак Инстаматик» и цветной полароид. Он настаивал на слове цветной.

Он снимал Рэя и его команду, делал портреты, создавал композиции. Принимал вдохновенный вид и заявлял: «Я мечтаю заняться кино, отец только вот не разрешает».

Он носил штаны-бананы оранжевого или желтого цвета, ботинки на высоких каблуках, кашемировые свитера кислотных тонов и маленькие пиджачки из белой искусственной кожи. Никто ничего подобного никогда не видал в Сен-Шалане.

– Ну уж, конечно… Вы даже «Ренома» не знаете в вашей дыре! Это ТАКОЙ парижский бутик!

Он презрительно изогнул губы: деревня, одно слово!

Рэй был готов терпеть его презрение и его высокомерие – зато ему удастся покататься на «Харлее»! Он попросил Валери быть с ним поласковее. «Ты понимаешь, о чем я, куколка! Я уж тебя отблагодарю!» И с легким сердцем отправлялся гонять по улочкам городка.

Этим летом Эдмон проводил мало времени со своей командой.

У него был законный предлог: он готовился к экзаменам.

Как-то вечером Рэй, катаясь на мотоцикле, увидел на остановке Леони. Она возвращалась с занятий на факультете, это был уже конец второго года обучения. Он остановился, улыбнулся ей, предложил подвезти.

Она, краснея, отказалась.

Он тронулся с места, махнув ей рукой. Затем развернулся, вновь подъехал к ней, заглушил двигатель и раскинул руки, приглашая: «Давай, поехали!» Она покраснела еще гуще. Он улыбался еще шире, смотрел все пристальней, выпячивал грудь, надвигался на нее со своими белоснежными зубами, черными глазами, крепкими руками, сжимающими руль могучего аппарата. Она прижимала книги к груди, боязливо морщилась и отступала назад, не в силах отвести глаз от Рэя.

Потом, не сказав ни слова, он уехал.

Но в зеркальце заднего вида успел проследить за ней: она обессиленно рухнула на скамейку, книги рассыпались. «Бинго! – мысленно возликовал он. – Я ее сделал», и он поскорее отправился к Эдмону, чтобы рассказать ему о своей победе.

– Вот видишь, что можно сделать с помощью мотоцикла! Я закадрил девчонку из замка!

Эдмон неприязненно посмотрел на него.

– Да ты бы ее и без мотика закадрил.

– Ты думаешь? Ты правда так думаешь? Это ведь не такая девчонка, как другие!

Он, похоже, говорил искренне.

– Ты что, не видишь, какой эффект производишь на людей? Не говори мне, что не замечал этого!

– Ну, на людей из Сен-Шалана – понятно, но девчонка из замка…

– Она такая же, как другие, Рэй. Девушка как девушка.

– Вот уж нет, Эдмон! Она не такая, как другие. Совсем другая. Не могу тебе объяснить, в чем она другая. Но на ней это буквально написано.

Эдмона тронула наивная сентиментальность друга.

– Она тебя заинтересовала?

Рэй пожал плечами, скривился, маленько есть, все-таки такая персона…

Он протер рукавом раму мотоцикла и спросил:

– А как ты думаешь, если я приглашу ее в кино, она согласится?

– Ну попробуй. Мне кажется, да.

– Не хочется, чтобы она дала мне от ворот поворот… Ты на моем месте что бы сделал?

– Никто не может сказать заранее, откажет он или согласится. Она и вправду не такая девушка, чтобы всем рассказывать о своих планах.

– Ты прав. Приглашу. В Сансе крутят «Историю любви». Это ведь подходящий для девчонок фильм, да?

– Да, Рэй, самый что ни на есть подходящий.

* * *

Когда Ролан Клерваль уехал обратно в Париж, Эдмон вновь стал ближайшим наперсником Рэя. Но что-то было безнадежно утрачено. Игра кончилась. Подростковый бунт завершился.

На следующий год Эдмон поступил в Высшую экономическую школу. Переехал в Жуи-ан-Жозас. Жил в общежитии. Это было не слишком-то весело, одни парни, девчонок тогда еще туда не принимали.

Мать купила ему подержанную «Симку 1000», и на каникулы, а иногда и на выходные он приезжал в Сен-Шалан. Он вновь встретился со старыми друзьями. Тюрке поступил на работу в мэрию чиновником по гражданским делам, Жерсон устроился автослесарем и надеялся выкупить гараж, когда его владелец отойдет от дел. «У него нет детей, а ко мне он привязался», – говорил он, ковыряясь в зубах черными от масла ногтями. Лансенни работал в кафе отца и учился смешивать коктейли. Они не изменились. Продолжали обстряпывать всякие темные делишки под прикрытием Рэя, который пользовался все большим уважением, и распределяли между собой добычу, деньги, девушек и прочие блага жизни.

Эдмон теперь не особо понимал, о чем с ними разговоривать. Да вот только в команде теперь была Леони. Леони под ручку с Рэем. Леони, сидящая подле шефа, обнимающего ее за плечи. Уже подчиненная, уже какая-то потерянная.

Леони стала красивой девушкой с робкой, нежной улыбкой. Она слушала, склонив голову, ласково убирала слишком разгулявшуюся руку своего мужчины, устремляла на всех взгляд ясных голубых глаз, вбирающий собеседника целиком, и заливалась тихим испуганным смехом, виновато при этом отворачиваясь.

Леони – сама гармония и грация.

Леони, от которой он глаз не мог отвести.

Думал о ней и днем, и ночью.

Украдкой брал себе какие-то принадлежащие ей вещи: тюбик губной помады, отлетевшую пуговицу от блузки, ноты, хранящие след ее пальцев.

Он отковыривал жвачку, которую она прилепляла под стол в кафе, и заворачивал ее в свой платок. Потом жевал ее ночью в кровати, представляя себе отпечатки ее зубов на белой массе. У нее были мелкие зубки, как у ребенка, с маленькой щербинкой посередине. Счастливая примета… Он давал ей свой шарф, когда было холодно, она натягивала его на нос, он смотрел на нее восторженными глазами. Шарф пропитывался ее запахом, ее теплом. Когда она возвращала его, Эдмон клал шарф под подушку и ночью вдыхал его аромат.

Когда он видел Леони, он начинал путаться в словах, потел, краснел и чувствовал себя рядом с божеством.

Внизу раздался шум колес, заскрипела дверь гаража. Видимо, жена возвращается со своего бриджа. По лестнице застучали шаги, дверь хлопнула, резкий голос прокричал:

– Эдмон! Ты здесь? У тебя свет горит в кабинете!

Он не ответил. Если захочет с ним поговорить, толкнет дверь и войдет. Он не собачка, чтобы отзываться на каждый свист.

– Эдмон?

В голосе слышно было сомнение. Она повторила еще раз: «Эдмон?» Тон изменился, стал беспокойным, раздраженным.

– Ну ладно… я иду спать. Не сиди там допоздна!

«Вот и славно, – подумал он, – поднимайся и ложись, засунь в уши беруши и спи спокойно».

Леони не видела вокруг никого, кроме Рэя, а Рэй перед всеми хвастался своей девушкой. Он задирал ей юбку, чтобы все посмотрели на ее ноги, на ее ляжки, он щипал ее за грудь, целовал ее в губы на глазах у всех, похлопывал ее по заду, приказывая: «Давай, кролик, доставь удовольствие своему мужчине». И она садилась к нему на колени, чтобы он мог ее щупать и тискать в свое удовольствие. Или она шла ему за пивом. Без пены. «Я же сказал, без пены!» – прикрикивал он на Леони.

Леони слушалась. Леони краснела. Леони позволяла целовать себя. Потом она вставала, сказав, что должна пойти позаниматься. Она заканчивала факультет права и хотела любой ценой сдать экзамены и получить диплом. «Это важно для меня, остался всего месяц, я у последней черты», – добавляла она, чтобы оправдаться перед ним.

Рэй сердился. Просил обещать ему, что скоро вернется. Хватал ее, стараясь удержать, выкручивал руку, если она пыталась вырваться. Она уходила, пританцовывая, оборачивалась, чтобы послать ему воздушный поцелуй, бегом возращалась, чтобы поцеловать его, и убегала назад в замок, где после обеда обычно садилась заниматься.

Однажды, когда они все сидели на террасе в кафе, было так жарко, что парни принялись уже за третье пиво и, обнюхивая свои подмышки, говорили: «Е-мое, какая жара», а Леони тянула ментоловую воду, звякая льдинками, она как-то прошептала, хмуря брови, что ей пора идти заниматься, что через два дня она все закончит, всего-навсего два дня, и все! Она знала, что Рэй разозлится и покажет, как он разозлен. Втягивала голову в плечи, крутила соломинкой в стакане, повторяла, что всего два дня, словно извинялась за провинность, которая больше не повторится.

– Мадемуазель желает получить свой диплом, – проворчал Рэй. – Мадемуазель хочет подчеркнуть, что она не такая, как мы.

– Какой такой диплом? – переспросил Тюрке, словно никогда об этом не слышал.

Каждый раз одна и та же комедия. Одни и те же роли, которые они играли, изображая удивление.

– А диплом-то по праву, – ответил Рэй, макая губы в бокал.

– А это что еще за штука такая? – спросил Жерар, вытирая лоб. – Ну, помимо того, что нужно ходить в длинном черном балахоне, который делает тебя похожим на ворону…

И он каркнул и замахал руками, изображая ворону, которая летит по лесу.

– Я хочу защищать женщин и детей. И всех угнетенных, – возразила Леони.

– А как же мужчины? Меня ты, что ли, не будешь защищать?

– Ой, ну, конечно, буду… ты же сам знаешь, что ты как маленький! – робко прошептала Леони.

– Ох, ну не фига себе! Как она с ним разговаривает! – воскликнул Тюрке. – «Что ты как маленький!» И ты ничего не скажешь? Не проучишь ее?

Эдмон повернул голову. Он увидел мамашу Валенти, одетую в черное, которая шла через площадь с корзиной чистого глаженого белья, которую она несла одной из заказчиц. Он почувствовал, что напряжение растет, и взмолился про себя, чтобы Леони бегом уносила ноги оттуда. Но она стояла на месте, прислонившись к столу, переминаясь с ноги на ногу, обхватив себя руками.

– Он прав! Нечего так со мной разговаривать, поняла? – прорычал Рэй.

Мамаша Валенти прошла мимо них, не остановившись, с гадкой улыбкой на губах.

Леони опустила голову, она вся дрожала. Наконец сказала тоненьким, срывающимся голоском:

– Ну, я пошла…

– Да ладно, – сказал Рэй. – Я тебя провожу.

Леони удивленно посмотрела на него.

– Не стоит, зачем?

– Затем, что я так сказал! – заорал он.

– Ты уверен? Я же приехала на велосипеде.

– Ничего, велик здесь оставишь, а я тебя отвезу… Завтра заберешь, ничего с ним не случится. Дашь мне ключи от тачки, Жеже?

Жерар бросил ему ключи от своего «Рено 4», припаркованного как раз напротив кафе. Рэй поймал ключи. Взял Леони за руку. Толкнул ее перед собой. Открыл машину, и когда Леони полезла в салон и ухватилась за верх дверцы – она хотела сесть так, чтобы юбка не задралась, – захлопнул дверь, прищемив ей пальцы.

Она закричала и потеряла сознание.

Были сломаны три пальца.

Никакие экзамены она уже никогда не сдавала, дипломированным юристом так и не стала.

В этот день Эдмон понял, что он способствовал рождению монстра.

На выходные он больше не уезжал из общежития и вообще почти перестал ездить в Сен-Шалан.

На каникулы ездил в Англию, в Америку, в Мексику, в Индию, в Бразилию.

Потом он узнал, что Рэй и Леони поженились.

Его затошнило, и он выбросил свою коробку с трофеями. Ту, где хранил жевательные резинки, заколки для волос, носовые платочки и соломинки, через которые Леони пила сок.

Иногда он, когда приезжал в Сен-Шалан навестить мать, тетку и бабушку, на улице встречал молодую пару. Рэй здоровался с ним, Леони опускала глаза. Он вежливо приветствовал их в ответ.

Потом он встретил их на свадьбе Жерара Лансенни. Леони, казалось, избегала его. Она была бледна и молчалива. Сидела в углу, смотрела, как другие танцуют. Под глазами у нее были большие черные круги. Когда он двинулся в ее сторону, чтобы поговорить, она подскочила и спряталась за буфет. Ну, он и не стал настаивать.

Потом он увидел их с Рэем на свадьбе Жерсона.

Там он с удивлением услышал странные пересуды.

– Они женаты уже четыре года, а детей все нет! Что ты об этом думаешь, дружище? – спросил его отец Жерсона. – Вокруг народ об этом талдычит, вновь всплывают имена Сухостой и Раймон, нехорошо как-то все. Он не говорил с тобой? Однако если он кому-то и доверится, то только тебе.

– Нет-нет, ничего не знаю. Вообще ничегошеньки. Я вообще редко бываю в Сен-Шалане, – ответил Эдмон. – Я же работаю на «Дюпон», ну, вы слыхали, американская химическая компания. Все время езжу по миру: Гонконг, Вилмингтон, Гонолулу, Лондон. Я разбираюсь в науке вести дела. Мне нет времени слушать сплетни.

– Ну, я просто так тебе сказал, – пробормотал отец Жерсона. – Я думал, ты в курсе.

– Ну нет же… и, по правде говоря, меня это волнует меньше всего на свете…

Двумя годами позже Эдмон Куртуа ушел из компании «Дюпон» и купил предприятие по переработке металлолома, по-простому «Железку». Вернулся в родные края.

И вот тогда случилось то, что, как он думал, никогда не может случиться. Случилась вещь, о которой он не мог подумать без того, чтобы не вывернулся наизнанку желудок, чтобы огненный стыд не обжег каленым железом.

Золотым и черным грозовым вечером Рэй постучал в его дверь.

И с тех пор его жизнь превратилась в ад.

Если можно назвать адом то, что навсегда лишает тебя любви.

Он, похоже, всю ночь будет чистить эти карманные часы. Приход Стеллы разбудил в его голове лавину воспоминаний, которая грохочет и стучит в висках.

На протяжении долгих лет он запрещал себе думать об этом. Запретил оглядываться назад.

Очертя голову ринулся в работу, не спал, не пил, не ел. Работал на «Железке» наравне с простыми служащими: таскал металл, дышал пылью, убирал опилки, пропитывался запахом машинного масла. Изучал колебания рынков меди, латуни, алюминия, цинка и нержавейки. Учился отчищать от ржавчины автомобили, производить сортировку, менять аккумуляторы, вычислять ворованный материал, например, все, что было утянуто с железной дороги, и отказываться от него. Он хотел знать все, чтобы иметь свободу все попробовать. Не хотел быть хозяином, который боится запачкать руки.

Однажды до него дошел слух, что Леони беременна.

Эдмон схватился за сердце и почувствовал, что умирает.

Могло ли такое быть, что это его ребенок? Нет! Это невозможно… И все-таки…

И все-таки он столько мечтал об этом, что говорил себе: а может быть… и сразу после этого одергивал себя, остановись сейчас же, бил себя по голове, хлестал по щекам, словно хотел смести даже след тех безумных, яростных мыслей.

Он побежал к Жерару, толкнул плечом дверь бистро, бросился на Рэя с криком: «Сволочь, сволочь! Ты победил!» Они повалились на землю, в опилки, которые насыпал на пол папаша Лансенни. Там были Тюрке, Жерсон, Жеже – и все смотрели на него, Эдмона Куртуа, который избивал Рэя. Он лупил его все сильнее, и, как ни странно, Рэй защищался кое-как, закрывался локтями, прятал голову и мычал что-то нечленораздельное.

Они долго лежали на земле, потом Эдмон встал и ушел, плюнув на поверженного противника.

Несколько месяцев спустя родилась Стелла.

Рэй расхаживал по городу, хвастаясь ребеночком. Нес его в руках, как знамя. Гордый, стройный, сияющий. Он рассказывал всем, что у девочки его глаза, его рот, его подбородок. Ребенок – вылитый папочка. «Эх, – говорили злые языки, – скорее, это копия мамочки!»

Эдмон женился. Взял в жены Соланж Гавийон. Это случилось вскоре после драки в кафе папаши Лансенни. Она смотрела на него с неким подобием нежности, но нежность давно уже его не трогала. Девять месяцев спустя у него родилась дочь, малышка Жюли, – этот ребенок был первым человеком за долгое время, который смог вызвать у него улыбку.

Он решил никуда надолго не уезжать от девочки. Хотел видеть, как она растет. Отдать ей всю нежность, которую не знал, на кого вывалить. В Сен-Шалане он избегал появляться, и потому, если они с Соланж хотели поехать в кино или в ресторан, отправлялись в Санс. Или в Париж.

До него не доходило никаких новостей ни о Леони, ни о Рэе. Он старался держаться от них подальше.

Иногда до него доносились слухи, которые ему очень не нравились. Он затыкал уши. Он больше не хотел быть игрушкой. Слишком много страдал.

Когда Стелла сегодня вечером зашла к нему, она пробудила старые воспоминания. Разбередила старую рану.

Нужно, чтобы он помог спасти Леони.

Нужно, чтобы он помог Леони открыто, при свете дня.

Именно это он сказал Дюре тогда в больнице: «Хватит уже, нельзя больше закрывать на это глаза, ты видел, в каком она была состоянии, когда ее привезла “Скорая помощь”? В следующий раз он ее убьет. И не пытайся пропихнуть мне прежний аргумент, что это их внутрисемейная история, нечего совать нос в чужие дела. Не хочу больше слышать этих слов. Они мне противны. Что у тебя за душой такое, что ты так его боишься?»

Дюре отвел глаза.

Эдмон продолжал:

– И секрет твой я тоже знать не хочу, мне неинтересно. Я просто хочу попросить тебя пораскинуть мозгами и задать себе один вопрос: «Стоит ли твоя тайна того, чтобы ради нее пожертвовать жизнью этой женщины?»

Дюре ничего не ответил.

– Ты же врач? Ты вообще слыхал про клятву Гиппократа? – настаивал Эдмон.

– Дай мне подумать, все не так просто…

– Даю тебе двадцать четыре часа на борьбу с твоей совестью, потому что тебе нужно будет отчитываться главным образом перед нею. До конца твоих дней причем!

Эдмон повернулся на каблуках и вышел.

Он шагал по коридору и чувствовал, как взгляд Дюре сверлит ему спину.

Ему было все равно. Слишком долго он был трусом, надоело.

* * *

– Ну что ты там засел, Эдмон, иди уже ложись спать! – закричала Соланж Куртуа из коридора.

– У меня на проводе Нью-Дели. Оставь меня в покое.

– Никого у тебя нет на проводе. Ты все в свои эти старые колесики играешь!

Эдмон ничего не ответил.

Он услышал шаги жены на лестнице: она спустилась на несколько ступенек, остановилась в нерешительности, потом пошла наверх.

– Только не нужно тогда завтра вечером жаловаться, что ты устал и не выспался! Мы идем ужинать к Дюре…

– Оставь меня в покое! – рявкнул он из-за двери кабинета.

– Как знаешь! – сказала она и отправилась в спальню. Села на край кровати. Проворчала: «В конце концов, это же он устанет, а не я! Лишь бы нормально выглядел там, у Дюре…»

Она сняла халат, застегнула свою теплую ночную рубашку и легла на правый край кровати. Это была ее сторона. Она почувствовала легкую отрыжку от ромовой бабы. Завтра вечером она не станет есть десерт. Ее изрядно пучило. И не забыть принести им бутылочку хорошего вина. Дюре в Сен-Шалане считаются влиятельными людьми.

«А кого они еще пригласили? – задумалась она, разминая в пальцах беруши. – Нужно, чтобы я спросила у Маризы Дюре, какое мне лучше выбрать платье». Она вставила в уши беруши, покрутила, чтобы было поудобнее, приплюснула пальцем. На минуту расслабилась, потом составила в уме список дел, которые нужно будет сделать завтра, натянула одеяло и уснула.

Было уже за полночь. Адриан и Стелла лежали рядом, она положила голову на его грудь, он положил свою мощную руку ей на бедро. Мужчина и женщина составили одно целое, как две детали пазла. Наполненные непередаваемым счастьем, они оба были не такие уж мастера красиво выражать свои мысли. Открывали рот, чтобы заговорить, и тут же закрывали, не в силах вымолвить ни слова.

Окно было раскрыто настежь, так, чтобы при первом же подозрительном шорохе Адриан мог впрыгнуть в джинсы и сапоги, спуститься в подвал, войти в подземный ход, исчезнуть в недрах земли. Не пойман – не вор! «Ты не достанешь меня, Рэй Валенти!» Они не боялись. Они просто принимали необходимые меры предосторожности.

И слушали звуки ночи.

Старались вычленить каждый звук. Адриан произнес со своим легким акцентом: «Ночь – это мое царство». Стелла улыбнулась, она-то на самом деле знала ночь еще лучше, чем он.

Они слушали шелест ветвей, крик совы, голос филина в ответ, гоготание гусей, которых тревожит любая мелочь.

– Какие у тебя привратники! – сказал Адриан. – Ты с ними можешь чувствовать себя в безопасности.

– А вот это кто, ты знаешь?

Адриан прислушался и покачал головой.

– Это попискивают землеройки… – сказала Стелла.

– Не люблю их. Они так и шмыгают у нас в подземном ходе.

Ежик-гурман, причем постоянно один и тот же, пришел, чтобы покопаться в собачьих мисках. Слышно было, как он тыкается мордочкой в металлические стенки и стаскивает миски на землю.

Адриан спросил:

– А это что за звук?

– Это ежик. Я забыла спрятать сегодня остатки собачьего корма, и он тут же воспользовался своим шансом!

Они засмеялись. Расплели узел тел, откатились друг от друга, улеглись свободно.

– В следующий раз, – сказал Адриан, – мы переночуем на дереве и возьмем с собой Тома.

Адриан построил большую платформу на том дереве, где она скрывалась в юности. В двадцати метрах над землей. Прочную, на надежных канатах. Они покачивались и вдыхали ароматы ночи. Том обнимал отца и мать за шею и пытался подражать крикам зверей и птиц. Адриан рассказывал ему, как скрыться от напавшего медведя: ты отступаешь и при этом машешь руками и непрерывно что-нибудь говоришь. Том смотрел на него с восхищением. Стелла улыбалась, счастливая, оба ее любимых мужчины были с ней.

Дикая курочка победно закричала.

У Стеллы загорелись глаза.

– Готово дело! Она снесла яйцо!

– Прямо посреди ночи?

– Эти курицы – вредные стервы. Достали меня! Прячут яйца, втихомолку высиживают, и вот я оказываюсь с дюжиной цыплят, которые пожирают мой салат и ломают загородки! Ты сам увидишь… Через тридцать секунд петух заорет, словно это он сам снес!

И закричал петух, ликующе и победоносно, он так драл горло, что всполошились и загоготали гуси, а голуби сорвались с места, взлетая в небо.

– Какой гвалт поднялся!

– Представляешь, как мы живем! Другие пары обсуждают вечеринки, друзей, а мы здесь слушаем голоса зверей и птиц, завывания ветра и шум деревьев.

– Да ты бы возненавидела эту социалистическую жизнь, если бы мы в нее вписались!

– Надо говорить «социальную», а не «социалистическую».

– Ну, так, значит, возненавидела бы социальную…

– Но я могла бы надевать красивые платья, и ты сходил бы с ума от ревности.

– Ну попробуй и вот увидишь, я даже бровью не поведу!

– А вот спорим! Все, не сходи с места и закрой глаза. Я сейчас вернусь. Обещаешь не жульничать?

– Обещаю.

Он закурил сигарету и потянулся, почесывая грудь.

Она выскользнула из его объятий, соскочила с кровати, скользнула в ванную.

В маленьком окошке сияла луна. Полная, яркая, белая с серым. Похожая на беременную самку, налитую жизненными соками. Казалось, она следит за Стеллой взглядом, оберегает. Стелла почувствовала себя легкой, грациозной, женственной.

Адриан. Его внимательные серые глаза, его нежная, как у женщины, кожа, его полуулыбка, которая почти никогда не становится широкой, спокойной. Высокорослый воин с волосами цвета меда, который хранит ее, ведет ее за собой.

Он играет в прятки с Рэем Валенти. Рэй жаждет его крови. Хочет, чтобы пара жандармов препроводила Адриана до границы и выставила из страны. Вымести поганой метлой беспаспортного бродягу! Потому что он – возлюбленный Стеллы, первый человек, который смог приблизиться к ней – после того ножа внизу живота грозовой ночью. Человек, который мог насмешить ее до слез. От счастья она танцевала на кухне: «Once I had a love and it was a gas. / Soon turned out had a heart of glass…» Ради него она хотела надевать красивые платья, накрывать стол со свечами, жарить цыпленка по особому рецепту. Даже когда его не было рядом, она представляла, как он смотрит в ее глаза сибирской хаски, на ее черные ресницы и непослушные светлые волосы, дыбом стоящие на макушке.

Стелла его сразу заприметила на «Железке».

Он явился рано утром, в руке узел с пожитками, майка его была порвана, куртка засалена. Он был небрит, грязные волосы прилипли ко лбу. Он что-то бормотал по-английски. Жюли поговорила с ним в своем кабинете и поставила его на сортировку. Он работал как вол, никогда не отлынивал. Стелла издали наблюдала, как он поднимает тяжелые металлоконструкции, даже не поморщившись. И всегда эта полуулыбка, которая, казалось, говорит: легче, легче, и ловкие руки в толстых перчатках ворочают тяжести, и капли пота застывают на черном от пыли и сажи лице. Он часто разговаривал с Морисом, Хусином и Бубу, они учили его французскому. Учился он быстро. Она делала вид, что не обращает на него внимания, но ее глаза постоянно возвращались к нему. Он выпрямлялся, ловил ее взгляд. Она отворачивалась.

Эта перестрелка взглядами продолжалась долгие недели. Он молчал, работал, потел, спал в углу ангара, принимал душ с другими парнями, ел с ними, изучал французский по старому учебнику грамматики, который принес ему Бубу. Она ездила туда-сюда на грузовике. Пряталась в кабине, навешивала на глаза светлые пряди, куталась в мужские широкие шмотки.

Однажды она раскладывала товар вместе с Бубу и Хусином. Адриан ждал, когда они закончат сортировать и раскладывать, подождал, пока выйдут те двое, толкнул дверь ангара, установленную на рельсах, захлопнул ее, преградил ей путь.

Она застыла на месте. Потом бросила в сторону:

– Чего ты хочешь?

– Того же, что и ты.

Она так разволновалась, что повернулась к нему спиной и ушла по маленькой лестнице, которая вела в кабинет Жерома.

– Ты всегда теперь здесь выходишь? – иронично поинтересовался Жером.

– Не твое дело! – яростно крикнула она.

На следующий день мерлезонский балет продолжался. Они искали друг друга глазами, отводили взгляд, опять украдкой поглядывали, старались смотреть мимо. Стелла хлопнула дверью грузовика и уехала с предприятия. Морис, Бубу и Хусин потешались над ними.

– Ну надо же, надо этим двоим помочь, это точно!

Однажды вечером они как бы случайно заперли их вдвоем в ангаре. Закрыли замки, включили сигнализацию и ушли, крикнув на прощание: «Спокойной ночи, малыши!»

Это была их первая ночь. На соломенном матрасе Адриана, в углу ангара. Они были неловкими и молчаливыми. Они даже не успели замерзнуть. Они сближали руки, и летели искры. Они сближали губы, и летели искры. Они разгоняли руками воздух, который трещал от электричества вокруг них.

– Осторожненько, – прошептала она.

– Я знаю, – прошептал он, гладя ее по волосам.

– Ничего ты не знаешь.

Ей хотелось оттолкнуть его. Потом притянуть его к себе. Потом опять оттолкнуть.

– Я все про тебя знаю, я наблюдаю за тобой в течение долгих недель. Я знаю все твои секреты. Можешь мне их не рассказывать.

Она позволила его руке пройти по ее телу…

Потом его губам…

Они были очень осторожны.

Не позволяли даже словом обмолвиться на работе. Назначали друг другу свидания в коридоре, прикрывая рот рукавом свитера.

Стелла показала Адриану подземный ход. Они никогда вместе не возвращались с работы на ферму.

И вдруг однажды она встретила Рэя.

Она шла вниз по главной улице Сен-Шалана, пританцовывая на цыпочках, помахивая в воздухе сумкой, поглядывая на себя в стекла и зеркала в витринах. «Ты красива, девочка моя, ты очень красива, и у тебя есть возлюбленный! И сегодня вечером у вас годовщина, уже полгода, как мы…» Она толкнула дверь бутика Николя, наклонилась над витриной с уцененными винами и тут почувствовала, что за ней шпионят. Она не обернулась, но медленно двинулась по диагонали, пока не оказалась возле зеркала.

Она заметила возле витрины Рэя. Он ждал ее на улице. «Может ли такое случиться, что он выслеживает меня? Или он уже давно меня выслеживает?» – подумала, изучая этикетку «Сен-Жюльен» 1998 года.

Сердце ее бешено колотилось. Надо как-то исхитриться и выпутаться из этой ситуации.

Он не мог прознать про Адриана, это исключено. Они никогда не появлялись вместе. И при этом ни Морис, ни Бубу, ни Хусин, ни Жером никогда ее не выдадут.

Она затеяла беседу с продавцом, увлекла его в подсобку, чтобы посмотреть другие сорта. Как бы невзначай спросила, есть ли запасной выход и нельзя ли им воспользоваться для того, чтобы выйти к грузовику, припаркованному на соседней улице. Выход нашелся, и она оказалась на свободе. На этот раз удалось оторваться от преследователя.

Но она при этом выдала себя тем, что скрылась.

– Нам нужно удвоить меры предосторожности, – сказал она Адриану. – Он что-то подозревает.

– Но кто этот человек? И что ему от тебя надо?

– Я тебе как-нибудь расскажу.

– Я ему морду набью.

– Вот уж глупость! Он герой и гордость всего города, а ты беженец без документов. Если ты отлупишь его… Сам подумай.

– Не люблю, когда ты так со мной разговариваешь.

Рэй Валенти отправил Тюрке и Жерсона на «Железку», чтобы они доложили ему обстановку. «Рэй, есть там один новенький, блондинчик-ковбой, ничего себе так, красивый парень, с пудовыми кулачищами, но все больше молчит. С утра до ночи таскает отливки. Никто о нем ничего не знает. Нет уверенности даже, что он оформлен в штат «Железки». Спит он там, это точно, принимает душ, ест со всеми остальными, но держится особняком. Ну ты же знаешь Жюли, она любительница подбирать всяких оборванцев да бродяг».

Рэй впал в бешенство. «Ну да, конечно, ты только глянь на девку-то, она так изменилась, ходит – приплясывает, задницей крутит, хохочет, нос кверху дерет, тут явно мужик замешан. Мужик ей бочок греет. Это ясно, как божий день! Вы что, ослепли, что ли?»

И он вновь отправлял их на «Железку».

«Откуда вообще взялся этот тип?» – «Да мы сами ничего о нем не знаем, – отвечали Жером, Хусин, Бубу и Морис. – Как-то сам собой возник в один прекрасный день, и Жюли взяла его под свое крыло. Сами знаете, какая она, всегда готова помочь сирым и убогим. Вот у нее и спрашивайте».

– Ну ладно, он работает здесь или как? Это ведь незаконно… Наверняка у него нет документов.

– Мы лично у него паспорт не спрашивали.

Сверху, из своего кабинета, как из сторожевой башни, Жюли наблюдала за всем этим. Они, конечно же, не стали подниматься и расспрашивать ее. Жерсон пытался умаслить Жерома:

– Давай, старичина, колись! Мы тебе такие каркасы подгоним, будешь как сыр в масле кататься!

– Я же сказал, ничего не знаю.

Они снова уходили несолоно хлебавши.

Они даже не заметили, что она беременна. Надо сказать, что она хорошо скрывала живот – с ее-то ростом метр восемьдесят, стройными ногами и бесформенными шмотками. Рождение ребенка было для них полной неожиданностью.

Ну и взбучку небось задал им за это Рэй!

Когда родился Том, Рэй заявился в клинику. С букетом цветов в руке.

– Я пришел навестить мою дочь и внука, – заявил он медсестре, которая выходила из палаты Стеллы.

– Ну заходите, конечно, месье Валенти. – Стелла, к вам пришли! – Принести вам вазу для цветов, месье Валенти?

– Нет, не трудитесь, так сойдет.

– Как пожелаете, – удивленно ответила медсестра. – Букет уж больно красивый! Его так просто в стакан не поставишь!

Стелла скривилась. Присела в своей специальной кровати для рожениц. Придвинула к себе колыбель с сыном, крепко вцепилась в нее рукой, сгруппировалась, готовая выпрыгнуть из постели, если Рэй подойдет слишком близко.

– Какой у тебя славный пацанчик! – сказал Рэй, делая шаг вперед.

– Стой на месте, или я тебя разорву.

Рэй показал цветы, которые держал в руке.

– Ошибаешься, Стелла. Я пришел помириться.

– Я не хочу с тобой мириться. Убирайся отсюда.

И поскольку Рэй уже собирался склониться над колыбелью новорожденного, она заорала что есть сил, как сумасшедшая: «Уходи отсюда! Уходи! Уходи, или мы начнем драться, прошло время, когда ты мог меня терроризировать. Тебе, думаю, не хочется поднимать скандал на всю больницу?»

Рэй остановился, не выпуская из рук букета.

Он обошел вокруг кровати, стараясь держаться подальше от колыбели, подошел к Стелле, насмешливо улыбаясь, заглянул ей в лицо и бросил:

– Ну что ж, война так война! Ты и представить не можешь, что это будет за война. И с твоим парнем я разберусь. Тем или иным способом, но точно разберусь. И он еще приползет мне пятки лизать!

Рука Стеллы на детской колыбельке не шелохнулась. Губы ее не дрогнули. Она посмотрела ему прямо в глаза, и он молча отступил. Букет он так и держал в руке. Выходя, он бросил его на комод.

«Еще один гвоздь!» – не могла не подумать Стелла.

Когда медсестра вернулась с вазой, она обнаружила в мусорном ведре букет, облепленный использованными прокладками, клочками ваты и бумажными салфетками.

Она вышла, пожав плечами. «Надо же, такой красивый букет. Вот маразм! Эта девица такая же чокнутая, как и ее мать».

На следующий день Стелла ушла из роддома.

Она поискала в шкафу платье, которое ей хотелось бы надеть. Достала одно, потом другое. У Стеллы было всего два платья, но она обожала представлять, что у нее громадный выбор.

Она провела пальцем по мягкой, нежной ткани первого платья, потом по блестящей и чуть колючей ткани другого.

Она не слишком-то много знала о прошлом Адриана. Ту малость, которая была ей известна, удалось вытянуть в один вечер, когда они оба немного перепили. Он из России, это точно. Из города Арамиля, это на Урале. Когда он рассказывал о тех местах, то словно отдалялся от нее. Словно растворялся в странном индустриальном пейзаже с торчащими трубами, линиями электропередач, грубо сколоченными бараками и проспектами с полуразвалившимся социальным жильем. Лицо его делалось строгим, чужим, он замыкался в себе, серые глаза тускнели, становились как грязный снег. Она даже испугалась его немного тогда.

Тринадцать тысяч жителей живут, приклеившись к вокзалу. Они вечно ждут поезда. Поезда, который увезет их оттуда. Они не знают куда. Они не знают как. Но уж точно подальше, чем до Екатеринбурга: это столица области, расположенная в тридцати километрах отсюда. В маленьком городе Арамиле шестьдесят процентов жителей – пенсионеры, а половина молодых – безработные. Во времена Советского Союза два агропромышленных завода, городообразующие предприятия, обеспечивали работой всех жителей города. Зарплаты были вполне приличные, руководители предоставляли жителям бесплатное жилье, бесплатные путевки, чтобы они могли отдохнуть в Молдавии или Грузии на берегу Черного моря. Женщинам предоставляли льготы при рождении детей, поощряя рождаемость, строили школы и сады, большие жилые зоны, университеты в Екатеринбурге – тогда это был еще Свердловск, правительство обо всем заботилось. А потом Союз развалился. Заводы закрыли, население ожидала горькая судьба – ждать смерти под открытым небом, под порывами холодного ветра, под снегом и дождем. С детства люди были приговорены к праздности, к злоупотреблению алкоголем. В Арамиле больше делать было нечего. Только смотреть на вечно серое небо, на заснеженные улицы, почерневшие заборы, разрушающиеся здания, на людей, которые умирают заживо, тоскуя о старом времени, о величии коммунистической партии. Единственная надежда – проникнуть в товарный вагон и уехать по железной дороге куда подальше. В Америку, в Германию, в Италию, во Францию. Без денег и дипломов, нужна только сила рук, чтобы держаться за двери вагона, едущего в Москву, а потом за борт грузовика, который движется в Европу – в порт или в аэропорт.

Адриан, прячась так, проехал всю Россию и часть Европы, воровал хлеб, голодал и холодал, одежда на нем обтрепалась, засалилась. Время от времени он дрался с такими же несчастными беженцами за место в кузове грузовика.

Однажды ночью на парковке дальнобойщиков во Франкфурте он забрался в кузов тягача, проспал долгие часы среди тюков с мороженой рыбой и сурими и украдкой вылез в Сансе.

От него ужасно воняло рыбой.

– Но почему Санс? – удивлялась потом Стелла.

Когда она была счастливой и легкой, она отвечала: «Потому что нужно было, чтобы мы встретились. Это был подарок Небес». Она смотрела на небо, смотрела даже выше и говорила: «Спасибо».

И добавляла: «Спасибо тебе, Боже».

– Ты веришь в Бога? – спрашивал Адриан со своей вечной сдержанной полуулыбкой.

– Да.

– Правда веришь в Бога?

– Да, – повторяла Стелла, серьезная, как старая нянюшка. – Потому что Он привел тебя ко мне. Никто, кроме Него, не знал, что я жду тебя. Я рисовала твой портрет, сидя во мраке, и каждый вечер, каждый вечер я говорила Ему, Ему, там в небесах, Ему, имени которого я не знаю, приведи ко мне его, пожалуйста. Его, высокого, светлого, с серыми глазами, со стальными мышцами и доброй душой.

Адриан называл ее сумасшедшей, сжимал в объятиях и говорил: «Да, это чудо, что мы встретились, бродяга из Арамиля и принцесса из Сен-Шалана».

Что он делал, пока мы еще не были знакомы? С кем смотрел он на полную луну, белую с серым? Сжимал ли там, в Арамиле, в своих объятиях какую-нибудь женщину?

Она задумалась, еще раз провела пальцем по белой ткани платья. Оставлял ли он окно открытым, когда спал? Подскакивал ли в ужасе, услышав скрип дерева, похожий на скрежет тормозов проржавевшего велосипеда?

Все эти вопросы вертелись у нее в голове. Она недоуменно скривилась и решила, что хватит гонять в голове одни и те же мысли. Выбрала белое платье – оно сидело на ней свободно и изящно, как туника на юной греческой девственнице.

«Это мой мужчина. Только мой».

Когда он далеко, она напряжена и воинственна, готова к схватке, но стоит ему появиться, она раскрывает объятия и становится ласковой. Покорной. Мужчина – это человек, который отдает. Женщина – человек, который принимает. Так говорит Адриан. Ей нравятся эти слова. Ей нравится, что он никогда ничего не боится. Что он знает о ней все, хотя никогда не задает вопросов. Он читает на ее коже, страница за страницей, историю ее жизни.

Они жили в полной тайне. В людных местах вместе не появлялись. Стелла выходила в город под ручку с Жюли или с какой-нибудь другой подружкой.

«Лесба она, точняк! – хихикали Тюрке, Жерсон и Лансенни. – Ты ее отвадил от мужиков! Она одного попробовала, чтобы зачать себе дитеныша, а потом выбросила на помойку!»

Рэй слушал их, но думал свое. Рычал: «Это невозможно, я чую неладное! Она пытается обвести меня вокруг пальца. Никому не удастся облапошить Рэя Валенти!»

Но потом произошел случай, который отвлек его внимание от Стеллы, Адриана и Тома.

Однажды в апреле 2005 года мужчина вошел в здание средней школы в Сен-Шалане и взял в заложники класс из сорока человек. Это был бывший сотрудник картонно-бумажной фабрики, который потерял работу, поскольку предприятие закрылось. На ноги были подняты вся полиция и антитеррористические подразделения, мэр и префект сходили с ума от ужаса. Полицейские оцепили школу. Время шло, а тот человек все сидел в классе. Он требовал денег, машину, авиабилет до Каракаса. И чтобы первым классом. Спустя секунду он объяснял, что борется за права обездоленных и обиженных. Он выходил во внутренний двор, приставив пистолет к голове учительницы мадам Грампион. Изрыгал угрозы. Просил воды и хлеба, чтобы накормить детей, поскольку оборона планировалась долгой: он не был намерен сдаваться.

И тут появился Рэй Валенти. Подняв руки вверх, без оружия, он двинулся к человеку за застекленной дверью и предложил себя в заложники. «Отпусти десять ребят, и давай поговорим с тобой один на один. Я тебя понимаю, я знаю, что ты сейчас испытываешь, мы же вместе учились в школе, учителя хорошо к тебе относились, найдем тебе работу, даю слово».

Рэй говорил и говорил, человек тер глаза, но, кажется, слушал. Через какое-то время он опустил оружие и сказал учительнице, чтобы она выбрала десять детей, которых нужно отпустить. Тех, кто помладше, кто боялся и плакал, звал маму.

Рэй вошел в здание школы, и понемногу оттуда стали выходить дети.

К концу дня в школе остались только Рэй, две учительницы и закрытый в своем кабинете директор, который не слезал с телефона.

На следующий день, 6 апреля, на рассвете, человек вышел и сдался полиции.

Рэй Валенти в очередной раз замелькал на первых полосах газет и на телевидении, по популярности новость соперничала с кончиной принца Монакского Ренье.

Он вновь стал героем. И каким героем!

Все хотели постоять с ним рядом, поздравить, родители детей носили ему под дверь квартиры цветы, бутылки шампанского и благодарственные письма.

Ученики из школы написали песню в честь Рэя Валенти, которую исполнил хор пожарных в тот день, когда рекреационной площадке школы присвоили его имя.

Он председательствовал на банкетах, на собраниях пожарных, он получал телеграммы от министров и знаменитостей. Президент Жак Ширак принял его у себя во дворце на Елисейских Полях.

Один издатель предложил ему написать книгу по мотивам этой истории. Предложение сопровождалось достойным контрактом и солидным чеком. Рэй никогда не видел столько нулей подряд! Издатель прислал ему журналиста, который смог бы записать рассказ о тех томительных часах, когда родители школьников, весь Сен-Шалан и вообще вся Франция дрожали от ужаса в ожидании трагедии.

Его фотографировали, снимали для рекламы. Он проводил пресс-конференции, участвовал в заседаниях советов антитеррористических подразделений. Получил орден Почетного легиона. Произнес при этом речь. Теперь он не сидел на месте: в пятьдесят с лишним лет перед ним открылось новое поприще, карьера знаменитости.

И он забыл об Адриане и Стелле.

Его мать, лежа в постели, вырезала статьи из газет, звонила в колокольчик. Повелевала Леони приготовить кофе, предложить его месье и мадам представителям прессы, сделать подобающее лицо.

– И другое платье надень! А то скажут, какая-то замарашка!

Леони с готовностью бежала переодеваться: Рэй больше не обращал на нее внимания. У нее было несколько месяцев передышки, а потом Рэй еще стал разъезжать направо и налево по разнообразным приглашениям: то на открытие бассейна или гимнастического зала, то на возложение цветов к Вечному огню, то на ярмарку крупного рогатого скота, то на церемонию присуждения титула «Мисс Санс» или «Мисс Осер». Он ходил в лицеи и преподавал школьникам уроки жизни: надо уважать старших, помогать слабым, спасать ближнего в беде, усмирять свои страсти, чтобы быть сильным и подавать пример другим.

Его книга «Такой человек, такой герой» не пользовалась большим успехом в книжных магазинах, что его страшно злило, но зато его многократно приглашали на разные телевизионные передачи. С ним консультировались, его выслушивали, всячески подчеркивали его исключительный героизм, а Рэй от этого и не думал уставать. Видеомагнитофон в доме Валенти работал с утра до ночи. Герой имел приятный вид и потому не вылезал из телевизора.

Но потом успех пошел на убыль. Интерес иссяк. Прославился другой неизвестный герой. О Рэе Валенти стали забывать.

Он тогда бросился писать другую книгу. «Ведь в том, что прошлая не имела успеха, виноват этот бездарный журналюга, мудила, который двух слов связать не может, который не может зацепить читателя правильными словами. Героизм у человека в кишках, – ругался Рэй. – И тут должен работать профессионал!» Он им покажет, на что способен! Он даже придумал заголовок, которым очень гордился: «Герой, который дремлет в каждом из нас».

Он написал его большими буквами на картонной обложке.

Но дальше заглавия дело не пошло.

Так и прошел его звездный час.

Он никогда от этого не оправился.

И вот в один декабрьский день он встретил Стеллу, Адриана и Тома в аптеке. Мальчик сидел на плечах отца и играл на губной гармошке. Аптекарша растрогалась, попросила его сыграть рождественский мотив, он пожал плечами и сказал, что только малыши еще верят в Санта-Клауса, а он большой парень.

– Какой он славненький! – умилилась аптекарша. – И при этом какая сильная личность!

Вся ярость, вся разочарованность Рэя в один миг перенеслась на Стеллу и Адриана. Да по какому праву эти двое счастливы, скажите вы мне?

И он решил нанести решающий удар.

Он заявил в полицию на Адриана. Указал, что у него нет удостоверяющих личность документов.

Полицейские явились на «Железку». Потребовали от Жюли, чтобы она показала им записи о зарплатах и о составе работников, угрожали ей штрафом и тюрьмой, если будет доказано, что она приняла на работу беженца-нелегала. Она успокаивала их, говорила, что все ее бумаги в безупречном порядке, но чувствовала, что вскоре ее аргументы иссякнут.

Несколько месяцев ей удавалось их дурачить.

Они приходили постоянно и неустанно. Не решались взяться за нее всерьез из страха перед ее отцом, но их подстегивал Рэй, который твердо решил добиться своего.

Как-то вечером, уложив Тома спать, они ужинали на кухне, и Адриан объявил: «Я ухожу, ухожу, не хочу, чтобы у Жюли из-за меня были неприятности. Знаю здесь неподалеку одно секретное место, там они меня не найдут».

Стелла пригладила белокурую прядь, мазнула по губам бледно-розовой помадой, надела длинные серьги, влезла в черные балетки, купленные за шесть евро на распродаже товара со склада, вышла из ванной и вернулась в комнату.

Адриан ждал ее. Он лежал, скрестив руки на животе, красный огонек сигареты в его пальцах буравил ночь. Она посмотрела на огонек, внутренне сжалась в комок. По спине побежали мурашки.

Он хрипло сказал: «Не шевелись, дай мне посмотреть на тебя».

Она вздрогнула, обняла себя руками.

– Ты так прекрасна, принцесса моя.

Он взял подушку, взбил ее рукой.

– Иди сюда.

Она не двигалась с места, пока он дрогнувшим голосом не повторил:

– Иди ко мне…

Она медленно подошла, поправляя на ходу бретельку на платье, села на край кровати, он подвинулся к ней поближе.

Раздавил сигарету в пепельнице.

Красный огонек в ночи погас. Она глубоко вздохнула.

Он приподнялся на локтях, выпрямился, притянул ее к себе. Начал гладить ее повсюду, по ягодицам, животу, бедрам. Прижал ее к себе, запустил ей пальцы в волосы, ероша светлые пряди, коснулся рукой ее лба. Его широкая, грубая, горячая ладонь, казалось, запоминает очертания ее головы.

Стелла закрыла глаза, приготовившись к новому путешествию.

Адриан посмотрел на нее, и в глазах его горел неугасимый огонь желания.

«Возьми меня, делай со мной все, что хочешь», – думала она, касаясь его груди губами.

Силач и Полкан ворчали под дверью.

Они покатились по кровати. Адриан лег на нее, поцеловал, потом оторвался и стал пристально глядеть, лаская взглядом.

Она следила за его движениями, отворачивалась, делала вид, что смотрит в сторону. Губы Адриана коснулись ее шеи, потом спустились ниже.

Она слышала, как включился обогреватель, как подрались коты на улице. Еще успела подумать, что Рэй Валенти, вместо того чтобы разлучить их, лишь сделал крепче узы, которые их связывали. Исключил из их жизни привычку и рутину, и теперь эти крики и жадные губы, это вечное бегство, эта лихорадка погони делает каждую их встречу новой и неповторимой.

А потом она уже ни о чем не думала, ничего не слышала, унеслась далеко-далеко на волне наслаждения, такого сильного, что, казалось, тело ее вибрирует, и бьется, и взрывается в ритме колыхания деревьев и криков лесных зверей.

Стелла принесла маме в больницу книгу Жозефины Кортес.

Каждый вечер она начинала новую главу. Леони слушала так, словно ей нужно заучить текст наизусть.

– Это всего лишь выдуманная история, мам, не забивай себе голову, не старайся запомнить все!

– Да, но эта история написана как будто специально для меня.

Это была история про неуклюжего, неуверенного в себе юношу, который познакомился с Кэри Грантом, был потрясен и влюбился по уши. В книге переплетались рассказы о жизни актера, его карьере, его увлечениях и о короткой дружбе с героем книги в Париже в шестидесятые годы.

– Иногда, – продолжала Леони растроганно, словно согретая этим воспоминанием, – вечером по телевизору показывали фильмы с Кэри Грантом, а Фернанда любила старые фильмы. Настолько любила, что не обращала на меня внимания, и я могла смотреть их, тихо присев в уголочке. Я делала вид, что вяжу, но сама не упускала ни одной детали. Кэри Грант был настоящий красавец. И прекрасный актер при этом.

– Вполне возможно, – отвечала Стелла, которая не видела ни одного фильма с участием Кэри Гранта.

– А перечти мне тот отрывок, который ты закончила вчера вечером…

– Ох, мам, может, не надо заставлять меня по двадцать раз читать одно и то же?

– Ну один разочек…

Стелла вздохнула и перелистала несколько страниц назад.

– Такими темпами мы никогда не дочитаем до конца!

– У нас полно времени, детка моя дорогая, доктор Дюре мне подтвердил это сегодня утром.

– Ну и ты решила воспользоваться. Ты заметила, что уже начинаешь капризничать?

Леони засмеялась удивленно, словно никак не могла применить к себе слово «капризничать». Как будто ей на плечи накинули теплую, мягкую, невесомую кашемировую кофту, которая ласкает кожу, озаряет жизнь веселым светом и придает ощущение, что она – важная, прекрасная дама. Стелла так рада была впервые за много дней услышать ее смех… Она начала читать:

«Кэри сказал, что в жизни мы часто женимся на людях, похожих на наших родителей, и что так делать не стоит, потому что тогда вся история повторяется и нет этому конца.

Он еще рассказывал мне о своих первых годах в Нью-Йорке, когда он умирал с голоду и у него не было друзей.

Как-то раз он встретил знакомого и рассказал ему, в каком бедственном положении он находится. Тогда этот друг, которого звали Фред, забрался с ним на крышу небоскреба. День был дождливый и пасмурный, вокруг ничего не было видно больше чем на десять метров. Фред сказал, что за этим туманом наверняка великолепный пейзаж и то, что они его не видят, не значит, что его не существует. Верить в жизнь – это знать, что за туманом найдется место и для тебя, сказал еще Фред. Сейчас ты ощущаешь себя маленьким и несчастным, незначительным, но где-то за этой серостью тебе предназначено твое собственное место, на котором ты будешь счастлив… Так что не суди свою жизнь в соответствии с тем, что происходит в ней сейчас, думай лучше об этом месте, которое ты обязательно займешь, если будешь к этому действительно искренне стремиться.

И велел мне получше это запомнить».

Леони, шею которой по-прежнему поддерживала специальная шина, нахмурила брови и спросила:

– Ты думаешь, для меня тоже есть место за этим туманом?

– Да. Хочешь доказательство? Твои силы восстанавливаются. И не только я так думаю…

– Ах…

– Тут недавно, когда я от тебя ушла, забежала в гости к Жюли. Она ужинала на кухне с отцом. Заговорили о тебе, само собой, и знаешь, что сказал мне месье Куртуа?

– Эдмон? – вздрогнула Леони. – Эдмон говорил с тобой обо мне?

Она съежилась под бело-розовым пледом, который Стелла купила ей, чтобы она не зябла.

– И что он тебе сказал? – спросила она, выдвинув голову из повязки, словно пытаясь поймать ответ на лету.

– Мы говорили о тебе, и о Половинке Черешенки, о метрономе и о пианино, я рассказывала, как ты себя чувствуешь, и он именно так мне и сказал: «Она выкарабкается, обещаю тебе. Останется лишь неприятное воспоминание, вот и все».

– Он так тебе сказал? Эдмон так сказал?

– Ну, похоже, он и правда так думал. Не то чтобы сказал это, чтобы меня успокоить.

Леони на мгновение задумалась:

– Ну, значит, это он передал мне мои ноты и мой метроном… Больше некому.

– Ты о чем?

– Амина принесла их сегодня утром. Она сказала, что какой-то мужчина, она его не видела, передал мне этот пакет в приемном отделении.

– И ты мне ничего не сказала?

– Да я хотела, но просто забыла. Все из-за книги. И потом я пока еще такая измученная, голова не работает.

– Куда ты их положила?

– Под кровать. Поглубже, для верности. Боюсь, что у меня их заберут.

– Мамочка! – воскликнула Стелла. – Никто у тебя их не отнимет! Ты здесь в безопасности.

– Да, но… а вдруг…

– Он сюда не придет, мам.

– Как ты можешь в этом быть уверена, детка моя?

Она опустила голову на подушку, вздохнула.

– Если он меня опять заберет, я не выдержу, Стелла.

– Не говори так! – приказала Стелла. В глазах ее стояли слезы. – Ну пожалуйста.

– Деточка моя… Только не плачь. Зато так хорошо, что мы снова вместе.

Она протянула руку к дочери, та обняла ее, поцеловала.

– Ты выкарабкаешься, обещаю. Ты теперь не одинока. Вокруг тебя теперь полно людей. Дюре, Амина, месье Куртуа, Жюли. Они все хотят спасти тебя.

– Я знаю, знаю…

Но она все равно не верила. Стелла почувствовала, как мамина рука в ее руке слабеет, делается вялой и безвольной. Рука утопающего, который не хочет больше хвататься за соломинку.

– Мамочка, не теряй надежды, умоляю тебя. Хочешь, я пришлю к тебе Тома? Ты, наконец, увидишь его вблизи. Я часто с ним разговариваю о тебе.

* * *

Они с Томом то и дело проходили мимо дома 42 по улице Ястребов, и, когда замечали в окне Леони, они делали ей знаки, посылали воздушные поцелуи. Том вставал во весь рост в кузове грузовика, чтобы она увидела его и оценила, насколько он вырос.

Один раз Том в бурном порыве залез прямо на балкон и поцеловал ее. Она все повторяла: «Это ты, Том, это правда ты? Какой ты прекрасный маленький мальчик, ты такой смелый и сильный». Том говорил ей: «Не волнуйся, бабушка, мы придем и спасем тебя». Леони тем не менее попросила его скорее слезть с балкона.

Том в грузовике постоянно повторял, что нужно спасти бабушку, нужно спасти бабушку. «У меня есть друзья, знаешь, мы могли бы создать банду и похитить ее».

– Мы, увы, любимый мой, не в кино. В жизни нам придется действовать по-другому, чтобы вытащить ее оттуда.

– Но в любом случае надо же что-то делать…

Стелла не знала, что ему ответить. Если бы существовало решение, она уже давно нашла бы его.

– Скажи, Стелла, Рэй Валенти тебе тоже причинил зло?

Она ответила: «Опусти немного зеркальце со своей стороны, а то я плохо вижу».

Он поправил зеркало, но с темы не сбился.

– Он причинил тебе зло, ведь так? Ты можешь мне сказать, я ведь уже большой.

Ему было почти девять лет. Тощий, в синей линялой майке и бежевых джинсах, которые она купила ему на ярмарке, он оперся локтем на дверцу и глядел на Стеллу, не сводя глаз с ее лица.

Она не отвечала, молчала. Не было сил врать ему. Но и сказать правду тоже не было сил.

– Раз ты ничего не отвечаешь, это означает «да». Ты просто изображаешь гордячку. У тебя очень хорошо получается изображать гордячку.

Он замолчал и достал из кармана губную гармошку.

* * *

– Мне так бы хотелось его видеть, это точно, – вздохнула Леони.

– Ну так я тебе устрою…

– Ты думаешь, это возможно?

– Сейчас все возможно, мам. Уверяю тебя.

Леони задумчиво смотрела перед собой. Пошевелила тонкими, как лапки стрекозы, пальцами.

– Эдмон Куртуа… Раньше мы очень дружили. А он ничего больше тебе не рассказывал?

– Он не очень-то много разговаривает. Какой-то он как будто выжженный изнутри. Уж не знаю, что он пережил, но он начеку. Ты бы видела, как он смотрит на людей – словно в немом фильме. Я всегда чувствовала, что могу ему доверять. Но всегда при этом боялась ошибиться…

– Это замечательный человек, Стелла. Уж поверь мне.

Стелла посмотрела на мать и поняла, что есть еще многое, о чем она представления не имеет.

– Все какие-то тайны, мам… Когда-нибудь ты, наконец, мне все объяснишь…

– Может быть, возобновим чтение? Когда я слишком много говорю, я так устаю…

– Ловко ты выпуталась, – улыбнулась Стелла. – Умеешь же ты уходить от ответов на вопросы.

Эдмон Куртуа… Половинка Черешенки… Леони обложила себя секретами, как маленькими камушками. Но на дороге встает еще один камень, черный и угрожающий, который Стелле хотелось бы разнести в пыль: кто ее отец? Правда ли то, что говорил ей Рэй: «…я не твой отец! Ты поняла, или тебе еще картинку нарисовать?» Она не осмеливалась задать этот вопрос. Тогда пришлось бы припомнить молчание ее матери, когда отец ночью заходил в ее спальню. Чем настойчивей она пытается сдвинуть с места этот камень, тем тяжелее он становится. Он загораживает ей обзор, давит на грудь, не дает дышать. Вечно она об него бьется.

– Стелла! – воскликнула Леони.

– Да, мама.

– Не смотри на меня так. Мне страшно.

– Прости меня. Я просто задумалась.

«А в любом случае, – подумала Стелла, – что она могла сделать? Может быть, своим молчанием она спасла нас обеих? А может быть, у нее просто не было больше сил, чтобы вмешаться?» И снова она почувствовала, что заблудилась в лабиринте, и нужна ниточка, чтобы вывести ее наружу. Ключ от всех этих тайн и загадок.

Случай скоро представится, она была в этом уверена. Нужно не торопиться, продвигаться вперед маленькими шажками. Маму нельзя тормошить, она хрупкая, еще сломается.

Она отправит Тома на улицу Ястребов. Попросит его залезть под раковину, найти там красного плюшевого медвежонка, и, когда она отдаст его в измученные материнские руки, Леони что-то да расскажет.

Стелла взяла книгу, нашла место, где в прошлый раз остановилась, и напоролась на фразу, нацарапанную сверху над текстом:

«Беглая красота, которую постоянно возрождает мой взгляд, я не знаю, куда ты исчезаешь, ты не знаешь, куда я пойду».

Она прочла это вслух. Леони спросила:

– Это так в книге было?

– Нет. Это написано наверху страницы.

– Это Жюли написала?

– Да вроде не ее почерк.

– Ну и тогда кто же это?

– Не знаю, мам.

Леони зашевелилась в кровати. Положила руку на сердце.

– Эта фраза – какой-то код, я уверена в этом. У нее есть тайный смысл. Рэй отдавал приказы и назначал свидания таким образом. Его научил этому Эдмон.

– Но Рэй вообще не читает книг! И уж эту точно не читал. Эта книга принадлежит Жюли.

– Но тем не менее… Он писал на полях журналов фразы и оставлял их в задней комнате у Жерара. Эти фразы были на первый взгляд ни о чем…

– Но эта-то вполне понятная фраза! Похожа даже на стихи…

– Необходимое слово они смешивали со всеми остальными, и получалось похоже на высказывание какого-нибудь великого автора. И все проходило незамеченным.

– Не могу представить Рэя, который копается в словаре в поисках подходящего высказывания! Это совсем не в его духе.

– А вот ты и неправа! Это был его код с Тюрке, Жерсоном и Лансенни, так они решали судьбу бедняги, который осмелился ослушаться их или даже восстать против них. Мне страшно, Стелла, мне страшно. Он что-то явно хотел сказать этой фразой!

– Но это не его книга, это книга Жюли!

– Тем не менее… Значит, у него есть сообщник.

– Не он это написал, пойми!

Леони опять зашевелилась, моргнула, дернула головой.

– Успокойся, мама. Я здесь. Ты теперь не одна.

– Да, возможно, – сказала Леони, упрямясь. – Но тем не менее он сильнее тебя.

– Не говори так! – воскликнула Стелла.

– Да, деточка моя. Ничего не поделаешь, это так.

Вот еще новая тайна. Не может же быть, чтобы Жером… Если только… Что мы знаем о людях, с которыми сталкиваемся каждый день?

Она перевернула страницу и читала до тех пор, пока не пришла пора возвращаться на ферму к Тому, Сюзон, Жоржу, собакам, скотине и всем звукам ночи.

Сюзон на кухне готовила ужин – царскую запеканку. Том чистил картошку. Он закончил делать уроки, пальцы его были в чернилах.

– Нормально я почистил?

– Замечательно, солнышко мое!

– А ты разрешишь мне добавить сыр в конце?

– Да. И еще масло и молоко.

– А это дорогое блюдо?

– Да что ты! Это еда бедняков. Картошка, картошка и еще раз картошка!

– А мы бедные?

– Можно сказать, мы ни бедные, ни богатые, не то чтобы как сыр в масле катаемся, но и не голодаем.

– А если бы у тебя было много денег, ты бы что ела?

– Лосося на гриле. Каждый день.

– Так любишь его?

– Просто обожаю!

– По вкусу похоже на курицу?

– Нет-нет, это рыба.

– А Стелла богатая?

– Не думаю… Но она могла быть богатой…

– А Леони?

– И она могла бы. У твоего прадедушки, Жюля де Буррашара, был замок, фермы, серебряная посуда, тысячи гектаров отличных земель. Он все понемногу распродал. А то, что осталось, перешло Леони – а значит, Рэю.

– И Рэй все забрал себе.

– Да уж, делиться он не очень-то любит.

– А почему все его боятся?

– Потому что он постоянно обижает и мучит людей. Словно ему не нравится, когда кто-нибудь счастлив.

– А он вообще любит кого-нибудь в жизни?

– Не думаю. А может быть, я просто не в курсе.

Она намазала маслом дно сковороды, выложила первый слой тоненьких ломтиков картошки, добавила соль, перец, немного мускатного ореха, тертый сыр, потом задумалась, почесала нос.

– А вот, вспомнила. Он любит Фернанду, свою мать.

– Это нормально, – сказал Том. – Она же его мама.

– Она обожает его, и он жить без нее не может. Видел бы ты их, как они стояли, прижавшись друг к другу, на кухне замка, когда она приходила на работу!

– Ты их хорошо тогда знала?

– Мы обе были служанки. Я – постоянная, она – приходящая. Мы с ней ладили, она была не из тех, кто отлынивает от работы и считает ворон. Она не была бездельницей, даже не подумай. Иногда она откровенничала со мной. Мы сидели на углу стола, ели сало, и она рассказывала.

– А Рэй знал своего отца?

– Нет.

– А ты его знала?

– Он был сезонный рабочий. Очень красивый мужчина с ручищами, мощными как шпалы, и работал как вол. Фернанде-то не приходилось строить недотрогу, она была страшна как смертный грех, обугленная головешка. Я не знаю, что на него тогда нашло, когда он поволок ее в уголок тем вечером. Пьян, наверное, был.

– А у тебя никогда не было возлюбленного?

– У меня и времени-то на это не было. Я попала в замок в шестнадцать лет, и вот теперь мне семьдесят семь, и я выжата как лимон.

– А где ты жила?

– Мы с Жоржем жили в сторожке у входа в замок. Возле курятника. Небольшой такой домик.

– А сколько лет было Леони, когда ты начала там работать?

– Она только что родилась. Это я ее воспитывала. Она мне как дочь. А Стелла – словно бы моя внучка, а ты получаешься мой правнук! Возлюбленного у меня нет, но есть семья. Ты можешь мне объяснить, как так, ты, всезнайка?

Она мазнула ему нос маслом, он сморщился.

– А почему ты не идешь навестить ее в больницу, раз она тебе как дочь?

Сюзон не ответила. Она отвернулась к полкам и сделала вид, что ищет какую-то утварь.

– Потому что тебе страшно. Так? Ты боишься Рэя Валенти?

– Ты не видел мой блокнот? Он лежал здесь, на столе. Ты не выбросил его вместе с очистками, как в прошлый раз?

– Послушай, нянюшка, надо ведь спасать Леони!

– А вот это, крошка моя, будет ой как непросто!

– А иначе она умрет…

– Что ты можешь об этом знать?

– Я слушаю, я смотрю, я совсем не дурак.

– Давай-ка начинай накрывать на стол. Тогда все будет готово к приходу твоей мамы. А потом мы пойдем поищем яйца, проверим, есть ли вода у ослов, принесем им хлеба, нарвем салата.

– Стелла всегда называет Леони мамой, но Рэя зовет только «Рэй Валенти». Это почему?

– Скажите пожалуйста! Ему палец в рот не клади… Что ты еще хочешь знать, а?

– Лионель Труйе из моего класса сказал, что Рэя Валенти раньше звали Пустоцветом и Сухостоем. Потому, что он не мог иметь детей?

– О‑ля-ля, крошка моя! Что ты от меня требуешь? Давай накрывай на стол. И ставь глубокие тарелки, у нас сегодня суп.

– Ну еще не хватало! Я хочу картофельную запеканку.

– Ну хорошо, поешь сперва одно, потом другое.

– Ну ты придумала!

Он вздохнул.

– Никто никогда не отвечает на мои вопросы.

– А почему ты своей матери не задашь эти вопросы?

– Я не хочу причинять ей боль.

– А меня вот не щадишь.

– Это не одно и то же. Рэй Валенти тебе никогда не сделал ничего плохого.

– Это правда.

– Я уверен, что он избивал Стеллу. Послушай, ты ведь сказала, что я могу доделать запеканку? Я хочу как следует посыпать ее сыром, чтобы образовалась золотистая корочка.

– Не забудь сливки, мускатный орех и молоко, – сказала Сюзон, охотно меняя тему разговора.

– Можешь доверять мне, – ответил Том. Он натирал мускатный орех на терке аккуратно и ловко, стараясь не порезать пальцы.

«Откуда он все это умеет? – подумала Сюзон. – Дети – удивительные существа. Особенно в таком возрасте, как сейчас Том. Потом, когда становятся подростками, они делаются тупые, как бараны. Упрямые. Грязные. Недалекие, тяжелые. Мычат, когда ими пытаются управлять. Лупить их надо. Вот этого-то Андре и не хватало. Хорошей порки, вот чего. И материнской любви. Все, что она недодала сыну: внимание, нежность, ласку, – все превратилось в желчь. Маленький Раймон был не лучше. Его надо было взять за рога, чтобы заставить сделать операцию. Она очень хорошо это помнит. Фернанда ей рассказывала. «Чем больше мы тянем, тем больше риск, что он станет бесплодным, а он упирается, не хочет. Его яички слишком высоко, они греются в животе, и это их стерилизует». В пятнадцать лет его практически силой уложили на операционный стол. Его оперировал отец доктора Дюре. У них профессия врача в семье переходит от отца к сыну!» Папаша Дюре объявил Фернанде: 99,9 % риска, что у ее сына никогда не будет детей, нужно оперировать его как можно скорее. Фернанда тревожилась и переживала. Она боялась, что люди будут насмехаться над ее мальчиком.

Внезапно она решилась поговорить с Сюзон. На следующий день она уже раскаялась и рада была бы забрать назад свои откровения, но было уже поздно. Сюзон тогда поняла, что не стоит выслушивать людей, которые хотят излить тебе душу. Отношения потом портятся даже больше, чем когда поссоришься. В первый момент ей польстило, что ее выбрали в наперсницы, она даже подумала, что они с Фернандой подружатся, но та внезапно стала враждебной и чужой. Было неприятно, это точно. И точно еще, что Стелла с большой вероятностью не была дочерью Рэя Валенти.

Это портило картину, которую создал для всех Рэй после рождения Стеллы: он постоянно демонстрировал всем малышку, словно свидетельство его мужественности: «А вот смотрите, какая прелесть, и нос у нее мой, и глазки мои, и подбородок», а в конце концов добрался и до щелки внизу живота! Он изображал Саму Честность с девчонкой под мышкой, хлопал кнутом по опилкам манежа… Его теперь было не остановить.

Точно было еще и то, что маленький Том отнюдь не был дураком.

– Ты закончил?

Том кивнул.

– Ну ладно, можешь засунуть сковороду в духовку, если она не слишком тяжелая…

Том отправил блюдо запекаться. Поставил время на сорок пять минут, температуру 200 градусов. Облизал пальцы, к которым прилипли кусочки сыра.

– Я могу пойти в курятник за яйцами?

– Я же сказала, пойдем вместе.

– А одному мне нельзя?

– Нет. Подожди меня.

Они вышли из дома. Сюзон опиралась на плечо Тома.

«Опять Стеллины придумки. Вечно она боится, что со мной что-нибудь случится. Но вряд ли Сюзон сможет меня защитить, она едва на ногах держится».

Ей он ничего не сказал. Обнял ее, словно хотел поднять и понести.

– Ты такая высокая, Нанни. Наверное, ты была красивой женщиной!

– Скажи, пожалуйста, шалопай, как ты уважительно со мной заговорил! – засмеялась она, награждая его легким подзатыльником.

– Ну да… Это вообще-то был комплимент.

– Знаю, крошка моя, знаю. Когда я растрогана, то сразу начинаю раздавать оплеухи!

Том устал от этих секретов, бурлящих, как пчелиный рой. Устал, что мама все время настороже и везде подозревает опасность, устал, что не может пройтись по городу за руку с отцом. Что не может прийти в гости к бабушке и играть с ней в карты, поедая пирожные и запивая лимонадом. Она давала бы ему на дорожку мелкие монеты, и он покупал бы на них картинки из «Звездных войн» или конфеты.

И у нее были бы волосы на подбородке.

Это ему рассказывали парни в школе. Бабушки всегда колются, когда целуют в щеку, и плохо пахнут.

Почему его отец приходит только по ночам? Почему идет через подземный ход? Почему он должен молчать и никогда ни о чем не рассказывать в школе?

Вот, например, когда в школе празднуют День отцов, все мальчики готовят какие-нибудь поделки, пепельницы, ключницы, рисунки или пишут стихи, которые читают вслух, а учительница исправляет ошибки. А он сидит на месте, скрестив руки, и бормочет: «Жопа-жопа-жопа-жопа-жопа-жопа…» Такое вот у него стихотворение.

«Ну вот как-то так, – говорит ему мать, – у тебя есть свой собственный секрет. Ты отличаешься от других и должен этим гордиться».

А он почему-то не преисполняется гордости, и все тут. Он чувствует себя не таким, как все, отделенным от других. У него не может быть настоящих друзей. Настоящие друзья – это те, которым можно сказать все. Раньше он не обращал внимания на одиночество. Это слово он встречал в книгах, в стихах. Холода, беда, снега, стена, рыба-луна. Раньше все было просто и легко. Была ферма, животные, отец, мама, Сюзон и Жорж, у каждого было свое место.

А теперь у него создается впечатление, что все, что случается с ним, проходит впустую. Что он не может воспользоваться собственной жизнью. Когда о чем-то нельзя говорить, не значит ли, что этого попросту не существует?

Он умеет читать, он каждый день учит что-нибудь новенькое в школе, у него хорошие отметки, но он не знает секретов своей матери, отца, Жоржа и Сюзон.

Они говорят, что он слишком маленький, и его это бесит.

Тогда он стал драться. С кем угодно. Надоело ему вечно молчать, у него словно лук внутри натягивается, и он дерется, чтобы это натяжение ослабло. Как будто стрела вылетает. И это сильнее его.

Во дворе на перемене или когда уходит из школы, он выбирает тех, кто постарше, потому что тогда он может колотить изо всех сил. Возвращается домой с разбитыми коленками, в изорванной одежде. Сюзон утешает его, переживает, Жорж говорит, что это прекрасно, советует всегда давать сдачи, только так можно стать мужчиной. Мама грустно глядит на него и качает головой, словно боится, что все это кончится для него тюрьмой.

А лук натягивается опять, сдавливает ему грудь. Ему надо кого-нибудь стукнуть.

Он уходит с собаками в леса, бегает, топчет траву на своем пути, срывает ветку и хлещет кусты, залезает на самые верхушки деревьев, орет, что все покрушит. Что он все расскажет, чтобы только не носить этот груз в своем сердце. И в голове. Он боится, что секрет раздавит его, что он не сможет больше вырасти.

Ну что такого произойдет, если в школе он напишет стишок, в котором поблагодарит отца за подаренную губную гармошку? Или расскажет кому-то про подземный ход?

Может быть, этот клубок тайн взорвется с хлопком, как петарда, и тогда наступит великое спокойствие, всеобщий мир.

И жизнь станет такой, как раньше. Когда они втроем могли гулять по улицам Сен-Шалана и есть круассаны…

Утром, когда Амина пришла в палату, Леони попросила ее достать ноты и метроном, спрятанные под кроватью, и дать ей. А вечером положить обратно.

Амина успокоила ее, уверила, что она может ничего не бояться, ее хорошо охраняют, никто не придет и не украдет у нее ноты, но Леони стояла на своем: ей хотелось исключить любой риск. «Если бы вы знали, – хотела она сказать Амине, – если бы вы знали, что для меня значит, когда я держу перед собой метроном, завожу и слежу глазами за движениями стрелки. Я не могу двигать шеей из-за гипса, движутся только мои глаза, влево‑вправо, влево‑вправо. Мне это прочищает мозги. Как дворники у машины. В голове наступает порядок. В какой-то момент появляются образы. Или разрозненные картинки, или даже целые сцены. Волны воспоминаний наваливаются на меня с немыслимой силой. Иногда вспоминаются даже эпизоды, которые я совершенно, казалось бы, забыла. Это какое-то безумие, правда?»

Она не могла рассказать об этом Амине: та бы решила, что она чокнутая.

Поэтому она молчала. Ждала, когда Амина закончит заниматься с ней, чтобы поставить метроном на маленький столик возле кровати. Она открыла черную коробку, выбрала темп andante, провернула сбоку маленький ключик и уставилась на длинную, тонкую серебряную иголку.

Звук громкий, металлический, глухой, но ее комната в самом конце коридора, и никто его не слышит.

Она сконцентрировалась на иголке, расслабилась, чтобы мысли могли течь легко и свободно.

Она ждала.

Иногда бывало так, что ничего не происходило. Так она и сидела с широко раскрытыми глазами. Смотрела на черную коробку, на шкалу с делениями: presto, allegro, moderato, andante, adagio, larghetto, largo.

Иногда воспоминания обрушивались на нее без предупреждения. Сперва отрывочные, словно куски нарезанной, как попало, кинопленки. Она иногда узнавала их, иногда они были для нее внове. Она словно бы сидела перед белым экраном, на котором показывали фильм о ее жизни.

Иногда обрывки старых картинок вызывали у нее потоки слез. Леони рыдала, стрелка расплывалась у нее перед глазами. Она останавливала стрелку. Вытирала слезы. Сморкалась. И вновь заводила метроном.

Не выключала его. Ее бросало в пот. Крутило живот. Тошнило. Но она не сводила глаз со стрелки, не пыталась защититься от неотвратимого движения, затягивающего ее, пробуждающего, уносящего далеко.

Иногда по ночам ей снились кошмары. Она просыпалась с криком на губах, билась в постели, но отказывалась от успокоительного, которое предлагала ей медсестра. Слишком боялась, что тогда воспоминания больше не вернутся.

Потому что ей казалось, что они выплывают на поверхность, чтобы вылечить ее.

В этом и заключалось чудо метронома: он проникал в затертые уголки ее памяти, расчищал их, приводил ее жесткий диск в рабочее состояние. Она чувствовала себя обновленной.

– Леони, я установлю вам кнопку сигнала тревоги в выдвижной ящик вашего прикроватного столика. Если вы почувствуете опасность, звоните.

– Спасибо, Амина.

– Это будет сделано завтра. Я лично за этим прослежу.

– Это так мило с вашей стороны…

– И не бойтесь за ваш метроном. По-моему, только вы еще и помните, для чего вообще нужен этот инструмент.

– Мне от него делается лучше, – пробормотала Леони, не решаясь сказать больше.

– Он напоминает вам о временах, когда вы играли на пианино, точно?

Первый раз, когда так получилось, она лежала в постели у себя в комнате и разбирала партитуру. «Турецкий марш» Моцарта. Барабанила пальцами по маленькому столику, не сводя глаз с метронома. Пальцы двигались по поверхности в ритме стрелки. Она напевала ноты, радуясь, что еще не забыла их.

Он продал пианино, чтобы наказать ее. Красивое пианино фирмы «Гаво», которое она привезла из дома. Это было через три месяца после их свадьбы. Она точно не помнит, но кажется, это было, уже когда они начали жить вместе с Фернандой в трехкомнатной квартире на улице Ястребов, 42, которую Рэй получил как пожарный.

Это пианино было для нее всем. Напоминало о прежней жизни, о девочке по имени Леони, которая ускользала из коридоров замка и бегала по лесам, ловила свое отражение в ручьях, чувствовала утром росу на босых ногах, вечером считала огоньки светлячков. О девочке, которая сидела прямо-прямо на табурете перед фортепиано, потом склонялась над клавишами, выпрямлялась, вливалась в музыку, разворачивала клубки арпеджио, легкая, как танцовщица на проволоке, танцовщица с маленьким зонтиком, которая летела на своих пуантах, возвращалась на проволоку, рисовала в воздухе штрихи и фигуры, бемоли и диезы. Никто не мог поймать ее на этой проволоке. Она была свободна.

Она не знала, за что он ее наказывает, но это было не так важно – ей очень не хотелось отдавать свое пианино.

– Умоляю тебя, – говорила она, – оставь мне пианино. Я больше не буду, я никогда так больше не буду. Прости меня, пожалуйста. Прямо не знаю, что на меня нашло. Я плохая, ты совершенно прав, ты правильно решил меня наказать, но, пожалуйста, только не пианино. Что угодно, только не пианино! Ударь меня, если хочешь, ударь изо всех сил, но оставь мне пианино, умоляю!

Она встала на колени, стиснула руки на груди, повторяя: «Ну подойди сюда, ударь меня, ударь, только не продавай его!»

Он смотрел на нее и не шевелился.

Она упала ниц, стала целовать его башмаки и биться лбом об пол. Пока голова у нее не закружилась и она не была вынуждена сесть на стул, чтобы не упасть.

Он посмотрел на нее с отвращением и ушел, не прикоснувшись к ней и не сказав ни слова.

Она сказала себе: «Я победила, он мне его оставит!» Старалась ходить, затаив дыхание, на цыпочках, скользить вдоль стен, смиренно складывала руки на фартуке.

А потом трое мужчин в комбинезонах пришли, унесли пианино, а она кричала так, словно ей разрывают внутренности.

В тот вечер он избил ее так, что она вся была в синяках и шишках. Бил по голове, по почкам, по ногам. Ему плевать было, что останутся следы. Посидит под замком, пока все не пройдет.

– Как я буду выглядеть теперь перед парнями? Ты об этом подумала? Наверняка даже не пришло в голову.

И он бил ее, бил.

Она не сопротивлялась, покорно выносила удары. Ей больше незачем было защищаться. Пусть делает с ней все, что хочет.

Фернанда смотрела на них и одобряла действия сына.

– Вот и правильно, сынок. Ты поймал подходящую добычу, теперь нужно ее выдрессировать. Ни капли жалости! Как с вальдшнепом, пойманным в силок. Унизь ее, отплати за свое желание, ведь ты будешь желать ее, ведь так? Таких девиц надо усмирять. Бей, бей ее. Бей постоянно, и если она не понимает, за что ты ее бьешь, бей еще сильней, и она станет тебе покорна. Все эти девки из знати такие упрямицы, их надо ломать, чтобы они начинали жить на наш манер. А это возможно только битьем. Пусть она потеряет все свои ориентиры. Она склонится перед тобой, будет тебя во всем слушаться, и если ты вдруг забудешь, как ее воспитывать, я буду рядом и тебе напомню.

Она вытирала рот платком. Она говорила, брызжа слюной от злости, но сглатывала и продолжала:

– Она станет вялой, как тряпка. Будет бояться поднять глаза на тебя. Никогда ей больше не быть мадемуазель де Буррашар, она будет женой Рэя Валенти, бастарда, которого оскорбляли ее отец и ее брат. Ты очистишь ее мозг от любых мыслей. Она будет тебя бояться. Поверь уж мне… Я достаточно насмотрелась, как они с нами обращались. От них ничего хорошего не жди. Ты помнишь, как они заставляли нас есть листья артишоков? Вот и держи это в голове. Никогда не забывай об этом!

Это был какой-то безумный адский балет, сын колотит женщину, мать скачет вокруг и сопровождает своими тирадами его удары.

В этот период Леони еще пыталась что-то понять. Потом она решила, что это ее вина, что в ней есть что-то очень плохое, и он один это видит и пытается исправить. Они, может быть, поговорят, и она попытается оправдаться и вымолить прощение. И он вновь станет тем милым Рэем, которого она знала до свадьбы. Тем Рэем, который заезжал за ней на мотоцикле, просил покрепче прижаться к нему на виражах, который водил ее в кино на «Историю любви» и целовал в шею. Она смеялась, выворачивалась, а он повторял: «Какая ты красивая!» Он дарил ей сережки, браслеты, пудреницы с зеркалом, раскрывал ей объятия, целовал, называл своей маленькой голубкой. Может ли быть, что этот Рэй никогда не существовал? Что она придумала себе его, поскольку начиталась романов, которые ей давала Сюзон?

«Или же, – думала она, – я и правда чокнутая. Ничего не понимаю. Просто такая дуреха, которая не знает, что Крышей мира называют Гималаи. Папа и Андре были правы, и Рэй сделал большое одолжение, что женился на мне».

Таково было первое время с метрономом. Воспоминания налетали, но она умела их обуздывать.

Зато теперь…

Она уже не может с ними справиться. Они напрыгивают на нее, наваливаются, побеждают.

Как-то раз одна сцена поразила ее, как удар по лицу. Как пробка из шампанского, отлетевшая в глаз. А потом еще одна, и еще. Обрывки прошлого хлесткие, как удар кнута.

Вот день ее свадьбы в мэрии. Субботний день в октябре. Ей только что исполнился двадцать один год. Рэй, восхитительно импозантный в своем темно-синем костюме и голубом галстуке, с маленькой желтой сумочкой. За ним Фернанда, как всегда, одетая в черное. На ней маленькая шляпка с черной вуалеткой – та же самая, в которой она обычно ходит на похороны.

Рэй громко произносит свое «да», Леони едва слышно произносит свое.

Отец ее не пришел на свадьбу. Мать не вернулась из путешествия. В последнем ряду стоят Жорж и Сюзон. Они держатся в стороне, словно присутствуют на месте преступления.

Рэй надевает ей на палец кольцо и подмигивает своим друзьям.

Она оборачивается и ищет глазами Жоржа и Сюзон.

Она хочет сказать им: «Пожалуйста, остановите все это, я не хочу».

Но ничего не говорит.

Стрелка продолжает двигаться туда-сюда, вправо‑влево…

После мэрии они отправились в кафе отца Жерара. Месье Лансенни выбрал диск в музыкальном автомате и пригласил ее танцевать. «Приключение» Стоун и Шардена. Туфли были ей маловаты и натерли ноги, да еще расстегнулась лямка бюстгальтера. Она молила Бога, чтобы он не упал.

Месье Лансенни прошептал ей: «Ты очень красивая, Леони». Она смущенно улыбнулась. Рэй заказывал в баре уже третий мятный пастис и посылал стрелки в мишень, прикрепленную на стене.

Песня кончилась. Леони вернулась на свое место – возле Фернанды. Она не знала, как к ней обращаться. Не хотела звать ее мамой. Выжидала и двигала телом, чтобы вернуть лямку на место.

Жорж и Сюзон разговаривали с месье Лансенни о том, что жизнь дорожает, сигареты уже полтора франка, батон хлеба – шестьдесят сантимов. «Так скоро не будет ни на что хватать», – говорили они, вздыхая и ерзая на скамейке у столика.

Месье Лансенни поставил новый диск и опять пригласил Леони. Это была песня «Умереть от любви» – каждый раз, когда она ее слушала, ей хотелось плакать. Он засмеялся и сказал: «Но ведь это всего лишь песня, Леони, не нужно так переживать! Ты думаешь, Азнавур и впрямь плачет, когда это поет?» Она уткнулась носом в его плечо, чтобы унять слезы.

Рэй у стойки бара соревновался с Жерсоном в выпивании пастиса. Он уже выпил шесть бокалов, а Жерсон – четыре. Рэй заорал: «Ура! Я победил!» Жерсон сказал, что еще не вечер и соревнование не окончено.

Тюрке сунул монетку в музыкальный автомат и стал подтягивать Патрику Топалофф: «Я славно поел и славно выпил». Обернулся, рыгнул, застегнул разошедшуюся ширинку.

Чуть не упал, успел схватиться за автомат и удержаться на ногах, все стали над ним потешаться: «Ох, ну и тип! Это же надо, как наш Рак нажрался!»

Жерсон поинтересовался: «А ты не позвал Клерваля?» Рэй ответил: «Нет, он вообще козел».

И потом, вечером, они ужинали в маленьком отеле напротив вокзала в Сансе, где должна была пройти их первая брачная ночь.

Рэй заказал столик. «Каждый платит за себя», – предупредил он. Леони разговаривала с Сюзон и Жоржем. Ей все еще было неясно, как же обращаться к Фернанде. Гарсон принес им меню на двадцать три франка пятьдесят сантимов, все включено.

Парни ссорились, потому что Рэй забыл заправить машину Жерара, когда брал ее у него.

– Это же евро двадцать литр бензина, ты издеваешься надо мной! – орал Жеже. – Я ведь не миллионер. В отместку за это ты заплатишь за мой обед!

– Ох, да ладно, забирай свою разбитую таратайку!

Они чуть не подрались.

После ужина Жорж и Сюзон встали, уже поздно, им пора домой, ехать далеко. Леони проводила их до двери. Ей хотелось сказать им: «Не бросайте меня, я боюсь, я не знаю, что будет этой ночью».

Они сели в свою старую машину. Жорж с большим трудом сумел завести ее.

– Пожалуй, я слишком много выпил, – сказал он.

Они тронулись. Леони помахала им вслед.

Три пальца на ее правой руке еще плохо работали и болели.

Она не знала почему, но многие воспоминания, самые ужасные, постоянно возвращались. И до сих пор причиняли ей боль.

Как будто до сих пор не превратились в прошлое, не утратили своей актуальности и поныне.

Как будто могли повториться сейчас, буквально завтра.

Кровать была большой, широкой. И немилосердно скрипела. Над ней висел клетчатый шотландский балдахин. В углу комнаты стоял умывальник, и под ним помещалось биде. Рэй мочился прямо в раковину. Леони смотрела на его спину. Она подумала, что еще никогда в жизни не видела мужской половой орган. В романах, которые ей давала Сюзон, у мужчин не было половых органов. И у женщин тоже. Они только все время говорили слова любви, губы их соединялись, и они при этом ощущали немыслимое счастье.

Когда они шли в комнату, она заметила на этаже ванную комнату. Она пойдет мыться туда. Не будет пользоваться раковиной.

Рэй разделся. Она отвернулась. Он лег в постель, закурил сигарету. Простыня прикрывала его бедра, торс был обнажен. Он ощущал сухость во рту, было трудно глотать. Он скривился, попытался облизать губы.

– Найди мне пепельницу, – велел он.

Она отыскала пепельницу на столике возле кровати, принесла ему.

Он похлопал ладонью по кровати, приказал:

– Иди ложись.

Она сняла туфли. Одетая скользнула под простыни.

Он расхохотался.

– Разденься же! Это, между прочим, твоя первая брачная ночь, дорогая моя.

Она улыбнулась. Отодвинулась, чтобы расстегнуть свое белое платье. Стянула чулки. Сняла бюстгальтер. За ним трусики. Вздрогнула и юркнула под одеяло, прикрывая груди обеими руками.

– Погаси свет, – приказал он.

Маленький светильник в клетчатом шотландском абажуре горел с его стороны кровати.

– Но ведь ты сам можешь это сделать, – удивилась она.

– Выключи свет! Почему я должен повторять два раза!

Она протянула руку, чтобы погасить лампу. Случайно коснулась лица Рэя.

– Как это так? Ты не побрила подмышки?

– Почему? Побрила.

– Нет. Тут остались волоски. Чтобы такого больше не было, поняла?

– Я думала, что…

– Что ты там думала?

У него был злой, неприятный голос. Такой же, как в тот день, когда он прищемил ей пальцы. Леони почуяла беду, но пока не понимала какую. Что она сделала не так? Никто не говорил ей, что молодая новобрачная должна делать эпиляцию. Никто вообще ей ничего не рассказывал про первую брачную ночь.

Она вновь прикрыла грудь руками и отодвинулась от него как можно дальше.

– Ты грязнуха… Пахнешь немытой девкой.

Он повернулся на другой бок. Теперь она видела только его спину.

– Прости, – сказала она. – Я не знала.

– Чему же тебя учили там, в твоем замке? – Он ухмыльнулся и добавил: – Ради такого, как я, и делать ничего не надо?

– Ох, ну что ты!

Ей хотелось сказать так много. Что она впервые полюбила. Что впервые оказалась обнаженной наедине с мужчиной. Что первый раз в жизни захотела всю себя отдать мужчине.

– Хочешь, я пойду помыться?

– Ну это как минимум…

Она встала, поискала глазами во что одеться, чтобы не идти в ванную голышом. Вновь надела свое белое платье. Взяла сумочку со своими банными принадлежностями и вышла в коридор. Он вслед рявкнул:

– А мою сумку-то тоже возьми! Я же ведь тоже завтра пойду в душ.

Она вернулась, взяла его сумку, стараясь ничего не уронить.

Ужасно хотелось бежать отсюда.

Но поздно. Она уже замужем. Мадам Валенти. Она должна слушаться его, пока смерть не разлучит их.

Она толкнула дверь ванной. Там был умывальник и душ. Неоновая трубка над умывальником озаряла все бледным зловещим светом. На стене висело полотенце. Леони подумала: а чистое ли оно? Или им уже кто-то пользовался?

Она поставила обе сумки на край умывальника. Аккуратно прислонила сумку Рэя к плитке, чтобы ничего не выпало.

Заметила в углу зеленый бидон с порошком от муравьев. Черным порошком, который просыпался на пол черной кучкой.

Она разделась. Попыталась включить душ. Некоторое время стояла, голая, дрожащая, на белой плитке и с идиотским видом разглядывала насадку, из которой не выходило ни капли.

Она не понимала, как это работает.

У нее в замке была другая система.

Она рухнула на кафельный пол и заплакала.

Она чувствовала, что устала. Ей казалось, что она ничего больше в жизни не понимает. Что она глупая. Она бормотала: «Хочу к Сюзон», и давилась рыданиями.

В коридоре послышались шаги Рэя. Он вошел, встал перед ней.

– Что еще случилось?

– Я не понимаю, как работает душ. У меня дома все иначе включается.

– Ты вообще тупая или как?

– Ну я просто не понимаю…

Он протянул руку, залез за кран, включил рычажок, потекла вода. Она полилась на Леони, намочила ей волосы. Та хотела сохранить прическу до завтра. Эту чудесную сложную косичку, в которую были вплетены жемчужинки и бело-розовые цветы, соорудила ей Коринна, молоденькая парикмахерша из Сен-Шалана. Леони выглядела с ней как девочка, собравшаяся к первому причастию.

– Холодная, – только и сказала она.

Он злобно взглянул на нее, поднял руку, чтобы ударить.

Она закрылась, выставив локоть. Он опустил руку и сказал:

– Какая же ты тупица, даже жалко.

Он сделал воду потеплее, и в Леони затеплилась надежда.

Она отблагодарила его робкой улыбкой кающейся грешницы, обхватив голыми руками голые ноги.

Но эта улыбка только вновь разбудила его ярость.

В его взгляде появился злобный огонек, неопределимый огонек, переходящий от раздражения к удивлению, потом к удовлетворению и даже к какому-то странному наслаждению. И наконец она прочла в его черных глазах огонь ликования. Словно он говорил себе: «Смотри-ка, а ведь я этого с ней никогда не делал…»

Он вновь поднял руку, и она съежилась: пошла очень горячая вода, которая обжигала ей кожу.

И в этот момент она почувствовала сильнейшую боль в виске.

Она поняла, что он ударил ее.

Ударил так быстро, что она даже не отследила движение его руки.

Она не поняла, за что. Подняла голову и изумленно посмотрела на него.

И вновь поймала его странный взгляд.

Он смотрел на нее с удивлением и даже с восхищением. Словно внезапно открыл, что обладает невероятной властью. «Я никогда до этого не бил женщину, и к тому же обнаженную женщину, скорчившуюся у моих ног, женщину, которая принадлежит мне, которая того и ждет – судя по тому, как она на меня смотрит, – которая готовится к удару, поднимает руку, чтобы защититься, загодя дрожит от страха… Надо попробовать… Если я хочу, чтобы она уважала меня, чтобы почувствовала мою сильную руку, вот самый простой способ этого добиться. Сильно ударить вначале, чтобы потом царил вечный мир.

Она прочла все это в его глазах. Они вместе идут по одному пути, подают друг другу руки, как сообщники. Они одновременно открывают для себя мощь удара.

– Почему ты меня ударил? – осмелилась спросить она.

– Ты не поняла?

– Из-за этого крана?

– Плевать я хотел на кран.

– Но…

– Ты хочешь, чтобы я ударил тебя еще, чтобы ты догадалась?

Она помотала головой. И поняла, что совершила серьезную ошибку. В ней забрезжило понимание.

– Думаешь, я не видел, как ты танцевала с папашей Лансенни?

– Но он пригласил, и я думала, что…

– Что ты можешь вертеть задом у меня под носом? За кого ты меня принимаешь? Мы едва поженились, а ты уже собираешься наставить мне рога? Выставляешь меня в дурацком виде перед друзьями к тому же.

– Нет, ты ошибаешься!

– Не смей так со мной разговаривать! Слишком у тебя все просто. Ты ведешь себя как бесстыдница, а виноват в этом, оказывается, я!

Бесстыдница. Он никогда ей ничего подобного не говорил. Может ли такое быть, что она повела себя как-то не так, когда танцевала с папашей Лансенни? Она считала, что именно это подобает новобрачной: развлекать гостей, танцевать с ними… Она, может быть, нечаянно оскорбила его?

– И не пытайся мне врать! Я видел, что твоя киска прямо вся горела!

Еще одно слово, которого она никогда не слышала. Она не решалась больше сказать ни слова, не решалась встать, она съежилась на полу, втянула голову в плечи и молилась, чтобы он не ударил ее.

По голове словно молотом ударило, что-то внутри взорвалось, горячая вода потекла на пол, в ней змеились алые струйки крови. Она поднесла руку к виску, там набухала огромная шишка и была разбита надбровная дуга. Она заплакала, сглатывая соленые слезы.

– Зачем ты это сделал? – удивленно спросила она. – Ты раньше был таким добрым…

– Я был мудаком, это правда. Я просто не знал, что женюсь на шлюхе.

Он угрожающе навис над ней. Она замолчала, не осмеливаясь сказать ни слова. Провела рукой по ране. Застыла неподвижно. Она уже не чувствовала слишком горячей воды, ничего больше не чувствовала. Она сидела на месте, ошеломленная, отупевшая. Ей хотелось только одного: чтобы он ушел, чтобы она могла остаться одна и прийти в себя.

Он посмотрел в угол. Она подумала: сейчас ударит еще раз.

– Ничего больше не можешь сказать, – усмехнулся он. – Ну, ты права. Признаешь свою ошибку. Этому тебя в замке научили, да? Крутить задом перед мужиками?

Его речь стала медленней. Он повторял одно и то же. Казалось, он что-то ищет. Глаза шарили по комнате.

Он заметил зеленый бидончик порошка от муравьев, схватил его.

Открыл, понюхал, прочитал этикетку.

Еще раз взглянул на бидончик.

Лицо его разгладилось. Он улыбнулся широко и радостно. Та же улыбка была на его лице, когда он ждал ее на остановке после занятий и забирал у нее сумку с учебниками и тетрадями.

Она улыбнулась ему в ответ.

Просто он немного перепил. Он сам не знает, что говорит и делает. Вот сейчас он обнимет ее, попросит прощения. Она возьмет с него обещание больше не пить столько. Добавит, гладя его по голове, тебе это вовсе не идет. И все превратится в плохое воспоминание. Она отныне ни за что на свете не станет танцевать с другим мужчиной и вообще ни одного мужчину не подпустит на пушечный выстрел.

Он может быть таким милым, когда захочет.

Она снова улыбнулась ему. Спросила, не может ли он дать ей мыло, которое она забыла в своей сумке на раковине.

Он ответил: «Конечно, не вопрос». Но не двинулся с места. И по-прежнему держал в руке зеленый бидончик, внимательно глядел на него, а его улыбка становилась все более и более неприятной.

И вдруг он высыпал на нее все содержимое бидона.

Черный порошок окутал ее волосы, грудь, руки, ноги. Рэй схватил ее за волосы, закинул голову назад, засыпал то, что осталось на дне, в глаза, в рот.

– Это на память о твоем брате! Надеюсь, ты помнишь?

Она закашлялась, начала задыхаться, выплевывая мерзкий порошок. Стала тереть глаза, отчего щипать их стало еще немилосердней. Все тело было в черных потеках.

– Теперь мойся спокойно. По крайней мере, будешь понимать, зачем ты это делаешь.

Она подняла на него испуганный взгляд.

– И хватит бояться! Я тебя прощаю. На этот раз.

Он повернулся к ней спиной и вышел из ванной.

Она встала, пошла за мылом. «Твоя кожа будет мягкая и шелковистая». «И что я могла сделать, когда Андре над ним издевался? – спросила она, намыливая руки и ноги. – А с папашей Лансенни? Как я могла подумать, что делаю что-то не так?

Я опозорила его перед друзьями.

А он вообще-то не такой. Он красивый, смелый, сильный, нежный. Он попросил меня стать его женой. Все девушки мечтали выйти за него замуж, а он выбрал меня, меня. Я должна научиться доставлять ему удовольствие, я хочу, чтобы он гордился мной. Сейчас я делаю все наоборот, потому, наверное, он и нервничает, но я научусь, обязательно научусь».

Она заметила бритву Рэя, торчащую из его сумки с банными принадлежностями. Взяла ее и побрила под мышками.

Надела белое платье, причесалась, попыталась воткнуть назад цветочки и жемчужины и вернулась в комнату, в кровать.

– Ты больше так не будешь? – спросил он ласково, снимая с нее платье.

– Нет, обещаю тебе.

– Ты всегда будешь чистенькая и гладенькая, когда я тебя захочу?

– Да…

Он протянул руку и приказал:

– Иди ко мне…

Она робко приблизилась к нему. Хорошо ли она помылась везде, где надо?

Она прошептала:

– Знаешь, я же в первый раз…

– Помолчи! Слушайся меня! Я ведь твой муж, разве не так?

– Так.

– Если я так веду себя, если я слегка грубоват, это все для твоего же блага. Тебя что, родители ничему не научили?

– Я…

– Ничему они тебя не научили, твои родители, как я погляжу! Вот уж плохую услугу тебе оказали! И зачем изображать из себя великих мира сего, если девчонку не смогли нормально воспитать! Я сам буду тебя дрессировать. Но покамест я съем тебя сейчас, со всеми потрохами.

Его дыхание отдавало алкоголем. Она не решалась отвернуться. Он не двигался. Только водил рукой вверх-вниз между ее ногами. «Зачем это?» – подумала она.

– Ну помоги же мне! – вдруг закричал он.

– Я не понимаю…

– Ох, дерьмо! Какая же тупица! Ну просто вообще тупая!

Он упал на матрас и стукнулся головой об стену.

– Надо же было связаться с такой кретинкой! Это же уму непостижимо! Фантастика какая-то!

Он ударил ее ногой и сбросил с кровати.

Так она и провела свою первую брачную ночь, лежа на половичке у кровати и дрожа от холода под белым платьем, которое она накинула на себя вместо одеяла.

На следующее утро он перешагнул через нее, чтобы пойти в ванную. Пол дрожал под его шагами. Она протянула руку, почувствовала деревянный край кровати, терпкий запах пыли, но мозг ее еще спал, она не могла понять, почему спит на полу, почему ей так холодно… Она согнула ноги, задралось белое платье новобрачной, у нее не было ни простыни, ни одеяла, она открыла глаза, мозг ее пробудился и просигналил ей: что-то не так. Она не осознавала пока, что же идет не так, но ощущала что-то ужасное, парализующее ее. Страх заполнил все ее существо. Она забыла, что же случилось, но была уверена, что произошла какая-то неприятность. Серьезная неприятность. В воздухе веяло угрозой. Ей захотелось ни о чем не думать, не вспоминать. Снова уснуть. Спрятаться в сон. Ей хотелось остаться в этом отсутствии воспоминаний о какой-то ужасной вещи, которая сейчас ее уничтожит. Она подтянула колени к подбородку, свернувшись клубочком, чтобы воспоминание прошло мимо, подумала: может, она заболела, мозг заработал в поисках ответа, и она поняла, что лежит на полу, на коврике у кровати. И тут все вспомнила.

Захотелось куда-нибудь исчезнуть. Она закрыла лицо руками, чтобы не видеть этот коврик, пол, желтые стены.

Он появился с криком:

– Ты видела мою бритву? Нет, ты видела мою бритву?

Он встряхнул ее, в глазах его плескался лютый гнев.

– Там полно волос! Ты брала мою бритву!

На этот раз он принялся колотить ее кулаками и ногами. Она не сопротивлялась, не уклонялась, лежала на полу комочком, безвольная и слабая.

* * *

Когда метроном остановился, Леони пришла в себя.

Она вспомнила ту ночь, то ужасное утреннее пробуждение.

Ее ужас был так велик, что она утратила ту малую толику самоуважения, которая у нее оставалась. Она больше ничего не понимала, но знала только одно: она никогда ничего не сделает «правильно».

Еще она поняла, что ей придется расстаться с внешним миром. Ее мир за одну ночь сократился до узкого круга: Фернанда, Рэй и она. Леони попала в ловушку. Стала узницей.

Она вновь надела белое платье, спрятала пустые от отчаяния глаза за солнечными очками «Рэй-Бан» – их подарил ей Рэй, когда был еще добрым, – вышла из комнаты и поняла, что воздух стал тяжелым, что он давит ей на плечи.

Рэй сидел на террасе отеля, перед ним стоял бокал белого вина.

Было чудесное осеннее утро, из тех, которые порой бывают в октябре. Хозяин ресторана воспользовался последним солнышком и вытащил на улицу несколько столиков.

Рэй бросил в воздух: «А вот и моя маленькая женушка! Какая же она красивая!» И все вокруг радостно заулыбались.

– Повезло вам, такой у вас муж заботливый да любящий, – сказала ей хозяйка отеля. – Ночка, видать, выдалась отличная! – Она хрипло, сально рассмеялась.

И все тоже засмеялись и подняли вверх бокалы.

Он знаком позвал ее сесть рядом с ним.

Обнял за плечи.

Поцеловал ее во вздутую красную щеку.

– Ну, все нормально, мой котенок?

Она никогда не говорила о метрономе со Стеллой.

Ей было стыдно за ту молодую женщину, которой она была когда-то.

Она слышала, как дочь читает ей, но не слушала. Закрыла глаза, словно так поглощена историей из книги, что не хочет упустить ни словечка.

Стелла улыбнулась, она была рада доставить ей удовольствие.

Она посмотрела, сколько страниц осталось до последней главы.

– Мы почти дочитали, мамуль. Мне надо искать для тебя другую книгу. Эта тебе понравилась?

– Очень.

– Завтра прочтем, чем кончилось. А тем временем у меня для тебя сюрприз. Закрой глаза и протяни руку.

Леони ощутила в руке что-то легкое, шелковистое, нежное. Погладила. Перевернула. Открыла глаза.

– Половинка Черешенки!

Леони разразилась рыданиями. Она плакала глубоко, искренне, самозабвенно.

Ее худенькое тело сотрясалось от слез.

Стелла обняла ее, вытерла слезы платком, стала укачивать, как ребенка, успокаивать: «Ну ладно, ладно, все же хорошо, он опять с тобой. Это Том за ним лазил, он забрался через балкон, окно было открыто, он проскользнул в кухню, открыл дверцу шкафа под раковиной и нашел его в том месте, где ты его спрятала. Никто его не видел, и старуха ничего не слышала, это я тебе гарантирую, не бойся, хорошая моя, красавица моя, моя дорогая мамочка. Ты в безопасности».

Леони плакала и гладила красного плюшевого медвежонка.

Она облегчала сердце от избытка накопившегося горя, от липкой черной грязи, облепившей его. Слой мазута исчез, остался только белый, чистый песок.

Она вдохнула, преисполнившись бесконечной надежды. Казалось, она выбралась из клетки, измученная и усталая. Сделала первый шаг из тюрьмы, где была так долго.

К нему пришел Рэй.

Это случилось вечером.

Он сидел и ждал его в кабинете. Усевшись в его собственное кресло. Поигрывая черными очками «Рэй-Бан», ставшими его визитной карточкой. Он крутил их, надевал, поднимал на лоб, сдвигал на кончик носа, просматривал кучу рецептов на столе, перебирал стопку историй болезни, разглядывал рентгеновские снимки пациентов на стенах, изучал адреса на конвертах с письмами. Поигрывал золоченой табличкой с надписью: «Доктор Бернар Дюре». Эту табличку отец подарил ему, когда он закончил учебу. На табличке под стеклом был выгравирован текст стихотворения Киплинга «Если».

Доктор Дюре помнил из него теперь только пару четверостиший.

А что там еще, в самом начале и в середине было? Он забыл. Нужно выучить эти стихи наизусть. Чтобы стать таким, как человек из этого стихотворения.

Он стоял в коридоре, готовясь снять белый халат, как вдруг заметил Рэя.

Что он здесь забыл?

Страх свернулся узлом в желудке. Ему захотелось бежать отсюда куда подальше. Спрятаться. Рэй опять задумал макнуть его носом в его собственное дерьмо.

Рэй знал.

Сотрудники больницы, врачи и медсестры, тоже знали. Но они молчали. По долгу службы.

А Рэй отчетливо давал ему понять, что он готов молчать, конечно же, но при одном условии…

И это условие каждый раз менялось.

Он прислонился к стене коридора. «Что-то не так, доктор?» – спросил молодой практикант. На часах было половина восьмого. Рабочий день был закончен. Он мог и не заходить в кабинет, но там лежали ключи от машины. Прекрасной «Ауди Кью 5», которую он купил совсем недавно.

Он заколебался. Подумал о Леони, которая лежала в маленькой палате, совсем рядом. Перед глазами возникло тело на носилках – в тот вечер месяц назад. Но страшнее, чем истерзанное тело и кровь, было выражение смирения на лице Леони – он даже вздрогнул от вида этого отрешенного, равнодушного лица. Она лежала такая бесстрастная, такая безразличная к своей судьбе. Кожа ее была кое-где фиолетовой, кое-где красной и вздувшейся, а кое-где бледной, почти прозрачной. Она не двигалась и, казалось, ожидала смерти. Она бросила на него взгляд, означающий: «Умоляю вас, прикончите меня, только не надо меня спасать. Ни в коем случае».

Он взял ее за руку, чтобы успокоить, и она поморщилась от боли.

И потом, он сам не знает почему, сделал шаг вперед. «Так не будет продолжаться, он не может терроризировать меня до конца моих дней, через два года мне на пенсию, пусть делает что хочет, достало меня это. Надоело мне бояться Рэя Валенти. Эдмон Куртуа прав: я закончу свою жизнь как трус, дрожа от страха».

Он вошел в свой кабинет.

– Ты остаешься на дополнительную смену? – поинтересовался Рэй Валенти.

– На сегодня я закончил.

Рэй вновь нацепил черные очки. Вытянул ноги. Развалился в кресле. Сложил руки на затылке. Смерил его взглядом.

– Верни ее мне.

– Она пока не в состоянии.

– Верни мне ее.

– Ее еще надо лечить добрых два месяца. Она вся в гипсе, от стопы до бедра, и еще шея. Множественные переломы. И кровоизлияние в мозг, которое не рассосется, если она будет двигаться.

– Это ты рассказываешь. Я хочу мнение независимого эксперта. Хочу увезти ее отсюда для осмотра другим доктором.

– Она отсюда не выйдет.

– Она выйдет. И знаешь почему?

Он произнес эти слова с ласковой, обольстительной улыбкой. Как нежный отец, который наклоняется к ребенку и шепчет ему: «У тебя получится, ты можешь, верь мне».

Бернар Дюре не сморгнул. Он ожидал удара. Он выпрямил спину и старался дышать размеренно, чтобы унять сумасшедшее биение сердца.

– Делай что хочешь. Я ее не выпущу.

– Ну ладно. Тогда я все расскажу легавым. Они мои дружки, ты же знаешь.

– Знаю. Вот бедняги!

– Не выделывайся тут. Помни, руки у меня длинные.

– Давай-давай. Мне все равно. И вали из моего кабинета.

Рэй Валенти снял очки. Он был обескуражен. Бернар Дюре не уступал. Бернар Дюре больше не дрожал перед ним как осиновый лист. Бернар Дюре осмелился ему противостоять. Бернар Дюре требовал, чтобы Рэй освободил ему место, потому что это было ЕГО кресло в ЕГО кабинете.

Рэй Валенти снял ногу с ноги. Оперся на поверхность стола обеими руками. Встал. Потом вновь рухнул в кресло и заорал:

– Черт возьми, Дюре! Ты не можешь так со мной поступить! Мне надоело дома горбатиться, как прислуга! Всем занимаюсь я: покупки, хозяйство, жратва, посуда, я задолбался таскать мать от кресла до кровати, включать ей телик, сажать на горшок, вытирать ей задницу, это не моя работа, черт!

– Договорись с соцработником. Или найми служанку.

– У меня была служанка. И причем бесплатная! Верни ее мне!

Внезапно Рэй Валенти оказался жалким человеком. Куда-то пропал весь его кураж, его рисовка.

Бернар Дюре почувствовал, как приступ счастья распирает ему грудь. Он пытался понять, откуда же взялась такая великая радость, которая освобождала его из мрачного, сырого подземелья. Подождал: не возникнет ли опять та дрожь, та смутная тревога, которая всегда готова была пригвоздить его к земле, но ничего не появилось. И тогда он понял, что больше не боится, и радость вновь развернулась в нем, наполняя все его существо. Он еще колебался, опасаясь, что это новое, пленительное чувство исчезнет так же быстро, как возникло, но потом, убедившись, что оно только растет и крепнет, наполняя его внутренности, голову, сердце, он взглянул Рэю прямо в глаза.

– А не надо было ее так калечить.

– Это не я. Это Тюрке.

Он к тому же сдал своего сообщника.

– Говорю тебе, Рэй, плевать мне на все. Исчезни.

Рэй Валенти взял себя в руки. Вновь надел темные очки.

– Хорошо. Ты вынуждаешь меня сделать это. Я пойду к легавым. Расскажу им, как ты приезжал на вызовы пьяным, как два раза ты бросил умирать на дороге бедолаг, которые попали тебе в руки, и как я тебя вытащил из этого дела, подделав отчет, потому что я думал, что ты великий хирург…

Он сделал упор на слова «великий хирург», словно хотел оправдать себя за то, что не выдал его полицейским. Выдающемуся человеку можно простить ошибку.

– Порой тебе приходилось оперировать совершенно пьяным, и все это знают, и все молчат, потому что ты сын великого человека, которого зовут Поль Дюре, а вот он-то как раз был безупречным врачом, преданным, может быть, порой слишком требовательным, но честным, прямым и к тому же трезвенником.

Упоминание об отце задело Бернара Дюре. Он представил, как тот сидит напротив, присоединяясь к обличениям Рэя Валенти. Ему стало стыдно. Ужасно захотелось выпить. Он опустил голову.

– Ну так что, рассказать все это легавым? А? Сколько сейчас лет твоему отцу, а? Примерно восемьдесят пять, да? Тяжело ему будет это все узнать… Имя семьи запятнано. А жена твоя? А дочки?

Рэй разглядывал его с сочувствием палача, который видит, как к нему возвращается его жертва, на мгновение попытавшаяся взбунтоваться. Он был почти готов простить его.

– Отдай мне ее, так будет проще для тебя. И для меня.

Он усмехнулся, произнося «и для меня». И эта усмешка вновь превращала Бернара Дюре в его сообщника.

Именно эта гнусная усмешка заставила Бернара вспомнить стихотворение Киплинга.

Бернар Дюре поднял голову и глуховатым голосом произнес:

– Выйди из моего кабинета, Рэй, и не возвращайся сюда больше. Я не хочу тебя видеть. И больше никогда не приближайся к своей жене. Никогда. Ты меня понял?

Он говорил спокойно, обстоятельно, тоном доктора, диктующего ассистенту историю болезни.

Рэй Валенти посмотрел на него с бессильной ненавистью.

Бернар Дюре поменялся с ним ролями, и притом без криков, без шума, безо всякого аффекта.

На первом этаже больницы вокруг комнаты Леони в это время была установлена негласная оборона. По молчаливому заговору интерны и медсестры, сменяя друг друга на страже, следили, чтобы никто не нарушил мирную, почти домашнюю атмосферу палаты № 144. Сестры следили, чтобы каталки не врезались в стены, пытались везти их бесшумно и аккуратно, юные интерны тихонько, стараясь не скрипнуть, приоткрывали дверь и заглядывали в палату, чтобы убедиться, что Леони спокойно спит или отдыхает. Все они подпали под ее обаяние, на всех действовала магия невинности, исходящая от худенького создания под одеялом, держащего в руках метроном. Она не спускала с него глаз и, казалось, читала в нем свою судьбу, подобно гадалке, всматривающейся в разводы на кофейной гуще на дне щербатой чашки.

Однако эта тонкая, высокая женщина с седыми длинными волосами выглядывала там не будущее. Она искала прошлое.

Она вновь открывала его для себя и удивлялась, словно то, что она пережила, было всего лишь сном. Словно прошлое это ей не принадлежало.

Но не только темные, зловещие, болотные пузыри всплывали на поверхность. Появлялись и счастливые воспоминания. Словно клубы душистого дыма из волшебного пузырька, они пробуждали светлые, радостные чувства.

В такие дни она плакала чистыми слезами. Они текли по ее лицу, и она улыбалась, ловила их языком, смаковала, словно крупицы вновь обретенного счастья.

В гостиной стоит колыбелька с ребенком.

Это маленькая девочка, Стелла. У нее голубые глаза, как у Леони и у Евы де Буррашар. Голубые глаза волчицы, которые жадно всматриваются в ее лицо.

Леони не очень-то умеет обращаться с ребенком.

Она старается не задумываться: пусть руки, губы, плечи делают все сами. Смотрит на малышку и умиляется.

Разговаривает с ней вполголоса: «Деточка, моя деточка, свет в окошке, красавица моя. Какое у тебя прекрасное, совершенное тельце, розовые шелковистые пяточки, нос как раковинка, принесенная теплым морем, тонко очерченные губки, изящные пальчики, которые вцепляются в мою руку, раз-два-три, ты сейчас отпустишь мой палец, я отойду и проверю, появилась ли между нами тайная незримая связь, раз-два-три, я целую твой пальчик, который тянется ко мне и ждет, когда мы опять соединим руки. Ты открываешь глазки, на губах рождается смутная улыбка, ты вновь вцепляешься в мой палец, зажимаешь его, как в тисочки, закрепляя наш союз, и это рождает в моей душе смутную надежду. Я так давно уже ни на что не надеялась, деточка моя, знаешь, отчаяние страшнее, чем крики или побои».

Ни Рэй, ни Фернанда не обращали никакого внимания на Стеллу. Они ее терпели. Рэй демонстрировал ее, как шерифскую звезду на лацкане пиджака.

Когда девочка ночью просыпалась и плакала, он ворчал, спихивая Леони с кровати: «Твоя дочь орет, иди заткни ее!»

Она вставала. Брала Стеллу на руки, прижимала к груди, укладывала на плечо белую пеленку в случае, если малышке нужно было отрыгнуть, ходила с ней по гостиной, приговаривая: «Ц-ц-ц, ц-ц-ц, я тут, мамочка тут, с тобой, мамочка тебя любит больше всего на свете, ты моя доченька, моя ясная звездочка, моя любовь негасимая». Она гладит ребенка по спинке, нежно похлопывает, и Стелла умолкает, лишь вздрагивает от затихших рыданий. Пытается поднять головку, слушает мамин голос, несколько раз облегченно, шумно вздыхает, а потом молча смотрит. Леони легонько дует ей на глазки, расцеловывает слипшиеся от слез реснички, прижимает к себе маленькое теплое существо, но не сильно, не слишком крепко, чтобы Стелла чувствовала себя свободно, могла плакать или не плакать – по своему выбору. Леони шепчет опять: «Ты сильная, ты прекрасная, ты такая большая и красивая, ты плоть от плоти моей, я люблю тебя больше всего на свете».

Она повторяла нараспев эти слова, расхаживая с девочкой по комнате, повторяла до тех пор, пока малышка не обмякала, внезапно став тяжеленькой в ее руках, и мирно засыпала.

Леони чувствовала себя сильной, когда держала на руках Стеллу.

Она хотела бы всю ночь петь о своей любви.

Леони садилась в кресло, тихо укачивая малышку.

Иногда Рэй вставал и орал: «Что ты там застряла? Сколько можно нянькаться с малявкой, одно и то же ей талдычить? Иди уже ложись».

Она говорила «тс-с, тс-с», закрывала уши Стеллы ладонью, чтобы та не слышала крика.

С ребенком на руках она не чувствовала страха перед ним. Знала, что Стеллу он не тронет. Он слишком ею гордился. Он выгуливал ее по улицам Сен-Шалана, переговаривался с прохожими, хвастался первым зубиком.

Тогда Рэй чесал в затылке и возвращался в спальню.

Леони укладывала ребенка в колыбель, ложилась рядом на пол. Мурлыкала колыбельные, обрывки песен, вставляя ла-ла-ла, если не помнила слов. «Моя малышка как вода, да, как вода живая, она бежит, как ручеек, и дети за ней, играя, бегите, бегите за ней со всех ног, никто ее прежде догнать не мог…»

Такими счастливыми были ночи, когда плакал ребенок!

Адриан бежал по подземному ходу. На лбу у него был шахтерский фонарик, перед ним прыгали светящиеся блики, и он следовал за ними. Этот маршрут он знал наизусть, каждую трещину и каждую выбоину на пути, осыпи и камни, все места, где можно подвернуть ногу, прогнившие доски со ржавыми гвоздями, лужи и участки жидкой грязи, разлетающиеся жирными брызгами.

Он мчался к выходу.

В принципе он мог бежать с закрытыми глазами. В конце концов ему даже полюбился этот бег в потемках под пронзительные крики землероек. Скорее, так: он любил дорогу туда и ненавидел дорогу назад.

Он перебирал в памяти моменты прошедшей ночи, вспоминал дыхание спящего Тома, тепло его рук, обнимающих его за шею, по-новому понимал значение каждого взгляда, каждого слова или молчания Стеллы. Он такой непонятливый порой… Так отличается от нее. Он всегда боялся не так понять, не так услышать.

На выходе его ждала машина. Она была спрятана в высоких полевых травах. «Интересно, это поле раньше принадлежало Жюлю де Буррашару? – задумался он, прибавив шагу. – Как так можно: владеть таким количеством земель, ферм и лесов и все потерять?»

Каждый раз, как он бежал по подземному ходу, он думал об этом человеке, у которого не было сил справиться со своей жизнью и потому он предпочел жить, съежившись в тени предков. Надо иметь совсем мало самоуважения, чтобы уступить место предыдущим поколениям.

Пришло в голову удачное словцо: загнивать. Загнивать во французском замке, загнивать на обочине в Арамиле – одна и та же судьба, одно и то же отсутствие любви к себе самому.

Бубу поведал ему историю семейства Буррашар. Рассказал и про Жюля, и про его сына Андре, объяснил, что они были богаты, титулованы, что отличались от всех в их городе. Адриан спросил его, что значит «титулованы».

В грамматике Бубу имелась фраза, которая звучала так: «Дворянский титул – большое преимущество. Если ты Де-откуда-то-там, это делает тебя однокорытником с такими же важными, это позволяет кому угодно подложить свинью». Это были слова Альфонса Алле, и они иллюстрировали употребление указательного местоимения «это».

Эта фраза рассмешила их с Бубу.

Так они и вспомнили старика Буррашара. Бубу много знал о нем. Он обратил на него внимание сразу, как приехал в Сен-Шалан. За год до того, как почтенный дворянин отдал Богу душу, он посетил «Железку». Ему понадобилась деталь для маятника одних из его часов в стиле ампир. Он полдня копошился в коробках, где лежали всякие старинные штуковины. Но ничего не нашел. Потом он ушел, попрощавшись с ними. Поднял шляпу широким жестом, словно приветствовал благородное собрание.

– Мне было тогда двадцать лет, – завершил свою речь Бубу, – я тогда подумал, что все эти аристократы из-за своего равнодушия кажутся высокомерными. А он таким не был. Ему ни до чего не было дела, на все было наплевать. Это нужно много сил иметь, чтобы ничем не дорожить в этой жизни.

– Не уверен, – ответил Адриан. – У меня на родине люди ко всему равнодушны, поскольку вымотаны тяжелой жизнью, несчастьями, с которыми ничего не могут поделать. У них даже больше нет сил любить. Они питаются остатками жизни, как бродячие коты едят отбросы с помойки. Поглощают их, даже не думая о том, что глотают. Их это больше не волнует.

– Невесело у тебя на родине.

– Теперь моя родина – это Франция.

– В неблагодарности тебя трудно обвинить – тебе же здесь даже документов не дают!

– Дело не в документах. Твоя истинная родина – это место, где тебя впервые оценили, где тебе показали, что ты на что-то способен, что ты можешь что-то делать головой и руками. Моя родина – это Жюли, месье Куртуа, Стелла; я называю в том порядке, в каком их встретил, естественно.

Бубу пихнул его локтем и предложил сигарету.

– Они все трое французы и представляют три цвета французского флага: синий – Жюли, белый – месье Куртуа, красный – Стелла.

– Для меня это неочевидно.

– В твоей грамматике всего не найдешь. Там есть правила, но нет идей.

– И много у тебя подобных идей?

– Знаешь, когда живешь один, у тебя куча времени, чтобы думать.

Он бежал по подземному ходу и думал, что всю жизнь живет один. Родился он в городе, который медленно умирал под открытым небом. Его отец уехал в дальние края в поисках работы, да так и не вернулся. Мать, пока ждала его, вся почернела. Плакала и плакала. Ее звали Наталья. Она смотрела на него, удивляясь, что он еще жив. Она до него потеряла двух сыновей. Она путала его имя, говорила: «Василий? Сергей?» И он отвечал: «Нет, я Адриан». И не решался добавить «мама».

Люди были слишком измотаны, чтобы мечтать. Они пытались добыть немного денег и смотрели телевизор.

Денег в Арамиле было маловато.

Солнца тоже.

Однажды учитель объявил им, что сегодня будет кино. Адриан подумал, что сегодня предстоит раздача конфет, сосисок или картошки. Но когда настал вечер, учитель развернул большое белое полотно, велел погасить свет, покрутил ручку, и на белом экране появились образы и слова, заплясали, превратились в другие слова, другие образы, и среди всего этого появилась маленькая беленькая девочка со светлыми, почти белыми волосами. Гладкими, красивыми волосами, перетянутыми ленточкой. Адриан никогда не видел таких чистых, таких послушных волос. Он даже палец вытащил из носа – до того девочка была красивая. Вокруг девочки ходили огромные коровы, их доили, молоко лилось в большие ведра, и девочка улыбалась, открывая белые зубы со щербинкой. Она бежала к маме, протягивала ей ведро с молоком, а мама давала ей стакан, и девочка пила и хохотала.

С ним в кино ходил дедушка по отцовской линии. Ему как-то удалось раздобыть афишу фильма. Может быть, он ее украл? Он научил Адриана проникать прямо внутрь, в афишу, встречать там маленькую девочку со светлыми, почти белыми волосами. Научил разговаривать с ней: «Здравствуйте, барышня, как вас зовут? А меня зовут Адриан». Научил приподнимать воображаемую шляпу в вежливом приветствии.

– Шляпу? Ты точно знаешь, деда?

Тот был, безусловно, уверен.

– Именно так говорят со светловолосыми стройными девочками. К моменту, когда ты найдешь ее, она будет красивой юной девушкой, и ты ее сразу узнаешь. Но тебе надо будет поехать далеко, очень далеко, чтобы ее найти, сынок.

Он всегда называл его «сынок».

– Каждый вечер, перед тем как уснуть, ты сначала будешь впрыгивать в эту афишу, потом ты прыгнешь в поезд, потом еще в один и еще, и в конце концов окажешься возле юной светловолосой девушки. Как по волшебству. Не пытайся это понять. В жизни никто никогда ничего не понимает, и самыми лучшими вещами оказываются те, которые ты не ожидал. В тот самый день ты подумаешь обо мне и пришлешь мне какой-нибудь знак, чтобы сказать: «Все в порядке, у меня все нормально, я нашел свою светловолосую девушку». И тогда я смогу спокойно умереть.

Адриан тренировался, он спал прямо на земле, ложился на афишу возле чудесной девочки. Его словно током дергало от ее присутствия. Он гладил ее по лицу. Он говорил с ней, говорил совсем другие слова, чем те, которым научил его дедушка, он прикасался губами к нарисованным губам и вдыхал запах мокрой бумаги. Он был немного похож на запах зерен пшеницы – маленький Адриан срывал на поле колосья и жевал их как жвачку.

Ему пришлось проехать тысячи километров в кузовах грузовиков, чтобы отыскать свою светловолосую девушку. Пальцы его были ободраны, он с трудом сгибал их.

Однажды в Сансе, на ярмарке-распродаже, ему попалась фотография, представляющая собой афишу фильма «На самом дне»[31] с Тильдой Суинтон. Стелла была похожа на эту высокую, худую актрису с падающей на глаза прядью светлых волос. Он подрисовал несмываемым маркером большие голубые глаза, подвел рот алым и отправил открытку деду в Арамиль.

Стелла. Она вошла в его жизнь и взяла его за горло.

То, что она позволила ему прикоснуться к себе, открыла ему свое сердце, свое тело, свой дом, – все это сводило его с ума. И лишало дара речи.

Когда они, наконец, будут вместе…

В мыслях у него царил кавардак.

Он изучал ее, слушал, сердцем стремился к ее сердцу, чтобы они могли разговаривать без переводчика. В их объятиях смешивалось прошлое и будущее, дыхание и дух. Обе души в едином порыве. Она говорила, что его душа мчалась издалека, чтобы коснуться ее души. У нее возникала острая потребность сказать ему это, она шептала ему в ухо. А ему хотелось рассказать ей про серые сумерки Арамиля, про редкое солнце, которое не греет, про мать, которая не узнает его, потому что выплакала все глаза, про вечно пьяных мужчин, про женщин, которые бранятся дурными словами и с каждым днем делаются все толще и грубее, про страсть, которую удовлетворяют тайком и наспех. Про грязь, которая не оставляет места для яркого цвета.

Рассказать о всех цветах радуги, которые она зажгла, когда шагнула к нему.

Сказать не словами, нет, он никогда не мог найти правильных слов, они были такими только в грамматике Бубу, сказать своими руками, губами, телом каждому сантиметру ее кожи. Поскольку она была единственной женщиной, которой он касался так, как следует касаться женщины.

Он писал на ее коже историю своей жизни. Он оживлял свои рассказы, обдувая Стеллу своим дыханием. «Вот теперь ты все знаешь». И она смеялась: «Ничего не поняла, начни сначала…» Она говорила это так нежно, так благородно, без капли лукавства, не расставляя ему ловушек на его собственной коже. И он чувствовал себя красивым, сильным, отважным.

Она была так красива, что каждый раз появлялась перед ним прекрасной незнакомкой.

Каждый раз ему хотелось назвать ее новым именем. Потому что каждый раз они начинали с нуля.

Ее голубые глаза словно погружались в его глаза, их заволакивало чувством, она обвивалась вокруг него, как гибкая и крепкая лиана, сжимала его так сильно, что он и вздохнуть не мог, она говорила: «Хочу привязать тебя к себе, чтобы ты больше никогда меня не покинул».

Он вздыхал, говорил, что не хочет больше убегать. Что не хочет уходить по подземному ходу с его щелями, рытвинами, камнями и землеройками. Она тут же становилась серьезной, даже суровой и объявляла: «А все равно надо».

Он прекрасно знал, что надо, даже не Стелла предупредила его первая, а месье Куртуа: «Будь осторожен, Адриан, опасайся Рэя Валенти…»

Он иногда видел его на улицах Сен-Шалана, когда они со Стеллой вместе гуляли. Ее рука внезапно напрягалась, холодела, становилась какой-то тоненькой, беспомощной, вертлявой, как змейка. Она хотела отнять руку, он удерживал ее. Сжимал изо всех сил. И потом, когда Рэй исчезал из виду, она шипела сквозь зубы: «Никогда больше так не делай, никогда! Никогда не удерживай меня силой, я этого не выношу».

Глаза ее чернели от ярости, словно в них плескалась темная, мутная грязь.

А потом, когда они приходили домой и ложились на широкую кровать, она говорила ему: «Спасибо». Одно простое словечко, в котором было множество других слов: «Спасибо, что ты рядом со мной, не отдалился, не испугался того неистовства, что порой рождается во мне, спасибо, что угадал в этой ярости ужас животного, которое до боли боится своего мучителя. Я всегда боюсь, что он придет и заберет меня, всегда боюсь, хотя и храбрюсь, и могу показать зубы, если что».

И тогда она засыпала и бормотала что-то во сне.

Он читал по ее ресницам, читал в ее глазах.

Им и ни к чему было разговаривать.

Точно знать, когда нужно приблизиться, а когда, наоборот, отдалиться, – вот и вся тайная наука любви, которую нигде не преподадут.

Знать, какой вопрос он может задать. Какой ответ он должен угадать. Он хотел сказать ей: «Да оставь свою мать, и давай втроем уедем отсюда. Начнем новую жизнь». Но он прочел в ее глазах, что это невозможно. Поэтому он помалкивал. Порой у него было впечатление, что он вламывался в ее душу с отмычкой. Он чувствовал себя взломщиком.

До какой степени этот человек властен нас захватить? Может ли быть, что он настолько могуществен?

Месье Куртуа подтвердил: «Да, это так». Сказал еще, что Адриан должен быть настороже каждую секунду, что время для открытого противостояния еще не пришло…

Он никогда не думал, что когда-нибудь у него будут жена и ребенок. В Арамиле детей больше не рожали. Ребенок – это обещание, данное времени. Эскиз будущего.

Но вот у него появился сын. Он носил его на руках под курткой, когда он был маленьким, ходил с ним гулять. Потом учил переходить вброд речку по правильным камушкам, определять погоду по состоянию неба, смотреть, как тает снежинка на руке, учил, что нельзя давать ослам ядовитые для них растения: такие, как самшит, олеандр и туя. Том в тот момент сам был не выше, чем колосок пшеницы, но слушал отца, как большой. Как будто знал, что это важно. Как будто понимал, что нельзя терять время.

В шесть лет, сидя на большом камне посреди ручья, текущего в полях, Том спросил отца:

– А ты когда-нибудь купишь мне ружье?

– Вряд ли, Том.

– В какой-то момент мне ведь придется охранять маму.

– А я где буду? Я‑то? – сказал он, улыбаясь, чтобы малыш тоже как-то развеселился.

– Ты уйдешь. Я хочу сказать, на самом деле уйдешь. Я останусь с ней один.

– А с какой стати я должен уйти?

– Я это знаю, и все.

– Ты никогда меня ни о чем не спрашивал…

– Ты мой отец. И ты должен знать мои вопросы.

Адриан рассказывал Тому про Арамиль, отца и мать, дедушку, учителя из школы, то самое кино. Но об остальном он помалкивал. Он не хотел, чтобы мальчик рассказывал об этом в школе.

Том стоял на камне посреди ручья мрачный как туча. Он грустно добавил: «Вот видишь, ты не можешь ничего ответить. В конце концов я буду охранять Стеллу».

С этого дня он перестал называть ее мамой.

Сюзон очень любила Адриана.

Они сидели на каменной скамье. Она зашивала ему куртку и брюки, рассказывала о подвигах Тома, ловко орудуя иголкой. О его вспышках гнева, рваной одежде, драках, синяках и ссадинах. Но как только он задавал ей вопрос о Леони или Рэе, Сюзон замыкалась и не отвечала.

Жорж не особенно его жаловал. Он даже не знал почему. Но если быть честным, он тоже его недолюбливал. Он задавался вопросом, почему Жорж позволил свершиться всей той беде, что свершилась. Почему ни разу ничего не сказал? Что он за мужчина тогда? Жорж был похож на мужчин из Арамиля. Он утратил способность бороться, силу духа, волю к победе. Было, вообще, даже непонятно, за кого он.

Он бежал в подземном переходе, и все нерешенные вопросы летали вокруг него, как летучие мыши, которых он разбудил своим появлением.

Потом он толкнул старую деревянную дверь, раздвинул высокую траву, вышел на воздух, вдохнул глубоко-глубоко, крадучись, добрался до машины, завел и поехал, пряча лицо, чтобы никто его не узнал.

Направление – Париж. «Это мои горы, – говорил он. – Париж такой высокий, такой большой, такой могучий, как гора». А он к тому же жил на склоне Монмартра, самого высокого парижского холма.

Это тайное местечко нашел ему Эдмон Куртуа. Он написал адрес на клочке бумаги, нацарапал записку, сунул в конверт и сказал: «Они знают, что с тобой делать, можешь им доверять. Ни с кем не разговаривай, Адриан. И будь тише воды, ниже травы. Избегай свар, девчонок, шумных пьянок».

Не нужно, чтобы Стелла знала, что он живет в Париже.

А не то Рэй станет выколачивать из Стеллы его адрес.

Он не хотел, чтобы в одно несчастное утро к нему явились легавые и отправили его назад, в Арамиль, к грязи на улицах, заборам и серому холодному солнцу.

Так что ему предстояло все начать сначала.

Он не знал, хватит ли у него сил.

И потом были воспоминания, которые приходили из воздуха. Не слишком приятные, честно говоря. В них не было криков, не было насилия… Но иногда они были более мучительны, чем остальные.

Леони расшифровывала их с необъяснимой жадностью детектива, обнаружившего весьма вероятную версию.

Стрелка метронома разрезала воздух, сновала вправо‑влево, влево‑вправо. Она молила Небо, чтобы никто не вошел в этот момент в комнату. Ее пальцы впивались в деревянную коробочку, в которой билась стрелка. Она не выпустит ее из рук ни за что на свете.

Она интуитивно чувствовала, что решается ее судьба, что какая-то часть ее жизни сейчас поставлена на кон.

Ева де Буррашар сидит в своей комнате на первом этаже замка. Ее дети уселись в уголке возле туалетного столика, застыли и молча смотрят на нее. Леони тогда было около семи лет, Андре – около двенадцати. У Евы красно-синяя заколка в белокурых волосах, на ней белые сандалии. На кровати стоит открытая сумка. Мама кидает вещи кое-как, сумбурно, ее отъезд напоминает бегство, словно она боится, что ее будут преследовать. Она суетится, торопится. А потом бессильно падает на кровать, сжимая голову. Потом встает и вновь с безумной энергией принимается за дело.

Сюзон пытается навести порядок. Она складывает платье, пиджак от костюма, юбку, нижнее белье, которое Андре иногда воровато сует в карман. Леони замечает это и тут же ловит его угрожающий взгляд, означающий «молчи».

– Вы опять уезжаете, мадам? – спрашивает Сюзон, разглаживая воротник белой рубашки. – А когда вернетесь?

– Не знаю, Сюзон, не спрашивай меня ни о чем. У меня нет сил отвечать на твои вопросы. Ты не видела мою щетку для волос, ту, что с перламутром на спинке?

– Она вроде как лежала на вашем туалетном столике?

– Нет ее тут больше. Боже мой, я все теряю, я ни на что не гожусь, никчемная! Сюзон, найди мне ее, я так ее люблю!

Сюзон оставляет на время сумку, идет в ванную, возвращается, держа в руке щетку.

– Вы забыли ее на раковине.

– Ты видишь, какая я никчемная, – повторяет она, хватая щетку. – А мое ожерелье из белого жемчуга, ты его не видала?

– Оно в шкатулке с драгоценностями, мадам.

– Ты уверена?

– Да, мадам.

Андре и Леони наблюдают за матерью: она крутится, вертится и наконец застывает неподвижно, прижав руки к вискам. Потом она поднимает голову и вдруг замечает их.

– А вы что тут делаете, дети? Не сидите здесь. Идите поиграйте в другом месте…

Андре делает шаг вперед, засовывает руки в карманы шорт. На дворе лето. На нем рубашка с короткими рукавами и сандалии. Леони прячется за ним. Она ждет, что он заговорит. Что он скажет те три слова, которые смогут ее удержать. Она уже готова шепнуть ему их на ухо, если он сам не догадается.

– Не уезжай, мама. Не уезжай.

– Ты такая лапочка, мой сынок. Пора уже перестать тебе одеваться как маленький мальчик. Это тебе уже не по возрасту. Ты выглядишь смешным.

– Не уезжай.

Сюзон слушает Андре, сложив руки на обширной груди. Она не шевелится. Не дышит. Понимает, что нельзя прерывать мольбу этого мальчика.

– Сюзон, – говорит Ева де Буррашар, – ты позаботишься о том, чтобы купить ему одежду по возрасту. Ему двенадцать лет, он уже может носить длинные брюки.

– Наплевать мне на брюки, я хочу, чтобы ты осталась с нами, – говорит Андре, топая ногой.

– Он такой милый, когда сердится, – смеясь, восклицает мать. – Он хочет внушить страх, как и все беспомощные мужчины.

– Прислушайтесь к нему, мадам, – просит Сюзон, – эти дети нуждаются в вас.

– Никто во мне не нуждается, Сюзон. Буду ли я здесь или не буду, никакой разницы. Они забудут меня. Как там мой муж сказал накануне?

Она призадумалась, чтобы вспомнить слова Жюля де Буррашара. Приложила палец к губам, чтобы все помалкивали и не мешали, сморщила нос, сморщила брови и вдруг вскрикнула:

– Рассеивание! Рассе-Ева-ние! Я рассеиваюсь. Знаешь, Сюзон, он в чем-то прав.

– Но ваши дети, мадам, они еще так малы…

– Они прекрасно проживут и без меня. Посмотри на них. Даже из них мне не удалось сделать что-то удачное! Андре едва напоминает мальчика, а Леони – непонятно какая девочка. Бедные мои малыши, вы поймете меня позже, все, чего я касаюсь, гниет на корню.

– Ох, мадам! – в ужасе воскликнула Сюзон. – Не говорите так!

– Но это правда. И зачем они здесь, кстати сказать? Нечего им делать в моей комнате. Идите поиграйте куда-нибудь в другое место… Давайте, идите уже…

Она сделала им жест рукой, означающий, что пора отваливать, обернулась к Сюзон, посмотрела на сумку.

– А мой дневной крем?

– Он в вашей косметичке, мадам.

– Туалетная вода?

– Там же.

– Спасибо, Сюзон. Что бы я без тебя делала?

И потом Леони слышит, как хлопает дверь.

Это Андре вышел из комнаты. Словно раздался удар грома, отдаваясь эхом в коридорах замка. Задрожали стены, картины едва не выпали из рамок.

Леони стоит, как нищенка, вымаливая хоть капельку нежности, она наклоняет голову, ожидая, чтобы материнская рука хотя бы погладит ее, хотя бы коснется.

Дверь вновь открывается, на пороге появляется отец. Он одет в домашнюю бархатную куртку гранатового цвета, украшенную золотыми пуговицами. На шее у него повязан шелковый платок, под мышкой он держит сложенную газету.

– Что там у вас такое случилось? Это кто так хлопнул дверью?

– Это сквозняк, – объясняет Сюзон.

Отец замечает на кровати сумку.

– Ах! Вы опять уезжаете, дорогая. Очевидно, это приобрело характер мании. У‑мо-по-мра-чи-тель-но! Не можете усидеть на месте. Леони, а ты что здесь делаешь? Иди играй в свою комнату. Эти дети, Сюзон, очевидно, плохо воспитаны. Вы предупредите меня, когда будет готов ужин, я буду в библиотеке.

Леони слышит удаляющиеся по коридору шаги отца. Потом она смотрит на мать: та застегивает чемодан, хватает сумочку, перчатки и просит Сюзон предупредить Жоржа, что он должен отвезти ее на вокзал, поезд уходит в восемнадцать пятьдесят восемь с вокзала в Сансе. Лицо матери лишено всякого выражения.

Стелла припарковала грузовик у ворот «Железки». Ей не хотелось разворачиваться, лучше как можно скорей поехать за товаром. Она приказала собакам оставаться в кузове. Стелла опаздывала. Том вновь заснул после того, как она его разбудила, и поэтому даже не успел позавтракать: она сразу повезла его в школу. Она наклонилась, чтобы поднять каску и рабочие перчатки, и тут заметила Тюрке и Жерома, которые оживленно беседовали, стоя по разные стороны окошечка больших весов. Тюрке облокотился на бетонный бортик под стеклом, а Жером наклонился к его уху, словно нашептывал туда какие-то откровения.

Было восемь тридцать утра. На весах еще не было товара. Жюли, должно быть, уже сидела у себя в кабинете, изучая сегодняшние цены на каждый металл: медь, латунь, свинец, цинк, нержавейка, алюминий, старые водонагреватели, алюминиевый кабель, медный кабель, батареи, офсетные таблички, сломанные двигатели… Каждое утро нужно было вновь проверять тарифы.

Хусин и Бубу были в ангаре для металла, сортировали и резали.

Стелла застыла за рулем своего грузовика, не осмеливаясь ни пошевелиться, ни взять бинокль. Тюрке едва шевелил губами, а рот Жерома ей был виден в профиль. Она была слишком далеко, по губам прочитать их разговор было трудно. Удалось разобрать только отдельные слова.

Сказал Рэю…

Ты и правда думаешь, что…

Беглая…

Сходит с ума…

Не знает, куда тот исчезает…

А ты не знаешь…

Мог бы помочь…

Вопрос чести…

Если все за это возьмутся…

Наверняка в Париже…

Руки у нас длинные.

Стелла не могла сосредоточиться, картинка прыгала у нее перед глазами, ни одну фразу не получалось восстановить до конца.

Она решила выйти из грузовика, схватила каску и рабочие перчатки и направилась к мужчинам. Что за фраза была нацарапана карандашом в книжке Жюли: «Беглая красота, которую постоянно возрождает мой взгляд, я не знаю, куда ты исчезаешь, ты не знаешь, куда я пойду». Может быть, это зашифрованное послание, которое написал Жером? И кому же оно предназначалось? «Я теперь подозреваю всех и вся, везде вижу заговоры. Господи, словно толпа разъяренных бизонов топочет по мозгам!»

Жером заметил ее, приветственно помахал рукой. Улыбнулся. Тюрке демонстративно повернулся спиной.

– Что-то случилось, Тюрке? – поинтересовалась Стелла, останавливаясь возле них.

– Нет. Все в порядке, – ответил за него Жером, – он пришел предупредить меня, что на железной дороге совершена кража и к нам направляются полицейские.

– Как это благородно с его стороны, надо же! – усмехнулась Стелла. – Он теперь решил нам помогать! Какой неожиданный поворот событий! Что за муха тебя укусила, Рак?

– Иди в задницу, Стелла, – пробурчал Тюрке, не оборачиваясь.

– Это ты иди отсюда, да побыстрее.

– Действительно, лучше бы тебе уйти, – вмешался Жером.

– Невезучий ты, Рак, – добавила Стелла. – Будь я тобой, обеспокоилась бы.

– Ты мне угрожаешь? – спросил он, резко обернувшись и наставив на нее палец.

– Именно. Может, тебе пояснить: «100 % Тюрке». Это тебе ни о чем не говорит?

– Сучка несчастная!

– Какой прекрасный аргумент! А у меня вот на тебя компромат посерьезнее. Ты заплатишь за это, и дорого заплатишь. А пока давай вали отсюда.

– Оставь меня в покое. Я с корешем говорю, не видишь?

Стелла обернулась к Жерому:

– Это теперь твой кореш?

Жером ответил смущенной полуулыбкой и покачал головой, словно оправдываясь: «А что я могу сказать?»

– Я считаю до трех, – сказала Стелла, – и если ты не уйдешь, я спущу на тебя собак. Ты помнишь, какой праздник они тебе тогда устроили?

Тюрке пожал плечами, еще раз пробормотал «сучка несчастная», метнул взгляд в сторону Жерома и удалился.

– Твой кореш за словом в карман не полезет, – сказала Стелла.

– Он не мой кореш! – вскинулся Жером.

– Тогда что он здесь делал? Шептал тебе на ушко нежные слова?

– Да нет же, я тебе сказал, он пришел предупредить по поводу кражи.

– А мне показалось, вы говорили о чем-то более личном.

– Просто не мог же я его выгнать.

– Мог. Я не хочу его здесь видеть.

– Ну хватит, Стелла. Ты все преувеличиваешь.

– Я не преувеличиваю, Жером, он искалечил мою мать.

– Ладно, ладно. Он здесь больше не появится, обещаю.

Стелла еще раз подумала: «А на чьей же он, в самом деле, стороне?»

* * *

Она поднялась в кабинет Жюли.

Жюли подняла голову от бумаг, потянулась.

– Как дела?

– Средненько так, – сказала Стелла. – Я внизу наткнулась на Тюрке.

– Что это его сюда занесло?

– Он о чем-то оживленно разговаривал с Жеромом. Вроде как дело о краже на железной дороге, и сюда к тебе придет полиция.

– Это я знаю. Такое сейчас почти каждый день случается! Мне заняться больше нечем, как следить, не впарят ли мне втихаря стибренный на дороге рельс! Достало уже.

– Я не хочу, чтобы он здесь ошивался, Жюли. Не могу больше. Это выше моих сил.

– Может быть, он приходил как представитель мэрии…

– Да и плевать мне на это. Скажи Жерому, чтобы его не пускал. А не то я его просто убью…

Стелла покраснела, сжала кулаки. Она дрожала от ярости.

– Я поговорю с ним, Стелла. Не плачь.

– Я не плачу, я боюсь, что не сумею совладать с собой. И что тогда будет с Томом, кто будет его растить?

– Ну хватит уже, Стелла, остановись!

Стелла вытерла глаза рукавом.

– Что мне сегодня делать-то надо?

– Нужно съездить забрать партию заграждений с автострады. Я проверяла, они не краденые. Нам их продают, потому что они с каким-то дефектом. Но все равно проверь еще разок. Еще не хватало, чтобы нас поймали на торговле крадеными заграждениями. Рэй спит и видит, чтобы так случилось.

– Хорошо. Пиши адрес.

– Все нормально? Ты уверена? – спросила Жюли. – А книжку мою ты дочитала?

– Заканчиваю ее сегодня вечером. Немного осталось. Завтра верну ее тебе.

– Я спрашиваю не потому, что я тебе не доверяю, ты ведь понимаешь… – сказала Жюли, покраснев.

– Да, я знаю.

Стелла была уже готова спросить, откуда в книге взялась та таинственная фраза, но осеклась и вышла из кабинета, надевая на ходу каску и перчатки. Жюли была очень строгой в вопросах безопасности: на «Железке» было запрещено ходить без каски даже на самые близкие расстояния.

– Стелла! – прокричала Жюли вслед, в лестничный пролет.

– Что? – спросила Стелла, остановившись.

– Я забыла сказать тебе: Виолетта вернулась.

Стелла опять поднялась в кабинет Жюли.

– Виолетта Мопюи?

– Да. Она мне вчера звонила. Она не сказала мне, почему решила вернуться, но я виделась с Брюно, ты его знаешь, начальник вокзала, как раз по поводу этого украденного металла… Он сказал, что ее и видно не было за кучей чемоданов. Он никогда не видел столько багажа у одного человека.

– И она теперь опять будет жить здесь? – спросила Стелла. – Она не выдержала здесь и суток, когда умерли ее родители, а теперь она возвращается? И насовсем?

– Вероятно. Ну, меня-то она убеждала в другом. Говорила, что не намерена гнить в этой дыре.

– Ей не удалось прославиться в Париже и стать звездой. Ты помнишь? Она нам все обещала.

– Да, она даже говорила, что новости о ее жизни мы будем узнавать по телевизору.

– Известность обошла ее стороной. Однако в наше время надо постараться, чтобы ее избегнуть!

Девушки улыбнулись, глаза их потеплели.

Потом Жюли схватила блестящую тяжелую гайку и принялась подбрасывать ее на ладони. Стелла напряглась: когда Жюли поигрывает железками, это означает, что она в каком-то затруднении. Не решается что-то сказать.

– Там еще одна непонятная вещь, Стелла…

– Какая же?

Жюли смущенно опустила голову.

– Не знаю, должна ли я тебе это рассказывать…

– Давай уж, я готова.

– На вокзале ее встречал Рэй.

– Рэй?

– Да. И похоже, весь ее багаж он таскал сам. И погрузил его в свою машину…

Вечером в комнате матери Стелла монотонным голосом дочитала книгу. Ей в общем и целом было наплевать на историю Скромного Юноши, она все прокручивала в голове, как Тюрке с Жеромом шушукались на «Железке», думала о Виолетте и Рэе, но все равно старалась читать повыразительней. Скромный Юноша потерял свою любовь, Кэри Грант уехал в Америку, оставив ему на прощание записку. Ему не хватило смелости сказать в лицо, что он уезжает. У Скромного Юноши было разбито сердце. Он бесцельно блуждал по городу. Он весь превратился в руку, протянутую к невидимке. К человеку, который его бросил.

Леони вздохнула:

– Ах, значит, и его, и его…

– Что и его? – спросила Стелла, поднимая голову от последней страницы. – Почему ты так разнервничалась, мам?

– И его тоже покинули…

– Ну такова жизнь, мам, ничего не поделаешь, бывает…

– Я знаю. Но все равно это очень грустно.

Она выглядела такой же несчастной и потерянной, как персонаж из книги.

– Но это ведь всего лишь роман, – попыталась втолковать ей Стелла. – Выдуманная история.

– История как из настоящей жизни. Мне очень понравилась эта книга. А уже все, это конец?

– Да. Осталась только страница с благодарностями от автора. Но мы, может быть, это опустим?

Ей хотелось поскорей забрать Тома. Нехорошо будет, если вдруг Тюрке взбредет в голову смотаться на ферму. Там, правда, остались собаки, и это ее немного успокаивало.

– Нет, прочитай мне их, пожалуйста. Может быть, она расскажет, что произошло со Скромным Юношей после этого? Иногда ведь авторы что-то рассказывают в послесловии о своих персонажах, особенно если они списаны с реальных людей.

Стелла вновь взяла в руки книгу и прочла:

«Прежде всего я посвящаю эту книгу моему отцу, Люсьену Плиссонье, умершему 13 июля 1977 года, когда во всем Париже взрывались петарды и гремел салют. Ему было сорок лет. Он был добрым, нежным, честным, благородным, это был мой папа, и я любила его. Он дал мне силу жить, силу сопротивляться бедам, силу писать книги и силу стать такой, какая я сейчас. Мне не было и десяти лет, когда он ушел, но он оставил во мне неизгладимый след.

Еще я хотела бы поблагодарить…»

Стеллин голос прервало рыдание, мать заплакала, да так горько, так жалобно, словно рвалась на части. Леони держалась за грудь и всхлипывала: «Люсьен, Люсьен, Люсьен!»

Стелла опустила книгу и ошеломленно посмотрела на нее:

– Ты что, его знаешь?

– Ох ты, деточка моя маленькая, детка ты моя…

– Ты его знала.

– Как же больно! О, как же больно. Я и не знала, что это может быть так больно…

– Но ты никогда о нем не говорила. Никогда.

– Я не могла ничего рассказывать… Ох, как мне больно! Хочется тоже умереть.

Она стукнула кулаком по гипсу, оттолкнула прикрепленный над кроватью бело-розовый столик. Скинула ногу с кровати, попыталась встать. Стелла удержала ее, заставила лечь обратно, поправила столик и крепко-крепко обняла.

– А что у тебя произошло с этим человеком, мам?

Леони не ответила. Она лежала, обессилев от своего порыва, и тихо плакала, вцепившись пальцами в край прикроватного столика.

– Стелла…

– Ты все можешь мне сказать, все.

– Ох, Стелла…

– Скажи мне, мама.

– Он был таким хорошим, таким добрым и нежным, и я всегда спрашивала себя, почему… Это было так не похоже на него, его молчание сводило меня с ума.

– Ты, значит, была с ним близко знакома? Это было важно для тебя?

– Да.

Леони говорила едва слышно. Она смотрела на дверь комнаты, словно там вот-вот должен был появиться Рэй и наброситься на нее. Она дрожала и прятала глаза, избегая взгляда Стеллы.

– Вы были с ним друзьями?

– Да.

– Немного больше, чем друзьями?

Леони кивнула.

– Любовниками?

Леони закашлялась, покраснела до корней волос, отвернулась. И снова в ее голосе появился тот самый звук хрустнувшей косточки, который мучил ее с самого детства.

Стелла смотрела на мать, и в ее голове носились, сталкиваясь между собой, слова: Леони, любовник, любовник, Леони… Она взяла себя в руки, сглотнула, взяла руки матери в свои и начала ее осторожно расспрашивать:

– Это когда было-то?

Леони не отвечала.

– Скажи мне, мамочка, скажи. И не прячь глаза, пожалуйста. В этом нет ничего стыдного.

Молчание.

– Скажи мне. Это важно для меня.

Леони уставилась в одну точку где-то внизу. Она не решалась обратиться прямо к Стелле. Разговаривала с пятном на полу, с черной царапинкой, отпечатком каблука, выделяющимся на желтой плитке. Голос у нее был тоненький, как у провинившейся девочки.

– Рэй уехал в Испанию, в район Аликанте, помогать испанским пожарным, там было возгорание на обширной территории. Он записался добровольцем. И уехал на две недели. А не было его два с половиной месяца.

Она замолчала, обессилев. Потом перевела дух и продолжила, по-прежнему не сводя глаз с пятна на полу.

– И ты была одна-одинешенька, и встретила его. Ты встретилась с ним случайно, и потом вы увидались еще раз…

– Да… – выдохнула Леони.

– Сначала вы просто были счастливы, что можете говорить друг с другом. Вы ничего такого больше не делали… а потом вдруг сблизились…

– Да, это правда, потом мы сблизились.

– И вот в один прекрасный день вы поняли, что хотите поцеловаться. И само собой так получилось, что вы поцеловались…

– Это было вечером. Фернанда послала меня за хлебом и салом. Хотела сделать пирог, киш. Я побежала в магазин, стараясь успеть до закрытия, и столкнулась с ним. Налетела на него со всего разбега. Словно два автомобиля столкнулись…

– И после этого первого поцелуя вы увиделись еще раз…

– Мы договорились о свидании.

– А Фернанда-то что? Так просто тебя отпускала?

На лице Леони появилась тень хитренькой улыбки, улыбка влюбленной женщины, которая находит тысячу способов, чтобы увидеться с возлюбленным, которая не боится лгать, изворачиваться, придумывать самые замысловатые хитрости. Улыбка молодой женщины вдруг появилась на морщинистом лице, вызывая в памяти воспоминания, видения из юной прекрасной поры.

– Ты вновь увиделась с ним, и вы полюбили друг друга?

Леони подняла голову. Ее лицо осветилось улыбкой былого счастья, которое невозможно скрыть.

– Да-да. Мы любили друг друга.

– И впервые в жизни ты была счастлива.

– Я смотрела на небо и говорила: «Спасибо, спасибо за все».

Леони опять улыбнулась. Той рукой, что была без гипса, она подняла прядь седых волос кокетливым жестом, и ее голубые глаза стали казаться еще больше и загорелись ярким счастливым светом.

– Ну-ка, перечитай мне тот отрывок, где речь идет о Люсьене, – попросила она.

Стелла вновь взяла книгу, прочитала еще раз. Еще, требовала Леони, еще. Стелла покорно перечитала. Леони много раз повторила: 13 июля, 13 июля, вот оно что…

– Это он подарил тебе Половинку Черешенки?

– Ага.

– Это когда было, мамуль?

– В 1977‑м. Май-июнь 1977‑го.

– Ты уже шесть лет была замужем, – сказала Стелла как-то равнодушно.

И вдруг некая мысль появилась у нее в голове. Она сглотнула слюну и сформулировала вопрос:

– Ты была уже шесть лет замужем, а детей у тебя все не было…

Слова Рэя Валенти в ту ужасную ночь. Гримаса, искривившая рот Рэя Валенти, который прошипел ей: «Я не твой отец! Ты поняла, или тебе еще картинку нарисовать?» И вот последний кусочек пазла встал на свое место между двумя другими. Встал как влитой. Хлоп. И перед глазами картинка. И боль пронзает живот. «В следующий раз ты наденешь красивую ночную рубашку. Договорились? Я куплю тебе какую надо. Красивую, нарядную ночную рубашечку, чтобы Рэй мог с тобой как следует поразвлечься. Ты же хочешь поразвлечься со мной? Я знаю такие забавные игры… Я не твой отец. Я тоже имею право…»

Я не твой отец. Я не твой отец.

Ее глаза наполнились давнишней яростью. Ей захотелось кричать: «И ты меня не защитила? Ты меня не защитила!» Она отняла руки и встала. Подошла к окну, посмотрела на парковку. Оп-па, она, оказывается, забыла закрыть окно со стороны водителя. Любой мог проникнуть в грузовик и своровать ее бинокль. Ее документы в бардачке. Да даже сам грузовик угнать, если вдруг приспичит… Удары ножа в живот, мать, которая смотрит на это сквозь пальцы и опускает глаза поутру во время завтрака, Рэй Валенти, который приходит в ее комнату каждый вечер, когда у него возникнет желание… А мать знала. Знала и не защитила ее.

Она обхватила себя руками и баюкала, баюкала маленькую девочку из той ночи.

Захотелось уже прекратить тянуть эту лямку, бросить мать, бросить все это горе и несчастье. Уйти, уехать.

– Нет, моя дорогая!

Леони закричала, чтобы помешать дочери думать. Она только собралась заговорить, как Стелла сказала бесцветным голосом:

– Я родилась в 1978 году. В марте 1978 года. И если я правильно считаю…

Мама кивнула…

– Ты его любила, по крайней мере? Это была настоящая любовь?

Леони пробормотала: «Да».

– Ну так, значит, он мой отец?

Леони молчала.

– Он мой отец. Я это знаю. Но мне хотелось бы услышать один раз, один-единственный разочек… из твоих уст слова, которые что-то утверждают, а не стирают все вокруг себя. А то получается какая-то путаница, туман. Я устала блуждать в тумане.

Зачем что-то говорить, произносить слова, чтобы при этом ничего не говорить? Можно так целые жизни свести на нет, не произнеся в нужный момент нужных слов. Те слова, которые удерживаются на кончике языка, заключают нас в темницу, те слова, которые произносятся вслух, делают нас свободными. И сильными. Я бьюсь с призраками, которые блуждают в темноте. Я хочу схватить их, и каждый раз они выскальзывают и опутывают мои ноги, не давая шагнуть вперед.

– Да. Это Люсьен Плиссонье.

– Ну, значит, у меня есть отец. Настоящий отец.

Стелла повторила: у меня есть отец, у меня есть отец. И это вовсе не Рэй Валенти. У меня с ним нет ничего общего. Моего отца зовут Люсьен Плиссонье. Этот человек, которого я никогда не знала, только что освободил меня.

И гнев тотчас спал с ее души. Вернее сказать, она сбросила его, как старое поношенное пальто. Она обернулась и посмотрела на белую фигурку, вытянутую на кровати. На гипсовый воротник, на закованную в гипс ногу, на вздувшиеся фиолетовые вены, на синяки и кровоподтеки, которые, бледнея, образовывали серовато-фиолетовые пятна, на сухие, как у мумии, руки. Что она могла сделать? Что она могла сделать с силой, которой обладал Рэй?

И вновь она почувствовала огромную жалость и нежность к матери.

– Мамочка, если бы ты знала…

Леони подняла голову и посмотрела на дочь.

Стелла протянула ей руку. Леони сжала ее изо всех своих сил, которые только начали появляться.

– Это был замечательный человек, Стелла. Твой отец был замечательный человек.

– У меня есть отец. У меня есть отец.

Потом Стелла наморщила брови:

– А Рэй Валенти знает?

– Да, он знает, что ты не его дочь, но я никогда не говорила, кто это. Я сказала ему, что он умер. Что я узнала это из газеты. Он заорал: «Из газеты? А что он там делал, в газете? Это такая выдающаяся личность, что о нем в газетах пишут?» Он же считал, что только он имеет право видеть свое имя напечатанным в газете. – Она вздохнула. – Я сказала ему, что прочла это в рубрике некрологов в «Фигаро». В старом номере, который давно пустила под картофельные очистки.

– И он все равно хотел, чтобы ты оставила меня?

– Он был ужасно доволен, что я забеременела. У него-то детей не могло быть. В Сен-Шалане его звали Пустоцветом. За спиной, разумеется. Люди мстили ему. Мстили ему и за его поступки, и за свою собственную слабость перед ним.

– Я знаю. Я все это уже давно знаю. Меня это душит. Мне кажется, мне надо больше воздуха.

Стелла глубоко вздохнула, вздох перешел в долгий зевок. Силы оставили ее.

– Том ждет меня. Я могу уже идти? Ты как, ничего?

Леони кивнула.

– А можно, я еще немного подержу у себя книгу?

Стелла сказала: «Конечно, если хочешь».

Леони перевернула книгу, посмотрела на лицо Жозефины Кортес на обложке. Прочитала надпись на задней странице обложки. Подумала и сказала вдруг тихо и неуверенно:

– А это ведь твоя сестра. Единокровная сестра.

– Да, – ответила Стелла безразлично, словно это было не о ней.

– Он мне сказал, что он не свободен. Не хотел мне лгать. И еще он сказал, что в один прекрасный день освободится, и в этот день… Мы не успели. Сама жизнь не захотела, чтобы это сбылось… Я ждала его. Благодаря этому я только и выдержала все испытания. Мне придавали силы надежда на его возвращение и ты… Я представляла себе, что мы когда-нибудь втроем воссоединимся.

Она явно уже была готова снова заплакать. Стелла встала.

– Мне надо идти. Завтра приду. Ты приняла снотворное на ночь?

– Приму, приму… Иди. Оставь меня. Мне тоже необходимо побыть одной.

Они удивленно переглянулись. Словно одним махом их кто-то разъединил. Словно сиамских близнецов отделил друг от друга ловкий скальпель хирурга. И теперь каждый должен найти свое место.

Они замолчали. Ласково улыбнулись друг другу.

И эта улыбка разделила их окончательно.

Они никогда больше не будут прежними.

Они горы своротили сейчас, за один вечер.

На парковке было пустынно, жизнь, казалось, остановилась.

Ни одного прохожего, ни одной машины, которая останавливается или отъезжает, выпуская струю вонючего черного дыма, ни порыва ветерка. Дни стали длиннее, и солнце только еще садилось, спрятанное за стенами больницы. Видны были лишь его лучи, словно алые светящиеся руки какого-то страшилища.

В природе чувствовался запах пробуждения, какая-то неясная душистая радость предчувствия весны.

Стелла села на бетонный парапет и принялась наблюдать, как спускаются сумерки. Это произошло очень быстро. Взглянула на часы. Опять она опаздывает. Том, наверное, поужинал, и Сюзон уложила его спать. У него в доме Жоржа и Сюзон была своя комната. Наверху, над гостиной. А может быть, они втроем смотрят передачу «Таласса» про море. В пятницу показывают «Таласса».

Ей нужно было подумать. Нужно было вспомнить слово в слово разговор с матерью и потом посмотреть на все со стороны.

Она испытывала к тому же желание немедленно кому-то выговориться, поделиться этой ошеломительной новостью. У нее есть отец, и это вовсе не Рэй Валенти. Его зовут Люсьен Плиссонье. Отец Жозефины Кортес, женщины, которая пишет книжки, продающиеся миллионными тиражами и занимающие первые места во всевозможных рейтингах продаж. «Сестра, получается, – вновь с удивлением осознала Стелла. – У меня есть сестра. Ну только наполовину сестра, но тем не менее… А вполне возможно, что у этой наполовину сестры и дети есть, тогда у Тома могут оказаться кузены и кузины…»

У нее есть семья, она – ее часть… Эта мысль наполняла Стеллу нежностью. Но и опасением. Эта женщина, ее единокровная сестра… Успех мог сделать ее высокомерной и равнодушной. А может, наоборот, благородной и внимательной? На портрете с обложки видна ее милая улыбка, и вид у нее ласковый и скромный, так и хочется с ней поговорить.

Моя наполовину сестра.

Семья.

Она посмотрела на свой оранжевый комбинезон, потрогала грубый синий свитер, откинула с лица белокурую прядь. Составила вместе по-мужски расставленные ноги, выпрямила спину, плотно прижала локти к бокам и села с достоинством женщины из высшего света. Было такое впечатление, что ей велели надеть новую, непривычную одежду, или разом выучить незнакомый язык, или немедленно научиться вести себя за столом и обращаться с изобилием вилок, вилочек, ножей и ножичков. Сначала она почувствовала себя неловкой, растерянной, а через мгновение – радостной и легкой.

«Они любили друг друга, Люсьен Плиссонье и Леони. И я – плод этой любви. Я зачата не в насилии, не жестоким человеком, который использовал мою мать, когда ему совсем приспичит, а человеком добрым и милым, который любил ее, уважал, шептал ей в тишине ласковые слова. Нежно целовал родинку на правом плече. Бормотал любовную чушь, те слова, которых Леони никогда не слышала. Девочка моя, возлюбленная моя, жди меня, и я вернусь. Они все это говорят, мужчины, связанные другими узами. Вот почему мама всегда плакала, когда по радио передавали песню Юга Офрэ: “Скажи мне, Селин, что стало с ним теперь, с тем милым женихом, который не вернулся?”».

Она больше никогда его не видела.

Он никогда не узнал, что у него есть дочь. Если бы он узнал…

Она вздохнула, понурилась и тут же взяла себя в руки. Нечего тут страдать.

Она не дочь Рэя Валенти.

Забит еще один гвоздь.

Маленькие огоньки замигали на горизонте, и потом на парковке внезапно стало совсем темно. Ночь спустилась тихо и незаметно, перемешав воедино небо и землю. Она вздрогнула от холода. Встала и направилась к грузовику, вышагивая, как важная дама. Но через секунду расслабилась и стряхнула комок грязи, налипший на ботинок.

«У меня есть отец, хотя его и нет больше с нами, но я все равно могу им гордиться.

И это все меняет».

Она открыла дверцу грузовика, вскочила на подножку и заметила мужчину, который сидел в темной кабине. Она отпрянула назад, но через миг узнала Эдмона Куртуа. Он был в сером костюме, белую рубашку расстегнул, а галстук распустил. Он улыбнулся и тихо сказал: «Не бойся».

Стелла пожала плечами и уселась на место водителя.

Повернулась к нему, ожидая, что он заговорит первым.

Ей на сегодня хватило речей.

– Ты оставила открытым стекло…

– Да, я знаю.

– Я искал тебя, вот заметил на парковке твой грузовик. Ну и догадался, естественно, что ты в больнице.

Она положила руки на руль, потянулась и опустилась лбом в гудок на руле.

– Я устала.

Он понял, что она не поможет ему начать разговор. Он заерзал на месте, теребя кончик галстука. Серый костюм был тесноват для его полной, мощной фигуры.

– Мне нужно ехать домой, мсье Куртуа.

Он все не решался начать. Мял галстук в пальцах, вздыхал и наконец как в воду бросился:

– Я только что проезжал мимо гаража Жерсона. Я туда обычно не захожу, но тут у меня бензин кончался и нужно было залить бак. Жерсон занимался с каким-то типом. Я сам занялся заправкой. Ждал, пока наполнится бак, стоял к ним спиной, они меня сразу не узнали. Говорили они о Рэе и о твоей матери. Это было не так уж очевидно, но я сразу понял.

Он выдержал паузу, надеясь, что Стелла задаст какой-нибудь вопрос. Ну или, по крайней мере, выпрямится и посмотрит на него. Но она не двигалась и ждала. Эдмон Куртуа отправил ее в прошлое, а она уже надеялась, что ноги ее там больше не будет. Вонючее то прошлое. Вонючее, калечащее, разрушительное, она неустанно пытается восстановиться, чтобы не чувствовать себя заживо похороненной в нем. Но каждый раз ее затягивают зыбучие пески. Она просит об одном: чтобы жизнь сделала ей подарок, оставила ее в покое еще хотя бы на несколько минут, когда она в таком чудесном, мирном настроении. Позволила еще подумать об отце, вообразить, как он выглядит, нарисовать его мысленный портрет. А потом помечтать о продолжении. Как она, может быть, поедет искать эту свою наполовину сестру. У нее есть только лицо на обложке. Улыбка на небольшой фотографии. Но это уже начало счастья. Нам всем в тот или иной момент жизни предоставляется возможность поймать начало счастья. И все хотят аккуратно, бережно взять его и нести как можно дольше. Вот это и есть самое трудное: нести как можно дольше.

– Жерсон рассказывал тому человеку, что Рэй в ярости. Дюре не разрешил забрать Леони из больницы, а Рэю надоело сидеть дома в роли домработницы и сиделки. И тогда Жерсон сказал тому, другому: «Он увезет ее, я уж не знаю, как у него это получится, но он собирается забрать ее оттуда. Она уже почти два месяца прохлаждается, уже пора лучше себя почувствовать, что за чепуха, так долго в больнице не лежат». Вот что он сказал, Стелла.

«Я больше не могу, – думала она, лежа на руле головой, которая с каждой секундой становилась все тяжелее. – Вы разве не видите, что я больше не могу? И вы хотите, чтобы я с этим справилась в одиночку? Вот вы молчали долгие годы, вот и пришла пора выйти из леса!»

– И тогда тот человек, с которым он разговаривал, сказал: «Ну, надо его поддержать, поможем ее оттуда вытащить. Дождемся ночи и проникнем в больницу. Тихо, как мыши. А ты знаешь номер ее палаты?» Ответа Жерсона я не расслышал – видимо, он наклонился к уху этого человека и шепотом назвал номер палаты.

Стелла выпрямилась, вздохнула и вцепилась в руль, глядя прямо перед собой.

– А я больше ничего слышать не хочу, мсье Куртуа. Я хочу поехать к сыну и лечь спать.

Забыть. Ходить как в вате. Мир мне больше не интересен. В нем все делается не так. Больше не буду одеваться, наполнять кузов грузовика металлоконструкциями, не буду вставать по утрам, будить Тома, не буду разговаривать с людьми, вообще видеться с ними, ходить и переставлять ноги… Надоело сжимать зубы и делать все через силу. И не буду ничего делать, пока мир не встанет на место. Неважно, каким образом, но чтобы в нем появился смысл и путь. Направление, в котором идти, чтобы видеть свет в конце тоннеля. Хотя бы едва заметный огонек.

Она медленно повернула голову к месье Куртуа и внезапно произнесла:

– У меня есть отец, мсье Куртуа. Я только что это узнала. Из уст моей собственной матери. Его зовут Люсьен Плиссонье. А Рэй Валенти – не мой отец.

– Люсьен Плиссонье, – сказал Эдмон Куртуа, по-прежнему терзая галстук.

– Вы его знали? Еще одна вещь, которую вы знали, но мне никогда не говорили? Но когда же это все кончится – все эти секреты, тайны?..

Куртуа не ответил.

– А я все это время, пока вы хранили секреты, терпела и боролась в одиночку. Одна. Совершенно одна. Вы считаете, это правильно?

– Нет. Ты совершенно права.

– Тогда либо вы поясняете мне все словами, которые я могу понять, либо вылезаете из моего грузовика и становитесь на стражу у двери ее комнаты. Первый этаж. Палата № 144.

Он не ответил. Продолжал теребить галстук. Ей захотелось вырвать галстук у него из рук и сказать: «Да взгляните же на меня».

– Я не знаю, какую роль вы играли во всей этой истории, я знаю только, что вы были другом Рэя Валенти и однажды задали ему порядочную трепку. Наверно, вы имели для этого все основания… И теперь ваш черед закончить эту историю.

Эдмон Куртуа, скручивая галстук в трубочку, раздумывал, опустив глаза. Стелла включила зажигание и объявила:

– Думать нужно поскорее. Мне нужно ехать домой.

– Ладно, я все тебе расскажу. А ты уверена, что хочешь это услышать?

Она не знала, нужно ли ей сегодня еще больше откровений. Вздохнула:

– Сегодня, похоже, мой день. Ну, давайте.

– Договорились.

Он оперся руками о сиденье машины, поднял голову. Заговорил тихо, словно на исповеди. Стелла заметила, что у него на левой руке обручальное кольцо. Она подумала, что Соланж, его жена, невольно представляет собой часть той истории, которую Эдмон Куртуа собирается ей рассказать. Она никак не могла понять, почему же он все-таки на ней женился.

– Да, я был другом Рэя Валенти. Его черной душой. И да, я во многом ответствен за то, что происходит. Что было бы с ним, если бы ему не подыграл тот юноша, которым я был тогда и который был очарован его красотой и яркостью? Ой, не знаю…

– Не такой уж весомый довод…

– Тем не менее, Стелла, я не боюсь сказать тебе об этом, Рэй Валенти был удивительным зверем, которого все желали, не признаваясь себе в этом. Все разом постарались, чтобы в конце концов он стал тем подлым, жестоким человеком, которого мы все знаем. Редко кто мог перед ним устоять. Входить в его банду было необходимо, как воздух. Вначале он сам не отдавал себе в этом отчета. Я даже думаю, он был ужасно закомплексованным парнем. Твой дядя Андре изо всех сил старался разрушить его личность. Он мучил его неустанно, вытирал об него ноги. Рэй рос в атмосфере унижения. Его мать была служанкой, разнорабочей, у нее не было ни гроша за душой, она сберегала каждый сантим, чтобы хватало на еду ей самой и сыну. Он дрожал от холода зимой, натягивал рукава на озябшие руки, удалял себе больные зубы ножиком. Рэй внезапно бросил школу. Для учителей он был козлом отпущения, понятно… Но когда он повзрослел, все изменилось. Почувствовав вокруг себя униженное и мрачное поклонение, вызванное желанием, он принялся пользоваться им на полную катушку. Заталкивал пробку все глубже, и никто не мог его остановить. Я хотел отдалиться от него, но было поздно. Поскольку между делом произошли некоторые вещи, которые я совершенно не мог предусмотреть. Я безумно влюбился в твою маму. Я продолжал общаться с Рэем и его командой, чтобы иметь возможность видеть ее, касаться, впивать ее чудесную красоту. Она была воздушной, грациозной, несущей свет. Я считал себя уродливым увальнем и не строил никаких иллюзий. Тем более что она смотрела на одного только Рэя: когда она ходила на занятия в университет, за ней ухаживало множество парней, но она видела только его одного. Она спешила скорей прыгнуть в автобус и вернуться в Сен-Шалан после занятий. Они поженились, я потерял их из виду, жил своей жизнью, много путешествовал. Я жил один, одержимый единственной страстью: преуспеть в жизни. Вылезти из своего мелкого провинциального болотца, стать настоящим деловым человеком. Тогда это было непростое дело. В конце концов я перекупил «Железку» и обосновался в Сен-Шалане. Мама моя постарела. Я любил ее. Она подарила мне столько любви. Я существовал между маленькой квартиркой, которую снял в Сансе, недалеко от Сен-Шалана, чтобы быть поближе к ней, и «Железкой», которую нужно было развивать. И еще была Леони. Я еще не утратил надежды, хотя уверял себя в обратном. Прокручивал в голове разные сценарии. Она разойдется с Рэем и придет жить ко мне. Я хотел в это верить всеми силами души. Вот я был глупым! Мне было двадцать семь лет. Я жил по-холостяцки, обедал хлебом с сыром на клеенке на кухоньке, грязное белье относил к матери, изучал рынок металлов, кирпичик за кирпичиком строил свое благополучие. Ни с кем не виделся, если не считать матери, тетки, бабушки и людей с «Железки». К тому моменту прошло уже шесть лет, как Рэй и Леони поженились, время от времени я встречал их на улице, прекрасно видел, что Леони похудела и вообще как-то сдала, от нее одна тень осталась, но я отказывался это понимать. Я все еще любил ее. Мне было больно на нее смотреть.

Он выдержал паузу, оставил свой галстук в покое, положил свои мощные руки на бедра, словно в поисках опоры, и выпалил:

– Да я ее и сейчас люблю, если честно. Раз уж у нас сегодня договор говорить только правду.

– Говорите по делу, пожалуйста. А не то я уеду.

– Не подгоняй меня, Стелла, прошу тебя. Я не такой уж мастак говорить. Мне это тяжело дается, честное слово.

Стелла успокоилась, поставила ногу на сиденье, оперлась подбородком о колено и сказала: «О’кей, я вас слушаю».

– Это было как-то вечером. Вечер как вечер. Я только что поужинал и принял душ, собирался ложиться спать. В дверь позвонили. Я спросил: «Кто там?» Думал, какая-то ошибка, ужасно хотелось спать, я смертельно устал за день…

– Это я, Рэй.

– Рэй? Что ты здесь забыл?

– Открой мне.

Это звучало как приказ, я подчинился.

Я не должен был открывать ему дверь. Поскольку с этого дня и потом в течение почти целого месяца каждый вечер с наступлением ночи, когда все ставни в городе были закрыты, Рэй Валенти приходил ко мне.

И вот он вошел. Он был не один. С ним пришла твоя мать, она смущенно жалась к нему, опускала глаза и обхватывала руками плечи. В тот первый вечер она была в серенькой хлопковой рубашке и розовой юбке. Губы были накрашены. Видимо, это он ее намазал, потому что получилось очень криво и неряшливо. Как размалеванная кукла. На шее – нежно-голубой платочек. Он был нужен, чтобы скрыть удары, потому что потом, когда я снял с нее платок, увидел следы побоев.

Он вытолкнул ее вперед и рявкнул без всяких предисловий:

– Я хочу, чтобы ты сделал ей ребенка. Здесь. Сейчас. Я подсчитал. Сегодня подходящий день.

На самом деле это даже не он подсчитал, а его мать. Она все подсчитывала. Цены на хлеб, на мясо, на фрукты, на овощи, на макароны и рис, на томатный соус, расходы на почтовые марки, тарифы на электричество и газ. Она экономила даже на туалетной бумаге. Все учитывала в своем гроссбухе. Записывала она и даты месячных своей невестки, чтобы потом вычислить дни овуляции.

Я посмотрел на него ошеломленно, потом на твою мать.

Она смотрела в пол, изучая мыски своих туфель. На ней были лодочки золотого цвета и колготки в сеточку.

– Ты меня понял? Сделай ей ребенка. У меня не получается, и это меня бесит. Они в конце концов поверят во все поганые россказни, а мне хочется заткнуть гадам рты.

Я пробормотал: «Но, Рэй, я не могу так…» И добавил вроде еще: «Ну, все не так происходит…»

Он прервал меня, больно ущипнув твою мать за руку.

– Заделай ей младенца, или я ее отлупцую как следует.

Она застонала, бросила мне отчаянный взгляд. О, этот взгляд, Стелла! Я никогда не видел у людей такого выражения. Никогда не встречал такого глубочайшего отчаяния и ужаса.

Я сглотнул и спросил: «А как я буду это делать?»

Он разразился хохотом:

– Как ты будешь это делать? Ты хохмишь, что ли? Кровать у тебя есть? А член на месте? Ложишься на кровать, достаешь член… Ну ты и мудила!

Я ничего больше не сказал. Взял твою мать за руку и направился в комнату. Перед тем как мы вошли, он проорал с порога:

– Я вас в гостиной подожду. У тебя пиво есть в холодильнике?

Я только кивнул, не в состоянии вымолвить ни слова.

– И телик мне включи. Да погромче сделай, я не хочу слышать вашу мерзкую возню.

Я вернулся в гостиную, включил телевизор, вновь взял за руку твою мать, и мы вошли в спальню.

Стелла закрыла руками уши и встряхнула головой, чтобы ничего не слышать.

– Ты не хочешь больше слушать? – спросил Куртуа.

– Продолжай. Я хочу знать. Я хочу все знать. Это отвратительно. Вы все отвратительны.

Леони стояла возле кровати, вытянув руки вдоль тела. Я ласково уложил ее. Примостился рядом, тщательно стараясь не касаться ее. Мы оба спокойно лежали на белом покрывале из шенили.

Она сказала:

– Надо, наверное, лечь на простыни.

Мы улеглись на белье, по-прежнему одетые, укрылись в отдалении друг от друга.

Она сказала:

– Может быть, нам надо раздеться.

Мы разделись, избегая смотреть друг на друга.

Она тогда сказала:

– Надо притвориться, будто…

Взяла меня за руку, притянула к себе. Мы еще подождали, не двигаясь, не произнося ни слова. Я слышал, как в соседней комнате надрывается телевизор. В этот вечер транслировали футбольный матч. Второй тайм. Это была великая эпоха «Сент-Этьена», Платини и так далее. Рэй неистовствовал перед экраном.

Она тогда сказала:

– Нам тоже надо пошуметь.

Я завернулся в одеяло и лег на нее сверху. Стал изображать движения взад-вперед. Кровать от этого начала ходить ходуном и стучать в стену. Если он там слушал, то должен был быть доволен.

Я зарылся лицом в ее волосы и прошептал: «Не бойся, я тебе ничего не сделаю. Спи, если хочешь».

Через некоторое время он постучал в дверь. Рявкнул: «Ну хватит уже. Вы там закончили или нет?»

Мы ничего не ответили.

Он вошел в комнату. Откинул простыню. Посмотрел на нас. Расхохотался.

– Не слишком-то вы красиво выглядите!

Потом приказал Леони:

– Давай, одевайся быстрее! Валим отсюда.

И они ушли.

На следующий день они пришли. В такое же время. На этот раз он сказал:

– Надо повторить, иногда так бывает, что с первого раза не срабатывает…

И пошел на кухню за пивом. Пришел в гостиную, включил телик. И даже не взглянул, как мы уходили из гостиной в спальню.

Мы разделись, я лег на нее, мы стали раскачивать кровать. Я положил руки с двух сторон ее головы, потом прикрыл ей уши. Она застонала. Я спросил: «Тебе что, больно?» Она ответила: «Да. Только не уши, только не уши».

Когда телепередача кончилась, пришел Рэй, и они ушли.

Вся эта история длилась примерно три недели. Каждый вечер. Он хотел быть уверенным, что «дело сделано не наполовину».

Я больше никуда не ходил. Я ждал их прихода. Ставил цветы в маленькой вазочке у кровати, опрыскивал воздух духами, убирался в комнате, наводил идеальный порядок.

В последний вечер, перед тем как уйти, он обернулся и проронил:

– В твоих интересах, чтобы это сработало!

И разразился своим инфернальным хохотом.

– И это не сработало? – спросила Стелла, кусая пальцы.

– Нет, конечно, – ответил Эдмон, вновь принимаясь теребить галстук. – Это и не могло сработать. Потому что каждый вечер я ложился на нее, завернутый в одеяло, обнимал ее, вдыхал ее запах, говорил с ней тихо-тихо, шептал, чтобы она меня не боялась, что я хочу, чтобы она была счастливой, свободной, говорил, что он не успеет притронуться к ней и пальцем, что я увезу ее и спрячу в надежном месте. Она улыбалась, говорила, что это невозможно, но что я все равно очень милый.

Не милый я был, а безумно влюбленный.

Я разработал план. Надо было снять квартиру в Париже и увезти ее туда, похитить, пока Рэй в кафе с Жераром и Жерсоном, а Фернанда спит.

Я уехал в Париж. Снял маленькую квартирку на улице Ассомпсьон, в спокойном, тихом районе. Когда я вернулся, Рэй был в отъезде – уехал тушить пожары в Испанию.

Леони пропала!

Я искал ее повсюду. Не осмеливался расспрашивать о ней, чтобы меня не заподозрили. Воображал себе, что он убил ее, перед тем как уехать. Она не забеременела, вот он ее и уничтожил.

И вдруг наконец я встретил ее в «Карфуре».

Она выкладывала покупки на ленту кассы. Я проводил ее до машины. Она поблагодарила и сказала, что нам не следует больше видеться.

Какая-то непривычная кокетливая нотка звучала в ее голосе.

Что-то в ней появилось неуловимо легкое, веселое. Она изменилась. Изящно подведенные губы, аккуратно постриженная челка, маленькая забавная сережка в правом ухе.

Я сказал ей, что нашел квартиру в Париже. Что мы можем бежать туда вдвоем, воспользовавшись отъездом Рэя. Добавил, что ничего от нее не ожидаю, что она может распоряжаться квартирой так, как ей заблагорассудится. Я за все заплачу, у нее не будет никаких забот и хлопот. Она повторила: «Нет, Эдмон, не настаивай, оставь меня, пожалуйста!» Как будто я стал вдруг навязчивым, надоедливым. Она положила руку на мою и очень ласково, но твердо сказала:

– Это теперь не актуально. Забудь меня. У меня все в порядке.

Это было для меня шоком. Я почувствовал себя полным идиотом с этими ключами от снятой квартиры в кармане.

Ну, я развернулся да и пошел.

И в этот день на парковке возле «Карфура» я подумал: «Да будь ты проклята!»

Через некоторое время я узнал, что она беременна.

Я чуть с ума не сошел. Рэю все-таки удалось его черное дело. Он будет отцом. А я – дурак, неудачник.

Я осатанел от ярости. Вот тогда-то мы и подрались с Рэем.

На следующий день я встретил на платформе Соланж. Мы ехали в Париж в одном поезде. Я помог ей затащить багаж в вагон. Через три месяца я женился на ней.

Вот, ты все теперь знаешь.

– Вы, наверное, очень страдали, – сказала Стелла. – В этой истории все страдают.

– Я больше не хотел ничего о них слышать. Я избегал их, затыкал уши, когда о них говорили. Не хотелось больше быть жалкой марионеткой в их постановке. Она могла мне довериться. Знала ведь, что я люблю ее.

– Она встретила этого человека и увидела в нем свое спасение. Наверное, потом удар был очень жестоким.

– Тот еще негодяй! Такую женщину, как твоя мать, нельзя бросать, задурив ей голову!

– Он ей не лгал. Он попросил ее дождаться его. Может, он был искренним? Мы никогда об этом не узнаем. Он умер через две недели после того, как они расстались. Он так никогда и не узнал, что она беременна.

– Вот оно как…

Он был, казалось, удивлен. Повторил:

– Через две недели? Точно? А откуда ты знаешь?

– Да в книжке, которую я читала Леони и которая написана, как выяснилось, дочерью Люсьена Плиссонье. В конце книги она благодарит отца, который умер 13 июля 1977 года.

– Ты уверена?

– Да.

– Он умер 13 июля! – еще раз повторил Куртуа, словно не мог в это поверить. – 13 июля! Это невероятно!

Он откашлялся, расправил штаны, поглядел на руки: по-прежнему непонятно, куда деть эти две большие неуклюжие штуки.

– Когда я была маленькая, мне очень нравилось, как вы на меня смотрите… – сказала Стелла.

Эдмон Куртуа пригнул голову и уставился в одну точку где-то на задворках парковки.

– Вы слышали, что я вам сказала?

Он дернулся, словно разбуженный. Бессмысленно посмотрел на нее, приходя в себя.

– Да-да, я тебя слушаю.

– И в то же время я обижалась на вас. Вы были таким же, как и все остальные.

– Ты хорошая девочка, Стелла.

Она вставила ключ в замок зажигания. Мотор затарахтел, затрясся.

– Сегодня я подежурю у ее палаты. А завтра решим. Нельзя ее оставлять одну. Пора кончать делать глупости.

Он вылез из грузовика, махнул ей рукой, спросил: «Палата № 144, я правильно запомнил?»

Она кивнула: «Да, все верно». И грузовик тронулся с места.

Одно-единственное желание – спать.

А об остальном она подумает завтра.

Она тащилась на скорости тридцать километров в час, вцепившись в руль и не сводя глаз с темной ленты дороги. Ее ослепили фары встречной машины, она сморгнула. Запела во все горло, чтобы не сомлеть окончательно, старую песню Синди Лопер, которую всегда ставила, чтобы не заснуть… «She bop, he bop, we bop, I bop, you bop, they bop…»[32] – горланила она, напирая на каждый слог. Потом ее мысли вернулись к Люсьену Плиссонье, она громко пропела на тот же мотив: «Стелла Плиссонье, Стелла Плиссонье, Стелла Плиссонье». Все громче и громче.

СТЕЛЛА ПЛИССОНЬЕ, СТЕЛЛА ПЛИССОНЬЕ.

После такого долгого молчания, после всеобщего замалчивания орать во все горло было очень здорово.

Грузовик бесшумно въехал в ворота фермы. Ночь была темной, безлунной. У Жоржа и Сюзон не горел свет. Она молча выругалась, поскольку не видела ни зги. Могли бы оставить мне свет во дворе. Вечно они забывают.

Она припарковалась возле красной «Кенгу» Жоржа.

Выключила зажигание, взяла сумку.

«Стелла Плиссонье, – еще раз прошептала она. Достала из сумки ключи. – Стелла Плиссонье, да, это я».

Она направилась к двери. Натолкнулась на что-то у входа в кухню. Вещь, видимо, большая, тяжелая. Она ткнула предмет мыском ботинка. «Не полено, точно», – успела подумать в эту секунду. Наклонилась посмотреть. Что-то теплое, неподвижное, мокрое. Тут она заорала, завыла. Перед глазами вспыхнули тысячи алых звезд.

У Жоржа и Сюзон зажглось окно.

Свет озарил двор, который показался чужим и враждебным, полным странных, сулящих опасность теней.

Прибежал Жорж. Он был в пижаме, сверху накинул теплую куртку. Кричал на ходу: «Что случилось? Это ты, Стелла?»

Он бежал, как утка, которой отрезали голову.

Она упала ничком, обняла еще теплое тело Медка. Там, где из перерезанного горла еще сочилась теплая, липкая кровь. Плача, стала его гладить, легонько встряхнула, как будто могла вернуть его к жизни. Погрузила руки в густую шерсть. Покачала, причитая: «Деточка моя маленькая, мой любимый малыш! Нет, нет, только не ты! Только не ты!»

Стелла подняла голову, горестный вопль понесся к небесам.

Жорж подбежал, забормотал: «Господи, быть не может! Да быть такого не может!» Он тяжело дышал, как рвущийся из клетки зверь.

Рядом с Медком под большим камнем лежала записка.

Она схватила ее, прочитала: «100 % Тюрке». Те же наглые, широкие, большие буквы. Она протянула записку Жоржу.

– Это не может быть Тюрке, – возразил тот. – Он уехал в Дижон на соревнования по игре в петанк.

– Тогда это Рэй. Или Жерсон. Или Лансенни.

– Тоже невозможно. Они все с невероятной помпой, чуть ли не под фанфары туда вместе отправились около восьми вечера. Хотели там переночевать, чтобы с утра выспаться и играть на свежую голову. Они были одеты в цвета Сен-Шалана, так как представляют команду города. Ну, а в это время Медок точно у нас был. Он попросился на улицу, когда началась вечерняя программа. Примерно в восемь тридцать пять. Я встал, выпустил его и снова сел перед теликом.

– Ты никогда не любил Медка. Он тебя нервировал, ты сам говорил. Ворчал, что он все ко мне липнет.

Жорж почесал щеку, тяжело и устало посмотрел на нее, но быстро опустил глаза.

– Ты нарочно выпустил его? – спросила она, пытаясь поймать его взгляд.

– Ну давай, давай, договаривай! Скажи еще, что я его убил!

Он почти кричал. От их враждебных, громких голосов ночь становилась еще темней, еще опасней.

Во дворе раздались чьи-то шаги – быстрые, легкие, торопливые.

Стелла повернула голову и увидела, что к ним бежит Том.

И у него в руках охотничье ружье Жоржа.

От автора

Это был ничем не примечательный июньский день 2010 года. Душный, влажный день.

Меня занесло в маленький городок Плезанс-дю-Жерс. Недалеко от Лурда.

Я сидела на террасе кафе. Было так жарко, что люди не решались выйти на улицу без уважительной причины.

Я заказала «Панаше» и развернула газету.

На террасу вошла пара. Мужчина был во вьетнамках, рубашке и коротких нейлоновых шортах. Заморыш с горделиво торчащей белокурой бородкой. Женщина – Брижит Бардо в роли Камиллы из «Презрения», темный паричок, большие черные очки.

Она была так хороша собой, что мне аж защекотали нос пузырики от «Панаше».

С ними были еще два мальчика, примерно восьми и десяти лет.

Они сели через несколько столиков от меня.

После долгого совещания они наконец сделали свой заказ.

Я одним глазом смотрела в газету, а другим наблюдала за интересным семейством.

Мужчина что-то тихо-тихо говорил женщине. Что-то злое, неприятное. Она не реагировала, смотрела в одну точку перед собой.

Она была беременна – вероятно, на пятом или на шестом месяце.

А потом…

Мужчина поднял руку и ударил ее. Ударил еще и еще раз.

Она ударилась головой о каменную колонну. Он стукнул ее опять.

Она не издала ни звука. Поправила очки и продолжила смотреть в одну точку.

Мальчики закричали: «Папа, а чем мама так провинилась, что ты бьешь ее?»

Заморыш ответил: «Если вы не понимаете, она-то все прекрасно понимает».

Тут появился официант, принес заказ. Они все взяли соломинки и принялись за напитки.

Через некоторое время женщина отправилась в туалет. Я вышла за ней. Мужчина догнал меня, притиснул к перегородке.

«Ты сейчас отвалишь, или я ее излупцую как следует», – сказал он.

А она посмотрела на меня.

Я никогда не забуду этот взгляд.

Она умоляла меня не вмешиваться.

Показала мне глазами, чтобы я уходила.

Я ушла.

И ничего больше не видела.

И так долгое время я жила, ничего не видя.

Пока наконец не решила начать писать эту книгу.

Писательство помогает увидеть то, что было напрочь забыто.

Едва я начала писать, как в ушах контрапунктом зазвучал голос Гортензии. Голос Гэри. Заговорили Жозефина, Ширли, Зоэ, Филипп, перебивая друг друга, торопясь рассказать мне, что у них нового случилось в жизни.

Они вторглись в историю Стеллы и Леони, Рэя, Адриана, Жоржа и Сюзон, Жюли и всех других персонажей, которые, как грибы после дождя, появлялись в моем рассказе.

Я писала этот роман, думая о той женщине на террасе кафе в Плезанс-дю-Жерс. И о всех других, с которыми я разговаривала, когда писала эту книгу. О женщинах, которых избивали, насиловали, над которыми издевались. Они нашли в себе смелость говорить со мной, и я всех их благодарю.

Спасибо и тем, кто был со мной в это время:

Надин, у которой я гостила на ферме, где были ослы, собаки, кошки, гуси, поросенок и попугай!

Глории, которая открыла мне ворота «Железки»;

Жерому, который консультировал меня в области медицины;

Мартине де Рабоди, которая помогала мне с музыкальными терминами;

Дидье Ролану, «солдату огня»;

Мишель Бенвенути из французского консульства в Эдинбурге.

Спасибо также:

Октавии Дирхаймер;

Шарлотте де Шанфлери;

Софи Монжермон;

Тьерри Пере;

Коко Шери;

Саре Маг;

Алену Касториано из Майами, Софи Легран из Англии;

Дом-Дом, Патрисии, Лило, Марианне, Мэгги, Жильберу, Кристофу.

Спасибо: Кьяре Фругони за книгу «Средние века перед глазами», Марджери Уильямс за «Плюшевого Кролика», Питеру Лайнхэму за «Дам из Саморы», Инес де ла Фрессанж за «Парижанку»;

Брюно Монсенжону и его книге «Мадемуазель» о Наде Буланже;

Жоржу Дюби и Мишель Перре за «Историю женщин на Западе», второй том исследования «Средние века».

Спасибо еще всем тем, чьи слова и действия вдохновили меня, обогатили деталями, теми самыми «божественными деталями»:

Джемме, Беатрисе А. и Беатрисе Б. Д., Мари-Луизе де Клермон-Тоннер, Жан-Жаку Пикару, Франку делла Валле, Элизе, Вилли Колдуну, Аурелии Райя, Карине Бизе, Мишелю, Гийеметте Фор, Давиду Ларусри, Анне-Сесиль Бодуен, Адели ван Рит, Филиппу Пети. Благодарность распространяется на все три тома книги!

Еще спасибо Шарлотте и Клеману, моим любимым деточкам!

Ромену. И конечно же, Жану-Мари. Спасибо, что вы были рядом!

Примечания

1

Лимонный пирог (нем.). (Здесь и далее цифрами обозначены примеч. пер.)

2

* См. роман «Белки в Центральном парке по понедельникам грустят». (Здесь и далее звездочками отмечены примеч. автора.)

3

Гомер. «Одиссея». Песнь пятая (пер. В. Вересаева).

4

Какая скукота! (англ.)

5

«Наверное, самое худшее преступление в мире – это скука. Хотя нет, еще хуже быть скучным». (англ., фраза Сесил Битон).

6

Я‑то не скучная! (англ.)

7

Привет, Том! Я очень рада вас видеть. Мы так прекрасно поговорили вчера вечером! (англ.)

8

«Раньше я любила парня, и это был праздник, но очень быстро я поняла, что у меня стеклянное сердце…» (англ.)

9

«Любовь сбивает с толку, лишает покоя, о, перестань смеяться надо мной, я не хочу потерять тебя просто так…» (англ.)

10

Песня группы The Beatles. 1968 г.

11

«Я девочка-конфетка» (англ.).

12

«Сухие глаза – черствое сердце» (англ.).

13

Hugues Aufray, песня «Céline».

14

Царица мира (англ.).

15

Красавица (ит.).

16

Добрый день (ит.).

17

Итальянская закуска: поджаренный хлеб с оливковым маслом, солью, перцем и чесноком.

18

Итальянский сыр из овечьего молока.

19

* См. роман «Белки в Центральном парке по понедельникам грустят».

20

Дай пять! (англ.)

21

* См. роман «Черепаший вальс».

22

Программа здорового питания (англ.).

23

Оставьте сообщение (англ.) и до свидания (исп.).

24

Песня певицы Адель, 2011 г.

25

Два ристретто (ит.).

26

* См. романы «Черепаший вальс» и «Белки в Центральном парке по понедельникам грустят».

27

Хлористый раствор для отбеливания тканей.

28

Высшая коммерческая школа Парижа, HEC Paris.

29

Понял? (ит.)

30

Песня группы The Rolling Stones, 1968 г.

31

Фильм режиссеров Скотта Макгихи и Дэвида Сигела, 2001 г.

32

Она танцует бибоп, он танцует бибоп, мы танцуем бибоп… (англ.)

Content

Катрин Панколь
Мучачас. Звезда в оранжевом комбинезоне

Примечания