Галина Мария Семеновна

Волчья звезда

Мария Галина

ВОЛЧЬЯ ЗВЕЗДА

Мы, изнывывая в душных городах, тщетно мечтали о неведомых дорогах, что простираются за горизонтом, покуда Нужда и Надежда не благословили наш путь, ссудив нам новую душу, иную, чем у Человека.

Р.Киплинг

Пролог 1

Рихман опаздывал. Ковальчик посмотрел на часы. Он любил добротный швейцарский хронометр, потому что это была единственная награда, на которую, как он полагал, он имел полное право. Остальные ордена и звания он получил за то, что по его приказу делали другие. Эту он заслужил сам.

Сзади, на платиновой крышке было выгравировано:

«ЗА ХРАБРОСТЬ»

«Международный союз астронавтов»

Он был единственным, кто вернул корабль на Землю из экспедиции. Она длилась двадцать два года — по земному времени и пятнадцать — по судовому. Разницу съел старик Альберт.

Он привел корабль с восемью членами экипажа, меньше трети, но все равно неплохо. Еще за орбитой Марса их было одиннадцать, но двоих он собственноручно расстрелял на подходе к Базе, а еще один покончил с собой, бросившись на распределительный щит. Довольно неприятный способ самоубийства и сложный — не так-то просто снять крышку с распределительного щита на корабле, но этот как-то ухитрился. Выскребал его оттуда Ко-вальчик тоже собственноручно.

Об этом он никому не рассказывал. Впрочем, кому надо, те и так знали — все было зафиксировано в бортовом журнале.

Все знали…

Вот тогда-то он и получил эти часы. И благодарность от правительства. И неплохой пост в МСА. И пенсию. И еще черт те чего.

Потому что остальные корабли не вернулись.

Его отчет был единственным…

А он еще боялся военного трибунала, дурак… Когда он сидел в карантине, который считал заодно и следственным изолятором, и молоденький, с иголочки, лейтенант привел его перед ясные очи комиссии, он сгрыз ногти чуть не до локтей.

Теперь он здесь…

Потому что тогда он вернулся. И написал отчет. И еще потому, что на Земле уже более полувека не было крупных войн — только локальные конфликты в странах третьего мира, но это не в счет. И вся нерастраченная в больших и малых заварушках энергия человечества ушла на освоение дальних пространств.

Его корабль был третьим по счету, и еще два корабля ушли с орбиты уже после того, как «Энтер-прайз» покинул пределы Солнечной системы. И ни один не вернулся.

Кроме его корабля. Кроме «Энтерпрайза».

Когда вошел Рихман, Ковальчик снова взглянул на часы.

Демонстративно.

Рихман опоздал на семь минут, и даже не извинился.

И руки не подал — просто стоял и смотрел на Ковальчика. В его взгляде читалась брезгливость — Ковальчик к этому привык.

— Я вам не нравлюсь, Рихман, верно? — равнодушно спросил он. Рихман ему тоже не нравился. Плевать — лишь бы от этого был хоть какой-то толк. Тем более, говорили — он лучший.

Рихман, нужно отдать ему должное, не стал отпираться.

— Естественно, — сказал он. — Что тут может нравиться. Вы насели на директора, он насел на меня. По своей воле я бы сюда не пришел. Вы — маленький фюрер. Еще счастье, что у вас все-таки ограниченная власть.

Ковальчик пожал плечами.

— Власть у меня, кстати, практически неограниченная. В подведомственном мне Проекте. Бросьте, Рихман, вы же психолог. У вас, немцев, просто-напросто национальный комплекс вины. Вам не нравятся жесткие методы…

— Какой там, к черту, комплекс? Я вчера весь вечер читал отчеты — вы утопили корабль в крови. У вас руки в крови, Ковальчик.

Ковальчик неторопливо приблизился к нему. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, с черным ободком вокруг радужки.

Наверняка он все еще нравится женщинам, ни с того ни с сего мелькнуло в голове у Рихмана.

— Верно, — сказал Ковальчик, — я утопил корабль в крови. Иначе нельзя было. Я прошел через ад, Рихман. Я до сих пор ночью просыпаюсь в холодном поту. Я слышу их голоса.

Он твердыми пальцами взял Рихмана за подбро-док и какое-то время молча смотрел ему в глаза, пока тот, не выдержав, не отвел взгляд.

— И я сделаю все, слышите — все! — чтобы больше не повторилось ничего подобного.

— Ваш проект — безумие…

Ковальчик усмехнулся, показав крепкие белые зубы.

— Безумие — это по вашей части, Рихман. Потому мы и вышли на вас.

— Я уже говорил это на совещании, скажу еще раз. Методика опробована на отдельных больных, а не на целых группах…

— Но ведь вы не будете иметь дело с больными, Рихман. Вы будете иметь дело с астронавтами, а они очень здоровые люди. Не так уж и велики эти группы. Человек по тридцать, не больше. Четыре экспериментальных экипажа.

— Я еще умею считать, — сухо сказал Рихман.

— А! — произнес Ковальчик, — Я понял! Вы из тех, кто считает, что космические полеты не нужны, верно? Пустая трата человеческого материала…

— Да… материала, — Рихман вложил в это слово всю возможную иронию, но, похоже, без толку — Ковальчик не понимал иронии. — К чему вообще такая судорожная активность? Еще немного, и многие вопросы решатся сами собой. Ваш проект никому не понадобится, потому что человек изменится… он станет совершенным…

— Не пойму я вас, — произнес Ковальчик, пожав плечами, — с одной стороны, насильственное вмешательство в психику вам претит. Уж больно, мол, тонкие материи. С другой — вы, видно, из тех, кто тогда голосовал за имморталии. А ведь это — покушение на саму природу человека.

— Это всего лишь общие слова, — заметил Рихман.

— Нет. Не общие слова… Вы не хуже меня знаете, что оба проекта — долгосрочные. И обоим правительство уделяет примерно равное внимание. И средства выделяет равные. Если вы откажетесь этим заниматься, мы найдем другого — посговорчивей. Быть может, не такого специалиста именно в этой области, но несговорчивей. Корабли все равно полетят, Рихман… Рано или поздно, но полетят. Так всегда было.

Он помолчал, потом открыл ящик стола. На столе, рядом с видео прямой связи с президентом, поблескивая хромированным покрытием, стояла модель «Энтерпрайза». Ковальчик извлек из ящика старомодный кожаный бювар с монограммой.

— Вот, — сказал он, — возьмите. Там, внутри, компакт. Мой личный дневник. Его никто не прослушивал, кроме комиссии. Я сам его не прослушивал. Не могу.

Он вновь помолчал.

— Никто из них, из тех, кто вернулся, со мной не разговаривает. Никто из них ни разу даже не поглядел мне в глаза. Но если вы попробуете обвинить меня перед ними, я не ручаюсь за вашу шкуру, Рихман. Впрочем, они вам не расскажут о том, что было. Никогда. Хотя в газеты кое-что просочилось. Вы должны помнить. Это было лет пятнадцать назад. Меня тогда называли «Звездный палач». Красиво… и глупо. Читайте.

— Я не…

— Вы же не нарушаете никаких этических норм, Рихман. Ни профессиональных, ни просто человеческих…Никаких… Я сам передал вам его.

— Не в этом дело…

— Боитесь?

— Ну чего мне бояться, Ковальчик…

— Ну не боитесь, так брезгуете… Но ведь от того, что вы откажетесь это прослушать, ничего не изменится. Он же не испарится. События не повернуть вспять. Вы ведете себя глупо. Вам, профессионалу, представилась уникальная возможность познакомиться с поведением замкнутой группы людей в экстремальной ситуации, а вы наложили в штаны.

— Ладно, — сказал Рихман, — давайте. И пойдите к черту.

— Я знал, что так и будет, — довольно сказал Ковальчик. — В конце концов вы сломались. Все вы ломаетесь.

* * *

— Входите, — сказал референт. Он и сам прошел следом за Ковальчиком в небольшой бело-золотой кабинет, но остался стоять у входа. Это была почти приватная беседа — почти приватная, потому что совсем приватных бесед в таком месте и в такое время не бывает.

Ковальчик вытянулся по струнке, чуть наклонив седеющую голову.

— Господин президент!

— Да-да, — президент вежливо кивнул ему. Он, хоть и вышел из-за стола навстречу Ковальчику, но стоял в непринужденной, почти вальяжной позе, потому что был человеком штатским. Он даже собрался пожать Ковальчику руку, но потом передумал.

— Садитесь. Я читал вашу докладную записку, — сказал он. — Весьма впечатляет.

Ковальчик промолчал.

— И все-таки риск велик…

— Да, — согласился Ковальчик, — риск всегда есть. Но он не так уж велик. Во всяком случае, большая часть финансового риска ложится не на плечи государства.

— Синдикаты, — пробормотал президент.

— Да. Крупные корпорации. Они-то могут себе позволить вкладывать деньги в долгосрочные проекты. Право на разработку недр и все такое… Сейчас это кажется утопией, но со временем, быть может, межзвездные перелеты станут обычным делом… рутиной. А у них уже все будет в кармане.

— Кто же намерен разрабатывать недра? Вы что, набрали команду из горных инженеров?

Не читал он докладной записки, подумал Ковальчик. В лучшем случае, просматривал. Должно быть, в основном ту часть, где речь шла о финансировании…

— Они умеют все, — сказал Ковальчик — Но дело не в этом. В худшем случае они не вернутся. Тогда корпорации могут проститься со своими средствами. Промежуточный вариант предполагает, что они все же вернутся — с пробами грунта, с биопробами…

Он замолчал.

Президент поощрил его кивком головы.

— В лучшем случае, они тоже не вернутся. Если найдут условия, благоприятные для жизни. Этот шанс невелик, но он все же есть.

— Какова численность экипажа?

— Стандартная — тридцать человек.

— Да, — кивнул президент, — они ведь повезут эмбрионы.

«Все-таки читал», — подумал Ковальчик.

— Если ситуация будет благоприятной, эмбрионы инициируют. А эти тридцать станут патриархами. Учителями. Возможно, нам впервые удастся создать действительно жизнеспособное общество.

— Ага! — сказал президент. — Рихман!

— Вы не слишком-то увлеклись этой идеей.

— В общем, да, — согласился президент.

— И все-таки поддержали меня. Президент вздохнул.

— Насколько я понял, ваши люди — добровольцы.

— Да, — согласился Ковальчик, — все до единого.

— Что ж… надеюсь, это сработает. Другого выхода все равно нет, верно? Куда вы отправляете первый корабль?

— Сириус.

— Интересно, — сказал президент вежливо, — почему Сириус?

— Двойная звезда. По теории Дюваля жизнь зародилась в приливно-отливной зоне. А солнце-спутник может оказывать на планеты примерно то же воздействие, что и крупные планетные спутники. При условии стабильных планетных орбит, разумеется. Но «Энтерпрайз» привез данные, снимки из глубокого космоса, спектральные анализы… Похоже, на одной из планет системы Сириус отмечены спектральные линии водорода и кислорода… А это значит…

— Жизнь?

— Возможно. Ответ, как вы понимаете, мы получим нескоро. Возможно, не получим совсем. Во всяком случае, я уже не узнаю, увенчался ли эксперимент успехом. Даже при нынешних полетных скоростях и уровне развития медицины…

Президент молчал. Он смотрел в пол, и Ковальчик понял.

— Вы подписались на обработку в имморталии! — воскликнул он. Референт пошевелился у него за спиной.

— Ковальчик, — холодно произнес президент, — это не ваше дело.

— Прошу прощения, господин президент, — сказал Ковальчик, — просто… человек смертен… так положил Господь. Я понимаю, соблазн велик, но это только соблазн. И что случится с человеком, когда он обретет физическое бессмертие? Кто может это знать?

— Кто может знать, что случится с человеком, если он откажется от своей человеческой сущности? — спросил президент. — Пусть даже во имя великой цели?

— Он откажется от худшей своей половины, — сказал Ковальчик. — Он не будет знать страха, приступов беспричинной ярости, ненависти к ближнему только потому, что ближний этот — иной. Не такой, как ты. И общество своих соплеменников, запертых в тесноте звездного корабля, не сведет его с ума.

— Надеюсь, — рассеянно сказал президент. Он кашлянул, и референт тут же неслышно приблизился к Ковальчику.

«Обученный малый», — подумал тот. Он сдвинул каблуки и резко, по-военному поклонился.

— Я могу продолжать? — спросил он.

— Да, — кивнул президент, — да. Разумеется.

* * *

— Я прослушал ваш дневник, — сказал Рихман. — Во всяком случае, ту часть, которую смог прослушать.

— Что ж, — ответил Ковальчик. — Хорошо.

— Я прошу прощения.

— Мне не нужны извинения. Мне нужны ваши соображения.

— Они должны были свернуть программу.

— Они и свернули.

— А теперь — возобновили.

— Да, теперь — возобновили. Они никогда не закроют программу. Это естественно. Я не говорю о соображениях политических, экономических, об игре интересов. Человечеству, как любому биологическому виду, присуща тяга к расширению ареала. Мы называем ее духом поиска, стремлением к познанию, все такое… Но это всего лишь биология. Я говорил вчера с президентом. Он дал добро. Полный карт-бланш. Так что дело за вами, Рихман.

— Хорошо, — согласился Рихман. — Хорошо. Я попробую.

— Я сделал упор, скажем так, на культуроцент-ричность, — сказал Рихман. — На вечные ценности.

— Ясно, — ответил Ковальчик.

Здесь, в стенах Института Мозга, среди приборов и деловитых людей в бледно-зеленых халатах, он казался на своем месте. Он везде казался на своем месте.

— Я все же рассчитываю на долгосрочную программу. На колонизацию. Мы снабдим их очень хорошим архивом — литература, живопись, музыка, исторические справочники. Все это займет не так уж много места.

— Верно. Тем более, что им, возможно, придется обучать подрастающее поколение.

Ковальчик посмотрел на человека, сидящего в глубоком кресле. Лицо у него было скрыто под глубоким шлемом. Он сидел неподвижно, положив на колени раскрытые ладони.

— Как они это восприняли?

— По-моему, хорошо, — ответил Рихман. — Если судить по тестам, во всяком случае. Толерантность возросла на порядок.

— Но они смогут делать свое дело?

— О, да. Это не повлияет на уровень интеллекта.

— А если они встретят агрессивные формы жизни? Что тогда? Они смогут противостоять им?

— Они скорей ксенофилы, чем ксенофобы, — сказал Рихман. — Но все же… Полагаю, да. Не думаю, что их миролюбие будет простираться столь далеко.

— Мы все-таки постарались максимально обеспечить их безопасность, — заметил Ковальчик, — агрегаты защитного поля… Дорогая штука и на земле почти бесполезная, но там пригодится. Потом, синтезаторы…

— Аппараты молекулярного синтеза?

— Да. Умеют почти все, кроме превращения одних элементов в другие. Так что по крайней мере на первое время биологические потребности мы им обеспечим.

— А за остальное отвечаю я…

— Да. За остальное отвечаете вы.

Человек в кресле пошевелился. Рихман взглянул на бегущие по экрану энцефалографа волны и вновь повернулся к Ковальчику.

— Все идет по плану, — сказал он.

— Вот вы говорите, — полюбопытствовал Ковальчик, — что загрузили архивы всякой там классикой…

— Да. И не только классикой. Возможно, им понадобится детская литература. Учебники. Справочники.

— Но ведь если вдуматься, вся классика даже детская сплошная апология убийства.

— Да, — согласился Рихман. — Но тут возникает некий парадокс. Они цитируют «Илиаду» и им в голову не приходит, что при этом они наслаждаются чужой жестокостью. Мозг сам справляется с противоречием. Видимо, просто отметая ненужные сомнения. Слишком абстрактно, чтобы принимать все за чистую монету. Должно быть, со временем они будут полагать, что вся земная история — просто красивая выдумка. Или преувеличение.

Он наклонился над креслом и отключил прибор. Потом ослабил зажимы, и человек в кресле вновь пошевелился, осторожно выскальзывая из-под шлема.

— Добрый день, командор, — сказал он, увидев Ковальчика.

— Добрый день, Теренс. Как самочувствие?

Тот чуть поморщился.

— В голове гудит…

— Ничего. Это побочный эффект.

— Вы уверены, что при этом что-то происходит? — спросил Теренс. — Я ничего не замечаю.

Ковальчик вопросительно взглянул на Рихмана. Тот пожал плечами.

— Не жалеете, что вызвались добровольцем, Теренс? — спросил он, обернувшись к испытуемому.

— Что вы, доктор, — сказал Теренс, — это большая честь. Я только сомневаюсь — достоин ли я быть представителем человечества? Я понимаю, я должен стараться. Последнее время я много читал, думал. На нас лежит огромная ответственность.

— Мы выбрали лучших, — сказал Ковальчик.

— Я постараюсь оправдать ваше доверие, командор. Мы все постараемся. Вчера я перечитывал Тейяра де Шардена и мне пришло в голову…

— Потом, Теренс, — мягко сказал Ковальчик, — я выслушаю вас позднее.

— Простите, Командор.

Ковальчик пошел прочь, сопровождаемый Рих-маном, который еле поспевал за ним. Уже за дверью он обернулся и тихо сказал:

— Я рад, что не лечу с ними. Это не для меня.

Часть первая

Когда бы был я, яркая звезда, тверд, словно ты,

не нависала бы в сиянье одиноком ночь в вышине.

Дж. Китс

Звездные Люди прибыли в начале весны… Была глухая ночь, обычная в это время года, но все вокруг осветилось, точно днем, но без теней, так, что было видно каждую сухую травинку, а вдоль горизонта растянулось низкое пламя, словно корчилась огненная змея; потом небо раскололось, выбросив из себя искры, и вновь сомкнулось, и лишь где-то за дальними холмами продолжало пылать багровое зарево. Женщины выли, думая что настал конец света, а мужчины похватали свои копья и выбежали наружу. Я тоже заплакала, и кто-то большой, взрослый, мимоходом наградил меня ощутимой затрещиной. Все высыпали из зимних домов и смотрели в небо.

Наутро мужчины оседлали лошадей и отправились туда, где огонь, пылающий за дальними холмами, на рассвете превратился в неподвижный столб дыма. Они вернулись очень довольными и лошади их были нагружены полезными и нужными вещами — Звездные Люди щедро одарили их. Тогда они еще только начинали строить свой город. Потом-то вокруг белых летательных снарядов, которые походили на вытащенных из воды рыб, выросли стены — непонятно из чего, но крепкие, высотой в два человеческих роста и проникнуть за ограду к кораблям стало не так уж легко. Звездные Люди больше не раздавали вещи просто так, а меняли их; когда на еду или скот, но больше на Предметы или Записи, особенно на Записи, так что характер у Хранителя совсем испортился. Я думаю, что в самый первый раз они одарили нас так щедро для того, чтобы мы их не боялись. Мы их и не боялись — никакого вреда от них не было.

Их становище огромное, гораздо больше нашего, но сколько их там точно, никто не знал, потому что вся мена шла у ворот, которые сами поднимались и опускались, точно в тех историях, которые малышам рассказывают на ночь. Вроде бы Звездные Люди все больше сидели внутри своих серебристых домов, словно боялись солнечного света, а когда все же выходили наружу, то были одеты в чудную одежду, которая обтягивала их руки и ноги — словно ветер и степная пыль были губительны для их нежной кожи. Может, так оно и есть — кто знает? Мы даже не знали, сколько таких Звездных Становищ в нашем краю — ходили слухи (наверняка их принесли кочевые), что точно такая же история произошла где-то далеко на Западе, где скалы не мягкие, как у нас, и не крошатся под ударами молота, а твердые, и жилища там строят в пещерах, которые прорыла вода, а не люди. Еще говорят, что там остались настоящие дома, потому что леса там много — почти столько же, сколько камня… О западных землях рассказывают много странных вещей, а про север и того пуще: вроде, зимой там солнце почти не поднимается над горизонтом, а сразу заныривает обратно. Впрочем, там тоже кто-то живет. Везде кто-то живет.

Вся эта история началась гораздо раньше — когда к нам в Дом пожаловал Хранитель Скарабей. Он был первым стариком, которого я увидела, и сначала я решила, что он просто урод или чем-то болен — на самом деле Хранители почему-то живут дольше остальных. Отчасти понятно, почему — еды им выдается больше, чем другим пожилым людям.

— Вот эта, — сказала Дрофа и вытолкнула меня на середину комнаты. Я попробовала было упираться, но она просто ухватила меня своими цепкими костлявыми пальцами за ухо и больно дернула.

Хранитель оглядел меня.

— Она хромает, — сказал он.

— Ну, руки ведь у нее на месте, с Предметами возиться она может. Больше-то она ни на что не годится.

Хранитель осуждающе покачал головой.

— Я предпочел бы мальчика, — сказал он.

— Подходящих мальчиков сейчас нет, — твердо ответила Дрофа.

Он вздохнул, что-то пробормотал, потом громко произнес:

— Ладно.

Я уперлась, потому что боялась пойти за этим страшным человеком.

— А жрать хочешь? — мрачно спросила Дрофа. — Хватит с меня на калеку еду расходовать.

На самом-то деле я вкалывала не меньше остальных. Но она смотрела в будущее — вряд ли нашелся бы такой дурак, который согласился бы выплатить Дому калым за хромоножку.

— Ладно, — сказал Хранитель, — оставь девчонку. Ты ее вконец запугала.

— Ее запугаешь, — пробормотала Дрофа. — Ишь, как смотрит. Того и гляди, укусит…

— Пошли, девочка, — мягко сказал старик. — Не бойся. Никто тебя не обидит.

— Я и не боюсь, — на всякий случай сказала я.

— Тебя как зовут?

— Выпь.

— Это за что же тебя так?

— Крикливая была очень, — сказала Дрофа, — порою так накричится, аж синеет. Ступай, ступай, убоище. И ты ступай, отец. У меня еще дел полно.

Уже потом я узнала, что Хранители живут так долго еще и потому, что их все уважают и побаиваются. Да еще потому, что им не приходится надрываться на полевых работах, под ветром и дождем. Но Дрофа — баба склочная, она никого не боялась.

— Суровая у вас старшая, — заметил он, когда мы карабкались вверх по склону.

— Такой ее мама родила, — ответила я. По крутизне мне было ходить трудновато, но я приноровилась. Тем более, сам он шел медленно.

— Это где тебя так угораздило? — спросил он вполне доброжелательно.

— Во время последнего набега, — ответила я. — Но сама-то я плохо помню. Говорят, всех наших тогда поубивали… кроме меня.

Это было первое мое неотчетливое воспоминание: крики — то испуганные, то яростные; мечущиеся сполохи огня? юто-то проносится мимо — с топотом, с визгом; огромные тела неведомых животных, от которых валит пар — и багровый туман боли… очень долго — багровый туман боли.

— Ты заползла под перевернутую корзину, — рассказывала потом Дрофа, — и сидела тихо-тихо. Тебя нашли только день спустя, когда ты начала поскуливать, точно раненый волчонок. Оттого и нога срослась неправильно.

Полагаю, я и помню все плохо потому, что было так страшно и больно.

Хранитель жил отдельно от всех — это был даже не Дом, так, одно недоразумение; кроме самого старика да мальчишки-полудурка, который приходил из соседнего Дома, чтобы натаскать воды или принести сушняка, можно было месяцами никого не видеть. Его жилище располагалось выше остальных; подниматься туда было трудновато, а ему с годами все труднее — потому он и решил, что ему нужен помощник; но зато сверху, с обрыва было видно все поселение, и степь — до дальнего горизонта, и даже ярко-синий лоскуток моря, а в ту, последнюю весну, далеко-далеко на побережье — в хорошую погоду — серебристые купола становища Звездных Людей. Задние комнаты были забиты Предметами, а Записи лежали туго спеленутыми, в кожаных свертках, чтобы их не погрызли мыши или жучки. Правда, что могли, они уже сделали — от многих Записей осталась от силы половина и, как я потом выяснила, разобрать, что там говорилось, было трудновато, а то и вовсе невозможно. Предметы тоже большей частью были порученные — водой, или огнем, или просто временем, но даже те, что уцелели, был ни на что не похожи, и назначение у них было вовсе непонятное. Самые по виду бесполезные валялись в углу огромной грудой, а в холщовых мешках ближе к выходу лежали те, которые были хоть на что-то похожи — скажем, с рукояткой, за которую удобно было браться — непонятно, правда, что с ними нужно было делать после. Такие Хранитель время от времени вынимал и рассматривал, надеясь, что его вот-вот осенит.

Были там и Предметы, которые имеются во всех приличных Домах — ив Доме Дрофы тоже. Скажем, бутылки из зеленого и белого стекла — такие иногда находят в развалинах. Правда, у нас они все больше битые, и стекло используется, чтобы скоблить шкуры. Впрочем, прежде, чем приспособить Предмет к делу, он все равно должен пройти через руки Хранителя — мало ли, вдруг какой уж очень вредоносный попадется…

Меня он устроил в одной из комнат, сквозь крохотное окошко которой можно было видеть лишь небо да кусочек степи, но само помещение было сухое и даже теплое; этот Дом вообще протапливался лучше остальных, потому что старик нуждался в тепле. Поначалу я полагала, что таскать снизу воду и сушняк теперь придется мне, но этим продолжал заниматься мальчишка, а Хранитель начал учить меня разбирать Записи. Лучше бы я таскала воду — занятия оказались нудными: заучить непонятные значки было не так-то просто. У Хранителя порой лопалось терпение, и он хлопал меня по голове этими самыми Записями — правда не больно. Он говорил — любой может научиться разбирать Записи, если захочет. Вот уж не верю. К Предметам он меня не допускал — говорил, если неправильно ими воспользоваться, можно такого натворить… А как ими правильно пользоваться, он, похоже, и сам не знал.

Так прошла зима. Да и весна тоже. Становище Звездных Людей, выросшее в первые дни весны, перестало казаться чем-то из ряда вон выходящим, а превратилось в привычную деталь окружающего мира, вроде искривленного дерева, прилепившегося рядом с Закатной скалой. Порой я думала — как там у них на самом деле… рассказывали про них совсем уж невероятные вещи, но кто же поверит таким рассказам.

А вскоре Звездные Люди сами пришли к нам.

Они стояли у порога — мужчина и женщина — в этих своих серебристых одеждах; открытыми оставались лишь кисти рук, белые, не знающие работы, да еще лица под капюшонами. У женщины волосы выбивались из-под капюшона, и видно было, что они золотистые и легкие, как паутинка. Она была очень красива, но какой-то бесполезной красотой, потому что силы в ней не было никакой — плечи слишком узкие, чтобы носить воду; бедра слишком узкие, чтобы рожать. Третьей женой к какому-нибудь кочевнику ее и удалось бы сбыть, но насчет калыма еще пришлось бы поторговаться.

Мужчина был пошире в плечах, но до наших тоже не дотягивал, хоть и был на голову выше любого из них. Еды такому требуется много, а толку от него чуть.

— Здравствуйте, отец, — сказал мужчина вежливо.

— Приветствую вас, — ответил Хранитель. Он не очень-то удивился пришельцам, и я подумала, что они уже виделись. Его-то взяли с собой туда, в Поселение… На то и Хранитель, чтобы смотреть: где да как…

— А это, значит, ваша ученица?

Выговор у него был непривычный, слишком мягкий, но, в общем, понятный. Скарабей вздохнул.

— Как же без этого, — ответил он, — зрение у меня все слабеет. И в пальцах чуткости уже никакой — не то, что раньше. — Он покрутил пальцами, попытался согнуть распухшие суставы, потом неодобрительно покосился на меня. — Жаль только, что девчонка. Мальчишки все быстрее схватывают.

— Я бы не сказала, — с улыбкой возразила женщина.

У нее был такой же чужой выговор и певучий, нежный голос — словно ей никогда не приходилось дышать степным холодным ветром.

— Ну, значит, это мне попалась такая бестолковая, — сказал старик, — а где другую-то взять? Ну, с Предметами ей возиться еще рано. Вот, читать учу.

Он вновь вздохнул, словно обозначил бесполезность этого занятия.

— Вы ведь за Записями пришли?

— В общем, да, — ответил мужчина. — Если позволите.

— Если каждый будет копаться в Записях, — проворчал Скарабей, — что от них останется? Они же как сухие листья — тронь, и рассыплются.

— Мы осторожно.

Он достал из сумки на поясе какой-то Предмет.

— Мы их можем закрепить — будет легче с ними работать. Ничто их не возьмет — ни вода, ни мыши…

— Ну-ну, — неопределенно произнес старик. Мужчина поставил сумку на пол и извлек оттуда новые Предметы — круглые, точно чурки, но, похоже, из железа. Они были в разноцветных обертках, вроде тех, на которых раньше делали Записи, и краски такие яркие…

— Мы тут вам кое-что принесли, — сказал он.

— Положите туда, — равнодушно махнул рукой старик, — в кучу…

— Зачем же в кучу. Сейчас я… Впрочем, погодите… Я тут у вас кое-что видел в прошлый раз.

Он направился к ящику, где валялись Предметы, и начал в нем рыться — без всякой опаски.

— Эй! — беспокойно сказал старик. — Погодите!

— Я знаю, что делаю. Сами увидите. Наконец, он выбрал один Предмет — тот, что с рукояткой, и поднес его к железной чурочке. Оказалось, что этот Предмет годился для того, чтобы взрезать железо — правда, не всякое, а тонкое, вроде этого. Ему, правда, пришлось повозиться, потому что Предмет был немного ржавый, хотя старик регулярно чистил его и смазывал — как и все остальные.

Чурочка открылась и сразу разогрелась; от нее пошел пар, и я почувствовала, как запахло едой, хотя в Доме никакой еды с утра не было.

— Это консервы, — сказал мужчина. — Способ сохранения еды. А эта ваша штука сделана специально, чтобы открывать такие вот банки.

— Откуда у нас банки, — покачал головой старик, и подозрительно спросил: — а больше она ни на что не годится?

— Пожалуй, нет…

— И не жалко им было тратить железо на такие мелочи.

— Ну, во-первых, это не совсем железо. Во-вторых, его тогда добывали довольно много. Его тут и сейчас хватает.

— А почему она горячая — эта ваша банка?

— Там есть специальное устройство. Оно разогревает еду, как только в него попадает воздух.

Я ничего не поняла. Скарабей, по-моему, тоже, хотя на всякий случай важно кивнул.

— Вы ешьте, отец. Девчонке я сейчас открою другую.

На всякий случай я спросила:

— Это не яд?

— Да что ты, — улыбнулась женщина. Еда и впрямь была вкусной, хоть и какой-то чудной, я никогда такой не пробовала, и потом целый день боялась, что заболею и умру.

Они, можно сказать, загнали старика в угол — раз уж он согласился взять их еду, ему пришлось запустить их в комнату, где хранились Записи. Сам он потащился следом и все охал да стонал, пока они разворачивали свертки и извлекали Записи — впрочем, придраться к ним было трудно, они делали это осторожно, с любовью. Каждый источенный временем листик они обрабатывали при помощи непонятного Предмета, извергающего облачко вонючего пара. Уж не знаю, что при этом происходило, но вскоре. листки стали твердыми и упругими — сгибай сколько хочешь, на них даже царапин не оставалось. Потом они убрали этот Предмет и достали другой, мигавший красными огоньками — вот уж впрямь, чудно! — и стали водить им по Записям. Больше ничего при этом не происходило — понятия не имею, зачем они это делали.

— Ну вот, — сказал, наконец, мужчина, — на сегодня все. Спасибо, отец.

— Погодите! — Скарабей явно разволновался. — Этот Предмет, который вы вынули из ящика…

— Консервный нож?

— Пусть так. Вы знали, для чего он нужен? Знаете, как использовать Предметы?

— Не все. Некоторые. Назначение большинства нам самим пока не ясно. Вот если бы вы позволили нам взять хоть немного с собой, мы бы попробовали разобраться.

Старик задумался.

— Есть Предметы, которые остались еще от моего предшественника. И его предшественника. Раз никто так и не понял их назначения, пользы от них никакой. Но они предназначены для переплавки.

— Скажите, что именно вы хотели из них выплавить. Мы заменим. Привезем вам инструменты.

— Ну и ну! — не выдержала я. — За этот хлам? Что вы будете с ним делать?

— Изучать.

— Зачем? Чтобы понять, как они действуют? Так они нам и самим нужны именно для этого!

Звездный Человек вздохнул.

— Чтобы понять, что тут произошло…

— А что произошло? — удивилась я.

— Ну… — он в затруднении пожал плечами.

— Они воспринимают это положение вещей как естественное, — тихо сказала женщина, но я услышала. — Странно, что они вообще пытаются хоть что-то сберечь…

— Прагматически, — произнес он в огвет непонятное слово, — чисто прагматически…

Скарабей смотрел на них исподлобья, потом сказал:

— Нет. Так не пойдет.

— Почему? — устало спросил пришелец.

— Вы будете разбираться с Предметами — а вдруг окажется, что среди них есть что-то очень полезное? Такое уже бывало! Несколько поколений лежит Предмет, а потом вдруг какой-то Хранитель и сообразит, как его использовать. Вам, значит, прямая выгода, а мы, получается, останемся с носом?

Мужчина обернулся к женщине и что-то сказал ей вполголоса, на этот раз на незнакомом языке. Она отозвалась — тихо, мелодично, но я все равно поняла, что они спорят. Наконец, она пожала плечами — ладно, мол, — и он вновь повернулся к нам.

— Хорошо, — сказал он, — все равно мы собирались… Вы можете присутствовать при обработке данных.

Старик посмотрел на него непонимающе. Женщина мягко пояснила:

— Мы можем вас обучать — например, как пользоваться Предметами. И многому другому.

— Я уже стар для этого, — сердито сказал Хранитель. — Вот ее.

Он вытолкнул меня вперед. Я на всякий случай сказала:

— Не хочу.

В жизни не стала бы так пререкаться с Дрофой, да еще при людях из чужого племени: так и по шее можно схлопотать, но Скарабей как ни ворчал, а ни разу даже оплеухой меня не наградил. Но, видно, ему тоже стало неловко, потому что он сделал свирепое лицо и сказал:

— Тебя не спрашивают.

— Не бойся, девочка, — по-прежнему мягко сказала женщина, — тебя никто не обидит.

— Вы тут меня будете учить?

Они переглянулись. Потом мужчина сказал:

— Скорее всего, нет. Я думаю, будет удобней это делать у нас.

— Я что, поеду в ваше становище? До него же верхом полдня пути!

— Мы будем тебя возить, — вмешалась женщина. Она все время вмешивалась — наши себя так не ведут.

— Разве тебе не интересно?

— Еще чего!

Они не стали больше спорить — повернулись и направились к выходу. Я уже решила, было, что они передумали, но на пороге мужчина обернулся.

— Я на днях за ней заеду, — сказал он, — до свиданья, отец.

И вышел.

— Ну и дела! — сказала я. — Я боюсь!

— Они еще никому не причинили зла, — заметил старик.

— Все равно. Они же чужаки! Пришлые! Вон, болтают не по нашему — ты понял, о чем они говорили?

— Немного. Что, похоже, от первоначального плана придется отступить; они побывали и в других Домах, но с нашим им удобней иметь дело, потому что он ближний из всех. И еще — что, мол, потратили столько сил и времени, и все равно ничего непонятно.

— Что непонятно?

— Не знаю.

— Говорят какими-то загадками. Они вообще какие-то не такие. Вон, баба до чего нахальная — лезет со своими разговорами, да еще с мужиком спорит, как будто так и надо! Наши-то свое место знают. Это его жена?

— Может и нет, — ответил Скарабей.

— Она слишком молода, чтобы разгуливать в обществе постороннего мужчины!

— У них все не так, как у нас. Ты же читала!

— Подумаешь, читала! Мало ли, что раньше было…

— То, что было когда-то может и вернуться, глупая ты птица. Они похожи на тех…

— Ну, по воздуху они, может, и летают, как те, прежние, — согласилась я (опять же, сама я не видела, но говорили, что воздушные лодки Звездных Людей даже не имеют крыльев, а летают как миленькие), — но что, у них тоже каждый малолетка умеет разбирать Записи? Да и зачем? А может, у них в Доме воды хоть залейся? Ты скажи, еще и горячей!

— Во-первых, горячая вода и раньше была далеко не в каждом Доме, — сухо возразил старик, — а что касается Записей… Это зависит от обычаев. Откуда ты знаешь, как оно у Звездных Людей? Может, все так и есть?

— Что-то я ничего про их детей не слыхала!

— Может, они их в Домах держат, подальше от дурного глаза.

— Может, и вода у них в Домах сама течет? Да откуда она берется? Дома-то их на холме, а там самая сушь!

— Вот будешь там, посмотришь.

Я шепотом сказала:

— Скарабей, я боюсь! Они меня съедят!

— А то им больше есть нечего! Наверняка у них таких банок полным-полно! Они даже скот не разводят — мы бы видели, как они его выпасают!

— А если у них все есть — и еда, и вода, то что им тогда от нас надо? Жили бы себе! Мы же к ним не лезем!

— Ну… — неопределенно ответил старик, — если бы ты хоть немножко думала над тем, что читала, ты бы поняла, что люди не всегда совершают поступки ради одной только выгоды.

— А ради чего ж еще?

— Мне досталась в ученицы круглая дура, — вздохнул старик. Он сделал вид, что обозлился, но я думаю, это потому, что и сам не знал, что ответить.

* * *

Я уж надеялась, что они забудут, но Звездный Человек сдержал свое слово и приехал за мной. Я как раз разводила огонь в очаге — сегодня ветер был такой сильный, ему не нравилось, что из Дома валит дым — он заталкивал его обратно; глаза у меня слезились, я начала чихать и так увлеклась, что не сразу расслышала какой-то незнакомый звук снаружи. Сначала мне показалось, что кричит какая-то птица, но у нас птицы так не кричат. Звук был какой-то неправильный. Резкий, отрывистый.

Я выглянула за порог: над уступом, не касаясь его, не приминая ни одну травинку, застыла небольшая сверкающая лодка — если приглядеться, то можно было увидеть, что между днищем лодки и землей все дрожит и колеблется, как над раскаленной плитой. Это она кричала, эта лодка — я как раз увидела, как Звездный Человек нажимает на какой-то выступ и вся эта штука вскрикивает, словно от боли.

— А, — сказал он, увидев меня, — вот и ты. Собирайся. Поехали.

Я попыталась придумать причину, по которой не могу никуда ехать, но все произошло так неожиданно, что ничего путного в голову не лезло, тем более, вредный старикашка спросил:

— Что там. Выпь?

Я неохотно ответила:

— Этот приехал.

— Ну и хорошо, — недовольно сказал Скарабей; у него из-за сырости плохо двигались пальцы, и оттого он с самого утра был в дурном настроении, — ступай.

— Я…

— Не знаю, что ты там хочешь сказать, но в любом случае, какую-нибудь глупость. Сказано тебе, иди…

— Я ее к вечеру привезу, — крикнул из-за порога Звездный Человек, которому надоело ждать. Мне ничего не оставалось, как накинуть парку и выбраться наружу. Лодка вновь вскрикнула.

— Давай, — сказал пришелец, — залезай.

— Что вы с ней такое делаете? — спросила я. — Ей же больно!

— Это еще почему?

— А почему она у вас кричит?

Он вздохнул.

— Это просто сигнал, — сказал он. — Мне самому лень было оповещать о том, что я прибыл, и я попросил ее. Да, пожалуй, так…

Бортик был низкий — через него я перелезла свободно. Вокруг тут же сомкнулись прозрачные стены и стало тепло и тихо.

Звездный Человек дотронулся до каких-то круглых выступов — они засветились мягким молочным светом, и лодка поплыла вниз по склону, не касаясь земли, но словно повторяя все ее изгибы. Сам он больше ничего не делал — словно странный ветер, который подпирал днище, знал, куда нужно плыть, а ему оставалось лишь смотреть, как корабль пожирает расстояние. Холмы неслышно уплывали назад и море, затянутое весенней дымкой, все приближалось.

— Как тебя зовут? — спросил он. — Выпь?

— Ага.

Я не стала спрашивать его имени, потому что это неприлично, но тут он сам сказал:

— А меня — Улисс.

Я не удержалась и фыркнула.

— Ты что? — удивился он.

— Какое же это имя? Оно же ничего не значит!

— Это — имя. И у него славная традиция. В каком-то смысле оно означает — странник, путешественник. Ведь я переплыл небесный океан…

Он помолчал немного, потом мягко добавил:

— …Плыть за закат, туда, где тонут звезды в пучине Запада. И мы, быть может, в пучину канем — или доплывем до Островов Блаженных…

Мне показалось, он сошел с ума. Никто из наших ни с того ни с сего так не разговаривал. Hai всякий случай я спросила:

— Чего?

Он вздохнул.

— Это Теннисон. Стихи. Ну, одна из Записей… Эта Запись точь-в-точь как его имя. Тоже ничего не значит.

Я уже поняла, что он с придурью, и мне опять стало страшно — может, у них в становище все такие? Куда я еду?!

Видимо, он что-то почувствовал, потому что спросил:

— Разве вам такие тексты не попадались?

Я неохотно ответила:

— Может, и попадались. Да что в них толку? Такие мы сразу отбрасываем.

Он вроде как возмутился.

— Уничтожаете?

В голосе у него звучал ужас, честное слово. Будто мы дикари какие.

— Нет, просто пакуем и прячем подальше. Вдруг потом пригодятся. Может, из них со временем и удастся извлечь что-то толковое — такое уже бывало. Записи необходимы для того, чтобы разбираться с Предметами — для чего они нужны, да как действуют…

— Стараетесь восстановить утраченную технологию, — заметил он, — тогда как до культуры вам дела нет.

— Чего? Мы просто думаем — вдруг что-нибудь пригодится. Жизнь-то тяжелая.

Он тяжело вздохнул, и дальше мы ехали молча. Род Звездных Людей наверное очень сильный, если они могли себе позволить ставить свои Дома на равнине — к становищу можно было подойти с любой стороны. Правда, голая степь хорошо просматривалась, но сторожевых вышек я тоже что-то не увидела — лишь высокие серебристые стены; с холма было видно, как они окружают гладкие как яйцо купола Домов. Это было похоже на Город Мертвых — очаги не дымили, около ограды никого не было — ни людей, ни животных. От страха кулаки у меня так сжались, что ногти врезались в ладони, а я и не заметила.

— А где же ваши люди? — спросила я на всякий случай.

— Кто где, — ответил он, — частью работают — разбирают собранные данные, частью в поле…

— Охотятся?

Он слабо усмехнулся.

— Можно сказать и так. На самом деле, они охотятся за знаниями — разъезжают по становищам, собирают рассказы о прошлом, опять же. Записи… пытаются наладить отношения с кочевниками…

— У кочевников нет никаких Записей. Они же дикари!

— Зато у них есть устные предания. Мы их записываем…

— Сами? Сами записываете? Он, похоже, был не просто сумасшедшим, а еще и приврать любил.

— Ну да, — согласился он. — Это не так уж трудно. Мы и тебя научим.

— Как же…

Я все гадала — если за оградой никого нет, кто же откроет ворота, но тут он нажал на одну из этих светящихся штук, и створки ворот разъехались прямо перед носом нашей лодки и вновь сомкнулись за ее кормой. Внутри было именно то, что я разглядела с холма — круглые, гладкие стены Домов, похожие на шатры кочевников, но из другого материала, промежутки между Домами заросли травой, словно ее никто и не топтал, никаких огородов, никаких загонов для скота — точно. Город Мертвых…

Прозрачный колпак нашей лодки сам собой ушел в борта, и суденышко замерло у одного из домов. Этот Улисс сказал:

— Вылезай.

Сам он уже выпрыгнул и теперь в растерянности топтался снаружи, потому что я вцепилась в борт обеими руками и заорала.

Орала я, понятное дело, зажмурившись, и потому не видела, как в стене Дома образовалось отверстие, и из него выскочила женщина. Она ко мне и пальцем не прикоснулась — начала успокаивать своим мягким голосом. Наконец, я перестала орать, потому что, когда орешь, невозможно дышать и поглядела на нее: вроде, это была та самая, что приезжала к нам, но кто ж их знает.

— Ну чего ты боишься? — спросила она.

— Я думала, вы живые, — сказала я. — А вы — покойники!

— Господи, девочка, да что это тебе в голову пришло?

— Вы что, про Города Мертвых не слышали?

Впрочем, откуда им слышать, раз они сами в нем живут? Так про них и рассказывают — живут там, мол, мертвецы, в полной уверенности, что они самые что ни есть живые люди…

— Вот тебе, полюбуйся, — сердито сказала женщина, обращаясь к Улиссу, — твоя была идея!

— Да кто ж знал, — растерянно ответил он.

— Огонь там не разводят, — я сама не заметила, как начала бубнить тем распевным голосом, которым когда-то рассказывала нам Дрофа у зимнего очага, — скот не выпасают, детей не рожают…

Женщина подавила тихий смешок.

— А что, — проговорила она, — похоже.

— Перестань, — сказал мужчина, — ты ее только еще больше пугаешь. Послушай, — он обернулся ко мне, — если ты так боишься, мы специально для тебя разведем огонь. Хочешь?

Он даже не сошел с места; вырвал из земли пучок травы и поднес к нему какой-то Предмет. Сухие стебли тут же вспыхнули, он помахал ими перед моим лицом, а когда огонь добрался до его пальцев, зашипел от боли, бросил траву на землю и затоптал ногами. Тогда я вылезла из лодки: мертвецы боятся живого огня и не чувствуют боли.

В Доме было тепло — теплее даже, чем у Хранителя и пусто. Здесь не было ни посуды, ни плиты, ни очага — откуда шло тепло, непонятно. Зато понятно стало, почему им не нужны окна — мягкий приглушенный свет лился откуда-то сверху, освещая гладкие стены. Хотя одно окно тут было — почему-то на середине комнаты и светилось оно тем же ровным сиянием; рядом с этим окном стояли две табуретки, но с мягкими сиденьями и со спинками. И все же это были табуретки, я угадала правильно, потому что Улисс тут же уселся на одну из них и кивнул мне на ту, что рядом.

Женщина тихонько сказала Улиссу:

— Боюсь, придется все дезинфицировать. Ты только посмотри на ее одежду… об остальном я уж и не говорю.

Он зашипел на нее, и она замолчала. Я не очень понимала, о чем она, но мне стало неловко и я топталась у этой странной табуретки, пока Улисс не сказал мне:

— Садись…

Я поглядела на женщину — она прикусила губу и отвернулась.

Тут только я разглядела, что перед окном была та же плоская полка с выступами, как в этой их летающей лодке.

Я села и сказала:

— У вас неправильное окно. В него ничего не видно.

Спинка табуретки мне мешала, а сиденье было просто неприлично мягким, но наконец, я все-таки устроилась. Женщина продолжала стоять у меня за спиной, и мне это не нравилось.

Улисс нажал на один из выступов, и из гладкой поверхности вылез еще один Предмет — сам по себе, честное слово! — такой шарик на гибкой ножке.

— Я буду тебя спрашивать о разных вещах, — сказал он, — а ты отвечай вот в эту штуку, ладно?

Я сказала:

— Не пойдет.

— Почему? Что опять не так?

— Пусть ваша баба встанет так, чтобы я ее видела.

Конечно, замечания старшим делать не положено, но разве я виновата, что он так и не научил ее прилично себя вести?

— Диана, пожалуйста, — сказал он. Женщина, пожав плечами, прошла вперед и встала, облокотившись о гладкую поверхность этой их чудной полки.

— Теперь можно? — покорно спросил он.

— Ну…

Это оказалась одна сплошная глупость — он спрашивал меня о вещах, которые знает каждый ребенок — что мы делаем, как живем, что положено или не положено, а я должна была отвечать — вопросы следовали один за другим, все быстрее, быстрее, я уже не успевала ворочать языком, как вдруг он сказал:

— Пожалуй, хватит.

— Вам что, — спросила я, — больше делать нечего?

Нет — я была права, они точно не в себе. День в разгаре, а они, вместо того, чтобы охотиться, готовить землю к весеннему севу или работать по дому, сидят в пустой комнате — два взрослых, здоровых человека и занимаются такими глупостями!

Я уже хотела встать и спросить — отвезет ли он меня теперь домой, как вдруг окно осветилось и на нем замерцали какие-то разноцветные полосы. Я сказала:

— Ну и ну!

Но он не обратил на меня внимания, а таращился на эти штуки, будто в этих мерцающих полосочках заключалось что-то очень важное.

— Кто был прав? — спросил он женщину.

Та неохотно ответила:

— Это еще ничего не доказывает.

— Ладно, — сказал он, — попробуем по-другому. Сейчас я задам синхронизацию в пределах альфа-ритмов и попробуем стимулировать пространственное воображение. Поглядишь, как пойдет…

Я недовольно сказала:

— Почему вы говорите непонятное? Это же невежливо. Как будто я — просто предмет обстановки и они обсуждают, куда его поудобнее переставить. Он сказал:

— Прости. Сейчас я объясню. Видишь вот эти кнопки?

— Эти выступы?

— Ну да. Сейчас на экране сверху начнут падать объекты…

— Предметы?

— Не совсем. Такие штуки с уголками. А ты, нажимая на кнопки, будешь укладывать их так, чтобы между ними не оставалось просветов. Вот посмотри.

Тут это окно замерцало как-то уж очень противно, и из верхнего его края начали валиться разноцветные штуковины. Он нажал на выступ и одна из этих штуковин повернулась в полете. Другая упала точнехонько на нее и затиснула ее в угол.

— Видишь, — сказал он довольно, будто сделал невесть какое важное дело, — а следующую (сверху уже валилась третья) нужно повернуть вот так… Вот этой кнопкой можно крутить их влево, вот этой — вправо… Вот этой — двигать в один бок. Вот этой — в другой. Попробуешь?

Сначала эти штуки валились медленно, но потом все быстрее и быстрее — только успевай укладывать. От напряжения я даже язык прикусила. Да еще проклятое окно (он его назвал экраном) мерцало так, что меня начало мутить.

Наконец они начали валиться так быстро, что я не успевала переносить палец с одной кнопки на другую. Да ну их в самом деле!

Я встала и сказала:

— Хватит! Это же одна глупость.

Он не рассердился, только заметил:

— Я думал, ты раньше не выдержишь.

Ну что там? — это он уже женщине.

Тут штуки перестали валиться с экрана и на нем выросли какие-то разноцветные столбики. Она тихонько сказала:

— Этого не может быть!

— По крайней мере по этому показателю она выдает верхнюю границу, — сказал он, — полагаю, по остальным будет не хуже.

Она пожала плечами.

— Тогда почему они…

Он вроде как сердито поглядел на нее, и она замолчала. Я сказала:

— Меня мутит. И голова кружится. Что вы со мной такое сделали?

— Ничего, — успокоил он, — это сейчас пройдет.

— Мне нужно наружу…

На самом деле мне вовсе не было так уж плохо — просто я хотела выбраться из этого Дома. Уж очень тут было неуютно.

Он сказал женщине:

— Выйди с ней.

Я опять не успела заметить, что они сделали для того, чтобы кусок стены разошелся в стороны — снаружи было сумрачно и сыро, туман блуждал между слепыми стенами чужих домов, и как всегда во время тумана, было очень тихо — лишь где-то поблизости что-то равномерно гудело и ухало, точно билось огромное сердце.

Я спросила:

— Что это шумит?

— Моторы на энергостанции, — непонятно ответила женщина.

— Вы специально говорите так, чтобы я не могла понять?

— Да вовсе нет, — она помолчала, потом добавила, — потом тебе будет легче. Ты же начала учиться. И ты очень способная.

— Начала учиться? Чему? Я что-то не заметила.

— И тем не менее, это так.

— И вы меня учите?

— Да.

— Почему меня? Почему не своих детей?

— У меня нет детей, — ответила она. Так я и думала! Понятно, что ее приставили ко мне. Больше-то она ни на что не годится. Наверное, ее скоро выгонят. Или обменяют.

Я спросила:

— А что такое дезин… фек… тировать?

Она почему-то смутилась. Потом сказала:

— Ну… понимаешь… у вас очень мало воды… поэтому…

— А, — сообразила я. Могла бы и раньше сообразить — сама она была чистенькая, никакой грязи под ногтями, сами ногти гладкие, розовые… — А у вас правда много воды?

Она неохотно сказала:

— Достаточно.

Тут уж мне почему-то стало неловко.

— Может, я умоюсь? Если вам не жаль воды?

— Потом, — неопределенно ответила она. — После.

Улисс, стоя на пороге, окликнул нас:

— Ну что? Продолжим?

Я удивилась.

— Разве это еще не все?

— Ну разумеется, нет, — сказал он. — Нам нужно было определить уровень твоих способностей, немножко подправить кое-что, чтобы ты быстрее обучалась — но с завтрашнего дня начнешь учиться писать.

— Чего?

— Научим тебя делать Записи.

Я сказала:

— Вы все-таки ненормальные. Записи написаны не человеком. Это всем известно. Ни один человек так не сможет — чтобы все знаки были похожи друг на друга. И стояли так ровно.

— Большая часть великих книг, — сказал он, — сначала писалась от руки. Сама подумай, разве трудно воспроизвести какой-нибудь знак? Хотя бы углем на стене, если уж нет ничего другого!

— Может, и не трудно. Но кто этим будет заниматься? Да и зачем? В этом же нет никакого смысла!

— Ты ничем их не проймешь, — тихо сказала женщина, — сам видишь.

— У них все подчинено голой прагматике, — ответил он. — Но если освободить их от необходимости ежедневно бороться за выживание и чуть-чуть подтолкнуть…

— Может, стоит подождать — у группы Коменски тоже есть кое-какие воображения. Нам легче будет сориентироваться.

Он усмехнулся.

— Тебе все кажется, что это какая-то ужасная ошибка, а?

Она пожала плечами и промолчала. Я сказала:

— Я хочу домой.

— Хорошо, — ответил он, — я сейчас тебя отвезу.

Тут я увидела, что лодка сама собой подплыла к Дому и остановилась у порога.

— Ты же уже ездила в ней, — сказал он, заметив, что я попятилась, — садись.

Я предпочла послушаться — иначе мне пришлось бы остаться здесь, а мне тут здорово не нравилось. Да и им я не очень доверяла — пока вроде они не сделали мне ничего плохого, но вдруг передумают? Где их вода, и течет ли у них горячая — сама по себе, как в Записях, я тоже не стала спрашивать.

— Почему она ходит сама, эта ваша лодка? — спросила я, устраиваясь на сиденье.

— В ней есть своего рода память, — ответил он. — В принципе, она и сама могла бы довезти тебя до дома, но я подумал, что одной тебе будет страшно.

На всякий случай я сказала:

— Как же!

— Чтобы построить такие машины, нужны знания определенного рода и довольно тонкие навыки. Но никаких хитростей тут нет.

— Да будь это так просто, как вы говорите, их было бы повсюду полным-полно, таких лодок! А где вы их видели? Это же только в Городах Мертвых предметы двигаются сами по себе!

— Я не сказал, что это просто, — возразил он, — я только сказал, что в принципе это возможно. А что такое Города Мертвых?

— Лучше бы на ночь глядя об этом не рассказывать. Но, в общем, это такие большие становища. Говорят, кое-кто из прежних людей ушел туда после смерти — куда-то же им надо уходить! Там вода сама льется и свет не гаснет — такой вот, как у вас, но зачем мертвецам вода и свет? Вот они и бродят там по улицам, — им ведь ничего не надо делать, — думают, что они живые. Иногда случается, кто-то из них совсем забывает, что умер… тогда они ищут живых.

— В общем, понятно, откуда у вас взялось такое предание, — сказал он. — В каком-то смысле это память о прошлом… Мы видели развалины больших городов. От них, правда, мало что осталось.

Я неохотно сказала:

— Развалины — это одно. Говорят, они так стоят испокон веку. А Города Мертвых — совсем другое.

— Ты первая, от кого я про них услышал, — заметил он.

Я поняла, он думает, что я вру.

— А вам никто больше и не расскажет. О таких вещах никто вот так ни с того, ни с сего не станет говорить, но я и сболтнула-то со страху.

— Нужно будет навести справки, — непонятно сказал он.

Я поняла, что он из тех, кто, раз вцепившись в какую-нибудь историю, не успокоится, пока не вытянет из собеседника все, что тот знает, нравится тому это или нет.

Но тут лодка подплыла к нашему Дому, и разговор прекратился сам собой.

* * *

— Чему они тебя учили? — Скарабей все никак не мог понять, что к чему, и не удивительно; кто бы такому поверил. — Чурочки складывать?

— В общем, да, хотя это не чурочки. Их на самом деле-то, можно сказать, и нету. Потом еще картинки. Четыре клеточки и в трех из них рисунки. Животные, растения. Предметы. Четвертая клеточка пустая. А в нижнем ряду тоже всякие разные рисунки. И надо выбрать из них один и поместить в четвертую клеточку.

— Зачем?

— Для порядка.

— Ну и ну! И ради этого они за тобой таскались сюда на этой своей лодке!

— Они и завтра приедут. Конечно, все это одни сплошные глупости, но кормят в их Доме сытно. Там и впрямь еды полно. По-моему, они, сказать стыдно, что не доели, то выбрасывают. Так что если им так уж хочется тратить время на дурацкие картинки, пусть себе. А еще они сказали, что научат меня делать Записи. Такое может быть?

Старик задумался.

— Записи, — сказал он, — делались не человеческой рукой.

— Но ведь можно их перерисовать? А?

— Куда? На стенку, что ли?

— Хоть бы и на стенку.

— Откуда ты знаешь, что у тебя получится именно та Запись? Если она будет записана другой рукой, на другом материале… Не изменится ли ее смысл?

— А ты как думаешь?

— Не знаю, — честно сказал Скарабей. — Беда в том, что смысл большинства Записей и так непонятен. И читая их, можно легко ошибиться. Помнишь, что случилось в Становище Белого Камня?

— Ага.

Все помнят, что случилось в Становище Белого Камня, потому что эта история наделала много шуму. Ихний Хранитель вроде бы сумел по Записям разобраться, что делать с одним из Предметов — круглой железной штукой. На ней было такое колечко, что-то там надо было сначала отвинтить, потом дернуть — он и дернул. Не скажу, что от Дома ничего не осталось — кое-что точно осталось, иначе кто бы знал про эту историю, но вот от Хранителя — точно нет. И, что совсем уж грустно, Записи тоже погибли и большая часть Предметов. Скарабей полагает, тот Хранитель неправильно прочитал Записи. А мне подумалось — а вдруг как раз и правильно? Эта мысль осенила меня неожиданно и от нее сделалось как-то не по себе.

Он сказал, что если я думаю, что теперь я такая важная и в Доме у меня никаких обязанностей нет, то я очень ошибаюсь, и посадил меня разбирать Запись. Из чистой вредности, я полагаю, потому что уже было совсем темно и пришлось зажечь светильник. Запись была из тех, что Звездные Люди обработали — читать ее было одно удовольствие, потому что она не крошилась в руках; Хранитель решил, что, может, из этой Записи как раз и выйдет какой-то толк — из того, что он успел разобрать, было ясно, что она про то, как искали какой-то Предмет, такой, видимо, важный, что им пришлось объединиться несколькими Домами. На этот Предмет вроде претендовал еще какой-то Дом, который владел им раньше, а потом утерял. Тот Хранитель, который возглавлял поиски, был, похоже, мужик толковый, во всяком случае, если верить его помощнику, который все это и рассказал Тому-Кто-Записывает. Я глубоко вздохнула и начала: «Все страшное позади, — сказал я, — Да и опасности особой не было. Не хочу я больше рассказывать обо всяких ужасах».

На всякий случай я оторвала глаза от Записи и пояснила:

— Это он перед своей бабой выдрючивается.

«Давайте лучше поговорим о приятном. Видите — в этом ларце сокровища. Как это замечательно! Холмс специально отпустил меня, чтобы я привез его вам и вы первая открыли его». Сокровища — это что?

— То, что спрятано, — ответил Скарабей.

— Предмет? Но какой именно?

— Они предпочитали их не называть, — пояснил он. — Говорили «сокровища», «клад».

— А ларец?

— Ящик с крышкой. Место, где хранят ценные предметы.

— А, поняла. Склад!

— Похоже на то. Читай дальше.

— Видно, заключили соглашение, что этот самый ларец получает Дом этой бабы, и она им платит отступного. А если он ее посватает, ученик Хранителя этот. Предмет отойдет ему в виде калыма?

— Ты будешь читать или нет?

— Ага. «…Да, конечно, мне будет очень интересно посмотреть, — сказала мисс Морстен…» — у них тоже непонятные имена — точь в точь, как у Звездных Людей. Знаешь, как бабу эту зовут, ту, что сюда приезжала? Диана! Вот смеху-то, «…не проявляя, однако, эн-ту… зи… непонятно… Ага, вот: «Она, без сомнения, подумала, что бестактно оставаться равнодушной при виде Предмета, который стоил таких трудных и опасных поисков». Ага, он ломает этот самый ларец кочергой… дальше неразборчиво… «был пуст»! Столько сил положили, и все зря. Даже непонятно, какой именно Предмет там лежал! А баба эта, похоже, не очень расстроилась.

— Так я и знал, — Хранитель тяжело вздохнул, — что из этой Записи толку не будет. Если несколько Домов передрались из-за этого Предмета, то, видно, он был таким ценным, что его даже описывать побоялись. Вон, даже замок не пожалели, сломали… Может, там есть что-то про устройство замка?

— Литой, массивный запор, изображавший сидячего…щего… Будду…

— Нет, опять непонятно. — Он вздохнул. — Можно всю жизнь положить, и так и не найти ничего полезного.

— Может, в наших Записях вообще ничего путного и нет? Вот если бы ты допустил меня к Предметам…

— Мала еще, — проворчал старик, — Предметы — штука опасная, если не знать, как с ними обращаться.

На всякий случай я сказала:

— Можно подумать, я одна не знаю. Но он больше рассуждать на эту тему не стал, — видно с самого начала был зол из-за того, что с Записью ничего путного не вышло; велел мне погасить светильник и убираться с глаз. Может, он расстроился потому, что зря понадеялся на Звездных Людей — никакой пользы от этого обучения не было.

* * *

… А может, он все равно втайне на что-то надеялся, потому что ездить с ними не запретил; эта их лодка пришла за мной на следующее утро, и на следующее. Они, видно, и впрямь полагали, что чему-то меня учат, хотя я и не понимала, чему — я должна была часами таращиться на этот их экран, порой он ничего не показывал — просто мерцал каким-то гнусным тошнотворным образом, или на нем вспыхивали картинки или слова — так быстро, что я едва успевала их заметить, не то, что сообразить, что именно они изображали. Порой мне вновь приходилось гонять по экрану какие-то загогулины — Звездные Люди называли это испытанием; сначала я решила, что они испытывают эти загогулины — движутся ли они как надо, — но потом поняла, что меня. Порою я до того насматривалась на перемещение цветных линий, что даже когда закрывала глаза, видела под веками какие-то пятна и яркие вспышки — сначала я решила, что на меня навели какую-то порчу, но Улисс сказал, это «нормальное явление» и скоро пройдет. Одна только польза была от всех этих глупых занятий — кормили там хорошо.

Нужно сказать. Хранитель оказался прав — воды там было хоть залейся, даже горячей. Она шла из такой штуки, которая называлась «кран» — для этого нужно было повернуть нашлепку сверху. Удобная вещь, но для нас ее никак не приспособишь… Еще там были такие розовые душистые кирпичики — Диана назвала их «мыло». Если им вымыть голову, сказала она, волосы у меня станут в точности, как у нее самой. Тут уж она приврала — сколько я их ни терла, золотыми они так и не стали.

Диана даже постирала мою парку — забрала ее как-то утром, а вернула перед отъездом. Парка была как новенькая, даже узоры на подоле; а я уж забыла какого они цвета…

Сначала я никого кроме Дианы да еще Улисса и не видела — а когда же спросила, где все остальные, Диана рассеянно ответила, что у остальных и без того дел полно, а двух учителей на одну маленькую девочку вполне достаточно. Однако, полагаю, что если у тех, кто оставался в становище и были какие-то дела, то довольно странные — раз делались они только за стенами Домов. Впрочем, однажды Диана как-то уж особенно придирчиво оглядела меня, заставила причесаться и велела вести себя «прилично». Я так и не поняла, что они под этим подразумевали, но на всякий случай решила поменьше размахивать руками. Диану порой раздражали очень странные вещи.

В общем, я сидела на стуле и старалась не вертеться, а Диана вышла и вернулась еще с одним Звездным Человеком, тоже высоким — не ниже Улисса, но этот был совсем седой. Правда, старым его никто бы назвать не решился — держался он прямо и двигался легко.

— Вот, — сказала Диана, — это и есть наша ученица.

Я на всякий случай встала с табуретки и сказала:

— Здравствуйте.

Он мне не ответил, лишь быстро оглядел меня с головы до ног холодными серыми глазами.

— Вот эта?

Похоже, я ему не понравилась.

Диана вступилась.

— Она способнее, чем кажется.

Я некоторое время была занята тем, что пыталась понять — похвалила она меня? Или наоборот?

— Покажи, что ты умеешь. Выпь, — сказала она. Я умела много чего, но это ее вряд ли интересовало. Как-то я пыталась рассказать ей, как мы делаем всякие плошки из глины, она выслушала, но все больше из вежливости. Зато когда я начинала рассказывать содержание тех Записей, что успела прочесть у Хранителя, ее было за уши не оттащить.

Потому я спросила:

— А что?

Она положила передо мной какую-то Запись — на тонком белом листе, даже страшно в руки взять — и сказала:

— Прочти что-нибудь, ладно? Помнишь, как мы с тобой читали? Ну что ты?

Я шепотом сказала:

— Диана, я не могу.

Она растерялась.

— Это еще почему?

— Я же его не знаю… Это… не хорошо.

— Но мы же с тобой…

Она ничего не понимала. Я отозвала ее в сторонку и сказала, по-прежнему шепотом:

— Хранитель меня сюда отправил с вами, значит с вами можно. А вообще так не делают. Не читают Записи перед человеком, который тебе даже имени своего не сказал.

— Его зовут Лагранж.

— Он сам его должен назвать… А так…

— Что там стряслось? — раздраженно спросил седой. Он посмотрел на часы — такой круглый плоский предмет на запястье. Они все время на него смотрели. Диана говорит, что по нему можно узнать время. Как будто если его измерить, что-то от этого изменится…

— Погоди, Лагранж, сейчас я все улажу.

— У меня через пять минут сеанс связи, — сказал тот, повернулся на каблуках и вышел. Диана побежала за ним. До меня долетали какие-то обрывки разговора, запомнить-то я запомнила, но ничего не поняла. Потом Диана вернулась. Вид у нее был какой-то пришибленный.

— Ну что же ты… — сказала она укоризненно. На следующий день лодка не пришла.

* * *

Я так удивилась, что даже ничего не сказала. Побоялась. Ну и в глубине души подумала, что может, оно и к лучшему. Уж очень я уставала там, в Доме Звездных. Неправильно уставала — не телом, а головой. Но, когда она не пришла и на следующий день, я забеспокоилась.

— Ну что ты бродишь, как тень? — сердито спросил Хранитель. — Займись делом, раз уж сидишь в Доме. Вон, этот паршивец до чего хозяйство запустил…

Я виновато сказала:

— Я сделала что-то не то… Они и обиделись. Диана говорила этому… Гранжу, что я слишком… слишком… никому… не кабельна. Это что-то значит?

— Понятия не имею, — сказал Скарабей. — Но, насколько я понял. Звездные — люди вежливые. И если бы они тебя выставили бы (и, кстати, поделом), то извинились бы хотя бы передо мной. Скорее всего, у них нашлись какие-то другие дела. Они же не обещали тебе приезжать за тобой каждый день?

— Нет. Но до сих пор они всегда так и делали.

— И у тебя это вошло в привычку, — сказал старик. — Вот и избавляйся от нее. Мы сами по себе. Они сами по себе.

Я не успела избавиться — на следующий день лодка пришла. Утром. Улисс спрыгнул с нее и вошел в Дом.

— Прошу прощения, отец, — сказал он Хранителю.

Я подумала — сейчас скажет, что я некабельна, вот тут все и начнется. Но он сказал:

— У нас тут беда случилась… Вот мы и вынуждены были на время оставить занятия…

— Сочувствую, — вежливо сказал Скарабей. Он не спросил — какая, поскольку был человеком вежливым. Я бы спросила, не удержалась. Но Улисс сам сказал:

— Мы высадили одну из наших групп у развалин, там, на севере… Ну, знаете…

— Не знаю, — сказал Скарабей. Он отвечал только за свои развалины, понятное дело — чужие ему были ни к чему.

— Ну ладно. Все равно это довольно далеко отсюда. Но там когда-то был крупный город, и мы подумали… В общем, они пропали. Семь человек… Не знаете, там опасно?

— Везде опасно, — сухо сказал старик.

— Мы пытались их разыскать, но… Ладно, Выпь, собирайся, Диана ждет.

Уже в лодке я спросила:

— А что с ними случилось, с этими вашими людьми?

Он печально ответил:

— В том-то и беда, что мы не знаем. Они выходили на связь вечером, два дня назад. Плановый сеанс. Следующий должен был быть утром, но…

— Что такое «плановый сеанс»?

— Я же рассказывал тебе. Есть способ говорить на расстоянии. При помощи Предметов.

Я кивнула, потому что и в Записях порою попадалось что-то в этом роде.

— Наверное, — сказала я, — ночью на них кто-то напал. Неожиданно.

— На нас невозможно напасть неожиданно. Ты же сама видела — в лагерь нельзя проникнуть… он защищен силовым полем. Потом… наверняка остались бы какие-то следы борьбы… насилия… а лагерь просто пуст. Мы обыскали всю округу, никаких сигналов, никаких следов, ничего. Приборы зарегистрировали сильное возмущение электромагнитного поля, но мы и сами такие наблюдали. Скорее, это все же природное явление…

Я покачала головой. Половины из того, что он говорил, я не поняла, но точно знала одно — если кто-нибудь настолько уверен в своей неуязвимости, он, считай, уже мертвец. Наверное их людей уже убили и съели, но разве этим втолкуешь?

* * *

А вечером, когда я вернулась, у Хранителя была Дрофа.

Они, видимо, о чем-то спорили, но когда я вошла, разом смолкли, развернулись и уставились на меня.

— Явилась, — Дрофа неодобрительно поджала губы, — полюбуйтесь на нее.

Скарабей неохотно проговорил:

— Оставь девчонку в покое. Это я ей велел.

— Люди недовольны. Жалуются, что чужаки сюда зачастили. И все из-за этой. Да и она не лучше: катается взад-вперед на этой штуке, словно так и надо. Откуда ты знаешь, что они с ней там делают?

— Ничего плохого они с ней не делают. Они сказали, будут ее учить.

— Чему учить? Ты только посмотри на эту бестолочь — чему ее можно научить? Стоит, глазами хлопает.

— Пусть она сама расскажет. Чему они тебя учат. Выпь?

Я растерялась. По мне, так они и впрямь ничему толковому меня не учили — одни сплошные глупости, но скажи я все как есть, хлопот не оберешься. Дрофа баба вредная. Мало ли что ей в голову взбредет…

И тут же услышала:

— Может, порчу на нее навели… Нечего ей туда ездить.

Я торопливо сказала:

— Учат разбираться с Предметами. У них этих Предметов полным-полно.

— И Предметы их, небось, порченые. И тебя они испортили.

Я взяла плошку и пошла к хранилищу в дальнем углу. Скарабей, было, дернулся, но Дрофа смотрела на него так язвительно, что он промолчал.

— Ну? — ехидно сказала Дрофа.

Предметы лежали там в полутьме, каждый в своем гнезде, каждый для чего-то когда-то был предназначен, каждый очищен от грязи и ржавчины…

— Вот это… — сказала я.

— Что? Вот это? — спросила Дрофа.

— Это не совсем Предмет. Это часть Предмета. И вот это — тоже.

Многие Предметы попадались нам скрюченные, искореженные какой-то неведомой силой, а один выглядел так, словно кто-то скручивал его, пытаясь выжать воду. И я вдруг почему-то поняла, что это его настоящая форма.

— Если вот эту… скрученную штуку, — начала я.

— Винт… — тихо подсказал Хранитель.

— Ага… Если вот этот винт запихать вот в эту трубку… Тогда на него очень удачно надевается сначала вон тот металический цветок с острыми по краям лепестками, а потом вот эта плоская штука с дырочками, а вон ту ручку нужно насадить на винт с другой стороны…

Ручка, правда, была чуть-чуть подпорчена, и раньше на ней, должно быть, имелась деревяная нашлепка, чтобы удобнее было хвататься, но и так сойдет. В станине, к которой крепился раструб, было отверстие, должно быть, сквозь него продевался какой-нибудь штырь — сейчас его не было, мелкие Предметы имеют свойство разбегаться, как тараканы, но если бы он был, всю эту штуку можно было бы укрепить на деревяной доске.

— И что? — Дрофа подозрительно наблюдала за моими действиями. Скарабей тоже. Не иначе, как он решил, что я соорудила что-то опасное.

— Это такая мельница. Только маленькая. И она не перетирает, а режет. Винт проталкивает все, что вы кладете вот сюда… Только прижимать нужно осторожно… а то палец отхватит…

— И что ей можно резать?

— Хоть что. Хоть овощи, хоть мясо. Сами увидите.

— Ну и ну, — сказала Дрофа. Она схватила мельницу и вылетела из комнаты — только мы ее и видели…

Скарабей тоже сказал:

— Ну и ну!

Я скромно промолчала.

— Как это ты догадалась? — изумленно спросил Хранитель.

— Не знаю. Просто само так получилось. Вроде как увидела…

— А… — нерешительно спросил он, — еще можешь?

— Тут больше нет ничего такого… целостного… может, если порыться в других Хранилищах…

— Ладно, — сказал он, — ладно, потом… Так значит, вот чему они тебя учат…

Я подумала, что ничему такому они меня и не учили, но на всякий случай сказала:

— Ага!

— Ну, теперь пусть только попробуют, — мрачно произнес он.

Я поняла, что на этот раз пронесло. Только не поняла, как.

* * *

После этой истории уже никто не возражал против того, что сверкающая лодка Звездных Людей ежедневно, утром и вечером, появлялась в становище, а вскоре случилось и еще кое-что.

Может, не вози они меня каждый раз туда и обратно, все обернулось бы по-другому, но раз заведенный порядок соблюдался неукоснительно. Я ни разу не оставалась ночевать в их становище. В том Доме, где они со мной работали, даже и не было ничего похожего на постель, а больше никуда они меня не пускали. С утра кто-нибудь из этих двоих — либо Улисс, либо Диана, — забирали меня, а вечером привозили обратно. Весной вечера долгие, но если эта их лодка не успевала добраться в становище до темноты, она освещала себе путь огнями — яркими, как маленькие луны. Если это была Диана, она делала что-то такое, отчего начинала сама по себе звучать музыка — хоть сначала я даже и не поняла, что это музыка, потому что уж очень она странная — ни складу, ни ладу; словно инструменты, вместо того, чтобы играть в едином порыве, изо всех сил старались помешать друг другу. Потом-то я привыкла, и поняла, что что-то в ней все-таки было. Порою в игру вступали голоса, когда мужские, когда женские. Я уже знала, что они существуют как бы сами по себе, отдельно от человека; они как бы были всегда, как Записи, и одну и ту же мелодию можно было слушать сколько угодно; она нисколько не менялась. Но однажды музыка прервалась в неправильном месте, и вместо нее раздался незнакомый голос. Он что-то произнес на непонятном языке, который я ненавидела именно потому, что ничего не могла разобрать. Скарабей бы понял, подумала я, надо попросить его, чтобы он и меня научил. И сама удивилась этой мысли — прежде-то от лишних занятий я старалась увильнуть.

Диана, к моему удивлению, ответила — в ту штуку, которая выдвинулась из панели; вроде той, с которой у них в Доме разговаривала я.

Потом она дотронулась пальцами до панели, и лодка пошла быстрее. Вообще-то это была не лодка, она называлась «мобиль» или что-то вроде того, хотя совершенно непонятно, зачем придумывать новое название, когда есть старое.

Я спросила:

— Что случилось?

— В нашу сторону движется отряд вооруженных людей, — неохотно пояснила она. — Верхом.

Я сказала:

— Ох!

Зимой кочевники отходят на юг, там тепло и травы больше, а потом, к весне, откатываются назад, разбиваясь на мелкие отряды, которые отходят далеко в сторону от основного пути.

— Сколько их?

— Человек сто, — сказала она, — сто пятьдесят. Если они будут двигаться с той же скоростью, через час доберутся сюда.

— Через…

— Скоро.

Она так и ворвалась в становище — на этом своем мобиле, сиявшем огнями, а уж орал он так, что все повыскакивали наружу — посмотреть, кто кого мучает.

Я спрыгнула на землю и заорала:

— Кочевые! Сюда идут кочевые! Мы их видели!

— Но ведь… — пробормотала она.

— А вы расскажите им про эту вашу связь на расстоянии. Так они вам и поверят!

В становище поднялась суматоха. Лестницы убрали и приготовили метательные камни; часть из них обмотали тряпками, пропитанными горючей жидкостью, мужчины устроились за каменной насыпью, откуда можно было обстреливать все подступы к становищу. Лодка Дианы зависла над склоном, погасив огни, точно ее и не было. Какое-то время было тихо — все затаились, потом я услышала топот: они всегда несутся на полной скорости, рассчитывая на внезапность, и вскоре ворвались в долину — темная полоса на фоне сумеречного неба. Облако пыли, поднятое лошадьми, размывало очертания и оттого казалось, что лошади и всадники сливались в одного огромного невиданного зверя.

У меня заболела нога.

Может, их и впрямь было не больше сотни, но мне показалось, что гораздо больше. Наши ждали молча, чтобы подпустить их поближе, а те, когда подошли на расстояние полета стрелы, начали отчаянно орать и колотить своими короткими копьями по щитам и от этих криков мне стало плохо.

Тут в них полетели камни из катапульт. Огненные шары, разбрызгивая искры падали под ноги лошадям, заставляя их храпеть и шарахаться в стороны. Не знаю, чем бы все это могло кончиться — я вспомнила ту корзину и подумала, что теперь-то мне под нее не влезть, но тут из-за гребня, сверкая всеми огнями и вопя, как раненный зверь, выплыла лодка Дианы. Она зависла над головами нападавших, неуязвимая для стрел, да еще из нее начал валить разноцветный дым, от которого те побросали поводья и начали тереть себе глаза, а лошади становились на дыбы и сбрасывали их под копыта. Началась свалка и наши мужчины повылазили из укрытий и пошли их добивать, хотя вскоре и сами начали чихать и кашлять от дыма. В общем, можно сказать, нам привалила большая удача, хотя кроме лошадей и оружия, разжиться было особенно нечем — кочевые передвигаются налегке.

Диана вышла из мобиля — нижняя часть лица у нее была скрыта под маской, и теперь с ужасом смотрела, как наши методично добивают раненых — глаза у нее стали как плошки, я такого никогда не видела; ее аж трясло, а когда взгляд ее наткнулся на одного, с раздробленной головой, она посерела, рывком стащила маску и ее вырвало прямо тут же — она и отбежать не успела. Я думаю, у них такой слабый желудок, потому что они едят слишком нежную пищу. После чего она утерлась, залезла обратно в свой мобиль и поминай, как звали. Даже не попрощалась — а наши-то собрались ее честь по чести поблагодарить, такую спасительницу.

Но кто же забудет доброе дело — и когда на следующее утро за мной приехал Улисс, его приняли честь по чести, старейшины всех Домов вышли встречать мобиль, и Улисс вежливо выслушал заверения наших в вечной дружбе. Он и сам произнес что-то подобающее случаю, но, по-моему, чувствовал себя при этом несколько неловко, и все озирался по сторонам. Не знаю, что уж там он такое рассчитывал увидеть: покойников уже раздели и убрали, пленников увели (их было всего двое) — смотреть было не на что.

Потом он вернулся в мобиль — я уже сидела там, — и сказал:

— Поехали.

Какое-то время мы ехали молча, но я видела, что он хочет о чем-то спросить, и не решается. Я сказала:

— Ваша Диана здорово соображает. Уж не знаю, чем она их…

— Слезоточивым газом, — рассеянно сказал он, и добавил, — послушай…

— Да?

— Меня пригласили на праздник… собственно, нас всех пригласили…

Я сказала:

— Ну да. Вы же наши союзники.

Со стороны старейшин этого следовало ожидать — раньше-то всем казалось, что, хоть с племенем Звездных Людей и можно вести дела, все они, в общем и в целом, все-таки придурки, но после вчерашнего стало понятно, что таких могущественных друзей, как они, больше днем с огнем не сыщешь. Теперь-то никто не скажет, что от пришельцев идет порча.

— Если вы с нами породнитесь, сможете брать к себе наших женщин. Этой весной как раз несколько вошли в пору. Не за так, понятное дело. Но много с вас не спросят — какие счеты между своими…

Он, похоже, не слишком обрадовался.

— А на этом празднике…

— Будет много хорошей еды.

— Да, — тоскливо сказал он, — но какой еды?

Тут только я сообразила.

— Да что вы себе думаете? Что мы, дикари, что ли? Мы покойников не едим. Иначе как же они найдут дорогу домой, по-вашему? Мы их кладем в пещерах, лицами на закат, все честь по чести. Даже оружие им даем — правда, не железное.

Он вздохнул вроде как с облегчением.

— Конину приготовят, — сказала я. — Мы столько лошадей не прокормим. Тут он опять затосковал.

— Я видел вчерашнее побоище, — сказал он.

— Бросьте врать-то, — не удержалась я, — как вы могли видеть, когда вас там и не было? Диана была.

— На мобиле установлены автоматические камеры. Они фиксируют все, что происходит.

— Как Записи?

— Да, — устало ответил он, — как Записи.

Он задумался. Потом сказал:

— Одно дело читать про то, что было давным-давно, совсем другое — видеть все это собственными глазами.

— Что с того? — возразила я — Мир-то не меняется.

Он опять вздохнул:

— Похоже, что нет.

— Уж не знаю, откуда вы там прибыли — может, у вас другие порядки, но у нас отродясь так было.

Он старался не показывать виду, но я-то заметила, что ему не по себе. Может, конину они тоже не едят?

— Да как же вы жить-то тут будете, если вы такие нежные? А эта ваша Диана? Как посмотрела на этого ублюдка, так и пошла блевать. Камень-то ему из катапульты в башку попал, да он еще и свалился под копыта… голова, понятное дело, раскололась, как орех, мозги на камень — блямс! А она как позеленеет, и…

— Ох, да помолчи, пожалуйста, — быстро сказал он.

— Когда из катапульты бьют, почти всегда так. У вас что же, катапульт нет? Чем же вы тогда будете обороняться?

— Уж найдем, чем.

Сегодня им было не до меня; видно, готовились к празднику — если наши собираются засыпать своих новых друзей подарками, то и этим, понятно, не хотелось оставаться в долгу; вот они и собирали какие-то тюки; свертки ткани — легкой, но прочной; эту их замечательную посуду, которая не бьется, даже если уронить ее на каменный пол; и даже бруски железа — богатые дары, очень богатые. У Звездных Людей, видно, всего в изобилии, если они могут позволить себе такую щедрость. Так что Дианы, которая почти все время болталась тут, я сегодня почти не видела, зато пришел этот, седой — они с Улиссом говорили о чем-то, на нашем языке, не на своем, но так быстро и тихо, что я могла разобрать лишь отдельные слова: «такая возможность…», «тебе придется…», «в любом случае…». Седой, вроде как настаивал, Улисс возражал, они незаметно начали говорить все громче… Потом седой сказал:

— Ладно. Но имей в виду — мы можем и ошибаться.

— Нет, — возразил Улисс, — не думаю. Ты же видишь; больше нигде… ничего…

— Значит, — заметил седой, — мы не там ищем.

— В любом случае, — опять сказал Улисс, на этот раз уже потише, — они наши соседи…

Они опять перешли на шепот, потом седой вздохнул, словно собирался сказать что-то еще, но махнул рукой и вышел.

Я спросила:

— Этот Гранж вождь?

Улисс покачал головой.

— У нас нет вождей. Но Лагранж отвечает за определенную область деятельности. За отношения между людьми.

— Вроде старейшины?

— Да, что-то в этом роде.

— Чем он недоволен?

— Он считает, что мы зря теряем время. Я так не считаю. Если бы он предложил какую-нибудь альтернативу, я бы, пожалуй, еще и прислушался, но…

Я уже заметила за ними — они всегда отвечают на вопросы, но порою так, что понять все равно ничего нельзя.

* * *

Сегодня все пошло не так, как обычно; сначала Улисс отвез меня, потом отбыл, а потом мобиль вернулся — ив нем трое: Улисс с Дианой и этот самый Лагранж. Их приняли честь по чести, и после полагающегося обмена дарами, усадили на почетное место, выставив перед ними по кувшину кислого вина и по огромному куску мяса — хорошее место, удобное, подальше от детей и перестарков, которые так и норовят выхватить из рук кусок.

Меня бы тоже шуганули оттуда, но я вроде как была при них.

Обряд породнения они прошли честь по чести, хотя, по-моему, когда Кречет подошел к ним со священным ножом, особого восторга у них это не вызвало. Тем не менее, они позволили надрезать себе руки, и кровь их стекла на землю, смешавшись с кровью остальных. Дары, которые предназначались им, хорошие дары, большей частью железные, они погрузили в свой мобиль. Хранитель, срепя сердце, предложил им кое-какие Предметы — на выбор (правда, из той части хранилища, где все было явно, заметно порченное и негодное к употреблению) и они вежливо сказали — большое спасибо, они со временем разберутся и выберут себе что-нибудь по душе. Понятно, времени у них теперь было полно — они могли бывать тут сколько хотели.

И все бы прошло гладко, но тут Кречет повел их к пленникам. Эти были даже не ранены, просто оглушены падением с лошади и теперь лежали у Закатного камня, связанные — руки заведены за спину и притянуты к лодыжкам, все честь по чести. Но они уже успели оклематься и теперь так и зыркали по сторонам.

— Прошу вас, дорогой гость, — вежливо сказал Кречет и протянул священный нож этому Лагран-жу, видимо решив, что он тут старший и есть.

Тот недоуменно попятился.

— Похоже, — тихонько сказал Улисс, — нам предлагают с ними расправиться.

— Ну да, — подтвердил Кречет, — это большая честь. И вам и им. Это храбрые воины и им полагается умереть от ножа. Иначе, как же они пойдут на Запад?

— Нет, — сказал Лагранж, — нет. Этого я сделать не могу. Я дал зарок. Да, вот именно — зарок.

— Зарок не убивать? — удивился Кречет.

— Не убивать связанных, беспомощных людей, — твердо ответил Лагранж.

Кречет поглядел на него и на его невозмутимом лице промелькнула усмешка.

— Что ж, — согласился он, — по мне, так чего не бывает. Но может, если вы связали себя такой странной клятвой, то ваш человек…

— Ох, нет, — с коротким смешком произнесла Диана.

Кречет даже не обернулся, словно ее и не существовало.

— Отдать нож ему? — он кивнул на Улисса. Интересно, подумала я, как он выкрутится? По-моему, такое убийство им претило, хоть никто из них ни разу не сказал об этом прямо.

— Этот зарок, — спокойно сказал Лагранж, — распространяется на все наше племя.

Кречет пожал плечами.

— Дело ваше. Я-то думал, вы сильный народ. Настоящие мужчины.

Это было почти оскорбление, но, по-моему, кроме Кречета и меня, его никто и не заметил. Да еще пленники. Один из них сплюнул на землю, продолжая сверлить Лагранжа мрачным взглядом.

— Тогда позволь мне, — сказал Кречет, — друг мой.

Он взял священный нож и уже сделал шаг вперед, когда Лагранж торопливо произнес:

— Погодите.

Тот, видно, решил, что его новый побратим наконец-то взялся за ум, мигом обернулся и сказал:

— Да.

— Мы можем их выкупить, — Лагранж твердо смотрел ему в глаза. Признаться, в выдержке ему нельзя было отказать. — Назовите свою цену.

— Цену? — холодно переспросил Кречет. — Какая же у них цена? Их жизнь здесь не имеет цены, друг мой.

И добавил, мягко прижав священный нож ладонью:

— Вот смерть — имеет.

— Если их смерть будет принадлежать нам, — спокойно сказал седой, — я сочту это подтверждением нашей дружбы.

Кречет с минуту поразмыслил.

— Так вам нужны рабы? — сказал он презрительно. — Что ж, у каждого свои обычаи. Мы рабов не держим. Потом, эти никуда не годятся, друг мой. Из кочевых плохие рабы. Они слишком горды для этого. Они никогда не простят вам, что вы их не убили.

— Это, — Лагранж решил не уступать, — наша забота.

Кречет поджал губы.

— Хорошо, — сказал он, — хорошо. Берите так. Я презирал бы себя, если бы начал торговать людьми. А вы, ладно, берите. Даром.

И насмешливо спросил:

— Может, вы хотите, чтобы я разрезал на них веревки?

— Не стоит, — сказал Лагранж, — мы подгоним мобиль сюда.

Один из кочевых, тот, что постарше, даже не пошевелился, хотя отлично понял, что тут говорилось — наречие кочевых не слишком-то отличается от нашего, зато молодой не выдержал — он так и извивался в своих веревках, точно пойманная выдра.

— Убей меня, — прохрипел он, — ты, дерьмо. Если ты не хочешь убивать безоружного, развяжи меня и попробуй убить тогда!

— Что ж, — Лагранж пожал плечами, — потерпи до лагеря.

Он кивнул Улиссу — что бы они там ни говорили, он все-таки был среди них кем-то вроде старейшины, раз все его слушались. Улисс рывком поднял пленника на ноги и перебросил через борт мобиля — Диана подогнала его вплотную к Закатной скале. Увидев бесшумно подплывающую громаду, тот, молодой, попробовал было вывернуться, но Улисс держал его мертвой хваткой. Я покосилась на второго — он лежал в своих путах молча, спокойно, и, когда его потащили к мобилю, даже не сопротивлялся, но сверлил пришельцев таким взглядом, что я бы на их месте хорошенько подумала, прежде чем прикоснуться к нему хоть пальцем.

Лагранж поблагодарил Кречета за угощение, забрался в мобиль вместе с остальными, и высокие гости отбыли. Кречет проводил уплывающие огни задумчивым взглядом.

— Они очень странные, эти люди, — проговорил он. — И странные у них зароки. Лишить пленников почетной смерти — что же, у них совсем чести нет?

Когда на следующее утро Диана привезла меня в становище Звездных Людей, я обнаружила, что на моем обычном месте сидит один из кочевых — тот, что помоложе. Улисс стоял рядом и вид у него был довольный. Почему-то я почувствовала странный укол обиды — словно у меня, не спросясь, отобрали то, что до сих пор принадлежало только мне. Видно, что-то отразилось у меня на лице, потому что Улисс торопливо сказал:

— Это временно. Потом мы найдем ему другое место.

Я безразлично пожала плечами.

Этот искоса поглядел на меня. Его лицо ничего не выражало, но мне стало не по себе. А Улисс произнес все с тем же доброжелательным видом:

— Познакомьтесь, это Барсук.

Я сказала:

— А как же.

Ни один кочевой сроду не назовет вам своего настоящего имени, даже под пыткой.

— А это — Выпь.

Ну что ты с ними будешь делать!

Тем не менее, я, как положено, вежливо сказала:

— Что ж, теперь ты знаешь. Наверно, магия кочевых тут не действует. У Звездных Людей своя магия.

— Пойди, проводи его, Диана. Может, их тренажер уже оборудовали. И проследи, чтобы их накормили.

Тот поднялся и пошел к выходу — довольно охотно. Я, правда, заметила, что Диана держится позади и в руке у нее какая-то плоская штука, наверняка какое-то их чудное оружие; пришлые, конечно, дураки, но не совсем уж безнадежные.

Улисс все с тем же довольным видом рассматривал цветные столбики на экране.

— Просто поразительные способности, — сказал он, — они все схватывают с потрясающей быстротой.

Я ревниво спросила:

— Лучше, чем я?

Он замялся, похоже, не желая меня обижать.

— Быстрее…

— Ну тогда отпустите меня домой. Вам есть кого учить. Они, небось, и жить будут у вас?

— Да, — согласился он. — Какое-то время.

Он поглядел на меня и сказал:

— Послушай, к тебе это не имеет отношения. Вернее… просто я хотел бы, чтобы вы познакомились получше.

Я холодно спросила:

— Это еще зачем?

— Быть может, если вы найдете общий язык, в конце концов удастся прекратить эти бесконечные набеги, бессмысленные смертоубийства. Это же всем пойдет на пользу — и вам, и им. Когда они обучатся всему и вернутся обратно…

Я поняла, что эти Звездные Люди не в себе. И были не в себе — с самого начала.

А потому терпеливо сказала:

— Улисс, этого нельзя делать. Не знаю, что вы там им наобещали, как уговорили, что они вам пообещали, — да они согласятся на все, дадут какие угодно ответные клятвы — да что там, разделят с вами еду, и все равно не будут считать себя связанными хоть какими-то обязательствами. Это же кочевые! Да вам стоит только отвернуться, как они всадят вам нож в спину. Вы же их смертельно оскорбили — чего вы теперь от них ждете? Он поглядел на меня с укоризной.

— Предрассудки изживать трудно, я понимаю, — сказал он. Похоже, теперь и он полагал, что говорит со слабоумной, — но пройдет время и ты поймешь, что они такие же люди, как и вы. Ничем не хуже вас.

— Как же!

— И они охотно согласились сотрудничать. Они заинтересовались, понимаешь?

— А вы им и поверили! Вот когда вам перережут горло, что вы тогда скажете?

Ничего он тогда уже не скажет, понятное дело, дурак такой.

Мне хотелось плакать.

— Вы что думаете, он вам назвал свое имя? Как бы не так! Он взял чье-то чужое! Украл у кого-то из наших!

Он пожал плечами.

— Не понимаю, какая разница? Что это значит — украл имя? Может, он просто позаимствовал его у какого-то уважаемого человека. Каждый волен называться, как ему хочется.

— Не скажите. Вот, например, мое имя всегда при мне. И ни у кого я его не воровала. Другое дело, когда я войду в возраст, мне дадут еще одно, тайное — его никто не будет знать.

«Только муж и дети знают второе, тайное имя женщины, — подумала я, — но, похоже, у меня никогда не будет ни мужа, ни детей».

— Никогда не думал, — сказал он, — что кочевники проявят гораздо больше терпимости и понимания, чем ты и твои сородичи.

И вышел. То ли он на меня и вправду разозлился, то ли для вида, чтобы я почувствовала себя виноватой — у них не поймешь.

* * *

А вечером я сказала Хранителю:

— Нельзя сделать так, чтобы я больше туда не ездила?

— А что стряслось? — недовольно спросил Хранитель.

С тех пор, как я собрала тот Предмет, я замечала, как он на меня смотрит — с надеждой и ожиданием, словно я могу сотворить еще какое-нибудь потрясающее чудо.

— Они учат этих кочевых, — сказала я. Он задумался.

— Учат? Я-то все гадал, зачем это им рабы понадобились? Лодка их сама собой движется, да и все остальное, наверное, в том же роде.

— Это добром не кончится.

Он пожевал губами.

— Может быть… может быть…

— Толкуют что-то про бессмысленные смертоубийства… Что мы теперь с кочевыми вроде как подружимся… У них, похоже, с головой не в порядке, у этих Звездных Людей.

— Это не так, — возразил старик. — Знаешь, они совсем как в старых Записях. Я читал о таких. Полагаю, они действительно хотят как лучше. Хотят переменить мироустройство.

— Зачем?

— Может, надеются, что вновь вернется Золотой Век.

— А он вообще был? Этот Золотой Век?

— Думаю, там были свои сложности. Иначе с чего бы вдруг у них были Предметы для убийства.

— Так можно, я завтра не поеду?

— Поедешь, — сказал он. — Если они и впрямь научат кочевых чему-то, чего не будем знать мы… Нет, этого нельзя допустить. И знаешь, что еще…

— Да?

— Никому больше не говори о том, что они делают с этими пленными.

Я поняла, что он тоже испугался. Не меньше меня, а то и больше.

— Говори, видела, как они там крутят мельничный жернов или воду таскают. Что-то в этом роде. А то старейшины и впрямь решат, что тебе нечего там делать.

Я вздохнула.

— Ладно, — сказала я, — я поняла. Поеду.

* * *

Разумеется, никакую воду эти кочевые не таскали; уж не знаю, чем там они целый день занимались — я-то училась делать Записи. Об этом я даже Скарабею говорить не стала — как бы он тоже не решил, что я порченная или что-то в этом роде. Я подумала, что, может, расскажу ему потом, когда научусь как следует; может, он все-таки поймет, что никаких особых хитростей тут нет, — и впрямь, похоже, Запись не меняется, если ее переписать правильно. Поначалу переписывать значки было страшно — даже руку сводило, и я все ожидала небесного грома или чего-то в этом роде, но, видимо, у Звездных Людей действительно была своя магия — и со временем я осмелела. Диана была мной вроде довольна — а что значки у меня получаются такие кривые, так это, говорила она, дело привычки. У нее-то, когда она бралась за дело, значки выходили ровные, совсем как настоящие. Другое дело, что Записи мне доставались все больше какие-то бесполезные — какая-то долгая история про каких-то вроде кочевых, только из морского народа, которые осаждали каких-то оседлых чуть не двадцать лет — и какое становище выдержит так долго? Кажется, там все дело было в том, что эти оседлые увели какую-то бабу, не заплатив калым, но на кой им через двадцать лет потребовалась эта баба, спрашивается? Она же уже ни на что не годилась! А когда я спросила Диану, кому нужны Записи про каких-то сумасшедших, та только рассмеялась и сказала, что это, мол, «художественное преувеличение». Я так понимаю, Тот-Кто-Рассказывал Тому-Кто-Записывает просто приврал для красоты; стыд да и только.

Так вот, я, значит, сидела и переписывала эту нудную Запись — Диана отметила мне кусок от и до, а сама куда-то вышла, и тут вошел этот Барсук со своим краденным именем. Мне стало страшно — он сам открыл вход, как будто так и надо. Я на всякий случай спряталась за стол с экраном — тут же ничего не было, никакого оружия, даже простого ножа!

Он окинул меня презрительным взглядом — я-то тряслась и думала, не позвать ли мне на помощь (иногда Звездные Люди как-то слышат на расстоянии), но он больше не двинулся с места, и сказал:

— Так значит, это они тебя тут прячут! Ты тоже выкуплена?

Я ответила:

— Не твое дело!

— Не бойся, — продолжал он, — я тебя не трону. Просто хотел спросить — кто они такие?

— Новое племя.

— Откуда они пришли?

— С неба.

Он покачал головой.

— Так не бывает.

— Я сама видела.

— И сколько же их здесь? Я сказала:

— Не знаю. Похоже, много, раз они возвели свое становище так быстро. Он опять усмехнулся.

— Это ничего не значит. Они все делают быстро. Вернее, эти их штуки, машины. В этом-то вся их сила — в машинах. Машины все за них делают — качают воду, возят, кормят. Без них они все равно, что голые. Все равно, что улитка без панциря; наступи ногой — и все. Так сколько же их здесь? Где они проводят ночь?

— Вы тут ходите свободно. Не я. Тебе лучше знать.

— Нас держат раздельно. И запирают на ночь. И далеко не все двери тут открываются так просто.

Он вновь окинул меня холодным взглядом.

— Так значит, ты приходишь сюда по своей воле? Ваше становище с ними побраталось, да? Хорошеньких же побратимов вы себе нашли — ведь это же нелюди! Впрочем, чего ждать от оседлых?

— По крайней мере мы не бьем в спину…

Он сказал:

— Передай вашим, что они будут плакать кровавыми слезами.

Может, он и впрямь не собирался убивать меня сейчас, но мне было просто ужас как страшно. Тут дверь вновь отворилась и вошел Улисс. Кочевой тут же смолк и уставился в пол, а Улисс оглядел нас с этим своим дурацким доброжелательным видом.

— А, — сказал он, — похоже, вы уже начинаете находить общий язык?

Я уже открыла, было, рот, чтобы сказать все, что я по этому поводу думаю, но кочевой, укравший чужое имя, опередил меня.

— Да, — ответил он, — все в порядке, друг.

* * *

Весной в соленое озеро к востоку от становища через перемычку, соединяющую озеро с морем, заходит рыба — мы называем ее «головастик» — нагуливать жир и метать икру. И в день весеннего равноденствия все близлежащие становища выделяют своих людей для большого лова. На закате они ставят сети в том месте, где озеро соединяется с морем, и всю ночь носятся по озеру с факелами, загоняя рыбу в протоку, а утром выбирают сети. В эту ночь те, кто остался на берегу, обычно жгут костры и пляшут, чтобы рыбакам была удача. Потом почти целый лунный месяц в округе воняет рыбой, повсюду блестит серебрянная чешуя и зеленые мухи слетаются на горы потрохов, но эта ночь и впрямь замечательная, волшебная ночь, и когда я рассказала Улиссу, он прямо загорелся и сказал, что хочет поглядеть на ночной лов. Похоже, он ничего такого раньше не видел — если они и впрямь прилетели со своих звезд, значит там у них рыба не водится, подумала я.

— Если вы захотите быть с теми, кто ставит сети, — сказала я, — Кречет не будет против.

— Хорошо, — сказал он, — тогда мы с Дианой…

— Не понимаю, при чем тут Диана? Женщины не ставят сети. Если хоть одна войдет в озеро во время лова, рыба обидится и навсегда уйдет в море. А то вы не знали?

— Понятия не имел, — сказал он. — Но ты же идешь?

— Я-то в озеро не лезу. Я буду вместе с остальными — сидеть на берегу и жечь костры. Очень мне надо, чтоб меня камнями закидали!

— Ясно, — сказал он. — Ну что же, тогда она тоже посидит на берегу.

Он помолчал, потом спросил:

— А если бы мы взяли с собой Барсука и Кожана?

— А вы сами как думаете?

— Думаю, — печально сказал он, — никто из ваших им не обрадуется. А жаль — это был бы такой хороший предлог для начала мирных переговоров. Кожан у себя в племени не маленький человек…

— Это он вам сказал?

— Почему я должен им не верить?

— Потому что они никогда не скажут вам правды, кочевые. И никакой он не Кожан — тоже украл у кого-то имя.

— Дались тебе эти имена, — сказал он раздраженно.

— Это же самое важное, как вы не понимаете? У них совсем нет чести, вот ни на столечко…

— А я надеялся, ты все же переменишь свое мнение, когда познакомишься с ними получше, — печально заметил он.

— Улисс, — ответила я, — и не просите.

* * *

Что бы он там в глубине души ни думал, но внял голосу здравого смысла и взял с собой только Диану. Она осталась на берегу озера вместе с остальными женщинами и ребятней, которая, как всегда бывает в такой праздник, носилась туда-сюда, путаясь у всех под ногами. Звездная Женщина держалась хорошо, с достоинством, но я-то видела, что ей неуютно — наши бабы всячески старались дать ей понять, что она тут как пятая нога зайцу. Я знала, они ее презирают — ничего из того, что положено делать приличной женщине она не умела, даже спрашивала про то, как мы выпекаем хлеб. Повсюду горели костры — весь берег был в огнях, точно звездное небо осенью; смех и голоса перекликались друг с другом, отражаясь от воды, небо переливалось всеми закатными красками, потом позеленело, потом зелень сменилась глубокой синевой и костры на берегу запылали еще ярче. В озере тоже сияли огни, отражаясь в черной воде, — факелы, фонари и масляные плошки — частью на лодках, частью в руках у загонщиков — озеро-то было мелководное, большей частью по пояс. Из зарослей камыша то и дело взлетали вспугнутые птицы, но сегодня никто на них не обращал внимания. Порою низко-низко над головой летучие мыши проносились на своих мягких крыльях, привлеченные множеством насекомых, ошалевших от такого обилия света.

Диана наблюдала за всем этим завороженно, даже рот приоткрыла. В руках у нее был такой специальный Предмет, совсем крохотный, при помощи которого каждый потом сможет увидеть то, что видела она — они называли его «камера». Она медленно водила этой штукой из стороны в сторону, потом обернувшись, увидела меня, и кажется, обрадовалась — обычно-то она относилась ко мне снис ходительно, как к дуре какой, но сейчас, видимо, устала от враждебности остальных.

— Ох, — сказала она, — до чего красиво. Все эти огни…

— Это для рыб, — пояснила я, — рыба в эту ночь боится света, она хочет уйти от него через протоку. А там поставили сети.

Она грустно проговорила:

— Вы все делаете с какой-то определенной целью, верно?

Я удивилась.

— А как же иначе? Глупо было бы делать что-нибудь просто так.

Она покачала головой и вновь взялась за свою камеру. Небо стало совсем черным, равноденствие совпало на этот раз с новолунием; считалось, это обещает удачный год.

На востоке, мерно дыша в ночи, лежало море. Разглядеть его сейчас было невозможно, но над ним висела дымка, сквозь которую звезды едва просвечивали. Именно оттуда, из-за края воды весной прилетали дикие гуси, крича и жалуясь, точно испуганные младенцы, на те неведомые мне силы, что гонят их в наши края. Я подумала — может, там, вдалеке, вообще нет земли и они плачут потому, что им суждено без устали кружить на ветру? Или они прилетают с той яркой, точно умытой дождем зеленой звезды, которая порою появляется за краем моря?

Когда я спросила об этом Диану, она покачала головой и сказала: нет, там, за морем, тоже земля — почти такая же как эта.

— Тогда почему бы им не оставаться там на все лето?

Она ответила, что у птиц так заведено испокон веку; они просто не могут не прилетать, так уж они устроены.

— Как вы? Или вы прилетели сюда, просто потому, что там, где вы жили раньше, кончилась еда?

Она сказала — нет, там было не так уж плохо, но они и впрямь не могли не прилететь сюда, так что да, что-то в этом роде. Но им пришлось проделать очень долгий и опасный путь, а птицы летят всего лишь из-за моря.

Я сказала:

— Тогда откуда вы знаете, что там, за морем, если вы там не бывали?

Она объяснила что да, знают, как она выразилась «в общих чертах»; во-первых потому, что видели все сверху, до того, как опуститься в наших краях, во-вторых, потому что они недавно отладили что-то вроде этой вот камеры, которая парит над землей сама по себе, наподобие дикого гуся.

— Если хочешь, можно как-нибудь посмотреть на то, что она видит, — предложила она.

Я вежливо сказала «большое спасибо», — они, вроде, не склонны были приврать, хоть и верили разным глупостям, вроде той истории о двадцатилетней осаде. Но зачем им понадобилась такая штука, было не очень понятно — ладно, взглянуть раз-другой, это еще куда ни шло, все же интересно, что где делается, но чтобы тратить все свое время, разглядывая чужие места, в которые, может, и не попадешь никогда…

Диана начала объяснять, опять же, как это у Звездных порою водится, довольно непонятно — что-то про «дух поиска» и про назначение человеческого рода. Все, что я смогла уловить, так это то, что они ищут кого-то или что-то, и что мы — отнюдь не то сокровище, к которому они стремились, блуждая между небесных огней.

— Мы к вам не лезли со своей дружбой, — сказала я.

— Нет-нет, — поспешно ответила она, — ты не так поняла.

Но мне показалось, что как раз так.

Огни на озере побледнели и стали гаснуть, зато небо на востоке мягко засветилось, с дальнего моря потянуло прохладным ветром. Самое время было погреться у какого-нибудь костра, пока они еще не прогорели — Диане не было холодно в этой ее странной одежде, но меня начало пробирать, я обернулась к ней, чтобы сказать, что лов почти закончился и самое время попить чего-нибудь горячего, пока вода в котелках не остыла.

И тут увидела, что на востоке низко-низко над краем моря, по тропе диких гусей проплывает Город Мертвых.

Он был точь-в-точь таким, как рассказывали старшие, которым довелось его увидеть — светящимся туманным пятном, с плоским основанием, на которое он, должно быть, ложился, устав от своих дальних странствий; сквозь туман проступали размытые очертания чего-то; лес гигантских копь-ев, светящиеся древесные стволы, остроконечные грибные шляпки. Казалось, если как следует напрячь зрение, можно понять, что там оно было такое, но на самом деле все плыло и меняло свою форму и растворялось в сыром воздухе.

Я схватила Диану — она стояла, повернувшись ко мне лицом, — за рукав.

— Ты что? — удивилась она.

Но я от страха ничего не могла выговорить, только открывала и закрывала рот, точь-в-точь как рыба головастик, которую вытащили из воды.

Наконец, она обернулась, чтобы поглядеть, на что это я смотрю; к тому времени от Города осталось только светлое пятнышко в тумане — на самом деле он перемещался очень быстро.

— Видели?

— Что? — удивилась она.

— Там… — пятнышко меркло и таяло в свете наступающего утра. Она, прищурившись, вглядывалась вдаль, потом тихонько покачала головой.

— Тебе показалось, — мягко сказала она. И тут с берега раздался многоголосый вой — вопили женщины.

— Им тоже показалось? — спросила я. Она недоуменно озиралась.

— Вернется Улисс, мы его спросим, — сказала она.

Я заметила:

— Вернется, будьте уверены. Они сейчас все полезут на берег, точно ошпаренные.

И впрямь, те огни, что еще не прогорели, двинулись в сторону берега; теперь в свете наступающего утра, можно было разглядеть скользящие по воде лодки и плоты — точно стая невиданных водяных тварей они дружно метнулись к отмели.

Диана заторопилась к ним — уж не знаю, на что она надеялась, я-то понимала, что никто из тех, что находились в озере, не видел летающего Города — поскольку оно лежало в низине и окоем заслоняли низкие холмы. Но это, в конце концов, было ее дело — сама я направилась к своим.

Дрофа стояла у костра, который уже совсем прогорел, потому что она позабыла его вовремя покормить, и мрачно смотрела в землю.

— Видела? — спросила она меня, так и не подняв глаз. Я сказала:

— Ну и ну!

— Дурной знак, — проговорила она, сплюнув через левое плечо, — говорю тебе, дурной знак. Теперь жди беды.

Я ей поверила — уж она-то отлично понимала, что к чему. Не то, что пришлые.

* * *

Вскоре Диана сдержала свое обещание, хотя я ее и не просила; как-то после занятий подошла и спросила, не хочу ли я посмотреть на чужие земли с птичьего полета. Я сказала — да, разумеется, хочу, и она отвела меня в другой Дом, с плоской и низкой крышей — посреди пустой комнаты стоял точно такой же экран, как мой, только гораздо, гораздо больше, и то устройство, которое называлось «пультом» было еще сложнее. Видно, если пришельцы что-то вобьют себе в голову, то это уж навсегда; там уже сидел один из кочевых — тот, что называл себя Кожаном. Похоже, у Звездных Людей все же хватало ума не сводить своих пленников вместе, но зато они упорно подстраивали все так, что я то и дело натыкалась то на одного, то на другого. Вот и сейчас — Кожан уже сидел в кресле, как будто так и надо. Я сделала вид, что его не заметила, он тоже. На лице Дианы, которая смотрела на нас с какой-то странной надеждой, отразилось разочарование. Потом, видно поняв, что с нами каши не сваришь, она, ни слова не говоря, уселась рядом, и экран засветился; я увидела бурое, чуть зеленоватое полотнище и только потом поняла, что это степь, еще не раскрашенная яркой весенней зеленью. Овраги и реки лежали на ней, точно складки ткани, а Диана, нажимая на эти их кнопки, заставляла картину на экране двигаться — сначала мне даже показалось, что мы сами плывем над землей, точно Города Мертвых или дикие гуси.

Картина эта меня так захватила, что я даже забыла про кочевого, зато Диана посматривала на него с гордостью, точь в точь как мать смотрит на своего малолетнего придурка, который начал ходить.

— Теперь попробуй ты, — сказала она.

И отодвинулась, а он, наоборот, довольно лихо начал передвигать эту картинку — сначала там было все то же самое, потом я увидела животных, проносящихся по равнине, они казались совсем маленькими, но потом я поняла, что такими их делает расстояние — это были сайги, и они мчались по степи, подпрыгивая, как тряпичные мячики.

Окраска степи все менялась — зелень уступала место ржавчине, и что-то там, на плоской равнине, блестело, отражая солнце; я-то подумала, было, что это вода, но Диана сказала, что это соль — высохшие озера соли, воздух над ними прогревался и дрожал, а дальше раскинулось целое море воды, нестерпимо сверкающей на солнце — я уже поняла, что там все не так, как надо и спросила Диану, неужели это тоже соль. Она сказала — нет, это мираж, и, натолкнувшись на мой удивленный взгляд, пояснила: это бывает, когда очень жарко, воздух блестит, точно вода. Я поняла — у нас тоже в самый разгар летнего зноя можно увидеть что-то в этом роде; призрачное море, которое отодвигается по мере того, как ты приближаешься к нему. Но у нас-то это бывает летом, да и то редко…

— Там дальше — горы, — сказала она. Я увидела горы — они громоздились на краю земли, точно низкие тучи, подножия тонули в зелени, густой, точно шкура животного, вершины блестели в солнечном свете, и это была уже не соль — снег.

— Если хотите, можно посмотреть что там, за горами, — сказала Диана. Кожан взглянул на нее.

— Я могу увидеть свое племя?

Она сказала — да, если он примерно скажет, где его искать — в той стороне, где заходит солнце или еще где-то? И что там поблизости — река или лес?

Он вытянул руку, указывая на что-то за стеной, — эти кочевые и впрямь нутром чуют, где восток, где запад; ведь в Домах тут не было окон и свет лился сверху, не меняясь ни утром, ни вечером.

— Нужно немножко изменить настройку, — сказала она. — Сейчас я покажу тебе.

Я и трижды вздохнуть не успела, как он уже сказал:

— Я понял.

Я подумала, ему должно быть ужас как неприятно, что его учит женщина, но по его лицу ничего нельзя было угадать.

Он положил пальцы на пульт и перекрестье посреди экрана вновь поплыло над землей — вернее, земля поплыла под ним. Пронеслось море, серое и неспокойное; изрытое скалами побережье, опять степь — и я впервые увидела становище кочевых. Сначала оно казалось маленьким, точно горсть ярких ракушек, высыпанных на песок, но потом я поняла, что то, что я приняла за ракушки, на самом деле оказалось легкими круглыми Домами — чем-то они были похожи на купола Звездных Людей, только сделаны, разумеется, из другого материала. Похоже, то ли из войлока, то ли из тканых полотнищ — я не разглядела. Зато понятно было, что Дома эти можно было передвигать сколько душе угодно — так уж они были устроены. Тут же неподалеку паслись животные — лошади, полным-полно лошадей, и несколько верховых пастухов носились вокруг стада, сбивая его плотнее. Из круглых отверстий в круглых крышах валил дым — там горели очаги; снаружи, растянутые на шестах, сушились какие-то шкуры, хлопая на ветру. Я уж было подумала, что, может, то, что все время твердили Звездные Люди, и не такая уж чушь — становище кочевых, которыми у нас пугали детей, оказалось совсем нестрашным, похожим на наше.

— Ну вот, — довольно сказала Диана, и, обернувшись к Кожану, спросила:

— Это и есть твое племя?

— Да, — коротко ответил он.

— Похоже, они не собираются сниматься с места.

— Нет, — ответил он. Он был не из разговорчивых.

Я подумала, что кроме тех пастухов, в становище не видно взрослых мужчин — женщины порою мелькали между круглыми стенами, появлялись из-за полога своего Дома, что-то несли или возились у открытых очагов.

Я сказала Диане:

— Спросите его, где их мужчины.

Она удивилась.

— Почему бы тебе самой…

— Я не спрошу, а он не ответит. А вы спросите.

Она пожала плечами, но все же спросила. Он сказал:

— Охотятся.

Я видела вдали, за круглыми крышами, клубы поднятой пыли — что-то там происходило такое, потом пыль чуть улеглась, несколько верховых вырвались из нее; а там, на земле, по-прежнему скрытые бурой пеленой, неподвижно лежали тела — человек двадцать, не меньше, но точнее определить было трудно, потому что они были свалены в бесформенную груду.

Я схватила Диану за руку.

— Посмотрите, что там такое!

И тут кочевой сделал что-то, отчего изображение резко метнулось в сторону и расплылось — теперь в перекрестье медленно катились серые валы и пенные гребни на них заворачивались внутрь, потом обрушивались обратно в воду.

— Сорвалось, — сказал он, — я еще не очень хорошо…

— Ничего, — успокоила она, — это бывает.

Я уже обернулась к Диане, чтобы сказать ей все, что я по этому поводу думаю, но встретилась взглядом с кочевым — он смотрел мне прямо в глаза и усмехался. Рука его, лежащая на пульте, чуть заметно шевельнулась и я поняла, что он меня прикончит прежде, чем я успею сказать хоть что-нибудь. В конце концов, подумала я, это не мое дело — она должна была видеть то же что и я. Хотя в глубине души я отлично понимала, что ничего она не видела — иначе заставила бы его передвинуть туда этот свой небесный глаз. Не то, чтобы они были подслеповаты, Звездные Люди, но глаз их схватывал все слишком медленно. Море все проплывало в перекрестье — сверху видно было, что у берега вода бурого оттенка из-за взбаламученного ила, сам берег здесь был обрывистый, пласты красноватой глины выворачивались наружу словно вспоротое брюхо животного. А Небесный Глаз мчался все дальше, туман перетекал над волнами, точно молоко, а одно туманное пятно, мелькнувшее внизу, у края видимости, было особенно плотным. Я сказала:

— Пусть остановит.

Он посмотрел на меня с усмешкой, и впервые ответил, обращаясь прямо ко мне:

— Не могу.

— Тогда остановите вы, — сказала я Диане.

— Нет, — возразил Кожан, — я сам. Он, вроде, попытался замедлить полет небесного глаза, но на деле разогнал его еще больше, так что волны внизу слились в сплошные серые полосы. Он явно старался увести Небесный Глаз от своей стоянки, но, похоже, до Дианы это так и не дошло — она полагала, что причина всех этих чудовищных прыжков просто в неумении управлять полетом, но я отлично видела, что это одно сплошное притворство.

— Там, вроде, был Город Мертвых, — пояснила я, — помните, я вам говорила? Только он очень далеко ушел.

— Должно быть, это какой-то оптический эффект, — сказала она. — Ну, обман зрения. Туман порою собирается плотными сгустками.

— Тогда ночью это тоже был обман зрения?

Она пожала плечами:

— Возможно.

И повернулась к кочевому.

— Ты что-нибудь видел?

— Ничего, — спокойно ответил он.

— Он вообще ничего не видит, — ядовито сказала я, — так уж он устроен.

У кочевых глаза как у хищной птицы; говорят, они способны различать звезды среди бела дня.

Я подумала, что, если Диана оказалась такой уж доверчивой, то, может, Улисс меня выслушает — меня не столько тревожило появление Города Мертвых, хоть это и правда дурной знак, сколько непонятное избиение на стоянке кочевых. А потому я спросила Звездную Женщину:

— А где Улисс?

Она ответила:

— Они с Лагранжем поехали на стоянку кочевников. Взяли с собой Барсука.

— Поехали? Зачем?

— Для переговоров.

— Вы с ума сошли! Можете с ними попрощаться! И с этим вашим Барсуком тоже. Никто из них не вернется!

Она мягко сказала, обернувшись к кочевому:

— Кожан обещал, что их хорошо примут.

Он спокойно кивнул, глядя ей в глаза.

— Давно они поехали?

— С утра, — сказала она. — К вечеру они будут на месте, а завтра вернутся. К концу дня. И, глядя на меня, добавила:

— Мы поддерживаем с ними связь. Там все в порядке.

— С той вашей… экспедицией вы тоже поддерживали связь.

— Да, — сказала она, — да, но… там могло случиться все, что угодно. Они же были в заброшенном городе — там остались подземные пустоты, какое-нибудь зданием могло обрушиться и похоронить их… А здесь — ты же сама видела; здесь нечего опасаться.

Я только покачала головой. Что тут поделаешь — здесь не поможет ни Небесный Глаз, ни эта их дальняя связь. Они видели лишь то, что хотели, эти Звездные Люди, им ничего нельзя было втолковать, но дело даже не в этом; может, будь у них и впрямь дурные намерения, все было бы проще — беда в том, что они не хотели никому ничего плохого; и, тем не менее, опасность распространялась вокруг них, словно круги от камня, брошенного в воду. Меня вдруг прошиб озноб, несмотря на тепло невидимого очага. Видно, Диана все же что-то заметила, потому что успокаивающе сказала:

— Они вернутся. Все будет хорошо. Вот увидишь.

Тогда я ей не поверила, но они и вправду вернулись. На закате следующего дня, как обещали.

* * *

Они вернулись на закате следующего дня, а еще через несколько дней летающая лодка прибыла к нам, и Лагранж самым торжественным образом пригласил старейшин к себе; мол, раз уж Звездные Люди гостили у нас, то и наши должны посетить Дом пришлых. Полагаю, старейшины были бы не прочь отвертеться от такой чести: побратимы побратимами, но кому хотелось оказаться за непроницаемой стеной чужого поселения. Однако деваться было некуда; вежливость обязывала, и десять самых уважаемых наших людей с утра собрались в путь — на лошадях, понятное дело (Лагранж предложил пригнать за ними мобиль, но они отказались), не взяв с собой ни женщин, ни детей. Я-то находилась там с самого утра и могла наблюдать за всеми приготовлениями.

Лошади летающим лодкам не чета — и когда наши прибыли, все давно было готово — столы, накрытые на площади перед самым большим Домом, были обильно уставлены чудной пищей Звездных, которая сама по себе становилась горячей или холодной; а чашки и блюда казались такими хрупкими, что их страшно было взять в руки — но только казались. Ножей не было потому что все, что лежало на блюдах, уже было нарезано кусками правильной формы; а вместо непривычных табуреток со спинками, на твердое покрытие пола навалили груды подушек. Я издали смотрела, как все рассаживались по местам — думаю, устрой Звездные Люди это пиршество в одном из своих Домов, нашим было бы неуютно, но под открытым небом, которое раскинулось над чужим становищем, точно огромный синий шатер, они чувствовали себя свободно. Стояла поздняя весна и можно было видеть, как там, в вышине, в золотых потоках света, точно пылинки, пляшущие в солнечном луче, парят, трепеща крыльями, жаворонки.

Звездные Люди тоже усаживались на свои места — их тоже было десять, но я узнала лишь троих, остальные казались мне на одно лицо, как всегда бывает с чужаками. Вид у них был торжественный, и они негромко переговаривались между собой. Я заметила, что за столом остались свободные места и сердце у меня неприятно заныло. Что-то должно было случиться. Полагаю, наши тоже заметили — но, вероятно, решили, что кто-то из Звездных присоединится к пиршеству позже.

От Звездных Людей говорил Лагранж на правах старшего — я устроилась поодаль, но так, чтобы слышать, что происходит; Кречет, правда, отлично меня видел, но счел за лучшее просто не заметить. Иначе ему бы пришлось погнать меня в шею, а все-таки они тут были в гостях; неловко получилось бы.

Лагранж начал толковать что-то о новых временах, об избавлении от «постоянной угрозы голода» и от «борьбы за существование», о «семье народов» — похоже, наши решили, что у Звездных это такой обычный застольный зачин, но я-то отлично понимала, что он имеет в виду именно то, что говорит, и с замиранием сердца ждала, чем все это кончится.

И правда; из ближайшего Дома появилась цепочка людей. Они двигались в полной тишине — у наших отнялся язык от такой наглости, они даже жевать перестали, и стало слышно как ветер шуршит в траве. Кочевые — их было тоже десять, — двигались в полном боевом облачении, правда, без оружия; они молча уселись на пустые места, как будто так и надо. Я узнала тех двоих, остальные, похоже, и впрямь были люди не маленькие, во-вся-ком случае, судя по сложной татуировке, украшавшей их лица. Лагранж продолжал стоять — он, разумеется, не был настолько уж глуп, чтобы не понимать, чем все может обернуться, — и потому торопливо продолжил:

— Не усматривайте в том, что я пригласил сюда. других гостей, оскорбления, друзья мои. У меня и в мыслях не было подвергать вас какой-либо опасности. Напротив, я хочу — мы хотим, — чтобы прекратились давние распри. Именно для этого мы и прибыли сюда. Я понимаю, старые обиды забыть трудно, но ведь нужно думать и о будущем. Человек рожден не для того, чтобы слепо бороться за выживание. Если никто ни в чем не будет испытывать недостатка, отпадет необходимость в войнах и набегах.

Наши выслушали его в полном молчании, я вообще не уверена, что они поняли хоть половину из того, что он пытался им сказать. Один только Кречет сохранял хладнокровие.

— Ты говоришь очень красиво, — негромко произнес он. Он не прибавил «друг мой» и это было дурным знаком, но Лагранж этого не заметил.

— Я позволил этим людям присутствовать здесь именно потому, что они пришли с миром.

Он вновь оглядел собравшихся за столом и в нависшем тяжелом молчании беспомощно повторил:

— Они пришли, чтобы предложить вам мир, понимаете?

— Нет, — спокойно сказал Кречет.

До сих пор кочевые сидели так, словно разговор их не касался — я заметила, что никто из них не притронулся ни к еде, ни к питью. Но теперь, видимо, они решили, что пришло их время, да и Лагранж выжидательно смотрел на того же Кожана, который, похоже, был здесь за старшего. Наверняка они подготовили все это заранее, подумала я, уговорились, кто когда и что будет говорить. И точно, Кожан встал и, обращаясь к Кречету, заговорил. Голос у него был сладкий как мед и он, глядя Кречету прямо в глаза, начал толковать о том, как хорошо будет, если все будут как одна семья. Лагранж слушал его и кивал, поглядывая то на кочевого, то на Кречета — видно было, что он ожидал чего-то в этом роде.

— Воистину на благо всем прибыли эти люди, — тем временем говорил кочевой, — и справедливы их слова. Ибо, если мы поклонимся им, они дадут нам силу, по сравнению с которой стрелы и копья — ничто. И, когда мы овладеем ей, наши Дома станут вашими Домами, а ваша земля — нашей землей. Кто тогда будет знать, где какое племя?

От такого оскорбления лицо Кречета пошло красными пятнами — он вскочил, и, схватив стоявший на столе кувшин вина, выплеснул его на кочевого — алая жидкость залила ему глаза.

И тут началось. Ни у кого не было оружия, но это никого и не остановило — в ход пошло все, что было под руками, в том числе и сами руки. И, миг спустя, по земле катался яростный клубок борющихся тел — Лагранж отскочил в сторону, остальные Звездные Люди тоже какое-то время растерянно озирались, потом Диана, которая, похоже, соображала быстрее всех, извлекла откуда-то какой-то округлый предмет и закричала:

— Маски! Наденьте маски'

Я увидела, что Звездные Люди натягивают на лица высокие воротники, и Улисс, увидев меня, жавшуюся к стене Дома, прежде, чем закрыть лицо, крикнул мне:

— Задержи дыхание и беги в Дом!

Я так и сделала и, обернувшись на ходу, увидела, что над перевернутыми блюдами и яростно рычащими людьми плывут клубы дыма — не зеленоватого, как в тот раз, а бледного, почти бесцветного, и мешанина рук и ног замедлила свое движение — схватка замирала.

Больше я ничего ни увидела; я уселась на пол, спрятавшись за большим экраном и тряслась там, пока в комнату не вошел Улисс.

— Пойдем, — сказал он. — Все уже кончилось. На площади перед домом вповалку валялись тела, и Звездные Люди — уже с открытыми лицами, уволакивали куда-то кочевых — их тела были мягкими, точно из них вынули все кости. Наши по-прежнему лежали на земле. На всем — на траве, на людях, на перевернутой посуде, — блестел какой-то странный налет, точно снег, выпавший в неподходящее время. Я сказала:

— Вы их всех убили?

— Да нет же, — устало ответил он, — просто усыпили. Иначе их было не остановить. Потом они проснутся.

Лагранж стоял тут же, мрачный как туча. По мне, в том что случилось, была его вина, но он, похоже, думал совсем иначе. Он поглядел на меня все тем же тяжелым взглядом, но обратился не ко мне, а к Улиссу:

— Похоже, это была ошибка.

— Лагранж, — грустно сказал Улисс, — я же с самого начала…

— Ты отлично понимаешь, что я не об этом досадном инциденте. Ошибка в том, что вы с самого начала не за тех взялись. Вот вам и результат. Они же бесперспективны.

— Если бы вы дали нам время…

— А откуда ты знаешь, сколько у нас времени? Быть может, не так уж и много. Мы не можем позволить себе ошибиться.

— Вот именно, — тихо ответил Улисс.

— Мы не на тех ориентировались. Теперь же…

Улисс многозначительно поглядел в мою сторону, но тот лишь раздраженно махнул рукой.

— Боюсь, — так же тихо проговорил Улисс, — что теперь все решится само собой.

Но тот его уже не слушал, он резко повернулся и направился прочь. Улисс виновато поглядел на меня.

— Паршиво все получилось, верно? — устало сказал он.

— А вы чего ожидали? Стравили их, а теперь удивляетесь? Кто, интересно, до такого додумался? Кочевые?

Он помолчал. Потом уныло произнес:

— Они сказали, что они готовы к мирным переговорам, но ваши, если будут заранее знать обо всем, просто откажутся придти.

— Понятно.

— Но они же и впрямь хотят мира. Ты ведь сама слышала. И с нами готовы сотрудничать. Отдавать своих детей в обучение, позволить нашим постоянным наблюдателям жить с ними бок о бок, все что угодно… А твои соплеменники отпустили к нам одну тебя, да и то…

«Да и то, потому что я никуда не гожусь», — с горечью мелькнуло у меня в голове.

— И то потому, что мы помогали вам, чем могли. Ваша нетерпимость просто за гранью здравого смысла. Ну зачем было устраивать это побоище?

— Улисс, — сказала я, — да они же нас оскорбили!

Он недоуменно потер переносицу.

— Разве?

— Нарочно оскорбили. Они отлично знали, как все повернется. И добились своего. Наши теперь вас и близко не подпустят — и никакой другой приличный Дом тоже; значит, что вам останется, раз вы жить не можете без того, чтобы не соваться в чужие дела? Тетешкаться с теми же кочевыми, раз уж они такие умные да способные. И они позволят вам с собой возиться — пока им это выгодно. А потом постепенно возьмут такую силу, что всем, и вам в том числе, небо с овчинку покажется.

— Ты их переоцениваешь. Уж не настолько они хитры.

— Как же, — сказала я, — конечно. Знаете, в чем ваша беда? Вы говорите о каком-то там братстве народов, а сами считаете себя умнее всех. Лучше всех знаете, что всем надо, так?

— Да нет же! — горячо сказал он. По-моему, это его задело.

— Вы, как в этой истории про дурацких ахейцев — там тоже были такие… пришли с неба, помогали то одним, то другим, совались повсюду. И чем все это кончилось? Целых двадцать лет воевали, а потом эти кочевые ублюдки взяли верх, а одного-единственного достойного человека после смерти еще и обесчестили — за лошадью таскали.

Он оттянул пальцем ворот, как будто ему не хватало воздуха.

— Но мы же и в самом деле пытаемся помочь! Ведь ты только подумай, какая жизнь наступит, если вас освободить от необходимости ежедневно, ежечасно бороться за свою жизнь. Кем, по-твоему, сделаны все эти Записи? Вашими же предками!

Я быстро сказала:

— Не хочу этого слушать.

— Это же человечество… создало все эти Предметы, в которые вы тычетесь, точно слепые котята. Вышло к звездам!

— Чушь!

— Да нет же! Ты говоришь — мы считаем себя умнее всех. Но мы ведь ваши потомки! Потомки тех колонистов, которые заселили чужие миры! Ты понимаешь, чем для нас была Земля? Как мы старались… оправдать доверие человечества.

Должно быть, это их снотворное средство и впрямь было неопасным — люди, прежде неподвижно лежащие на траве, начали шевелиться и стонать; видно, не понимая, что же такое с ними произошло. Он торопливо сказал:

— Ладно.

И начал что-то говорить в это свое переговорное устройство — видно, предупреждал своих. Я увидела, как из Дома торопливо вышел Лагранж, а за ним и остальные — они не подошли, а просто выстроились в одну прямую линию неподалеку. Только тут я увидела их всех — их было двенадцать человек… Всего-то. Улисс уже было направился к ним, но я схватила его за локоть. Я понимала, что если я хочу о чем-то спросить, надо спрашивать быстро — другой возможности может уже не представиться.

— Нет, погодите. Вы все время толкуете о том, что тут, мол, что-то случилось. Что?

— Не знаю. Мы не знаем. Какое-то время наша колония поддерживала связь с Землей. С вашим миром. Потом связь прервалась. Очень надолго. Навсегда.

— И тогда вы решили вернуться?

— Это было не так-то просто. У колонии не было мощностей, достаточных… не хватило сил, чтобы снарядить межзвездную экспедицию. Пришлось ждать. Долго. Несколько поколений.

— И что?

— А то. Вот это все мы и увидели вместо той Земли, которую оставили наши предки… Забавно, верно?

Кречет медленно поднимался с земли; он все еще очумело тряс головой, но потом нашел взглядом Лагранжа и уже не отводил от него глаз.

— Связь прервалась — и все? Это… как недавно? С той вашей, северной, как ее — экспедицией?

— Да. В общем — так. Сигнал идет дольше, но в общем-да…

— А… с другими становищами? На других звездах?

— С ними, — сухо ответил он, — связь прервалась еще раньше.

— Вранье, — сказала я, но он не услышал. Он спешил к Лагранжу, тем более, что Кречет уже поднялся на ноги и теперь стоял, исподлобья глядя на Звездного Человека.

— Друг мой, — сказал Лагранж, — мне жаль, что так получилось. Быть может…

— Благодарите свое небо, что мы смешали кровь, — холодно прервал его Кречет, — иначе я не стерпел бы оскорбления. Но больше не появляйтесь у нас.

Он развернулся и на нетвердых ногах двинулся туда, где, под защитой стены топтались стреноженные лошади. Остальные молча пошли за ним. Никто не обернулся. Я тоже двинулась следом — что мне оставалось делать…

— Погоди! — окликнул меня Улисс. — А ты куда?

Я ничего не ответила. Отвечать было уже нельзя. Тут только Кречет позволил себе увидеть меня.

— А, — сказал он, — это ты. Больше сюда ходить не будешь.

Я сказала:

— Знаю, старший.

— И если ты хоть заикнешься о них…

— Я понимаю.

— Хорошо. Я так и думал, что это все-таки не люди, — горько сказал он, подсаживая меня в седло. — У них нет чести.

* * *

Когда старшие запретили мне бывать в становище Звездных Людей, я сказала — не больно-то и хотелось, но на самом деле ощущала странную пустоту внутри, словно мир лишился какой-то доли своих чудес. Я вернулась к своим занятиям у Хранителя — тот малый, что прислуживал ему (у него даже имени не было, только прозвище) встретился мне по дороге наверх и, увидев меня, кинулся прочь с такой скоростью, словно у меня выросла вторая голова. Он всегда был с придурью, и я особенно не удивилась, но на всякий случай спросила у Хранителя — что это на него нашло?

— Про Звездных Людей теперь ходят всякие слухи, — неохотно ответил он, — сама знаешь, как оно бывает.

— А раз я навещала их, то и со мной не все в порядке, так?

— Да, — сказал он, — в общем, так. Ты должна быть осторожней.

— Я и так осторожна. Что я еще могу делать?

— Да, — вздохнул он, — вот оно как все обернулось. Впрочем, этого можно было ожидать.

— Чего? Что они поладят с кочевыми?

— Они стараются поладить со всеми, — ответил он, — в том-то и беда. И верят всему, что им говорят, — особенно тому, что они сами хотят услышать.

Он грустно покачал головой. Я спросила:

— Отец, у них есть такой Небесный Глаз… он видит очень далеко. Так мы видели стойбище кочевых — они как раз туда направлялись, чтобы договориться о встрече. Там что-то творилось такое… Груда мертвых тел…

— Кочевники умеют переговариваться на расстоянии не хуже твоих Звездных Людей, ты знала? — спросил он. — Правда, при помощи огней и дыма, но какая разница? Видно, пленным удалось известить вождей, что они направляются в стойбище.

— И что?

— Кочевые зверски калечат своих рабов. Невыносимое зрелище для непривычного человека — я так полагаю, им не хотелось, чтобы Звездные Люди увидели это. Иначе они отнеслись бы к своим новым союзникам совсем иначе, понимаешь?

— И потому до приезда Звездных Людей они их всех убили?

— Да.

— Они и впрямь звери. Он сказал:

— Вовсе нет. Нам их уклад может показаться диким, но это все же уклад. Что такое честь они понимают не хуже нашего. Но обмануть чужака у них не считается зазорным.

— Так они сумели обвести Звездных Людей вокруг пальца…

— Ну да. Ведь для Звездных Людей, я думаю, нет разницы между ими и нами. Они просто ищут кого-то, кому бы они могли передать свои знания — как я тебе. Им показалось, они выбрали достойнейшего.

— Вот этих?

Он вздохнул.

— Черным был тот день, когда они спустились с неба. Потому что они и впрямь не понимают ни законов чести, ни обычаев. Перемены расходятся от них, как круги по воде. Мы терпели набеги кочевых веками, да и вражда между Домами случалась, но мир от этого не менялся — теперь все будет иначе. Ты думаешь, если бы они выгнали кочевых и приласкали наших, или любой другой Дом, было бы лучше?

— Разве нет?

— Нет, — сухо сказал он. — Так или иначе, это гибель.

Он помолчал, потом устало добавил:

— Я сказал, тебе надо быть осторожней. Я это и сейчас готов повторить. Боюсь, раз начав что-то, остановиться уже нельзя, как бы этого не хотели старшие. И нас еще ждут испытания. А я уже слишком стар, чтобы успеть обучить еще одного ученика.

— Да, — ответила я, — я постараюсь.

* * *

Становище Звездных Людей, понятное дело, никуда не делось: если посмотреть в сторону моря с вершины холма, видно было, как по ночам над ним дрожит и переливается слабое зарево, отражаясь в низком небе, но это уже не имело никакого значения — наши ни разу не упоминали о нем, как будто его и не существовало никогда. Поначалу все же мне казалось странным, что по утрам не нужно никуда торопиться, но постепенно о комнате с экраном осталась лишь смутная память, похожая на сон. словно все дни, проведенные там, слились в один долгий, нескончаемый день. Тем более, что вскоре мне, как и всем остальным, стало не до того.

Ранняя сухая весна сменилась таким же ранним летом, сухим и горячим — ждали дождя, но его все не было, хотя солнце еле проглядывало в дымной мути небес; ручей, протекавший неподалеку от Домов, оскудевал, а потом и совсем иссяк, ворот колодца скрипел, точно стонало раненое животное, а вскоре по ночам уже нельзя было различить и местонахождение Звездного Поселения; багровое зарево широко раскинулось у дальнего края земли, подсвечивая небо. Степи горели, и молоко у коз высыхало в сосцах. Все узлы, какие были, развязали, все сети и силки расплели, чтобы открыть дорогу влажным ветрам с моря и женщины больше не подвязывали волосы и не заплетали кос. Но ветер шел не из моря, а из степи — сухой, горячий — и приносил с собой запахи пыли и пепла. Мы, младшие, искали лягушек, чтобы полить их водой — у лягушек с дождем хорошие отношения, — но лягушки куда-то попрятались, а может, и померли — порою мы находили их высохшие тельца, сплющенные, точно сухие листья. Одни лишь ящерицы все еще грелись на раскаленных камнях, но потом и они куда-то исчезли.

Порою я гадала — испытывают ли Звездные Люди ту же нужду в воде; раньше ее там было хоть залейся, но спросить у них об этом я не могла. А у нас уже начали умирать младенцы — их высохшие, точно тельца лягушек, трупики выкладывали у Закатной скалы, чтобы те силы, что насылают ветер с моря, увидели плоды своего бездействия. Но, они, похоже, и смотреть в нашу сторону не хотели.

Тогда пришлось закопать Дрофу.

Я полагаю, потому, что ее все уважали — какой смысл проделывать это с тем, кого не жалко — те силы, что насылают дождь, нельзя обмануть, а сейчас они и вовсе стали беспощадными.

В сухой земле вырыли яму — начали рыть на рассвете, а закончили только к вечеру, потому что каменистая спекшаяся земля поддавалась с трудом. На следующее утро, чтобы небо видело, ее подвели к яме — она едва передвигалась на отекших ногах; к тому времени мало кто мог свободно двигаться, особенно из старших, и, опустив ее туда, засыпали сухой землей — лишь голова торчала наружу. Солнце поднималось все выше, и от Закатной скалы несло нестерпимым зловонием; зеленые мухи облепили крохотные трупики, которые так и не убрали. Остальные женщины уселись вокруг ямы и стали громко выть — они выли, обращая лица к небу, может, если оно отказывается смотреть на нас, то, по крайней мере, услышит.

Так они выли целый день, до позднего вечера и под конец совсем охрипли — их резкие пронзительные голоса теперь походили на крики чаек, что порой залетали сюда, заносимые благословенными ветрами с моря.

Когда последние полосы заката погасли в раскаленном небе, они разошлись — скорее, расползлись, оставив Дрофу в одиночестве. Я не в счет — я спряталась за грудой камней у входа в Дом, но, даже если кто и заметил, прогонять меня не стали. Настоящая, полная ночь так и не наступила — на всем, на сухой траве, на камнях лежал багровый отсвет дальнего пожара, и я могла видеть, как она осталась там — ее голова торчала из земли, как чудовищный гриб-дождевик и даже отсюда было заметно, что за день она совсем поседела.

Я понимала, что все делается так, как должно, но что-то меня грызло; Звездные Люди такого не одобрили бы, подумалось мне, впрочем, кто знает, как бы они себя повели и какие странные обряды исполняли бы, если бы вода ушла от них совсем — как от нас сейчас. «Но все равно, — подумала я, — все равно они, должно быть, нашли бы какой-нибудь другой выход».

Хранителю все еще выделяли его воду — потому что какой же Дом без своего Хранителя, — но ее можно было бы вычерпать двумя горстями, а моя порция была и того меньше, но я-то не провела на палящем солнце целый день; я старалась не выпить всю воду, но все равно того, что осталось, получилось от силы на глоток. Тем не менее, я взяла кружку и спустилась к Закатной скале.

Ветра не было, и в тишине я услышала тяжелое прерывистое дыхание. Может, она уже умирает? Мне было страшно, но я подошла ближе и сказала:

— Матушка!

Мне пришлось окликнуть ее еще раз; в темноте нельзя было разглядеть открыты или закрыты у нее глаза, но она меня услышала, потому что ее дыхание сбилось. Она что-то простонала, и тогда я вновь сказала:

— Я принесла воду.

И поднесла кружку ей к губам.

Тогда она проговорила:

— Нет.

И попыталась подбородком оттолкнуть кружку, но она была слабее мышонка.

— Неужели небо не простит тебя за один-единственный глоток воды?

Она вновь заговорила, на этот раз более отчетливо:

— Убирайся.

Тогда я попробовала влить в нее воду, но она лишь сжала губы.

Она была права, не я — небо нельзя обманывать, но вдруг, подумала я, вдруг тем силам, что насылают дождь, и впрямь все равно, что происходит внизу? Нет ничего кроме людей, говорили когда-то Звездные, все остальное — просто цепь никаких событий…

Но как следует задуматься над этим у меня не было времени — Дрофа вновь начала хрипеть, и я обернулась в ту сторону, где зарево на краю земли имело иной, более мягкий оттенок.

Пешком, да еще ночью, я раньше ни за что не решилась бы передвигаться, но тут просто повернулась и начала спускаться вниз; камни осыпались у меня под ногами.

Обычно в это время года, да еще ночью, степь кишит жизнью и в траве полным-полно всяческой мелочи — полевки и суслики, а порою попадается кое-кто и покрупней — лисы выходят на ночную охоту, а иногда и волки, но сейчас в степи было пусто, как зимой — разве что цикады орали так, что в ушах звенело. Больше всего я боялась не волков и даже не людей, хотя на деле это и было самое страшное — боялась попасть в полосу огня; если бы ветер дул, как все предыдущие дни, мне пришлось бы туго, но ветра не было. Тропинки здесь не проложены — Звездным с их мобилями они ни к чему, а наши больше туда не ездили; земля здесь была неровная, изрытая оврагами, но я помнила дорогу не хуже этой их летающей лодки,

К становищу Звездных я подошла глухой ночью, когда на землю ложится самая тьма, но сейчас ее отогнал красноватый отблеск дальних пожаров; поселение пришельцев, взгромоздившееся на верхушку холма было видно издалека. Впервые я увидела его ночью — оно спряталось за своими стенами, и от него по-прежнему исходил негромкий гул, словно там, скрытое от чужих глаз, дремало огромное живое существо. Я помнила, что ворота тут с южной стороны и подошла к ним, но сейчас они были закрыты — вот об этом-то я не подумала. Их и различить в этом полумраке было трудно — стена казалась сплошной.

Я подобрала с земли камень и начала колотить им по стенке ограды — оказалось, шума от этого почти никакого, стена поглощала удары; но, наверное, что-то все же произошло, потому что я услышала, как совсем рядом со мной что-то взвыло, да так внезапно, что я бросила камень и отскочила. Оно все продолжало выть, потом начало затихать, и я опять взялась за дело. Теперь вой стал громче, на гребне стены загорелись красные огоньки, потом, неожиданно, ограда раздвинулась, совсем не там, где я ожидала, и в освещенном проеме показалась человеческая фигура.

Этого Звездного Человека я не знала; его лицо, освещенное багровыми отсветами дальнего пожара показалось мне таким чужим, словно он и впрямь пришел из другого мира, но отступать было уже поздно. Какое-то время он удивленно смотрел на меня, потом произнес:

— Вот это да! Откуда ты, прелестное дитя? Похоже было, что в голосе его звучала насмешка, но мне было не до того. Я сказала:

— Мне нужен ваш старший.

Он ответил:

— Надо же! Вот так, ни с того ни с сего, посреди ночи? Но у нас нет старших, знаешь ли. Может, тебе подойдет еще кто-нибудь?

— Тогда позовите Улисса или Диану.

— А, — сказал он, — я тебя знаю. Ты приходила сюда учиться, да? Ну что же, пошли.

Мы вошли в ворота — вокруг было светлее, чем снаружи — свет лился с верхушек шестов, тянущихся вдоль ограды с внутренней стороны, но Дома были совсем темными — они окружали меня, молчаливые, точно курганы в степи.

Он повел меня знакомой дорогой — я уже бывала раньше в этом Доме, но сейчас, ночью, все казалось не таким, как раньше. Наконец я очутилась все в той же учебной комнате — сейчас тут было пусто, огни, вспыхнувшие, чуть только я переступила порог, горели приглушенно и комната показалась мне незнакомой — и меньше, чем я ее помнила.

— Подожди здесь, — сказал он, — сейчас я кого-нибудь позову.

— А… нельзя немножко воды?

Он посмотрел на меня, удивился и сказал:

— Да, конечно.

Мне стало стыдно.

— Может, у вас ее тоже мало. Тогда…

— Нет, — сказал он, — нет, что ты! Подожди минутку.

Он нырнул в какую-то темную каморку — раньше я и не знала, что она здесь есть, но у них всегда так, — и вернулся, держа в руках большую кружку.

— Хватит?

— Да, — сказала я. — Это очень много.

— Ты посиди тут, — предложил он, — отдохни пока. Я сейчас.

И направился к выходу.

Я пила воду медленно, потому что иначе она начнет резать все внутри. Вокруг было тихо, только слышно было, как за стеной тихонько гудит неведомое что-то. От экрана вокруг разливалось белое молочное сиянье.

Я не видела, как вошел Улисс, но почувствовала, что комната больше не пустая.

— Выпь! — удивился он. — Что ты тут делаешь?

У меня не было времени на всякие дурацкие объяснения, поэтому я просто сказала:

— Ваш Небесный Глаз еще видит что-нибудь?

— Да. А что?

— Я хочу, чтобы вы кое на что посмотрели.

— Хорошо. Но почему посреди ночи?

— Потом будет уже поздно. Для нее и для меня.

— Ну ладно, — он пожал плечами, — мы можем посмотреть отсюда, если хочешь. Правда, этот экран не панорамный.

Я сказала:

— Мне нужно совсем немножко.

— Куда ты хочешь, чтобы я посмотрел?

— На площадку у Закатной скалы. Вы там были.

Он сказал, — хорошо, — и начал что-то нажимать на пульте.

Тут я забеспокоилась.

— Он видит в темноте?

— Да, — ответил он, — не волнуйся. Немножечко не так, как днем, но видит.

— Очень хорошо. Тогда пусть посмотрит. Он начал подводить Глаз к Закатной скале — я видела, как на экране рывками мелькает пустая степь, потом скалы; все было какого-то непривычного красноватого оттенка, но в общем, можно было разобрать где что.

Наконец, он остановил Глаз у Закатной скалы и сначала, вроде, даже не понял, что он видит, потом, когда понял, сказал:

— О, Господи!

Я сказала:

— Посмотрите хорошенько.

Он вытаращился, но уже на меня.

— Но что вы это делаете? Зачем?

— Затем, что у нас нет дождя, — пояснила я.

— Но какое отношение… Это что, какой-то обряд?

Я сказала:

— Улисс, если нет дождя, нужно его как-то позвать. Это правильно, так всегда делалось, и я понимаю, что это правильно, но сейчас почему-то мне кажется, что тут что-то не так. На меня вы, наверное, и впрямь навели какую-то порчу — ведь, если, как вы говорили, они просто не способны нас услышать, ни дождь, ни ветер, то, выходит, все зря?

Он посмотрел на меня и вздохнул.

— Если она вот так не напрасно, тогда одно дело, — продолжала я, — а если все это совершенно напрасно, тогда зачем?

— У вас настолько плохо с водой?

— А вы что, не знали, что у нас делается?

Он покачал головой.

— Нет. Нам было не до того. Мы знали, что здесь засуха, но на юге бушуют страшные пожары, и мы…

— А что, кочевых засуха не тронула? Они, я знаю, находят воду каким-то своим чутьем, но…

— Нет, мы даем им воду. Но мы не думали, что это настолько… Послушай, если мы отправим вашим несколько бочек, они возьмут?

Я подумала и сказала:

— Нет.

— Тогда что ты от нас хочешь?

— Не знаю. Вы же все умеете. Хотите, чтобы всем было хорошо. Может, вы и дождь насылать умеете?

Он сказал:

— Ну, знаешь…

— Они не возьмут вашу воду. Они возьмут воду только с неба.

Он сказал:

— Ладно, подожди здесь.

Я осталась одна, но сидеть в пустой комнате мне не хотелось — она стала какая-то чужая, и я вышла на порог. Небо на востоке уже стало прозрачным — еще немного, и займется рассвет; ветер подул вновь, он был сухой и горячий и нес с собой пыль и пепел. Над землей висели низкие тяжелые облака, подсвеченные далеким пожаром, но дождя все не было…

Наконец Улисс вернулся. Вид у него был какой-то сердитый, словно он долго с кем-то спорил. Он посмотрел на меня и сказал:

— По-твоему имеет смысл замещать старые суеверия новыми?

Я пожала плечами. Понимала, он говорил не со мной, потому мне вовсе незачем отвечать.

— Мы не настолько всемогущи. Я вновь ничего не ответила, он помолчал, потом сказал:

— Почему бы тебе не остаться здесь?

— Я не могу.

— Ты не будешь знать нужды ни в чем. Сможешь учиться дальше. Разве это плохо?

— Может, и неплохо. Но тогда мне уже нельзя будет вернуться назад. А это неправильно.

Я встала, отряхнула испачканные землей колени — пока я добиралась сюда, я несколько раз упала.

— Ладно, если вы не можете наслать дождь, мне надо идти. А то они меня хватятся…

Он сказал:

— Погоди! Я отвезу тебя.

— Вашим нельзя больше появляться у нас. Вы что, не поняли? И если увидят, что я приехала вместе с вами…

— Да нет, я знаю, — устало сказал он, — я просто подвезу тебя поближе. Никто и не заметит.

— Тогда ладно.

Он вывел этот свой мобиль, и я молча забралась в него. Небо горело странным холодным пламенем — я вдруг увидела, как огненная дуга перекинулась с одной тучи на другую и, мерцая, зависла над степью; потом она погасла, потом вспыхнула еще одна. Все небо было белым от вспышек, гром катился издали, точно горный обвал, потом ударил совсем рядом, над головой, молнии били в землю так, что смотреть было больно, и по прозрачной крыше мо-биля начали катиться тяжелые капли…

Дождь рухнул с такой силой, что степь потерялась в нем, мобиль зажег свои огни и я увидела перед собой сплошную мутную стену — она казалась непроходимой, но летающая лодка резала ее, как нож режет масло.

Я сказала:

— Ну и ну!

Улисс покосился на меня и ответил:

— Не думай, что это мы устроили.

Я сказала:

— А как же! Конечно, нет.

Может, он хотел еще что-то сказать, но я попросила его высадить меня у Закатной скалы — Дрофу надо было вытащить из ямы, прежде, чем она захлебнется в потоках стекающей со склонов воды. Дождь бил меня по лицу, словно хотел отомстить за то, что его заставили пойти насильно, но это меня мало беспокоило — пусть себе. Уже на площадке я обернулась — летающая лодка, мигая огоньками, удалялась, становясь все меньше и меньше, точно щепка, уносимая потоком, потом пропала совсем.

* * *

Я подозревала, что этот дождь неправильный — так оно и оказалось. Он начался как гроза, которая гремит, наполняя все пересохшие русла, а затем быстро сходит на нет; но потом перешел в занудную мелкую морось; земля чавкала под ногами, и люди в Домах стали вялыми и раздражительными, как это всегда бывает в затянувшееся ненастье. Дни тянулись серые и одинаковые, их нечем было заполнить, а Скарабей все больше спал — с той засухи он сильно сдал. Я возилась с какими-то безобидными Предметами, кажется, мне даже удалось догадаться, как можно использовать некоторые из них, но для того, чтобы убедиться, нужны были дополнительные Предметы, а их-то и не было. Их почти всегда недостает, если Предмет состоит из нескольких частей.

Потом мне пришла в голову одна мысль — такая странная, что я даже отказалась додумать ее до конца, но она мешала, как мешает засевшая под ноготь заноза, а делать было все равно почти нечего. Мне нужна была ровная дощечка, таких у нас было немного, но мне годилась и маленькая — просто так, попробовать. Ее нужно было отполировать — так гладко, как только можно. Работа была нудная и кропотливая, подозреваю, что Древние вообще делали это как-то иначе, разве что у них было очень много свободных рук… Скарабей, было спросил, что это я такое делаю — видно, ему показалось странным, что я безвылазно сижу в самом освещенном углу, но я сказала — потом покажу, и он оставил меня в покое. Может, надеялся, что меня осенит, как было с тем Предметом, а раз так, чего зря человека дергать?

Во всяком случае, я нашла себе занятие на все долгое ненастье, а потом дождь все-таки перестал, земля лежала умытая, всходы — те, что уцелели, — пошли просто со страшной скоростью, работы было полно, и мне стало не до моей дощечки, но однажды, когда я вернулась с огорода, я увидела, что на площадке перед Домом Хранителя сидят люди. Я узнала Дрофу и Кречета — никогда он здесь не появлялся без особой надобности — а тут, пожалуйста, сидит себе. Понятно, первое, что мне пришло в голову — Скарабей умер. Когда я уходила, он был, вроде, в порядке, но ведь он уже очень стар.

Я в нерешительности остановилась, но Дрофа сладким голосом сказала:

— Подойди сюда. Выпь.

Я подошла.

Кречет молчал, но это как раз и было самое неприятное. Тут я увидела, что у них за спинами прячется придурковатый малый, который прислуживал Хранителю, делая всю грязную работу — ума у него как раз на это и хватало. Он последнее время меня боялся — с тех самых пор, как я вернулась от Звездных Людей, но я на это не слишком обращала внимания — он чего только не боялся.

Дрофа с трудом поднялась на ноги — с тех пор, как ее закопали, она еле ходила, и я увидела, что она почти одного роста со мной — то ли она уменьшилась в размере, то ли я выросла.

— Ты знаешь, что говорит этот мальчишка? Он говорит, что ты выдаешь себя за Того-Кто-Делает-Записи. Не много ли ты о себе возомнила?

Кречет смотрел мимо меня, как будто меня уже не было, и мне стало страшно.

Все-таки я сказала:

— Он же придурок. Чего с него взять.

— Вот как? — отозвалась она. — Придурок? А это?

И у нее в руке оказалась моя дощечка.

— Вот, значит, чем ты занимаешься в Доме Хранителя? Когда я рассказала обо всем Скарабею, он пришел в ужас. Сказал, что в жизни не потерпит рядом с собой подобную ересь. Он что, учил тебя чему-нибудь подобному?

Я открыла рот, потом закрыла. Потом сказала:

— Нет.

— Мы нашли это среди твоих вещей. Он сказал, что в первый раз это видит — иначе мы узнали бы раньше.

«Так уж и не знал?», — подумала я. Но если Дрофа и подозревала, что он врет, она предпочла поверить ему на слово — где они сейчас возьмут другого Хранителя?

На всякий случай я все-таки взглянула на Скарабея; он сидел неподвижно, по его лицу ничего нельзя было понять.

Кречет тоже поглядел на Скарабея, потом сказал:

— Может, она просто воспроизвела какую-то Запись, Старший? Если это так, я хотел бы видеть, какую…

Скарабей сухо сказал:

— Нет.

— Даже если бы она просто… — начала было Дрофа, но Кречет остановил ее движением руки.

— Погоди, матушка… Значит, она сама ее написала, так? Что именно?

Старик протянул высохшую руку. Какое-то время он разглядывал дощечку, водя пальцем по толстому восковому покрытию, потом перевернул ее вверх ногами, потом сказал:

— Понятия не имею.

Я подумала, что проще всего спросить меня, но именно этого они делать и не стали. Кречет отобрал у Скарабея дощечку и мрачно произнес:

— Это все от Звездных Людей. Вся порча. Мы отнеслись к ним как к братьям, а они заваливают кочевых подарками, даже Предметы дарят… С тех пор на нас и сыплются беды. Недаром люди видели Город Мертвых — это знак. У них дурной глаз — у Звездных.

Я поняла, что он до сих пор не может простить им унижения, а заодно и мне.

Он поднялся.

— Все зашло слишком далеко, — сказал он, — эту заразу надо было искоренить с самого начала.

Дрофа подтолкнула меня в спину.

— Идем, Выпь.

Я уже поняла, что произойдет, но страха почему-то не было; только какое-то удивление — они что же, думают, что если меня не будет, все у них пойдет по-прежнему? Может, Звездные заберут свои Дома и улетят — так же неожиданно, как прилетели? Или кочевые отодвинут свои стоянки?

Но мы начали спускаться вниз, к Закатной скале, и когда я оглянулась, то увидела, как за нами идут люди, толпа людей — вдалеке, потому что никто не осмеливался подойти ближе.

* * *

Ночью никто вот просто так, за здорово живешь, не пойдет на площадку у Закатного Камня, и я осталась одна — по крайней мере, до рассвета. Стоять было неудобно, потому что руки у меня были заведены назад и охватывали жертвенный столб, да еще и резали веревки в запястьях. Ночь стояла тихая, мирная ночь, и звезды сияли ясно, точно умытые. Я видела Звездный Ковш и Охотника, и ту неяркую звезду, вокруг которой крутится все остальное небо — эта висела совсем низко, над краем земли. Они были такие маленькие, эти звезды — просто огоньки, не верилось, что там кто-то может жить; что бы там ни говорили Звездные Люди, наверняка это все сплошное вранье. Темные тени скользили по небу, я слышала дальние крики птиц; их крылья заслоняли звезды; над морем вдалеке разливался слабый свет, и там, в туманной глубине, заслоняя осевую звезду, проплывал Город Мертвых. Что-то они сюда зачастили…

В траве раздался тихий шорох, и я вздрогнула: какое-то крупное животное карабкалось по камням. Вроде бы, какая разница, а все равно неприятно.

— Выпь! — это был не зверь.

Я сказала:

— Хранитель!

— Надо же, какую я дуру воспитал на свою голову, — сказал старик. — Почему ты мне не сказала? Я бы сразу велел тебе разбить эту проклятую доску и закинуть подальше.

Я приподняла плечо, чтобы почесать нос, и сказала:

— Хотела сделать неожиданный подарок.

Я думала, ты обрадуешься.

— У тебя здорово получилось, — сухо сказал он.

— Нет, правда. Я все думала — как это у Древних выходили такие одинаковые значки? Это очень просто, на самом деле для этого не нужны даже машины Звездных, хоть они это и умеют, я сама видела — ты берешь доску, только нужно, чтобы она была гладкая, потом покрываешь ее воском — потолще, а потом на нем вырезаешь знаки… Мажешь краской — хоть сажей, только чтобы густо, — и прикладываешь к холсту. Холст прокатываешь скалкой, чтобы краска отпечаталась. Только знаки получаются белые на черном — у Звездных наоборот. И еще их надо задом наперед вырезать.

— А! — сказал старик. — Я-то думал, что это они такие странные… вроде как вывернуты…

— Только они у меня не очень аккуратные получились. Но со временем…

— У тебя нет этого времени, — сказал он. Я слышала, как он с кряхтением нагнулся и почувствовала, как лезвие ножа просунулось между веревкой и руками. Потом поняла, что могу опустить руки.

— Уходи, — сказал он.

— Но… куда я пойду? Ни один порядочный Дом меня не примет.

— Это правда, — он вздохнул. — Тебе нужно идти к Звездным Людям, пока они еще здесь. Мне почему-то кажется, что они тут недолго задержатся.

Я задумалась.

— Может, они тоже меня выгонят?

— Не думаю. То, что с тобой сделали, отчасти на их совести. Можешь так им и сказать. Что бы наши о них ни говорили, у Звездных тоже есть свое представление о чести. Они тебя примут.

Я спросила:

— А что будет с тобой. Хранитель? Если они не найдут меня, то возьмутся за тебя — кто-то им обязательно нужен.

— Да, — сказал он, — да, наверное. Но я уже старик. Все мы умрем рано или поздно, знаешь ли. Так чего мне бояться? А тебя я не могу позволить им убить — другого ученика у меня уже не будет.

Я все еще стояла у столба, и тогда он толкнул меня в спину.

— Ступай.

— Но я…

— Ступай, а то этот паршивый мальчишка опять что-нибудь унюхает. Они его так расхваливали, что он теперь из кожи вон лезет, чтобы выслужиться.

— Но…

— Тут и моя вина. Не нужно было мне отдавать тебя им в обучение. Я должен был знать, чем это может кончиться. Да, Выпь… А… что ты там написала?

— Да ничего особенного, старший. Я написала: «Я — Выпь. Я живу в Доме. Я училась у Звездных Людей, теперь учусь у Хранителя». Вот и все. Еще я хотела написать, как тебя зовут, но места не хватило. Можно про все так писать — про то, как у нас не было дождя, например.

— Надо же… — задумчиво сказал он. — Получается так, что…

Но тут какая-то птица закричала в кустах, и он вновь толкнул меня в спину так, что я не удержала равновесие и упала на четвереньки, а сам начал карабкаться вверх по склону. Он старался двигаться бесшумно, но все равно было слышно, как мелкие камни скатываются у него из-под ног, ударяясь о другие камни. Я постояла еще немного, потом тоже двинулась в путь — только в другую сторону. Впереди была почти вся ночь, а дорогу я уже знала. Если я подойду к этим их стенам, которые воют и мигают огнями, они меня впустят, подумала я, а разбираться будут потом — они не из тех, кто действует по первому порыву. Там видно будет. Только теперь мне не за кого было просить — разве что за себя саму.

* * *

Ночь была очень темной, безлунной, а звездного света не хватало на то, чтобы различить окоем, не говоря уж о выбоинах и трещинах под ногами. И все же заблудиться было невозможно — над поселением Звездных, постепенно растворяясь в черном небе, разливалось все то же мягкое сияние. И я бы дошла туда еще до рассвета, но вдруг что-то изменилось: неяркий, но ровный свет, разливавшийся вдали, подобно тому полупрозрачному зареву, что стоит над морем в жаркие августовские дни, вдруг погас, потом в небо ударил столб огня — он хлестал, пульсируя, точно кровь раненного насмерть животного, потом вновь погас, и над степью пронесся душераздирающий вой; нечеловеческий вой, будто вопил поверженный великан, разбрасывая вокруг себя обломки скал и выворачивая деревья. Слышать его было невозможно — он разрывал череп изнутри. Я повалилась на землю, заткнула уши руками, но все равно чувствовала его — сама земля подо мной стонала и тряслась, словно пыталась сбросить меня, и я откатилась в какую-то яму, чье дно поросло густым бурьяном.

Это меня и спасло. Всадники пронеслись мимо — мне, из своего убежища, они показались огромными; черные мохнатые фигуры на фоне черного неба, на фоне звезд, на фоне зарева. Я подумала тогда, что их тысячи, хотя, наверняка, это было не так, но земля тряслась от топота их коней, гиканье и свист то ли перекрыли тот чудовищный вой, то ли он сам стал тише, начал прерываться, словно там, вдалеке, раненый гигант захлебывался собственной кровью.

Они мчались в ту сторону, откуда я только что пришла, катились по степи, точно сокрушительная волна, после которой уже ничего не остается.

Я еще какое-то время пролежала неподвижно, затаившись в своем убежище. Волна схлынула, пришла другая — эта катилась медленней, я слышала, как всадники перекликаются у меня над головой резкими птичьими голосами, как скрипят тяжело груженые телеги — им некуда было торопиться, это был последний отряд, двигавшийся оттуда — из поселения Звездных. Свет факелов мелькал в сухой траве на краю моей ямы, то освещая ее, то отбрасывая в тень, и я изо всех сил вжалась в землю. Потом и они смолкли вдали — голоса и смех, и конский топот, и на землю упала тишина, опустошенная тишина, какая бывает после бури; даже сверчки смолкли.

Какое-то время я лежала неподвижно, ожидая, что кто-то из отставших проедет мимо, но больше никого не было — ночью конский топот слышен издалека, если прижаться ухом к земле он отзывается в ней мерным гулом, но вокруг и впрямь было тихо. Тогда я осторожно выглянула наружу, раздвинув растущие на краю ямы заросли лебеды.

Рассвет наступал как-то нерешительно, словно не желал разглядывать скрытое во тьме, похолодало, с моря потянуло сырым ветром. Небо стало лиловым, и все вокруг — тоже и в этом лиловом неверном свете я увидела, что высящееся на холме поселение Звездных Людей изменило свой облик.

Издали было видно плохо, но по мере того, как я к нему приближалась, стало понятно, в чем дело. Поселение казалось вымершим, нежилым, но самое главное — контур его заметно изменился; купола Домов пропали, лишь стена, окружающая холм по-прежнему темнела в медленно розовеющем небе. Я подождала еще немного — опасаясь увидеть снующие в тумане юркие тени, но там, похоже, было пусто. Совсем пусто. По мере того, как небо светлело, стало видно, что ворота распахнуты — оказывается, они могли открываться очень широко и во многих местах сразу; эта стена, наверное, сама как-то знала, где и на какую ширину ей расступаться, но на этот раз она ошиблась; грунт в проемах был изрыт сотнями копыт, дерн выворочен, по нему проползала тележная колея — след был глубокий, груженая повозка тяжело вдавилась в землю. Я заглянула внутрь.

От Домов Звездных не осталось почти ничего; груда оплавленных обломков, бесформенных, точно куски обгорелой плоти.

Чудовищная сила раскидала их веером, будто из земли бил, разлетаясь во все стороны, огненный вихрь, понять ничего уже было нельзя.

Несколько тел лежали среди обломков — почерневшие, обугленные, они казались такими маленькими, — скрючившись, точно младенцы только что из утробы матери. Пахло опаленной человеческой плотью и еще чем-то; чужеродный резкий запах оплавленных незнакомых материалов и еще один — острый, как после грозы. Кожу у меня закололо точно иголками, и волоски на руках стали дыбом.

Еще несколько тел валялись у ограды; в груди у одного — он, видно, пытался выбежать наружу в этой суматохе, не понимая, что происходит, торчала оперенная стрела; этот был мне незнаком, но еще один лежал у самой стены, лицом вниз; под ним натекла лужа черной крови. Я перевернула его, и меня замутило — рана раскрылась у него на шее, точно черный зияющий рот — ему перерезали горло, да так, что в глубине раны проглядывали шейные позвонки. Лицо было изуродовано, но эти раны уже не кровили, они были нанесены после. Я с трудом узнала Лагранжа.

Какая-то тень зашевелилась в развалинах; я вздрогнула и отскочила, но даже отсюда было видно, что человек, кем бы он ни был, еле держится на ногах; ему приходилось подолгу останавливаться и он шарил вокруг себя руками в поисках опоры.

Я подошла почти вплотную и только тогда узнала его.

— Улисс!

Он вздрогнул и спросил:

— Кто здесь?

— Это я. Выпь.

— Что ты тут делаешь?

Он озирался по сторонам, хотя ясно было, что он почти ничего не видит — брови и ресницы у него были опалены и он все время щурился, как человек, внезапно вышедший на яркий свет — хоть на самом деле холм захлестывали серые рассветные сумерки. Я спросила:

— Вы ранены?

— Нет, — сказал он, — нет. Просто оглушен. Во время взрыва я был в аппаратной; меня отбросило в сторону… Больше всего досталось глазам, но это уже проходит. Ты знаешь, что случилось?

Я кивнула, потом подумала, что он еще плохо видит, и сказала:

— Да.

— Они отключили силовой шит, сигнализацию, все… и пропустили своих, — он помотал головой. — Даже подорвали энергостанцию. Никогда не думал, что такое возможно.

— Не дураки же они, — сказала я. А что тут скажешь?

— Почему они это сделали? — он все еще сохранил способность удивляться. — Мы же не хотели им ничего плохого.

— Когда-то вы их оскорбили. Забрали к себе, точно скот. Они будут помнить такое, даже если солнце взойдет на западе. Но если этого и не было бы — всегда есть причина. Вы были сильны, а они — нет; теперь вы слабы, а они станут еще сильнее. Вот и все.

— Вот так и пала Троя, — пробормотал он. Я решила, он сошел с ума. Но он, столкнувшись со мной взглядом, пояснил:

— Эта история, помнишь?

— Ох, да оставьте вы свои истории! — Я трясла его за плечо, не замечая этого, только потом поняла, потому, что у него голова моталась из стороны в сторону. — Вы, сукины дети, что же вы натворили? Пока вас не было, все шло хорошо. Кто вас просил вмешиваться? Из-за вас убили Скарабея! Вы, со своими безумными начинаниями, натравили на нас кочевых! Посмотри! Посмотри туда!

Наших Домов отсюда видно не было, понятное дело, но оттуда, с холмов, к небу поднимался черный столб дыма, и еще один — левее, и другой, на северо-востоке…

— Мы же, — сказал он беспомощно, — хотели как лучше. Мы думали…

— Думали? Что вы все знаете лучше всех? Ну и что с того? Что от вас осталось? С вашими машинами? Так вам и надо.

Он молчал, отряхивая ладони — на них уже ничего не было, ни грязи, ни крови, а он все отряхивал.

— Ты не видела кого-нибудь? — спросил он наконец. — Лагранжа?

Я сказала:

— Видела, Улисс, только он…

— Понятно, — сухо сказал он. Я опять разозлилась.

— Еще не видел, что они с ним сделали? Ты посмотри, посмотри хорошенько! То же, что и с нашими убитыми — отрезанные уши, вот мера их доблести! Это с ними вы хотели породниться? Это их вы выучили? Они лучше нас? Так?

— Помолчи, пожалуйста.

Я замолчала, но он и сам не выдержал. Подождал немного и спросил:

— Что же теперь делать? Куда теперь идти? Он растерялся, как оказавшийся в темноте ребенок, мне даже стало его жаль.

— Ты говорил, есть еще одно ваше поселение, так?

— Да, есть одно в горах, но оно далеко. И связаться с ним теперь нельзя — запросить помощи… Ты же видела, во что превратилось все оборудование…

Он устало потер лицо.

— Они увезли Диану, ты знаешь?

— Нет. Но среди мертвых я ее не видела. «Хотя, — подумала я, — те тела, которые оказались в самом пекле — не поймешь, кто это был».

— Для нее это — гибель.

— Ну уж, гибель. Они всегда уводят молодых здоровых женщин. Кто-то возьмет ее к себе, вот и все. По крайней мере, ее не искалечат, как пленных мужчин. Верно, ей тяжело придется, на нее падет вся грязная работа, а старшие жены наверняка будут ее бить, но это не самое страшное.

— Нет, — сказал он, — ты не понимаешь. Я… мне трудно это объяснить. Она долго не продержится, в таких-то условиях.

— Вы на самом деле слабый народ, верно?

Он сидел, спрятав лицо в ладони, потом сказал:

— На самом деле, да. Ну что ты тут поделаешь?

Я спросила:

— А где стоят другие ваши Дома?

Он неопределенно мотнул головой куда-то на запад.

— Далеко?

Он сказал:

— Да. Далеко. То есть… раньше это казалось неважным, ты же понимаешь.

«Да, — подумала я, — если они и впрямь пришли со звезд (а я до сих пор не склонна была этому верить), то здешние пространства им должны были казаться совсем незначительными, маленькими — пока у них не отобрали все эти их машины и способность говорить на расстоянии». Я сказала:

— Все равно. Мы придем туда и все им расскажем — что они, с кочевыми не справятся? У них же тоже есть летающие лодки и все эти ваши штуки? Они всех поубивают, и вы заберете свою Диану — если она еще жива.

Он тупо повторил:

— Ты не понимаешь…

Я сказала:

— Конечно, куда уж мне.

— Никто из наших не будет мстить вашему народу. Это во-первых.

— Это не мой народ.

— На самом деле особой разницы нет, — возразил он.

Он сидел тут, на развалинах, рядом с мертвыми и еще ухитрялся меня оскорблять — походя, не думая…

— Во-вторых, — продолжал он, словно не слыша моих слов, — мы просто не успеем. У нас нет на это времени. Понимаешь?

— Нет.

— Тогда тебе придется мне просто поверить.

— Да что вы так переживаете из-за какой-то одной бабы? Она что, ваша женщина?

Он сказал:

— Вовсе нет. Но она мой друг. А потом… Мы уже стольких потеряли… Неужто тебе самой не жалко? С каждым из наших гибнет частица и вашего былого величия.

— Опять эти ваши глупости. Нет никакого величия. Ничем вы не лучше нас. Посмотрите вокруг — куда вы все годитесь? На корм червям разве что.

Он вздрогнул, как будто я его ударила. Потом спросил:

— Как вы хороните своих мертвых?

— Сажаем их лицом к Закатной скале. Потом поджигаем хворост. Потом…

— Этого, наверное, достаточно, — сказал он.

— Отчищаем кости и укладываем их в похоронную пещеру.

— Тут нет похоронных пещер. Если мы их просто закопаем?

Я сказала:

— Почему бы вам не оставить все, как есть, Улисс? Они обидятся не на нас — на кочевых. Неупокоенные духи будут преследовать их и требовать отмщения — если уж у ваших живых настолько кишка тонка.

Он сухо ответил:

— Я читал о чем-то в этом роде. Но даже если ты и права — пусть покоятся с миром. Мы не будем мстить. Это же бесполезно, как ты не понимаешь?

Я почему-то не понимала. Если тебя оскорбили, а ты ничем не хочешь отплатить, кто ты после этого? Все равно, что животное. Но спорить с ним не стала — может, у него после всего, что случилось, с головой не в порядке.

Почва тут была сухая, копать трудно, да еще тем железным обломком (он, правда, был каким-то не совсем железным), который хоть отдаленно напоминал лопату, но земля почти повсюду была разворочена, кое-где даже камни вырваны из своих гнезд и Улиссу удалось вырыть общую могилу — одну на всех. Но когда подошло время укладывать туда мертвых, тех, что оставались на пепелище, он не выдержал — прислонился к уцелевшему остатку стены и закрыл глаза. Пришлось мне самой управляться. Жар высушил их тела, они были не тяжелее ребенка. Я стащила их в яму за ноги, попутно упрашивая не обижаться на такое обращение; в конце концов мы-то хотели как лучше. Лагранжа и остальных, чьи тела пострадали меньше всего, он снес сам — молча, потому что, похоже, ему было стыдно за свою слабость.

Потом мы присыпали яму землей и навалили сверху камни; плохая могила, но все же лучше, чем никакой. Я уже хотела отойти, чтобы помыться и попить — вода тут была, она била из земли, заполняя выбоину в грунте, но он сказал:

— Погоди.

Я спросила:

— Ну, что еще?

— Нужно что-то сказать, верно?

— Чего тут говорить? Если вы не собираетесь за них отомстить, то что такого вы им можете сказать?

Он вздохнул.

— Слова прощания. Это не только для мертвых. Это и для меня, если хочешь.

Помолчал, потом произнес:

— Ага, вот.

Похоже, это опять было из какой-то давней истории; он знал ее на память, потому что, прикрыв глаза, почти без запинки проговорил нараспев:

«Ибо душа моя насытилась бедствиями и жизнь моя приблизилась к преисподней.

Я сравнялся с нисходящим в могилу; я стал, как человек без силы.

Между мертвыми брошенный, — как убитые, лежащие во гробе, о которых

Ты уже не вспоминаешь и которые от руки Твоей отринуты.

Разве над мертвыми Ты сотворишь чудо? Разве мертвые восстанут и будут славить Тебя?

Разве во мраке познают чудеса Твои, и в земле Забвения — правду Твою?

Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы.

Но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей.»

Потом сказал, уже нормальным голосом:

— Да, я думаю, это подойдет. Как тебе кажется?

По-моему, смысла тут было немного, все что я поняла, что он больше сам жаловался, чем оплакивал мертвых, но у каждого свои обычаи, и потому я сказала, чтобы его не обидеть:

— Звучит красиво, А разве у вас нет готовой похоронной речи? У нас есть.

Он покачал головой.

— Не для насильственной смерти. С таким мы еще не сталкивались.

Никогда не поймешь, где у них правда, где ложь — ну как такое может быть? Впрочем, сейчас меня это меньше всего беспокоило.

— Ну ладно, а дальше что? Тут оставаться опасно. Не знаю, кто приходит за кочевыми на такие вот пепелища, но кто-то же приходит. Ходят слухи, что за ними двигаются совсем уж дикие люди, которые даже убивать толком не умеют — подбирают остатки.

— Я иду за Дианой, — сказал он упрямо. — А ты как знаешь.

Это обычное сволочное поведение старших — кажется, будто они оставляют тебе выбор, но на самом деле, нет.

— А разве в том, другом вашем поселении нет Небесного Глаза?

— Есть, — сказал он, — ну и что?

— Они позовут вас, а вы не ответите. Тогда они разве не захотят посмотреть, что тут делается?

— Да, — сказал он, — да, наверное. Но если нам нельзя оставаться здесь, какая разница, куда мы пойдем? Не знаешь, куда ее увели?

— Они не любят оставаться на одном месте — тем более после таких больших набегов. Постараются отойти как можно дальше.

— Ну, так мы пойдем следом, — твердо сказал он. — Послушай, ведь они могли увезти и кого-нибудь из ваших. Почему ты не надеешься, что можно спасти их?

— Потому что это бесполезно. Они калечат мужчин, — выкалывают им глаза, вы знали? Доить скот и делать сыр они и так могут, безглазые, да и передвигаться — тоже, а вот бежать — нет. А женщины наверняка под присмотром других женщин. Даже если мы до них и доберемся, они все равно не согласятся бежать.

— Вот этого я не понимаю, — удивился он.

— А куда им бежать, Улисс? На пепелище?

На самом деле я полагала, что и до этой своей Дианы он вряд ли доберется, а если и доберется, толку будет мало, но он отказывался слушать, это я уже поняла.

Он поднялся, с тоской оглянулся по сторонам, и сказал:

— Ладно. Пойдем.

Тут я окончательно поняла, что он не в себе и мне стало по-настоящему страшно. Тащиться невесть куда, да еще с человеком, которому последние мозги отшибло!

— Как вы собираетесь идти? Без ничего? — И, как маленькому, пояснила: — Мы же не выживем — с пустыми руками.

— Хорошо, — сказал он устало, — что нужно? Будь он младше меня, я бы дала ему по шее, но он был все-таки старше, потому я начала терпеливо перечислять.

— Флягу для воды. Нож. Ту штуку, которая умеет разжигать костер — я её у вас как-то видела. Потом эти ваши банки с едой — что мы есть-то будем, по крайней мере первое время?

— По-моему, — сказал он, — все разграблено. Ладно, пойдем, посмотрим.

Тот Дом, где располагался склад Предметов, пострадал меньше всего, но внутри все было перевернуто — пол усыпан какими-то осколками, которые хрустели под ногами; не будь на мне ноговиц, я бы изрезала ступни в кровь. Там же блестели какие-то лужи, одна красивого ярко-синего цвета; экран, такой же, как тот, за которым я когда-то сидела, был разбит и стало видно, что внутри он черный и пустой. Еще одна лужа, в которую я нечаянно ступила, была липкой и маслянистой, но в общем разгром ничем не отличался от любого хранилища Предметов, на которое удавалось набрести; Улисс все возмущался, до чего, мол, варварски его любимцы расправились с бесценным оборудованием, но в конце концов это было его право, возмущаться — его Предметы, не мои.

Так или иначе, выглядело все безнадежно. Но на всякий случай я спросила.

— Они хранятся только тут — ваши Предметы?

— Хранились. В то числе и те, что предназначались для вас — ножи, гарпуны, наконечники для стрел… это они забрали в первую очередь. Остальное частью забрали, частью уничтожили — ты же видишь.

И правда, тут не было ничего мало-мальски полезного. Я переворачивала опрокинутые пустые ящики в поисках ножа, пусть самого плохонького — мог же хоть один заваляться, но ножа не было.

Он спросил:

— Что ты ищешь?

— Нож. Может, где-нибудь еще посмотреть? Там, где вы разделываете мясо?

— Мы не разделываем мясо.

Ну что ты тут скажешь?

Времени у нас было не так уж и много — сюда могли вернуться кочевые, посмотреть, не осталось ли чего полезного — в темноте можно и недоглядеть; а может, и кое-кто похуже, из тех, кто приходят на свежие развалины. Я-то сама таких ни разу ни видела, но всякие неприятные истории рассказывали. Потому я прекратила копаться в обломках Предметов и вышла наружу — в Доме я чувствовала себя, как в ловушке.

В свете наступающего утра развалины уже успели приобрести тот заброшенный вид, каким обычно отличаются все вымершие, опустевшие поселения — раньше, когда я приходила сюда, мне казалось, что их Дом полон чудес; но сейчас все эти чудеса куда-то испарились, а самого необходимого тут не было. У стены лежала летающая лодка — на боку, точно вытащенная из воды рыба.

Я обернулась к Улиссу.

— Она может двигаться? Он покачал головой.

— Нет. Взрыв сопровождался мощным электромагнитным импульсом — он разрушил всю систему управления.

Я не очень-то поняла, что там такое с ней случилось, но ясно было, что она тоже стала просто грудой бесполезного барахла.

— Может, там есть что-то толковое? Вы разве не берете с собой ничего самого необходимого? Он сказал:

— О, Господи!

Ящик, который был у нее на корме, никак не хотел открываться — Улисс подцепил дверцу какой-то гнутой железякой и просто выломал ее. На землю посыпалась какая-то непонятная утварь, но кое-что явно могло сгодиться — плоская фляга на ремне; нож, чье лезвие само собой уходило в желобок рукоятки; какой-то круглый, закрытый сосуд — Улисс взвесил его на руке и спросил:

— Знаешь, что это?

Я сказала:

— Да. Он выпускает какую-то гадость, от которой либо чихают, либо спят. Лучше бы у вас были луки и стрелы — все больше толку.

Он поднял еще один Предмет — с рукояткой, которая удобно ложится в руку, но в остальном совершенно ни на что не похожий.

— Вот это тебе подойдет?

Он стреляет огнем.

— Если у вас были такие штуки, о чем вы раньше думали?

Он сказал:

— Это на крайний случай. Мы сюда не воевать прибыли. Да и этот долго не протянет; аккумуляторы теперь не подзарядишь.

Теперь, когда мы отыскали все необходимое, медлить было незачем. Я обернулась к Улиссу, который явно нервничал — то ли боялся здесь оставаться, то ли ему не терпелось кинуться выручать свою бабу.

— Ладно, пошли. Вы точно знаете, что те, в другом поселении смогут нас отыскать?

Он сказал:

— Да. Много времени им для этого не понадобится. Надеюсь, они нагонят нас, когда мы будем в пути.

— Как они нас найдут? Откуда им известно, куда смотреть своим Небесным Глазом?

— Есть специальная поисковая система. Надо же — столько всяких мудреных приспособлений, а сами беспомощны, хуже детей малых!

— Пусть они убьют кочевых. Чего проще?

Он холодно сказал:

— Это не мне решать. И я не думаю, что они займутся истреблением целого племени. Это же бессмысленно. Убитых не вернешь.

— Кречет был прав. У вас нет чести. Ладно, мстить вы не хотите; но Диану они сумеют оттуда вывести?

— Надеюсь, — сказал он.

— Усыпить всех, как вы тогда наших усыпили, и порядок. А потом я сама перережу им глотки, если у вас кишка тонка.

— Господи, — сказал он, — ну и кровожадность!

Солнце поднималось все выше; похоже, день обещал быть жарким, очень жарким, запах дыма и гари над развалинами стал явственней. Мы начали спускаться с холма в лощину — справа от нас стояло море, тусклое, тяжелое, упираясь в небо, точно стена; колеи, прорезанные гружеными повозками глубоко вдавались в землю, а вся трава вокруг была вытоптана лошадиными копытами. Конский помет был еще свежий — основная масса налетчиков, обремененная пленными и награбленным скарбом, передвигалась медленно, но мы рисковали в любой миг нарваться на какой-нибудь отряд, рыскавший поблизости. Я сказала:

— Нужно пересидеть где-нибудь. По крайней мере, до темноты.

Улисс уперся. Он готов был тащиться по жаре, среди бела дня, рискуя нарваться на стрелы кочевых — мне неожиданно пришло в голову, что он воспринимает все происходящее, точно одну из этих историй, которые они так любили; не совсем всерьез. У них всегда с головой было плохо, у Звездных.

— Они за это время уйдут далеко, — возразил он, — и что мы тогда?

— Они, в отличие от нас, передвигаются только днем. На ночь они остановятся. А мы выйдем, когда стемнеет. Только…

— Да?

— Это бесполезно, Улисс. Если придет помощь, другое дело, но вдвоем нам ее не вытащить. Лагерь наверняка охраняется. Потом, у них собаки, они поднимут шум.

Он упрямо ответил:

— Я же сказал, я пойду один.

Потом посмотрел на меня и смягчился.

— Ладно, посмотрим. Где, ты говоришь, можно укрыться? Я сказала:

— На берегу есть развалины.

— А, — сообразил он, — старый город. Мы были там — проводили раскопки. Но почему ты думаешь, что мы там будем в безопасности?

— Туда никто не ходит — только Хранители. Да и то, по возвращении они должны неделю оставаться в одиночестве, даже пищу из рук им запрещено передавать — ее просто оставляют и уходят. Такой порядок.

— Это что, запретное место?

— Для Хранителей — нет. Для остальных — да.

— А как же мы?

— Раньше, когда вы туда ходили, вы же никого не спрашивали? А потом — я думаю, в округе больше не осталось ни одного Хранителя.

Я не стала говорить ему, что в этом отчасти и его вина — вернее, его соплеменников. Он и так убивался — хотя и опять не из-за того, из-за чего следовало бы; начал что-то толковать о своде знаний и о культурном потенциале… К этому времени мы уже спустились с холма — тут, как всегда в низинах, трава была выше, да еще рос довольно густой кустарник. Кочевые здесь не проходили; слишком крутые склоны — лошадь запросто может сломать ногу, а они своих лошадей жалеют, что верно, то верно.

Улисс все еще продолжал сокрушаться об утраченном уровне образования, когда я велела ему заткнуться; развалины Звездного Поселения плыли над нами в дрожащем мареве, и мне показалось, что там мелькают какие-то тени.

Я шепотом сказала:

— Мы вовремя ушли.

На его измученном лице вспыхнула надежда, и он сказал:

— Вдруг это наши?

— С чего это ваши будут ходить на четвереньках? Не знаю, кто это. Знаю только, что они всегда приходят на развалины — на запах крови, как стервятники. У нас их называют Люди Ночи… Но увидеть их трудно — они ни за что не подпустят к себе человека.

— Они не могут напасть на нас?

— Живых они не трогают. Боятся.

Тем не менее, мы старались придерживаться зарослей, хотя надумаю, что это спасло бы нас от теней, шнырявших на верхушке холма, если бы те, кем бы они ни были, захотели на нас напасть. Нюх у них еще лучше, чем у кочевых. Порою я гадала — как выглядит окружающий мир для таких, как они? Или, скажем, для собаки — столько разных запахов и каждый что-то значит. А остальное — лишь смутные тени.

Море все приближалось — я слышала его шум, вялый и неуверенный, точно оно ворочалось во сне. Заблудиться тут было невозможно — мы шли вдоль береговой линии, но двигаться было нелегко; берег исчерчен оползнями, рухнувшими пластами красной глины, которая годится только на то, чтобы путники ломали на ней ноги; корни рухнувших деревьев торчали из земли, но потом мы вышли на остаток старой дороги — она тоже была вся в трещинах, но ровная, и идти по ней было удобно.

Стали попадаться развалины — время так стерло их, что они почти не отличались от глиняных обвалов, лишь иногда сквозь нагромождения камней проглядывали, оплетенные вьюнком, слишком уж правильные очертания. Я сказала:

— Надо же! И впрямь поселение.

Улисс удивился.

— Разве ты тут никогда не была? Это же лежит в пределах одного дня пути!

— Я же сказала — нет. И никто тут не был, кроме Хранителя.

Теперь небо, наверное, нашлет на нас страшную кару. С другой стороны — на меня и так уже обрушилось столько всего… Одной бедой больше, одной меньше…

Развалины частично поглотило море — волны лизали траченые плесенью камни и далеко, под воду, уходили гигантские ступени; все было слишком большим, неправильным, словно и не для людей вовсе.

Я обернулась к Улиссу.

— Кто тут жил? Они были великанами, эти люди Золотого века?

— Нет, — ответил он, — совсем нет. Просто было принято так строить. Ведь людей тогда было гораздо больше. В таких городах жило очень много народу.

— Куда же они все делись?

Он мрачно сказал:

— Вот и я спрашиваю… Достигуть такого технического уровня, таких духовных вершин… избавиться от войн, от болезней, заселить чужие миры — и кануть в небытие!

Я терпеливо сказала:

— Это просто сказки, Улисс. Люди есть люди — когда хорошие, когда дурные, да вы и сами знаете. А если то, что вы говорите, все-таки правда, то это и не люди были — кто-то другой.

— Именно они, — отрезал он, — и были настоящими людьми.

В том, как он это произнес, было что-то обидное, словно все, что окружало его сейчас, он отбрасывал, точно ненужный хлам. Может, что бы он там ни толковал насчет бесполезности мести, в глубине души он не мог простить, что его так обвели вокруг пальца — но наши-то при чем?

Солнце уже поднялось высоко и израдно припекало, но здесь, в развалинах, было прохладно и сумрачно; камни напитались вековой сыростью, точно корни деревьев. В выбоинах шевелились многоножки, на изломах белел помет чаек, которые отдыхали на каменных осыпях в штормовую погоду. Неподалеку, наполовину засыпанный песком, точно останки морского зверя, чернел остов какого-то большого Предмета, чем-то напоминающего летающую лодку Звездных, но с выпотрошенными внутренностями. Я спросила:

— Они тоже умели летать по воздуху и все такое?

Он устало ответил:

— Я же тебе рассказывал.

— Мало ли что рассказывают!

— Умели. Но дело даже не в этом — сама видишь, эти ваши кочевники освоились с оборудованием просто с невероятной скоростью; из них бы вышли толковые инженеры. Они были способны создавать вечные ценности. То, что никогда не умирает.

— Вот этого уж точно не бывает.

Он покосился на меня.

— Совершенно необъяснимое упрямство! Ведь ты должна гордиться — ты же сама и есть потомок тех, кто полетел к звездам. Кто создал великие произведения искусства, написал великие книги. Тех, кто мечтал о Золотом веке.

Он говорил как по-писанному, меня это уже начало раздражать.

— Так это же и был Золотой век!

Он уныло сказал:

— Выходит, что так.

— Ну и что с того? Кем бы они ни были, посмотрите вокруг! Куда все делось?

Он разглаживал рукой песок около себя; постепенно проступала каменная кладка; камни, гладкие, точно отполированные прикосновениями бесчисленного множества ладоней, были плотно пригнаны друг к другу — даже лезвие ножа не просунешь.

— Куда бы оно ни делось, — сказал он, — что-то все же осталось. Память.

— А что от нее толку?

Он встал.

— Пойдем, — сказал он, — я покажу тебе.

Я уперлась:

— Хватит уже того, что мы тут сидим. Если мы начнем соваться, куда не положено…

— Опять за свое, — тоскливо сказал он. — Кому не положено? Тут все принадлежит нам — кому же еще?

Я задумалась:

— Улисс, а вдруг они не сами все это делали? Вон, как камни уложены. Разве это человеческих рук дело? Может, кто-то к ним тоже прилетел? Такие, как вы? И зачем-то все это построил?

Он сердито сказал:

— Что за дурацкая идея! Никто к ним не летал. Это они отправлялись в другие миры, на поиски таких же, как они, на поиски истины.

— И нашли?

— Боюсь, что нет, — грустно сказал он, — боюсь, что нет.

Пришлось мне потащиться за ним — похоже, он был настроен очень решительно. Нет, не то чтобы я боялась, что из-за развалин на нас вдруг выскочит какой-то живой мертвец или что-то в этом роде, просто сами развалины выглядели очень чужими и какими-то равнодушными — словно мы были чем-то вроде копошащихся в камнях многоножек. Здесь тоже имелся спуск к воде — уже не ступени, но узкая тропинка, мощеная желтым камнем, которому время и крохотные водоросли сообщили зеленоватый оттенок; она уходила вглубь, в море, и волны лениво шевелили ленты водорослей, закрепившихся в трещинах между камнями — отсюда видно было, как в этих подводных зарослях стоят, зацепившись хвостами, крохотные рыбки с вытянутыми конскими рыльцами.

Там, внизу, что-то белело — смутно, точно облако в вечернем небе.

— Мы очистили ее от водорослей, — сказал Улисс, — но поднять так и не успели.

Сначала я не разглядела, что это там такое, а когда увидела, воскликнула:

— Тьфу, стыд-то какой! Это же голая баба. И не поленился же кто-то ее из камня вытесать! На всеобщее обозрение… вот так…

Нагое тело мягко мерцало в зеленоватом сумраке — маленькие груди, округлый живот, голова повернута чуть в сторону, слепые глаза изъедены временем. Около лица кружилась стайка мальков.

— Она же прекрасна, — тихонько сказал Улисс, — разве ты не видишь?

— Чего мне видеть? Баба как баба, только каменная. И не поленился кто-то камень тесать; правда, я видела такой камень, он мягкий, его легко резать, но зачем было высекать такую громадину? Что они с ней делали?

— Любовались.

— Извращенцы они были, эти древние, вот что я вам скажу. Понятно, что их в конце концов постигла небесная кара — столько сил тратить на какую-то мраморную задницу. Кому это нужно, спрашивается?

Я поднялась на ноги — рябь света и тени пробегала по лицу каменной женщины и оттого казалось, что маленький белый рот кривится в загадочной усмешке.

Улисс сказал:

— Вы безнадежны.

— Надо же! Мы, значит, безнадежны! Если ваши люди такие умные, где они теперь? Если в этих развалинах полно таких похабных штук, понятно, почему сюда запрещено ходить — оно порченное было, это поселение, порченное с самого начала!

— Запрет пошел оттого, что в городе могли быть эпидемии. Потому и Хранитель по посещению развалин проводил не меньше недели в карантине. Большинство таких ритуалов имеют под собой вполне реальную основу, знаешь ли.

Я сказала:

— Еще бы нет. Наверняка они тут как мухи мерли. Жаль, что мы сюда сунулись, но больше некуда. Улисс, я лучше посплю — у меня была паршивая ночь, да и следующая, похоже, будет не лучше. Только подальше от этой штуки, она мне не нравится. Еще и подмигивает, паскуда.

Каменная женщина все еще гримасничала в толще вод, но я уже повернулась к ней спиной.

* * *

Я легла прямо на песок под остатком стены — тут была тень и не так мешал ветер, который дул не переставая, заставляя песчинки со свистом срываться с гребней песчаных дюн. Сам по себе этот звук вовсе не был противным, но остальные звуки тонули в нем — раздайся поблизости чьи-то шаги, услышать было бы трудно. Море тоже шумело', ритмично, точно гул крови в ушах, но этом шум был мягким, усыпляющим — точно так же оно шумело, когда тут бродили толпы народу, зачем-то спускались и поднимались по каменной лестнице, громыхали своими летающими лодками, занимались своими странными делами — может, делали что-то непотребное с той каменной бабой?

Спать в таком месте опасно — а ну, как что-нибудь подкрадется к тебе или протянется прямо из земли и высосет разум, или заберет тело — попользоваться, раз свои тела они уже давно потеряли. И все же я заснула — усталость давила меня и даже страх, не отпускавший все это время, сейчас казался каким-то размытым, равнодушным. Кем бы там они ни были, они давно уже обратились в прах, в бурую землю, вода подмывала их кости, и там, внизу, на дне, должно быть, лежали обросшие зеленью черепа, из глазниц которых выглядывали все те же крохотные рыбки.

Гул моря превратился в шорох сотен ног, призрачные тени сновали вокруг меня, одежда у них была какая-то чудная и переливалась всеми цветами радуги. Они меня не замечали — почему-то это не удивляло; в той жизни, которая бурлила на каменных плитах, меж возносящихся к небу стен, мне не было места.

Эти люди всегда жили здесь — им не было нужды кочевать с места на место или пересекать черные пространства между далекими звездами, но это постоянство казалось странным уже само по себе; непонятно, как удавалось прокормить такую массу народу. И чем они занимались, если не работали на полях и не пасли скот — неужто тратили почти все свое время, вырезая такие вот каменные фигуры, от которых не было никакого толку?

Когда я проснулась, солнце уже успело сдвинуться с места настолько, что тень от стены, в которой я лежала, уползла далеко в сторону. Но жара ушла — солнечные лучи падали косо, окрашивая песок и каменные развалины в красноватый цвет и заставляя каждую сухую травинку, растущую в расселинах, отбрасывать длинные синие тени. Небо в зените тоже было синим — густо-синим и глубоким, точно колодезная вода.

Ветер смолк, и вокруг было очень тихо — море что-то шептало, но тоже еле слышно, словно нехотя.

Я была совсем одна в целом мире.

Нет, я понимала, что все остальное никуда не делось — и груженные добычей повозки сейчас двигались по степи, натужно скрипя колесами, и всадники обгоняли их на своих коренастых лошадях и возвращались назад… но все это казалось отсюда таким маленьким!

Мне стало страшно.

Не живые мертвецы, не привидения, живущие в развалинах — даже не мчащиеся в столбах пыли всадники, вооруженные короткими луками… одиночество. Когда рядом нет никого, кто бы помнил, кто ты, от тебя ничего не остается.

Я вскочила на ноги, отряхивая песок, и оглянулась по сторонам.

Никого.

Тогда я крикнула:

— Улисс!

На самом деле кричать тут не следовало — мало ли, кто может отозваться, — но мне уже было все равно.

Песок, шурша, осыпался под ветром, точно по нему скользнула невидимая змея, и черноголовая пичуга, которая бродила поблизости, на всякий случай отбежала на несколько шагов, тряся хвостиком — и все.

Все наши вещи лежали у стены, упакованные в одну из удобных непромокаемых сумок Звездных — сейчас материя была чуть присыпана песком.

Каменные стены, пересекая друг друга, точно детская путанка, плетенная из веревочки, тянулись от уреза воды к обрывам, — в них ничего не стоило затеряться.

Я вновь крикнула, обернувшись к развалинам, и на этот раз мне отозвалось эхо — они умели говорить, эти стены. Было совершенно непонятно, куда идти — он мог углубиться в развалины в поисках этих совершенно ненужных вещей, которые даже не были Предметами, а там уж могли произойти все что угодно; не зря же это запретное место, в самом деле?

Но, поскольку побережье было пустынно, я тоже полезла в развалины, когда перелезая через каменные обломки, а когда и огибая их, если стена попадалась слишком уж высокая.

Потом я заметила, что огибать стены приходится все чаще — разрушения здесь уже не были столь сокрушительны.

Какое-то время я шла молча, но потом снова позвала, взобравшись на груду камней.

Тут было гораздо тише, чем у воды, потому что стены не пускали ветер — потому я и услышала какой-то шорох. Сначала он был почти неразличим — точно крыса возилась в развалинах. Я, было, потянулась к ножу, но вспомнила, что оставила его вместе с остальными вещами. Поэтому я просто застыла на месте, прислушиваясь.

Шорох стал громче, словно кто-то топтался на месте или пытался подняться с земли; я вновь позвала, хотя именно этого делать, пожалуй, и не следовало.

— Улисс!

Какое-то время никто не отвечал, камень упал где-то неподалеку и покатился по осыпи, потом он отозвался:

— Я слышу.

Я слезла с верхушки насыпи, потому что здесь меня было видно отовсюду, и двинулась в направлении голоса; стены путали его, отшвыривая друг дружке.

Я сказала:

— Улисс, у вас все в порядке?

Молчание, потом он ответил:

— Да. Погоди, оставайся на месте. Я сейчас. Голос звучал приглушенно, неразборчиво — или его вновь поймали стены? Все стихло, солнце за это время уже успело переместиться за гребень каменной кладки, от него остался только краешек. Когда на развалины наползет темнота, оставаться тут станет нельзя; темнота дает им силу, а у нас — отнимает. Еще какое-то время ничего не происходило, потом Улисс вышел из-за высокой, в человеческий рост, насыпи — я видела, что шел он неуверенно и ему приходилось придерживаться за стену рукой. Я сказала:

— Вам плохо?

Отсюда все равно надо было уходить, но что делать в таких случаях, я не имела представления.

Он ответил:

— Это реакция. Ничего, пройдет.

— Нам нужно идти.

— Мы пойдем, — устало сказал он, — вое в порядке.

И двигался, и говорил он не так ках обычно, и мне на миг стало страшно — кто-то здесь, в развалинах, таился невесть сколько лет, чтобы сейчас, дождавшись своего часа, принять его облик. Я спросила:

— Вы и вправду вы?

Он сказал:

— Интересный вопрос. Где вещи?

— Я оставила их на берегу.

— Ладно, — сказал он, — заберем их и пойдем, пока совсем не стемнело.

Он приходил в себя на глазах, даже двигался легче, чем поначалу.

Я сказала:

— Вы нашли что-нибудь? Что-то интересное?

— Нет, — сказал он, — ничего, достойного внимания. Тут нужно вгрызаться в землю, чтобы отыскать хоть что-то стоящее.

— Мне было страшно. Я решила, с вами что-то случилось. Он ответил:

— Совершенно естественно. Мне тоже было страшно. Тут только смерть. Смерть и страх. Ваши были правы — лучше сюда не заглядывать.

— Это паршивое место. Но мы-то все еще живы.

Чистая правда, но все равно, это почему-то прозвучало неубедительно.

Вещи лежали там, где я их бросила; поблизости не нашлось никого, кто бы отважился проникнуть в развалины, даже польстившись на такое богатство. Мы съели несколько сухих палочек — из той легкой, но сытной еды, что Звездные берут с собой, отправляясь в дальнюю дорогу, и выпили воду из фляги, но на завтра уже следовало бы позаботиться и о том, и о другом — может случиться так, что потом на то, чтобы разжиться едой, уже не хватит ни времени, ни сил. В подводных руинах, скорее всего, было полным-полно рыбы — из тех, что любит прятаться в водорослях и меж камнями, но я что-то не слыхала, чтобы кто-то хоть раз отважился ловить рыбу в запретном месте. Да и времени уже не было, хотя на закате рыба клюет лучше всего. Может, что-нибудь подвернется потом, раз уж нам так до сих пор везло?

Улисс большей частью молчал, потому я спросила:

— Вы все еще хотите идти за Дианой?

Он сухо сказал:

— Хочу я или нет, это необходимо.

— Я думала, ваши к этому времени уже нас отыщут. Ведь летающие лодки могут двигаться очень быстро — вы сами мне как-то рассказывали. А их все нет и нет. — Он пожал плечами.

— Я и сам не понимаю, в чем дело. Но оставаться здесь нельзя. Нужно двигаться, пока совсем не стемнело. Ты знаешь, куда идти?

— Я знаю, в каком направлении они двигаются. Они никогда не сворачивают, если идут большим отрядом. Мы тоже пойдем, только вдоль самого берега.

Это и впрямь было гораздо безопасней — если в нашем положении можно говорить о безопасности; любая лошадь обезножеет на крутых обрывах, а по кромке воды, изрезанной бухтами и осыпями, не пройдет ни одна телега, но для людей эта дорога была вполне проходима; кое-где, правда, приходилось двигаться не столько берегом, сколько морем, но лично у меня хватало чего бояться, помимо соленой воды.

Закат всегда нагоняет тоску; небосвод, море и угасающий день прощаются друг с другом, вот и сейчас в длинных, перечеркнувших берег лиловых тенях все вокруг казалось невыразимо печальным; даже ветер и тот стих.

Неожиданно для себя я тихоньхо заплакала — если выплачешься, всегда легче, но прежде у меяя не хватало времени для этого.

Улисс сказал:

— Ты что?

Я вытерла глаза рукавом:

— Вам можно жаловаться, а мне нет? Думаете, вам одному плохо? Всех моих поубивали не хуже, чем ваших, а кого не убили, то лучше бы им и не жить теперь.

— Да, — сказал он, — верно. Ты извини, я как-то…

— За вами придет помощь, а я останусь совсем одна…

Он сказал:

— Что ты. Мы заберем тебя с собой. Никто не собирается тебя бросать.

— И что же мне там, у вас делать? Чтоб в меня все опять пальцами тыкали — посмотрите, мол, какие они дикари!

— Ни у кого и в мыслях не было ничего подобного. Напротив, мы хотим, чтобы вы стали равны нам. Или вашим предкам. Чтобы вы вновь научились ценить прекрасное. Летать к звездам.

— Не очень-то у вас получается,

Он вздохнул:

— Пока нет. Но не все же сразу.

— А уж насчет того, чтобы летать к звездам… Сколько нам ни попадалось Предметов, ни один из них для этого не годился.

— Тонкие технологии наиболее уязвимы, — сказал он. — Соответственно, и разрушаются быстрее. Остаются просто вещи. Старые добрые вещи. А потом… душ того, чтобы собрать какую-нибудь действующую конструкцию требуется колоссальный объем знаний. Это тебе не мясорубку смонтировать.

Я покосилась на него, но ничего не сказала. Море еще светилось, словно отдавая рухнувший в него за день свет, но побережье постепенно погружалось во тьму. Идти стало нелегко, а подняться наверх вскоре и вовсе будет невозможно. Потому я приглядела удобную тропку — не знаю, кто уж ее проложил, может, раньше тут стояло какое-то рыбачье поселение?

— Вот, — сказала я, — поднимемся тут.

Улисс спросил:

— А потом?

— Я-то откуда знаю? Это уже ваше дело.

Он сказал:

— Ладно. Осмотримся, потом решим, как быть. И мы стали подниматься наверх.

* * *

Сумерки постепенно сменялись ночью, но полной тьмы не было — небо, как это часто бывает в начале лета, светилось мягким зеленоватым светом, и звезды, выступившие на нем, казались яркими, будто умытыми. Одна из них — зеленая, — висела низко над морем, пылая, точно холодный костер.

Я спросила:

— Вы прилетели вот с этой?

Улисс сказал:

— Что ты. Это и не звезда вовсе. Это планета. Видишь, она перемещается по небу.

— И что из этого?

— Она ближе остальных. Считай, почти рядом. Мы прилетели издалека. С одной из таких вот планет, обращающихся вокруг Сириуса.

Я сказала:

— Жаль. Эта такая красивая.

— Раньше ее называли в честь богини любви и красоты, — кивнул он, — но и Сириус считался славной звездой.

— Она почему-то похожа на серп. А все остальные — просто звезды.

Он удивился:

— Ты и вправду это видишь?

— А что тут такого? Когда небо чистое, вот как сейчас…

— Никогда не знаешь, чего от тебя ждать, — сказал он. — Иногда мне кажется…

Он замолчал, и потому я спросила:

— Что?

— Нет, — сказал он, — это я так…

— Там тоже кто-то живет, на этой звезде?

— Планете.

— Ну, планете.

Он сказал:

— Вроде, там раньше была исследовательская база. Но это было очень давно. Теперь — не знаю. Наверное нет.

— Когда люди туда прилетели, там было пусто?

Улисс удивился.

— Что значит — пусто?

— Ну, больше никто не жил? Какие-то свои, оседлые племена…

Он сказал:

— С тех пор, как люди начали странствовать по вселенной, они всегда искали других. Отчасти для этого они и пускались в свои странствия.

— Зачем? Зачем им понадобились чужаки?

— Должно быть, — сказал он, — если рассматривать все человечество как единое существо… единый организм… ему было очень одиноко. Иногда я думаю, что это инстинкт, неосознанное стремление найти кого-нибудь равного себе гнало их все дальше-Так волк рыщет по степи, чтобы найти себе пару…

— И нашли?

— Им так и не удалось никого отыскать, — сказал он, — иногда я думаю… может, они не так искали… не того ждали… может, не сумели распознать чего-то очень важного…

— Но, Улисс, если волк так и не находит себе пары…

— У него нет будущего, — сурово сказал он, — он умирает в одиночестве, вот и все.

Похоже, я тоже умру в одиночестве, точь в точь, как этот его волк.

Идти было нелегко, потому что земля тут была разрыта — кочевые порядком потоптались по ней, вывернув дерн; корни у здешних растений неглубокие. Мы все дальше отходили от моря, и почва постепенно понижалась, раздавленная трава пахла уже по-другому, сыростью.

Я сказала:

— Они, должно быть, решили, что стали очень сильны, раз отважились зайти так далеко — это богатые места, но простору для лошадей мало.

Места тут и верно, богатые — а дальше, в пределах дневного перехода, и того лучше. Мелководное, заболоченное устье реки кишит рыбой, а птицы кормятся тут зимой и летом; всегда есть, чем прокормиться; да, богатые места — настолько, что люди не отваживаются селиться большими Домами; слишком много сюда забредает вооруженных, голодных чужеземцев. Они ставят себе хижины на сваях глубоко в зарослях тростника, передвигаются на плотах и плоскодонных лодках, а то и по тропинкам, которые известны только им одним, ставят сети на рыбу, бьют дичь круглый год — разве что не в сезон гнездовий, пьют тухлую стоячую воду, маются костогрызом и желудком и мрут от лихорадки. Предметов тут никто никогда не находит — наверное, проржавели или сгнили, да и своего железа у них мало, и они охотно меняют его на битую птицу или на рыбу, которую они вялят на солнце. Но наши не часто имели с ними дело — жители реки люди скрытные, обычаи их нам неизвестны — а кто станет сходиться с чужаками?

Но пока до реки было еще далеко — несмотря на то, что к голосам кузнечиков присоединились отчаянные вопли лягушек, а в воздухе плясали столбы мошкары, и летучие мыши гонялись за ней на своих бесшумных крыльях.

Я сказала:

— Они пищат — слышите?

Улисс сказал:

— Нет.

Взрослые никогда не слышат.

Трава там, где ее не вытоптали копыта лошадей, была густая и высокая — мне она доставала до пояса; если что, подумала я, в ней будет удобно прятаться. И тут увидела, что неподалеку трава шевелится — в ней, приближаясь к нам, ползло что-то крупное, очень крупное.

Я сказала:

— Улисс!

Он устало отозвался:

— Что еще?

— Там кто-то есть.

Он повернул голову, приглядываясь, но я уже поняла, что видит он хуже, чем я. Потому не удивилась, когда он спросил шепотом:

— Человек или зверь?

— Не знаю.

Он нерешительно взвесил на руке свое странное оружие, потом сказал:

— Если мы выстрелим, мы можем выдать себя — будет яркая вспышка.

Я шепотом ответила:

— Лучше бы вы умели владеть ножом.

— Что тут может быть, такое большое? — так же тихо отозвался он. — Волк?

Но я уже не гадала — до меня донесся тихий стон; приглушенный, словно рот ползущего был забит землей.

— Человек.

Улисс, было, дернулся в том направлении, но я схватила его за локоть.

— Подождите.

Но степь была пуста. Кузнечики орали так, что в ушах звенело, столбы мошкары плясали над зарослями, никем не потревоженные. Я сказала:

— Ладно. Все тихо.

Он бесшумно скользнул в сторону, по-прежнему сжимая в руке оружие. Я немного подождала; тот, в траве, стих, видимо, услышав шаги, потом Улисс склонился над ним и приглушенно вскрикнул. Потом сказал:

— Выпь! Подойди сюда.

Я осторожно приблизилась — он сидел на корточках возле распростершейся на земле темной фигуры. Человек даже не пытался подняться, он лежал, уткнувшись лицом в траву, руки его скребли землю.

— Это ваш? — тихонько спросил Улисс. Я пригляделась — лица видно не было, но и так было понятно, что это чужой.

— Нет. Это не из нашего Дома. Но и не из кочевых — одет иначе. Должно быть, это кто-нибудь из пленных — они захватили много пленных.

— Ему удалось бежать, — задумчиво сказал Улисс. Тот, на земле, перестал стонать, и лишь тихо вздрагивал; мне было жаль его и немного — Улисса, потому что он все еще ничего не понимал.

— Ему удалось бежать, потому что никто за ним не следил, Улисс, — сказала я, — переверни его.

— Ему нужна помощь? — спросил Улисс. — Он ранен? Но у меня нет…

Я наклонилась и дотронулась до плеча лежавшего. Он вздрогнул и постарался поплотнее вжаться в землю, но не поднял головы.

Улисс сказал:

— Вам нечего бояться. Мы не причиним вам вреда. Мы… О, Господи!

Тот привстал на четвереньки и поднял голову — даже в сумерках было видно, что на бледном лице на месте глаз зияют провалы — спекшаяся корка крови, казавшаяся сейчас черной.

— Они ослепляют своих пленников, я же говорила.

— Но как же он ушел?

— Какой смысл следить за калеками? Из них половина и не выживет. Одним больше, одним меньше, какая разница. Он ушел умирать, вот и все.

— Не могу этого вынести, — тихонько сказал Улисс.

— Куда — вынести?

— Я имею в виду… Ох, да ладно!

Я отвела его в сторону.

— Улисс, он умрет скоро. А если и не умрет, то лучше бы его прикончить, чтобы не мучился. Но снатала надо его расспросить — может, до того как его ослепили, он успел разглядеть, где прячут женщин…

— Кто его будет расспрашивать?

— Я могу, если вы не хотите.

Он укоризненно поглядел на меня — мол, как это у меня повернется язык мучить раненого, — но ничего не сказал; видно, ему здорово хотелось узнать, что с Дианой. Иначе бы он вспомнил про этот свой гуманизм, что бы он там под ним не подразумевал.

Я вернулась к раненому и присела на корточки. Он лежал неподвижно, не пытаясь скрыться — впрочем, уйти он все равно бы не успел.

— Хочешь пить, старший?

Он что-то прохрипел, это могло означать и отказ, и согласие; но я открыла флягу и, приподняв окровавленную голову, влила ему в рот немного воды. Пил он жадно — может, кочевые приучают своих пленных к послушанию, заставляя их выпрашивать каждую каплю воды?

— Где они остановились?

Он невнятно сказал:

— В низине, за дубовой рощей. На холме поставили человека с сигнальным фонарем и лучников.

— Много?

— Нет. Он сказал: «ты и гы».

— Не знаешь, где они держат женщин, старший? Мой спутник хочет забрать свою обрашо.

— Большой шатер… — он говорил с трудом, переводя дыхание после каждого слова, — за коновязью… но там их… много…

— Нам много не надо.

Я обернулась к Улиссу, он стоял, отвернувшись, глядя на далекие холмы. Раненый вновь попросил воды — эта была последняя наша вода, но тут, судя по густой зелени, воду отыскать легко. Я сказала:

— Сейчас. Принесу еще.

И пошла прочь.

Улисс удивленно взглянул на меня — кроме как во фляге, воды нигде больше не имелось, но, когда я подозвала его, все-таки подошел.

Я сказала:

— Я дам ему воду и, пока он будет пить, ты это сделаешь. Он и не заметит.

Он спросил:

— Что я сделаю?

— Перережешь ему горло, разумеется. Или, может, свернешь ему шею, но это труднее.

Он холодно сказал:

— Ты что, предлагаешь мне убить беззащитного человека?

— А что с ним еще делать? С собой мы его взять не можем — если тебе и вправду удастся увести Диану, придется убегать отсюда очень быстро. Или, может, ты хочешь бросить его на произвол судьбы и уйти?

— Нет, наверное, — нерешительно сказал он, — но, может… если оставить ему воду и еду…

— Это, по-твоему, будет милосердно? Ваше милосердие вам ничего не стоит, оно — точно мусор под ногами… Дай мне нож, я сама.

Ни разу до того мне не приходилось убивать человека, но, полагаю, он не многим отличается в этом смысле от животных. Впрочем, все равно, неприятно.

Он сказал:

— Нет, это не годится… ты еще ребенок…

— Какая разница? Это он будет обузой — не я. А если все-таки они решили вернуть его…

— Это не… правильно, — устало сказал он, — но я… ладно, пошли.

Раненый лежал там, где мы его оставили — он дышал часто и неровно, похоже, силы его были на исходе. Я наклонилась и, приподняв ему голову, поднесла к губам флягу. Улисс нерешительно топтался у меня за спиной, я кивнула ему и он, наклонившись, быстро ударил лежавшего в какую-то точку за ухом — не ножом, рукой. Тот захрипел, голова его откинулась.

Я сказала:

— Ножом было бы наверняка.

— Это тоже наверняка. Я блокировал блуждающий нерв. У него остановилось дыхание.

Тело, которое я поддерживала, вдруг сделалось очень тяжелым. Я опустила его на землю.

— Может, и правильно. Если его все-таки найдут… Подумают, он сам умер.

— Не в этом дело, — грустно сказал Улисс, — не в этом дело… просто… нельзя резать человека ножом, как скотину.

Он вздохнул, по-прежнему глядя на мертвое тело.

— Мы вовсе не того хотели. А оно вон как обернулось…

Мне не понравилось, как он выглядит, но сейчас было не до этого; если он такой нежный, придется ему потерпеть. Пройдет.

— Если ты рассчитываешь на эту ночь, нужно идти. Потом будет сложнее. Утром они стронутся с места — обычно всадники отъезжают далеко от основных отрядов; могут и на нас наткнуться.

— Да, — сказал он, — верно.

— Или, может, ты хочешь подождать, пока не прилетит помощь? Они бы в два счета со всем управились.

Он устало ответил:

— Я надеялся, они найдут нас еще днем. Мне почему-то кажется, что не стоит слишком полагаться на них…

— Их не будет?

— Похоже, нет.

— Почему?

— Не знаю, почему, — сказал он. — Не знаю. Но нам придется выбираться самим.

— Тогда, — сказала я, — нам лучше найти воду. Наполнить флягу. Потом у нас может не остаться на это времени.

Еще я подумала, что, если идти по воде, они могут и не учуять нас — проще будет убраться отсюда.

— Видишь, — я махнула рукой в южном направлении, — вон там…

Трава там была еще выше, над ней качались метелки камыша и было видно, как поблескивает в темноте вода, когда ветер морщит гладкую поверхность.

— И уходить нам лучше в ту сторону. Там начинаются плавни. Кочевые не очень-то любят воду. Они, по-моему, и плавать не умеют.

Улисс неуверенно сказал:

— Хорошо. Попробуем… Но сперва…

— Сперва нужно убрать лучников.

Если он так же хорошо владеет ножом, как рукой, может, нам еще и повезет. Никакое стреляющее огнем оружие тут не годится — ночью с холма вспышку будет видно издалека.

* * *

Если у часовых и имелся сигнальный фонарь, то он был накрыт каким-то колпаком, потому что поблизости от лагеря я не заметила никаких других огней; но сам лагерь был залит светом костров и факелов; кочевых было так много, что им нечего было бояться; никто не рискнул бы напасть на них, даже ради добычи. Доносились голоса и смех, цепочки огней бродили между палатками, табун лошадей пасся на заливном лугу у самой воды, охраняемый огромными лохматыми собаками кочевых и несколькими мальчишками, которых для того и взяли с собой. Лошади фыркали, втягивая непривычно влажный воздух, и порою то одна, то другая заходила в воду и начинала носиться галопом по мелководью, поднимая столбы брызг. Никогда раньше кочевые не заходили сюда — разве что отдельные небольшие отряды; молодые мужчины, которые хотят доказать свою доблесть, но сейчас, похоже, целое племя стронулось с места — если они решат остаться здесь, в этом изобильном краю, речным жителям придется туго, да и те Дома, что окажутся зажаты между Рекой и Степью, тоже вряд ли уцелеют; обычный порядок вещей нарушился, и мир изменился в один миг.

Вода окружала лагерь с трех сторон — должно быть, так им казалось безопаснее, хотя на деле мелководье не слишком серьезная преграда для любого из местных жителей; со стороны суши его прикрывала дубовая роща, утонувшая в густой листве, и холм, на котором, должно быть, расположились невидимые часовые.

Я обернулась к Улиссу:

— Ты не передумал?

Он коротко сказал:

— Нет.

— Может, подождать до следующей ночи? За это время можно будет выследить, где они держат пленных, да и где их посты — тоже.

— Нет, — торопливо ответил он, — нет… нам нельзя медлить… завтра может быть уже поздно, да и…

— Что с ней может случиться, кроме того, что уже случилось? Если она не будет слишком уж несговорчива, то останется жива и здорова — во всяком случае, до завтра.

Кочевые бабы ревнивы как кошки — если какой-нибудь из них покажется, что кто-то из их мужчин чересчур уж положил глаз на Диану, они вполне могут расцарапать ей лицо, или вырвать клок волос; но от этого, опять же не умирают…

Он сказал:

— Ты не понимаешь.

Прозвучало это скорее печально, чем снисходительно, но я все равно обиделась.

— Куда уж мне. Ладно. Пошли, что ли?

Улисс порылся в сумке и протянул мне какую-то тряпочку, сложенную в несколько раз.

— Погоди. Возьми вот это.

— Что это?

— Фильтр. Приложишь ко рту и будешь через него дышать — я попробую успокоить их снотворным газом. Жаль, баллончик маленький. Будь это внутри помещения…

— Проще было бы перерезать им глотки, — заметила я.

Два раза я своими глазами видела действие вот этих штук, но все равно им не доверяю.

Он сказал:

— Опять ты за свое. Почему бы не попробовать хоть раз обойтись без убийства?

— Зачем?

— А зачем вообще лезть на холм? Мы могли бы подойти по воде.

Я вздохнула.

— Улисс, мы не смогли бы подойти по воде. Нас тут же учуют собаки.

— Да, — сказал он, — да, пожалуй…

…Скорее всего они поставили часовых на холм, потому что опасались нападения со стороны степи других крупных отрядов — теперь и сами они со всем награбленным добром представляли желанную добычу.

Подул слабый ветер, небо заволокло тучами и стало совсем темно; нам же легче — мы растворились в ночи, тогда как огни в лагере, казалось, светили еще ярче. Земля в роще сплошь была покрыта прошлогодней опавшей листвой, но наши осторожные шаги терялись в шорохе, который поднимал снующий меж листьев ветер.

По мере продвижения к верхушке холма, роща редела; теперь мы крались почти ползком. Из низины доносились громкие голоса и смех, но здесь было тихо — часовые знали свое дело; сколько я ни прислушивалась, я не уловила ни переговоров, ни движений. Потом заметила смутное светящееся пятно — фонарь, накрытый сплетенным из лозы колпачком. Размытая тень, которая качнулась рядом с ним была единственным признаком того, что на верхушке холма кто-то был.

Я приподняла голову, вглядываясь во тьму. Ветер дул от нас в их сторону. Паршиво.

И тут же Улисс шепотом сказал:

— Хорошо, что ветер дует в том направлении. Газ подействует быстрее.

Мы все еще находились довольно далеко от вершины, когда они услышали нас — или учуяли. Раздался негромкий гортанный оклик, и неясная тень метнулась в сторону. Фонарь они так и не открыли.

Побоялись, что превратятся в легко доступные мишени? Или что свет сослужит им дурную службу, высветив лишь крохотный участок холма и превратив остальное в непроницаемое черное покрывало?

Пока они не убедятся в том, какая именно опасность им угрожает, они не станут сигналить — в конце концов на склоне холма вполне могли быть норы каких-то крупных животных; кто-нибудь — волк или лиса возвращались с ночной добычей…

Улисс сказал мне, по-прежнему шепотом:

— Надень маску.

И, в свою очередь, прижав ко рту кусок полотна, откупорил сосуд с газом и, привстав, бросил его на вершину. Я увидела, как он кувыркается в воздухе, испуская струю зеленоватого дыма. Улисс упал обратно на землю — рядом с ним дрожала оперенная стрела.

— Ну и реакция у них! — изумленно проговорил он.

Дышать сквозь защитную маску было неудобно — она была пропитана какой-то дрянью с резким острым запахом. Я на миг задержала дыханье и спросила:

— Долго еще?

Улисс смотрел на светящийся круг на запястье — этой штукой Звездные определяют время, наконец сказал:

— Порядок. Пошли.

И мы полезли наверх, на всякий случай пригнувшись. Но больше выстрелов не последовало.

Вершина холма была плоской — ветер загладил ее во время долгих зимних бурь; на ней и расположились часовые.

…Полагаю, они все-таки успели бы подать сигнал, если бы не промедлили несколько лишних мгновений, пытаясь понять, что же это такое вертится, разбрызгивая вокруг себя клубы дыма.

Когда и мы поднялись на вершину холма, они уже не шевелились — я насчитала троих; Улисс потянулся, было, к фонарю, чтобы снять колпак и рассмотреть их получше, но я вовремя ударила его по руке — это надо же, настолько ничего не соображать!

Да, тут их было всего трое, но на склоне холма, обращенном к лагерю, наверняка тоже кто-то находился — его-то дым мог и не задеть.

Он выскочил из тьмы бесшумно, как у них водится — Предмет как раз прекратил крутиться и дым сначала опустился на землю, а потом и осел серым налетом; кочевой был живехонек, да еще и вооружен коротким луком.

Выстрелить он не успел — я бросилась на него сзади, и начала душить, вскочив на спину; он оторвал руку от оружия, пытаясь сбросить меня; стрела, которую он, было, уже наложил на тетиву, упала на землю. Улисс какое-то время оторопело смотрел на нас, пока я не завизжала:

— Режь его!

Кочевой, не будь дурак, завел руки за спину и попытался, в свою очередь, свернуть мне шею — это ему почти удалось, потому что в глазах у меня совсем потемнело, хоть и смотреть тут было особенно не на что. Сейчас он меня прибьет, подумала я — и все только потому, что Улисс, по его дурацким законам чести, должно быть, не может драться с врагом, у которого заняты руки.

Впрочем, особенно думать было некогда — кочевой, наконец-то оторвал меня и отшвырнул в сторону, да так, что я покатилась вниз по склону и мне потребовалось еще какое-то время, чтобы удержаться и вскарабкаться обратно на вершину холма. Когда я, наконец, поднялась, они уже, сцепившись, катались по земле — все это происходило в полной тишине.

Насчет Улисса я особенно не волновалась — кочевой был увертлив, как хорек, но Улисс, похоже, отлично знал, куда надо бить, чтобы наверняка. Я отползла в сторону, стараясь не попадаться им на пути, и занялась остальными. Они по-прежнему лежали, не шевелясь; даже когда я начала их обыскивать, никто из них не попытался мне помешать. У всех было оружие — все те же короткие луки и стрелы, а у одного еще и хороший нож в добротных кожаных ножнах, пристегнутых к поясу. Я отстегнула ножны, потом подвесила их себе на пояс, вынула нож и потрогала кончиком пальца острие лезвия — и правда, хороший нож…

… К этому времени Улисс уже расправился с часовым. Он встал, пошатываясь — видно тот его все-таки здорово потрепал. Тело осталось неподвижно лежать на земле.

— Паршиво… — сказал он. — Пришлось его убить. Иначе бы с ним никак не справиться… Не думал, что кто-нибудь способен так драться…

Я сказала:

— Все равно ты долго возился. Я уж думала, придется помочь.

— Все потому, что я пытался его вырубить. Не смог.

— Ну и ладно, — успокоила я его, — пошли. Нужно торопиться — может, они подают какие-то сигналы время от времени…

Улисс огляделся.

— Нужно связать их чем-то, пока они не подняли тревогу.

Я сказала:

— Уже не нужно.

Он вытаращился на меня, в голосе его звучал ужас.

— Ты что?

— Они убили всех наших. А я убила их.

— Беспомощных?

— Не будь они беспомощны, так бы они меня к себе и подпустили бы!

Он вздохнул. Казалось, он не может заставить себя заговорить со мной. Потом все-таки сказал:

— Ладно, теперь уж ничего не поделаешь. Пошли. Только не делай ничего без моего разрешения.

Если я буду ждать его разрешения, мы недалеко уйдем, подумала я. Но спорить с ним не стала — что толку время тратить? А потому только спросила:

— Большой шатер видишь? Вон там, рядом с коновязью?

Шатер стоял чуть на отшибе, пламя костров едва освещало его. За ним громоздились телеги, образующие передвижной заслон вокруг лагеря, а еще дальше мягко серебрилась водная гладь.

Он сказал:

— Да.

— Он говорил, она там, твоя Диана. Пошли, что ли?

И мы, пригнувшись, стали спускаться с холма.

* * *

Стояла глубокая ночь, но лагерь был наполнен голосами — у костров раздавался смех и мерный грохот кожаных барабанов кочевников. В дыму сновали гибкие тени. Но все это творилось в окруженном палатками сердце лагеря — окраины его терялись во мгле. Коновязь была пуста — большая часть лошадей паслись на выгоне под охраной пастухов и собак, лишь пара жеребых кобыл тихонько фыркала, уткнувшись носом в кормушки. За коновязью темной громадой высился женский шатер, там, внутри, горела масляная плошка, и свет пробивался сквозь щели полога.

Мы легли в траву за коновязью и какое-то время наблюдали за входом — но полог оставался на месте; из шатра никто не выходил.

Я обернулась к Улиссу:

— Что ты предлагаешь? Он нерешительно ответил:

— Не знаю. Я надеялся, что она выйдет. Может… позвать ее?

— Этого еще не хватало!

Я поняла, что никакого толкового плана у него не было. Мы влезли в лагерь кочевых, рассчитывая только на удачу — глупее не придумаешь. Но отступать было поздно, да, в общем-то, и незачем.

Я сказала:

— Подожди здесь. Я попробую пробраться в шатер. Там все новенькие, и, если к ним даже и поставили старшую, она не успела всех запомнить.

Сперва он вроде как обрадовался, но потом, похоже, ему стало стыдно. Он нерешительно сказал:

— Но это же опасно. Я пожала плечами.

— Какая разница? Ты что, так и не понял? Мне же все равно не жить — куда я без своего племени… А так, по крайней мере, удастся им отомстить — хоть как-то…

На самом деле месть выглядела какой-то несерьезной — подумаешь, бабу украли!

— Это не так! — пробормотал он. — Ты…

Я сказала:

— Ладно. Потом.

И, пригнувшись, скользнула в траву.

У коновязи стояла бадья с водой — я ее подняла и уже открыто двинулась к шатру. Я рассчитывала на то, что, если скрывающийся, крадущийся человек и вызовет подозрение, то никто не обратит внимания на рабыню-малолетку, которая, надрываясь, тащит бадью чуть не больше ее самой. Меня вполне могли погнать за водой из того же женского шатра — дело-то обычное.

Я оказалась права — никто меня по дороге не остановил. Я откинула полог; в шатре было полутемно, женщины шептались и всхлипывали, но меньше, чем я ожидала — многие попали сюда из самых разных Домов и были незнакомы друг с другом. Понятное дело, связывать их никто не стал — они находились в шатре свободно; уйти им все равно было некуда.

Все они были молодые, одна лишь старуха, дремавшая в углу, явно была из кочевых; видимо, ей полагалось присматривать за пленницами, но она тоже здраво рассудила, что бежать им некуда.

Плошка горела неподалеку от входа — задняя стенка шатра терялась в темноте, но взять фонарь и осмотреть пленниц я не могла — такое своеволие наверняка вызвало бы справедливые подозрения. Потому я оглядела тех, что поблизости — молодые женские лица, возбужденные и испуганные, но ни одного знакомого. Дианы среди них не было.

Тут я услышала, как кто-то тихонько меня окликнул:

— Выпь!

На всякий случай, я придвинулась ближе к выходу, вглядываясь в полумрак.

Но это была не Диана; в полутьме я разглядела незамужнюю молодую женщину из нашего Дома. Ее, кажется, звали Иволга — знала я ее не слишком хорошо, потому что с тех пор, как меня определили к Хранителю, на женских посиделках я почти и не бывала.

Она спросила, впрочем, без особого любопытства:

— Что ты тут делаешь?

Ее, похоже, устроил бы любой ответ, и потому она не удивилась, когда я сказала, что пошла за кочевыми. Она только лениво поинтересовалась:

— Думаешь прибиться к ним? На что ты тут нужна?

Сама она была здоровая, красивая и вполне могла надеяться на то, что кто-то из кочевников заберет ее в свой шатер. Но, поскольку соперницы во мне она не видела, голос ее звучал вполне миролюбиво.

Я сказала:

— Может, воду носить?

— У них тут есть кому воду носить, — отрезала она. Но, сжалившись над моим несчастным видом, сказала:

— Может, я замолвлю утром за тебя словечко. До утра было еще далеко, и я спросила:

— А что с остальными? Ты не видела Хранителя?

Она сказала:

— Видела. Его протащили за лошадью. Потом веревки обрезали, но он уже не шевелился.

И пояснила:

— Он ведь был уже очень старый.

Кочевые забирают к себе только тех, кто на что-то еще годен, потому я не удивилась. По крайней мере он погиб от рук чужаков, а не людей из своего Дома.

Ей, похоже, все-таки было здесь не очень уютно, потому что она продолжала — видно, хотелось поговорить с кем-то знакомым:

— Звездных тоже порезали, знаешь?

Я сказала:

— Да.

— Вот уж не думала, что кто-то может до них добраться. Все их становище обчистили, все Предметы… десять телег оттуда ушло, не меньше, и все груженные Предметами! Такое богатство!

— Да, — согласилась я, — это племя теперь будет сильное. Послушай… там была женщина, у Звездных, она еще за мной приезжала. Высокая, светловолосая — не знаешь, где она? Тут ее, вроде, нет.

— А, — сказала Иволга, — эта… Я видела, когда ее везли — она странная. Была вроде как не в себе. Ее забрал Барсук.

В голосе прозвучала скрытая обида — может, ей хотелось, чтобы Барсук увел к себе ее, а не Диану. И точно, она тут же добавила:

— Не понимаю, что он в ней нашел. Я спросила:

— А где его шатер?

— У воды, — сказала она. — . Вон тот, его отсюда видно. Только ты туда не ходи — худо будет. Я сказала:

— Я снаружи подожду. Может, утром она замолвит за меня словечко, если она теперь за таким большим человеком.

Иволга фыркнула, но ничего не сказала. Я вышла из палатки и пошла к коновязи. Особенно я не пряталась — если кто и заметит, то увидит просто одну из пленных девок, которой понадобилось до ветру — дело обычное.

Улисс увидел меня, когда я подошла к коновязи, он зашевелился в траве и беспокойно спросил:

— Ну что?

— Ее нет в женском шатре. Я поговорила там с одной, из нашего Дома. Она говорит, ее забрал к себе Барсук.

Он сказал:

— Ох, нет!

— Похоже на правду. Это он, чтобы сквитаться с вами. Он вам так и не простил. Иначе бы и не посмотрел на нее — ты уж извини, Улисс, но иначе бы никто на нее и даром не польстился — ни кожи, ни рожи.

Он устало сказал:

— Хватит, надоело. А куда он ее отвел, ты узнала?

Похоже, раз уж он вбил себе что-то в голову, его было не остановить — первый раз вижу, чтобы человек лез на верную смерть из-за какой-то бабы, которую даже и красавицей-то не назовешь, да еще и бездетной.

— Узнала. Только это без толку — ничего не выйдет. Из бабьего шатра ее, может, еще и удалось бы вытащить, но оттуда — никак. Да и она сказала. Иволга эта, что Диана твоя вроде как помешалась. Может со страху? Только от нее нам помощи ждать нечего.

Я думала, он опомнится и откажется от своей затеи, но вместо этого он аж подскочил и сказал:

— Нам надо торопиться.

Я напомнила себе, что связалась с сумасшедшим, и ничего хорошего от него ждать не приходится. Самое разумное было бы оставить его здесь — пусть подставляет себя под стрелы кочевников, если ему так хочется, а самой бежать отсюда куда подальше, но в том-то и дело, что бежать мне, в общем, было некуда. Может, перед смертью, мне удастся добраться до Барсука и перерезать ему глотку — все больше чести, чем умирать посреди степи, как загнанный заяц. Потому я сказала:

— Ладно. Как ты собираешься выманить ее оттуда?

Он задумался.

— Там только Барсук? Больше никого?

— Почему — никого? Там все его жены. Где же им еще быть?

— Можно попытаться пустить туда снотворный газ, — сказал он, — остался еще баллончик.

— Последний?

— Да.

Я пожала плечами. В конце концов, это были его Предметы и он волен распоряжаться ими как хочет.

— Может, — сказал он нерешительно, — нам удастся отыскать что-то из того оборудования, что они у нас забрали? Если они еще не разгрузили телеги…

— Телеги наверняка охраняются лучше женщин. У нас мало времени, Улисс. Только… если ваш Предмет и впрямь сработает, как мы ее потащим — сонную? Уйти так просто нам не дадут. То, что нас до сих пор не обнаружили — просто счастливая случайность.

Он сказал:

— Ничего. Дотащим. Она же придет в себя — рано или поздно. Можно попробовать уйти по воде.

— Нам так и так придется уходить по воде. В степи они нас быстро настигнут.

Он, наконец, заткнулся и мы стали пробираться к шатру Барсука — тот был меньше, чем женский шатер, но наверняка более добротный. Он стоял у самой воды — слабый ветер доносил запах зеленой гнили — не резкий, сухой запах сохнущих на солнце водорослей, как на морском побережье, а липкий, гнилой. Лягушки орали так, что заглушали все остальные звуки — мы подобрались совсем близко никем не замеченные.

Там, внутри, тоже горел светильник — в слабом свете, пробивающемся наружу, было видно, что шатер и впрямь роскошный — полог был украшен узорами и бахромой; причудливые зигзаги на ткани в полумраке казались черными.

Улисс нерешительно замер и я шепотом спросила:

— Чего ты ждешь?

— Жду, когда он погасит светильник.

— Он его не погасит.

— Если они увидят баллончик, кто-нибудь может успеть выскочить наружу. Поднимут тревогу…

Вроде, он начинал соображать, но, по-моему, слишком поздно.

— Ну, значит, мы убьем того, кто выскочит.

Держи нож наготове, вот и все.

Он уже начал расстегивать сумку, чтобы достать этот свой баллончик, как вдруг в шатре что-то произошло. Раздался глухой шум, словно что-то шлепнулось на устланный коврами пол, потом вопль — даже не вопль, скрежет, кричал не человек, а раненое животное, или хуже того — так мог кричать неодушевленный Предмет, будь у него голос… Улисс напрягся рядом со мной, открыл рот, чтобы что-то сказать, но голос его потонул в общем хоре — теперь это были вполне человеческие голоса", там, в шатре что есть мочи кричали и визжали женщины.

Я понимала, что нам надо уходить как можно скорее — не уходить, бежать; что бы там ни произошло, они поднимут на ноги весь лагерь. Но тут полог отки-нулся и в проеме появилась темная мужская фигура это бъш Барсук; он выскочил из шатра в чем мать родила, но в руках он сжимал лук. Кочевник скорее окажется без штанов, чем без оружия.

Терять было нечего, и я завизжала:

— Бей!

И, пока Улисс топтался на месте, прыгнула на кочевого, выставив перед собой нож. Он не ожидал нападения, и руки у него были заняты, и вообще он был не в себе — совсем близко от своего лица я увидела белые, остановившиеся, расширенные глаза. Но он тут же пришел в себя — во всяком случае для того, чтобы успеть увернуться и нож скользнул по предплечью, оставив черную вскрывшуюся рану. Я ударила его коленом в пах, но не сильно, потому что не сумела размахнуться, и он, вывернувшись, отбросил лук и ухватил меня за запястья. Я вцепилась ему в руку зубами, болтаясь на ней, как водяная крыса — только тут Улисс опомнился и, подскочив, ударил кочевого ножом туда, где затылок переходит в шею. Кочевой издал странный булькающий звук, кровь хлынула у него горлом и руки разжались. Пока он падал, я еще несколько раз ударила его ногой — совершенно напрасно, он умирал, когда падал, но я просто не смогла остановиться. В шатре все еще орали — казалось, они никогда не смолкнут, и, похоже, шума драки никто и не услышал.

Зато в лагере услышали вопли — я увидела, как факелы и фонари задвигались, забегали меж телегами, точно сами собой ожившие костры.

Шатер тоже трясся и дергался, точно живой — кто-то там, внутри, слепо колотился о стенки, пытаясь выбраться. Светильник задрожал и погас, видимо, его в суматохе опрокинули.

Я так и стояла над телом кочевого, тяжело дыша, не понимая, что происходит, Улисс дернул меня за руку.

— Скорее.

Он тащил меня к воде, я не особенно упиралась, но все же сказала:

— Может, она сумеет выскочить?

— Кто? — крикнул он на бегу.

— Диана же…

Он покачал головой, глаза у него сделались как у мертвого.

— Нет, — сказал он, — поздно. Мы опоздали.

— Да что же там произошло?

Мы уже выбрались на отмель. Воды здесь было по щиколотку — если они решат пустить по следу собак, река все смоет.

Он сказал:

— Неважно. Но у нас есть немного времени. Сначала они займутся тем, что в шатре. А когда… словом, какое-то время им будет не до нас. Потом-то, когда они найдут часовых, да и этого тоже, они сообразят, что здесь кто-то побывал, но это уже ближе к рассвету. Ночью они не пойдут.

— Почему? Кочевые ночью видят не хуже, чем днем.

Он коротко сказал:

— Побоятся.

Вопли у нас за спиной усилились, несмотря на увеличившееся расстояние, теперь к женскому визгу примешались гортанные крики мужчин.

Там творилось что-то странное, я так и не понимала, что, но Улисс был прав — нас никто не преследовал. Они все сгрудились у шатра, факелы стекались к нему, точно огненная река, потом все превратилось в один большой факел — шатер пылал, точно стог сена, в который попала молния. Багровые отблески плясали на воде, ближайшие кусты ракитника озарились так, что было видно каждую ветку, но Улисс даже не обернулся.

Я сказала:

— Но там же Диана! Он устало сказал:

— Ее там уже не было.

И продолжал идти, не оглядываясь.

Над водой поплыли полосы тумана — сейчас, в свете дальнего пламени, они тоже казались багровыми, словно испускали свой собственный свет, лягушки умолкли, зато на дальней отмели, в зарослях тростника завозились, перекликаясь встревоженными голосами, устроившиеся на ночлег птицы. Что-то еще выплыло из тумана — большое, черное, дышащее, и сердце у меня ушло в пятки прежде, чем я поняла, что это пасущиеся на отмели лошади.

Я сказала:

— Не сюда. Табуны охраняются. Но было уже поздно — что-то еще двигалось к нам, разрывая полосы тумана.

Улисс шепотом спросил:

— Кто там? Человек?

Он паршиво видел в темноте — я никак не могла к этому привыкнуть. Я покачала головой.

— Это не человек. Это собаки. Только нам от этого лучше не будет.

Огромные лохматые собаки кочевых никогда не ходят с ними в набеги, но стада охраняют испокон веку и соображают ничем не хуже пастухов. Чужаков они не пропускают.

Пес возник из тьмы внезапно и показался мне со страху почти таким же огромным, как лошадь — только двигался почти бесшумно. За ним появился еще один.

Я пошевелилась, и первый тихо зарычал — звук был низкий, точно отдаленный гром.

Я шепотом спросила:

— Твой баллончик у тебя? Он может их усыпить?

— Не знаю, — так же шепотом ответил Улисс, — не уверен. Здесь слишком сыро — газ сразу осядет. Потом… не знаю, как он подействует на животных. Может и вовсе не подействует.

— Тогда эта твоя штука, которая стреляет огнем…

— Вспышки будут видны издалека.

— Какая разница? Они нас не пропустят. Говорят, они сразу бросаются к горлу.

Он неуверенно потянулся к сумке.

— Если бить, то наверняка. Они живучие.

Он сказал:

— Отойди в сторону.

— Не могу. Они сразу бросятся.

Улисс, стараясь шевелиться как можно меньше, отстегнул сумку и потянул наружу стреляющий Предмет. Собака, та, что ближе, припала на мощные лапы, не сводя с него глаз. Вторая, похоже, отслеживала меня — она подвинулась чуть вбок. Если он решит стрелять, может, ему удастся положить обоих?

Ветер, который, было, совсем стих, ударил меня со спины, гладкая дорожка воды пошла рябью. Собака вздернула голову, ноздри ее расширились, втягивая воздух. Потом она попятилась и заскулила.

Улисс сделал неуверенный шаг, вперед и собаки отступили — сначала на шаг, потом еще на шаг. Короткие уши прижаты к голове, ноги напряжены… Одна из них взвизгнула, словно ее ударили, повернулась и бросилась прочь, разбрызгивая воду. Вторая побежала следом. Обрубок хвоста был поджат. Я сказала:

— Ну и ну!

Улисс растерянно сказал:

— Я ничего не сделал.

— Что с того? Какая разница? Что-то их напугало. Нам нужно убираться отсюда — и поскорей.

Улисс все медлил, и я подтолкнула его.

— Да скорей же! Он пробормотал:

— Я почему-то очень устал. То, что я тоже устала, ему в голову, очевидно, не пришло.

Я сказала:

— Они пустят за нами погоню. Не знаю, что там случилось, но, что бы это ни было, оно задержит их ненадолго. Надо уходить. Воды они боятся — может, нам еще повезет… Ты умеешь плавать?

Он неуверенно ответил:

— Кажется да.

Я пожала плечами.

— Хорошо.

Кочевые не любят моря, а другой большой воды в их степях нет, так что мало кто из них может держаться на воде или управляться с лодкой, но лошади плавать умеют, хоть никто их этому не учит, и преследователи вполне могли пустить их через глубокие места. На самом деле надеяться нам было особенно не на что, но раз уж повезло один раз, могло повезти и во второй.

— Тогда пошли. Твои вещи не испортятся от воды?

Он сказал:

— Не знаю.

— Тогда подними их повыше.

Пойма так заросла, что в поднимающемся утреннем тумане нельзя было разглядеть, где отмель, а где глубокая вода, разве что на островах кустарник был погуще. Один такой куст рос неподалеку — я обломала толстую ветку и двинулась вперед, ощупывая дно перед собой. Река, с виду такая безопасная, на деле коварна и беспощадна, повсюду глубокие ямы и скрытые водовороты, а со дна бьют подземные ключи — такие холодные, что сковывают ноги и останавливают дыхание любому, кто ступит в них.

Но там, где мы продвигались, воды было от силы по пояс — жаль только, что все, что удобно для нас, удобно и для наших преследователей.

Улисс шел молча, словно во сне, лишь один раз спросил:

— Куда мы идем?

Спросил равнодушно, словно это не имело значения. Я сказала:

— Вверх по течению и через пойму, на тот берег. Если выберемся, то, может, сумеем уйти. Он рассеянно сказал:

— Там все то же самое. Ничего нового.

— Почему? Говорят, там низина и сплошные болота — у нас таких нет. Они запросто могут затянуть даже всадника с лошадью.

— Я не об этом…

Поскольку я и понятия не имела, что он имел в виду, я замолчала — сейчас вообще было лучше помолчать — на воде, в безветрии, да еще на рассвете слова отражаются от воды и уходят бродить далеко от того места, где были сказаны.

Слева от меня оказалась яма; но рядом теченьем намело узкий песчаный гребень, который постепенно переходил в выступающую из воды косу — кусты ракитника полоскались в воде; из тумана, потревоженная шумом наших шагов, выпорхнула какая-то птица.

Улисс с надеждой спросил:

— Мы тут остановимся?

— Нет.

Ветер так выгладил песок, что на нем застыла неподвижная рябь, точно на водной поверхности — любые следы видны были издалека, не нужно быть кочевым, чтобы понять, что тут кто-то прошел.

Потому я обогнула косу вдоль берега, где воды было по щиколотку, а песок гладкий и твердый, и мы вновь оказались на стремнине, только уже с той стороны отмели. Тут теченье было посильнее, зато по другую сторону рукава располагалось множество мелких, чуть выступающих из воды островков; некоторые соединялись песчаными косами, некоторые болтались сами по себе, беспорядочно, словно их вытряхнула в воду из гигантского мешка чья-то огромная рука. Некоторые островки были надежны только с виду — просто кучи плавника, сгрудившиеся у какой-нибудь выступающей из воды коряги. Но тут затеряться было уже легче — требовалось лишь пересечь опасный участок с быстрым течением.

Я обернулась к Улиссу:

— Так ты говоришь, что умеешь плавать?

Он был занят тем, что застегивал сумку — все эти странные завязки и застежки, которые прилипают друг к другу или ползут по ткани, соединяя ее в один кусок.

Он пожал плечами:

— Не попробуешь, не узнаешь, верно?

— Тогда пошли.

Я выпустила из рук палку и та поплыла по течению, время от времени поворачиваясь вокруг своей оси — тут было много водоворотов; опасное место, — и бросилась в воду. Она была теплая, точно молоко и такая же мутная. Улисс плыл за мной — вполне пристойно, но ему мешала болтающаяся за плечами сумка, в которой вздулись пузыри воздуха, так, что она тянула его назад. Внизу, со дна, бил холодный ключ — когда я миновала его, он резанул меня по ногам, точно ножом. Я обернулась и сказала:

— Осторожней.

Он не ответил — выглядел он паршиво, и, похоже, совсем выбился из сил. Из тумана выплыл ближайший островок — в серой рассветной мгле он, казалось, парил над водой. За ним виднелся второй — он-то и был нам нужен.

Улисс отставал, мне пришлось задержаться, чтобы подождать его и меня тут же начало сносить теченьем. Выгребать наперерез было бессмысленно, но он пытался — похоже, на это у него ушли последние силы.

Я подплыла поближе и сказала:

— Бери наискось.

Он даже не поглядел в мою сторону, глаза у него были полузакрыты. Если бы не болтающаяся за плечами сумка, разбухшая, точно утопленник, он бы уже и сам пошел ко дну. Я ухватила за наплечный ремень и развернула его вбок. Выгребать одной рукой было неловко, но с рекой можно поладить, если умеючи — порою она согласна нести тебя сама. Течение закрутило нас и бросило в сторону островка, вода стала мутной и, когда я попробовала нащупать ногой дно, наткнулась пальцами на мягкий ил. Я уперлась в какую-то скользкую корягу, чьи сучья торчали из воды, точно растопыренные пальцы, и потянула ремень на себя — сумка покорно подплыла ближе, а вместе с ней и Улисс. Он не сопротивлялся, но и не сделал не единой попытки мне помочь.

Я укоризненно сказала:

— Что ж ты врал-то, что умеешь плавать?

Он не ответил.

Не думала, что у него так мало сил — с виду он был гораздо выносливей. Уже у самого берега он оступился и упал в воду — лицом вниз, и, должно быть, захлебнулся бы, если бы я не вцепилась ему в ворот и не вытащила на берег.

Я решила, что это он от голода — мужчинам вообще требуется гораздо больше еды, и сказала:

— Тут, должно быть, много рыбы. Если потерпишь, я попробую наловить. Только ее придется есть сырой — костры жечь нельзя.

Он ответил:

— Нет, не надо. Это я так… быть может, пройдет…

Речь его звучала невнятно, словно рот был забит песком.

Ветер собрал песок в высокие холмы, а ракитник, росший на них, мешал им рассыпаться — за одним из таких холмов мы и остановились. Я помогла ему опуститься на землю и снять наплечную сумку — ткань была сырой, но содержимое сумки не пострадало. Жаль только, толку от того, что там находилось, было мало; оружием, стреляющим вспышками, пользоваться здесь нельзя — проще уж сразу подать дымовой сигнал, что мол, вот мы, да и были у меня смутные подозрения, что на воде оно все равно никуда не годится — вода при соприкосновении с огнем превращается в пар, верно? Проще было обломать ветку и заточить ее, превратив в острогу — это я и сделала. Пока я сидела рядом, обстругивая ветку ножом — очень хорошим ножом, видно, переплавленным из старых Предметов (кочевые все железные Предметы, какие раздобудут, пускают в переплавку), Улисс молчал, но, как только я поднялась, сжимая острогу в руке, он сказал:

— Не уходи.

В голосе его прозвучал такой испуг, что я, пожав плечами, вновь села.

— Скажи что-нибудь.

— Что?

— Все равно. Только не молчи.

Я подумала — может, ему было одиноко, и оттого страшно, или он все еще печалился по своей Диане, но нельзя же так позволять себе распускаться! Но все равно спросила:

— Улисс, что же все-таки произошло там, в палатке?

Спросила явно не о том, что он предпочел бы услышать, потому что он вновь ощутимо напрягся м ответил:

— Это неважно.

— Но ты-то знаешь, что?

Он, по-прежнему неохотно, сказал:

— Да. Знаю.

— Не хочешь об этом говорить?

Он сказал:

— Не могу.

— Что ж… дело твое.

На самом деле меня грызло любопытство — никогда не думала, что кочевые могут так орать; даже женщины. Так опозориться, да еще прилюдно… Но сейчас я ничего из него не выбью — это было ясно. Потому я решила пока оставить этот разговор и спросила:

— А там, на той звезде, вы жили так же, как здесь? В таких же Домах?

Он немного оживился и сказал:

— Не совсем… но, в общем, в похожих. Там… вообще, все не так. Мало воды. Скалы. И очень яркое солнце, очень яркое… на рассвете и на закате кристаллические породы вспыхивают всеми цветами радуги. Очень красиво, знаешь…

— Если там было так красиво, зачем вы сюда прилетели?

— Не потому, что там было плохо, — задум-чиво сказал он, — нет… но… колония слишком маленькая, понимаешь… слишком замкнутая. Разум нуждается в общении… в диалоге. Иначе он оскудевает. За столько лет… не было сделано ни одного технического открытия… вообще — не было создано ничего нового. Ни одной книги, ни одной симфонии — зачем? Рано или поздно, скорее рано, началось бы обратное развитие… полный крах. Мы поняли, что подобрались вплотную к опасному порогу, потому и отправились сюда, хоть на это и ушли почти все ресурсы колонии. Но мы решили рискнуть.

— А я думала, вы прибыли, чтобы нам помогать. Во всяком случае, вы так когда-то говорили…

— Одно другому не мешает. Вы нуждаетесь в помощи не меньше, чем мы, но по-другому. Когда мы летели сюда, мы полагали… ладно, не важно… Но мы-то все равно уже здесь. Мы могли бы вам помочь. Учить. Лечить. Среди вас практически нет здоровых людей. Вон, ты хромаешь — это ведь можно вылечить. Такие травмы легко выправляются.

Я сказала:

— Может я никуда и не гожусь, но ты тоже ничем не лучше. Я-то во всяком случае держусь на ногах!

— Да я же не о том! Просто… у вас такая жестокая жизнь, что в ней нет места тому, что и делает человека человеком; нет места бесполезному, ненужному… избыточному…

— Если что-то бесполезно, — удивилась я, — значит, оно и есть бесполезно. Ненужно. О чем тут говорить?

Он уныло сказал:

— Ну вот… Никто из вас и не пытается переменить свою жизнь. Выдумать что-то новое. Сделать что-то для удовольствия… из интереса. Вы пользуетесь предметами, доставшимися вам в наследство от предков, но никто из вас никогда не пробовал ни усовершенствовать их, ни изобрести что-то свое. Читаете старые тексты, но воспринимаете их как инструкции по использованию тех же орудий — не больше.

Я мрачно спросила:

— А вам это, значит, не нравится?

— Что тут может нравиться? Это же тупик. Вот уж, точно, на всех не угодишь.

— Уж такие вы умные… как ты думаешь, почему я оказалась в степи, одна-одинешенька, во время набега кочевников? Из-за ваших проклятых текстов. Только потому, что подумала, что мы можем делать их не хуже, чем древние.

Он сказал:

— Что?

Меня вдруг осенило:

— Послушай, Улисс, что же получается? Ужасная вещь! Если можно делать точно такие же Записи, сколько угодно Записей, и все будут одинаковые, то, выходит, можно делать и свои собственные1 Какие угодно, просто взять и написать все, что в голову придет! Но ведь это значит…

— Продолжай…

— Выходит, что, если мы можем написать все, что угодно, то и древние могли написать все, что угодно! Любое вранье! Нет, то есть, можно записать и правду, но ведь никто потом и не разберет, что правда, а что нет?!

Он сказал:

— Ну, в общем, да.

— А мы-то стараемся, разбираем… верим в любую выдумку, которую кто-то записал просто потому, что оно получилось красиво! Если бы они могли, вот уж они бы посмеялись над нами, эти Древние! Так обвести нас вокруг пальца!

— Выдумка тоже может… иметь определенный смысл.

— Да, но не тот смысл, который мы там искали! Так? Ну и ну! Бедный Хранитель, хорошо, что он не дожил до такого!

— Знаешь, я думаю, что он-то в конце концов понял бы. Он был неглупый человек.

Я вдруг подумала, что он прав — может быть, и понял бы. Или уже понял — иначе почему бы…

У меня было такое чувство, точно меня обманули.

— Что ж вы нам об этом не сказали?

— Да мы же тебе все время об этом говорили! И Диана, и я. Просто ты никак не хотела понять.

— Ну ладно, теперь поняла. А что толку? Это что, поможет нам выбраться?

— В конце концов это помогло бы вам выжить, — сказал он. — А может, и нам. Всего лишь. Остаться людьми — не так мало, верно?

Опять эти пустые разговоры…

Туман постепенно начал подниматься, поверхность воды обнажилась, небо было серым и на нем уже не горела ни одна звезда. Вскоре вся пойма будет просматриваться на расстоянии птичьего полета — не говоря уж о полете стрелы… Нужно было уходить дальше, если уж мы решили выбираться. Но я не пошевелилась — вокруг было тихо, очень тихо, даже крохотные волны набегали на песчаный берег бесшумно, и у меня появилось такое чувство, будто за нами наблюдают… тяжелый взгляд в затылок, от которого по коже бегут мурашки и волоски на руках встают дыбом.

Я шепотом спросила:

— Ваш Небесный Глаз не мог нас найти?

Улисс ответил негромко, но не тише, чем прежде — похоже, он ничего не заметил.

— Теоретически мог. Но меня беспокоит то, что они не нашли нас еще вчера. Может быть…

Теперь я поняла, что такое на нас смотрит, и сказала:

— Нет. Не может быть.

Светящееся пятно в тумане было совсем близко, ближе, чем обычно, и оно висело неподвижно — как это обычно бывает; нельзя было разглядеть, что там, внутри — иногда казалось, что я вижу очертания Домов, иногда — смутные фигуры, но очертания тут же менялись, расплывались; то ли люди, то ли тени — не поймешь… Тут и Улисс его увидел, и сказал:

— Ох, ты…

Глаза его расширились, и он застыл, глядя вдаль, словно вбирал в себя плывущий смутный свет.

— Что это такое? — пробормотал он ошелом-ленно. — Я никогда…

— Это Город Мертвых. Я же говорила…

— Да, но мы думали, это легенда… выдумка… Впрочем, да… вы же не склонны выдумывать… но почему тогда его не засекли приборы, не понимаю… какая-то защита?

— Он показывается, когда хочет. И кому хочет. Говорят… они появляются там, где что-то происходит — тогда жди беды.

— Но они…как-то общаются с вами?

— Как же онй-могут общаться? Они ж мертвые!

Он сказал:

— Мы даже не представляли… что тут есть что-то еще, такое… ты говоришь, это не мираж?

— Не — чего?

— Воздушная линза… Воздух порою меняет свои свойства, заставляя видеть то, чего нет на самом деле…

— А, — сказала я, — поняла. Вроде тех озер в степи, которых нет. Я видела их — вашим же Небесным Глазом. Не знаю, по-моему, это что-то другое.

— Но почему тогда они… нет, я не понимаю. Послушай, они давно здесь появились?

Я пожала плечами.

— Не знаю. По-моему, они были всегда.

— Говоришь, они бывают там, где что-то происходит? Наблюдают?

— Улисс, они ничего не делают. Просто висят в небе и светятся.

— Но должна же быть какая-то цель! Какой-то смысл!

Он весь аж трясся, словно готов был вскочить в гнаться за этим светящимся пятном, куда бы оно ни направилось.

— Но там же люди!

— Какие там люди, Улисс! Мертвецы.

— Столько лет искать, — пробормотал он, — ждать… а они все это время были здесь, все это время.

Что-то он говорил, когда-то, очень давно… Про какие-то поиски, на которые пустилось человечество, про корабли, которые отправлялись к звездам и вернулись ни с чем, а то и вовсе не вернулись…

— Ты что же, думаешь, они тоже прилетели со звезд, так?

— Да, — сказал он, — похоже, что так. Но тогда это… — он вскочил, потом снова сел. — Мне надо связаться со своими… Почему, ну почему от них нет никаких известий?

Я сказала:

— И вправду — почему?

— Нам нужно добраться до станции, — сказал он. — Не знаю, что там случилось, даже предположить боюсь, но, может, еще есть надежда. Особенно теперь.

Он выглядел как человек, у которого появилась цель. Даже голову держал иначе. До сих пор на него и смотреть-то было противно.

Город Мертвых стронулся с места и неторопливо поплыл назад и через реку — в сторону лагеря кочевых. Я сказала:

— Им это тоже не понравится.

В том, что кочевые отправили за нами погоню, я не сомневалась — они никогда ничего не прощают, ничего не забывают и никогда не останавливаются. Но, может, тоже сочтут появление Города Мертвых дурным знаком и задержатся хоть ненадолго? А раз так, мы сможем выиграть время — хоть немножко.

Я встала и обернулась к Улиссу:

— Тогда пошли, если ты знаешь, куда идти.

— Да, — сказал он, — да, знаю. Он легко подхватил свою сумку, и мы тронулись в путь.

Пролог 2

Полвека спустя

Рихман выключил автопилот и с трудом выбрался из машины. На улице было темно — теперь вечерами всегда было темно, да и в низком здании госпиталя МСА горело всего лишь несколько окон.

Ему показалось, что ступенек больше, чем раньше. Или они стали круче…

Молодой парень на входе сидел, задрав ноги на конторку, и изучал страховое свидетельство окружного Имморталия. «Долго же ему придется копить», — подумал Рихман, ощутив какое-то странное злорадство. Станет бессмертным лет в семьдесят, а то и того пуще. Впрочем, говорят, они проходят какую-то процедуру омоложения…

Это какое-то всеобщее безумие, подумал он. Люди экономят на всем, чтобы накопить страховку на обработку, отказывают себе в житейских радостях… рождаемость в высокоразвитых странах упала почти до нуля… Впрочем, еще остаются страны третьего мира, но там…

Он не заметил, как дошел до знакомой палаты. Ковальчик лежал на кровати, от которой отходили многочисленные трубки — прозрачные, полупрозрачные… Когда-то массивная плоть истончилось и под простыней прорисовывался костяк — хрупкий, точно птичий. Но глаза по-прежнему были жесткими и холодными.

— А… — произнес он шепотом, завидев Рихмана… — старый враг…

— Бросьте, Ковальчик, — сказал Рихман, тяжело усаживаясь на стул… — Старый друг.

— Они не дают мне слушать новости, — сказал Ковальчик, — боятся меня огорчить… — Он неожиданно хихикнул. — Раз так, новости плохие, верно?

— Я был в Центре, — сказал Рихман, — они недавно получили сообщение от «Мэйфлауэра». Полет проходит нормально. Ни одного ЧП. Ни одного срыва… Разумеется, это сообщение уже устарело, но ведь предыдущее было точно таким же. И точно таким же — последнее сообщение с «Колумба». И с «Челюскина». Ваш Проект удался. Во всяком случае, на этом этапе. Они вышли из анабиоза на подходе к звездной системе и приступили к плановым работам.

— Если это хорошая новость, — сказал Ковальчик, — то должна быть и плохая. А, Рихман?

Рихман пожал плечами.

— Индусы почти поголовно отказались от Имморталиев, вы же знаете. И запретили их установку на территории Индостана.

— Они в лучшем положении, чем мы.

— Не совсем… — сказал Рихман. — Сегодня передавали по Сети. Там эпидемия чумы. Косит людей миллионами.

— Но по договору…

— Мы должны были направить врачей и гуманитарную помощь. Мы разорвали договор.

— Почему?

— Люди не хотят рисковать. Многие из них когда-нибудь станут бессмертными… А многие уже стали. Но если они бессмертны биологически, физически они все равно смертны. Они боятся. А ведь это практически вся технократическая элита. Все, кто хоть чего-нибудь стоил…

— И никто не вмешался?

— Россия заявила протест. Но там свои сложности, вы же знаете. С другой стороны, понятно — чума границ не знает. Наши подали дело так, что это, мол, касается России и сопредельных стран- пусть сами и выкручиваются.

— Никто не вмешался?

— Нет. Если пять лет назад, когда случилось это землетрясение в Китае, мы хотя бы послали горстку специалистов и технику, то теперь… трясемся, как скряги. Или распоследние трусы. Впрочем, может, они все же на что-то решились… Кто знает — Сеть теперь работает лишь два часа в сутки.

— Почему?

— Имморталии жрут очень много энергии.

— И никто не протестует?

— Нет. Большинство надеется оказаться там рано или поздно.

— А вы? — требовательно спросил Ковальчик.

— Нет, — сказал Рихман, — я все-таки врач.

— Психиатр!

— Сейчас, — горько заметил Рихман, — это становится самой актуальной профессией. Если бы они еще согласились признать, что стали жертвой массового психоза и им требуется помощь! Но они же полагают, что совершенно здоровы. Рвутся в эти имморталии, а ведь по большому счету никто не знает, что там происходит с людьми — прошедшие обработку свели свои контакты до минимума. И требуют, требуют… Энергии, ресурсов, пространства… всего.

— Требовать они могут сколько угодно. Но ведь на открытый конфликт они никогда не пойдут — побоятся за свои драгоценные бессмертные шкуры.

— Им этого и не нужно. У них в руках вся надежда человечества.

— Надежда человечества, — пробормотал Ковальчик. — Больше никто не отправляет кораблей. Даже атмосферные полеты сведены к минимуму. Надежда… Проект — вот она, последняя надежда человечества. Они там будут совсем другими… чистыми… Они и есть другие. Я рад, что решился тогда на это безумие.

Рихман осторожно пожал худую руку, лежащую поверх одеяла. От руки уходила вверх трубка, в которой пульсировала голубоватая жидкость.

— Я тоже рад, — сказал он. Ковальчик лежал, прикрыв глаза. Рихман взял трость и побрел по коридору.

«Я ему не сказал, — подумал он, — пусть умрет спокойным».

Весельчак Бенни был одним из первых подопытных Рихмана. Когда он прошел обработку, ему было всего семнадцать, но на его совести уже числилось несколько трупов… Рихман выбрал его для первой серии эксперимента и, после всестороннего тестирования, выпустил в большой мир под свою ответственность. Бенни держался пятьдесят лет. Три дня назад он встал со своего любимого кресла, взял молоток, которым до этого приколачивал семейные фотографии, и ударил по голове дочь, мывшую на кухне посуду. Он не смог никому объяснить, зачем он это сделал. Когда в комнату ворвались полицейские, он стоял на подоконнике, забрызганный кровью. Потом помахал им рукой, улыбнулся и спрыгнул вниз.

Часть вторая

Мы еще остаемся в коконе света.

Когда он распадается (медленно или мгновенно),

успеем ли мы отрастить крылья,

как у павлина в ночи, покрытые глазами,

чтобы устремиться в этот холод и тьму?

Ф. Жакоте

Симон отложил книгу, которую он просматривал, одновременно обрабатывая фиксирующим раствором, и выглянул в окно. «Еще недавно, — подумал он, — тут все выглядело иначе». Центральная часть замка, где он, собственно, и находился, была уже восстановлена, боковые крылья расчищены от обломков, и воздух вдоль периметра слабо дрожал, указывая на присутствие защитного поля. В подвалах мягко урчали генераторы поля, заодно обеспечивающие экспедицию светом и теплом, а во дворе уже выросли подсобные помещения — в том числе и ангар для авиетки. Странное пристрастие Гидеона к подобным игрушкам до сих пор оставалось для него загадкой — тащить такую нефункциональную штуку через расстояние в несколько световых лет! «Впрочем, — подумал он, — она почти ничего и не весит».

Под сводами замка шаги отдавались эхом так гулко, что, казалось, идет великан — но это был всего лишь Гидеон. Он вошел, отряхивая капюшон, вид у него был удрученный.

— Дождь, — сказал он. Это прозвучало почти укоризненно.

Симон вновь выглянул в окно. Редкие искры на поверхности защитного купола, там, где капли испарялись, ударяясь о силовой щит, превратились в сплошное ровное тусклое сияние.

— Да, — сказал он, — тут это обычное дело.

— Я к такому не привык, — Гидеон вновь отряхнулся, точно собака.

— Эй, — сказал Симон, — тут все-таки архив.

— Надо же! — сказал Гидеон. — А когда я читал об этом, все представлялось совсем иначе.

— Ты еще скажи, что нас надули…

— Нас надули, — охотно согласился Гидеон. — Ладно, сворачивай свои труды. Пошли.

— Да я не работаю, — вздохнул Симон, — так, дурака валяю. А, привет, Винер.

— Я за вами, — сказал Винер, — Коменски ждет. В дубовом зале.

Он выглянул в окно и грустно сказал:

— Дождь идет.

— Вы что, — удивился Симон, — сговорились? Это самая важная новость за последнее время?

— Там не было дождей.

— Там много чего не было.

— Что ты читаешь? — спросил Винер, заглядывая в книгу из-за спины Симона.

— Вот, откопал в архиве. Пока у Оливии еще дойдут руки до подобной ерунды… ей и с документами возни хватает. Легенды Карпатских гор… что-то в этом роде.

— Интересно, — спросил Гидеон, — у местных до сих пор сохранились старые поверья?

— Частично сохранились. Большей частью, это разумеется, какая-то мешанина… Я записал кое-что, хочешь, прослушай…

— Ты зря ходишь в одиночку, — заметил Винер.

— Они меня боятся.

— Вот именно.

Винер заглянул ему через плечо и вслух прочел:

«Роковая тень нависла над бедной женщиной. Близилась ночь, и вампир в гробу начал шевелиться. Лишь благочестие и доброе сердце прекрасной Матильды могли бы спасти ее несчастного мужа, отравленного ядовитым дыханием Носферату. И она, прижимая к груди заветную ладанку, решилась на отважный поступок…»

— Любили они всякие ужасы, — пробормотал он.

— Чего же ты хочешь? — Симон с трудом подавил желание захлопнуть книгу. Когда кто-то читает у тебя из-за плеча то же, что и ты, кажется, будто он проник в твои мысли. Неприятно. — Мы же в Трансильвании.

— Ну, — сказал Гидеон, который проводил аэросъемку, — не совсем.

— По крайней мере, в месте, которое раньше было Трансильванией. Рельеф правда, здорово изменился.

— Как вы думаете, — спросил Винер, — почему Коменски не сворачивает работы? Все еще на что-то надеется?

Симон пожал плечами.

— Здесь, похоже, уже нет. Может быть, где-то…

— А ты? Тоже думаешь, где-то все-таки живут настоящие люди? Не эти дикари? Если так, почему они не подают о себе знать?

— Быть может, боятся…

— Нас? — удивился Винер.

— Почему нет? Мы прибыли издалека, с непонятными намерениями… боятся же нас местные.

— Это из-за легенд, — твердо сказал Винер. — Привыкли рассказывать друг другу всякие страсти. Одно и то же, из поколения в поколение, долгими зимними вечерами…

— Ладно, — вмешался Гидеон, — хватит травить байки. Пошли…

Из-за двери в столовую — массивной, резной двери, сохранившейся еще с прежних времен, украшенной сплетенными лозами и гроздьями винограда, — раздавались голоса и смех.

Винер укоризненно сказал:

— Ты опять опоздал.

— Мы опоздали, — возразил Симон.

Он открыл дверь в столовую, залитую мягким светом свечей

— А, — сказал Коменски, — вот и наши затворники. Как успехи, Симон?

Симон отодвинул тяжелый стул и подсел к, столу.

— Пока еще рано говорить, — пробормотал он, — посмотрим…

— Ты выходил на связь с Лагранжем? — обернулся к Гидеону Коменски.

— Да, — Гидеон пожал плечами.

— И что? Есть результаты?

Гидеон покачал головой.

— Амос, какие результаты? Столько времени прошло. Они отказались от поисков…

— Я понимаю, крупный город это что-то, — сказала Наташа. — Но, похоже, именно там-то и опасней всего оказалось. Такие города опасны. Верно, Симон?

— Не знаю, — сказал Симон, — пожалуй, да… во всяком случае, для местных жителей большая часть прежних поселений — запретные места.

— Возможно, из-за эпидемий, — сказал Винер. — Чем больше народу… все эти города стали одной сплошной группой риска… сами эпидемии со временем забылись, а суеверия остались.

— Да, — пробормотал Симон, — суеверия живучи.

— В архивах есть записи об эпидемии, — заметила Оливия, — от руки… похоже, когда все рухнуло, кто-то все же пытался вести дневник… но они какие-то путанные.

Симон взглянул на нее — ее волосы, подсвеченные светом свечи, окружали голову, точно золотистый нимб, но само лицо терялось в полумраке…

— Может, владелец? — предположил он.

— Нет… какая-то женщина… член семьи или… экскурсовод местный… у нее кто-то из близких остался в городе, а связь прервалась…

— Кстати, Винер, ты сделал посев? — спросил Коменски. — Сейчас-то что там творится? Мы не особенно бережемся, но если…

— Да сделал я… — отмахнулся Винер. — И я… и Хлебников… еще тогда… там все чисто. Будь что, ты бы первым узнал.

— А радиация?

— А что — радиация? Ты опять же не хуже меня знаешь, здесь, в этом регионе, радиация практически в норме. Ты же видел радиационные карты — ну, имеется большое пятно на юго-западе Франции.

— Какая это теперь Франция… — грустно сказала Наташа,

— Ну, на юго-западе того, что было Францией… Должно быть, взорвалась атомная станция… Там были тектонические подвижки… Но в общем, ничего из ряда вон… тут не случилось ничего такого, чем пугали футурологи, Амос… Ни ядерной войны, ни крупных катаклизмов… ничего… Просто… все рухнуло…

— В одночасье? — ехидно спросил Гидеон.

— Нет. Не в одночасье. Но довольно быстро. Судя по датировкам культурного слоя…

— Она то же пишет, — сказала Оливия, — женщина эта…

— А причины?

— Ни слова… Может, просто не до того было.

— Может, слишком ясно, — предположил Симон, — чего о них писать…

— Ладно, — сказал Коменски, — может, удастся все же отыскать что-то… Но мы отвлеклись. Я вот о чем — Улисс говорит, что пропали только люди… остальное все осталось на месте — приборы, оборудование… Ну, одним словом, это меня и тревожит.

— Предполагаешь худшее?

— Не знаю. Скорее, опасаюсь. Разумеется, могло случиться все, что угодно, но эту возможность тоже со счетов сбрасывать нельзя.

— А тамошние местные?

— А что — тамошние местные? Они не очень разговорчивы, знаешь ли…

— Не то, что твои, а Симон? — спросил Гидеон.

— Эти-то… да…

Он смолк, пододвигая себе тарелку. Все, что было извлечено из-под развалин музея — все, о чем мечталось в мире металла и пластика, в функциональном мире космических перелетов и дальних поселений, где есть только самое необходимое и ничего больше…

Все очищено, простерилизовано, приведено в порядок — фарфор и матовая патина серебра, в сиянии свечей отливающая розовым, хрупкое стекло бокалов на высоких ножках, которые так удобно ложатся в руку… лишь пища из синтезатора, бесформенной массой лежащая на тарелках разрушала ощущение подлинности.

Видно, Гидеон подумал о том же, потому что он сказал:

— Надо бы настоящую еду. Если уж…

Наташа, сидевшая от Симона по левую руку, вздрогнула:

— Не приведи Господи, — с коротким смехом проговорила она, — это же ужас! Грязь, навоз — они же навозом удобряют… Живое мясо.

— В том-то и дело, — назидательно проговорил Гидеон, вертя в пальцах вилку, — в том-то и дело! Мы слишком изнежены. Цивилизация еще не есть культура.

— Навоз на полях и скотобойни тоже не есть культура, — заметил Симон.

— Не скажи…

Симон принялся за еду под негромкую запись, которую аппаратура старательно воспроизводила с привезенного со звезд кристалла. Недоставало только музыкантов на хорах, хотя сами хоры сохранились — уходящая во тьму галерея под сводами зала.

— Мечтаешь припасть к истокам, Гидеон? — спросил он. — Простая, бесхитростная жизнь? Расскажи об этом местному старосте — он, кстати, сморкается на пол. А уж вонь в избе…

— Ох, — сказала Наташа, — пожалуйста…

— И все-таки, Симон, — обернулся к нему Коменски. — Я хотел бы знать… Симон пожал плечами.

— Ты был прав. Не могу сказать, что они совсем безнадежны, но… письменности у них нет, совершенно дикие суеверия… На любой чих разработан свой ритуал…

— Группа Лагранжа вплотную приступила к контактам, — заметил Гидеон. — Они, вроде, даже взялись кого-то учить…

— Я знаю, мне Улисс рассказывал. Они с Дианой притащили какую-то девчонку… вымыли и посадили за компьютер… Да еще стимулятор подключили… Сам Лагранж как раз был против — его измором взяли. А что от нее толку, от одной-то… Они там, на побережье, совсем дикие… Впрочем, что забавно, письменность у них сакральна, а вот навыки чтения сохранились.

— А результаты?

— Пока неясно. Диана еще на что-то надеется.

— Ладно, — вмешался Коменски, — Гидеон?

— А что — я? — неохотно ответил Гидеон. — Туземцы как туземцы. Впрочем, лично мне они симпатичны.

— Ты отлично понимаешь, о чем я тебя спрашиваю. Ты ведешь наблюдения с воздуха?

— Я повесил датчики — если они что-то засекут… мы это тут же узнаем. Либо группа Лагранжа…

— Подключись к наблюдениям, Наташа, ладно?

— А как же музей? — обиженно спросила Наташа. — Я же тебе говорила, я хочу устроить во внутренней галерее…

— В свободное время. Никуда он не убежит, твой музей.

Наташа замолчала и тоже уткнулась в тарелку. «Не очень-то радостный обед получился, — подумал Симон… — впрочем, так оно и идет — все хуже и хуже…»

— Так мы старались, — грустно заметила Оливия, — а тут все равно неуютно как-то…

— Уж очень долго здесь никто не жил, — сказал Симон, — в этом замке… И местные его избегают.

— Как ты думаешь, почему? Симон пожал плечами.

— Почему не поселились? Замок не так-то просто содержать… Его и протопить-то невозможно. Странно другое — почему они его не растащили по камешкам?

— Боятся, — сказала Наташа. — Как ты думаешь, кто тут когда-то жил? Граф Дракула!

— Кто? — удивился Винер.

— Ну, знаменитый вампир…

— Что? — заинтересовался Гидеон. — Неужто вправду?

— Да нет, разумеется, это они так туристов привлекали. Я нашла проспекты… На самом деле сюда лет за двадцать до всеобщего обвала вселился какой-то мелкий землевладелец, потомок прежних владельцев. И устроил тут музей с экскурсиями. И слухи распустил — для привлечения туристов.

— А местные, выходит, тоже поверили, — заметил Симон. — И до сих пор верят.

— Надо отдать ему должное, этому владельцу, — сказал Гидеон, — он вообще был человеком неглупым… Когда все начало рушиться, собрал все фамильные ценности и архивы, упаковал все и замуровал в подвале. Мои сервы…

— Твои сервы, — мрачно сказала Наташа, — все смазкой испачкали…

— Да ладно тебе…

— Кстати, — заметил Коменски, — насчет сер-вов… Ты их отключил? Не хотелось бы напугать местных.

— Да. Как правое крыло расчистили, так и отключил. Они в ангаре.

Разрушая иллюзию старины, неожиданно замигала красная лампочка на встроенном в стену пульте.

— Вот, — сказал Гидеон, — опять. Он неохотно встал из-за стола.

— Пустое же дело…

— Что там? — спросила Оливия.

— Датчики… Скорее всего, опять электромагнитная буря… Ладно, пойду, посмотрю.

— Аномалии? — спросил Коменски.

— Кто знает… Хочешь, сам посмотри…

— Ладно, — Коменски, в свою очередь поднялся из-за стола, — пошли.

— Мы хоть когда-нибудь пообедаем, как положено? — печально спросил Винер.

Гидеон нагнал его на выходе из лагеря; уже темнело, и с верхушек гор в седловину сполз туман — он клочьями висел на склонах, цепляясь за верхушки елей. Дорога здесь была разбитая, местами разрушенная осыпями, и Симон подумал, что на обратном пути придется пользоваться фонариком.

— Все-таки идешь? — спросил Гидеон.

— Да, — Симон пожал плечами. — Сегодня вечером будет какое-то необыкновенное зрелище.

— Какое? — заинтересовался Гидеон.

— Не знаю. Староста говорил.

— Я с тобой, — тут же сказал Гидеон.

— Ты же должен был наладить датчики поля, если мне память не изменяет.

— Там дел всего на пять минут… «Не упустит ничего из ряда вон выходящего, — подумал Симон, — такая уж у него натура». А вслух сказал:

— Пожалуйста. Мне-то что. Но Коменски будет недоволен.

— Не понимаю, что ему не нравится. За этим мы сюда и прибыли, верно? Симон вздохнул.

— Гидеон, — сказал он, — мы сюда прибыли вовсе не за этим. Коменски просто боится, что от этих контактов будет больше вреда, чем пользы.

Ты же знаешь…

— Но ты же ходишь туда?

— Я готов рискнуть. — Ах, ну да… ты же у нас этнограф…

— Какой я этнограф? Так, любитель.

«Все мы — любители, — подумал он, — вот в чем беда»…

Очередная осыпь преградила им дорогу. «Расчистить бы здесь все», — подумал Симон; обратно идти будет трудно — и не такая уж тут высота, а чуть что, и начинаешь задыхаться.

— Почему ты не берешь мобиль? — спросил Гидеон.

— Предпочитаю пешком. Менее официально, все такое…

— Боишься, что примут тебя за бога?

— Скорее, за нечисть. Нечистой силы они боятся.

— Да, — сказал Гидеон, — суеверны они до ужаса. Знаешь, до того, как мы сюда прибыли, я думал, что все эти этнографические рассказки — выдумка. Что-то вроде «Илиады».

— Никто из нас не был к этому готов, — отозвался Симон. — Нам еще повезло, что в архивах колонии была подобная литература. Должно быть, прихватили на всякий случай — когда улетали с Земли. Вдруг столкнутся с цивилизацией на низкой ступени развития…

— Забавно, — сказал Гидеон, — получилось все наоборот.

— Да, — кивнул Симон, — забавно. Дальше уж некуда.

Деревушка разместилась в крохотной долине меж двумя отрогами; горстка огоньков в надвигающейся ночи.

— И как им только не страшно, — поежился Гидеон.

— Страшно, — сказал Симон, — могу тебя уверить.

— Дикие звери тут есть?

— Говорят, есть. Но они боятся не столько их, сколько всякой нечисти. Оборотней…

Чем ближе они подходили, тем выше, казалось, вырастал огораживающий деревушку частокол — впрочем, он был скорее предназначен для защиты от зверей, чем от людей — Симон отвалил цеколду, просунув руку между бревнами.

Староста — кривоногий мужик с хитрыми глазами, встретил их на пороге своего дома, который, впрочем, ничем не отличался от остальных — низкая хижина, крытая соломой, с пристройкой-хлевом. Он со знанием дела потрогал пальцем лезвие принесенного Симоном очередного ножа.

— Хороший нож, — признал он неохотно. — Мы такие не делаем

Симон кивнул. Их изделия он уже видел, и как они делались — тоже; на излучине реки стояла одинокая кузня, где пускалось в переплавку все заржавевшие обломки былого величия; здесь, в горах, с культурным наследием предпочитали расправляться радикально.

— Заходите в дом, сударь, — великодушно произнес староста, — и друг ваш — тоже.

— Что ты будешь делать, когда синтезатор перестанет работать? — тихонько спросил Гидеон.

— Что мы все будем делать…

— Лемех мне нужен новый, — тем временем оживился староста.

— Ладно, — сказал Симон, — в следующий раз…

— Да вы проходите…

Симон вошел в избу. Низкое душное помещение пропиталось запахами кухни и хлева и еще каким-то всепроникающим кислым духом, вероятно от непропеченного теста. Крохотное окошко от дождя и ветра защищали стекла, но они были мутными, почти не пропускающими света. На потемневшем от времени столе горела масляная плошка.

— Ядвига! — крикнул староста, обращаясь куда-то во тьму.

Дверь, ведущая в пристройку, отворилась, и в избу вошла девушка, принеся с собой еще целую гамму запахов — навоза, прелого сена и мокрой овечьей шерсти. В руках она держала кринку с молоком. Бросая из-под низко надвинутого платка острые взгляды в сторону чужеземцев, она мелкими шажками приблизилась к столу, поставила кринку и вновь отступила. В тулупе и нескольких юбках она казалась бесформенной.

— Садитесь, гости дорогие, — ласково сказал староста, — угощайтесь… Ядвига!

Девушка вынесла на полотенце еще теплый каравай хлеба и начала нарезать его прямо на столе. Огромный зловещего вида нож был явно местного производства. «Куда наш-то дели?» — подумал Симон. Хлеб отваливался ломтями, по цвету напоминавшими глину. Гидеон, усевшийся на лавку рядом с Симоном, сделал непроизвольное глотательное движение.

— Ешь, — шепотом сказал Симон, — иначе ты их обидишь.

Он отломил кусок и начал его жевать. Кружек им не подали, пришлось отпить молока прямо из кринки.

— Пришли посмотреть на праздник? — староста явно был склонен поддерживать с могущественными гостями любезный разговор.

— Да, — сказал Симон, — если можно…

— Почему ж нельзя? Вот только лемех мне нужен новый.

— Я уже понял, — сказал Симон. — Что за праздник-то?

— Солнцеворот, — пояснил староста, несколько удивившись подобному неведению. И добавил: — Всю ночь гулять будут.

— В доме? — испуганно спросил Гидеон.

— Почему — в доме? Кто же в доме гуляет? Здесь и развернуться-то негде. Как вконец стемнеет, так и пойдем. Может, гости хотят отдохнуть немного — пока пляски не начались? Ядвига!

Ядвига подошла ближе, кинув очередной быстрый взгляд на гостей. Глаза ее в полутьме казались черными и блестящими. Встав рядом с Симоном, она начала разматывать один из бесчисленных платков, перетягивающих ей грудь.

— Нет-нет, — торопливо сказал Симон, — спасибо, хозяин. Мы лучше пойдем пройдемся.

— Ну, как хотите… — неопределенно ответил староста.

Ядвига, хихикнув, вновь замоталась в платок, ловко стянув его на спине узлом.

— Душно тут у вас что-то, — пробормотал Гидеон.

Симон пнул его под столом ногой, но хозяин охотно пояснил:

— Бабка болеет. Месяц уж, почитай, как слегла. Вот дух в избе и стоит…

Тут только Симон сообразил, что то, что он принял за бесформенную кучу тряпья, наваленную на лавку у стены, на деле было женщиной. Плоть ее настолько истончилась, что терялась под грудой плохо выделанных шкур.

— Что с ней? — спросил он.

— Что с ней может быть? Старость, известное дело.

Симон поколебался, потом нерешительно сказал:

— Я погляжу — может, можно ей чем-то помочь. У нас есть хорошие лекарства.

— От старости лекарств не бывает, — философски заметил хозяин, но великодушно добавил, — смотрите, коли охота.

— Я подожду во дворе, — вмешался Гидеон. Симон поморщился. На всякие игрушки его хватает, подумал он, а чуть доходит до дела…

— За ворота только не выходи, — сказал он, — мало ли…

— Ладно.

В углу, где лежала больная, дышать было и вовсе нечем — тут стоял тяжелый дух немытого и немощного тела, перебиваемый запахом испражнений и все той же неистребимой вонью сырых шкур.

Симон зажег фонарик и извлек из сумки полевую аптечку — хозяин и его дочь, прижавшись к противоположной стене, с интересом наблюдали за его действиями.

Старуха лежала неподвижно, но, приблизившись к больной, Симон с удивлением понял, что старуха в сознании — когда на лицо ей упал луч фонарика, она чуть пошевелилась. Однако сморщенные запавшие веки ее остались неподвижны.

Старуха была слепа.

— Давно она ослепла? — спросил он старосту.

— Давно, — сказал староста. — Почитай, лет двадцать… Молния в нее ударила. Небесный огонь.

Он осторожно начал разбирать груду шкур и тряпья — старуха, почуяв чужое прикосновение, худой, точно птичья лапка, рукой попыталась придержать край одеяла, но Симон мягко сказал:

— Не бойтесь…

— Я вас не боюсь, — неожиданно отчетливо проговорила старуха. — Зачем?

— Что — зачем? — несколько растерявшись спросил Симон.

— Зачем мне вас бояться? — голос у нее был тихий, чуть дребезжащий, но слова она выговаривала твердо и в голосе слышалась глубокая властность — такая властность накапливается за очень долгую жизнь. — Это вы должны бояться…

Симон извлек из аптечки портативный анализатор, который до сих пор не пришлось пустить в действие, и поднеся его к сморщенной костлявой руке, нажал на кнопку. Пока аппарат разлагал, выпаривал и спектроскопировал крохотную капельку крови, он молча смотрел на старуху. Потом спросил:

— Чего нам бояться?

Старуха сделала едва уловимый знак рукой и сказала:

— Нагнитесь.

Симон нагнулся — рука почти неощутимо прошлась по его лицу и вновь упала.

— Еще ближе.

Ее прерывистое дыхание щекотало ему шею, когда она тихонько прошептала ему на ухо:

— Они не видят, я вижу… Вы чужаки, вы пришли с неба… в проклятом месте вы поселились, и сами вы прокляты.

— Ну уж, — сказал он. Жужжание анализатора стихло.

— Да, верно, они вас боятся… глупцы… Мне жаль вас… срок ваш уже отмерен…

Анализатор выдал распечатку. Симон отодвинулся и проглядел ее в луче фонарика. Хозяин был прав — от старости не вылечишь. Целый букет болезней. Диабет… атеросклероз… застарелое воспаление легких… наверняка, трофические язвы…

Он заложил в аппарат несколько ампул, соглас-яо коду и включил инжектор. Игла вошла в полупрозрачную руку.

— Вам скоро станет лучше, — сказал Симон. — Ненамного, но все-таки лучше…

— К чему? — сурово отозвалась она. — Все мы умрем. И это еще не худшая участь. То, что ждет вас — хуже… много хуже… Страшно быть ничем, да, чужеземец?

Он молчал.

— Ты скоро? — спросил, заглянув в избу, Гидеон.

— Да, — сказал он, — уже выхожу.

На лугу, под защитой двух горных отрогов, охвативших его, точно две руки, уже разгорались костры — даже сюда доносились голоса и смех.

— Ну и несет от тебя, — заметил Гидеон.

— Выветрится.

— Нашел себе занятие, — недовольно сказал Гидеон. — Возиться в этой грязище…

— А что нам еще остается? Учить… лечить…

— Они тебе скажут спасибо… Что ж ты, такой гуманный, девушке отказал? Она, вроде, была не против.

— Да ладно тебе. Это просто традиции гостеприимства.

— Знаю, читал. Ты мне скажи, если ты такой умный, почему у старосты тулуп наизнанку вывернут?

— Это против нечистой силы. На всякий случай. Боится он нечистой силы, понимаешь…

— Какой еще нечистой силы?

— Нас!

— Ну и ну! В дом зовет, угощает… Дочку в постель сует.

— Одно другому не мешает. Лемех ему нужен. Да и мы, раз в трубу у него на глазах не вылетели при виде тулупчика, должно быть, почти в полном порядке. Это просто страховка, приятель. Просто страховка…

— А что там старуха?

Симон задумчиво поглядел на разгорающийся костер. Пламя было как языки солнечной плазмы, как игра света на дальних кристаллических вершинах, как зов, как обещание, как тоска…

— Ничего, — сказал он, — тут и впрямь ничем не поможешь.

«Кто поможет нам?» — подумал он…

Костер прогорал, рассыпался пылающими углями; возбужденные голоса стихли, и песни сменились ритмичным хлопаньем ладоней. Симон поднял голову и увидел, что жители деревушки собрались вокруг кострища, усевшись на землю и образовав плотное кольцо. Стук ладоней становился все громче, ему вторил хор голосов, вдруг из кольца зрителей вырвалась женщина — словно не в силах была усидеть на месте — голова ее была непокрыта, косы разлетелись; держа в руках уголки платка, она пронеслась по периметру светового круга и, покружившись, села на место. Ноги ее были босы. Но стоило ей только сесть, из круга тут же выбежала еще одна — она ринулась из тьмы к самой кромке пылающих углей, напоминающих рассыпанные на черном бархате рубины, занесла босую ногу. Симон вздрогнул — казалось, она вот-вот вступит в костер, но женщина отбежала и вновь села на место, и тут же ее сменила еще одна…

Шум стал громче, он пульсировал в такт с гулом крови в ушах, дым разъедал глаза, и Симон даже не заметил, которая из женщин пересекла границу огненного круга и выбежала на середину. За ней еще одна — они кружились уже в самом сердце кострища, среди раскаленных углей. Симон непроизвольно напрягся, ожидая ощутить запах горящей плоти, но пахло лишь прогоревшим деревом; снопы искр под босыми ногами танцовщиц взвивались в небо, порою скрывая от глаз кружащиеся фигуры. Теперь уже и кто-то из мужчин прыгнул к танцующим — белая рубаха в отблесках пламени казалась окровавленной.

Симон обернулся к Гидеону — тот сидел, глядя на действо прищуренными глазами.

— Это невероятно, — сказал Симон.

— Иллюзия, — уверенно ответил Гидеон.

— Брось, не может быть! От углей тянуло жаром — волнами жара, порою заставляющими заслонять лицо рукой.

— Говорю тебе, иллюзия.

Симон покачал головой.

— Самогипноз может заставить не чувствовать боли. Но почему же они не обжигаются? Термический шок?

— Да нет же, — твердил свое Гидеон, — иллюзия. Нет никаких углей — вот тебе и самогипноз, и гипноз. Они сами видят то, чего нет, и нас заставляют.

Трава рядом с Симоном пожухла и съежилась, отдельные стебельки занялись робким пламенем. Гидеон, не отводя глаз от танцующих, вдруг начал решительно снимать ботинки.

— Гидеон, — предостерегающе сказал Симон.

— Оставь! Сам увидишь! Сейчас я!

Какое-то время он переминался в траве, видимо приноравливаясь к непривычным ощущениям жестких стеблей, колющих ступни, потом решительно шагнул на угли.

— Гидеон!

Ритмичный шум ладоней оборвался, оставив после себя оглушительную пустоту. Гидеон закричал.

Он выбежал из огненного круга и повалился в траву — упал на бок, поджав колени. Симон подбежал к нему.

— Гидеон!

— Ах ты черт, как больно!

Освещенные пламенем лица равнодушно следили за ними из тьмы.

Лицо самого Гидеона было совершенно белым, глаза закрыты. Симон взял его за запястье, нащупывая пульс — тот был частым и неровным.

— У тебя болевой шок, — устало сказал он. — Погоди, я принесу аптечку. Оставил в доме старосты.

— Нет! — воскликнул Гидеон испуганно. — Не оставляй меня. Я не… Я пойду с тобой.

Симон вздохнул.

— Ладно. Обопрись на меня.

В полном молчании они вышли из круга людей — сразу стало темно. За спиной у них возобновился ритмичный шум.

Дом старосты стоял, погруженный во тьму — должно быть, все способные ходить жители деревни были на празднике. Симон подумал о старухе, которая лежит там одна, в полной темноте — всегда в полной темноте, даже днем, при солнечном свете…

На всякий случай он постучал по филенке двери и сказал:

— Это мы.

Фонарь висел у него на поясе — перешагнув через порог, Симон зажег его; белый холодный луч осветил растрескавшиеся половицы. Аптечка лежала на столе, там, где он ее и оставил — тронуть ее никто не посмел.

Он помог Гидеону сесть на лавку у стола и достал антисептик и бинты. Пока он обрабатывал ожоги, Гидеон шипел от боли, но помалкивал — поскольку жаловаться было бессмысленно; сам виноват.

— Что с ним? — спросила старуха. Голос ее прозвучал так неожиданно, что Гидеон подпрыгнул. Симон заметил, что звук голоса стал сильнее и глубже — наверное, препараты подействовали.

— Вступил в костер и обжегся, — сказал он коротко.

— Хочет стать таким, как мы? — вкрадчиво произнесла старуха.

— Просто любопытно было, — обиженно ответил Гидеон. — Почему так?

— Подойди, — сказала старуха, и, поскольку тот колебался, обратилась к Симону:

— Скажи ему, пусть подойдет.

— Иди, — сказал Симон, — она тебе ничего не сделает.

Гидеон, хромая, приблизился к постели слепой.

— Дай мне руку, чужеземец, — сказала старуха.

Какое-то время она молчала, потом спросила:

— Ты тоже боишься?

— С чего бы? — возмутился Гидеон.

— Сам знаешь…

Она вновь помолчала.

— Хочешь, заговорю боль?

— Я не верю в заговоры, — возразил Гидеон.

— В костер ты тоже не верил.

Гидеон сдался.

— Ладно, — сказал он, — валяйте. Включи магнитофон, Симон.

Симон сказал:

— Уже.

Не выпуская из своей жесткой ладони пальцы Гидеона, старуха произнесла нараспев:

— Состарился мой волк, ушел с гор, в поле спустился, весь израненный.

Не мог ран переносить, принялся просить: дайте всего вдосталь, чтоб не резал возле моста…

Пальцы другой ее руки, лежащей на одеяле, стремительно двигались, будто она пряла невидимую пряжу. Гидеон пошевелился и удивленно сказал:

— А ведь легче стало.

— Молчи, — сурово приказала старуха.

Хозяин мой родной, вот волк перед двором твоим. Гони волка от дома, задерет лошадку. Хозяин мой родной, вознесись на небеса, скинь волку кусок мяса…

— Я… не понимаю, — Гидеон осторожно высвободился.

— И не надо. Скажи своему другу, — велела старуха, — пусть подойдет ко мне.

Симон приблизился.

— Заговор помогает тому, кто в него верит, но иногда — и тому, кто не верит. Лучше не верьте, чужеземец, не поддавайтесь. И скажи своим, пусть убираются отсюда.

— Почему? — спросил Симон мягко. — Разве мы причинили вам какой-то вред?

— Не в нас дело. Это вам грозит опасность, — голос старухи набрал такую глубину и силу, что Симон помимо воли содрогнулся. — Берегитесь! Вы блуждаете во тьме! Пока она вас всего лишь окружает, вы еще живы. Но стоит лишь вам впустить тьму в свое сердце, и она вас пожрет.

— Может вы и правы, — устало сказал Симон, — но что толку… У нас нет иного пути… Пошли, Гидеон.

Он встал и направился к двери. Ночь, сырая, пахнущая хлевом и прогретой землей, обступила его. Костры, горевшие там и тут на склонах гор, напоминали звездное небо, но самих звезд видно не было; верхушки гор заволокло туманом.

— Как ты думаешь… — спросил Гидеон, легко шагая рядом, — если бы я поверил тогда… когда шагнул в костер — я бы не обжегся?

— Может, и нет… Но она права, эта старуха… Если мы начнем принимать все на веру… без размышления, слепо… нам придется жить по всем — без исключения — законам этого мира.

— А разве у нас есть другой выход? — горько спросил Гидеон.

* * *

Услышав шаги в дверях лаборатории, Симон выключил диктофон. Похоже, сегодня все равно поработать не удастся.

— Входи, Винер… Как успехи?

— Какие могут быть успехи, — сказал у него из-за спины Винер. — Это что? Фотографии? На что они тебе?

— Да так… Забавно…

Винер покачал головой, всматриваясь в глянцевые снимки.

— Ты только погляди на них… Жалкое зрелище. Он сел напротив Симона, лицо у него было как у обманутого ребенка. «Нельзя же так», — подумал Симон, но лишь тихонько покачал головой…

— Да?

— Ты все еще это читаешь?

— Ты о чем? — удивился Симон, и тут же сообразил. — А… не то, чтобы читаю, так просматриваю…

— Замок и правда принадлежал Дракуле?

— Тебе же сказали: нет.

— Откуда тогда все эти поверья? — Он помялся и вдруг выпалил. — Послушай, а он на самом деле существовал?

— Кто? Граф Дракула? — Симон все-таки захлопнул книгу, не удержался. — Кто это проверит?.. Все было слишком давно… Скорее всего, это просто выдумка…

— А ты всегда можешь отличить выдумку от правды, Симон? Тут Гидеон рассказал мне какую-то странную историю…

— А, — неохотно сказал Симон, — это правда.

— У него ожоги второй степени… Но он говорит, они не болят.

— Ему их заговорили, — пояснил Симон.

— Ах, вот как! Заговорили…

Они помолчали. Потом Винер сказал:

— Ты знаешь, у меня не выходит из головы… Возможно, это была рецессивная мутация. Здешние горы все-таки изолят… Как и любые другие, впрочем.

— Вампиры — рецессивная мутация? — Симон вздохнул. — Послушай, а это идея. Почему бы тебе не рассказать об этом Коменски?

«Может, тогда он от меня отстанет», — подумал он. Винер ему не нравился, но он стыдился признаться себе в этом.

— Уже рассказал, — с готовностью отозвался Винер. — Интересная гипотеза, знаешь… Мутации постепенно накапливались в изолированной местности, вытесняя первоначальную популяцию. Все местное население… Мы имеем дело не с людьми, Симон.

— Внешне они люди, — твердо сказал Симон. — И никто из них, насколько мне известно, не является вампиром.

— Это — скрытая мутация, — упрямо сказал Винер. — Чтобы она проявилась, нужны определенные условия. Будь они люди… мы бы не испытывали сейчас таких трудностей.

— Ты так говоришь, как будто у Лагранжа не то же самое, — Симон пожал плечами, — они-то приземлились в степной зоне. Там, мой милый, все точно так же, хотя это никакой не изолят. Степь открыта, поселений много, практикуются экзогамные браки… опять же, набеги кочевников — с одной стороны, сплошное смертоубийство, с другой — все же какой-то прилив свежей крови…

— Спонтанная мутация, — не уступал Винер, — все население изменилось.

Симон непроизвольно поежился: ветер не проникал в жилую зону благодаря куполу защитного поля, но все равно под перекрытиями замка почему-то продолжали гулять сквозняки.

— Почему бы тебе не взять образцы тканей, — предложил он, — и не проверить…

— Так они меня и подпустят с анализатором, — угрюмо сказал Винер. — Да это и…

Он запнулся и смолк. Симону стало его жаль… «Что это я, — подумал он, — он же хочет, как лучше».

— Тебе образцы крови нужны, — сказал он, — пойдем… Я взял образец крови. Анализатором…

— Как ты ухитрился? — удивился Винер.

— Да никак. Просто взял и все. Нужно было поставить диагноз — там, в деревне, больная лежачая, вот я и…

— Она была не против?

— Она и не видела, что я делаю — ослепла тдвадцать лет назад. Не в этом дело, Винер. Ты же знаешь, будь там любые отклонения от нормы — вплоть до генетических аномалий — анализатор их засек бы. Нет там ничего. Точнее, из ряда вон выходящего.

— Никакой мутации?

— Никакой. Физически они не изменились.

— А… психически?

— Это вне компетенции анализатора.

— Если они остались прежними, — задумчиво сказал Винер, — возможно, тогда…

— Что-тогда?

— Изменился кто-то еще.

— Вертикальная эволюция? Брось!

— Чем она тебе не нравится?

— Да тем, что… Что же, большая часть населения мутировала, превратилась невесть во что, а остальных бросила на произвол судьбы?

— Знаешь, в чем твоя беда, Симон? Ты исходишь из прекраснодушного постулата, что высший разум по природе добр.

— А ты — нет?

— Ты, вроде полагаешь себя вполне гуманным человеком. Но ты же не подкармливаешь местных муравьев.

— Понял. Но тогда бы мы видели следы их деятельности, этих, высокоразвитых — ведь так?

— Если они сохранили прежнюю свою природу, тогда безусловно — да. Видели бы.

— Но они, по-твоему, не сохранили.

— Разве такого не может быть?

— И чем они стали? Разумным сгустком силовых полей, так? И как же ты наладишь осмысленный контакт с силовым полем? Ладно, твоя идея, ты и работай…

— Так я возьму распечатки? — упрямо спросил Винер.

— Да, — согласился Симон, — разумеется.

* * *

В аппаратной было тихо. Гидеон, правда, был уже там, но сидел молча, сосредоточенно подкручивая верньеры следящей аппаратуры. Симон запустил сигнал вызова и тоже стал ждать, откинувшись на спинку массивного кресла — музейное кресло, с гнутыми ножками и львиными лапами на ручках, тут, среди мерцающих экранов, смотрелось все-таки слегка диковато.

Ближайший экран несколько раз мигнул, и на нем появилось лицо Улисса.

— А, привет, — сказал он, — ты сегодня дежуришь?

— Да. Я поменялся с Винером — он занят своими пробами. Как у вас дела? Улисс пожал плечами.

— Продвигаются.

— Как ваша девочка? Думаешь, из этого что-то выйдет?

— Пока непонятно. Девочка вроде неглупая. Но что она одна может…

— Слишком слабые импульсы?

— Какие там импульсы. Вот если бы они все… Если их подтолкнуть…

— На это уйдет слишком много времени. У нас его нет, ты же знаешь. Но все-таки, пусть попробует… А как твои?

— Суеверны до крайности. Всего боятся.

— Вас тоже?

— Нас терпят. Мы сильнее.

— Всегда одно и то же. Эти, по крайней мере, не боятся ничего. А что толку?

— Ладно, — сказал Симон, — не хандри. Что передать Коменски?

— Что все идет по плану, — ответил Улисс. — То есть… какой это план? Так, импровизация.

— Ну и импровизируй, — пожал плечами Симон.

— Ты же знаешь… это мое слабое место.

— Не только твое.

— Ох, боюсь, не наделали бы мы глупостей!

— Брось, — сказал Симон, — мы просто не успеем.

Он отключил связь и огляделся. Неведомые предки сурово смотрели на него с настенных портретов — темные, покрытые патиной времени лица.

Оливия догнала его в коридоре. Симон обернулся, хотя ему не нужно было оборачиваться, чтобы узнать Оливию. Больше никто не ходил так легко, никто больше не заставлял его вздрагивать, прикасаясь к его плечу.

— Хорошо, что вы вернулись, — сказала она, — я беспокоилась.

— Ну что ты, — улыбнулся Симон, — это же дежурная вылазка

— Гидеон сказал, ты ходишь без оружия.

— Просто- потому, что я не хочу случайно им воспользоваться, понимаешь?

— Причинить вред кому-нибудь из них? Но разве с ними можно договориться? Они же совсем дикие.

— Вот в этом ты ошибаешься. Обычные люди. Таких и во времена звездных перелетов наверняка хватало. Суеверия, предрассудки…

— Гидеон ходит такой гордый…

— Поучаствовал в древних обрядах? Пожалуй, в следующий раз я пойду без него.

— Ты расстроился? — спросила она. Он покачал головой.

— Расстроился? Нет, пожалуй, нет… Разочарован… Да, скорее, так.

— Я думала, — тихонько сказала она, — все будет совсем не так.

— Мы все так думали, — ответил он. — А теперь мы все… переживаем это разочарование, каждый по-своему.

— Когда мы решили вернуться, — ее вздох был похож на всхлип, — мы думали… нае встретят… \

Он вздохнул.

— Толпы народа и фанфары… море цветов и великолепные города… человечество…

— Да, — сказала она. — Человечество…

— За это время они должны были уйти далеко вперед. Материнская цивилизация всегда развивается быстрее изолированных колоний.

— Но мы бы все равно рано или поздно вернулись домой, правда? А возможно и не одни… кто-то бы еще захотел…

— Да, — согласился Симон, — обязательно. — А теперь… с чем мы прилетим обратно? С чем мы вернемся?

Симон вздохнул. Он боялся за нее, боялся с самого начала. Оливия — она такая беззащитная. Так легко поддается внушению… «Все мы так, — подумал он. — Твердим что-то свое, и упорно отказываемся замечать очевидное». Иногда ему казалось, что на него это не распространяется. А если распространяется — тогда… что он, Симон, отказывается видеть?

— Оливия, — сказал он, — Ты не хуже меня знаешь, что мы не вернемся.

Она недоуменно посмотрела на него. Глаза ее в полумраке коридора казались совсем прозрачными.

— Не… вернемся?

— Нет. Вернее, если не найдем действительно высокоразвитую цивилизацию. Ведь на то, чтобы отправить сюда корабль, ушли все наши мощности… Все ресурсы колонии.

Она схватила его за руку — в другую минуту он бы затрепетал от этого прикосновения, но сейчас гонкие пальцы, отчаянно цепляющиеся за его локоть, были ему почти неприятны.

— Но это же самоубийство!

— Ты так думаешь? — мягко спросил он.

— Лучше бы мы остались там… лучше бы…

Она замолчала, прикусив губу.

— Ну, — он осторожно высвободил руку, — все еще только начинается, верно? Мы еще многого не знаем…

— Да, — тихонько сказала она, — да, наверное… Но, знаешь… мне почему-то страшно.

— Мне тоже… — ответил он, — мне тоже…

* * *

— Ну что? — спросил Симон. — Убедился?

Винер вздохнул.

— Никаких отклонений…

Симон едва удержался, чтобы не сказать «а я что говорил!». Нечестный прием…

Они помолчали. Потом Винер сказал:

— Может, это только здесь…

— Запроси Лагранжа…

— Обязательно…

— Беда в том, — заметил Симон, — что люди везде одинаковы.

— Если это — люди, — отозвался Винер.

— Брось, — сказал Симон, — разумеется, они люди. И ведут себя, как люди — обряды, ритуалы-суеверия. У них же все по Фрезеру. Ну, не пишут они книг…

— Нет бога кроме Леви-Стросса и Леви-Брюль пророк его? — ехидно спросил Винер. — Так, Симон?

— Да ладно тебе.

— Да за столько времени они уже должны были… — Винера было не так-то легко сбить с толку.

— Выйти к звездам? Они и вышли. Когда-то.

— А потом? — горько сказал Винер. — Что потом?

— Не знаю, — сказал Симон, — и ты не знаешь. Никто не знает. Но только, если они выглядят, как люди и ведут себя как люди, они и есть люди.

— Ты так думаешь?

— А ты — нет? Ладно, пусть так… пусть ты прав… Где ты других найдешь?

— Об этом я и думаю все время.

— И все-таки, — упорствовал Симон, — люди везде одни и те же, Винер. Смотри — Улисс говорит, они вполне восприимчивы… и если у Лагранжа добились чего-то, это и мы можем…

— Там нет таких дремучих суеверий — Лагранж говорит, они скорее прагматики.

— Значит, там свои трудности, Винер на какое-то время замолк, его пальцы нервно перебирали бумаги на столе.

— Ты знаешь, — наконец сказал он, — я все думаю… Может, мы выбрали неверную стратегию… Потому и не замечаем очевидного. Если мы все-таки предположим, что туземцам доступно нечто, недоступное нам… Что-то они такое знают…

— Ты о чем?

— О способности ощущать какие-то тонкие материи…

— По-твоему, их суеверия имеют под собой реальную основу?

— Почему бы нет? Возьми эту историю с Гидеоном!

Симон вздохнул.

— Человечество, — сказал он, — похоже, просто вернулось в первоначальное состояние. Возможно, пик цивилизации, на который оно когда-то вышло, оказался очень неустойчивой точкой; либо продвигаешься вперед, совершая какой-то качественный скачок, либо скатываешься назад, обратно во тьму. Они скатились во тьму.

— Да, но мы…

— Мы были отторгнуты от человечества, разве нет? Это мы — изолят, не они. Мы — исключение. Они — правило.

— Это, — сказал Винер, — всего лишь гипотеза.

— А что нам еще остается — только строить гипотезы. Но знаешь, если гипотеза банальна… она, скорее всего, справедлива…

— Я знаком совсем с другим крылатым выражением… — пробормотал Винер. — А, привет, Оливия.

Оливия растерянно кивнула ему.

— Симон, — тихо сказала она, — я хочу тебя спросить…

Винер смотрел на них из своего угла, и под его взглядом Симону было неуютно.

— Да? — сказал он.

— Я тут разбирала архивы, — она бессознательно теребила золотистую прядь, — ну, знаешь, те, что мы нашли в подвале. Но, Симон, там такие ужасные вещи… Я не понимаю… Если это выдумка…

— Ты о чем?

— Протоколы допросов… там сказано… я не понимаю. Ямы с негашеной известью… Лагерь… Какой-то Фогель…

— Тебе не надо было этим заниматься, — быстро сказал он, — я поговорю с Коменски.

— Но это же выдумка? — ее серые глаза с черным ободком вокруг радужки с надеждой глядели на Симона. — Я хочу сказать — может и было что-то в этом роде, какой-то один маньяк… но не в таком же масштабе!

— Ну, — проговорил он успокаивающе, — ты же знаешь, тогдашние авторы были склонны все преувеличивать. Жаль, что не сохранились магнитные носители. Там наверняка бы были соответствующие пояснения. Но они оказались так ненадежны…

— Но зачем такое выдумывать?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, ради острых ощущений…

Она кивнула и направилась к двери, обернувшись на прощание уже из тьмы коридора. Лицо у нее было бледным и нежным, как речная лилия.

— Прелестное создание, — пробормотал Винер.

— Она тебе не нравится, верно? — напрямую спросил Симон.

Винер поднял глаза от распечатки.

— Нет. Мне не нравится, с каким напором она эксплуатирует свою женственность… Это нечестно, Симон.

Симон вздохнул.

— Это бессознательная стратегия. Она очень напугана, вот и все. Она ищет… поддержки.

— А ты, разумеется, охотно готов сыграть роль этакого мужественного землепроходца…

— Я сделаю все, что она хочет. Если ей от этого будет легче.

— И пойдешь уговаривать Коменски, чтобы он освободил ее от работы с архивами?

— Да, — подтвердил Симон, — пойду.

— И на кого же он ее свалит, эту работу?

— Да я сам возьмусь, — сказал Симон, — что мне…

— И тоже будешь думать, что ямы с известью — выдумка?

Симон пожал плечами,

— Не знаю… А ты?

— Это вполне в их духе, — сухо заметил Винер, — не удивлюсь, если ямами там дело не ограничилось… Они еще и не на такое способны… Мы не на тех вышли, вот и все…

— Винер, — устало спросил Симон, — а те-то где?

Коменски он нашел в аппаратной — тот слушал музыку, удобно устроившись в кресле, но, увидев Симона, остановил воспроизведение и вопросительно поглядел на вошедшего.

— Что новенького? — спросил он, без особого, впрочем, интереса; отыщи Симон что-то достойное внимания, все бы уже об этом знали, а уж руководитель экспедиции — в первую очередь.

— Никак, — сказал Симон, — вернее, пока никак.

— Если ты хочешь о чем-то поговорить…

— В общем, да, — вздохнул Симон, — но это касается не меня. Это касается Оливии.

— Да?

— Ты же знаешь, она работает с архивами… И она всегда очень глубоко…

— Говори прямо, Симон.

— Хорошо. Прямо. Нужно освободить ее от этой работы. Мне кажется, она на пределе.

— Все мы на пределе. Она не исключение.

— Я говорил с ней — она испугана.

— Брось, она крепче, чем кажется.

— Не уверен. Ей все время приходится сталкиваться с документально зафиксированными проявлениями социального безумия — кто такое выдержит? В наших архивах ничего подобного не было. А сейчас она наткнулась на описание каких-то массовых казней. Она в растерянности. Я, правда, сказал ей, что все это может быть и выдумкой… фикцией…

— А сам ты как думаешь? — спросил Комен-ски, не отрывая взгляда от блестящей поверхности стола.

Симон помялся.

— Сам знаешь, в колонии были учебники истории, правда, сводные — все, что относилось к эпохе до Больших Перелетов, там изложено очень бегло… Но что-то в этом роде вполне могло иметь место. Иногда мне кажется, что в какой-то момент люди начали стесняться своего прошлого. Хотели начать все сначала — с чистого листа.

— Примеров взлета человеческого духа в библиотеке колонии было более, чем достаточно, но мало что — о его безднах, так?

— Да… Но сейчас-то мы имеем дело не со специально отобранными материалами! Амос, послушай, даже если бы вся литература такого рода оказалась чем-то вроде культовой фантастики, это все равно бы до известной степени не имело значения — выдумка это или правда, она характеризует землян достаточно неприглядным образом.

— Жестокость? Наслаждение чужой болью?

— Да.

— Колония, — задумчиво сказал Коменски, — не знала ничего подобного.

— Это еще не доказательство. Но даже не склонности землян меня сейчас беспокоят, Амос. Меня тревожит наша наивность… неподготовленность… Мы-то надеялись влиться в просвещенное человечество, а вместо этого нам придется столкнуться лицом к лицу с ужасами, к которым мы не готовы.

— Я полагал, архивы помогут нам понять, что произошло.

— Мы можем никогда этого не узнать. Архивы могут оказаться бесполезны — большая часть литературы к моменту катаклизма, каким бы он ни был, распространялась на магнитных носителях. А уж текущая, вроде газет и бюллетеней — тем более. Все книги в здешних архивах датированы эпохой до перелетов.

— Хорошо, — Коменски поднял голову, окинул его быстрым взглядом и вновь включил музыку. — Я подумаю.

Музыка преследовала Симона, пока он шел по коридору.

«Старуха права, — подумал он, — тьма поглощает нас и дело вовсе не в архивах сомнительной достоверности — дело в том, что творится вокруг, и — уже — в нас.

Зря мы выбрали для лагеря этот замок, уж слишком он большой. Похоже, нас подвела гордыня — как же, наследники человечества, носители духовных ценностей… А на деле мы затерялись в этих безлюдных коридорах, в пустынных залах, где на каждый звук твоего голоса отвечает эхо. Хорошо Лагранжу, их там пятнадцать человек — тогда, сразу после высадки, казалось, на равнине будет сложнее, потребуется многочисленная группа. А это место сочли почти безопасным»…

Из гостиной доносилось деловитое шуршание и позвякивание — обычные рабочие звуки. Он заглянул в приоткрытую дверь; Наташа в рабочем комбинезоне возилась у вынутых из рам темных полотен. Под ее рукой край холста очистился от пыли и копоти и словно засветился: крохотный кусочек неба с набухшими весенними облаками, верхушка дерева, вершина дальнего холма, тающего в синеве.

— Что это будет? — спросил он.

— Пейзаж, — ответила она, не обернувшись. — Пейзаж с фигурами. Так, по крайней мере, написано на табличке. Они все стояли там, в кладовой — лицом к стене. Совсем целые.

— Хорошо, — сказал он.

— Погоди еще немного, тогда увидишь, что значит — хорошо, — сказала она. — Это класика. Итальянская школа.

Расчищенный участок полотна сиял, точно заповедный мир, в который уже не попасть.

— Я повешу его в галерее, — сказала она. — Там хороший верхний свет…

— Для кого? — неожиданно для себя спросил он. Она, наконец, обернулась.

— Что?

— Я спрашиваю, кому, кроме нас, это нужно? Кто будет любоваться этим?

Она недоуменно смотрела на него. Потом проговорила:

— Я не понимаю…

— Ладно, — сказал он, — забудь.

«Дурак, — ругал он себя, продолжая путь, — тупой самонадеянный дурак. Оставь их в покое — они же ни в чем не виноваты. Никто не виноват». Во дворе послышались громкие голоса: он выглянул в окно, пытаясь определить что там происходит — староста, сопровождаемый Гидеоном, катил перед собой тачку, нагруженную каким-то скарбом.

— Это еще что такое, — пробормотал Симон, и, высунувшись по пояс из окна, крикнул:

— Гидеон!

Гидеон поднял голову. Отсюда, сверху, он казался совсем маленьким.

— Подожди, я сейчас спущусь.

Он сбежал по крутой лестнице — воздух был сырой, туман спустился с гор и пролился дождем, и староста крутил головой при виде искр, вспыхивающих на поверхности защитного купола.

— Что тут творится? — спросил он.

— Он пришел за лемехом, — пояснил Гидеон, — я отвел его на склад, пусть сам выбирает. Откуда я знаю, что ему нужно?

— Позвал бы меня.

— Богато живете, хозяин, — заметил староста. Симон кинул взгляд на тележку.

— Похоже, ты одним лемехом не ограничился, а?

— Бабка встала, — укоризненно сказал староста. — Мы думали, она вот-вот помрет, а она встала. Вам-то что, сделали доброе дело и убрались восвояси, а кормить-то нам…

— Да уж, — пробормотал Симон, — виноват. Ладно, выведи его. Потом поговорим.

— О чем? — удивился Гидеон.

— Вот тогда я и скажу тебе — о чем.

Гидеон, сопровождаемый старостой, который, пыхтя, толкал перед собой тачку, уже двинулся к воротам, но тут их догнал чей-то оклик.

— Эй, погодите!

Винер бежал к ним через двор, на ходу натягивая куртку.

— Надо же, — сказал он, — какая удача! Я давно хотел поговорить с кем-нибудь из местных. Он может уделить мне полчаса?

— Еще бы точило, — моментально отреагировал староста, — про точило-то я и забыл.

— Если ответишь на его вопросы, я принесу точило, — сказал Симон, — на днях. Приду, навещу старуху и заодно прихвачу точило, ясно?

— Ясно, хозяин, — согласился староста.

— Ладно. Подожди здесь.

Он потянул Винера за рукав, и они отошли на несколько шагов, оставив старосту с любопытством разглядывать ангары.

— О чем ты хочешь говорить с ним, Винер?

— Да так… эти их старые суеверия…

— У них полно суеверий. О чем именно?

— О вампирах, — неохотно сказал Винер.

— Ну что ты на них зациклился, скажи на милость? Это всего лишь выдумка…

— Ямы с известью — тоже выдумка? — Винер с вызовом поглядел на него. — Откуда ты знаешь, что в конце концов окажется правдой?

— Я и не знаю. Но… зачем?

— Потому что, — тихо проговорил Винер, — я уверен… тут есть кто-то еще. Кто-то, кого мы еще не видели. Не может быть, чтобы они скатились во мрак по своей воле… ни с того, ни с сего…

— А что? — с интересом спросил подошедший Гидеон. — Им кто-то помог?

— Не знаю. Вот я и хочу выяснить.

— Ничего ты не выяснишь. Он тебе скажет все, что ты захочешь услышать, Винер. Потому что ему и впрямь очень нужно точило.

— Уж как-нибудь сумею разобраться, — сердито сказал Винер.

— Эй, приятель, — крикнул он старосте, — как тебя зовут?

— Михей.

— Пошли, Михей.

— Только ненадолго, хозяин, — староста смирился со своей участью, — овца у меня суягная, вот-вот окотится… Вещички я могу тут оставить?

— Оставь, — сказал Симон, — никто их не тронет.

Он проводил взглядом удаляющуюся парочку и вздохнул.

— Да пускай себе, — миролюбиво сказал Гидеон, — у Винера своя работа, у тебя своя. И вообще, знаешь… Может, он и прав. Чтобы все, что осталось от человечества — вот эта кучка жалких туземцев…

«Мы все дураки, — подумал Симон. — Высокомерные дураки». А вслух сказал:

— Уж ты бы помолчал. И так сделал все, что мог.

Гидеон покосился на Симона.

— Что я сделал не так?

— Не нужно было показывать ему склад. Для них это огромное искушение. Они очень скудно живут, ты же знаешь.

— Уж не думаешь ли ты, что они нас обворуют? А защитный купол на что?

— Не в этом дело… Ладно, что теперь говорить. Он развернулся и пошел обратно в дом. Гидеон, было, нерешительно дернулся за ним, потом махнул рукой и отправился в ангар — все вечера он тратил на возню со своей авиеткой. «Возможно, именно это и удерживает его на поверхности, — подумал Симон, — иначе ведь ничем не объяснишь* такую страсть к архаичной машине»…

Все оставшееся до ужина время он провел в аппаратной, систематизируя записи, потом отправился в помещение, которое они приспособили под архив — оно было сплошь забито стеллажами с книгами и оттого казалось уютным. Стопка книг, подготовленная для него Оливией, была на месте, но, когда он вспомнил про затрепанный томик и полез за ним, ящик стола оказался пустым.

Наташа сидела в глубоком кресле, штудируя каталог местной картинной галереи. «Видимо, пыталась идентифицировать найденные полотна», — подумал Симон. Она так углубилась в свои записи, что подняла голову, только когда он окликнул ее.

— Ты давно здесь? — спросил он.

— Часа два, — она вопросительно взглянула на него поверх изъеденных временем страниц, — а что?

— Где моя книга, не видела?

— Та, что лежала в столе? Ее забрал Винер.

— Это еще зачем?

— Господи, Симон, ну откуда я знаю — зачем. Сказал, нужно для работы.

— Для какой работы, Наташа?

— Он мне не сказал. А ты как с ней работал?

— Да никак. Просто хотел почитать на ночь, вот и все.

— Может, он тоже хотел почитать на ночь. Она пожала плечами и вновь углубилась в каталоги.

Он нерешительно замер в дверях, покусывая губу. Отыскать Винера? И кто из них будет выглядеть большим идиотом? Он вспомнил его насмешливый взгляд, вздохнул и направился в обширную, мрачную комнату, которая служила им спальней…

* * *

Он остановился посреди двора и крикнул:

— Хозяин! Я принес точило. Дверь, тихонько заскрипев, приоткрылась, но никто не вышел.

— Да что происходит? — сказал он в пустоту. Только тут он сообразил, что тишина стоит по всей деревне — тишина полного, абсолютного всеобщего безделья, когда лишь птица возится на своих насестах, да блеют в загонах овцы. На улице не было никого.

Михей высунул голову и отчаянно замахал руками, приглашая пройти в дом.

— Нельзя! — гримасничая, проговорил он хриплым шепотом. — Нельзя!

— Что — нельзя? — удивился Симон.

— Выходить со двора нельзя! Опасно!

Симон взошел на крыльцо, опустил сумку с тяжелым точилом и спросил:

— Что стряслось?

— Как — что? — удивился староста, многозначительно кивая в сторону двора. — Нешто сам не видишь!

Посреди двора белело расстеленное полотно, а на нем, на рассыпанном сене, лежали пресные лепешки и круто свареные яйца.

— Ну и что? — спросил он.

— Хромая неделя идет! Вот что!

— Он не знает, — раздался голос из тьмы, — он чужак.

— Скажи ему, Урсула!

Старуха сидела на лавке — спина у нее была сгорбленная, а руки беспокойно шарили по подолу, но взгляд из-под запавших слепых век, казалось, обратился к Симону.

— Нынче весеннее новолуние, — сказала она своим властным голосом. — Вороные кони мчатся по улицам наших деревень в этот день! Вороные кони с черными всадниками! Горе тому, кто окажется на улице, горе тому, кто будет жечь костры — затопчут…

«Ясно, — подумал Симон, — опять очередная легенда… И не надоест же им».

— Откуда ты знаешь, что кони вороные, если никто их не видел? — спросил он.

— Ты их не видишь, — спокойно возразила старуха, — я их вижу. Вижу черных всадников. Земля трясется под копытами их коней. Они не любят дыма — потому и костры нельзя жечь.

— Понятно, — сказал он.

— Ничего тебе не понятно. Зачем пришел?

— Проведать тебя, — сказал он. — Узнать, как ты себя чувствуешь.

Она тихонько покачала головой.

— Я могу ходить, могу сидеть. Что с того? Что это изменит? А ты, чужеземец… Что тобой движет? Милосердие? О, нет, вы по-настоящему и не знаете, что такое милосердие. Ты пришел сюда потому, что пытаешься преодолеть свой страх.

— Может быть и так, — сказал Симон неохотно.

— Ни к чему все это. Нельзя вам тут бывать… Нигде нельзя. И этому твоему скажи — нет для него надежды. В Хромую неделю покойников отпускают в верхний мир — вот они и ходят по земле. А он их ищет — вдруг и вправду встретит?

— Кому? — удивленно спросил он.

— Чужеземцу, который тебе не друг. И ты ему не друг — вы никому не друзья. Он на сеновале, с Ядвигой…

«Гидеон, — подумал Симон, — надо же!»

— Тот, что приходил вчера?

Она покачала головой.

— О, нет. Это — другой. Ходит, во все суется, всех расспрашивает. Уплатил Михею за Ядзю штукой полотна, которое не мокнет в воде — а зачем? Девка и так за ним пошла бы. У нее одни глупости на уме.

Он выскочил на улицу, хлопнув дверью так, что из-под притолоки посыпалась труха, и заорал:

— Винер!

Сверху, с сеновала раздался шорох и хихиканье, он увидел шарящую в воздухе в поисках шаткой лестницы босую розовую пятку — Ядвига, подоткнув подол, шмыгнула прочь, точно лиса из курятника.

Потом показался Винер, застегивая на ходу молнию своего комбинезона.

Увидев Симона, он быстро сказал:

— Это не твое дело!

Симон вздохнул. Он, почему-то, чувствовал себя очень усталым — Я за тебя не отвечаю, — сказал он, — и ты за меня. Твое дело — отчитаться перед Коменски. Но, Винер, послушай… ты играешь в опасную игру — я бы еще понял, если бы ты увлекся девушкой. Но ты же их презираешь…

— Я пытаюсь их понять, — сказал Винер.

— Ну и что же ты понял?

Винер фыркнул, резко повернулся на каблуках и направился к воротам. Симон какое-то время наблюдал за ним, покачивая головой, потом вернулся в дом.

— И как он не боится! — восхищенно сказала Ядвига. — Его же черные кони затопчут…

— Никто его не затопчет, — устало произнес Симон, — доберется в полном порядке.

— Верно, чужеземец, ему нечего бояться, — мрачно прокаркала Урсула, — потому что ему уже нечего бояться.

— Я тебя не понимаю, — Симон извлек из аптечки анализатор и зарядил его новой порцией лекарств, — давай-ка лучше доведем дело до конца, раз уж я за тебя взялся.

— Может, ты надеешься, что я вновь стану молодой и красивой? — ехидно спросила старуха.

— Нет, — ответил он, — чего нет, того нет.

* * *

Он шел по истоптанной пыльной улице, когда из-за соседнего плетня кто-то его окликнул. Заглянув во двор, он увидел Гидеона — тот сидел на лавочке, окруженный толпой сопливых местных мальчишек и что-то мастерил.

— Чего это Винер прошел с такой кислой мордой? — спросил он.

— Она всегда такая, — рассеянно ответил Симон и тут же спохватился. — Послушай, что ты делаешь?

— Вертушку, — возбужденно сказал Гидеон, — знаешь, такую вертушку… Представляешь, они не умеют их мастерить…

— Раз не умеют, значит, не надо, — Симон задумчиво осмотрел нехитрое приспособление, которое мастерил Гидеон. — И вообще — прекрати.

— Почему?

— Сегодня нельзя работать вне дома. Прекрати, пока тебя не выгнали, а мальцам не надавали по шее.

— Суеверие? — осторожно спросил Гидеон.

— Еще какое. Отдай им эту штуку и пошли домой.

Гидеон неохотно протянул детворе свое изделие — его тут же, после недолгой борьбы, присвоил себе мальчишка постарше, — и встал.

Симон, перегнувшись через изгородь, грозно крикнул галдящей толпе:

— Эй вы! Ступайте по домам, пока мамка уши не надрала!

— Ладно, — мрачно ответил старший малец. вытирая нос рукавом. — А если ее на крышу поставить, она будет крутиться?

— Будет, даже при слабом ветре, — подтвердил Гидеон. — А если сделать ее чуть чуть иначе, то будет показывать, куда ветер дует.

— Эка невидаль, — покачал головой мальчик, — я и так знаю, куда ветер дует.

Но тем не менее, любовно поведя пальцем по гнутым лопастям, осторожно спрятал игрушку под рубаху.

— Зденко! — раздался с крыльца высокий женский голос. — Зденко, домой, паршивец!

— Ну ладно, — малец шмыгнул носом, — я пошел. Мамка зовет.

И, восхищенно глядя на Гидеона, спросил:

— Еще чего сделаешь?

— Сделает, — подтвердил Симон, — только не сегодня. Пошли, Гидеон.

И Гидеон потащился за ним, кажется, с неменьшей неохотой, чем отправился домой сопливый Зденко.

* * *

Он и впрямь выгнал из архивной Оливию, которая пыталась слабо протестовать, но, стоило лишь ему вплотную приступить к работе, как загудел селектор и голос Коменски произнес:

— А, так ты вернулся? Хорошо. Мы в Дубовом зале. Давай побыстрее, Винер ждет.

— Он тоже вернулся? — холодно спросил Симон.

— Да, — сказал Коменски, — и довольно давно. А что?

Симон помялся, потом ответил:

— Нет, ничего.

В конце концов, что бы он, Симон, мог сказать Коменски и что бы тот мог ему ответить? Что каждый из них волен делать все, что хочет — пока не мешает остальным… или что все они пытаются найти выход из одного и того же тупика; каждый по-своему… И почему бы Винеру, спрашивается, не ходить в деревню? Он же не силком эту Ядзю на сеновал затащил… А вслух сказал:

— Ждет? Зачем?

— Хочет сделать какое-то сообщение.

— А почему в Дубовом зале? Почему не в аппаратной? Ему что, не нужно демонстрационное оборудование?

— Он сказал — нет. Хватит, Симон, не будем задерживать ни Винера, ни остальных.

В Дубовом зале было почти темно — за окном остывало вечернее небо, переходя в прозелень, в глубокую синеву — верхушки дальних гор на этом фоне казались черными. Камин уже разгорелся, пламя свечей трепетало на теплой поверхности дерева, но темнота притаилась везде — в углах, на хорах, в тенях от потолочных балок.

Винер, освещенный с двух сторон пламенем свечей, выглядел весьма живописно. Портативного проектора, которым обычно пользовались при всяческих устных сообщениях, при нем не было, зато на столе, у локтя, лежало нечто темное, тяжелое, распространяя едва ощутимый запах плесени. Симон вздрогнул — перед Винером, распластавшись, точно огромная летучая мышь, лежала его книга. «Носферату, ужас ночи».

Все уже сидели, с любопытством взирая на докладчика Симон тоже устроился в кресле, и Коменски, благожелательно кивнув, сказал:

— Мы слушаем.

Винер набрал побольше воздуху и внушительно произнес:

— Я хочу подойди к проблеме, которая так много значит для всех нас, несколько с другой стороны. Новый взгляд, знаете ли…

— Да-да, — терпеливо сказал Коменски, — очень интересно.

— Так вот… Сами знаете, насколько то, что мы увидели здесь, не совпало с нашими ожиданиями… Более того — столкнувшись с нынешней ситуацией на Земле, мы испытали нечто вроде культурного шока, и вопрос о том, что же нам теперь делать, заслонил другой вопрос, по-своему не менее важный, а именно; что же все-таки произошло.

— Регресс, — печально сказала Наташа, — упадок.

— Да. Но почему? Мы все хорошо знаем, что представляло собой человечество в эпоху звездных перелетов — высокоразвитое цивилизованное общество, обладающее высоким духовным и техническим потенциалом.

— Общество, — заметил Гидеон со своего места, — каким бы высокоразвитым оно ни было, никогда не является однородным конгломератом. Наверняка там были такие вот Богом забытые медвежьи углы.

— Дело не в том, что они были, — ответил Винер, — дело в том, что только они и остались. Куда делось все остальное?

Гидеон неопределенно хмыкнул и смолк.

— Вот в чем, как говорится, вопрос, — продолжал Винер. — Лично я полагаю, чтобы найти разгадку, мы должны обратиться к тому, что до сих пор отвергалось нами, как не стоящее внимания — а именно, к преданиям и легендам. Вы все знаете, что предания составляют основу местной культуры — не на пустом же месте они возникли…

— Так-то оно так, — вмешался Симон, — но ты забываешь, что все эти предания у них были еще в доперелетную эпоху. И даже не очень-то изменились с тех пор.

— Именно это, — веско произнес Винер, — мне и показалось особенно важным. Эти предания слишком устойчивы, чтобы быть просто преданиями — стоит лишь предположить, что они имеют под собой реальную основу, как все становится на место. Я понимаю, это поначалу может показаться бредом…

— Ну-ну, — ободряюще сказал Гидеон, — валяй.

— Я хочу обратить ваше внимание на то, что по преданиям человечество было неоднородно — среди обычной популяции время от времени появлялись некие иные существа. Бессмертные, неуязвимые…

— Господи, — непроизвольно проговорил Симон, — это ты о…

— Погоди, Симон, — вмешался Коменски, — продолжай, Винер. То, что ты говоришь, очень интересно.

— Спасибо. Я продолжаю. Существа, обладающие высшими знаниями, не подверженные низким страстям… владеющие силами природы настолько, что остальная популяция почитала их за магов, а следовательно — ненавидела их и боялась. Этот страх и трансформировался в те легенды, которые дошли до нас.

Он любовно похлопал ладонью по распластанному томику «Носферату».

— Симон любезно предоставил мне образцы тканевой жидкости представителя местного населения. Никаких отклонений от нормы по сравнению с архивными данными не выявлено, а следовательно я делаю вывод: местное население не изменилось. И все-таки я полагаю, что имеет место спонтанная мутация, которая периодически наблюдалась на всем протяжении истории человечества, но за последнее время качественный скачок перешел в количественный — теперь подобные существа составляют большую часть населения Земли. Другой вопрос, что мы сейчас имеем дело не с ними…

— И почему же мы их не видим? — с любопытством спросила Оливия, кажется, готовая поддаться глубокому убеждению, звучавшему в голосе Винера.

— Если следовать легендам, они вполне могут оставаться невидимыми. Если того пожелают. Я напомню вам — сейчас, по местным преданиям, началась Хромая неделя. Именно в это время сверхъестественные существа проявляют особую активность — местные боятся вступать с ними в контакт. Поскольку они опасны даже будучи невидимыми — смертельно опасны…

— Погоди, Винер, — вновь вмешался Гидеон, — даже если допустить, что ты прав… не предлагаешь же ты вступить с ними в контакт? Насколько я понимаю, предания приписывают им чудовищную злобу и коварство… и если это и впрямь так, чего мы добьемся?

— По крайней мере, определенности, — сказал Винер. — Что же касается злобы и коварства… Люди склонны очернять то, чего не понимают. А на деле все действия этих…представителей нового вида… вполне могут быть объяснимы.

— И то, что они, по преданиям, питаются человеческой кровью? — спросил Симон.

— А ведь верно, Винер, — оживилась Наташа, — это за ними водится. Порядочная пакость…

— «Кровь, надо знать, совсем особый сок», — процитировал Гидеон.

— Что такое кровь? — спокойно возразил Винер. — Всего навсего биологическая жидкость. Возможно, какое-то нарушение обмена мешает им усваивать органические вещества обычным путем… В конце концов, забивают же местные животных на мясо — не станешь же ты упрекать их в излишней жесткости… это абсурд.

— Но ты же не рубишь голову курице, чтобы приготовить себе обед? — спросил Гидеон. — На каком-то этапе даже такая жестокость становится невыносимой.

— Да, но быть может, кровь — это всего лишь символ. Художественная интерпретация. Возможно, они черпают чистую, трансформированную энергию — скажем, чистую АТФ — это еще предстоит выяснить. Так или иначе, нынешнее человечество — это просто субстрат, на котором существует нечто совсем иное.

— Пожалуйста, — сказал Оливия, — ну пожалуйста! Я не могу больше этого слушать… ведь если это правда…

Симон увидел, что ее трясет.

— Если это правда, у нас появляется хоть какая-то надежда, — возразил Винер.

— Не нужно мне такой надежды… не хочу я…

— Хватит на сегодня, — вмешался Коменски, — уведи ее, Наташа.

Наташа встала из-за стола, обняла Оливию за плечи.

— Пойдем…

Они молча вышли. Винер выразительно взглянул на Симона, но тот лишь пожал плечами, провожая взглядом двух удаляющихся женщин. Коменски вздохнул и произнес:

— Все, что ты говоришь, очень интересно, Винер. Но пока совершенно непроверяемо. На чем ты основываешь свои выводы? Вот на этой фикции?

— Это не фикция, — уверенно сказал Винер. — И я докажу вам. Дайте мне несколько дней, Коменски.

Коменски пожал плечами:

— Кто же тебе мешает? Если имеется непротиворечивая гипотеза, почему бы ее не проверить?

— Перед тем, как отмести, — тихонько сказал Гидеон.

— Хорошо, — Винер вздернул голову, — посмотрим. Я заберу книгу, Симон.

— Да пожалуйста, — сказал Симон, — Бога ради… В архивах наверняка еще найдется дюжина страшилок того же рода.

Винер, не опускаясь до возражений, молча удалился с книгой под мышкой.

— А что, — тихонько проговорил Гидеон, — в этом что-то есть…

— Ничего в этом нет, — резко сказал Симон, — одно больное воображение.

— Почему ты не допускаешь…

— Да если бы и впрямь было что-то в этом роде, то суеверия были бы всеобщи. А они процветают только здесь, в горах. И то, возможно, потому, что когда-то ими прикармливали туристов… Если поверить Лагранжу, на равнине совершенно иные суеверия. А здесь. Уж такое это место… Песни западных славян, все такое…

— Посмотри на его белую шею — видишь на ней кровавую рану? Это зуб вурдалака, поверь мне, — зловеще произнес Гидеон. И миролюбиво добавил: — И все-таки, почему бы не поговорить по этому поводу с Лагранжем? Может, мы просто недостаточно хорошо его расспросили? Потому что не знали, о чем спрашивать?

— Гидеон, ну неужто ты веришь в эту чушь? Винер хватается за соломинку. Да и соломинка-то эта знаешь ли… одна иллюзия.

— Я бы и не поверил… — Гидеон смущенно покосился на него. — Но… — голос его упал до шепота. — У меня такое чувство, что за нами кто-то наблюдает.

— Мы все напряжены до предела… Это обычная паранойя.

— Знаешь, как в старину говорили, — возразил Гидеон, — Если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят… В любом случае, пусть развлекается. Хоть какая-то цель, пусть и ложная. Ты же знаешь…

— Маниакальная идея — это еще не цель. «Мы все цепляемся за любую соломинку», — подумал он.

— Он говорит, всего лишь несколько дней, — успокоил его Гидеон. Симон усмехнулся.

— А что, — спросил он, — у нас впереди вечность, а, Гидеон?

«Тьма, — подумал он, — та же тьма, что глядела на них с орбиты — темная, лежащая за терминатором поверхность ночной планеты, где нет ни единого огонька там, где должно было бы раскинуться море огней — причудливые фейерверки больших городов, рассыпные огни мобилей, светящиеся личинки судов, пересекающих океаны… Мы все гадали, что же это такое, погасившее все огни, могло произойти, а потом сами погрузились в эту тьму — и нет от нее спасения… Теперь, должно быть, с орбиты можно разглядеть их базу — один-единственый хрупкий кокон света, дрожащий под напором первобытного мрака, но этот свет все истончается, гаснет, а времени все меньше… и скоро его не останется совсем».

* * *

— Как вы себя чувствуете? — спросил Симон. Старая Урсула пожала плечами.

— А как я могу себя чувствовать? В моем возрасте человек уже почти ничего и не чувствует.

Она сидела на лавке, аккуратно наматывая высохшими руками пряжу на веретено. Движения были механическими, привычными, и Симону было не по себе — слепой взгляд старухи был обращен на него и дальше — в молчаливую глубину, которой нет названия.

— Пришел спрашивать? — спокойно сказала она.

— В общем, да, — признался Симон.

— Так спрашивай. Тот, что приходил вчера, тоже спрашивал. Но он слышит один ответ, ты — Другой.

— Он, — сказал Симон, — тот, что приходил вчера, наткнулся на старое предание. О вампирах… По-моему, оно существует у вас испокон веку.

— А ты ему и не поверил.

— Не люблю верить на слово.

— Иногда, — заметила старуха, — проще поверить на слово, чем проверять самому.

— Все равно, — нетерпеливо сказал Симон, — я хочу услышать это от вас. Нечисть — вампиры, упыри, вурдалаки… Неужто вы с ними сталкивались?

— Может, и нет, — ответила старуха, — кто знает… Я помню то, что было и до меня, а быть может, то, что будет после меня. Но он прав, твой чужеземец. Вампиры есть.

— И что они такое?

— Люди. Люди, которые впустили в себя тьму.

— Они пьют кровь?

— Вовсе не обязательно. Они питаются человеческим страданием.

— Вампиры?

— Мы зовем их — андры. Какая разница?

— И все-таки они — люди? — упорствовал Симон.

— Когда-то были людьми. Очень давно. Они бессмертны — может, они уже и сами не помнят, кем они были когда-то.

— И никто их не видит, разумеется, — недоверчиво сказал он.

— Я все время их вижу. Они почти всегда здесь.

— На черных конях?

Старуха тихонько покачала головой.

— О, нет. Те, на черных конях — всего лишь демоны прошлого. Наши демоны. Былые страхи, былые беды. Они еще способны испытывать злобу, способны ощущать боль. И потому от них еще можно защититься.

— Что же, — спросил он, — человечество всегда одолевали страхи и тьма?

— О, да! — сказала старуха. — Но человек потому и человек, чужеземец, что способен противостоять им. Он смертен и слаб. И в этом его сила, потому что ему нечего терять. Ты смертен, чужеземец?

— Наверняка — да.

— Тогда чего же ты боишься?

— Тьмы, — тихо сказал он.

Она встала, веретено упало с колен и покатилось по полу.

— Так бойся! — сказала она. — Цепляйся за свой страх. В этом твое спасение.

— Не понимаю, — ответил он, — но все равно, спасибо.

— Не ходи сегодня по улице, чужеземец, сын мой. Сегодня скачут самые страшные кони, хромые кони, отставшие от первых. И скажи своему другу, пусть слезет с крыши. Он с утра там сидит. Скажи, он смотрит не теми глазами.

Симон вышел во двор, курица шарахнулась у него из-под ног. С крыши сарая посыпалась соломенная труха, потом вниз свесилась голова Гидеона. На шейном ремне у него болтался инфракрасный бинокль.

— Привет! — сказал он жизнерадостно.

— Гидеон, — с чувством произнес Симон, — ты дурак! Что ты там делаешь, скажи на милость?

— Веду наблюдение, — ответил Гидеон. — С самого рассвета. Пожалуй, — добавил он задумчиво, — на сегодня хватит.

Он ловко спрыгнул с крыши.

— Какое наблюдение? — удивился Симон. — За кем?

— Я подумал, — пояснил Гидеон, похлопывая ладонью по биноклю, — может, если этих коней нельзя увидеть простым глазом, их можно засечь на инфракрасном… Вот я и…

— Здорово же Винер всем нам головы заморочил, — заметил Симон. — Нет тут никаких коней. Ни хромых, ни здоровых. Ни черных, ни инфракрасных. И всадников тоже нет. Это же просто суеверие, Гидеон. Не больше. Оно по-своему реально, — для них, раз уж они в него верят. Боятся зажигать огонь вне дома, воду носить… Знаешь, как говорят — если ситуация воспринимается как реальная, она реальна по своим последствиям.

— Может, просто техника недостаточно чувствительна. Нельзя жечь костры, говоришь?

— Нельзя. Они не терпят дыма. Уж не знаю, почему.

— Так значит, не терпят дыма, — задумчиво произнес Гидеон

— Да, — Симон спохватился. — Что ты задумал?

— Ничего.

— По глазам вижу.

— Нет, — сказал Гидеон, — правда, ничего. Ты сейчас куда — на базу?

— Да, — вздохнул Симон, — похоже, больше тут делать нечего. Во всяком случае, сегодня. Ты со мной?

Гидеон вновь любовно похлопал по биноклю.

— Посижу еще немножечко, понаблюдаю…

— Пустое же дело…

— Чем-то надо заниматься, верно?

Он ухватился за балку, подтянулся и вновь угнездился на крыше.

— Вижу тебя, — произнес он, наставив на Симона бинокль.

— И не удивительно, — холодно сказал Симон.

— Тебя окружили черные всадники. На хромых конях. Берегись, Симон, ты взвешен на весах и найден очень легким.

— Иди ты к черту, — с чувством сказал Симон. Он пнул ногой калитку, вышел, и, сунув руки в карманы, пошел вверх по дороге.

* * *

— Гидеон с тобой не связывался?

— Нет, — устало сказал Улисс, — а должен был?

«У них тоже дела идут не слишком хорошо», — подумал Симон.

— Да. Мы, собственно, хотели проконсультироваться. У Винера появилась какая-то новая идея. Насчет вампиров. Вроде, они кишат повсюду, но мы их не видим… Ты ничего похожего не слышал?

— Каких еще вампиров? — вздохнул Улисс. — У нас тут и без них неприятностей полно.

— Местные?

— Да… пытаемся стимулировать… Что-то мне не нравится, Симон…

— Что конкретно?

— Если бы я знал…

— Плохо обучаются?

— Обучаются-то они хорошо… Не в этом суть.

— От Хлебникова так и ничего?

— Так и ничего. Брось, уже столько времени прошло…

— Послушай, может, нам тоже выслать поисковую группу?

— Нет, — твердо сказал Улисс. — Нет. Коменски говорил с Лагранжем — больше никаких дальних вылетов. Только работы в близком радиусе.

— Значит, дело зашло так далеко?

— Будем считать, что это перестраховка, старик, если тебе так спокойнее. Им положено — они начальники… Ладно, занимайся своими вампирами. Все веселее, чем двух головорезов грамоте обучать…

— Можно подумать, нам только вампиров и не хватало, — вздохнул Симон, но Улисс уже отключился.

* * *

— Хорошо, хоть ты вернулся, — сказал Коменски. — Нужно быть осторожнее. Мало нам группы Хлебникова…

— Я осторожен, — ответил Симон.

— Ты уходишь слишком далеко от лагеря. И в одиночку. А это опасно — сам знаешь. Сначала ты, потом Винер, потом Гидеон — просто поветрие какое-то…

— Гидеон-то как раз был со мной, — сказал Симон. — Он теперь тоже ищет невидимые сущности.

— Убежденность заразительна, — согласился Коменски.

— Это меня и беспокоит. Мы тратим время попусту. Почему ты не запретишь им?

— Как я могу запретить? — Коменски пожал плечами. — Мое дело следить, чтобы вы не мешали друг другу. И по возможности не наделали глупостей.

— К тому оно и идет. Если бы еще что-то дельное, а то… Сам-то ты в это веришь?

— Верю — не верю… Какая разница? Мы же не можем ничего не делать, Симон. А за что взяться, не знаем. Тычемся, как слепые котята…

«Да, — подумал Симон, — нелегко ему приходится. Взвалить на себя ответственность за кучку перепуганных дилетантов, оказавшихся в непонятном и враждебном мире».

Словно отвечая на его мысли, Коменски сказал:

— Нельзя же требовать от них, чтобы они копались в архивах, носу не показывая наружу…

— Ты же сам говорил, что, учитывая, что Хлебников…

— Я говорил, что нужно соблюдать осторожность. Вот и все.

Симон вздохнул.

— Амос, я же понимаю… Они жаждут общения. Мы ведь так давно не видели людей… Но это общение…

Он прервался. Коменски напряженно смотрел в сторону ведущей к базе дороги, вьющейся по ущелью.

— Кто-то идет…

— О, Господи, — пробормотал Симон, — это же Гидеон.

Гидеон шел, прихрамывая, опираясь на плечо давешнего мальчишки. Голова его была разбита, по щеке стекала струйка крови…

— Вот, — сказал мальчик, подталкивая своего спутника к Симону, — забирайте…

— Скажи Коменски, я не хотел… — неразборчиво произнес Гидеон.

— Сам и скажешь.

— Паршивая история вышла, Симон. Если бы не мальчишка…

— Я кричал им, чтобы его не трогали, — пояснил парень. — Кричал-кричал. Он же не нарочно, он по глупости. Грех убогого трогать…

— А, — Симон похлопал мальчика по плечу, — тебя зовут Зденко, верно?

— Верно, — мрачно согласился мальчик. И сухо добавил: — Если ваш друг придурок, почему вы оставляете его без присмотра? Он такого может натворить…

— И что же он натворил? — спросил Симон. Спрашивал он в основном для подошедшего Коменски — сам он уже догадался.

— Жег костер на обочине, — пояснил мальчик. — Притаился в траве, ну и начал распаливать. Как потянуло дымом, наши выбежали… Я говорил им, что у него просто с головой не в порядке, но нашим-то какая разница… Уж очень они испугались…

— Ясно, — вздохнул Симон, — спасибо тебе, парень. Послушай, может, зайдешь, пообедаешь с нами… Есть хочешь?

— Нет, — мальчик попятился. — Я, пожалуй, пойду. Меня мамка и так убьет…

Он развернулся и побежал вниз по дороге

— Ну, — обернулся Симон к приятелю, — доволен? Ну зачем ты… Неужто и впрямь поверил?

— Я подумал… может… помнишь, как с хождением по огню, — Гидеон вытер разбитую губу.

— И чего ты добился? Ладно, тогда ты слегка обжегся…

— Слегка? — возмутился Гидеон.

— Да хоть как… Ну, обжегся, и дело с концом… А если они просто откажутся принимать нас там, внизу, после того, как ты чуть не вызвал на их головы гнев потусторонних сил?

— Может, задобрим как-то… Малого жаль, — Гидеон задумчива проводил взглядом удаляющуюся фигурку. — Достанется малому…

— Сам виноват. Впредь будешь осторожнее.

Гидеон не ответил.

— Ладно, — устало сказал Коменски, — что сделано, то сделано. Проводи его, Симон. Нужно обработать раны… И зайди в аппаратную — Наташа тебя спрашивала.

— Зачем? — удивийся Симон.

— Не знаю. Может, консультация понадобилась. Она дежурит на Наблюдателе — стандартный мониторинг…

— Ладно, — сказал Симон, — только вот с ним разберусь.

— Да я ничего, — попытался протестовать Гидеон.

— Пошли-пошли… — Симон подтолкнул его к крыльцу.

В лаборатории было тихо и пусто — галогено-вые светильники заливали помещение холодным, лишенным теней светом. Симон взял аптечку и начал вскрывать упаковку бинтов.

— Умойся пока, — сказал он.

Он скорее почувствовал, чем услышал, как отворилась дверь, и обернулся. Винер, встретив его взгляд, замер на пороге, словно раздумал входить, но потом все-таки прошел в лабораторию.

«С ним тоже что-то не то, — подумал Симон, — хорошо, хоть голова цела, но комбинезон выпачкан в саже, а в одном месте и прожжен — это чем же он ухитрился прожечь жаропрочную ткань?» Взгляд у Винера был какой-то странный, словно он избегал смотреть прямо в глаза.

— Что стряслось? — спросил он невыразительным голосом.

— Очередная накладка. Надеюсь, обойдется, — рассеянно ответил Симон. — Он, в общем-то, сам виноват. С тобой-то, надеюсь, все в порядке?

— Да. — теперь Винер взглянул ему прямо в глаза. — А что со мной может быть?

Симон пожал плечами.

— Понятия не имею. Ты ходил куда-то?

— А что?

— Да нет, я так спрашиваю. Ты бы поосторожней…

— За все, что я делаю, — холодно сказал Винер, — я отвечу перед Коменски.

— Бога ради. Просто…

Тут Гидеон, которому он обрабатывал расцарапанную щеку, зашипел от боли, и Симон отвлекся. Когда он вновь поднял глаза, Винера в комнате уже не было.

* * *

— Ты меня вызывала?

Наташа подняла глаза от монитора.

— Да в общем… нет… просто подумала…

— Нашла что-то интересное?

Наташа вздохнула и отодвинулась от экрана.

— Да нет… похоже, везде одно и то же… дикость… бойня. Просто не чаю, когда смогу заняться своими картинами.

«Будто это и впрямь ее картины», — подумал Симон.

— Нам еще повезло — у нас тут относительно тихо.

— Да, — сказал он, — нам еще повезло. «Что ей понадобилось?» — подумал он. Чтобы скрыть неловкость, он взял стопку глянцевых фотографий и начал рассеянно их тасовать. Она встала, взглянула на снимки у него из-за плеча.

— А вот это Прага, — сказала она, — видишь?

— Да, — он кивнул, — собор святого Витта. Ты смотри, оба шпиля почти уцелели…

— Он такой… невероятный… Не может быть, чтобы вот эти самые люди, которые… смогли создать такое великолепие.

— Ну, — сказал он, — не те же самые… но их предки — безусловно.

— Нет, я имею в виду — биологически.

— Биологически? Да…

— Даже и не верится… Хотела бы я побывать в Праге…

— Еще побываешь.

— Нет, я хотела, чтобы как раньше… Чтобы Карлов мост и лавочки, и художники на мосту…

— Наташа, большей частью все это предназначалось для туристов — все эти лавочки и художники… Наверняка они исчезли в первую очередь.

— Но не архитектура…

— Нет. Не архитектура.

— И музыка в соборах…

— Да, — вздохнул он, — было бы здорово.

— Может, зря мы осели тут? Разместили бы нашу базу в крупном городе.

— Группа Хлебникова так и сделала.

— Да… пожалуй, — она посмотрела на него, прикусив губу, — что с ними случилось, как ты думаешь?

— Не знаю.

«Да что ей от меня нужно?» — гадал он.

— Думаешь, Амос прав?

— Не знаю! Это с самого начала был риск — крупный город. Они опасны, потому что именно они сдали быстрее всего. Обвально. И там полно всяких пакостей — катакомбы… небоскребы, из которых до сих пор даже при слабом ветре летят стекла… обзор никакой… очень трудно наладить нормальную работу при таких условиях. И, наверняка, банды, живущие в развалинах. Там хлеб не вырастишь — живут грабежом…

— Да, — согласилась она, — да… наверное. И все-таки, я так хотела бы в Прагу!

— Может, — примирительно сказал он, — еще слетаем. Вот уладим все дела и слетаем. Это же недалеко. Послушай… ты зачем меня вызвала? У меня, если честно, работы полно…

— Симон… — она нерешительно взглянула на него, — я хотела спросить…

— Да?

— Что с Винером? — выпалила она.

— А что с ним?

— Он какой-то… равнодушный… смотрит мимо…

— Нам всем нелегко. Он старается держаться. Так, как умеет.

Она помялась, потом спросила:

— Как ты думаешь? Я красивая?

«О, Господи», — подумал он. Но отошел на шаг, внимательно посмотрел на нее оценивающим взглядом и решительно сказал:

— Да. Очень… привлекательная.

— А эти местные девушки — они красивые?

«Вот оно что», — подумал он.

— Всякие бывают. В том числе и красивые… Да ты не расстраивайся так… местные девушки, они, знаешь… просто экзотика…

— На картинах они такие красивые, — грустно сказала Наташа.

Он потрепал ее по плечу.

— Оставь ты эти картины. Ты лучше повтори поиск. Вдруг мы все же чего-то не заметили… а ты обнаружишь… ладно?

— Ладно, — грустно сказала она.

* * *

Ему снился кошмар. Он точно знал, что это кошмар, но не смог бы точно объяснить, почему сон вызывает такой ужас. Нечто бесформенное, неопределенное, наползало из клубящейся тьмы, ухмыляясь, пожирая его сущность. Он дернулся в последней отчаянной попытке освободиться и с ужасом понял, что не может этого сделать — он не чувствовал своего тела. Оно пропало, растворилось в этом липком, сером тумане. Тогда, в последнем, уже безнадежном усилии, он попытался хотя бы вспомнить, кто он такой — и не смог. Его сущность не повиновалась ему точно так же, как отказалось повиноваться, превратившись в бесформенную аморфную массу его собственное тело. Он понимал, что для того, чтобы освободиться, обязательно нужно проснуться… но именно этого он сделать почему-то не мог…

Из тяжелого, муторного сна его выдернули голоса. Весь в поту, он вскочил с кровати и, накинув куртку, выглянул в окно — там, полускрытая клубами тумана топталась группа людей. Он узнал лишь старосту — и то потому, что тот возвышался над всеми остальными, сидя на низкорослой мохнатой лошаденке. Остальные стояли, ощетинившись кольями и вилами, и у Симона на миг возникло ощущение, что под окном ни с того ни с сего выросла небольшая, но очень агрессивная рощица.

— Ничего себе! — пробормотал он.

Торопливо натянув на себя комбинезон, он выскочил в холл. Коменски уже был там, озабоченно поглядывая в низкое окно. Силовой щит не давал людям возможности проникнуть внутрь, и они топтались у барьера, негромко переговариваясь.

«Неужто они и впрямь настолько оскорблены, что выслали эдакую делегацию? — подумал Симон. — И что нам теперь делать?»

— Видел? — спросил Коменски.

— Да. Хорошенькое дело.

— Может, ты с ними поговоришь? Ты, вроде, умеешь с ними ладить.

— Хорошо, — сказал Симон. Он запахнул куртку и вышел наружу, поеживаясь на сыром рассветном воздухе.

Молчаливая группа придвинулась ближе. Тут были почти все трудоспособные мужчины деревни и несколько мальчишек, которые крутились у ног взрослых наравне с деревенскими собаками.

Симону стало не по себе.

— Если у вас какие-то претензии… — начал он.

— Это вы о чем? — мрачно спросил староста. — Если вы об этом вашем придурке, то пусть выплатит хоть какую виру… Уж не знаю, кто тут виноват, а только дурные дела начали твориться. Ядвига пропала.

Этого Симон не ожидал. Он вытаращился на старосту и неуверенно повторил:

— Ядвига?

— А я что говорю? Как ушла вчера вечером, так ее и нет с тех пор. И куда бы это ей уходить — сейчас даже по воду ходить опасно; затопчут.

«Опять за свое», — подумал Симон.

— Так вот… по мне, так лучше бы вам у нас в деревне и вовсе не появляться, но бабка велела… Пусть, говорит, чужеземцы тоже ищут. Видение ей было, что ли. Ее не поймешь, бабку…

— Мы с радостью, — сказал Симон. — Только что мы… А впрочем… Хорошо, подождите немного. Я сейчас.

— Ну что там? — спросил Коменски, когда он вернулся в холл. — Это из-за вчерашнего?

— Да вроде нет. Девушка пропала. Дочка старосты. Они просят нас примкнуть к поискам.

— Ясно, — коротко сказал Коменски. — Кто пойдет? Ты?

— Да, — ответил Симон.

— Кто еще? — Он обернулся к небольшой группке людей, собравшихся в холле.

— Я пойду, — быстро сказал Гидеон.

— Оливия, выведешь Наблюдателя. Наташа, готовь мобиль. Если понадобится транспортировать…

— Боюсь, от Наблюдателя будет мало толку, Амос, — сказал Симон, — это же лес… Что он будет видеть — только кроны…

— Ну, на всякий случай. Кто видел Винера?

— Я, — сказал Гидеон, — наверху, в галерее.

— Ладно. Симон, ты куда? В лабораторию?

— Я быстро…

Симон поспешно направился в правое крыло — аптечка и инфракрасный бинокль хранились в лаборатории вместе с остальным полевым оборудованием. Он торопливо нагружал сумку, когда дверь лаборатории приоткрылась.

— Что ты тут делаешь? — спросил Винер.

Выглядел он паршиво — глаза воспаленные и красные, руки беспокойно оглаживают мятый комбинезон.

— Ты что, — удивился Симон, — так и не ложился?

— Предпочитаю по ночам работать, — ответил тот, — хоть кошмары не снятся. А тебе снятся кошмары, Симон?

— Да, — неохотно признался Симон. И рассеянно добавил, застегивая сумку, — тут уж ничего не поделаешь.

— Куда это ты?

— Ты не знаешь? Там целая делегация у ворот…

— Я еще не выходил, — признался Винер. — Не до того было. А что им понадобилось?

— Девушка пропала, — пояснил Симон, и, встретив непонимающий взгляд Винера, пояснил, — Ну, Ядвига…

— А мы-то при чем? — удивился Винер.

— Да вроде и не при чем. Но они просят нас примкнуть так сказать, к поисковой группе.

Винер пожал плечами.

— Чем вы можете помочь?

— Вы? — Симон в свою очередь недоуменно поглядел на него. — Разве ты не хочешь…

Винер вздохнул:

— Послушай, Симон, я работал всю ночь… Избавь меня от сомнительного удовольствия носиться по горам…

— Но разве ты не…

— Что — не?

— Ты же был с ней близок!

— Ну и что? Она спит со всеми подряд. Все они так. Наверняка она с кем-то сбежала — что же мне теперь, бросить все дела, бегать ее искать…

— Ладно, — Симон подхватил сумку и направился к двери. — Как хочешь… я просто подумал…

Винер не ответил. Отвернувшись, он манипулировал клавишами большого анализатора.

Гидеон уже нетерпеливо топтался в холле.

— А я уж подумал, это по мою душу, — сказал он.

— Нет, — Симон покачал головой, — им не до тебя. Я, кстати, взял твой бинокль.

— Это не мой бинокль, — возразил Гидеон. — Это общий бинокль.

— Ну, ты же с ним вчера таскался весь день, верно? Еще хорошо, что не разбил…

— От бинокля мало толку, — заметил Гидеон. — Жаль. Будь она одной из наших, было бы легче…

«Да, — подумал Симон, — никто из нас не может потеряться. Имплантированный передатчик сам собой включался, стоило только носителю выйти за пределы защитного поля."

* * *

… Подлесок, начинавшийся по обе стороны дороги, ведущей к замку, незаметно переходил в густой лес — нерасчищенный и оттого мрачный. Нижние ветви огромных елей, до которых не доходили скудные солнечные лучи, высохли и торчали теперь, ощетинившись ломкими сучьями, с верхних ветвей свисали спутанные бороды лишайников.

— До чего ж неуютно, — поежился Гидеон.

— Да, — согласился Симон, — сыро.

— Ты не романтик, Симон. Где твои тонкие чувства?

Голоса разбредшихся по лесу людей перекликались, вспугивая птиц на гнездах.

— Что с ней может быть, как ты думаешь? — сапоги Гидеона топтали нежные, закрученные в улитку ростки папоротников.

— Ближайшая деревня часах в шести пешего» пути отсюда. Может, Винер прав — девица с кем-то убежала… Приглянулся какой-нибудь ладный парубок…

— Почему же тогда ее ищут в лесу?

— Бабка сказала.

— Ах, бабка!

— Они ей верят. Она у них, вроде, духовидица…

— Вот видишь!

— Что я, собственно, должен видеть?

— Существует тонкий мир, помимо нашего. Эфирные материи, все такое… Эй, что это там?

Помимо воли его рука потянулась к висящему на поясе лучевику. Симон придержал его за локоть. Кусты расступились, и угловатая фигурка в потрепанном зипуне преградила им дорогу.

— Можно, я с вами пойду? — спросил Зденко.

— Валяй! — с готовностью пригласил Гидеон.

— Нет, погоди, — Симон строго поглядел на мальчишку. — Взрослые знают, что ты здесь?

— Еще бы им не знать… Кто коня чистил? Михей велел ему хвост подвязать, чтобы в репейнике не путался, а конь этот такая сволочь — чуть копытом мне в морду не заехал…

— Ладно, — согласился Симон, — только держись поближе. Не хватало еще, чтобы ты пропал.

— Я-то не пропаду…

— Что с Ядвигой случилось, как ты думаешь? — спросил Гидеон.

— А кто его знает? Шалая она девка, Ядвига. И чего это старая Урсула шум подняла? А правда, вы ее к жизни вернули?

— К жизни, — сурово произнес Симон, — никого вернуть невозможно. Можно немножко подлечить.

— То ли благодарна она вам, то ли нет — не пойму… Странная она, бабка. Может, она думает, что Ядвига с нечистью какой спуталась… Тут у нас полным-полно нечисти.

— Да уж, — пробормотал Гидеон, брезгливо стряхивая с рукава птичий помет, — так и шастает…

— И чего зубы скалить, — обиделся мальчик, — каждый вам скажет — вот, к примеру, потоплец — он в омуте живет, мавки тоже, шишимора — на дворе, большак в доме, в подпечье, банник — в бане.

— Еще и банник? — ужаснулся Гидеон.

— Ну да. Пять человек могут мыться, шестой всегда банник. Шестой пар — ему. А если кто вместо него в баню влезет, на того банник может удушье наслать, а то и удар хватить может. Он баб за титьки трогает, банник, и еще за всякие места. Если теплой рукой схватит — хорошо, а если холодная рука — не будет бабе счастья…

— Сам-то ты его видел?

— Кто же его видит? Но баб лапает.

Гидеон уже открыл рот, но Симон схватил его за плечо.

— Вон тот склон, дальний — показалось мне, или там шевельнулось что-то…

Гидеон поднес к глазам висящий на ремне бинокль.

— Верно, там что-то есть. Погляди.

Симон взял у него бинокль.

Мир сразу стал сумеречным, стволы деревьев выплывали из него точно призраки, контуры ветвей были размыты и там, в кустах, копошилось что-то одновременно смутное и яркое.

— Человек? — неуверенно спросил Симон.

— Кто его знает, — Гидеон вздохнул, — пошли, посмотрим. Держись позади, малый.

Они начали острожно продвигаться, оскальзываясь на мощных узловатых корнях, отполированных бесчисленными дождями и талыми водами — сотни и сотни дождливых весен.

Симон сжимал в руке лучевик — вроде, и не собирался пускать его в ход, но весомость оружия придавала ему уверенность.

Теперь уже не нужен был бинокль, чтобы увидеть — кусты шевелились, там, в самой гуще, скрывалось что-то большое, пока еще плохо различимое.

Гидеон сказал:

— О, Господи!

Кусты раздвинулись, и гибкое серое тело скользнуло вперед. Огромный волк, припав на передние лапы, смотрел на них спокойными желтыми глазами. Ноздри его шевелились, втягивая воздух, потом он вздернул голову, коротко завыл и, скользнув прочь, затерялся в густом подлеске.

— Пустельник! — пробормотал мальчик.

— Ты о чем?

Мальчик сделал охранительный знак.

— Кто его знает, зверь это или оборотень? Вон, смотрел прямо в глаза, зараза!

— Там еще что-то есть, — тихонько сказал Гидеон.

Теперь и Симон видел — что-то белое, неподвижное проглядывало сквозь путаницу веток.

— Зденко, — сказал он, — подожди здесь, ладно?

— Я один не останусь, — мрачно возразил мальчик. — Страх-то какой…

— Побудь с ним, Гидеон.

Симон начал продвигаться вперед, сжимая в руке лучевик. И лишь когда подошел совсем близко, понял, что оружие ему не понадобится.

Девушка лежала, глядя в серое небо — руки раскинуты, шея неестественно вывернута, подол хол-щевой юбки задран… Он наклонился, движением ладони закрыл ей глаза, потом поднял на руки — босая ножка беспомощно болталась, — и понес девушку к остальным.

— Ядзя! — прошептал Зденко. Гидеон отстранил его.

— Ни к чему тебе смотреть на это, парень.

Но Зденко не отрывал от неподвижного тела расширенных глаз.

— Какая она-белая… — прошептал он.

— Не понимаю, — Гидеон был потрясен не меньше мальчика. — Почему? Зачем?

— Это волколак, — по-прежнему шепотом произнес мальчик, — пустельник… выпил из нее всю кровь. Смотрите…

На белой круглой шее синели два отчетливых пятна — крохотные обескровленные ранки…

— Это не волчьи зубы… Это он… Ой-ей-ей, бабка права была… ой, что делается…

— Помолчи, ладно? — пропросил Симон. — Ступай к своим, скажи, что мы нашли ее… Впрочем, нет — идите вдвоем, я подожду тут.

Он положил девушку на землю, пристроив ее между корнями огромной ели — казалось, она спит, свесив русую голову на бок.

— Возьми лучевик, Гидеон. Мало ли что… Сам он устроился рядом, охватив руками колени. «Мы же могли и вовсе не взять оружия, — подумал Симон, — если бы не традиция… А теперь, похоже, без него не обойдешься. Надо подумать — может, Винеру удастся приспособить инжекторы; те, вроде, могут выстреливать снотворными ампулами. Хоть какая защита. Паршиво все получилось — деревенские и так напуганы, а тут еще и это… Но что же могло случиться? Что бы там не плел перепуганный Зденко, наверняка девушку задрал волк — но почему только две ранки? Да еще такие аккуратные… И крови нет, что правда, то правда… И потом — что могло заставить девушку, какой бы пустоголовой она ни была, отправиться ночью в лес, да еще в эту их Хромую неделю, когда все и носа-то за порог высунуть боятся?»

Он слышал вдали возбужденное верещание Зденко, крики старосты, который созывал разбредшихся людей, треск ломающихся ветвей…

Симон вздохнул, вновь покосился на девушку — полупрозрачные веки, похожие на лепестки лилии, теперь были закрыты, синие губы изогнуты, точно она улыбалась чему-то, ведомому только ей одной. Маленькая ручка была плотно стиснута — он помедлил, потом осторожно отгибая окоченевшие пальцы, разжал ладонь; там что-то блеснуло, алое, точно капельки крови. Он осторожно дотронулся до сокровища — холодные на ощупь, застывшие капли, нитка бус из искусственных рубинов, таких ярких и совсем ничего не стоящих… синтетических рубинов.

Он помедлил, потом поднял пылающую нитку и спрятал ее в нагрудный карман комбинезона.

* * *

Голоса все приближались — впереди, ведя лошадь в поводу, бежал Михей. Увидев беспомощное тело, прикорнувшее между корнями, он сначала кинулся вперед, потом остановился, вгляделся и нерешительно произнес:

— Ядзя…

— Мне очень жаль, — начал, было, Симон, но Михей, не обращая на него внимания, молча отстранил его, поднял девушку и понес. Когда он клал свою ношу поперек седла, лошадь шарахнулась, и Зденко придержал ее за повод. Лошадь стронулась с места, белые руки девушки, полускрытые густой лошадиной шерстью, мягко покачивались в такт конскому шагу. Остальные молча шли за лошадью — за все время пути не было сказано ни слова.

На перекрестке Симон остановился.

— Послушай, Гидеон… Я с ними… А ты поговори с Коменски, ладно?

— Да он все видел…

— Я думаю, не все… В любом случае, надо ему рассказать. А в деревне тебе пока лучше не появляться — мало ли…

Гидеон пожал плечами и направился по верхней дороге, тогда как лошадь, ощутимо ускоряя шаг, потрусила вниз, в долину, сопровождаемая молчаливой толпой людей.

Лишь только из-за холма показались крытые соломой крыши, Зденко сорвался и побежал со всех ног; поэтому Симон не удивился, когда увидел, что по обочинам дороги их встречает молчаливая толпа — женщины в накинутых на голову белых платках, старухи и дети. Все они молчали и расступались, когда бурая мохнатая лошадка со своей ужасной ношей приближалась к ним.

Мягко стуча подковками по земле, лошадь вошла во двор михеева дома — старуха уже стояла на пороге; молчаливая белая фигура со слепыми сморщенными веками. Но она повернула голову на звук с той безошибочной точностью, какая дается людям, живущим во тьме долгие годы — или обладающим внутренним зрением.

— Это Ядзя? — спокойно спросила она. Михей кивнул — она не могла этого видеть, и все же сказала:

— Тогда несите ее в дом.

Сама она посторонилась, пропуская Михея, который уже поднимался на крыльцо со своей беспомощной ношей.

— Ее нужно переодеть, — сказала она, — запали свечу, Михей.

Михей внес мертвую Ядзю в дом, остальные молча сгрудились у порога. Старуха было двинулась следом, потом обернулась, поглядев своими слепыми глазами на Симона.

— Это ты, чужеземец? — спросила она.

— Да, — ответил Симон.

— Ты нашел Ядзю?

— Да.

— Знаешь, что с ней?

— Нет… — неуверенно ответил Симон, — полагаю, что задрал волк… но…

— Волк? — сурово спросила старуха. — Нечего наговаривать на безвинную тварь. Волк пришел ее оплакать. Ядзю погубил не волк — вурдалак. Ты ведь все искал вурдалаков, чужеземец? Так вот он — погляди, что он сделал с ней.

— Я не верю в вурдалаков, — устало сказал Симон.

— А зря. Ты не веришь в тьму? Человек становится упырем, когда ему непосильно нести свое, человеческое бремя. Вот он и выбирает себе судьбу полегче.

— Полегче? — переспросил Симон.

— Упырь творит зло, потому что иначе не может — как ветер не может не дуть, — он не ведает ни сомнений, ни угрызений совести.

— Что-то в этом есть, пожалуй, — согласился Симон. — А каков он с виду?

— С виду, — сурово сказала старуха, — он страшен.

— Почему же она пошла за ним?

— Он позвал, и она пошла. Никто не может противостоять его зову. А сейчас уйди, чужеземец. Нам нужно прибрать бедную девочку… Захочешь проводить ее, приходи завтра, в полдень…

— Хорошо, — сказал Симон. Он повернулся и пошел, спиной ощущая неподвижный слепой взгляд.

* * *

Он подошел к воротам замка — с гор спустился туман и защитное поле, атакуемое мельчайшими капельками воды, мягко светилось. Он открыл проход портативным разрядником и поднялся на крыльцо — изнутри пахнуло теплом и уютом обжитого помещения и легким, чуть ощутимым запахом плесени и тления, который не могли перебить даже ароматизаторы.

«Теперь это и есть наш дом, — подумал Симон. — Другого у нас не будет».

Он снял с плеча сумку с бесполезной аптечкой, разрядил лучевик и направился в лабораторию. Винер был там — при звуке шагов он поднял голову и спросил:

— Ну что?

— Разве ты не видел? — спросил Симон, укладывая аптечку в гнездо. — Я думал, вы повесили Наблюдатель над лесом…

— Видел, — согласился Винер, — но подробностей не знаю. Что с ней произошло?

— Она умерла, — коротко сказал Симон.

— Это я и без тебя знаю. Я спрашиваю — отчего?

— Понятия не имею.

— А что говорят в деревне?

— В деревне, — по-прежнему неохотно ответил Симон, — говорят, что это вампир.

— Я был прав, — в голосе Винера звучало чуть ли не торжество.

— Неизвестно. Это только разговоры, понимаешь…

— Если бы ее можно было исследовать… и впрямь ли из нее выкачали кровь…

— Нас убьют раньше, чем ты подойдешь к ней с анализатором.

— Жаль.

— Да, — сказал Симон, — жаль. Он помолчал, потом расстегнул нагрудный карман и извлек отуда пылающую нитку.

— Откуда эти бусы, Винер?

Красные блики упали на лицо Винера, и тот непроизвольно прищурился. Потом спокойно сказал:

— Это мои. Я ей подарил. Попросил Наташу, она сделала… задала программу синтезатору…

— Ara, — тихонько сказал Симон.

— Это же углерод, — Винер превратно истолковал его восклицание, — возни всего на пять минут. А она любила украшения, Ядвига.

— Они были у нее в руке.

— Надо же…

Симон вздохнул.

— Ладно, пойду, доложусь. Что говорит Коменски?

— Говорит, предпочел бы перебраться к Лагранжу на равнину — ему все это не нравится.

— Кому нравится, — горько пробормотал Симон.

…Оливия встретила его в коридоре. Казалось, она стоит тут уже вечность, неподвижная, точно замковая статуя, прижав под грудью узкие белые руки. «Да она ждет меня!» — подумал Симон.

— Я дежурила на Наблюдателе, — сказала она. — Эта девушка…

Симон неохотно сказал:

— Да…

— Мне так жаль, Симон…

— Мне тоже…

— Что же ты теперь будешь делать?

— Ничего. Завтра пойду на похороны, — он горько усмехнулся, — Я же вроде как этнограф, разве нет? А этот обряд мы еще не видели.

Коридор тонул во тьме — молчаливые фигуры в нишах, казалось, таращились на них каменными глазами, утопленными в черные провалы глазниц.

— А ведь когда-то здесь, в замке был музей, — сказал Симон, — забавно, правда? Она недоуменно посмотрела на него.

— Почему — забавно?

— Ну… Сначала и впрямь логово какого-то захудалого графа, потом сюда водили туристов — полюбоваться на вид, открывающийся с галереи, и проникнуться духом эпохи. Помнишь, Наташа говорила, как экскурсоводы им травили байки про призрак старого графа, который, скрежеща зубами и берцовыми костями, в ветхом саване обходит помещения… Теперь тут поселились мы. Тоже в своем роде привидения…

— Не вижу тут ничего забавного, — сухо сказала Оливия. — Послушай, Симон… эта девушка — ее правда задрал волк?

— Нет.

— Кто же это?

— Не знаю.

Холод каменных статуй проникал в него…

— Это что-то… выше моего разумения… что-то страшное… Они же когда-то… просто придумали все это… ради смеха, чтобы позабавить туристов… а теперь…

Внезапно он обнял ее и притянул к себе со страстью, которой минуту назад и не ожидал от себя. Зарывшись лицом в ее пышные волосы, ощущая под ладонью теплую живую плоть, он прошептал:

— Помоги мне! О, помоги…

* * *

— Ты на похороны? — спросил Гидеон. Симон молча кивнул.

— На тебе лица нет. Что ты так расстраиваешься, скажи на милость? Боишься, что Винер оказался прав?

— Да, — сказал Симон, — боюсь…

— Бойся, не бойся, это не изменит существа дела. Если Винер и впрямь нашел кого-то…

— И приманил, уж не знаю, как…

— Да. Он же обещал найти доказательство своей гипотезе… Вот и…

— Нашел? Послушай, Гидеон, я не верю в невидимые сущности. Просто… мы склонны были идеализировать человечество. Ну, и себя заодно.

— Разве?

— Если и существует какое-то зло, то оно присуще всем нам, а не воплощается в бессмертных неуязвимых оборотней.

Гидеон помялся, потом нерешительно произнес:

— Послушай, а если это не зло?

— Что же тогда? — устало ответил Симон.

— Сила…

Симон схватил его за плечо, и, развернув к себе лицом, поглядел в недоуменные глаза приятеля.

— Подумай, Гидеон! Хорошенько подумай. Погляди на эту несчастную девушку… Даже если это и так, если Винер прав… Совершить чудовищную, непоправимую ошибку только потому, что все мы растеряны…

— Растеряны? — усмехнулся Гидеон. — Ты слишком мягко выразился. Мы не растеряны — мы обречены…

— То, о чем ты сейчас думаешь, тоже — гибель.

— Докажи!

— Пойдем со мной! Разве их горе — не доказательство?

— Если принять, что они те, кого мы ищем, да, быть может.

— Они — те, кого мы ищем. Гидеон покачал головой.

— Не знаю, — тихо сказал он, — уже не знаю.

* * *

Туман разошелся, и полуденное солнце так ярко било в глаза, что он невольно прищурился — так больно было смотреть на белые рубахи вереницы людей, тянущихся к кладбищу. Старуха шла впереди, поддерживаемая Михеем. Под мышкой она держала черную курицу — та вела себя настолько индифферентно, что Симон, было, решил, что это просто тушка, но Зденко, который семенил рядом с ним, шепотом пояснил:

— Она спит, птица-то. Старуха положила ее на стол, пошептала что-то, она и заснула. Теперь так и будет спать, пока ее будут передавать…

— Как это — передавать?

— Ну, если Ядзю-то впрямь упырь попортил… нужно ее, бедняжку, успокоить как следует, чтобы не маялась она на том свете. А то еще начнет ходить…

— И что?

— А то, что будет у нас упырем больше, — мрачно заключил мальчик.

Толпа сгрудилась вокруг свежевырытой могилы, и запах развороченной земли показался Симону острым, как нож. Черная курица, которую старуха, наконец, опустила на землю, очнулась и теперь отчаянно хлопала крыльями.

— Дурной знак, — озабоченно пояснил Зденко.

— А теперь что они делают?

— Мак сыплют. Чтоб, значит, заснула…

— Кто? — удивился Симон. — Курица?

— Да Ядзя же… Ну вот, теперь все. Вечером только пойдут, спустят на воду свечку — пусть плывет, ведет Ядзю с собой, на тот свет. Вы куда это?

— Да вот, со старухой хотел поговорить…

— Нельзя сейчас. Она молчать до самого порога будет, а потом уж выть начнет… так уж заведено…

— Послушай, — сказал Симон, — а что люди говорят?

— Известно что. Говорят, плохо дело. И Михея жалко — дочка как-никак…

Он помялся, ковыряя босой ногой в пыли.

— А приятель ваш, который эту штуку смастерил, он еще придет?

— Наверное, — сказал Симон.

— Он обещал еще одну сделать… чтобы показывала, куда ветер дует.

— Ты же и так знаешь, куда ветер дует.

— Ну и что? Все равно, интересно… Я подумал, может, ее можно сделать, чтобы к примеру, была на петуха похожа… или на кошку…

— Я ему обязательно скажу, — пообещал Симон.

* * *

— Ты хотел со мной поговорить? — спросил Коменски.

— Да, — ответил Симон. — Я так полагаю, что Винер уже с тобой говорил?

Коменски пожал плечами.

— Возможно…

— И что ты думаешь?

— Симон, — вздохнул Коменски, — а что я могу думать? Это же теория… Если она подтверждается на практике, значит, нужно пытаться как-нибудь выйти на контакт… Я сказал Винеру, пусть попробует — в конце концов, это с самого начала была его идея.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Я понимаю, что шанс ничтожен, — устало сказал Коменски, — но все-таки, это шанс…

— И что же он будет делать? Займется черной магией, чтобы путем какого-нибудь мерзкого ритуала вызвать опасную нечисть — так? Может, он это уже сделал?

— Ну ты же отлично понимаешь, что это просто суеверия, — укоризненно произнес Коменски.

— Вот именно. Послушай, Амос… А что было бы если бы ему не попалась эта чертова книжка? Если бы он не знал ничего про этого проклятущего Носферату? Что тогда? Он занялся бы чем-нибудь другим? И Ядзя была бы жива?

— Ты противоречишь сам себе. Только что утверждал, что не веришь в его теорию, — заметил Коменски. — А ведь это бы многое объясняло. В частности, и то, почему мы застали тут именно то, что застали. Ну и… все остальное… Кстати, и исчезновение группы Хлебникова в том числе…

— Чушь! Это же… ненаучно!

— Не веришь в метаморфозы, так?

— Ну…

— Тогда предложи свою теорию, — сказал Коменски, — и я с удовольствием ее выслушаю. А сейчас прости, у меня полно дел…

— Очередное толковище с Винером?

— Да нет… Лагранж хотел посоветоваться. Они, похоже, тоже завязли. Тот путь тоже тупиковый, Симон… У нас нет выбора — а значит, нам следовало бы проявить гибкость.

— До какой степени? — горько спросил Симон.

«Гибкость, — думал он, идя по поридору. — Можно понять Коменски — на нем лежит ответственность за всю миссию; по крайней мере здесь, в этом лагере. Мы все взяли билет в один конец и рассчитывали, что с обратным не будет проблем. Что человечество шагнуло далеко вперед — что им стоит снарядить хоть одну, одну-единственную звездную экспедицию? Без высоких технологий мы обречены — все обречены. Но может статься и так, что просто вернуться недостаточно…

Вся беда в том, что, кого бы мы ни искали, кого бы мы ни нашли, это не люди. Люди на такое не способны… А если это не люди…»

«Тогда, — подумал он, — все равно — мрак и гибель»… В библиотеке горел свет — одинокая лампа на гнутой ножке. Кто-то сидел в кресле; он почему-то подумал, что это Винер, но это оказался Гидеон — рядом с ним на полу громоздилась груда книг, и он нетерпеливо просматривал их, одну за одной, откладывая в сторону…

— Осторожней, — сказал Симон, — они еще не обработаны. Рассыплются. И добавил:

— А я думал, ты со своей авиеткой возишься.

Гидеон поднял голову — глаза, затененные колпаком лампы, казались черными.

— С авиеткой? — рассеянно повторил он. — Нет… Как прошли похороны?

— Похороны как похороны… Тебя Зденко спрашивал — ты, вроде, обещал ему сделать флюгер…

— Ага… Ты зря тратишь на них время, Симон.

— Мне так не кажется.

— Нам нужно искать цивилизацию. Высокоразвитую цивилизацию… Эти никуда не годятся.

— Раньше ты так не думал.

— Раньше у нас не было выбора.

— А теперь?

Гидеон помолчал, потом сказал:

— Ты знаешь, я все больше убеждаюсь, что Винер прав. Вот послушай.

Он раскрыл книгу на заложенной странице:

— «…Воспользуемся известными фактами. Я, как и все другие шайтаны, сделан из огня, ты — из глины. У меня нет другой силы, кроме той, которую я влил в тебя и которую от тебя же и беру… Вы, люди, на земле все время заточены в одну и ту же форму, ту, которую вы выстроили своим рождением. Мы же, наоборот, на земле принимаем любой вид, в зависимости от нашего желания, причем можем его менять, если захочется… и, хотя наши мучения идут попарно…»

Ну, дальше неразброчиво… Ага, вот:

«А после вас, людей, туда придет новый, третий род…»

Все то же самое, Симон. Ты понимаешь, о чем это? Существа, способные принимать любой облик, черпающие свою энергию на человеческом субстрате… все, как он говорил. Кому-то же удалось вступить с ними в контакт!

— Мне это что-то здорово напоминает, — сказал Симон. — Тебе нет?

— Не понимаю, о чем ты.

— О том, что это может быть, просто случайная догадка… В истории человечества таких полным-полно. Мистификация. Как это называется?

— Хазарский словарь какой-то…

— Наверняка мистификация. Ты же знаешь, они это любили.

— Попробуй допустить, что это все-таки правда. Что тогда? Могущественные существа, Симон! Могущественные!

— Послушай, Гидеон, ну не станет могущественное существо гоняться по лесу за бедной девушкой. Энергию он из нее сосал? Чушь! Могущество — это нечто совсем другое. Если это и впрямь был упырь, в чем я сильно сомневаюсь, то он действовал скорее как слепая сила… механизм…

— Слепая сила? Тогда скажи мне, почему не уцелел ни один магнитный носитель? Почему остались лишь книги да картины? Почему письменность практически исчезла? Почему культура свелась к первобытным ритуалам? Просто их стало слишком много, они стали слишком сильны… им выгодно было затормозить прогресс — для своих собственных нужд.

— Наша техника вне поля работает.

— Пока работает…

— Ты строишь свою гипотезу на суевериях, Гидеон. А ведь первопоселенцы не были ни религиозны, ни суеверны… Неужто в архивах экспедиции не осталось бы ничего, свидетельствующего об иной, высшей расе, если это было для них так важно? А ведь ничего не осталось!

— Это они, — шепотом сказал Гидеон, — они заставили их все забыть…

— Промыли мозги? Перед самым отлетом?

— Да. Выпустили их, позволили им улететь, но заставили все забыть…

— Это только гипотеза.

— Местные в них верят. Верят и боятся. Для них этот мир населен.

Симон открыл было рот, чтобы возразить, но ничего не сказал. «Местные верят, — подумал он. — Ежечасно, ежеминутно, постоянно… Вот в чем дело. Это их вера движет нами… их страх… страх обретает лицо и становится плотью»…

— Подожди здесь, — сказал он. — Пожалуйста…

— А…

— Пойду, поговорю с Винером. Это ненадолго.

Он торопливо шел по коридору, ведущему в лабораторию, и тени шарахались от него, как летучие мыши.

В лаборатории было темно. Он повернул выключатель — холодный свет залил пустое помещение, стол со штативами, блестящую панель анализатора… Он подошел к столу, выдвигая по очереди ящики, вываливая на пол информационные кристаллы и записи… нет, не то… Последний ящик был почти пуст, там лежала одна-единст-венная страница, выдранная из какой-то книги, почему-то обугленная, с черными, осыпавшимися краями, фрагмент старого текста обведен красным… точно кровью…

«А в полночь, в новолуние приди на перекресток четырех дорог, и возьми с собой черную курицу, и жертвенный нож, и начерти пентаграмму, и стань в нее, и зажги по углам пентаграммы свечи, и принеси в жертву курицу, и вылей ее кровь на землю, и позови, и ответят тебе, и придет Князь Тьмы, и поклонишься ты ему, и обретешь силу, какой не бывает у людей…»

Еще там были пять стеариновых огарков… Должно быть, он заказал их синтезатору, подумал Симон, и к одному из них прилипло крохотное черное перышко…

Назад по коридору он бежал.

Гидеон, казалось, задремал в своем кресле — рука с книгой свесилась, страница заложена пальцем. Симону пришлось несколько раз встряхнуть его за плечо, прежде, чем он открыл испуганные глаза.

— Что?

— Вставай, — сурово сказал Симон, — пошли.

— Среди ночи? Куда? Ты с ума сошел!

— Лучевик возьми, — Симон торопливо натянул куртку и пристегнул к поясу фонарик.

— Почему среди ночи? — продолжал недоумевать Гидеон. — Почему одни? Нужно по крайней мере известить Коменски, если тебе уж так не терпится…

— Нет времени. Пошли, потом объясню…Дорога была почти невидима из-за спустившегося с гор тумана, каждая выбоина в узком луче фонаря казалась пропастью, кустарник на обочине ощетинился копьями, сова бесшумно пролетела у них над головами, направляясь на ночную охоту.

— Почему мы не взяли мобиль? — бормотал Гидеон, стараясь поспеть за Симоном. — Ты никогда не берешь мобиль, но…

— Слишком заметно, — сказал Симон, — он увидит его еще издали.

— Кто?

— Ш-ш…

Из тьмы выплыла изгородь — массивные бревна с затесанными кольями уставились в небо, хижины притаились за ней, точно испуганные животные.

Симон крутил головой, пытаясь уловить хоть какой-то шорох, шум крадущихся шагов, хоть какое-то движение.

Но за изгородью стояла полновесная ночная тишина — тишина прикорнувшей во тьме деревушки, пахнущей молоком и хлевом. Симон на миг зажмурился — ему было стыдно. Гидеон топтался сзади, молча, но Симон каким-то образом ощущал его недовольство.

Потом он услышал.

Выла собака.

В ночи, населенной кошмарами спящих обитателей деревни, под равнодушным безлунным небом тоненько завыла собака. Потом вой резко оборвался. Симон потянул Гидеона за рукав.

— Пошли, — шепотом сказал он.

Они осторожно двинулись вдоль изгороди. Калитка была рядом, и, просунув руку сквозь колья, можно было отодвинуть массивную деревянную щеколду, но Симон прошел дальше, туда, где вкопанные в землю бревна чуть расходились, открывая низкий лаз. Ему пришлось сложиться почти пополам, чтобы протиснуться в него, но в результате он оказался в тылу хижин, на крохотной площадке рядом со срубом колодца.

Гидеон пошевелился, и Симон предостерегающе положил ладонь ему на рукав. Долину вновь захлестнула тишина, и они замерли в настороженном ожидании. Потом раздался свист.

В этом свисте не было ничего ни от животного, ни от человека — тихий, переливчатый свист, такой нежный и влекущий, что Симон помимо воли сделал шаг вперед.

Белая фигура кралась вдоль бревенчатой стены ближайшего дома — человеческая фигура, но походка не человеческая; плавная, скользящая, руки вытянуты вдоль тела, спина согнута. Она двигалась бесшумно, но как-то слепо, механически; чуть не наткнулась на угол, в последний миг обогнула, поднялась на крыльцо, уперлась в запертую дверь, постояла в недоумении, потом вновь издала все тот же переливчатый, тоскливый, зовущий свист. Симон вновь подавил отчаянное желание откликнуться на этот зов и услышал, как у него за спиной прерывисто вздохнул Гидеон.

Белая фигура скорчилась на крыльце в ожидании, потом, через какое-то время дверь отворилась, и на пороге нерешительно застыла другая фигура — поменьше. Первая попятилась, спустилась с крыльца, и, дойдя до калитки, вновь издала все тот же тоскующий свист, и маленькие босые ноги на крыльце нерешительно переступили на месте, потом стали осторожно ощупывать ступеньки.

Белая фигура уже была за калиткой. Пригнувшись, она шла по улице, удаляясь от дома и, время от времени оборачиваясь, свистела тихо и мелодично, и отзываясь на этот призыв, так и не открыв сонных глаз, за ней следовал мальчик в холщовой белой рубахе.

Симон попытался пошевелиться и с ужасом понял, что не может сделать ни шагу — казалось, мышцы одеревенели от напряжения. Тем временем первый уже скользнул за изгородь, а за ним неуверенной походкой глубоко спящего человека брела, спотыкаясь, его новая жертва.

Лишь когда они скрылись из виду, Симон вновь обрел способность двигаться. Какое-то время он просто стоял, отчаянно хватая ртом сырой воздух, потом повернулся к Гидеону.

— Видел? — спросил он.

— Вроде видел… — неуверенно ответил Гидеон. — Только…

— Он его выманил. Просто взял и выманил. Нужно…

И тут, словно отвечая на его слова, на площади глухо ударил колокол. В ближайшем доме вспыхнул огонь, и сквозь крохотное окошко были видны мечущиеся тени.

— Черт! — Симон, наконец, опомнился — Я-то надеялся взять его по-тихому.

— Кто поднял бучу?

— Наверняка старуха. Ладно, не важно. Скорей, Гидеон, может все-таки успеем раньше…

— Я не понимаю, — тихо сказал Гидеон.

— Все еще не понимаешь?

Он уже не таясь распахнул калитку и выскочил за изгородь. За спиной хлопали двери, перекликались встревоженные голоса, кричала женщина — отчаянно, захлебываясь…

Смутно белеющая во тьме фигура, петляя меж кустарников, пробиралась к лесу. За ней следовала другая — точно привязанная к первой невидимой ниткой.

— Лучевик! — крикнул Симон. — Постарайся подстрелить его, Гидеон. Целься в ноги!

Гидеон стал молча, деловито прилаживать инфракрасный прицел.

Свет факелов позади быстро приближался, тени заметались по земле. Мимо уха Симона просвистела стрела и вонзилась в ночного гостя. Тот запнулся, упал на колени, потом поднялся на четвереньки. И тут, словно порвалась невидимая нитка, мальчик отчаянно завизжал и бросился прочь.

Раненый рассеянно ощупал грудь, одним движением выдернул торчащую стрелу и, передвигаясь по-прежнему на четвереньках, но с невероятной быстротой и ловкостью, бросился следом за ускользающей добычей.

— Истинно, упырь! — сказал кто-то за спиной Симона.

— Гидеон!

Гидеон поднял лучевик, прицелился, но вдруг слабо вскрикнул и опустил оружие.

— Это же…

Неведомое создание, наконец, настигло крохотную фигурку и швырнуло добычу на землю.

— Гидеон!

Больше никто выстрелить не рискнул — мальчик находился слишком близко к своему похитителю.

Гидеон, всхлипывая, прицелился и нажал на спуск. Сфокусированный луч был почти невидим, но тот, в кого он уперся, отшатнулся как от удара и выпустил жертву. Одежда на нем вспыхнула, волосы занялись алым пламенем и лицо, до сих пор скрытое во тьме, озарилось багровым светом.

Человек, охваченный языками пламени, катался по земле, пытаясь сорвать с себя пылающие тряпки. «Будь это комбинезон, — отрешенно подумал Симон, — все бы обошлось, но он ведь во что-то вырядился…

Мальчик отполз в сторону и свернулся калачиком на земле, трясясь и всхлипывая.

Гидеон, по-прежнему сжимая оружие в бессильно опущенной руке, побрел к поверженному телу.

Симон пошел следом.

«Нам самим придется нести его в лагерь, — подумал он — никто больше не решится и пальцем до него дотронуться».

Гидеон растерянно топтался над телом, потом опустился на колени.

— Я не хотел, — пробормотал он, — вернее… не мог иначе…

— Да, — сказал Симон.

Тело на земле содрогнулось отчаянной последней дрожью и затихло. Симон наклонился.

— Зачем, Винер? — тихо спросил он. — Ну зачем?

Лицо Винера разгладилось, постепенно приобрело обиженное, недоуменное выражение, в глазах с вертикальными щелями зрачков отражался отблеск факелов.

— Это… — Гидеон рядом с ним отчаянно заскрипел зубами, пытаясь сдержать дрожь. — Нет!

— Смотри на него, Гидеон, — сказал Симон, — смотри внимательно.

Но Гидеон всхлипнул и отвернулся.

— Отойди-ка, парень, — мрачно сказал подошедший староста. Он крякнул, размахнулся, и заостренный кол вонзился в грудь Винера. Симон отчетливо услышал хруст ломающихся костей, и лежащее на земле тело еще раз содрогнулось, но уже механически, непроизвольно…

Гидеон, было, вскинулся, но Симон удержал его.

— Закопайте его здесь, за оградой, — мрачно бросил староста молчаливым людям, повернулся и, сплюнув на землю, пошел прочь.

Гидеон исподлобья взглянул на Симона.

— Послушай, Симон, так нельзя… Это не по-людски…

— Это как раз по-людски, — устало сказал Симон. — Ему уже все равно. А нам еще с ними жить. Деваться-то нам некуда, сам видишь… С тобой все в порядке, малый?

Зденко молча кивнул, утирая слезы рукавом.

— Беги к мамке. Нечего тебе тут делать.

— Чего это он, дяденька? Неужто и впрямь упырь был?

— Не твоего ума дело, — сухо сказал Симон, — беги.

Мальчик развернулся и бросился к дому. Симон молча смотрел, как люди с факелами окружили лежащее на земле тело.

— Надеюсь, Коменски это видел, — сказал он, — не хотелось бы заново… Ты что?

Гидеон так схватил его за плечо, что Симон от неожиданности пошатнулся и едва удержал равновесие.

— Держи себя в руках. Бога ради, — сказал он сквозь зубы, — хватит с нас…

— Там… — пробормотал Гидеон. Симон обернулся.

— Продолжай, — сказал Коменски. — Ты полагаешь это как-то связано с… с гибелью Винера?

— Не знаю, — Симон покачал головой. — А ты и в самом деле ничего не видел?

— Видел… — сухо ответил Коменски, — светящееся пятно. Мутное. Но мне не до него было. А когда я приехал на место, оно исчезло. Почему ты настоял, чтобы его оставили там?

— Винера? Иначе нельзя было. Если бы я его забрал, они бы подумали… не знаю, как сказать… что все мы заодно, что ли…

— До какой-то степени так оно и есть.

— Да. Но они решили бы, что мы попытаемся его оживить. Что-то в этом роде.

— А его можно было реанимировать?

— Нет. Староста разворотил ему всю грудную клетку этим своим осиновым колом.

— А до этого?

— Не знаю. Полагаю, нет. Да и зачем? Это ничего не дало бы. Что показали приборы, Амос?

— Ничего. Никакого чужеродного присутствия. Наташа уверяет, что она тоже видела что-то такое и даже снимала на камеру, но кристалл ничего не зафиксировал.

— Нарушения магнитного поля?

— Возможно. Какие-то возбуждения во всяком случае зарегистрированы. А вы что видели?

— Это трудно описать. Нечто, вроде… линзы с размытыми краями, или… Перспективу было трудно оценить, но ясно, что очень большая.

— Насколько большая? Как мобиль?

— Нет. Как этот замок

— Оптический эффект? Это все-таки горы — тут наверняка могут возникать воздушные линзы.

— Не знаю. Может быть, но мне почему-то кажется, что это нечто иное. Там, внутри, что-то двигалось Наверняка двигалось Может, это и есть то, что мы ищем, Амос?

— Почему тогда оно до сих пор никак себя не проявляло?

— А должно было?

Коменски провел по лицу ладонью.

— Не знаю. Я запрошу Лагранжа, может, они слышали о чем-то в этом роде

— Вообще-то оно похоже на ту чушь, которую порола та девчонка, воспитанница Дианы — помнишь, Улисс рассказывал? Мы ему еще сказали тогда, что ни о чем подобном тут не слышали. Скажи, а ты не думаешь, что это имеет какое-то отношение к пропавшей группе?

— Кто знает? Меня смущает то, что показания такие неопределенные. Правда, этот всплеск… Он был зарегистрирован незадолго до появления вашего феномена. Но ты же знаешь, они уже наблюдались. Спорадически.

— Почему бы тебе не расспросить Гидеона? Он тоже все видел. Он подтвердит.

— Гидеон дестабилизирован. У него сильный шок. Оливия ввела ему успокаивающее — по меньшей мере несколько часов его нельзя беспокоить.

— Он говорил, у него такое чувство, будто за нами наблюдают. Я ему не поверил.

«Может, мы нашли, — подумал Симон, — наконец-то нашли». Но он не испытывал ни радости, ни торжества. «Коменски, похоже, тоже не в восторге», — подумал он. А вслух сказал:

— А Наташа?

— Пока держится.

— Нам нужно торопиться.

— Да. Ты бы поговорил с ней, а? Просто так… — Коменски на миг замолк, потом добавил: — Я хочу свернуть лагерь. Присоединиться к Лагранжу. Здесь опасно. Сам видишь.

— Но…

— Это все-таки был мираж.

— Амос, нельзя так сразу… Послушай, ведь все эти легенды — мы их просто неправильно истолковали.

— Хватит с нас Винера. Он уже пытался их истолковать. Ты понимаешь, что может случиться?

— Мы все это понимаем. Но у нас нет выхода. Ты надеешься, что группа Лагранжа нарыла что-то дельное?

Коменски пожал плечами.

— Нет. Но чем нас остается меньше, тем… сам знаешь. Ладно. Я даю тебе три дня, Симон. Потом мы снимаемся с места.

— Неделю.

— Три дня, — отрезал Коменски.

— Хорошо, — сказал Симон, — черт с тобой. Три дня.

— Да… кстати… Когда Гидеон придет в себя, сходите туда…

— Зачем?

— Возьмите анализатор. Вообще… посмотрите.

— На что там смотреть, Амос? Мы же и так знаем…

— Мы не знаем. Только предполагаем. И если займетесь этим, то постарайтесь не попасться на глаза местным, ладно?

— Да никто из них теперь туда и не сунется.

— Хорошо.

— И не… увлекайся. Мне бы не хотелось потерять еще и тебя.

— Да ладно, — сказал Симон, — все в порядке.

* * *

— Зачем он это сделал? — спросила Наташа. Глаза у нее были сухие и блестящие, руки беспокойно перебирали распечатки на столе.

— Не знаю, — сказал Симон, — не знаю… Она тихо проговорила, обращаясь скорее к себе, чем к нему:

— Он был такой… доверчивый… «Да, — подумал он, — это, пожалуй, верное слово».

— Это все из-за них, — она поглядела на него исподлобья, — из-за этих…

— Вовсе нет, — возразил он, — чтобы додуматься до такого, не надо было ходить в деревню. Достаточно было просто порыться в архивах.

Она, казалось, не слышала.

— Я их ненавижу, — мрачно сказала она. — Они… уничтожают нас. Разве ты не чувствуешь?

— Скорее, наоборот. Это мы несем для них опасность. Нам нужно быть осторожней, Наташа.

— Все из-за нее, — подбородок ее дрогнул, — все из-за этой девки!

— Ядзи? — удивился он. — Опомнись, ее уж нет давно. Она пострадала первой.

— Все равно, — упрямо сказала она, — все равно. Это… неправильные люди… Он был прав, Винер.

Симон покачал головой.

— Нет, — сказал он и осторожно вышел, оставив ее стоять посреди пустой комнаты.

* * *

Тропу к деревне пересекала свежая полоса вывороченной земли — чтобы подойти к воротам, ему пришлось пересечь ее. Полоса тянулась в обе стороны, сколько хватало глаз, опоясывая деревню с наружной стороны ограды; полоса была широкая, и когда он подошел к калитке, ноги его были измазаны по щиколотку. Между спутанными корнями запаханной травы копошились жирные дождевые черви.

Улица была пуста; одна-единственная встреченная им женщина, несшая коромысло с ведрами, отпрянула в сторону так резко, что вода из ведер выплеснулась на дорогу.

Старуха по-прежнему стояла на крыльце — казалось, она так и не уходила оттуда с тех пор, как он прошел по ведущей к дому тропинке вслед за Михеем с его скорбной ношей.

Ее невидящий взгляд был направлен куда-то вдаль, но, заслышав шаги, она медленно повернула голову.

— Это ты, чужеземец?

Он опустил на крыльцо тяжело нагруженный мешок.

— Я тут принес…

— Лучше бы ты не приходил, — сурово сказала старуха. — Лучше бы вы все тут не появлялись.

— Мы скоро уходим, — ответил он, — все.

— Хорошо.

— Я могу зайти в дом?

— Нет.

— Прежде, чем мы уйдем, — сказал он, — я хотел бы спросить… Тогда, ночью, я кое-что видел. Там, в небе, над лесом…

— А! — старуха скорбно поджала губы. — Тебе они тоже показались!

— Кто это?

— Я же говорила — андры.

— Это люди? Или нелюди?

— Просто андры. Глазастые. Хотели посмотреть, что происходит. Они всегда смотрят, если что-то случается.

— Вмешиваются?

— О нет! Зачем? Просто смотрят.

Из глубины дома раздались тяжелые шаги, и на пороге появился староста. Поставив на пол бадью с кормом для свиней, он мрачно уставился на Симона.

Подойти ближе он то ли побоялся, то ли побрезговал.

— Я хотел… — начал было Симон, но Михей оборвал его.

— Шел бы ты отсюда, парень. Нечего тебе здесь делать. Это все из-за вас, все ваших рук дело — пока вы не появились, все было спокойно. Мы никого не трогали, нас никто не трогал.

«Паршиво, — подумал Симон, — он по сути прав. И еще хуже то, что мы не можем уйти. По крайней мере так, не узнав ничего. Теперь он боится меня — попробуем это использовать. Но все равно гнусно».

Стараясь говорить как можно тверже, он ответил:

— Мы скоро уходим.

— Вы пришли, вы ушли… А кто вернет мне Ядзю?

— Он ищет андров, — сказала старуха. Староста сплюнул через левое плечо.

— Кому нужна нелюдь? — проговорил он брезгливо. — Только нелюди. Что ж, может вы и столкуетесь…

— О, нет! — старуха покачала головой. — Они не столкуются. Лучше уходи отсюда, чужеземец. И поскорее.

— Прошу вас, — умоляюще произнес Симон, — помогите… Это дело жизни и смерти… И, сменив тон, добавил:

— Не хочу навлекать на вас лишние беды… Помогите, и мы уйдем.

Староста по-прежнему топтался на пороге. В глазах его загорелся мрачный огонек.

— Их можно приманить, — сказал он наконец, — ты об этом знал?

— Михей! — предостерегающе произнесла старуха.

— Приманить? — переспросил Симон. — Как?

— Это уж наша забота. Что дадите?

— Что попросите.

Староста оживился.

— Когда я пришел к вам за лемехом, там еще много чего было.

— Ладно.

— Мне нужно все. Иначе и затевать не стоит. «Когда мы будем сниматься с места, нам это барахло не понадобится, — подумал Симон. — И маловероятно, чтобы оно понадобилось андрам, кем бы они ни были. Конечно, нужно будет еще уговорить Коменски, но у него нет выхода. У всех у нас нет выхода»…

— Хорошо, — сказал он, — когда?

— Завтра, — сказал староста, — приходите завтра. И привозите вашу виру. Вам нужна телега?

— Нет, у нас своя.

— Хорошо. А то мои люди боятся к вам ходить.

— Я приду завтра, — сказал Симон.

— Все приходите. Они покажутся только всем. «Нужно будет наладить камеру, — подумал Симон. — И связаться с Лагранжем — пусть выпустит своего Наблюдателя».

— Не делай этого, чужеземец, — сказала старуха.

— Так что? — спросил у нее из-за спины Михей.

— Ладно, — ответил Симон. — Ладно.

* * *

— Слышал? — Симон подкрутил верньер. Но это не помогло. По экрану ползли помехи.

— Да, — неохотно ответил Улисс, — уже слышал. Мы делаем все, что можем. Что еще?

— Диана здесь?

— Занимается с новенькими.

— Эти ваши… чингачгуки?

— Да. Мы расширили программу. Может быть успеем.

— Послушай, Улисс, я бы хотел поговорить с той девчонкой. Помнишь, ты мне рассказывал… Это можно устроить?

Улисс покачал головой.

— Она больше здесь не бывает.

— С ней-то что?

— Внутренний конфликт. Ты понимаешь… мы торопимся. Эти, вроде, все усваивают быстрее, а наши соседи отпускали к нам только ее, да и то с неохотой. В общем, мы решили форсировать события и спровоцировали потасовку. Еле уняли. Но теперь она сюда ни ногой.

— Жаль.

— Да уж. И девчушку жалко. Диана очень огорчена. Очень. Она неплохо с ней ладила.

— Никогда не думал, что Диана способна к кому-то привязаться.

— Я тоже.

— Попробуй все-таки. Может, новенькие что-то слышали.

— Об этом твоем феномене? Свет в небе?

— Да. Похоже на огромную светящуюся линзу — и внутри, вроде бы, что-то движется…

— Хорошо, — равнодушно сказал Улисс.

— Известишь нас сразу же?

— Да, Конечно. Держитесь там, ладно?

— Уже недолго. Скоро увидимся, — сказал Симон и отключил связь.

И поморщился — уж больно фальшивой была уверенность, звучавшая в его собственном голосе.

* * *

Гидеон, закрыв глаза, лежал на койке в лаборатории. Монитор давно был отключен, датчики сняты — теоретически пациент уже мог подняться с постели, но Гидеон ничего не делал, даже не читал, хотя прикроватная лампа и горела в полную силу.

Он просто лежал.

— Ты как? — неловко спросил Симон.

По-прежнему не открывая глаз, тот ответил:

— Ничего.

— Послушай… Мне нужна твоя помощь…

— Да? — невыразительно отозвался Гидеон.

— Коменски просил посмотреть, что там… я хочу сказать…

— Да?

— Нужно эксгумировать тело.

— Что, кроме меня некому?

— Гидеон, ты же знаешь правила — руководитель выходит из-под защитного купола только в исключительных случаях. Кого ты хочешь, чтобы я попросил? Оливию? Наташу?

— Почему нет? Ничего с ними не сделается.

— Сделается. Оливия давно уже на пределе. Да и Наташа… Ты ее когда последний раз видел?

— Не помню.

— Гидеон… пожалуйста… возьми себя в руки…

— Хватит с меня того, что я его убил. Теперь еще и это…

— Ты убил не его. Ты это отлично знаешь.

Симон вздохнул и присел на край койки.

— Гидеон, послушай… Помнишь, эта штука, которую мы с тобой видели… Вдруг это именно то, что мы ищем? Ведь это наверняка искусственный объект.

Гидеон слегка приоткрыл глаза, в которых мелькнул проблеск интереса.

— Ты думаешь?

— Точно. Возможно… нам удастся с ними связаться уже в ближайшее время — кто бы они ни были.

— Пришельцы?

— Господи, да какая теперь разница! Пришельцы или люди — ты же понимаешь, что это для нас… Быть может, еще не все потеряно.

— Не понимаю, зачем нужно раскапывать могилу, — сказал Гидеон.

— Мы ведь сами не знаем, как это бывает.

— Разве?

— Нам пригодятся любые знания…любые…

— Да ничего нам не пригодится. Ладно, — он сел на постели. — Только… заберем его оттуда, хорошо?

— Хорошо, — сказал Симон, — заберем. «Если так, — подумал он, — нужно будет приготовить герметичный контейнер. Забавно, Винера бы это вряд ли обрадовало. В сущности, его похоронили именно так, как он и хотел». А вслух произнес:

— Я зайду за тобой через полчаса. Ты уж соберись, ладно?

— Да, — голос Гидеона стал заметно тверже. Я уже в порядке.

* * *

Тонкий синеватый ноготок молодого месяца поднимался над лесом, его подпирали вырезные верхушки елей. Поляна была пуста, свежий холм высился в ее центре, перечеркнутый угольными тенями. Вспаханная полоса, огибающая деревню, чернела, точно молчаливая река.

— Это они зачем? — удивился Гидеон.

— От нечистой силы, я полагаю.

— Что-то вроде нейтральной полосы?

— Метафизически — да. Гидеон вздохнул.

— Здорово же мы их напугали.

Симон. извлек из мобиля, который почти бесшумно урчал, пригасив огни, пластиковый контейнер и инструменты.

— Да, — сказал он, — а теперь их страх будет подпитываться недавними событиями. Коменски прав, нужно убираться отсюда и поскорей — мы не выдержим такого давления.

— Быть может, Винер просто оказался слабее.

— Не думаю, — ответил Симон, — скорее, восприимчивей.

Он с размаху вогнал в холм лезвие лопаты. Жирная земля отваливалась пластами.

— Понимаешь, он воспринимал все всерьез, вот в чем дело.

— Слишком старался?

— Да, — сказал Симон, — слишком старался.

Месяц поднялся выше, на поляне чернела горка вывороченной земли.

— Открой контейнер, — сказал Симон, — руками только не бери. Там в багажнике есть манипуляторы.

— Тогда, — задумчиво проговорил Гидеон, отвинчивая крышку контейнера, — лучше вообще не выходить из лагеря. Сам знаешь, защитный купол действует как экран. Мы продержимся дольше.

— Насколько — дольше? Предоставленные сами себе? А когда энергия иссякнет? Тогда и куполу хана. И всему остальному, кстати. Ладно, что толку сейчас гадать — в любом случае завтра все выяснится.

— Ты в них веришь? В этих… на воздушном океане.

— Нет, — честно сказал Симон. — Именно это меня и обнадеживает. Открыл?

— Да.

— Хорошо. Подгони его сюда. Ночная сырость проникла Гидеону за шиворот, и он поежился.

— Долго еще?

— Нет. Что за черт!

Симон отстегнул фонарик и направил тонкий луч в черневшую теперь посреди поляны яму.

— Что там? — беспокойно спросил Гидеон.

— Сам погляди.

— Нет. Я не хочу.

— А ты посмотри все-таки.

Гидеон нехотя склонился над могилой.

— Там ничего нет! — тихонько сказал он.

— Да.

— Что это значит, Симон?

— Не знаю. Не знаю.

Симон отбросил в сторону не нужную теперь лопату и оглянулся. Ели, стеной обступившие поляну, насмешливо покачивали вырезными верхушками, месяц забрался еще выше и теперь висел почти в зените, кривляясь и подмигивая… Шорох раздался меж ветвей, и Симон непроизвольно отпрянул, но потом вновь расслабился — поляна по-прежнему была пуста, лишь низко над землей пролетела на своих мягких крыльях огромная сова. Чуть не задев опереньем его волосы, она бесшумной тенью пронеслась над ямой и исчезла в ночи.

* * *

— Ничего? — переспросил Коменски.

— Ничего, — ответил Симон, — пусто.

— Но…

— Знаю, мы не этого ожидали. Но Земля — не Сириус. Какие-то неучтенные факторы.

— Время, время, — пробормотал Коменски, — нас поджимает время. Энергия иссякает — ты знаешь? Скоро мы не сможем обеспечить работу защитного купола. И синтезатора.

— А у Лагранжа?

— У них не сегодня-завтра будет то же самое.

— Если мы к ним присоединимся, нагрузка увеличится.

— Да, но и времени у нас будет больше. Все еще настаиваешь на этом своем experimentum crucis?![1]

— Это ничем не хуже поисков вампиров. Во всяком случае, безопаснее.

— Ты уверен?

— Старуха говорила, они ничего не делают. Они совершенно безвредны, Амос, кем бы они ни были.

— Инопланетный зонд? Еще одни исследователи?

— Быть может…

— Но тогда это — спасение.

— Вполне возможно.

— В любом случае, нужно известить группу Лагранжа. Если мы все пойдем, пусть они вывесят Наблюдателя. Подготовьте все оружие — все, в том числе зарядите инжектор снотворными ампулами, мало ли… Подзарядите аккумуляторы мобиля — я не хочу, чтобы что-нибудь подвело в самый решающий момент. Потом, Симон, ты уверен, что нам следует соглашаться на их условия?

— Что ты имеешь в виду? Это барахло?

— Да.

— Нам оно больше не понадобится. Если мы переберемся на равнину, то сможем перевезти с собой только самое необходимое.

— Да. Это верно. Даже архив придется оставить. И Наташины картины.

— Бедная Наташа!

— Да, она расстроится. Впрочем, скажи ей, пусть подготовит контейнеры — вдруг все-таки повезет.

— Ладно. Послушай, Амос…

— Да?

— Мне неспокойно. Что-то тут не так…

— Ты же сам этого хотел.

— Верно, хотел. Я понимаю, другого выхода нет, но.

— Тем более, нужно будет на утреннем сеансе связи сказать Лагранжу, пусть подготовит коптер… Если что…

— Ладно, — сказал Симон, — ладно.

* * *

Галерея была залита искусственным светом, окна казались черными провалами, зато картины, тянущиеся вдоль противоположной стены — настоящими окнами в иной, радостный и гармоничный мир, где веселые люди в нарядных одеждах бродили по дорожкам ухоженных парков, сидели в увитых плющом и розами беседках. Он медленно шел вдоль стены, впитывая в себя золото и лазурь красок, совершенство форм, порою ему даже казалось, он слышит смех и голоса, долетающие из подстриженных фигурных аллей, тихую мягкую музыку, шелест фонтанов; ощущает аромат золотистых и алых плодов, разложенных на серебре и фарфоре…

Он так увлекся, что не сразу заметил Наташу. Она расположилась у дальней стены галереи, около огромного мольберта и, похоже, сосредоточенно что-то копировала. Время от времени она прищуривалась, отмеряя пальцем расстояние на кисти, как это делают художники, пытаясь определить масштаб. После всех происшествий последних двух дней зрелище было настолько нелепым, что он какое-то время стоял у нее за спиной, не в силах вымолвить ни слова.

— Что ты делаешь?

Наташа оживленно обернулась к нему. Левая щека у нее была измазана краской.

— Ты знаешь, оказывается это очень просто. Синтезатор воспроизвел краски, и они ничем не хуже…

— Да я не об этом. Зачем ты копируешь картину?

Наташа удивленно взглянула на него.

— Чтобы рисовать, надо сначала научиться, так ведь? Все старые мастера так делали.

Симон покачал головой.

— Не знаю. По-моему, они начинали с азов. Перспектива там, светотень… Послушай, сейчас не до этого. Коменски велел собираться — лучше уложить все это добро в контейнеры… потом… нужно наладить постоянную связь с Лагранжем…

— Ты же видишь, — рассеянно сказала Наташа, — я занята. Я работаю.

Симон ощутил холодок, медленно ползущий по шее.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, что происходит?

— А что происходит? — удивленно спросила Наташа. — Все в порядке, Симон… Оставь, ты мешаешь.

Он схватил ее за плечо и жестко сказал:

— Брось! Это не работа! Это имитация! То, что ты делаешь — это беспомощная копия, да и та никуда не годится! Приди же в себя, в конце концов!

Наташа отшвырнула кисть, глаза ее наполнились слезами.

— Уходи! Ты все портишь!

Он развернулся и торопливо пошел прочь — вслед ему летел голос Наташи:

— Неправда! Я тоже умею! Я художница! Я ничем не хуже их!

Он добежал до селектора и, врубив его, закричал на весь пустынный замок:

— Гидеон! Оливия! Амос! Скорее сюда!

* * *

— Ну что? — спросил Гидеон.

— Я ввел ей успокаивающее. Оливия с ней побудет. Сейчас она уснет, но потом, когда проснется, возможно, какое-то время еще будет неадекватна.

— Какое-то время?

— Надеюсь, что недолго, — Коменски озабоченно взглянул на часы. — Симон, свяжись с Лагранжем. Немедленно. Изложи ему ситуацию и скажи, что мы в любом случае, чем бы попытка контакта ни кончилась, присоединимся к нему. А они пусть ведут наружное наблюдение и в случае чего срочно высылают коптер. Я тоже подготовлю машину к вылету — в случае положительного результата мы сами до них доберемся.

— Понял.

— Значит, Оливия остается с Наташей… Гидеон, ты пойдешь со мной. Симон, как поговоришь с Лагранжем, сразу присоединишься к нам. Больше никто не остается один надолго. Ясно?

— Да. Ясно.

— Тогда выходи на связь. Бегом, Симон! Симон развернулся и побежал по коридору. Его разбухшая тень неслась за ним, точно чудовищный неотступный преследователь. Добежав до аппаратной, он поспешно врубил сигнал экстренного вызова и лишь потом повернул выключатель, заливший пустое помещение холодным светом.

Он ждал долго, издевательски ровное мерцание пустого экрана резало ему глаза, потом монитор расцвел яркими красками, и в нем появилась смуглая татуированная физиономия.

— Станция слушает, — сказала физиономия официальным голосом.

«Должно быть, присутствовал на сеансах связи», — подумал Симон. Но даже при виде этого чужого невыразительного лица его сердце забилось ровнее и он смог перевести дыхание.

— Позови Лагранжа, приятель.

— Мой друг Лагранж на совещании, — сказал туземец, с удовольствием выговаривая звучное слово «совещание».

— Какое может быть совещание посреди ночи?

— Очень важное. А почему ты тревожишь его посреди ночи?

— Не твое дело, — сухо ответил Симон, — тогда позови Улисса.

— Мой друг Улисс тоже на совещании. Все мои друзья на совещании.

— Черт! Мне нужно срочно с кем-нибудь связаться! Срочно, слышишь ты…

«Обезьяна размалеванная», — хотел сказать он и едва сумел остановиться.

— Никого нет, — медленно сказал туземец, приблизив лицо к экрану. — Есть только я. Кожан.

— Что у вас там происходит?

— Все в порядке, — невозмутимо произнес туземец, — все идет по плану. Может быть, мой друг Лагранж поговорит с тобой утром.

— Утром? Но утром уже будет поздно… Послушай, передай ему, пусть…

Но экран вспыхнул и вновь засветился мелочно-белым светом. Он нажал сигнал вызова, но экран так и остался пустым.

* * *

Коменски и Гидеона он нашел во дворе замка. Под мерцающим защитным куполом они показались ему смутными тенями, двигающимися в полутьме. Рядом с ними мелькали еще какие-то тени, пониже и пошустрее — сервопогрузчики перевозили вещи со склада, сгружая их в открытый прицеп мобиля. Гидеон, прислонившись к стене, ангара, манипулировал переносным пультом, управляя сервами.

Коменски стоял посреди двора, засунув руки в карманы комбинезона, и смотрел в небо: из-за купола казалось, что ночное небо залито сплошным неярким сиянием, в котором растворились звезды — миллионы переплетающихся, дрожащих, подмигивающих лучей.

— Предупредил Лагранжа? — спросил он, не оборачиваясь.

Симон ослабил ворот комбинезона.

— Нет.

Коменски резко обернулся и посмотрел на него. В полутьме глаза его казались темными провалами.

— Как — нет? Почему?. — На связи был туземец. Чингачгук. Сказал, они на совещании… Какое совещание посреди ночи, Амос?

— А у нас — какое?

— Похоже, там тоже неладно. Может, плюнуть на все — вылететь к ним? Немедленно.

— И упустить, быть может, последний шанс? Как он держался, этот туземец?

— Спокойно…

— Тогда может, там сейчас тоже идет аналогичная попытка контакта?

— Спонтанно?

— Да, иначе бы они нас известили. Все равно — действуем по плану. Попытаемся выйти на контакт, затем, при любом раскладе — эвакуация. Если они в нас заинтересованы, они и там с нами свяжутся — при такой-то технологии. Запускай сервов в замок, Гидеон. Пусть все упакуют в герметичные контейнеры и — вниз. В бункер. Если все пойдет хорошо, мы вернемся за оборудованием и экспонатами. Симон…

— Да?

— Задействуй систему индикаторного поиска. На всякий случай. Может, придется отойти далеко от лагеря, кто знает? И возьми с собой пеленгатор.

— Я…

— Побыстрее, Симон. И пожалуйста, держись. Уже недолго осталось.

Симон осторожно перевел дыхание. Расплывчатые очертания предметов стали отчетливей, сердце билось — неровно, глухо, но билось.

— Не волнуйся, — сказал он, — я в порядке.

* * *

Вода была светлее неба, разбросанные по ней островки казались черными. Дикая утка поднялась на крыло и полетела, оставив за собой длинную темную полосу — словно взрезанная ножом рана на поверхности реки. Но она вскоре затянулась.

Небо на востоке было нестерпимо белым — смутное светящееся пятно растворилось в нем.

Я сказала:

— Если честно, не думаю, что они прилетели со звезд, Улисс. Они тут испокон веку.

Он сердито возразил:

— Откуда вы знаете? Вы же не ведете никаких Записей! А в архивах мы не нашли никаких упоминаний ни о чем подобном.

— А если бы кто-то сделал такую Запись сейчас? Ее можно будет прочесть через сто лет?

— Даже через двести, — рассеянно ответил он.

— И все узнают, что когда-то давно кто-то видел что-то?

— Если тогда еще будут уметь читать. Похоже, это почтенное искусство тут успехом не пользуется. Я спросила:

— Думаешь, это неправильно?

— Да, — сказал он, — думаю, неправильно. Знаешь, что самое забавное? Эти объекты… Похоже, там, на той станции недавно наблюдали что-то в этом роде. Но мы им не поверили — решили, что это галлюцинация. Там как раз случилось ЧП…

— Случилось что?

— Беда там случилась, — сказал он сердито, — и я решил, им просто что-то примерещилось…

— Беда? Какая?

— Не твое дело, — отрезал он.

— Это они потому не стали нас искать?

— Не знаю, — сказал он, — не знаю. В принципе… там могло случиться то же, что и с нами… и это еще не самое страшное.

— А… — он взглянул на меня так мрачно, что я осеклась и вместо этого спросила, — иеужто твои могли бы нас отыскать даже тут?

Он сказал:

— Где угодно. Сюда, — он похлопал ладонью по груди, — вмонтирован миниатюрный датчик. Он работает от биоритмов сердца.

— Пока бьется сердце?

— Да.

— И кто-то там, далеко его видит или слышит?

— Да. И может определить его местонахождение.

— А теперь, раз уж никто нас не нашел — может, они все умерли, Улисс? И ты остался совсем один?

— Я не могу остаться совсем один, — сухо сказал он, — это практически невозможно. Черт, если бы у нас был радиопередатчик! Хоть какая-то связь…

Холодный внимательный взгляд уперся мне в затылок, и я обернулась: на воде вновь плясал светлый облеск, но на этот раз довольно далеко отсюда.

Я сказала:

— Погляди, вон еще один! Роятся, как мухи.

Он так и застыл, вбирая слабое сияние расширенными глазами. Потом спросил:

— Так раньше бывало?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Вроде нет.

— Может, — сказал он неуверенно, — может, это они за нами следят?

— Зачем мы им нужны, Улисс?

— Может, они раньше просто не поняли… подумали, что мы… в общем, им теперь стало интересно, вот и следят.

— Значит, у нас скоро опять начнутся неприятности.

— Это просто суеверие, — сказал он мягко, как идиотке.

— Ага… — ответила я, — как же… А эта ваша станция далеко?

— Запад-северо-запад, — сказал он. — Вверх по реке и в горах.

— Тут нет гор.

— Еще бы, — сказал он, — до них еще десять дней пути, как минимум.

— И ты всерьез думаешь, что мы доберемся?

— Очень надеюсь, что нам помогут, — сказал он, — иначе почему бы…

— Опять ты за свое! Говорю тебе, если там кто и есть, то мертвецы. Ни за что ори не станут нам помогать…

Он промолчал, и я добавила:

— Может, ты думаешь, что это именно из-за тебя они тут болтаются? Мы-то для них вроде как грязь под ногами, а тут все они и собрались — на тебя полюбоваться.

Он вновь ничего не ответил, и я поняла, что попала в точку.

— Тогда ты ничем не лучше их.

Он сказал:

— Ну что ты? Чего ты злишься? Возможно, у них и впрямь были свои причины обратить на меня внимание. Ну и что? Я же тебя не брошу.

— Я и сама туда не пойду. Не стану я дела с ними иметь, хоть режь…

— Ладно, — сказал он, — о чем мы спорим? Посмотрим… Нужно еще как минимум подобраться к ним ближе…

— Если все так, как ты говоришь, он сам пойдет за нами…

Я представила себе, как они висят над лагерем кочевых и над крохотным островком, где мы остановились — цепочка молчаливых светящихся пятен, отражающихся в воде. Скоро кочевые к ним привыкнут.

Пойма здесь так поросла тростником, что казалась одной сплошной отмелью — что наверняка было неправдой, поскольку самые зловредные омуты водятся именно в таких местах. Нам здорово пригодилась бы лодка — из тех маленьких, неустойчивых, но юрких суденышек, которыми испокон веку пользуются рыбаки на побережье; возможно, если мы все-таки набредем на какую-нибудь приличную общину, нам удастся выменять такую лодку на один из ножей — железо у них в цене… или, на худой конец, просто украсть.

Одно утешение, кочевым приходится еще хуже — никто из них не умеет плавать.

Другое дело, уж если они что-то забрали себе в голову, то не отступятся. Мне следовало об этом помнить, а я отвлеклась на всякую ерунду, вроде этой летающей мерзости — ни толку от нее никакого, ни помощи…

Я увидела, как они перебираются через стремнину — воды там было выше человеческого роста, и тем не менее, их головы виднелись над поверхностью. Сначала я решила, что они, почему-то плывут по-трое; на каждое темное пятно приходилось еще два, потом поняла, что они попросту надули воздухом бурдюки. Кожаные мехи поддерживали их на плаву, но заодно мешали передвигаться — их владельцев то и дело сносило вниз по течению, швыряло на груды щепы и плавника, но они все равно упрямо продолжали пересекать реку.

Они уже были на расстоянии хорошего выстрела, и я с перепугу решила, что им ничего не стоит утыкать нас с этого расстояния стрелами не хуже ежей, и только потом сообразила, что стрелять они не будут — если кто сдуру и прихватил с собой лук, то тетива после такого купания у них высохнет не скоро.

Я шепотом спросила Улисса:

— Видал?

Он все не мог оторвать глаз от светящегося пятна вдалеке — оно висело над водой, по-прежнему не двигаясь с места.

— Что? — спросил он, потом сказал. — Ох, ты!

— Здорово же они за нас взялись! Неужто из-за нескольких паршивых трупов?

— Я-то думал, то что случилось, их остановит, — сказал он, — но, похоже, вышло наоборот. Это они нам мстят за свой страх.

Не было времени расспрашивать его, что там так могло испугать кочевых, которые, по-моему, вообще не умеют ничего бояться, да я уже поняла, что он и не скажет. Кочевые отлично видели нас, но продвигались в полном молчании, и это было особенно страшно.

Улисс тоже молчал, глядя вдаль с какой-то отчаянной надеждой — он явно ожидал помощи, которой не могло быть, и мне захотелось свернуть ему шею.

Я сказала:

— Ты что, хочешь дождаться, чтобы они вылезли на берег, что ли? Тогда с ними вообще невозможно будет управиться.

Он тоскливо сказал:

— Что же мне делать? Стрелять?

— Нет, стой себе столбом как стоял…

— Я не думаю, что это им понравится.

— Кому? — удивилась я, но тут же поняла. — Тьфу ты! Да какая разница? Когда вас резали там, в лагере, им это тоже не понравилось? А я их видела в ту ночь, они болтались неподалеку… Что же они не вмешались, а?

Он растерянно пожал плечами:

— Не знаю.

— Хочешь им угодить, да? Как будто кому-то нужен придурок, который даже за себя постоять не умеет!

За это время я насчитала штук двадцать пловцов — хотя не все они могли справиться с течением; некоторых отнесло на другие острова, а кое-кто и вовсе барахтался на стремнине.

— Почему они ничего не делают? Они могли бы их как-то безболезненно отпугнуть, — сказал он задумчиво, — даже мы пользовались в экстремальной ситуации слезоточивым газом, даже мы.

— Как же, — сказала я, — помню. Для всех тогда было бы лучше, если бы вы тогда поубивали их — и для вас в том числе.

— Не в том дело, лучше или хуже, — сказал он. — Дело в том…

— Да-да, знаю Воспитанный человек никого не убивает ни с того ни с сего.

— Я не так говорил, — начал возражать он, — я…

Самый ловкий из кочевых уже выбрался на берег. Из-за спины он выхватил короткое копье — они умеют их бросать, и довольно ловко.

Я вцепилась Улиссу в плечо.

— Стреляй, если ты еще не позабыл, как.

Он прошипел:

— Руки убери.

И наставил на кочевого это свое странное оружие. Уж не знаю, как там оно действовало, но кочевой вдруг закричал и упал плашмя — на груди его появилось черное пятно и вокруг запахло горелой плотью.

Я сказала:

— Здорово.

— Помолчи, пожалуйста, — сказал Улисс. Его так и передернуло, и он начал целить в бурдюки — я-то понимала, чем это кончится, но он, похоже, решил, что так он их не утопит, а просто остановит, и очень удивился, когда из бурдюка с шипением вырвалась струя пара, а темноволосая голова, несколько раз нырнув, как поплавок, скрылась под водой. Я сказала:

— Готов!

— Утонул! — удивленно пробормотал Улисс, опуская свое оружие.

— Я же сказала, они не умеют плавать! Похоже, ему было легче палить по бурдюкам, чем по живым людям, хоть я особенной разницы и не видела — кочевые ведь все равно тонули… Теперь я разглядела, как действует это его оружие — оно выбрасывало из себя луч пламени, такой тонкий, что он и виден был лишь тогда, когда упирался в воду, поднимая облако пара. А вскоре он уже стал виден постоянно — пара набралось так много, что он стелился над водой и тонущие люди, затерявшись в нем, кричали гортанными птичьими голосами. Улисс сокрушенно сказал:

— Это же бойня!

Я утешила его, как могла:

— Если б они успели выбраться на берег, нам бы еще повезло, если бы нас сразу прикончили. Они на нас такой зуб имеют — даже говорить не хочется, что бы они с нами сделали, попадись мы им в руки.

— Хуже, чем с теми пленными?

— Гораздо хуже, Улисс.

Он сказал:

— Не думал я, что так оно обернется.

И вновь прицелился. Я уже поняла, что он все делает как надо — поломается-поломается и делает. Нужно только убедить его хорошенько.

Просто ему нравится мучиться.

Туман над водой чуть рассеялся и стало видно, что кое-кто все же уцелел — но их закрутило и отнесло на мелкие островки, цепочкой растянувшиеся чуть ниже по течению; теперь они выбрались на берег, отряхиваясь, точно собаки. Но пылу это им не поубавило — если бы можно было убивать взглядом, от нас бы уже ничего не осталось.

Зато полоса воды между островом и дальним берегом была совершенно пустой и отсюда бьщ виден протянувшийся от нашего островка язык отмели; нам и плыть-то почти не придется. Улисс все еще топтался на месте, с надеждой глядя на светящееся туманное облако, переливающееся над водой, потом вздохнул и последовал за Мной. Берег здесь густо порос ивняком, даже из /воды торчали кусты, высокие, выше моего роста, Улисс все время оглядывался — наверное потому все и случилось.

Что-то плеснуло в зарослях, я поначалу решила, что мы вспугнули птицу или выдру, которых тут тоже водилось достаточно, но тут же поняла, что ошиблась. Кожан стоял у самого уреза воды, еще двое кочевых выскочили из кустов и теперь оказались у нас за спиной.

— Так я и знал, что мы с вами встретимся, друзья мои, — сказал он, ухмыляясь.

Улисс застыл, вытаращившись на него, палец его раз за разом нажимал на выступ в рукоятке оружия, но то почему-то не стреляло. Зеленый огонек на укрепленной сверху плоской коробке сменился красным.

Кожан кивнул одному из своих, и тот бросился на меня; я попыталась добежать до воды — пустое дело. Он догнал меня одним прыжком, схватил за волосы и швырнул на землю. Потом рывком вздернул на ноги, как я ни кусалась, как ни царапалась, и, зажав правой рукой, левой приставил к горлу мой же собственный нож.

Улисс отчаянно лупил ладонью по коробочке и вытряс-таки что-то из своего оружия — красный огонек сменился зеленым. Кожан за все это время не произнес ни слова и не пошевелился, лишь наблюдал за ним насмешливо прищуренными глазами.

Улисс, похоже, взял себя в руки — он выпрямился и молча, с непроницаемым лицом направил невидимый луч на ближайший куст ивняка. Тот зашипел, потом листья почернели, свернулись в трубку и вспыхнули. Слабый ветерок раздул пламя, на меня потянуло жаром.

Улисс перевел оружие на Кожана. — Отпусти ее, — сказал он. Кожан даже не пошевелился.

— Разумеется, нет, друг мой Улисс, — сказал он. — Я тебя уже немножко знаю. Ты не выстрелишь. Поскольку, если ты убьешь меня, девчонке тут же перережут глотку. Будь ты настоящим человеком, ты бы выстрелил — я бы на твоем месте поступил бы именно так. И это было бы разумно — ведь в таком случае мы бы убили ее сразу. Ведь ты отлично знаешь, что ее все равно убьют — и все равно не стреляешь. Впрочем, вы всегда поступали странно.

Надо сказать, он был совершенно прав.

Я крикнула:

— Убей его!

Но тот кочевой, что меня держал, так сжал мне горло, что я захрипела.

Улисс не опустил оружие, но и не выстрелил. Он стоял, белый как мертвец и все озирался с какой-то отчаянной надеждой.

— Вы всегда были слабыми, — сказал Кожан, — несмотря на эти свои машины. Я это сразу понял. Потому что верили в то, во что хотели верить. И потому вы очень некрасиво умирали. Вы не умеете умирать. Где твое достоинство, друг мой Улисс? Где ваше достоинство?

— Сукин сын, — тупо сказал Улисс.

«Чего от него ждать, — подумала я, — он же придурок».

Кожан даже ухом не повел.

— Сейчас ты положишь это свое оружие, которое не способно сделать тебя мужчиной, — сказал он, — и дашь себя связать. Иначе я у тебя на глазах перережу девчонке горло. Положи эту штуку на песок и отойди на несколько шагов.

Улисс колебался. Видно, примеривался, может ли он все-таки выстрелить, не задев меня — ничего из этого, разумеется, не получилось бы; кочевые не такие дураки. Я надеялась, что у него все-таки хватит мужества и мне не придется больше унижаться и терпеть все, что последует потом, тоже не придется, но мне следовало бы помнить, с кем имею дело. Он медленно нагнулся и положил эту свою стрелялку.

— Нож! — сказал Кожан. Улисс отстегнул нож и бросил его на землю. Кожан кивнул одному из своих воинов. Тот приблизился, впрочем с некоторой опаской, но Улисс дал себя связать.

— Почему? — спросил он, обращаясь к Кожану.

— Любое дело следует доводить до конца, друг мой, — вежливо сказал тот.

— Мы же не хотели вам ничего плохого? Мы же хотели как лучше!

Тот только молча пожал плечами.

— Хоть ее отпустите! Неужели у вас нет ни капли милосердия?

Я сказала:

— Не унижайся.

Тот воин, что держал меня, теперь был занят тем, что стягивал мне за спиной руки сыромятным ремнем и потому отпустил мою глотку — я могла говорить. Впрочем, что толку?

— Ведите их, — Кожан кивнул, а сам двинулся вперед.

Его человек подтолкнул меня сзади, но я пошла сама — теперь-то сопротивляться было поздно. Если бы Улисс повел себя как надо, они бы сейчас волокли по песку трупы, но теперь оставалось лишь держать себя достойно, вот и все. Теперь я увидела, что в зарослях, торчащих из воды, скрыт довольно внушительный плот — он был связан наспех, неаккуратно, но прочно, и на песке лежали здоровенные шесты.

— Никогда не следует пренебрегать знанием, — заметил Кожан. — Возможно, ты не помнишь, мой друг Улисс, но вы когда-то рассказывали нам о чем-то в этом роде. Мы — степные жители, для нас это тогда было в новинку.

И велел, обернувшись к сопровождавшему Улисса воину:

— Перетащи его на плот. И осторожнее — он может быть опасен. Девчонка пойдет сама.

Тут он опять был прав.

Плот был привязан к вбитому в песок заостренному колышку — они и об этом позаботились. Пока они отвязывали его и отталкивались шестами от берега (держались они неуверенно, потому как все-таки боялись воды), я думала о том, что, может, если у Улисса все-таки достанет мужества, удастся перевернуть плот. Выплыть мы уже из-под него не выплывем, со связанными-то руками, но хоть потонем, как люди, а может, еще и кого из кочевых с собой прихватим.

Тут Кожан велел:

— Следите за девчонкой. Ишь, как глазами сверкает!

И добавил, обернувшись к Улиссу:

— Я очень хочу довезти вас в целости, друг мой. Потому что я, понимаешь ли, видел то, что тогда осталось в шатре. И мне очень интересно — что скажет твоя спутница, когда посмотрит на тебя чуть позже. Наши женщины тогда очень кричали.

Улисс устало сказал:

— Будьте вы прокляты.

— Диана была твоей женщиной, нет? Видел бы ты ее… потом… Похоже, я насчет вас не ошибся с самого начала. Вы — нелюди. Чудовища. Зараза, которую нужно выжечь каленым железом.

Улисс молчал.

— Смотри на него внимательно, — велел Кожан одному из своих, — мне не нравится, как он выглядит. И держи оружие наготове — копье, не нож. Если что, бей сразу.

Я осторожно пододвинулась ближе к краю плота — не так-то это было трудно, он был небольшой, но скатиться в воду мне мешали две смуглые ноги; один из кочевых стоял у самой кромки, орудуя шестом, впрочем довольно неумело — плот все время закручивало, и волна захлестывала бревна, связанные сыромятными ремнями. Я попробовала освободить руки, понятное дело, ничего из этого не вышло, и тогда я напряглась и, выбросив вперед ноги, резко ударила кочевого под коленки, тот выпустил шест и рухнул в воду. Он пошел ко дну как камень, честное слово, потому что течение в этом месте было довольно сильное, и плот тут же отнесло в сторону — уцепиться за него он не смог. Я тоже сделала еще один отчаянный рывок и скатилась с плота — вода накрыла меня с головой, я увидела над собой темную массу и даже заметила, что бревна мягко трутся друг о друга и сквозь щели в них просвечивает небо. Потом в глазах покраснело, потом потемнело, в ушах раздался нарастающий шум, и я попыталась вдохнуть ее полной грудью, эту спасительную воду, чтобы уже никогда больше не вынырнуть на поверхность. Последнее, что я видела, была фигура того кочевого — он медленно опускался на дно, вращаясь и шевеля руками, точно тряпичная кукла. Потом вдруг у меня страшно заболела голова, так заболела, что я даже не почувствовала, как кто-то тянет меня за волосы.

— Думала, я дам тебе умереть? — спросил Кожан. Свесившись с плота, он крепко держал меня своей длинной смуглой рукой. Потом резко подтянулся, и я оказалась на плоту. Под щекой у меня скрипели все те же мокрые бревна.

— Тело само хочет жить, верно? — спросил он усмехаясь. — Ты его топишь, а оно выныривает.

Он перевернул меня на живот и нажал на спину коленом. Меня тут же вырвало водой.

— Держи ее, — приказал он кому-то, и я почувствовала, как чья-то жесткая рука прижала мне голову к бревнам так, что я и повернуться не могла. Вода, проникая сквозь щели, время от времени плескала мне в лицо, но ее было слишком мало, чтобы утонуть в ней. Плот все так же бросало из стороны в сторону и закручивало, потом вдруг он начал как-то странно трястись, мелко, словно испуганное животное, и я услышала какой-то нарастающий звук, настолько чуждый, что я даже какое-то время не могла осознать, что я такое слышу, нечеловеческий режущий визг, прерываемый хриплыми, испуганными человеческими голосами; хотелось заткнуть уши руками, потому что он делался невыносимым, но руки у меня были связаны и потому я просто потеряла сознание.

…Не знаю, когда я очнулась, но фазу почувствовала, что плот уже не плыл, он застрял в каком-то наносе из плавника и полусгнившего камыша, и теперь мягко покачивался на мелких речных волнах. Вокруг было очень тихо. Я по-прежнему лежала на мокрых бревнах, но теперь лицом вверх и видела лишь вялые стебли и кусочек серого равнодушного неба. Потом я попробовала пошевелить руками и поняла, что они все еще связаны. И жутко болели — каждая мышца ныла, а грудь просто разрывалась от боли. Я вспомнила все и закашлялась.

— Пришла в себя? — спросил Улисс. — Не дергайся, сейчас я развяжу веревки.

Я и не собиралась дергаться, но попробовала приподнять голову, чтобы осмотреться. Кроме нас, на плоту никого не было. Я смутно увидела Улисса — темный силуэт на фоне светлого неба.

— Где… они?

Он коротко сказал:

— Утонули. Потом добавил:

— Я бы тебя и раньше развязал, но боялся, что ты не в себе и можешь опять прыгнуть в воду.

Он перерезал ремни ножом — это заняло довольно много времени, потому что они намокли и стянулись. Только теперь я поняла, что руки у меня уже ничего не чувствуют и какое-то время занималась тем, что молча растирала их, пока пальцы не закололо иголками. Я прекратила только, когда боль стала невыносимой. Все это время светящееся пятно висело совсем близко — даже небо из-за него казалось светлее, чем нужно. Это было неприятно — словно на моих глазах нарушался нормальный ход вещей.

На всякий случай я спросила:

— Утонули?

Он молча пожал плечами.

— Не может быть! Неужто мертвецы их потопили? Никогда я про такое не слышала.

Он сказал:

— Нет. Они тут ни при чем.

Говорил он неохотно и вроде как через силу. И что-то такое было в его лице, что мне не нравилось, я только никак не могла понять, что именно.

— Не сами же они в воду прыгнули! Что-то же случилось! Не хочешь же ты сказать, что ты их потопил?

Он помолчал, потом так же неохотно ответил:

— Понятия не имею.

Он стягивал свою странную одежду у ворота, словно ему было холодно. Я спросила:

— Что происходит, Улисс? Почему мы ничего не делаем? Может, вытащить плот повыше, чтобы его не унесло? Раз уж нам так повезло, что он нам достался.

Он уставился в пространство, потом сказал:

— Послушай… мне, вероятно, придется уйти. Ты уж как-нибудь сама…

Тут мне стало по-настоящему страшно.

— Да что случилось-то?

— Долго объяснять. Похоже… А ты попробуй все-таки найти кого-нибудь из наших. Может, есть еще какие-то шансы…

— Улисс, ты сошел с ума. Как я их найду? Откуда я знаю, где этот ваш лагерь?

— Я же показывал тебе, как ориентироваться по карте. Помнишь?

Тут я поняла, что он и вправду сошел с ума.

— А что, у нас есть карта?

Он надолго замолчал, потом недоуменно сказал:

— Нет.

Потом добавил:

— В часы был встроен компас, но их тоже нет. То ли я утопил их… то ли просто потерял… не помню.

— Тогда о чем мы вообще говорим? Может, ты еще и знаешь, куда нам идти, но я-то нет. И куда это ты собрался?

Он встал и перепрыгнул на островок — тот был всего ничего, но порос высокими, выше человеческого роста зарослями тростника. Я на всякий случай двинулась за ним — даже плот не вытащила.

— Долго объяснять, да и не хотелось бы…

— Но…

Неожиданно он повернулся, схватил меня за плечи и встряхнул.

— Нет, вот ты мне скажи! Почему, ну почему так получилось? Они же были другие! Совсем другие! Мы так старались… так хотели быть похожими на них… Уж если они дали нам жизнь — одним своим появлением, одним своим присутствием… Что с вами случилось? Почему вы позволили себе так… погубить все?

Я сказала:

— Перестань, мне больно.

Он тут же выпустил меня и сказал:

— Забавно… Выходит, это был призрак… иллюзия… Мы приняли за реальность иллюзию. И сами стали иллюзией. Что с ними потом произошло, там, под защитным куполом? Почему никто из них не уцелел, никто не рассказал нам…

Почему мы предпочли позабыть об этом? Потому как, что бы там ни произошло, мы-то остались… И жили, как они… как должны были жить они… вы… А теперь — что?

Он опустился на землю и охватил колени руками. Он сидел и трясся, лицо у него было пустое, совсем никакое лицо, и мне стало страшно.

— Улисс!

Он сказал:

— Уходи!

Было уже за полдень, все небо было обложено тяжелыми низкими тучами, из тех, что часто висят над большой водой — не проливаются дождем, но и не пропускают свет, но вокруг нас было светло, очень светло, и я увидела, что эта штука висит совсем низко над головой и медленно опускается на воду — на миг по реке пробежала рябь, точно от легкого ветра и тут же угасла, — ив светящемся тумане образуются какие-то каналы и дыры.

Улисс даже головы не поднял — он продолжал сидеть, уткнувшись лицом в колени, и полосы света пробегали по островку, по воде, и пустой плот на отмели качался и приплясывал.

Я схватила его за плечо:

— Смотри! Вот! Вот он, твой город! Ты же хотел попасть туда, так? Он сам сюда пришел! Пошли!

Он медленно поднял голову — в глазах у него плясали волны света, то разгораясь, то угасая, и оттого казалось, что их цвет все время меняется.

— Что это? — спросил он наконец.

— Откуда я знаю? Но ты же хотел туда, разве нет? Все время толковал, что, мол, вот она, последняя надежда!

— Вроде, да, — сказал он неуверенно, — но что это? Это же совершенно ни на что не похоже.

— Не посмотришь, не узнаешь, так ведь? Пошли, пока эта штука еще тут…

Он медленно поднялся, лицо его постепенно стало более осмысленным.

— Не знаю, — он вновь поежился, точно от порыва холодного ветра. — Имеет ли смысл…

— А что будет с теми, кто остался там, в лагере, если ты не найдешь никого? Что вообще будет? Что будет со мной, Улисс? Ты и впрямь думал, что я выживу, если останусь совсем одна? Хватит валять дурака, пошли.

Он машинально провел рукой по поясу, проверяя, на месте ли оружие — но его там, понятное дело не было, — удивленно нахмурился, потом пожал плечами.

— Ладно, — сказал он, — пошли.

— Погоди минутку, я только подтолкну плот, — сказала я, — он похоже, застрял. И прыгнула в воду.

* * *

Всю дорогу к деревне Симона преследовало странное ощущение подмены — словно все вокруг было немножко иным и каким-то ненастоящим. Быть может, подумал он, это потому, что они впервые спускались в деревню все вместе, да еще на мо-биле, чего он никогда не делал раньше.

А быть может, потому, что сама деревня выглядела как-то странно — дома с прикрытыми ставнями выглядывали из-за высокой изгороди, черная полоса вспаханной земли огибала ограду снаружи, точно река.

— Тут всегда так тихо? — спросила Оливия. Тут только Симон понял, что его беспокоило: полная, абсолютная тишина — тишина покинутого жилья, еще хранившего тепло очага, но уже пустого.

— Что? Никого нет? — удивился Коменски.

— Не знаю, — сквозь зубы сказал Симон.

— Быть может, ты их неправильно понял…

— Я все понял совершенно определенно… Мобиль плавно перевалил через вспаханную полосу и остановился у ограды. Ворота были заперты.

— Поднять его? — спросил Гидеон.

— Нет. Не надо.

— Думаешь, мы их напугаем?

— Этим? Нет, не думаю. Но все равно — не надо. Это невежливо — вот так, без спроса. Подождем…

Люди появились внезапно, совсем не оттуда, откуда их ожидали — они вышли из лесу, пересекли поляну и остановились около мобиля. Симон открыл дверцу и выскочил наружу.

Староста был, разумеется, здесь, в компании нескольких сумрачных молодых парней — все в вывернутых наизнаку зипунах.

«Боятся андров? — подумал Симон. — Старуха, вроде, говорила, что сами по себе они безвредны, но эти, похоже, все равно боятся».

— Все взяли? — спросил Михей, выступив вперед.

— Да, — ответил Симон, — как договаривались.

Староста осторожно, боком приблизился к открытому прицепу и заглянул в него.

— Хорошо, — сказал он, — оставьте все это здесь. И выходите. Вы все пришли?

— Все, — сказал Симон,

— Они покажутся только, если все… Симон вернулся к мобилю и сказал:

— Все в порядке. Выбирайтесь.

— Машину оставить? — недоверчиво спросил Гидеон.

— Да.

— Отцепи прицеп и отгони ее чуть дальше, — велел Коменски, — на всякий случай. Симон, ты взял пеленгатор? Вдруг нам придется разлучиться…

Симон молча приладил к предплечью плоскую коробочку пеленгатора и спрятал в нагрудный карман миниатюрный наушник.

— Это оружие? — спросил староста, внимательно наблюдавший за ними.

— Нет, — честно ответил Симон.

— Оружие оставьте здесь. Они не любят оружия.

— Кто же его любит… — тихонько сказал Гидеон.

— По крайней мере, — заметил Коменски, — они предусмотрительны. Ну что ж, пошли…

Оливия помогла выбраться Наташе. Лицо у той было бессмысленным, и двигалась она точь в точь как заводная кукла. «Надеюсь, это все-таки из-за инъекции, — подумал Симон, — тогда есть хоть какой-то шанс, что она придет в себя»…

— Идемте, — сказал староста. Он шел впереди, показывая дорогу, остальные следовали поодаль, замыкая группу. Симон ощутил, как по спине пробежал холодок.

— Гидеон, — сказал он шепотом» — ты взял с собой хоть что-то?

— Камеру, — удивленно ответил Гидеон.

— Я не об этом…

— Высокочастотный резак, — шепотом сказал Гидеон, — и микрокапсулу со слезоточивым газом — Коменски велел, еще там, в лагере…

— Хорошо.

— Думаешь, они все-таки опасны?

— Не знаю…

Лес приближался, темный и молчаливый, вокруг тяжело пахло прогретой травой, а из-под ног При каждом шаге разлетались в разные стороны крохотные бурые кобылки. Все было донельзя обыденно, и Симон вдруг перестал верить во всесильных и неведомых существ, исподтишка наблюдающих за ходом вещей. В тихом разморенном полдне они показались ему донельзя нереальными.

Они свернули и пошли по просеке в обход деревни. Там, дальше за изгородью начинались луговины и пастбища — открытая местность, усеянная громадными валунами, невесть когда скатившимися с горных склонов.

— Куда мы идем? — спросил Коменски.

— Наверх, — спокойно сказал староста. Ему явно было жарко в тулупе, но он и не подумал его снять. — Вас должно быть хорошо видно. Они всегда смотрят сверху, андры…

— Ясно.

— Ох, — сказала Оливия, — что это там? Симон обернулся и невольно вздрогнул: крохотная фигурка выскочила из леса и кинулась к ним, петляя меж золотистых стволов сосен. Зденко! — подумал он. Мальчик, задыхаясь и оскальзываясь на траве, выскочил на поляну и кинулся к ним, глотая на ходу слезы. Подбежав к Гидеону, он схватил его за рукав и отчаянно заверещал:

— Не ходите туда! Не ходите!

Гидеон потрепал его по голове.

— Все в порядке, малый.

Он попытался осторожно высвободиться, но Зденко вцепился ему в рукав мертвой хваткой.

— Вы не понимаете, — всхипывал он, — туда нельзя! Вам нельзя…

Староста развернулся и дал Зденко ленивый тумак, он даже не размахнулся как следует, но мальчишка заскулил и откатился в сторону.

— Прошу прощенья, хозяин, — извинился Михей. — Это я виноват. Недоглядел. Распустили мальца…

— Зачем вы так? — поморщившись, сказал Гидеон.

— Старших, — назидательно произнес Михей, — уважать надобно. Если каждый будет так соваться… Убери мальца, Мечко.

Один из парней молча подошел к всхлипываю-щему на земле мальчишке, схватил его за ухо и потащил прочь.

Зденко отчаянно и бесполезно колотил кулачками по охватившим его огромным ручищам, выкрикивая:

— Нельзя туда! Не ходите! Плохо будет!

— Удержу не знают, паскудники, — мрачно сказал староста и обернулся к Коменски, безошибочно признав в нем начальника.

— Ну что, хозяин, пошли что ли? Он потащил малого обратно в лес, подумал Симон, он и выбежал-то из лесу, не из деревни. Деревня покинута… Возможно на время, возможно, навсегда. Они там все прячутся, в лесу… предпочли убраться подальше. Может, предприятие опасней, чем мы думали… гораздо опасней…

Староста обернулся и поглядел ему в глаза:

— Может, вы испугались? Так и скажите.

— Нет, — сказал Симон, — просто хотелось бы…

— Нам-то что? Мы же для вас стараемся.

— …знать подробнее, как все будет.

— Да мы уж почти на месте. Придете, узнаете. Из тени, отбрасываемой вершиной горы, выплыла золотящаяся на солнце луговина, на которой, словно алые брызги, были разбросаны пятна горных маков. В фиолетовой густой тени притаилась добротно сработанная овчарня — створки ворот были распахнуты.

— Если все правильно сделать, они скоро будут здесь, — пояснил староста.

— Ясно, — кивнул Коменски, — что же надо делать?

— Вам — зайти внутрь. Мы и без вас управимся.

— Так бывает? — тихонько спросил Коменски у Симона.

— В общем, да, — неохотно ответил тот, — есть обряды, не предназначенные для посторонних глаз… но…

— Вы идете или нет? — раздраженно спросил староста.

Он первым зашел в темное нутро овчарни и высек огонь, запалив свечу. Остальные его люди отошли в сторону, тогда как Симон со своими спутниками топтались на пороге, не решаясь войти внутрь, хоть сырая полутьма овчарни и расцвела пляшущими оранжевыми тенями.

Оливия положила пальцы на запястье Симона.

— Мне это не нравится, — шепотом сказала она. Староста обернулся — свечу он держал в руке, не обращая внимания на горячий воск, капающий на пальцы, и подсвеченное снизу лицо его неожиданно стало похоже на посмертную маску.

— Они придут, только если сделать все как положено, — сказал он.

Коменски первым решительно переступил через порог, за ним, поддерживая Наташу, шагнул Гидеон.

Симон обернулся — их сопровождающие подошли ближе и теперь стояли плотной группой, загораживая путь к отступлению. Он обнял Оливию за плечи и двинулся следом.

За стенками овчарни ритмично запели — в песне не было того многоголосья, что в прошлый раз, но оттого, что в нее вступили только мужские голоса, которым тут же начало вторить дальнее горное эхо, энергичная мелодия казалась не менее завораживающей.

Крохотные окошки были прорублены высоко под потолком — через них можно было разглядеть клочок неба — равнодушный и синий.

Откуда-то явственно потянуло дымом, и Симон не удивился — ритмичная песня была прочно связана в его сознании с тем давним огненным действом… Все же, он спросил старосту:

— Это что, входит в вызывание?

— Да, — сказал Михей. — Тише.

Симон умолк, почувствовав, как горячие пальцы Оливии отчаянно сжали его руку.

Окошки заволокло дымом, сизые клубы просочились внутрь, и Симон невольно закашлялся. Стало светло, очень светло, но он уже не понимал — то ли этот нестерпимый свет льется с неба, то ли крышу лижут языки пламени.

— Я сдержал свое слово, чужеземцы, — сурово сказал староста. — Они пришли.

И резко отпрянул назад, к выходу. Симон, внезапно опомнившись, бросился за ним, но Оливия по-прежнему отчаянно цеплялась за его руку, и он тщетно пытался освободиться. Тогда он закричал:

— Держите его!

Но никто не пошевелился — все так и продолжали растерянно озираться, кашляя и задыхаясь в дыму, лишь Гидеон сделал какое-то неуверенное движение, пытаясь заступить старосте дорогу, но тот резко толкнул его в плечо и ужом выскользнул наружу. Дверь овчарни захлопнулась и Симон услышал, как створки ее содрогнулись, припертые снаружи тяжелым брусом.

— Почему ты его не задержал! — крикнул он, задыхаясь от ползущего по стенкам дыма.

Гидеон растерянно посмотрел на него и ничего не сказал. Оливия кинулась к двери, отчаянно колотя в нее кулачками:

— Выпустите нас!

Ритмичное пение все продолжалось, и сырые бревна овчарни сначала зашипели, а потом начали трескаться от жара. Шорох горящего дерева стоял вокруг, точно неумолчный шепот.

— Здорово же они нас! — сказал Гидеон.

Наташа стояла, обхватив руками плечи, бессмысленно озираясь; глаза у нее в полутьме блестели, точно два нестерпимо ярких зеркальца.

— Мы сами хороши, — пробормотал Симон. — Лопухи…

— Они заранее все спланировали, — заметил Коменски, — пропитали бревна маслом… Иначе они бы не занялись так быстро.

— Там, наверху, сеновал. Они подожгли сено…

— Послушай, Амос, а он хоть в этом не соврал… вдруг они их вызвали… Пусть даже таким вот способом…

Коменски огляделся, щурясь от заполнившего овчарню дыма.

— На это надеяться нечего. Они бы наверняка вмешались… Ладно, за дело. Гидеон, резак при тебе? Попробуй…

Гидеон ощупью перевел рукоятку в рабочее положение и молча навел резак на дверь.

— Не здесь. Дверь они стерегут. Заднюю стену. Резак входил в бревна, точно в масло, древесина отпадала пластами, но он то и дело перегревался и его приходилось отключать. Тем не менее, в задней стене постепенно образовалась щель, потом П-образный проем, сквозь который лился пылающий свет, гораздо ярче, чем дневной.

— Навались!

Свет заливал овчарню, ослепительное облако света, клубы сизого дыма плавали в нем, словно странные желеобразные твари, окна сияли так, будто из-за склона горы выплыло еще одно незаконное солнце.

— Они и впрямь прилетели, — сказал Коменски.

* * *

…Я отлично знала, что снаружи эта штука выглядит, хоть и большой, но вполне обозримой, но изнутри это был целый мир — мы очутились на уходящей вдаль равнине, которая была сплошь покрыта густой зеленой травой. Слишком мягкая для настоящей травы, она слабо колыхалась под ветром, обнажая серебристую изнанку, так что казалось, что по поверхности земли, от края и до края, медленно катятся ленивые волны. Тут все было не так — и то, что здесь, внутри, была ночь, и то, что, несмотря на темноту, можно было разглядеть каждую травинку, и то, что в небе висели огромные золотистые звезды, тяжелые, как плоды, складываясь в незнакомые созвездия. Больше тут ничего не было — даже кузнечики не орали в траве. Я сказала:

— Ну и ну! Вот это влипли!

Улисс заметил:

— Мне кажется, тут вполне безопасно.

— Безопасных мест не бывает. Если это кажется таким уж безопасным, значит, это особенно хитрая ловушка.

— Деваться-то все равно некуда, — резонно возразил Улисс, — пошли.

— Куда?

Он огляделся.

— Похоже, — сказал он, — все равно, куда. Идти было легко, слишком легко; пока мы шли, вокруг лежала все та же плоская равнина, зато на черном небе начали всходить и заходить шары и полумесяцы, словно небо вдруг придвинулось к земле. Это почему-то вызывало страх. Одна звезда была с хвостом и висела неподвижно.

— Ничего не выйдет, — вдруг сказал Улисс, — давай присядем, отдохнем.

— Но ведь рано или поздно мы должны куда-то прийти…

— Черта с два, — сказал он. — Никуда мы не придем. Все, что мы видим — просто иллюзия. Что-то вроде планетария.

— Чего?

— Ну, были такие… познавательные развлечения в прежние времена. Можно было полюбоваться на вид звездного неба среди бела дня, все такое…

— Странные развлечения…

— Тем не менее, места, где мы сейчас находимся, в принципе не существует. Нам некуда идти.

— Но мы уже столько прошли…

— Я не уверен, что мы вообще сдвинулись с места.

— Но мы же помрем с голоду, если будем просто сидеть и ничего не делать.

— Не думаю, чтобы они позволили нам помереть с голоду, кем бы они ни были. Если они пустили нас к себе, значит, позаботятся о том, чтобы мы остались живы.

— Если мы им так уж нужны, почему они не помогли нам раньше?

— Если честно, — сказал Улисс, — они нам вообще не помогли.

Надо же — только сейчас до него дошло. До сих пор он, похоже, все надеялся, что мертвецы, плавающие над землей, наблюдая за болью и страданиями живых просто потому что им, в смерти своей, не остается ничего другого, помогут лично ему просто потому, что он такой хороший…

— Я все думаю, почему, — продолжал он, — почему они не вмешались… может… не доверяют нам? Или до сих пор не доверяли, раз уж теперь пустили? А сейчас мы проходим последнюю проверку, последние испытания?

— Перед чем?

— Перед тем, как… познакомиться с нами поближе.

— Что-то вроде того, как вы познакомились с нами? Когда прилетели?

— Да… мы же тоже какое-то время наблюдали за вами перед тем, как поставить свой лагерь. Надеялись узнать побольше… хотя ничего хорошего из этого, как видишь, все равно не получилось. Впрочем, — печально добавил он, — у нас другого выхода все равно не было.

…Время шло, но вокруг нас ничего не менялось —. казалось бы, рано или поздно ночь, окружающая нас, должна была смениться рассветом, но небо оставалось таким же глубоким и черным, и по нему продолжали медленно ползти шары и полумесяцы.

Я спросила:

— А дальше что? Он ответил:

— Ума не приложу. Подождем.

Вновь потянулось время — непонятно, сколько, потому что небо тут так и не менялось. Вернее, менялось, но по-другому, не так, как снаружи.

Трава была теплой и мягкой — настоящая такой не бывает.

Я сказала:

— Я есть хочу.

— Потерпи, — ответил Улисс, — рано или поздно они проявят себя. Не будем же мы сидеть тут вечно?

— А если будем? Что для мертвых время? Его у них полным-полно. А мы, пока тут сидим, сами помрем — вот тогда, может, мы для них сгодимся.

— Это просто суеверие.

— Суеверие! Как же! Сам видишь, это же загробный мир — вечная ночь и все такое.

— Да это просто иллюзия, — терпеливо сказал Улисс, — картинка. Но я бы и сам хотел, чтобы они предприняли какие-то более активные действия.

Он стукнул по земле ладонью.

— Проклятый симулякр!

И тут же отдернул руку и стал разглядывать палец, на котором выступила крохотная капелька крови.

До сих пор мне казалось, что насекомые тут не водятся, но мало ли… Я спросила:

— Кто-то тебя укусил?

— Нет, — сказал он, — похоже, у меня взяли кровь на анализ. Мы в лаборатории. Непонятно только, зачем было оборудовать ее с такой роскошью.

— Что это значит?

— Нас исследуют, — пояснил он, — возможно, сканируют… просвечивают… биохимия, физиология, все… полагаю, мы находимся сейчас в замкнутом помещении. И очень небольшом. Впрочем, не знаю, чем оно замкнуто — скорее, полями, чем стенами. И зачем-то сохраняется иллюзия простора… Поражаюсь — как они свободно расходуют энергию на такие вот прихоти.

— На что же им ее еще расходовать?

Он задумался. Потом расстегнул карман своего комбинезона (удобная штука эти карманы, не понимаю, почему наши до них не додумались) и извлек оттуда какую-то плоскую коробочку, величиной с ладонь.

— Знаешь, что это такое? — спросил он.

— Коробка? Предмет?

— Нейтрализатор. Мы пользовались такими, чтобы открывать проход в защитном поле вокруг лагеря — там ведь тоже было что-то в этом роде, помнишь? Надеюсь, он не разряжен. Погоди…

Он провел по земле коробочкой, и на ней вдруг вспыхнул желтый огонек и замигал часто-часто. Я уже привыкла, что все их Предметы либо пищат, либо мигают, но на всякий случай спросила:

— Что это он?

— Тут кругом силовые поля. И очень мощные. Возможно, у них даже индивидуальная силовая защита — иначе я бы их почувствовал.

— Кого?

— Хозяев этого… корабля? Жилища? В общем, этих твоих…

— Не понимаю, как их можно чувствовать…

— Ты же ощущаешь тепло или холод… Примерно так… Впрочем, что толку…

Уж не знаю, коробочка ли эта была виновата, или оно само так случилось, но небо вдруг изменилось — оно даже не переменило цвет, но в нем вдруг открылась дыра и оттого стало видно, какое оно на самом деле низкое. В дыре клубился какой-то туман, а в нем плавали огромные светящиеся коконы — на миг мне показалось, что внутри одного из них мелькнули смутные очертания человеческой фигуры.

Дыра была небольшая, и края ее уже начали расплываться и стягиваться, когда Улисс, сказав мне: «Быстрее!», пригнул голову и нырнул в нее. Я полезла за ним — страшно было оставаться одной в этом странном месте, впрочем, новое место оказалось не менее страшным. Под ногами у нас не было никакой опоры, тем не менее, мы никуда не падали, словно что-то снизу выталкивало нас на поверхность, как выталкивает вода плывущего человека. Все здесь было размыто, расплывчато, никак, лишь откуда-то доносилась странная повторяющася музыка — все время одно и то же, одно и то же, словно она ходила по кругу. Предмет в руке Улисса начал пищать. Улисс обернулся ко мне.

— У них какой-то мощный источник энергии, — сказал он, — вот если бы…

— Если бы — что?

— Они могли бы нам помочь…

— Чем помочь?

— Поднять наш корабль… Такие потрясающие технологии, даже не верится!

— Мертвые владеют очень сильной магией. Они могут все.

Он усмехнулся.

— Закон Кларка.

— Чего?

— То, что тебе кажется магией, на самом деле высокоразвитая технология. И наверняка они могут многое, но не все.

— Они могут все, Улисс. Но ничего не делают. И не станут делать.

— Не думаю. Если они достигли такого могущества… они просто не могут быть тупыми, равнодушными скотами. Чем выше интеллектуальное развитие…

— Знаю-знаю…

Он порою и сам чем-то напоминает этих мертвых — твердит одно и то же.

— Они никому не помогают именно потому, что они очень сильны, Улисс. Это же понятно.

Он забеспокоился — похоже, висеть в пустоте ему тоже надоело и он наугад направил этот свой нейтрализатор — ближайший кокон вдруг резко вильнул в сторону. Я сказала:

— Он там, внутри.

— Сам вижу, — сердито ответил Улисс. Потом повернулся к зависшему чуть повыше нас кокону и сказал:

— Послушайте… Я обращаюсь к вам от имени тех, которых… которые…

Выглядело все достаточно глупо, он, вероятно, сам это почувствовал, потому что сбился и замолчал. Потом вновь обернулся ко мне:

— Уверен, они и так знают, кто мы. Во всяком случае, откуда мы прибыли.

Кокон продолжал плавать на том же месте, чуть покачиваясь — почему-то мне казалось что тот, кто сидит там, внутри, издевается над нами.

— Но почему они молчат? Боятся нас? Если они так сильны — почему боятся?

Ничего не происходило — вновь потянулось время, которое нечем было измерить, откуда-то доносилась все та же повторяющаяся музыка, несколько коконов висели в отдалении, плавно покачиваясь. Меня начало мутить — уж больно противно было висеть в пустоте, не ощущая нормальной опоры под ногами, а тут еще это мерцание… До сих пор я даже как-то не очень боялась, наверное потому, что не может человек бояться все время, а может и потому, что тут было слишком все непонятно; чтобы испугаться как следует, надо знать, чего именно ты пугаешься… Но тут мне стало просто плохо. Я согнулась пополам и обхватила живот руками, борясь с приступами тошноты.

Улисс сказал:

— Ты что?

— Я хочу выбраться отсюда.

— Потерпи, — успокоил он меня, — наверняка они сейчас нас куда-нибудь переведут… Все-таки он очень странный…

— Тогда скажи им, мне плохо…

— Они и сами видят…

Ничего они не видели. Висели и покачивались, а я совсем сползла на пол — только никакого пола тут и не было.

Улисс растерянно поглядел на меня, потом, с миг поколебавшись, направил нейтрализатор на один из коконов — и тут тот его ударил. Я даже не поняла, как — просто он отлетел на несколько шагов и упал. Вернее не упал, падать тут было некуда, а просто повис себе плашмя. Кокон вновь вильнул в сторону, но теперь уже дальше. Непонятно откуда вынырнул еще один — я увидела, как он медленно подплывает к первому и от одного к другому протягиваются размытые светящиеся нити, а потом оба кокона и вовсе слились в один, побольше.

Улисс поднялся на колени, глаза у него стали совсем безумные и он вновь направил нейтрализатор на смутное светящееся пятно. Я схватила его за руку и закричала:

— Не делай этого! Хуже будет!

Он пробормотал что-то вроде того, что хуже уже не будет, но я продолжала цепляться за него, и он не решался врезать мне как следует и потому медлил.

— Твари! — орал он тем временем. — Паршивые равнодушные твари! Да кто вы вообще такие?

Я сказала:

— Хватит, Улисс.

Не знаю, в какой миг все исчезло — они просто были и вдруг перестали быть. Вокруг опять стемнело, а внизу вдруг стал вспухать огромный яркий пузырь. Я вгляделась — это была земля, я смотрела на нее, точно ее показывал мне Небесный Глаз, тогда, давным-давно, но потом вдруг я поняла, что она настоящая. Только очень маленькая. Вода серебрилась, отражая небо, а заросли ивняка казались крохотными, точно кочки мха на болоте. Но пузырь продолжал вспухать и земля приближалась, на воде застыли мутные полосы течений, у островов прорезались берега, а потом я увидела, что по воде пробегает мгновенная рябь — словно с одного и того же участка неба на нее дует слабый ветер. Потом уже воду почти не стало видно — только одну-единственную отмель, которая переросла в берег, мелькнули высокие глинистые обрывы, деревья, похожие сверху на траву, и, наконец, просто трава. Пузырь лопнул, мы покатились по твердому пологому склону, он был очень твердый и это было замечательно. Светящееся пятно нависло над нами, потом взметнулось вверх и растворилось в ярко-синем небе…

Я корчилась на земле и никак не могла отдышаться, но, когда отдышалась, сказала:

— Я думала, хуже будет… Думала, мы сами станем мертвецами… а они нас просто выбросили…

— Да, — ответил Улисс уныло, — выбросили.

И добавил:

— Ты уж извини, что я тебя втянул в это… Я сказала:

— Да ладно…

— Все равно ничего не вышло…

Ничего и не могло выйти, уж не знаю, на что он там надеялся, но это и с самого начала было ясно, а потому я сказала:

— Еще неизвестно. Им-то спешить некуда… Он устало спросил:

— Ты так думаешь?

Я огляделась — похоже, мы провели внутри этого пузыря гораздо больше времени, чем казалось поначалу, потому что солнце уже заходило — оно было разбухшее, красное и пропадало из виду чуть раньше, чем ему положено, потому что там, на краю неба были горы. Отсюда они походили на грозовые облака — только, понятное дело, были совершенно неподвижны. Местность здесь тоже была совсем другая; река текла по правую руку и была быстрее, чем раньше. Еще тут росли деревья — никогда я не видела таких деревьев, они были огромные, высокие, с красными шелушащимися стволами, а вместо листьев на ветках торчали иглы.

Я сказала:

— Ух ты!

Улисс объяснил:

— Это всего лишь сосны. Ты знаешь, мы, кажется, перепрыгнули довольно большой отрезок пути. Если я не ошибаюсь… наша станция там, в горах. И до нее не так уж далеко.

— Они нарочно это сделали? Перенесли нас…

Он сказал:

— Может быть… не знаю…

И добавил:

— Впрочем, может, станции-то и нету… Иначе они бы давно уже отыскали нас. Ты понимаешь…

Сначала я подумал, что они тоже могли как-то наткнуться на этих… Решить, что это приоритетно… Но тогда они все же попробовали бы связаться с нашей базой… и когда она не ответила на дызовы, они подняли бы тревогу. Нет… тут что-то другое…

Он лег на траву и вытянулся. Я сказала:

— Попробую поймать рыбу.

— Руками?

— Чем же еще…

Он неохотно поднялся и сказал:

— Ладно. Пошли.

— Я и сама справлюсь.

— Нет, — сказал он, — я давно хотел посмотреть, как ловят рыбу руками.

— Нехитрое дело. Только нужно терпение. Дно тут густо поросло водорослями, и рыба стояла в них, гладкая и ленивая, чем-то похожая на мобили пришельцев, только маленькие. Мне пришлось довольно долго стоять по колено в воде, пока рыба привыкнет ко мне и перестанет бояться; солнце уже зашло за острый край гор, еще немножко — и совсем стемнело бы, но пока что стояли теплые, долгие летние сумерки — как раз то время, когда у рыбы все в голове путается. Да и чего от них хотеть — голова-то маленькая…

Я вылезла на берег, держа за жабры довольно крупного карпа. Улисс сказал:

— Вот это да?

— Выпотроши его. А я разведу огонь.

— Чем? — удивился он. Я сказала:

— Щепочкой.

И пошла искать кусок дерева посуше.

Улисс сказал:

— Я только читал про такое…

На самом деле огонь разводить было опасно — вдруг кто-нибудь учует. Не звери, понятное дело. Люди, если они здесь есть. Пока что, впрочем, я не заметила следов жилья, но кто знает… Поэтому, как только рыба прожарилась, я сразу загасила огонь и присыпала угли песком.

Улисс наблюдал за моими действиями с большим уважением, хотя ничего особенно хитрого я не делала. У нас любой сопляк способен прокормить себя — Улисс назвал бы это «элементарными навыками».

— Здорово у тебя получается, — сказал он.

— Это же ерунда, Улисс. Пустяк.

— Пожалуй, — задумчиво произнес он скорее сам себе, чем мне; была у него такая манера, — мы наказаны за свое высокомерие. Мы относились к вам… пренебрежительно… Вы не соответствовали нашим требованиям… нашим представлениям о человеке разумном… тогда как вы можете выжить там, где любой из нас погиб бы…

— Вы тоже умеете многое из того, что нам недоступно.

— Не так уж много, — возразил он. — Да и… еще в одном мы ошибались: нужно было получше прислушаться к вашим легендам… Но послушай, вы испытываете перед этими существами суеверный страх, а ведь они, похоже, никому не причиняют вреда…

— Верно, но они всегда появляются во время большой беды… слетаются, как мухи на труп…

— Почему?

— Им так нравится.

— Но откуда-то же они берутся?

— Не думаю, что они прибыли со звезд, Улисс. Рассказывают, они когда-то были людьми. И когда-то давно, очень давно, по своей воле стали мертвыми.

— Что это значит?

— Не знаю…

— Те, кого вы называете мертвыми… Да, может быть… цивилизация равнодушных… или патологических трусов… Если представить себе…

Он помолчал, потом решительно сказал:

— Да, тогда все сходится. Предположим, после того, как отправили первые межзвездные экспедиции, удалось наладить технологию индивидуального бессмертия. И это сразу все изменило.

— Они не бессмертны, Улисс. Они — мертвые.

— Видимо там, где нет смерти, нет и жизни. Физически они все равно уязвимы, хотя, возможно, и в меньшей степени, чем вы… Но если погибает мозг, это все же смерть. А, погибни кто-нибудь из них по какой-нибудь нелепой случайности, он теряет не годы, даже не десятилетия — вечность. Самосохранение стало у них краеугольным камнем цивилизации…

Дались ему эти мертвые… Но я уже заметила, что лучше всего он держится, когда рассуждает о чем-то… может, это у них такой обряд, хотя они в этом и не сознаются. А потому, чтобы поддержать разговор, спросила:

— Что это значит? Он тут же ответил:

— Это значит, любое действие означает потенциальную опасность. Любой поступок чреват бедой. Их культура — культура созерцания… ям остается только смотреть… наблюдать…

— За нами, что ли?

Мальчишки порой любят подглядывать, как бабы купаются в ручье и все такое… если они попадаются, им здорово достается… но это же совсем другое дело…

— Полагаю, да. Для них это основное развлечение, особенно, если происходит что-то из ряда вон выходящее… связанное с болью или гибелью… Возможно, раньше они создавали себе искусственную реальность — мы сами видели, они это умеют, — но потом, со временем, она им прискучила. В ней не было той остроты ощущений…

— Ты хочешь сказать, что когда-то часть людей, таких как мы, почему-то решила превратиться в мертвых?

— Да. И бросила остальных на произвол судьбы. Не знаю, по каким принципам произошло это разделение. Может быть, этих… как ты говоришь… мертвых… поставляли в основном высокоразвитые страны… в любом случае все мощности, вся технология были брошены на то, чтобы обеспечить им не только биологическое, но и физическое бессмертие. Защитные поля, в частности… Уйдя, они высосали почти все ресурсы, а при такой мощности силовых полей рухнула вся система электромагнитных носителей информации… ничего не осталось. И остатки человечества оказались отброшены назад… и подняться уже не смогли… пропал движущий импульс. Должно быть, чтобы общество развивалось, требуется мощный стимул, цель — оставшиеся не желали такого будущего… а другого у них не было. Видимо, действительно нельзя удержаться на одном и том же уровне — либо ты идешь вперед, либо скатываешься назад, во тьму. Так что не было никакой катастрофы — во всяком случае, в непосредственном понимании этого слова. Ничего не было. Нормальный процесс…

Неожиданно он коротко рассмеялся странным, похожим на всхлип, смехом.

— Это же надо… так обмануться… а мы-то все искали людей… цивилизацию… а когда нашли ее, выяснилось, что она не хочет иметь с нами дела… ни с кем не хочет иметь дела… Вот оно — человечество — с одной стороны, горстка дикарей, с другой — компания трусов и вырожденцев… Наверняка они безумны — постепенно сошли с ума в своих коконах, за столько-то лет… Нам еще повезло — не приведи Господь узнать их поближе.

Он помолчал.

— Теперь я думаю, та, пропавшая наша группа, наткнулась именно на них. Не знаю, что они сделали с нашими, может, и ничего… Но этого хватило.

— Ты же сам видел, они ничего не делают. Только смотрят.

— Не в этом дело… Должно быть… наши были неподготовлены. Шок оказался слишком силен. Послушай… если я не смогу добраться до станции, постарайся дойти туда сама… расскажешь им…

Опять он за свое!

— Я же говорила… Я не смогу дойти сама. Откуда я знаю, где они…

— В горах.

— Вон они какие большие, эти твои горы… Что я там?

Говорят, в некоторых Домах за самые страшные преступления тебя просто изгоняют — живи себе в одиночку и выкручивайся, как знаешь… И люди там блюдут себя не хуже, чем у нас — это тоже смертная казнь, только отсроченная. Скорее всего мы и вдвоем-то никуда не доберемся, но этого я ему говорить не стала, потому что он вообще очень легко приходил в отчаянье — свойство недостойное мужчины, да еще если он твой единственный спутник… а где другого взять?

Потому я просто сказала:

— Ничего до утра с тобой не случится. А я спать хочу. Лучше бы по очереди — я этого места не знаю, мало ли кто тут у них живет… а я сменю тебя посреди ночи.

Он рассеянно сказал:

— Да-да, конечно. Если что, я тебя разбужу… Я устроилась между корней ближайшей сосны — от земли тянуло холодом и сыростью, а дерево отдавало накопленное за день тепло. Ночь была тихая, тише, чем у нас, потому что кузнечики здесь не орали, как оглашенные; облака разошлись, и стали видны звезды — обычное звездное небо, не такое красивое, как там, в Городе Мертвых, и не такое страшное — звезды были четкие и крупные, будто умытые… Одно размытое светящееся пятно неторопливо пересекало небо.

Я сказала:

— Смотри, он плывет в горы. А вон и еще один. Улисс тоже повернул голову, провожая взглядом мутное облачко света:

— Они плывут к перевалу, — сказал он.

— Ну и что?

— Лагерь за перевалом. Может быть…

— Там что-то случилось?

— Да. Во всяком случае, они, похоже, надеются на какое-то зрелище. Нам нужно торопиться…

— Но мы же не можем двигаться ночью… да еще в незнакомом месте. До утра мы все равно ничего сделать не сможем, Улисс.

— Тогда утром нужно будет поторопиться… Я пообещала ему, что мы выйдем с рассветом; я бы ему что угодно сейчас пообещала, даже перелететь через перевал по воздуху — так хотелось спать. Я подумала, что если он разбудит меня посреди ночи, то, может, я буду соображать чуть-чуть получше и мы найдем какой-нибудь выход — в конце концов сигнальный костер тоже выход, если люди Улисса понимают хоть что-нибудь в сигнальных кострах…

… Но он разбудил меня раньше.

* * *

Если время тянется и один день похож на другой, то сны снятся яркие; целые истории, а не сны, а тут я как провалилась в черную воду. Умом-то я понимала, что в незнакомом месте лучше спать вполглаза, даже если ты не одна и твой напарник в это время бодрствует, но пони мать — одно, а делать — совсем другое, и когда Улисс начал трясти меня за плечо, поначалу я решила, что мне это приснилось; как это бывает во сне, когда хочешь пошевелиться, убежать или крикнуть, но нипочем не можешь этого сделать. Потом мышцы сработали и меня так и подбросило: я вскочила на ноги, но еще с какой-то миг соображала, где это я нахожусь… Потом спросила:

— Что?

Потому что решила, что на нас кто-то напал или собирался напасть… Но вокруг было тихо. Сосны тихо шумели над головой — странный ровный шум, наши деревья шепчутся совсем по-другому. Звезды в небе уже заметно повернулись — но сменяться мне, вроде бы, было еще рано.

Потом я подумала, что что-то случилось с той их станцией — горная цепь чернела на фоне черного неба; ее было бы совсем не видно, если бы не цепочка светящихся пятен, вытянувшихся вдоль вершин горного хребта, точно нитка гигантских бус — их там собралась целая куча, но они, как всегда, ничего не делали — просто зависли над горами и все.

Я решила, что это из-за них Улисс меня разбудил, хотя они по большому счету того не стоили — сделать-то мы все равно ничего не могли.

А потому я сказала:

— Ну и ну! Но они никуда не денутся, Улисс. Можно, я еще посплю.

Он спросил:

— Ты о чем?

— Об этих! Вон сколько их поналетело. Но до утра…

— Ах, эти, — сказал он, — да… что-то там такое… Не в этом дело…

Я не могла разглядеть его лица — черная человеческая фигура на фоне черного неба…

— Тогда что еще стряслось?

— Мне придется уйти, — сказал он.

Опять за свое. Мне уж казалось, он успокоился. Впрочем, у него давно с головой было не в порядке, а потому я даже не удивилась. Просто спросила:

— Уйти? Куда? Почему бы не дождаться утра…

— Я не могу, — сказал он виновато. — Понимаешь…

— Если ты думаешь, что что-то там такое приключилось с твоими людьми… ладно, пошли сейчас. Помочь мы им все равно не можем, но ладно, пошли.

Я решила, что лучше с ним не спорить. Впрочем, он тут же сказал:

— С ними… да, наверное… Полагаю, они там тоже погибли. Уж не знаю, по чьей вине — может, просто пришел их срок, но погибли… Вся наша экспедиция потерпела крах… не в этом дело… я просто не хочу тебя пугать… так что…

Он замолчал и начал хватать ртом воздух. Лицо его исказилось. Это было страшно, и я начала трясти его за плечо. Он смотрел на меня так долго, что я уже стала сомневаться, соображает ли он что-то, потом заморгал и спросил:

— О чем это я?

— Ты сказал, что экспедиция потерпела крах. Продолжай.

Ему было лучше, когда он говорил, хоть из того, о чем он толковал, я и половины не понимала… Но он и вправду, кажется, пришел в себя — вздохнул и устало сказал:

— Не знаю, сколько еще у меня времени… Да и тебе зачем об этом знать?

— Просто интересно, — сказала я как можно убедительней. — Сам же говорил — человек должен стремиться к знаниям и все такое…

Он устало ответил:

— Похоже, я говорил глупости. Все мы говорили глупости. И делали… Господи, что мы тут наделали… Возможно, нам следовало бы подготовиться получше… тогда бы мы повели себя хоть чуточку умнее… но мы уже не могли.

— Почему?

— Мы уже тогда стояли на грани гибели… на грани исчезновения. Импульс начал иссякать… Тот потенциал, который мы получили от первых колонистов, какое-то время держался за счет того, что мы общались друг с другом. И еще за счет ну… культурного наследия… Говоря вашим языком — Записей, Предметов… Того, что люди оставили после того, как… Словом, после того, как нам удалось проникнуть в купол.

Пока он говорил, он держался. Не знаю почему, но это было так. Другое дело, что нес он какую-то чушь, понять ее было трудно, и что-то говорило мне, что и незачем — нельзя ее понимать… Он говорил не для меня — для себя. А может для тех, что висели там, вдали, светящиеся, равнодушные… не знаю… Но все-таки сказала:

— Не понимаю.

— Если честно, то никто из нас не понимает. А если и понимает, гонит от себя это понимание… Но правда состоит в том, что никаких колонистов на Сириусе давно уже нет.

— Нет? Ты же сам про них рассказывал… Говорил, они прилетели туда, чтобы найти кого-то еще… чтобы человечество не было одиноко…

— Они и нашли кого-то еще. До известной степени. Но сами исчезли. Полагаю… если они основали колонии и в других звездных системах, то что-то в этом роде случилось везде. За одним-единственным исключением: на Сириусе они все-таки наткнулись на жизнь.

Он помолчал, потом сказал:

— Но это была очень своеобразная жизнь. Очень… пластичная. Сама по себе она даже не была разумной, но зато с легкостью воспринимала чужой творческий импульс… когда появлялась такая возможность. Просто, беда в том, что рано или поздно такой импульс — если он единичный, — исчерпывает себя. Какое-то время он может подпитываться изнутри… за счет общения между собой, за счет воспоминаний… Мы так держались за ваши книги… но потом в конце концов он иссякает. Когда мы это поняли, нам стало страшно; осознав себя чем-то, трудно согласиться на то, чтобы снова стать ничем. И мы снарядили корабль. Тот, что остался от звездной экспедиции. Предметная культура, оставшаяся от колонистов, настоящих колонистов, уцелела — почти вся. Мы быстро ее освоили — пожалуй, слишком быстро. Слишком легко. И, до какой-то степени, поверили, что мы и есть ее творцы. Ее носители. Поверили, что мы — люди. И надеялись вернуться к людям. Присоединиться к ним. Мы даже не задумывались, что будет потом — нас гнал простой инстинкт самосохранения. Не подумали о том, что будет, если экспедиция потерпит неудачу — мы ведь можем лишь пользоваться чужими технологиями, но не умеем изобретать свои. А энергетические ресурсы колонии были уже на исходе — они ведь не возобновлялись. Топлива хватило лишь на путешествие до Земли… Обратно мы вернуться не смогли бы… если не разыскали бы тех, кто умеет его производить… Кто сумеет отправить экспедицию обратно. Но мы не подумали и о том, что будет, если мы встретим действительно высокоразвитую цивилизацию. Настоящих людей. О том, как они нас примут. Потому что, что бы мы там сами о себе не думали, мы все-таки не люди. Другое дело, что…

Он помолчал, потом продолжил:

— Судя по тому, что мы восприняли от колонистов, мы были уверены, что нас примут хорошо. Они были… гуманными… нелепое слово в данном контексте, но это так… Мы полагали, что такими только и бывают настоящие люди… потому все время и ошибались, когда встретились с вами. Вы все время вели себя не так, как мы от вас ожидали.

Но у нас уже не было выхода. Мы решили — если не осталось тех, прежних, может, вы — нынешние — сумеете как-то поддержать нас. Пусть не так, как мы ожидали поначалу, но все-таки поддержать… Для этого нужно было как-то подтолкнуть вас к творчеству, к развитию, к росту… Нам казалось, что вы жестоки только потому, что испытываете нужду во всем… И если научить вас всему, что знаем и умеем мы, вы станете такими, как мы. А значит, мы уцелеем. Мы очень спешили. Сама видишь, что из этого получилось.

Я подумала, что на самом деле из этого получилась смерть для нескольких десятков Домов, и много еще чего — жизнь на равнине уже никогда не станет такой, как прежде, но сейчас об этом говорить было бессмысленно — во-первых, он и так об этом знал, а во-вторых, если он и так сошел с ума от огорчения, зачем лишний раз человека расстраивать?

И я сказала:

— Ну, что теперь делать? Ошиблись и ошиблись…

Он грустно ответил:

— Теперь я думаю, все было ошибкой. С самого начала. Они были идеальными людьми, колонисты — мы полагали, что все люди такие… но, должно быть, мы не все поняли, знали не всю правду… Ведь что-то там случилось с ними, под прикрытием силового купола… Они перестали выходить наружу, а мы уже… были примерно такими, как сейчас… и забеспокоились… Когда мы сумели проникнуть внутрь, они лежали там… мертвые…

— Совсем мертвые? Все? Почему?

Он покачал головой.

— Не знаю… Прошло слишком много времени. Нам оставалось только похоронить их… там, под яашим Небом. И принять их наследство… Мы были так горды… тем, что мы теперь и есть люди… пока не поняли, что надолго нас не хватит… Вот тогда мы и решили рискнуть.

Самое смешное, что мы должны были подумать — ведь раз заселив колонии, человечество отступилось. А время на корабле течет по-иному, чем на Земле. На Земле с тех пор прошли целые эпохи… Все изменилось… Об этом мы уже не подумали… не захотели подумать…

Так оно все и получилось.

Он снова замолчал.

Я подумала — может, он сошел с ума? В том что он говорит, могло не быть ни слова правды — уж слишком странно все это звучало. С другой стороны… что-то же случилось с Дианой там, в шатре…

Чего-то же испугались тогда собаки — я собаки кочевых ничего не боятся, в точности как сами кочевые… и на плоту вчера тоже что-то случилось…

Если он и впрямь помешался от всех этих потрясений, он опасен. Если нет…

Тогда еще хуже.

Я отступила на несколько шагов.

— Ты меня боишься? — горько спросил Улисс.

Я сказала:

— Не знаю…

— Мы же не сделали вам ничего плохого. Потом, миг спустя, поправился:

— Во всяком случае, не хотели ничего плохого.

— Но сделали…

— Не больше, чем вы — нам. Если честно, вы все сделали сами. Если бы мы смогли, мы бы попытались предотвратить ту бойню.

Я подумала, они и впрямь совсем беспомощны — ведь, когда на них напали, они даже не пытались защищаться… Потом вспомнила, как кричали женщины там, в шатре…

— Что случилось с Дианой?

— Она не выдержала. При сильных потрясениях, особенно в одиночку, всегда есть шанс сорваться. А она осталась совсем одна, да еще и была напугана… Я боялся этого — потому так и спешил. Мы ведь очень пластичны, понимаешь ли…

— И она… превратилась во что-то другое?

— Да.

— Во что?

Он покачал головой:

— Даже и не знаю. Возможно, во что-то, чего они боятся больше всего. В таких ситуациях реагируешь на самые сильные, самые примитивные импульсы.

Я попыталась себе представить, что из этого получилось, но не сумела.

— Уж не знаю, чего там кочевые могут бояться — нам, во всяком случае, об этом ничего не известно.

— Может для них это — запретная тема. В примитивных обществах всегда существуют запретные темы…

Все равно в нем осталось это их проклятое высокомерие — словно они были лучше только потому, что умели нажимать на кнопки…

Я сказала:

— Я понимаю, что такое — примитивный. А разве у вас принято говорить между собой о том, кто вы на самом деле такие?

— Нет, — согласился он, — не принято. Не только в примитивных… извини… И прибавил:

— Господи, подумать только — все вокруг рушится, а мы сидим здесь и разговариваем!

— Разве ты не этого хотел?

Он надолго замолчал, потом удивленно сказал:

— Не знаю… Странная штука… Не думал, что продержусь так долго… Не понимаю — почему…

Он был прав — мне и впрямь было страшно, но еще страшнее было остаться одной. В огромном враждебном мире, где не было для меня убежища… Только страх и смерть.

— Потому что мы нужны друг другу. Мне ведь одной тоже не выжить.

Он вновь замолчал. Потом неуверенно проговорил:

— Да, наверное…

— Тогда, — сказала я, — пошли отсюда. Если ты хочешь добраться до вашего лагеря…

Небо на востоке стало ярко-зеленым, и звезды утонули в нем, но на западе, там, где громоздился горный хребет, было еще темно, и в глубокой тени мерцали мутные облачка тумана — я насчитала их десять, по числу пальцев на руках, а еще несколько медленно подплывали откуда-то сбоку.

— Ну и ну! Ты только погляди, что они там устроили!

— Вот это, — сказал Улисс, — меня и беспокоит. Пошли. Нам нужно торопиться.

* * *

Шагнув наружу, Симон оказался в кольце, в коконе света — огонь обступал его со всех сторон, а сверху лилось нестерпимое белое сияние; его холодный оттенок перемешивался с алыми языками пламени, сплетая странную сеть, невесомую, но смертельную. Он на миг замер, моргая опаленными ресницами — неба над головой больше не было… Одно сплошное, непроницаемое сияние, словно солнце вдруг сошло с ума и начало расплываться, расползаться по всему небу как масляное пятно по поверхности воды…

Дым стелился по земле, и сквозь него проступали суровые молчаливые фигуры — у каждого в руках заостренный кол.

— Скорее! Скорее, черт возьми!

Наташа отчаянно завизжала; лицо ее искажалось, делалось чужим, незнакомым, вовсе не лицом…

— Держите ее! — орал позади Коменски. Гидеон схватил Наташу за запястье, но она с легкостью выскользнула, словно в руке у нее больше не было костей, м слепо кинулась прочь, по направлению к цепочке людей.

Симон схватил Оливию за плечо и развернул к себе.

— Не смотри! — крикнул он, — не надо…

Там, в кольце вывороченных тулупов что-то визжало — высоко, на пределе слуха, и извивалось так быстро, что глаз не успевал отследить движение… Симону на миг показалось, что у существа там, в кругу, отросло еще несколько рук и ног…

Взметнулся осиновый кол, заостренный, с обожженным в пламени наконечником, потом еще один. Визг стал громче, достигнув невыносимой для слуха высоты, потом прервался.

— Скорее! — прокричал Коменски. Они бросились бежать мимо отчаянной свалки — куча машущих рук и осиновых кольев, которые равномерно поднимались и опускались, раз за разом погружаясь во что-то невидимое, потом кольцо распалось и мрачные белые лица как по команде обернулись к ним…

— Газ, — тем временем продолжал орать Коменски, — Гидеон, вскрывай капсулу… Нужно пробиваться к мобилю…

— Может не подействовать, — крикнул в ответ Гидеон, — слишком много дыма… Химическая реакция…

Но, тем не менее, открыл крохотный патрон и бросил назад, в сторону медленно надвигающейся цепочки людей. Патрон завертелся на месте, отчаянно шипя и выбрасывая клубы зеленоватого пара. Ближайшие к нему нападавшие закашлялись и осели, остальные нерешительно топтались позади.

— Задержите дыхание, — скомандовал Коменски. — Вперед!

За спиной у них клубился по земле зеленоватый дым, перемешиваясь с сизым, пламя шипело и трещало, ближайшие кусты побурели, и листья на них начали сворачиваться в трубку, и далеко за ними, внизу, просвечивала серебристая рыба мобиля.

В спину Симону что-то ударило — сначала он даже не почувствовал боли, потом ощутил, как по правой лопатке течет что-то горячее…

— Скорее! — крикнул он. — Иначе они расстреляют нас…

— Я не понимаю… — кричал Гидеон на бегу, — за что?

— Да шевелись же!

Он обнимал Оливию за плечи, прикрывая собой. Правая рука почему-то совсем онемела.

Деревья заслонили их, теперь они мчались вниз по склону, петляя между стволами, точно гонимая охотниками дичь. Мобиль нестерпимо сверкал, отражая льющийся с неба свет.

— Ну же! — Симон даже не знал, к кому он обращается — к Оливии, или к себе, — еще немного.

Гидеон добежал до мобиля первым, не столько перепрыгнув, сколько перевалившись через низкий борт.

— Ах ты, черт… — пробормотал он. Передняя панель была вся во вмятинах от ударов топором, развороченное нутро двигателя непристойно казало на свет божий перепутанную груду механических кишок и кровеносных сосудов…

— И что теперь? — растерянно произнес Гидеон.

— Теперь, — Симон пожал плечами; правое пронзила резкая боль и почему-то он обрадовался ей… — Что ж теперь…

Коменски обернулся к Симону. Лицо у него было в саже, волосы обгорели.

— Ты их видел? — спросил он, перекрывая доносящиеся из-за деревьев яростные крики.

— Кого?!

Коменски поднял голову, указывая взглядом в небо, где молча, медленно, плавно парили светящиеся пузыри.

— Да вот же они! Но почему… почему они не вмешиваются… почему позволяют…

— Не знаю.

— Разве они не видят, что происходит?

— Наверняка видят.

Что там говорила старуха, подумал он. Они питаются чужим страданием…

— Оставь их, Амос. От них толку не будет.

— Но кто это? Кто они такие?

— Люди, — сказал Симон.

«В том-то все и дело, — подумал он. — Это и в самом деле — люди… иначе они бы сжалились над нами»…

— Откуда они взялись?

— Они всегда тут были, — сказал Симон сквозь зубы. — Просто до сих пор мы им были… не интересны. Ничего не выходит, Гидеон?

Тот молча покачал головой.

— В замке мы бы могли продержаться.

— Сюда, — раздался отчаянный вопль, — сюда… Симон обернулся на крик. Крохотная фигурка стояла над обрывом, отчаянно размахивая руками.

— Эт-то еще что такое? — сквозь зубы пробормотал Гидеон.

Зденко подпрыгивал на месте, его белая рубаха мелькала в зарослях, точно спугнутая птица.

Гидеон выбрался из мобиля и вопросительно поглядел на Симона.

— Быстрее же, — торопливо сказал тот. — Пошли!

— Ты ему веришь? — Коменски обернулся назад и едва успел отскочить; стрела ударила в место, где он только что стоял, и теперь дрожала, вонзившись в землю и переливаясь ярким хвостатым опереньем.

— Я никому не верю, — проговорил на бегу Симон, увлекая за собой Оливию, — какая разница?

Они начали карабкаться наверх, обдирая руки о колючую поросль; камни выворачивались у них из-под ног, потом подъем неожиданно закончился, и они оказались на обрыве. Ущелье было перечеркнуто густыми синими тенями. Река серебрилась далеко внизу, отсюда она казалась совсем маленькой, почти ручьем. Симон подтолкнул ногой камешек, и он покатился вниз… долго…

— Поглядите, а ведь эти плывут за нами, — сказал Коменски, окидывая взглядом сверкающее небо. — Как вы думаете, может быть все-таки…

— Ты еще на что-то надеешься, Амос?

— Не знаю, — сказал Коменски, — не знааю… Должны же они…

— Они нам ничего не должны.

— Куда мальчишка додавался? — пробормотал Коменски.

— Я здесь, — тихий голос раздался совсем рядом.

Кусты раздвинулись, и и» них вынырнула замурзанная рожица.

— Сюда, — настойчиво сказал мальчик, — полезайте сюда.

— Что ты тут отрыл, парень? — устало спросил Симон. — Кроличью нору?

— А ведь тут каменная кладка, — нагнувшись, проговорил Гидеон, — во всяком случае, остатки каменной кладки. Вот это номер!

Глаза у него загорелись.

— Подземный ход!

— Оставь свои игрушки, — сухо произнес Коменски.

— Но это и вправду подземный ход, — торопливо зашептал Зденко, — он в замок ведет… Мы по нему лазили. Там и взрослый пролезть может, только это наш подземный ход… мы и лазили, почитай до прошлого года, а потом тряхнуло нас землетрусом и балки обрушились… если сможете их убрать, то…

— Резак с тобой, Гидеон? — спросил Коменски.

— Да… но он перегрелся… аккумулятор на исходе…

— Рискнем.

— Все верно, — Гидеон явно воодушевился. — Раз замок, значит, должен быть подземный ход. Так всегда бывает. Я читал.

— Ты что-то не то читал, — пробормотал Симон, но Гидеона не так-то легко было обескуражить, — он согнулся и первым нырнул в отверстие.

* * *

На них навалились тьма и сырость. Воздух был затхлым, точно он прел тут веками, и пространство совсем не ощущалось — оттого казалось, что они стоят в черном тупике, повернувшись лицом к стене… Сзади мерцал смутный угасающий дневной свет.

— Тут свеча где-то была, — прошептал Зденко, — и кремень с огнивом… мы спрятали.

Он пошарил на каменном выступе, образованном выкрошившимся рядом кирпичей.

— Ага… вот она.

Он запалил дрожащий огонек, и теперь стало видно черное отверстие, точно глотка, уводящая в темноту.

Гидеон с явным удовольствием произнес:

— Надо же! Все как положено — я уж думал, это тоже одни сплошные выдумки! Помню, читал я одну историю, так там…

— Потом расскажешь, — устало сказал Комен-ски. — Симон, видишь, там у входа насыпь камней? Попробуй — можешь ее обрушить… Нам не нужно, чтобы они полезли сюда вслед за нами.

— Они не полезут, — уверенно сказал Зденко. — Дурное это место. Потому как водится тут всякая нечисть…

— Нечисть — это хорошо, — сказал Симон, — но подстраховаться не мешает… Давай, Гидеон, навались…

Вход в тоннель был такой низкий, что он никак не мог правильно приложить силы, но, наконец, один из нижних камней рухнул, увлекая за собой остальные. Дневной свет померк окончательно.

— А мы можем их разобрать, если что? — тревожно спросила Оливия. — Вдруг нам придется возвращаться…

— Полагаю, да… — ответил Симон. — Проклятье!

— Что случилось?

— Плечо…

— Погоди, — сказала Оливия, — я посмотрю.

— Ничего страшного… Подойди поближе, малый…

— Господи, Симон! — воскликнула Оливия. — Обломок стрелы…

— Это неопасно, — ответил он, — во всяком случае могло быть хуже. Комбинезон самортизировал удар… Сухожилие задето, вот и все.

Украдкой он попробовал пошевелить пальцами. Это ему удалось, но он их все равно не чувствовал.

— Передай мне нож, Гидеон, — решительно сказала Оливия. — Я удалю стрелу.

Симон покорно повернулся и изо всех сил уперся ладонями в сырой камень, чтобы не так чувствовать боль.

— Осторожней с наконечником.

— Ты думаешь, он отравлен? — с ужасом спросила она.

— Нет, — сказал он сквозь зубы. — Я думаю, он может сломаться…

Боль была резкой и мгновенной, но тут же сменилась острым ощущением холода — Оливия обрабатывала рану анестетиком.

— Ну вот и все, — сказала она. — Сейчас перевяжу только. Очень больно?

— Терпимо. У тебя легкая рука. Это что, единственная свеча, парень? Больше нет?

— Есть, — сказал мальчик, — там, дальше. Мы их специально так поставили.

— Очень предусмотрительно, — согласился Гидеон.

— Этот ход точно ведет в замок?

— Да уж, — подтвердил Зденко, — прямиком во двор. Туда, за постройки…

— А скелеты тут есть? — заинтересовался Гидеон. — В ржавых цепях…

— Гидеон, может, хватит?

— Нет тут никаких скелетов, — сердито шмыгнул носом мальчик, — и хорошо, что нету… Голос его упал до шепота.

— А челюсть как-то мы нашли… ну, человеческую челюсть… только одна-единственная косточка и все…

— Ясно, — сказал Симон, — тогда пошли. Свод был низкий, и им приходилось когда нагибать голову, а когда и сгибаться пополам, протискиваясь меж источенными сыростью стенами. Симону все время казалось, что не хватает воздуха — он отлично понимал, что это всего лишь самовнушение, но ничего не мог с собой поделать…

— Ага, — сказал Зденко, — я нашел вторую свечу. Значит, скоро будет этот завал. Вы его вот этой штукой будете копать?

— Да, — согласился Гидеон, покосившись на резак, — вот этой штукой. Если получится…

Оливия схватила Симона за руку. Он непроизвольно вздрогнул, и тут же понял, что она и сама напугана — пальцы дрожали.

— Кто-то идет за нами, — сказала она. Он прислушался. Шлепанье их шагов звучало приглушенно — эха здесь не было; выщербленные, покрытые мхом и плесенью стены гасили звук.

— Тебе показалось…

Где-то мерно капала вода. «Тут есть вода, — подумал он, — хорошо»… Неожиданно он почувствовал, что ему захотелось пить — до сих пор он как-то не вспоминал об этом.

— Тут есть ручей? — спросил он Зденко.

— Да, — кивнул мальчик, — за поворотом…

Раньше был ручей… теперь, почитай, целое озеро набралось.

Он робко потянул Гидеона за рукав.

— Говорил же я вам, не ходите туда, — сказал он укоризненно, — и зачем они вам понадобились, андры эти…

— Мы хотели… — Гидеон на миг запнулся, подбирая слова, — познакомиться с ними поближе, вот и все…

— Кто же с нечистью знакомится?

— Мы не думали, что они — нечисть. Мы думали, они нам помогут… Люди должны помогать друг другу…

— Всему верите, — грустно сказал мальчик, — ну чисто, как дети.

Ход резко вильнул в сторону, и за поворотом и впрямь открылось озеро — вода растеклась по выщербленным каменным плитам; за ней, едва видимый в смутном пламени свечи громоздился каменный хаос — рухнувшие балки торчали из него, точно сломанные ребра.

Симон опустился на колени и с наслаждением зачерпнул прохладную воду. Красноватый отблеск свечи заплясал на ней и оттого ему на миг показалось, что ладони окрасились кровью.

— Может, она грязная, — с сомнением произнесла Оливия, — ее вредно пить…

Симон с трудом подавил истерический смешок.

— Не боись, — сказал он, — хуже не будет.

Он глотал прохладную, чистую, равнодушную воду и никак не мог напиться. Что-то шлепнулось у него за спиной, совсем рядом, и он услышал чей-то крик (он даже не разобрал, чей):

— Симон! Осторожней!

Это что-то облепило его, не давая дышать, какая-то слизистая масса, он пытался оторвать ее от себя, но не мог.

— Резак! — услышал он голос Коменски. — Давай же, Гидеон…

— Боюсь задеть…

— Сюда! Сюда направляй…

Даже с закрытыми глазами Симон увидел вспышку. Потом дышать стало легче, что-то с тихим шорохом скользнуло по комбинезону и опало.

Он открыл глаза.

Нечто бесформенное, серое подрагивало у его ног, судороги становились все тише, пока не затихли совсем…

— Что это было? — медленно спросила Оливия.

Гидеон прерывисто вздохнул и отвернулся.

— Скорее, кто… — сказал Симон. — Винер… или Наташа… Не знаю… Но скорее — Винер… Оставь, Амос, что тут поделаешь. Где малый?

Зденко стоял, привалившись к стене и дрожал. Свеча плясала в его руке, но он ее так и не выпустил.

— Жуть-то какая, — пробормотал мальчик.

— Отойди подальше, парень, — сказал Симон. — Отойдите все подальше. Гидеон, включай резак. Хорошо бы похоронить это под завалом…

— Если я подпилю вот эту балку, — Гидеон медленно приходил в себя, сейчас он с озабоченным видом оглядывал завал.

— То что?

— То все рухнет… То, что еще держится.

— Погоди, Гидеон… Ты вообще балки лучше не трогай… ты ниже режь. Вон там, где два больших камня.

— Балки было бы легче…

— Это песчанник. Он легко крошится… Гидеон, прикусив губу, взялся за резак.

— Ладно, — сказал он наконец, — отойди к стене. Я сам…

Лезвие резака вибрировало, превратившись в узкую, размытую сверкающую полосу.

— Работает?

— Пока работает. Отойди, Симон, не говори под руку… потом… тебя может задеть каменной крошкой.

Симон отступил к стене, и тут его окликнул Коменски — он до сих пор стоял неподвижно, глядя на бесформенную груду, которую оттащили к дальней стене.

— Симон… подойди сюда.

Симон неохотно приблизился.

— Да, Амос?

— Ты это видел? Симон пожал плечами.

— Все видели. Что поделать, Амос… Мы же знали… что так бывает…

— Не хочу так…

— Ну так… кто же хочет?

Коменски посмотрел на него. Глаза у него отражали далекое пламя свечи.

— Симон, если я буду первым, то…

— Я не смогу, Амос. Нет. Не проси.

— Я же ничего не почувствую. Потом, это буду уже не я…

— Это жестоко, Амос… Почему я? Почему не Гидеон?

— Он до сих пор… так умеет всему радоваться… его надо пожалеть…

— Меня ты не жалеешь?

— Нет, — холодно сказал Коменски, — тебя я не жалею.

— Что ж, — Симон пожал плечами, — что ж… ладно.

* * *

— Кажется, поддается, — сказал Гидеон.

— Да? — Симон вздрогнул и очнулся; оказывается он задремал, привалившись к стене. — Что так долго?

— Резак еле тянет… перегревается все время… Боюсь задеть несущую опору… Тогда все, кранты… Тогда мы хуже этих… мушкетеров двадцать лет спустя…

— Вы бы поскорее, — пробормотал Зденко, который все это время топтался поблизости от Гидеона, не решаясь отойти подальше. — Свеча вот-вот погаснет.

— Другой нет?

— Другую мы там поставили… Еще до того, как тряхнуло…

— А ты не знаешь — может, там вообще весь свод обрушился?

— Может, — согласился Зденко, — почему ж нет.

— И как же нам тогда?

— Не знаю, — сказал мальчик, — поглядеть надо.

— Отлично, — сказал сквозь зубы Симон.

— Хватит болтать, — Гидеон выключил резак и пристегнул его к поясу. — Давай, Симон, жми. Осторожней только.

Симон налег ладонями на холодный камень и почувствовал, как тот медленно поворачивается в своем гнезде.

— Порядок, — сказал он, — там, позади, пустое пространство.

— Это еще ничего не значит…

— Сейчас посмотрим…

Камень неожиданно поддался и вывалился наружу, рука Симона провалилась в отверстие.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Гидеон.

— Ничего нет. Пусто.

— Отлично. Теперь второй. Второй камень обвалился, обнажив черную дыру, ведущую в никуда.

— Сумеешь пролезть, Симон?

— Тесновато… Может, малый пролезет?

— Не пойду я, — попятился Зденко.

— Ладно. Попробую. Где, говоришь, вы свечу спрятали?

— Там, на выступе, по правую руку. Сразу за большой балкой, если она еще держится.

— Ясно. Подождите тут…

Он с трудом протиснулся в отверстие и, нащупав справа каменистую полку, провел по ней рукой. Под пальцами проскользнула испуганная многоножка, потом он нащупал небольшой — величиной с ладонь, огарок свечи и чиркнул зажигалкой.

Пламя осветило продолжение тоннеля — здесь можно было идти не слишком пригибаясь; каменные своды изгибались над самой головой, а слева во мраке терялось огромное помещение; балки рухнули крест-накрест, подпирая грозивший обвалиться свод.

Он вернулся к отверстию и несколько раз взмахнул свечой, подавая сигнал. Потом уселся у завала и стал ждать остальных.

Теперь Зденко охотно прошмыгнул первым и стоял, с любопытством озираясь по сторонам.

— Что там? — спросил Симон, кивнув в сторону проема.

— Склады там были, — ответил мальчик, — должно, вино тут хранилось… Бочки рассохлись, а бутылки целые стоят. Мы одну откупорили — чисто уксус… дрянь… Неужто раньше такое пили?

— Прокисло от старости, — пояснил Симон. — И все?

— А что еще? Сказывают, давным-давно тут люди прятались… Только про это даже бабка не помнит…

— Ясно.

— Отсюда можно быстро дойти. Там уже, почитай, утро…

Симон поднял свечу повыше и посмотрел на пламя. Язычок чуть заметно дрогнул и пригнулся, влекомый почти неощутимым движением воздуха.

— Ну что? — спросил Гидеон, отряхивая каменную крошку с ладоней.

Симон ткнул свечой в сторону источника воздуха.

— Туда.

— Точно, — сказал Зденко. — Туда.

Он обернулся к Симону и жалобно проговорил:

— Послушайте… А ведь выходит, тут и правда кто-то водится… Мы-то все больше для смеха друг друга пугали… Эта тварюка, что на вас напала… Что это было?

Симон молча пожал плечами.

— А вдруг тут еще такие водятся?

— Надеюсь, что нет, — устало сказал Симон. — Точно — нет. Так куда идти, показывай…

* * *

Темный силуэт замка вырос перед ними на фоне светящегося неба — сейчас почему-то было заметно, что у него совершенно нежилой вид.

«Нам ничего не удалось, — подумал Симон, — даже вдохнуть жизнь в покинутое жилье… мы лишь бродили по нему, точно стайка обезумевших привидений, возомнивших себя людьми»…

Они проникли внутрь защитного поля — оно мерцало вокруг замковых построек, образуя мягко светящийся купол. Сейчас с ним что-то происходило; он пульсировал, то истончаясь, то наливаясь светом.

— С ним-то что творится? — спросил Симон.

— Понятия не имею, — Гидеон растерянно пожал плечами. — Какое-то слишком сильное внешнее воздействие.

Неожиданно что-то запищало, звук был такой резкий, что Симон невольно вздрогнул.

— Это еще что? — обернувшись, спросил Коменски.

— Поисковое устройство, — пояснил Симон, — помнишь, ты велел… Должно быть, раньше каменная толща экранировала сигнал…

— Неужели Наташа…

— Нет. Этого не может быть. Я сам видел…

— Тогда кто же?

— Быть может, кто-нибудь из группы Лагранжа?

— Здесь?

— Не обязательно здесь. Но неподалеку, это точно. Километров двести самое большее. Слышишь, как орет…

— Они все-таки выслали помощь!

— Это хорошо, — пробормотал Симон, полной грудью вдыхая сырой рассветный воздух — осторожно, чтобы не потревожить раненое плечо. — Это очень хорошо.

— Если Лагранж выслал сюда коптер, — заметил Гидеон, — ему придется пробиваться через заслон этих…

— Они ему не станут мешать.

— Полагаешь, они неопасны?

— В каком-то смысле опасны. Но не в этом… Зденко, видно, чувствовал себя неуютно. Он какое-то время нерешительно мялся, переступая босыми ногами по холодным плитам, потом сказал:

— Я домой хочу.

— Хорошо, — Гидеон извлек из кармана нейтрализатор, — сейчас я тебя выпущу, парень.

— Тебе не попадет? — поинтересовался Симон.

— Так я им и сказал, где я был… Скажу, в расселину свалился. Пока выбрался, пока то-се…

«Так они тебе и поверили, — подумал Симон. — А впрочем, в такой суматохе недолго и затеряться».

Гидеон тем временем провел пальцем по клавишам и в мерцающем тумане открылся проход с нечеткими рваными краями.

— Путь открыт! — сказал он. — Валяй…

— Вас заберут отсюда? — нерешительно спросил мальчик.

— Да, — сказал Симон, — заберут. Не тревожься.

— Беги, пока не рассвело, — сказал Гидеон, — а то еще заметят, как ты отсюда выходил.

— Да что мне сделается.

Зденко направился к отверстию. Слегка замедлив шаг и сплюнув через левое плечо, он нырнул наружу… Завеса сомкнулась, и в ее смутном свете Симон увидел, как белое пятно рубахи мелькает среди зарослей. Потом вдруг Зденко отчаянно подпрыгнул, словно ни с того ни с сего попытался взлететь, и начал заваливаться набок.

— Что с ним? — пробормотал Гидеон. Он бросился к границе защитного поля прежде, чем Симон успел его остановить. Симон видел, как он, пригнувшись, ломится через кусты, потом опускается на колени.

— Гидеон! — крикнул он. — Скорее!

Одной рукой прижимая к себе свою ношу, Гидеон торопливо прицелился нейтрализатором, удерживая проход в разомкнутом состоянии. Симон бросился ему навстречу. Поле стянулось у них за спиной — стрелы, ударяясь о его поверхность, вспыхивали и сгорали и оттого казалось, что по куполу барабанит метеоритный дождь.

Симон осторожно принял мальчика и опустил его на землю. В резком свете наступающего утра рубаха Зденко больше не была белой — она была красной… ярко-красной.

Симон прижал палец к шейной артерии, потом отпустил.

— Слабеет, — сказал он.

Зденко прерывисто вздохнул и открыл глаза.

— Больно, — пожаловался он и тут же вновь потерял сознание.

Симон встретился взглядом с Гидеоном и покачал головой.

— Это дело нескольких минут, — тихонько сказал он.

— Нет! — пробормотал Гидеон. — Не может быть. Нужно отнести его в замок… Там аптечка-оборудование…

— Чью кровь ты ему перельешь, Гидеон? Свою?

Гидеон упрямо молчал.

— Не обманывай себя; он же не из наших… Такие раны для него смертельны.

— По крайней мере, можно попробовать…

— Ладно, — сказал Коменски, — неси его в лабораторию. Я займусь им. Оливия, поможешь мне.

— Хорошо.

— Симон, свяжись с Лагранжем. Изложи ему… ситуацию. Если они и в самом деле выслали коптер — предупреди. Пускай они там поосторожней — наверняка весь этот фейерверк сопровождается сильными электромагнитными возмущениями — вон, что с защитным полем творится.

— Есть.

— И не выходи из аппаратной.

— Куда же нам выходить? — горько спросил Симон.

— Ладно. Давай, Гидеон, быстрей… Оливия уже была внутри замка — в лаборатории вспыхнул свет, почти не различимый на фоне сияющего утреннего неба. Симон покачал головой и направился в аппаратную.

Он вывел наружную антенну и включил сигнал вызова. Экран вспыхнул, его залило все то же ровное белое сияние, потом оно померкло… Экран был пуст.

Он обернулся на звук открывающейся двери — в аппаратную вошел Гидеон. Комбинезон его был в подсыхающих алых подтеках.

— Он меня выгнал, — пожаловался он. — Сказал, я только мешаю…

— Правильно сделал. Иди, умойся.

— Связался с Лагранжем?

— Нет.

— Как это — нет?

— Сам посмотри, — Симон отошел в сторону, открывая доступ к экрану.

— Не понимаю… — пробормотал Гидеон. Он подскочил к экрану, лихорадочно схватившись за верньер настройки, но экран по-прежнему заливало все то же издевательски подмигивающее молочное сиянье.

— Помехи? — с надеждой спросил Симон.

— Уж не настолько они сильны…

— Может, аппаратура не в порядке?

— Наша? В полном порядке…

— Тогда у них…

— Но ты же совсем недавно говорил с ними! — растерянно произнес Гидеон.

— Я говорил не с ними. Я говорил с каким-то туземцем… Проверь, они вообще выходили на связь с тех пор?

Гидеон вывел на вспомогательный дисплей данные регистратора, какое-то время молча смотрел на них, потом сказал:

— Нет. Ты говорил, что у нас аврал?

— Я велел связаться срочно, — сказал Симон. — Они бы так и сделали, если бы…

— Похоже, — уныло проговорил Гидеон, — там тоже что-то случилось. Выводи Наблюдателя.

— Сейчас… Если сигнал пройдет.

На то, чтобы задать координаты Наблюдателю, у него ушло втрое больше времени, чем обычно — пальцы так дрожали, что срывались с клавиш. Наконец, на экране поплыла степь, камера парила над ней, фиксируя все беспристрастным взором хищной птицы, потом вдали возникли знакомые постройки — инородное тело на бескрайней, равнодушной земной поверхности.

— Ага, — сказал Симон. — Вот…

Изображение стало четким, нестерпимо четким, и он увидел вторую базу… Вернее, оплавленный черный купол, бессмысленно глядевший в пустое небо.

— Что там? — спросил Гидеон, выглядывая у него из-за плеча.

Симон посторонился, освобождая доступ к экрану.

— О, Господи… — пробормотал Гидеон.

— Нет больше Лагранжа… никого нет…

— Там-то что стряслось?

— Понятия не имею, — устало ответил Симон. Он опустился на стул; экран издевательски мерцал, точно подмигивая, в окна лился пустой холодный свет… свет чужого мира…

Надеяться больше было не на что — и силы уходили вместе с надеждой. Он ощущал внутри какую-то странную пустоту; помещение казалось слишком открытым, экраны — окнами в чужой, враждебный мир, и ему хотелось забиться в какой-нибудь темный угол, закрыть глаза и ничего не видеть… Инстинкт самосохранения гнал его в укрытие, но спрятаться от себя невозможно…

Коменски появился в дверях аппаратной, стягивая с рук резиновые перчатки. Халат он натянуть не успел и комбинезон еще обильней, чем у Гидеона, был заляпан кровью. Встретив вопросительный взгляд Гидеона, он покачал головой.

— Все…

Гидеон прерывисто вздохнул и тихо сказал:

— Ты уверен… что сделал все…

— Все, что мог… Послушай, Гидеон… с самого начала было понятно…

Гидеон облокотился на пульт, обхватив голову руками.

— Он умер, уже когда он его нес… — тихо сказал Коменски Симону, — у него на руках… Послушай, Симон… почему они это сделали? Неужто не видели, в кого целятся?

— Не знаю, — сказал Симон, — скорее всего, и впрямь не видели — просто не разглядели в темноте… Или у кого-то рука сорвалась со страху… А быть может, решили, что мы можем принять какой угодно облик…

— До какой-то степени они правы.

— Да. До какой-то степени. Коменски вздохнул.

— Что поделаешь… Гидеон, задействуй серва, пусть вынесет его за пределы купола.

— Нет!

— Тогда нужно похоронить его здесь… Симон, ты связался с Лагранжем? Что ты так смотришь?

— Плохо дело, Амос… база уничтожена…

— Как — уничтожена?

— Полностью. Сам посмотри, — Симон отодвинулся. — Одни руины…

— Но сигнал… Мы же приняли их сигнал…

— Возможно, кто-то и выжил… Но рассчитывать на их помощь не приходится. Это нам — не им — нужно снаряжать коптер, чтобы подобрать уцелевшего, кем бы он ни был… Другое дело, пробьемся ли мы через этот заслон? Посмотри…

Солнце уже стояло высоко в небе, но небо все равно пылало, охваченное белым огнем — светящиеся линзы висели в воздухе, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

— Они нас обложили… Коменски выглянул в окно:

— И не думают уходить… А вдруг это все же контакт?

— Это не контакт, — сухо сказал Симон. — Это цирк.

Неожиданно для себя он всхлипнул и сердито вытер глаза ладонью. Вот они — люди. Бессмертные, неузявимые. Холодные, равнодушные наблюдатели, оставляющие позади себя смерть и разрушение. Их бессмысленное любопытство показалось ему оскорбительней, чем любая ненависть, в нем было что-то омерзительное…

Коменски направился к двери.

— Пойду, помогу Оливии… прибраться там… Не стоит оставлять ее надолго одну. Тем более, так…

— Я сам, — неуверенно сказал Гидеон.

— Не нужно, оставайся здесь. Потом решим, что делать дальше.

Симон стоял, прислонившись к дверному косяку, наблюдая, как Коменски уходит во тьму коридора.

— А что дальше? — Гидеон устало покачал головой, — Ничего… пустота…

— Ты бы определил, откуда идет сигнал… — Зачем?

— Затем, что кто-то нуждается в помощи.

— Это мы нуждаемся в помощи.

— Хватит, Гидеон. Займись делом. Гидеон неохотно опустился за пульт. Оливия вынырнула из тьмы коридора так бесшумно, что Симон невольно вздрогнул.

— Ты как? — спросил он. Она виновато произнесла:

— Симон… мне так жаль…

— Мы ничего не могли сделать.

— Да, я знаю. Но все равно… мы приносим им одно горе…

— Они нам — тоже, — печально сказал он, — ты знаешь, что с базой Лагранжа беда?

— Да. Мне Амос сказал. Нам больше не на кого надеяться.

— Нет, — Симон покачал головой, — ведь кто-то все же уцелел… кто-то из группы Лагранжа. Гидеон сейчас пытается нащупать его координаты…

Гидеон обернулся.

— Нашел. И правда, он совсем неподалеку от нас. Здесь, в предгорьях, к юго-востоку. Точнее пока не могу…

— Один?

— Один.

— Но это же… — неуверенно сказал Симон. — Этого не может быть…

— Ты же знаешь, как работают эти передатчики. Они не ошибаются. Слишком просто устроены.

— Но раз так, — Оливия положила ладонь на локоть Симона, — мы должны его забрать…

— Сюда? — горько спросил Гидеон.

— Значит, нужно выбираться всем вместе. Снарядить коптер…

— И оказаться без защиты? — покачал головой Симон. — Пока еще их сдерживает силовое поле, но стоит оказаться вне его, кто может поручиться… В любом случае, это должен решать Амос.

— Бедняга… — пробормотал Гидеон.

— Да. Это тяжелый груз. Послушай, а где вообще Амос, Оливия? Он, вроде, говорил, что идет к тебе…

— В лаборатории… Он отправил меня — сказал, что сам…

— Что-то он долго… Пожалуй, я схожу за ним.

— Я с тобой, — сказал Гидеон.

— Не нужно. Оставайся здесь.

Он знал, что нужно торопиться, но не мог себя заставить… Он уже почти знал, что увидит, но все равно еще больше замедлил шаг, и, дойдя до полуприкрытой двери, крикнул:

— Амос!

Молчание…

Он рывком распахнул дверь. Лаборатория была пуста. Над операционным столом горела лампа, простыня в бурых пятнах прикрывала лежавшее на столе тело, и даже под ней можно было различить, какое оно крохотное. Симон машинально поправил сползший край и вышел.

В комнатке, примыкающей к операционной, никого не было, из окна лился холодный бесстрастный свет. На полу валялся скомканный лист бумаги. Симон нагнулся, подобрал его, осторожно разгладил ладонью. На листке кривыми, детскими буквами было выведено:

«Я — Коменски.

Я — Ян Амос Коменски.

Я — человек»

Последняя буква в слове «человек» сползала вниз, превращаясь в вертикальную, дрожащую линию.

И все.

Сзади послышался шорох, но он обернулся не сразу. Какое-то время он молча стоял, бессмысленно глядя на эти каракули, потом выдвинул ящик стола и достал лучевик…

Ночь подходила к концу, но небо так и не стемнело; маленькие ложные солнца висели над куполом, и купол переливался всеми цветами радуги, вибрировал под этим напором света, как шкура раненого животного, а потом вдруг вспыхнул чистейшими цветами спектра и погас…

— Они отключили поле! — в голосе Гидеона звучал ужас и какой-то благоговейный трепет. — Но ведь это же практически невозможно! Его нельзя отключить снаружи!

— Зачем? — ошеломленно помотал головой Симон. — Не понимаю… они же никогда сами не причиняют вреда… никогда ничего не делают…

Экраны в аппаратной разом замерцали и тоже погасли — теперь они таращились слепыми бельмами, и на выпуклой поверхности Симон увидел собственное, медленно всплывающее лицо. Линза искажала его — или это ему только показалось…

— Может, они не нарочно, — неуверенно сказал Гидеон, — может, это просто побочный эффект… их тут слишком много…

— Нарочно или нет, какая разница… теперь мы совсем беззащитны. Нас обложили со всех сторон. Выйти из замка мы не можем — осаду наверняка не сняли. А в небе висят эти…

Симон машинально провел ладонью по кобуре лучевика.

— Конечно, можно было бы попытаться пробиться сквозь заслон, но не в этом дело. Коптер не взлетит…

Гидеон помотал головой.

— Не понимаю, почему…

— По тем же причинам» по которым тут когда-то остановились все заводы… нарушились все электронные средства связи… превратились в груду бесполезного хлама все электромагнитные носители, которыми они так гордились… Быть может, ты прав — это какой-то побочный эффект. Или они каким-то образом научились откачивать энергию-Оливия смотрела на него, по ее лицу пробегали отблески света, словно солнечная рябь по поверхности воды.

— Симон!

Он устало отозвался:

— Да?

— Мне страшно…

Он на миг привлек ее к себе и зарылся лицом в легкие, светлые, точно серебряная пряжа, волосы.

Потом отстранил.

— Я знаю, — сказал он. — Но мы выберемся. Обещаю тебе.

— Они… не сделают нам ничего плохого, да?

Он еле удержался, чтобы не спросить — тебе мало? — но тут лишь сообразил.

— Эти-то? Нет, но… им и не надо ничего делать.

— Я вот все думаю… может, они просто хотят… быть поближе… я ощущаю их, Симон. Там так хорошо. Так спокойно…

— Это тоже смерть, — мягко возразил он.

— Не смерть, — она подняла на него глаза… расширенные темные зрачки… — Сон…

Передатчик, работавший на автономном питании, вдруг снова отчаянно запищал — Симон совсем забыл о нем. Да и что толку — кто бы там ни был, подумал он, ему до нас не добраться… А мы в ловушке. И вдруг вспомнил.

Он потянул Гидеона за рукав и отвел его в сторону.

— Послушай, твоя авиетка на ходу?

Гидеон медленно проговорил:

— Верно! Авиетка… Бензиновый двигатель и все такое… Да… на ходу. Только…

— Да?

— Быть может, нам и удастся посадить ее, там, в предгорьях… Но вновь поднять в воздух — наверняка нет… И потом…

— Да?

— Симон, она же двухместная.

— Я знаю, — ответил Симон… — послушай… Увози отсюда Оливию. Я останусь. Попробую их задержать.

— Симон…

— Ты же лучше меня умеешь управлять этой штукой, верно?

— Да, но…

— Тогда выводи ее. Все равно кому-нибудь надо прикрывать отступление… Прислушайся…

— Все в порядке, — сказал он, — ты был прав… Похоже, эти штуки губительны только для электроники. Мотор завелся… Я приладил индикатор. Сигнал поступает. Беспрерывно. Теперь мы будем знать, куда он движется. А ведь он движется… Координаты все время меняются. Идет сюда, и, судя по скорости, пешком… Кто это, как ты думаешь?

— Не знаю.

— Как он там оказался?

— Понятия не имею. Послушай, я сейчас… Ворота долго не выдержат.

— Паршиво, — равнодушно сказал Гидеон. — Не крутанешь пропеллер? Только осторожней…

— Гидеон!

— Что?

— Ничего… Хоть ты держись, прошу тебя. Оливия…

Он оглянулся. Потом вновь обернулся к Гидеону, схватил его за плечи, встряхнул.

— Послушай, где Оливия? Тот пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Но она была тут!

— Разве?

Симон едва сдержался, чтобы не ударить его по лицу. Гидеон продолжал бессмысленно смотреть на него.

— Почему ты ее отпустил, сукин ты сын? Почему позволил ей уйти?

«Может быть, еще не поздно, — подумал он. — Может быть, она просто»… Он оттолкнул напарника и огляделся.

— Оливия! — крикнул он. Тишина.

Светящееся пятно висело у них над головой — совсем близко.

«У ваших ног… шалаш построил,

чтобы из него… взывать к возлюбленной…

Чтоб эхо… «Оливия!» холмам передавало»…

Он устало провел рукой по глазам и вернулся к ангару.

Ворота содрогались и трещали, и железная скоба начала гнуться и скрежетать в своих пазах.

«Надолго ее не хватит», — отрешенно подумал Симон.

Мотор авиетки чихал, выпуская клочья сизого дыма, и носовой пропеллер начал раскручиваться — сначала медленно, потом все быстрее, пока не слился в сплошной мутный круг. Авиетка неуверенно дернулась, потом пошла юзом, и наконец, медленно покатила вперед, вихляя крыльями.

Гидеон, восседающий на месте пилота, был похож в своих защитных очках на какое-то неведомое чудовище. Одной рукой манипулируя рычагами управления, другой он помахал Симону:

— Садись! Скорее!

Двор был явно недостаточно велик для разгона — похоже было, что Гидеон просто выбрал эксцентрический способ самоубийства.

Симон пожал плечами и догнал авиетку. В открытой, тесной — только-только для двоих — кабине отчаянно воняло бензином и машинным маслом. Гидеон, сгорбившись, потянул на себя рычаг управления.

«Странно, — подумал Симон, — что эта штука хотя бы ездит».

Ворота рухнули, и разъяренная толпа, сметая все на своем пути, ворвалась в замок. Кто-то наступил на взрывпакет — Симон непроизвольно зажмурился, словно клочья разорванной плоти могли задеть его по лицу. Но толпа уже перевалила через куски того, что только что было человеком, и ринулась вперед — люди напирали друг на друга, угрожающе размахивая бесполезными в такой давке кольями и вилами.

Авиетка, подпрыгивая, неслась впереди, чихая сизым дымом в лица преследователей. Потом помчалась еще быстрее — земля, бросаясь под колеса, слилась в сплошную бурую полосу.

«Куда это он?» — подумал Симон и тут же сообразил, что авиетка несется в щель между ангарами, туда, где постройки примыкали к крутому обрыву.

— Ты с ума сошел! — прокричал он, инстинктивно схватившись за низкий бортик. — Самоубийца!

— Какая разница? — крикнул в ответ Гидеон. «И верно, — подумал Симон, — какая разница»… Все же, он прикрыл глаза, когда содрогающаяся пробежка машины сменилась плавным падением, но авиетка, заложив головокружительный вираж, выпрямилась и теперь забирала вверх, проскользнув меж отвесными стенами. Восходящий поток поддерживал ее. Симон открыл глаза и увидел замок, двор и ангары — люди стояли во дворе, запрокинув головы, и смотрели им вслед; сначала они были большими, потом вдруг стали очень маленькими, почти несущественными…

Они размахивали кольями и что-то орали, но голоса уже не долетали сюда…

Авиетка, задрав нос, карабкалась вверх, и сверкающие пузыри, гроздьями висящие в небе, начали медленно расступаться, освобождая дорогу.

— Не думал, что у тебя получится, — честно сказал Симон.

— Да я и сам не верил, — ответил Гидеон. — Я просто подумал, уж лучше такая смерть, чем…

Он тоже взглянул вниз, потом повернулся к Симону.

— Так нам ничего и не простили… Все дело в той истории с Винером…

Симон покачал головой. Он чувствовал себя очень усталым.

— Нет… не только в той истории… Быть может, они по-своему правы… Мы действительно опасны. Или можем стать для них опасными…

— Но ведь никто из нас… больше никто из нас… не причинил им никакого вреда…

— Чего ты от них хочешь, Гидеон? Это всего лишь люди…

— Нет! — Гидеон так дернул рычаг, что авиетка накренилась, — Неправда! Это они — подделка! Я — человек!

— Конечно, человек, — примирительно сказал Симон, — успокойся…

Гидеон плакал — по щекам его текли слезы. Впрочем, быть может, все дело было в бьющем в лицо ветре. Авиетка дергалась и плясала в воздухе, словно припадочная, потом неожиданно начала зарываться носом.

Симон отпихнул напарника и положил руки на рычаги управления.

— Пусти, — сказал он, — я сам.

Гидеон не сопротивлялся, но прошло еще какое-то время, прежде, чем он сумел разжать занемевшие пальцы.

— Ноги! — крикнул Симон.

— Что?

— Убери ноги с педалей!

Машина опасно накренилась, потом вновь выпрямилась, и там, за спиной у Симона блуждающее светящееся пятно повторило их вираж…

Он шарил по панели в поисках запасной пары защитных очков, но их не было, и перед глазами все сливалось в пеструю, расплывчатую мешанину… Зато в углублении лежали наушники, и, когда он надел их, они буквально взорвались серией сигналов.

— Он все еще там! — крикнул он.

— Кто?

— Не знаю, но он все еще там.

Рычаг заело в пазах, словно он пытался отчаянно сопротивляться чужой руке, и пока Симон, стиснув зубы, сражался с ним, авиетка потеряла высоту, и теперь он мог отчетливо видеть ее тень, скользившую по траве чуть впереди.

Он даже не знал, в том ли направлении они летят, но когда подкрутил верньер, писк в наушниках стал еще громче.

— Мы приближаемся, — сказал он.

Писк становился все громче, теперь его можно было услышать даже сквозь яростный вой ветра, казалось, он разрывал череп, и чужая земля плыла под ними, точно рельефная карта, и один из светящихся шаров, оторвавшихся от чудовищного скопления, все еще плыл позади, неторопливо, точно огромный, сошедший с ума мыльный пузырь, но Симон больше не обращал на него внимания.

Смаргивая слезы, он смотрел вниз.

Горы казались отсюда смятыми складками бурого покрывала, на котором кое-где расплывались зеленые пятна, потом зелени стало больше, она выцвела, потом побледнела, авиетку подбросило в каком-то восходящем потоке, и Симон понял, что они перевалили через хребет и летят над предгорьями.

Теперь уже он мог различить две ползущие крохотные точки.

Симон обернулся к Гидеону и крикнул, перекрывая разрывающий уши писк и надсадное гудение мотора:

— Гидеон! Ты меня слышишь? Там кто-то есть, они уцелели! Гидеон!

Он никак не мог разглядеть глаза Гидеона, спрятанные за защитными очками, и это почему-то было страшно… Ветер бил его по лицу, заглушал его собственный голос, не давал вздохнуть…

— Гидеон! — отчаянно завопил Симон. — Не уходи! Пожалуйста…

Он плакал, вглядываясь в степь. Точки превратились в фигурки, крохотные, точно на экране дальнего наблюдения. Он дотянулся до рычага управления, потянул его на себя, авиетка клюнула носом и стала снижаться, нехорошо заваливаясь на бок. Какое-то время у Симона ушло на то, чтобы выровнять ее, и он потерял тех из виду, а потом увидел совсем близко: они стояли неподвижно, запрокинув вверх головы. Симон отшвырнул уже не нужный наушник и сразу стало очень тихо. «Земля здесь была почти ровной, — подумал он, — может обойдется»… Шасси авиетки ударились о грунт, машина подскочила, зацепила крылом за кустарник, оказавшийся неожиданно высоким, пронеслась еще метров двести, подпрыгивая на ухабах, и, наконец, накренившись, замерла.

Симон отстегнул ремень и выбрался из кабины.

— Улисс! — крикнул он на бегу. — Улисс, дружище!

Улисс неподвижно стоял, всматриваясь в его лицо и щурясь от лившегося сверху света, потом побежал навстречу.

— Глазам своим не верю! — сказал он. — Какого черта вы тряслись на этом динозавре? И почему за вами увязалась эта дрянь? Как вам вообще удалось собрать ее в таком количестве?

— Так получилось, — неопределенно сказал Симон.

Неожиданно у него перехватило горло, он не мог больше произнести ни слова — лишь тряс приятеля за плечи, пока Улисс осторожно не высвободился.

— Да ладно тебе, — сказал он. И тут же прерывисто вздохнул.

— Я уж думал, никого из вас не застану… Я уж думал — все…

— Я и сам так думал, — устало сказал Симон.

— Где остальные?

— Нету… никого нету… Только мы с Гидеоном…

— Что у вас-то стряслось?

— Потом расскажу. Что с группой? Я видел, что осталось от базы…

Улисс пожал плечами.

— Нет больше группы. Вырезали.

— Ты что, один? — недоуменно спросил Симон. — Но это же невозможно… Улисс покачал головой.

— Нет, — сказал он, — я не один.

Симон обернулся.

К ним, прихрамывая, приближалась худенькая девушка, почти подросток; усталая, в изорванной грязной рубахе, она настороженно оглядывала рухнувшую авиетку, которая застыла рядом, зарывшись носом в кустарник, точно птица с перебитым крылом.

Она смотрела на авиетку, широко раскрыв глаза — Симон, проследив за ее взглядом, увидел, как Гидеон, отстегнув ремни, выбирается из кабины — его пустое, стертое лицо медленно обретало привычные черты.

— Познакомьтесь, — сказал Улисс, — это Выпь.

— Очень приятно, — вежливо ответил Симон.

Примечания

1

Experimentum cmcis (лат.) — решающий эксперимент, определяющий ход дальнейших исследований (ред.).

Content

Галина Мария Семеновна Волчья звезда

Мария Галина ВОЛЧЬЯ ЗВЕЗДА

Пролог 1

Часть первая

Пролог 2

Часть вторая

Примечания