Саша Южный

Побег из Вечности

© Саша Южный, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Часть первая

Имя Розы

Любимая, по слухам, есть Любовь.

Геннадий Жуков

Мечты – это символы несбывшегося. Иногда они подменяют жизнь. И тогда вместо действительности ты день за днем проживаешь некую невоплотившуюся реальность. Эта история отчасти об этом.

Мою судьбу определили две женщины. Каждая из них мелькнула в ней коротким ослепительным мигом. Одна родила меня, подарив жизнь, другая перевернула ее с ног на голову. Я не знал имен ни той, ни другой, но всегда мечтал найти их обеих.

Стоял тихий вечер. Над заправкой в синеве неба загорелась первая звезда. Топливо с шипением вливалось в бак новенького турбодизеля «Нисан-Навара», в сто семьдесят четыре лошадиных силы, когда слева от меня, возле третьей колонки, медленно возник красный силуэт «Мазды-Кабуры».

Кабура в переводе с японского «поющая стрела», возвещающая о начале атаки. Я удивленно застыл, разглядывая откровенно вызывающе выглядевшую машину, – расширенные колесные арки, напоминающие клыки, фары и прозрачное декольте на капоте, обнажающее двигатель.

Тонированное стекло в окне медленно сползло вниз, и я увидел красивое юное лицо, оно было под стать машине – редкое, нездешнее, совсем не столичного шаблона. Длинная темно-каштановая челка до самых бровей и глаза цвета молодой травы. Говорят, увидев прекрасное, человек теряется. Что-то подобное случилось и со мной.

Лицо девушки в машине светилось тонкой улыбкой, отражая комичность момента. Конечно, я выглядел смешно: обалдевший парнишка с заправочным пистолетом в руке и торчащими в стороны ушами. Я смотрел на нее открыто, как ребенок. Между нами лежал континент, но я продолжал смотреть так, словно это был лик истины или по крайней мере ее маска, из-под которой она разглядывает нас. Наверное, из-за таких лиц и стоило жить, чтобы они были рядом, или даже из-за мгновений, на которые они внезапно появляются возле тебя. Потому что тогда над серой лентой твоей жизни словно вспыхивает фонарь, и действительность вокруг начинает высвечиваться совсем иными образами, нежели эта проклятая лента.

– Молодой человек, вы не заправите мою машину? – произнесла девушка. В ее голосе звучала легкая ирония.

И я, очнувшись, прекратил заливать топливо в «нисан», взял из рук водителя деньги, машинально сунул их в карман и произнес:

– Вам сколько?

– Полный бак.

Я кивнул и вставил пистолет в бензобак ее машины. Пока лилось топливо, я делал непроницаемое лицо и тщетно старался смотреть лишь на счетчик, отматывающий литры и рубли. Но неодолимая сила поворачивала мою голову в сторону незнакомки. В конце концов я снова встретился с ней взглядом и тут же отвел его в сторону. Мне казалось, для того чтобы иметь право смотреть на такие лица, нужно обладать особым пропуском или по крайней мере сидеть за рулем «бентли».

Мой взгляд скользнул по окнам заправки и наткнулся на постную физиономию старшего смены, Гриши. Он тоже украдкой рассматривал девушку. Гриша был моим прямым начальником, но в данной иерархии эта должность делала его ближе к незнакомке в «мазде» не более чем на шаг, что в сравнении с километрами шоссе Канны – Антиб, эшелонами цистерн с нефтью, квадратными метрами особняков где-то в Монако или Майами и длинными цепочками нулей в банковских счетах являлось сущим пустяком.

Я еще раз покосился на Гришу и повесил пистолет – бак был полон. Узкая загорелая ладошка протянула через окошко деньги. Девушка улыбнулась на прощание и уехала, а я еще долго смотрел ей вслед, держа в руках деньги и наблюдая, как в вечерних сумерках растворяется ее «Мазда-Кабура». Это был тот самый редкий момент, когда хочется, чтобы время остановилось. Мне казалось, что это и есть Та девушка, с которой только раз сводит тебя судьба. Никогда в жизни я не испытывал подобного. Но разве мог хоть чем-то удержать рядом с собой такую красоту человек с просроченной московской регистрацией и жалким жалованьем работника заправки. С таким активом было невозможно соблазнить даже продавщицу цветов с соседнего рынка. Москва!

Кто-то когда-то сравнил подобных женщин с прекрасными островами, которые иногда проплывают мимо. Но ты никогда не готов к таким моментам.

Я стоял, глядя в сумерки, поглотившие «Мазду-Кабуру», пока не подъехала следующая машина.

Меня сменяли в одиннадцать вечера, и я шел пешком пять кварталов до дома, где снимал квартиру. На нее уходило две трети моей зарплаты. Но я сознательно шел на такие траты, поскольку прежде никогда в жизни не жил один. Я был детдомовским и вплоть до демобилизации не имел личного пространства, которое принадлежало бы только мне. В казармах, детдомовских спальнях и общежитиях, где я жил, размещались как минимум четыре человека.

Квартирка была убогой. Из мебели только старая панцирная кровать, стул и стол на кухне, но, засыпая здесь в первую ночь, под невнятные звуки вальса, лившиеся из допотопного репродуктора, оставшегося, наверное, еще с советских времен, я блаженствовал. Меня не удручало отсутствие холодильника, телевизора и прочей ерунды. Я блаженствовал только лишь от одного сознания, что нахожусь один на этих тридцати двух метрах жилого пространства. Это уже потом пустота и одиночество стали тяготить меня.

Улицы пустели, и на Москву спускалась прохлада, но воздух пока хранил запах выхлопных газов и пыли. И моя голова с оттопыренными ушами, еще полная угаром момента, колыхалась среди голов немногочисленных прохожих, легкая, как воздушный шарик.

Через неделю девушка появилась снова, и я опять растерялся, потому что меньше всего ожидал этого. Я залил до краев бак очередной машины – светло-серого «форда мустанга», повесил пистолет и прислонился спиной к колонке. Погода была теплой. Идти внутрь не хотелось. Тихий вечер плыл мимо заправки, касаясь моего лица своим бархатным боком, навевая разные мысли и легкую тоску. Я стоял, глядя в пустоту перед собой, и ни черта в ней не видел – безысходность заливала мои мозги и глаза серой матовой пеленой. Я стоял, а вечер плыл куда-то за горизонт, зажигая первые огни в ближних домах, сгущая воздух и размывая очертания предметов. В этот момент справа бесшумно, как привидение, возник силуэт «Мазды-Кабуры». Сердце заработало в моей груди с частотой отбойного молотка. Я опять оказался не готов к ее появлению.

– Привет! – сказала мне девушка, как старому знакомому, снимая черные очки и убирая их в бардачок. – Заправишь?

Я кивнул и пересохшим горлом хрипло произнес:

– Привет!

Пальцы слегка подрагивали, когда я снимал с колонки пистолет. Я сунул его в бензобак, повернул голову и увидел улыбку девушки в левом боковом зеркале заднего вида.

Бензин с глухим шуршанием заполнял бак, а я опять старался «держать лицо» невозмутимым и проклинал себя за собственную неуклюжесть. Надо было что-то сделать, что-то сказать. Такое, чтобы ее заинтересовало, но я не знал что.

Она стала появляться на заправке довольно часто. Наверное, жила где-то неподалеку или ей просто было по пути заезжать сюда. Наш разговор обычно состоял из пяти – десяти фраз, пока в бак ее машины лился бензин. Я робел и вел себя неуклюже. Она подшучивала надо мной. На вид ей было лет семнадцать. Смуглая, бархатистая кожа, изящная чуть вытянутая фигура и, конечно, зеленые глаза. Небожительница!

Потом она уносилась в свой закрытый для меня мир, где люди вдыхали воздух полной грудью, легко перемещались через границы и материки, знали вкус жизни и свободы. А я оставался на этой проклятой заправке, словно на заброшенной пристани, мимо которой изредка проплывают корабли. И потом всю неделю гадал, когда она появится. Тот день был очень теплым для начала осени и каким-то безмятежным. Но именно в этот день все и произошло. Она подъехала ближе к обеду, поздоровалась, сказала, сколько залить бензина, и вошла в магазин. Я украдкой проводил ее взглядом, на ней был легкий яркий сарафан и босоножки на высоком каблуке. Стройные ноги ступали по пыльному асфальту с легкой грациозной небрежностью. От этой картинки у меня ныло под сердцем.

Когда я, заправив «мазду», повесил пистолет к противоположной стороне колонки, переливаясь глянцем, подъехал серебристо-зеркальный «Лексус ИС 250». Тонированное стекло окошка опустилось, открывая физиономию владельца. Глядя на эту увеличенную раз в двадцать ватрушку с расплывшимися по плечам щеками, я сразу заподозрил, что она венчает тело весом не менее полутора центнеров. Когда хозяин машины с трудом выбрался наружу, колыхая «лексус» как детскую коляску, я понял, что не ошибся. К тому моменту я, уже заполнив бак, вынул из него пистолет. Пара капель бензина упала на бок машины. Заметив это, боров в светлом костюме с бордовым галстуком принялся на меня орать. Во рту его сверкал оправленный в золото двойной частокол зубов. Старомодно, конечно, но все равно впечатляюще. В это время из магазина вышла Она со стаканчиком кофе в руке. Я отвел взгляд от золота во рту орущего на меня клиента, поймал ее чуть насмешливую улыбку и почувствовал, что пропасть между нами увеличилась еще больше.

Вот тогда все и началось. Я словно увидел себя со стороны, словно посмотрел на себя ее глазами и увидел, кто я есть – безответное лопоухое существо в дурацкой яркой униформе служащего бензозаправки, на которого орет откормленный ублюдок. Жалкое зрелище! Вся моя натура вдруг восстала против этого. Мне не хотелось оставаться таким ни на мгновение. Я всегда был быстр в движениях и очень ловко сунул пистолет в эту сверкающую золотом пасть, проникая им до самых гланд хозяина «лексуса» и одновременно нажимая на рычаг. И этот боров, захлебываясь бензином, стал валиться на багажник своей машины.

Девчонка хлопала в ладоши. Хозяин «лексуса» беспрерывно кашлял и понемногу синел, а из магазина к нам бежал старший смены Гриша. Его бледное лицо было перекошено от ужаса, а в руке был зажат надкусанный гамбургер. Подбежав, он резко махнул рукой, собираясь дополнить этот жест словами, но вместо этого, подавившись непрожеванным куском, жутко закашлялся.

– Еще один! – произнесла девушка и перевела взгляд на хозяина «лексуса». Тот выглядел совсем плохо. – Надо вызвать скорую.

С этими словами она достала телефон.

Я машинально кивнул.

Отъезжая, она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором на этот раз не было ни иронии, ни лукавства, и сказала:

– А ты стоящий парень!

В ее устах это прозвучало непривычно серьезно. Я улыбнулся в ответ, а в голове мелькнуло: как странно! Я бы не решился на подобную выходку, предложи мне кто-то сделать это ради некой выгоды, но пошел на такое только ради того, чтобы услышать от Нее короткую похвалу. И кажется, это меня полностью устроило. Более того, послужило наркозом, благодаря которому я почти безразлично встретил все последующие события. Потому что потом была скорая, которая на месте откачивала владельца «лексуса», затем хозяин заправки, милиционеры и бандиты. Допрашивали, орали и били меня, отведя в тесную подсобку, все по очереди. Последние делали это без особого энтузиазма, скорей для проформы, чем по желанию. Их главный, Саня Железо, приехал немного позже своих живодеров. О нем ходили по Москве разные слухи и легенды. Железо, еще в те времена, когда дрались не за деньги, а за честь, приходил один против десятерых, брал с собой молоток и не стеснялся бить им по лбам оппонентов. С ним предпочитали не связываться и поговаривали, что у него справка. Правда это или нет, выяснить теперь уже не представлялось возможным. Спрашивать у самого Железо было опасно. Можно было легко получить в лоб, но уже не молотком, а из беретты солидного калибра. Да это уже и не имело значения. Теперь Саню боялись и без слухов о справке. За глаза и не без оснований его называли Всадник Без Головы. В общем, это был жутковатый тип ростом под два метра. Нежно-розовая рубашка и светлый итальянский костюм никак не скрашивали этого впечатления.

Я застыл, приготовившись к самому худшему.

Выслушав доклад своих подручных, Железо некоторое время смотрел на меня замораживающим взглядом. Его сухощавое лицо с чуть впалыми щеками буквально излучало агрессию. Я стоял перед ним, как кролик перед удавом, понимая, что сейчас с меня начнут спускать шкуру по-настоящему, и лихорадочно соображал, как бы этого избежать.

Вдруг в глазах бандита что-то едва уловимо поменялось. Он неожиданно издал короткий смешок, а потом, без звука переломившись пополам, прислонился к колонке. Я, еще не понимая почему, всей своей шкурой почувствовал, что это добрый знак.

– Ты… ты!.. – тыкал в меня пальцем Саня и пытался что-то сказать, но ему мешал смех. – Ты заправил его! – наконец скороговоркой произнес он и снова зашелся безудержным смехом. – Теперь Жорж шницеля не ест, он бензином на заправках питается, – с трудом выдохнул следующую фразу Железо, и его скрутило в очередном приступе.

Я переводил дух, осторожно пропуская сквозь зубы воздух, а вкус металла во рту понемногу терял свою остроту.

Теперь смеялось все окружение Железо.

– Говорят, это дешевле! – уже рыдал он.

Минуту спустя Саня вытер слезы и произнес:

– Отпустите пацана.

Бандиты убрали руки с моих плеч. Саня выпрямился и оглядел заправку.

– Здесь же камеры, – сказал он. – Давайте запись заберем. Сходите, договорись. Заплатите сколько надо. Теперь Жорж не отвертится, что к рожку на заправках припадает.

Я стоял, застыв на месте, не веря до конца, что мне повезло. Очень хотелось тут же исчезнуть с глаз бандитов, но я не решался пошевелиться, опасаясь привлечь внимание. Но взгляд Сани Железо уже блуждал где-то в иных сферах.

Вскоре все стали разъезжаться. Я смотрел им вслед, вытирал кровь с лица и думал о том, что буду делать дальше. Моя карьера заправщика безвременно оборвалась, московская регистрация кончилась три недели назад, а надежда на то, что удастся скопить немного денег, растаяла еще в начале лета.

Неожиданно здоровый, словно комбайн, внедорожник «навигатор» остановился и резко сдал назад. Я едва успел отскочить. Из машины выглянул Саня Железо. Он внимательно окинул меня взглядом и вдруг произнес:

– Слышишь, Бензин, а хочешь другой жизни? Короткой, но веселой. С перестрелками, шальными деньгами, длинными кокаиновыми дорожками и пляжами. Толстые сигары, дорогие московские шлюхи и прочее. А то ведь так и простоишь всю жизнь с заправочным пистолетом. – Железо слегка язвительно улыбнулся, а потом продолжил: – Ты когда-нибудь бывал в Малаге, Бензин? Или на Коста-дель‑Соль? Пальмы, белый песок, запотевшие бокалы с дайкири, изумрудное море и огненные закаты.

Я не знал, что такое дайкири. В армии мы пили паленую водку и наблюдали пыльные закаты над промзоной. Он говорил о дорогих шлюхах, но у меня и дешевых-то не было.

– А знаешь, Бензин, что обладание любимой женщиной заменяет все сразу: стакан дорогого виски, кругосветный круиз, спортивный «феррари» и кокаиновую дорожку? – продолжал Железо.

Я пожал плечами. Женщины, что по весне ходили под окнами нашей казармы, тянули разве что на стакан свекольной сивухи и автобусную экскурсию по Череповцу.

– Ну так что, хочешь такой жизни?

Если этот человек и был психом, то психом с поэтическими наклонностями. И говорил он как поэт. И этим Коста-дель‑Соль убил меня наповал. Я посмотрел в его голубые, чуть навыкате глаза – две безумных планеты, – быстро сглотнул и кивнул.

– Тогда прыгай, – сказал Железо, и его внедорожник тронулся с места.

Я запрыгнул в «навигатор» уже на ходу. Прыгнул в другую жизнь: в ту, что небрежно, в несколько фраз, обрисовал мне Всадник Без Головы.

Все начало сбываться с первых же минут – я имею в виду неприятную сторону дела. Едва мы выехали на Краснопрудную, как у Сани Железо зазвонил телефон. Он поднес его к уху, секунд пять слушал, а затем выругался и резко заложил руль влево. Развернувшись и едва не сбив зеленую «тойоту», Железо погнал машину в обратную сторону. Некоторое время мы ехали по Краснопрудной, буквально расталкивая машины, пока не уперлись в «Ягуар R-TYPE». Новейшая модель. Он ехал со скоростью девяносто километров в час. Железо подавал ему длинные сигналы клаксоном и мигал фарами, но все было тщетно. «Ягуар» мог бы добавить скорости и уйти в правый ряд. Там было место, но он не пожелал этого делать. Тогда Железо, отстав от него метров на десять, резко выжал газ и на скорости сто сорок воткнул нос «навигатора» «ягуару» в зад. «Ягуар» был мощной машиной, но против Саниного комбайна не устоял. По крайней мере в первую минуту. Его волокло перед нами, как картонный ящик. Потом он попытался резко затормозить, и его чуть не развернуло.

– А жаль! – процедил Саня сквозь зубы, когда хозяин «ягуара», видя такой оборот дела, снял машину с тормозов. Теперь он постепенно снижал скорость. Через заднее стекло «ягуара» нам отчетливо была видна его плешивая голова.

Железо переменил тактику. Он тоже стал тормозить. Наконец обе машины встали. Из «ягуара» выскочил важного вида господин в костюме тысячи за три долларов, с породистым холеным лицом. Его душил гнев.

– Вы! – тыкал он пальцем в меня и Железо. Мы тоже выбрались из машины. – Да вы хоть знаете, в кого въехали, кретины?! Да вас…

Рот владельца «ягуара» презрительно скривился, собираясь выплюнуть какую-то гадость, но не успел, поскольку Железо, видимо, совсем не интересовало, в кого он въехал и что с ним за это сделают. Саня неожиданно выхватил пистолет и ударил владельца «ягуара» по носу. И на дорогую ткань костюма, перекрашивая ее из нежно-зеленого в бордовый, хлынула кровь, неожиданно много. Но Саню это не остановило, он ударил этого типа еще раз, теперь по темечку. Тот, пошатнувшись, стал падать.

– Держи его! – крикнул мне Железо.

Мы подхватили обмякшее тело и засунули его в «ягуар».

Минуту назад оно негодовало, грозило, лопалось по швам от сознания собственной значимости и, видимо, в самом деле представляло угрозу, а теперь лежало на нежно-кремовом кожаном заднем сиденье, поджав ноги, как мешок дерьма.

– Водить умеешь? – быстро спросил Железо.

Я кивнул.

– Давай за руль! – кивнул он на «ягуар». – Отгони в правую полосу и бросай. Я тебя подберу. Не забудь стереть отпечатки.

Я колебался не более секунды; за эту секунду в моей голове пронеслось несколько мыслей сразу. Первая о том, что мы влипли в историю! Вторая, что, выполняя просьбу Железо, я автоматически превращаюсь в соучастника преступления, и третья, появившаяся когда я уже открывал дверцу «ягуара»: «Что я делаю?!»

Ключ был в замке зажигания, машина на его поворот отозвалась мягким бархатистым и почти неслышным урчанием – чувствовалась порода. Я выбрал момент, когда в правой полосе появится промежуток, и едва прикоснулся к педали газа. «Ягуар» моментально скользнул вперед и занял пустующее место на полосе. Потом я дождался, когда внедорожник Железо поравняется со мной, остановил «ягуар» и выскочил из него.

– Ну как? – спросил меня Саня, когда я приземлился рядом с ним на сиденье «навигатора».

На лице головореза блуждала какая-то туманная улыбочка.

– Обязательно когда-нибудь куплю себе «ягуар»! – твердо произнес я.

Саня скосил на меня глаза:

– Правильная реакция!

Спустя пару минут, когда Железо проскочил под только что загоревшийся красный свет, я спросил:

– А этот, в «ягуаре»?

– А что этот? – Железо равнодушно пожал плечами. – Я ему наверняка память отбил. К тому же он номеров моей машины не видел. А если что и вспомнит, что же, поборемся. – Саня мечтательно улыбнулся.

С улицы Краснопрудной мы свернули на Каланчевскую. На повороте машина опасно накренилась, но устояла. Саня бросил на меня короткий взгляд. Я сидел безо всякого выражения на лице. Мне уже было на все плевать.

Через минуту «навигатор» через узкую подворотню влетел во двор – на всю территорию две чахлые березки и три куска асфальта в разных углах. Машина резко встала. Я едва не выбил лбом ветровое стекло.

– Не спи! – коротко бросил Саня и выскочил из «навигатора».

Я, абсолютно инстинктивно подхватывая бейсбольную биту, торчащую из кармана двери, кинулся за Саней.

Мы ворвались в подъезд. Железо бежал, перепрыгивая через две ступеньки. Я не отставал от него, и надписи на стенах – кто кого любил и кто кого имел – почти сливались перед моими глазами в одну пеструю ленту.

Перед площадкой третьего Железо оглянулся:

– А ты куда?

– Я? – Я чуть замешкался, не зная что сказать. В это время дверь квартиры напротив распахнулась, из нее появились двое. Один с фигурой атлета, натуральный красавчик, немного подпорченный короткой нижней челюстью, второй – настоящая обезьяна с рыжей щеткой волос на голове и кривыми ногами. Он среагировал первым и, пока Саня оборачивался, выхватил пистолет. Прежде чем он успел выстрелить, я, вытянувшись во весь рост, в падении достал его битой. Она вошла наискосок в переносицу бандита. Удар оказался неожиданно силен, и рыжий стал падать навзничь обратно в квартиру. Его приятель, несмотря на свою стать, ничего сделать не успел. Саня моментально выхватил финку и вогнал ему в солнечное сплетение.

– Заноси! – скомандовал он.

Мы подхватили падающее тело – уже второе за час, машинально отметил я, и затащили в квартиру. Потом я пинками забил туда же торчащие из дверей на лестничную клетку ноги рыжего бандита.

Все происходило мгновенно и мелькало перед моими глазами, как в калейдоскопе: залитое кровью лицо рыжего, его торчащие из задравшихся штанин, поросшие волосами, худые молочно-белые ноги, финка в руках Железо и внезапно посеревшее лицо второго бандита.

Я делал все автоматически, почти не думая, со стойким ощущением, что все происходящее – это не со мной. И, только когда захлопнулась входная дверь, в голове мелькнула паническая мысль, что в совокупности с тем, что мы совершили по дороге сюда, лет пятнадцать тюрьмы мне обеспечено. Руки и тело противно затрясло. Вибрация шла изнутри, и, чтобы справится с ней, мне пришлось сделать пару глубоких вдохов. Это не помогло. И тут рыжий бандит открыл глаза, и тогда я снова огрел его битой. Как ни странно, дрожь сразу прошла. Я понял, что надо просто что-то делать.

Квартира, обставленная импортной, цвета красного дерева мебелью, с тяжелыми, в зеленых драконах гардинами на окнах, выглядела бы вполне прилично, если бы не тяжелый запах крови и три трупа, находящихся в ней: двое молодых мужчин и девушка. Мужчины застыли на стульях. Один, уронив голову на стол, рассыпал по нему пряди светлых волос. В его руке еще дымилась сигарета. Второй, брюнет с легкой небритостью, наоборот, откинулся на стуле назад. Девушка сидела прямо, словно живая, склонив голову к плечу, глаза ее были открыты и смотрели на нас с удивлением. Из раны чуть ниже сердца еще сочилась кровь.

– Черт! – произнес Железо. – Опоздали всего на минуту. Сказал же сидеть, никуда не выходить. И трех дней не выдержали.

Его взгляд остановился на девушке.

– Красивая! – вдруг заметил он. – Эх, жизнь! – В голосе Железо я вдруг с удивлением уловил нотку горечи. – С самой Находки бежали. Девчонка, – Саня кивнул на брюнета, – его сестра, а второму невестой была. Всей истории не знаю, они у китайских бандитов ее отбили. Те в Макао хотели девчонку переправить, в бордель. Парни к местному авторитету кинулись. Тот руками разводит – с хунхузами воевать не хочется. Тогда они сами. Положили с десяток косоглазых и ушли. Китайцы до самого Хабаровска все перекрыли. А они напрямую в Китай. Такого никто не ожидал. А из Китая в Монголию. И вынырнули оттуда едва не в Забайкалье. Думали, ушли. Ко мне явились с запиской от Саши Северина. Приятель из Находки. Я сказал: две недели карантина. Из квартиры ни шагу. Пока все не утрясу. Расслабились. Думали, расстояние что-то меняет. Ничего оно не меняет. У китайцев длинные руки. Пора укорачивать! – Взгляд Железо опять скользнул по фигурам убитых. – Что же жизнь такая несправедливая, а, Бензин?!

Я виновато пожал плечами, словно был ответственен за нее. Железо прошелся по квартире и остановился у окна, бросив взгляд на драконов на гардине.

– А парни – герои! Разнесли полпритона и смогли уйти. И эта красотка… Любовь у них с блондином, – Железо криво улыбнулся. – Была. Я чувствовал!

«Интересно, как такой отморозок мог это чувствовать?» – мелькнуло у меня в голове. В это время рыжий опять шевельнулся. Железо одним движением оказался рядом с ним. Он схватил рыжего за волосы и откинул ему голову назад.

– Слушай меня, ржавая обезьяна, жизни я тебе не обещаю, но смерть легкую обеспечить могу. Или жуткую. Выбирай. Скажешь, кто тебя послал, умрешь легко. Не скажешь, убивать не будем, замучаем до смерти. Часов десять отходить будешь. Ну?!

– Маньчжур! – прохрипел Рыжий.

– Какой? – спросил Железо. – Я двоих знаю.

– Гон Джо!

Железо выпустил волосы рыжего и присвистнул:

– Вот это да! Такой почтенный человек, – в голосе Всадника Без Головы прозвучала ирония. – Можно сказать, коллега. Одежду шьет. Два подпольных цеха. За все уплачено. Ни во что не вмешивается. И такой поступок!

Железо постоял, некоторое время рассматривая девушку, затем достал из кармана телефон:

– Алло, Марис, для тебя натура имеется. Двадцать минут… Успеешь?.. На Каланчевской.

– Может, отпустишь? – неожиданно произнес рыжий.

Саня спрятал телефон и удивлено взглянул на него:

– Ты, шкура рыжая, за деньги для китайцев своих режешь и теперь отпустить тебя?!

Саня неожиданно выхватил финку и вогнал ее бандиту в печень. Тот забился всем телом, а потом затих.

Я поймал себя на том, что смотрю на это почти равнодушно.

– Этих на диван, – кивнул Железо на трупы киллеров. – Пусть милиция думает, что их с остальными прикончили.

Мы подхватили тело рыжего и подтащили к дивану. В последний момент Саня вдруг произнес:

– Стоп, давай его в кресло, – и, заметив мой недоумевающий взгляд, добавил: – Не годится выродку в одной компании с красоткой сидеть.

Мы бросили тело в кресло у стола, а труп второго киллера посадили на противоположный от девушки край дивана.

– Этот еще ничего, симпатичный, – удовлетворенно произнес Саня и присел на стул. Его глаза уставились в пространство. В сумраке комнаты они казались почти василькового цвета.

– Может, финку кому-нибудь из парней в руку вложить, чтобы уже совсем концы в воду, – осторожно подал я голос.

Железо непонимающе взглянул на меня:

– Что?

У его глаз было совсем иное, незнакомое мне, выражение. Я повторил фразу.

Глаза Железо стали прежними. В них снова трудно было смотреть.

– Финку? – произнес Всадник Без Головы и повертел в руках узкий клинок с односторонне заточенным лезвием.

«Самоделка», – подумал я.

У финки была грубая оловянная ручка со следами розоватого лака.

– Эта вещь у меня двадцать лет. Один человек подарил. Взрослый человек. Всего лишь вечер меня знал. Странные тогда были времена, – взгляд Железо снова ушел в пространство.

Я прислонился к стенке и подумал, что состою при этом человеке не больше часа, но уже успел два раза преступить закон. Но обратной дороги не было.

– И разве это справедливо? – неожиданно произнес Саня.

– Что? – не понял я.

– Ведь если бы не тот пижон на «ягуаре», мы бы успели. Дорого обходится его ощущение собственной значимости?

– Три жизни, – подвел я черту, не беря в счет киллеров.

– Вот именно! – кивнул Железо. – Но кто его осудит! Я даже номер машины не запомнил.

– Я запомнил!

– Молодец, Бензин! – вознаградил меня кривой улыбкой Железо и добавил: – Маньчжур тоже ответит. И еще кое-кто. – Железо опять надолго замолчал.

Я продолжал подпирать стенку, не понимая, чего мы ждем, но спросить не решался.

Потом раздался звонок в дверь, и в квартире появился худой длинный тип с фотоаппаратом в руках. Увидев девушку, он на мгновение застыл, затем произнес почти с благоговением:

– Какая удача, – и сделал несколько снимков. – Это же надо! – приговаривал он. – Всегда мечтал снять взгляд покойника.

Я слегка растерянно наблюдал за его действиями.

– Молодой человек, вы не можете сесть рядом и обнять ее? – неожиданно обратился ко мне этот тип.

Я несколько мгновений ошарашенно смотрел на него, а потом с чувством произнес:

– А не пошли бы вы кое-куда, уважаемый!

Железо тонко улыбнулся и сказал:

– Марис, ты делаешь искусство или собираешь компромат на моих людей?!

– Извини, забылся. Такая натура! – Фотограф кивнул на покойную и виновато развел руками.

– Ты закончил? – перебил его Железо.

– Да.

– Тогда исчезни.

Когда фотограф растворился за дверью, Железо достал телефон, набрал номер и произнес:

– Они ушли… Куда?.. В поля другой охоты. Я опоздал на пару минут.

– Что это за псих? – Я кивнул на дверь.

– Как раз наоборот, – произнес Саня. – Он деньги на психах делает. Их сейчас на Западе как собак нерезаных. За такие фотографии там хорошие деньги платят.

– Придет же такое в голову: с покойником в обнимку, – я покачал головой.

Железо поднялся и посмотрел в окно.

– Поехал. Пора и нам.

– Он надежен? – спросил я.

– Его надежность в моем сейфе лежит. Марис по молодости наделал в Латвии дел. Здесь ему новый паспорт выправили. А старый у меня в сейфе хранится.

Навигатор опять понесся по улицам Москвы. Я молча сидел рядом, время от времени бросая на Железо быстрые взгляды, и думал о том, сколько мы еще успеем натворить до конца дня. Времени оставалось немало – солнце едва перевалило на вторую половину неба. Навигатор стал внезапно тормозить и прижался к тротуару возле бутика «Бенджамин». Я взглянул на Саню.

– Вылазь! – скомандовал Железо.

Мы выбрались из машины. Саня кивнул на бутик:

– За мной.

В магазине Саня указал на меня двум хорошеньким продавщицам:

– Оденьте этого колхозника так, как бы вы хотели, чтобы одевался ваш мужчина.

Продавщицы, хихикая, подвели меня к вешалке с костюмами.

– Какие цвета предпочитаете? – вежливо поинтересовалась брюнетка, но в ее глазах прыгали мелкие бесы.

Я беспомощно посмотрел в сторону своего патрона. Он стоял ко мне спиной, сунув руки в карманы.

– Характерные! – ответил, не оборачиваясь, Железо.

Минут через десять, глядя в зеркало, я видел перед собой совсем другого человека. Мужчину, на котором, как влитой, сидел черный, отливающий синевой костюм. И только уши, торчащие в сторону как локаторы, заметно портили впечатление. Эти уши, черт бы их побрал! Они всегда портили мне жизнь. Появившийся внезапно сзади Саня накинул мне на голову мягкую темную шляпу, и уши исчезли. Он задумчиво посмотрел на меня и сказал:

– А ты просто красавец, если без ушей.

Я снова взглянул на свое отражение и удивился – теперь передо мной действительно стоял другой человек.

Расплачиваясь, Саня обернулся ко мне:

– Шляпу не берем. Теперь их никто не носит. А уши… не горюй, Бензин, мы их обрежем.

Саня засмеялся. Заулыбались продавщицы.

Позже, когда мы сели в джип, Железо произнес:

– Ну а если серьезно, это недолго.

– Обрезать? – удивленно посмотрел на него я.

– Да нет, – захохотал Саня. – Их просто сделают из оттопыренных нормальными. Что-то там подрезают – и все, пустяковая операция. Завтра договорюсь. Отлежишь несколько дней в больнице и выйдешь с нормальными ушами.

Но все произошло еще быстрее, чем я ожидал. Минут через десять езды Саня вдруг развернул машину:

– Что тянуть? Сейчас этим и займемся. Тем более здесь рядом.

Вскоре мы остановились перед трехэтажным желтым зданием, стоящим в глубине старого парка. Его деревья бесшумно сбрасывали первые листья на еще зеленую траву.

– Клиника. Одна из лучших в городе, – сказал Саня.

Когда мы взошли на крыльцо, я остановился перед дверью и, с удовольствием ощущая на себе ладно сидящий костюм, обернулся. Мир по-прежнему смотрел на меня синим холодным взглядом сквозь подернутую первой желтизной листву деревьев. Так же, как и вчера и неделю назад, но зато я стал другим, или, по крайней мере, становился им.

– Давай-давай, – Железо ободряюще похлопал меня по спине. – Выйдешь совсем другим человеком.

И я вошел в приемный покой.

Обычной больничной суеты не было, а вместо казенного коридора моему взору предстало уютное светлое фойе с красивой темноволосой женщиной за стойкой.

Я поздоровался. Женщина ответила низким голосом, а затем спросила:

– Что вы хотели?

Я растерялся. Не говорить же про уши. Пауза затягивалась. Меня спас Железо:

– Мы к Пронину.

– Вам назначено?

– Неважно. Вы позвоните. Скажите, Железнов пришел.

Через пару минут мы уже находились в просторном кабинете с низкими, едва не до пола, окнами. За столом сидел полный, еще не старый человек, но его волосы и борода были седыми. Он поднялся с кресла и пошел Сане навстречу. Они обнялись.

– Вот, Николай Францевич, – сказал Саня, указывая на меня, – человеку надо срочно сделать нормальные уши.

Врач внимательно посмотрел на меня проницательными прозрачными глазами и кивнул:

– Сделаем.

К вечеру я уже лежал в послеоперационной палате с забинтованной головой, чувствуя легкую боль и жжение в районе ушей. Моя серая, монотонная жизнь вдруг понеслась галопом, словно пытаясь взять реванш за все двадцать три тускло прожитых года. Еще утром я лопоухим халдеем стоял с рожком в руках, заправляя машины, а сейчас лежал в двухместной палате с телевизором, СD-плеером и санузлом в одной из лучших клиник города.

Ближе к ночи ко мне подселили соседа. Судя по повязке, ему сделали операцию на нос. У каждого своя беда, подумал я, глядя на еще не проснувшегося после наркоза человека. Почему-то тогда мне и в голову не пришло, что эта беда не у каждого с рождения.

В восемь утра в палату заглянула медсестра. Заметив, что я не сплю, она улыбнулась и вкатила столик с завтраком. Я посмотрел на него, и мой рот наполнился слюной. У меня никогда не было такого завтрака – салат с креветками, несколько ломтиков ветчины, бутерброд с красной рыбой, стакан апельсинового сока и чашка свежезаваренного кофе, аромат которого наполнял палату.

Когда я ел, проснулся сосед – упитанный человек лет сорока пяти. Он сел в кровати, осторожно потрогал нос и посмотрел на меня. Здороваться сосед не стал, я тоже предпочёл промолчать. Но его взгляд показался мне знакомым. Где-то я уже видел эти оловянного цвета непроницаемые глаза. Вскоре в палату опять заглянула медсестра:

– Игорь Николаевич, завтрак?

Сосед кивнул. Медсестра вкатила столик.

Сосед хмуро и как-то тяжело принялся за еду. Он ел с недовольным лицом, и я думал о том, что завтрак вряд ли пойдет ему на пользу. Закончив есть, Игорь Николаевич достал из сумки сигареты и закурил. Я молча встал и открыл двери балкона. Сосед сделал несколько затяжек, потом вдруг закашлялся и, морщась, ткнул сигарету в салат с креветками, к которому даже не прикоснулся. Свинья, подумал я. В детдоме бы тебя за это убили. На дым мне было плевать, но за пищу, вот так без нужды, мимоходом загаженную, во мне все вскипело.

На другой день к соседу потянулась вереница посетителей. Сначала жена с юной дочерью. Жена оказалась весьма привлекательной особой, а дочь явно пошла в отца. Потом какие-то люди в костюмах при галстуках. Последним явился человек с постным лицом. Он представился майором милиции и долго извинялся за то, что вынужден потревожить Игоря Николаевича. Майор откровенно пресмыкался, и я понял, что со мной в палате лежит птица высокого полета.

– Когда мы сможем с вами поговорить? – дошел наконец до сути майор.

– Через пару дней, – немного подумав, ответил мой сосед.

– Видите ли, хорошо бы проверить все по горячему следу, потом будет затруднительней, – начал было майор.

Но Игорь Николаевич сделал жест рукой, милиционер осекся, кивнул и исчез, осторожно затворив за собой дверь.

– Какой, к черту, след! – недовольно пробурчал сосед, взял пульт, включил телевизор и уставился в него безразличным взглядом.

Полчаса спустя в палате появилась медсестра, а с ней профессор Пронин.

– Как температура? – спросил он, кивая в мою сторону.

– Нормальная, – ответила медсестра.

– Хорошо. Завтра посмотрим, что получилось. – Профессор повернулся к моему соседу: – А как вы себя чувствуете?

Сосед скривил лицо.

На другой день, утром, медсестра сняла с меня повязку. Профессор осмотрел мои уши и сказал:

– Отлично. Бинтуйте.

Я сидел на кровати. Медсестра стала разрезать пакет с бинтом, в это время от газеты поднял голову Игорь Николаевич. Он задержал взгляд на медсестре, она была хорошенькой. Потом его глаза равнодушно скользнули по моему лицу и уставились в газету, но вдруг снова вскинулись на меня. И в этот момент я узнал его. Это был тот самый тип на «ягуаре», которого избил Железо. Он, скорей всего, тоже узнал меня, но ничем не выдал этого, продолжая бесстрастно шуршать газетой. Я похолодел изнутри, но равнодушно отвел глаза в сторону, быстро сообразив, что если он поймет, что и я узнал его, то немедленно постарается предпринять какие-нибудь действия еще до прихода майора. Потом я лежал, рассматривая высокий потолок палаты, и пытался сообразить, что предпринять. Удрать из больницы? Что толку? Мои данные есть в картотеке. Даже если я надежно спрячусь, возьмут в оборот Железо, поскольку выявить мою связь с ним будет нетрудно. Как бы то ни было, надо поставить его в известность. Только каким образом?

Я покосился на соседа. Он полулежал на кровати и читал газету или делал вид, что читает, а на самом деле, скорее всего, так же, как и я, соображал, что предпринять. В отличие от меня, у него был мобильный телефон. Стационарный телефон стоял у дежурной медсестры, но стойка, за которой она сидела, находилась слишком близко от нашей палаты. Этот тип мог легко подслушать, что я говорю. К тому же сама медсестра – тоже ненужные уши. Времени оставалось меньше суток, потом придет майор, и мне конец. Но до этого в палату может заявиться и сам Железо. И неизвестно, чем тогда все кончится. Сосед не дурак. Он еще немного подумает и сообразит, как ловчее взять меня в оборот. Я скосил глаза в его сторону и неожиданно встретился с ним взглядом. Это было примерно все равно, что заглянуть в глаза крокодилу. Но меня это не смутило.

– Газетку не дадите почитать? – произнес я, чтобы оправдать свой взгляд.

Сосед молча кивнул. Я встал и забрал с его тумбочки газету, полистав, отложил в сторону и закрыл глаза. Потом моя рука нашарила кнопку вызова медсестры. Та вошла буквально сразу после звонка – красивая высокая брюнетка. «Специально подбирают, что ли?» – подумал я, глядя на ее стройные смуглые ноги, выглядывающие из-под короткого халатика, и такую же смуглую полуоткрытую грудь в его разрезе. «А ведь она чья-то!» – мелькнуло у меня в голове. От этого и еще от мысли, что у меня таких женщин не было и вряд ли будут, мне вдруг стало тоскливо. Чем удерживают возле себя таких королев?! Это я даже и не пытался понять. Бесполезно. В книгах на подобные темы пишут много всякой ерунды. Хорошо рассуждать, когда сидишь за столом перед чистым листом, мысленно представляя объект. Но когда он возникает перед тобой во плоти и крови? Хотел бы я видеть физиономию умника-теоретика в такой ситуации, многим бы помогли ему его теории?

– У вас есть снотворное? – спросил я. – Болит, уснуть не могу.

Сестра сочувственно вздохнула, хмуря брови над жгуче-карими глазами, и произнесла:

– Могу дать обезболивающее. А снотворное… остался только димедрол для инъекций. Если что-то посильнее, надо идти во второй блок.

– Давайте димедрол, – кивнул я, думая, что это даже лучше.

– Я сейчас, – сказала медсестра и вышла из палаты под нашими с Игорем Николаевичем взглядами. Сзади ее ноги смотрелись еще соблазнительней.

Она вернулась быстро. Протянув мне таблетку пенталгина, накапала из двух ампул в столовую ложку димедрол и протянула мне. Таблетку я выпил сразу, а димедрол придержал, пристроив ложку на тумбочке так, чтобы снотворное не разлилось.

Время шло. Я делал вид, что задремал, одновременно с этим пытаясь понять, что делает мой сосед. У него зазвонил телефон, и он долго разговаривал с кем-то. Я лежал, весь превратившись в слух, боясь пропустить хоть одно слово. Но обо мне не было произнесено ни слова. Закончив говорить, сосед затих. Потом под его телом заскрипели пружины кровати. Я понял, что он поднимается, и напрягся. В голове мелькнула мысль, что сосед выйдет сейчас в коридор и позвонит кому надо, а потом в палату войдут джентльмены в кокардах или, что еще хуже, хмурые ребята в дорогих костюмах, и закончу я сегодня день не в палате люкс, а в камере или где-нибудь в подвале. Но Игорь Петрович направился в туалет. Я перевел дух, осторожно, чтобы не скрипнули пружины, встал с кровати и вылил димедрол в его стакан с соком. Потом плеснул в ложку воды из графина и положил ее на место. Вскоре Игорь Николаевич, хлопнув туалетной дверью, появился в палате. Я с сонным видом открыл глаза. Проходя мимо, сосед бросил взгляд на ложку на моей тумбочке. Может, случайно, а может, нет. Потом он лег. Я принялся листать газету, краем глаза наблюдая за ним. Сосед открыл баночку черной икры, ленивым движением намазал на хлеб и, не спеша, поднес ко рту.

Сволочь сытая, от скуки жует, думал я, продолжая наблюдать за ним.

Сосед сделал еще один бутерброд, пару раз откусил и оставил недоеденным. Потом допил сок в стакане и достал сигареты. Когда он уснул, я выскользнул из палаты и попросил у медсестры телефон. Подвигая его, она спросила:

– Что, димедрол не помогает?

Я, быстро набирая номер, отрицательно покачал головой.

– Слушаю! – произнесли на том конце провода.

– Это Бензин!

– А! Ты! Завтра навестим.

– Лучше не надо.

– Это почему?

– Я не один.

– Ну? – произнес Железо.

– «Ягуар», – я покосился на медсестру.

Она что-то писала в журнале.

– Какой ягуар?

– Из-за кого вчера опоздали.

– Опоздали? А! – наконец понял Железо. – Вот черт! Он тебя узнал?

– В том-то и дело.

– И что?

– Не подает вида.

– Слушай, Бензин, дай мне полчаса. Надо сообразить, что делать.

– Даже час.

– Хорошо. Возможно, к тебе придет человек. Курьер. Телефона-то у тебя нет. Он оставит инструкцию, что делать. Не дрейфь. Не бросим.

– Не дрейфлю, – сказал я и отключился.

Когда я вернулся в палату, Игорь Николаевич еще спал. Время близилось к ужину.

Я сел на кровать и стал размышлять о том, что сможет придумать Железо. Мне в голову не приходило ни единой дельной мысли. Разве что забрать меня и спрятать. Но все знают, кто меня сюда привез. Опишут приметы, Игорь Николаевич опознает обидчика. А найти Саню, думаю, нетрудно. Так что положение было ни к черту.

За окном повисли первые сумерки, когда в палату стремительно вошел человек в старомодных роговых очках с дурацкой козлиной бородкой. На нем были потертые джинсы, коричневая кожанка с прикрепленной к клапану кармана пластиковой карточкой, на шее болтался фотоаппарат с профессиональным объективом. Он поздоровался и сказал, что из газеты. Сосед сухо поджал губы:

– Этого еще не хватало!

– Видите ли, когда подобные инциденты происходят с людьми вашего ранга, общественность… – начал газетчик, стоя ко мне спиной. Его руки, сцепленные в замок, находились сзади.

– К черту вашу общественность! – отрезал сосед.

– Но хотя бы скажите, это было покушение? – продолжал настаивать газетчик.

В его правой руке неожиданно появился небольшой бумажный цилиндр, которым он стал отчаянно размахивать, делая это одними пальцами, так что сама рука оставалась неподвижной. Он словно подавал кому-то сигнал. «Мне!» – вдруг дошло до меня. Я подошел к человеку сзади, забрал из его руки цилиндр, сунул в карман и спросил, чтобы не вызвать подозрения у соседа:

– Вы из газеты?

– Да! – обернулся газетчик, глядя на меня сквозь линзы очков. – А что?

– Может, и про меня заодно напишете?

Человек усмехнулся:

– Напишем, когда на тебя покушение будет.

– Понятно, – кивнул я и направился в туалет.

Там я вытащил из кармана цилиндр и развернул его.

Внутри был разовый шприц с бесцветной жидкостью и записка: «Когда корреспондент уйдет, введи эту ягуару. Он потеряет сознание, а когда придет в себя, ничего не будет помнить, как минимум, пару месяцев».

Я порвал записку, спустил клочья в унитаз и вышел из туалета. Мнимого корреспондента уже не было. Сосед полулежал на кровати, глядя в телевизор, не снимая с лица недовольного выражения. Я медленно шагнул к нему, решив, что дело надо делать сразу. Моя рука со шприцем находилась в кармане куртки.

– Что? – уставился на меня Игорь Николаевич. – Что ты так смотришь? – произнес он, словно угадывая мои намерения.

– Ничего, гадина! Из-за тебя погибли трое человек, – ответил я, распаляя себя. – Тебе не нос сломать, тебя убить надо было.

Сосед соображал быстро.

– Ах ты гаденыш! – попытался сесть он в кровати, одновременно протягивая руку к телефону, но я ударом кулака опрокинул его на спину, а затем воткнул в шею шприц.

Сосед пытался заорать, но я тут же запечатал ему рот ладонью. Он пару раз дернулся, а затем обмяк. Я отошел и сел на кровать. В это время тело соседа вдруг выгнулось дугой, он издал громкий хрип, а затем забился в конвульсиях, продолжая хрипеть. На шум в комнату вбежала медсестра. Игорь Николаевич к тому времени уже извивался на полу. Потом из его рта пошла пена, и он внезапно затих.

– Что с ним? – спросил я.

Медсестра нагнулась над телом, пощупала пульс и произнесла:

– Кажется, он мертв.

И бросилась из палаты.

Я смотрел на распростертое на полу тело, а в голове крутилась мысль: не может быть!

Сестра вернулась через несколько минут с врачом, молодым, интеллигентного вида мужчиной лет тридцати. Он тоже проверил пульс, посмотрел в зрачки и произнес:

– Мертв!

Мне с трудом удалось взять себя в руки и сделать равнодушное лицо. Ведь я только что убил человека. Врач бросил на меня взгляд, достал телефон и, позвонив шефу, изложил ситуацию. Выслушав указание начальства, он вздохнул и произнес:

– Николай Францевич сказал, чтобы вызывали милицию.

Милиция была на месте уже через десять минут. Медэксперт признал отравление. Он собрал все, что было на тумбочке, в пакет. А следователь, тощий, какого-то бесполого вида тип, приставил стул к моей кровати. В его глазах не было ничего хорошего.

– Ну что скажете, молодой человек?

Я шевельнулся, пожал плечами и вдруг обнаружил, как что-то колет мне в мякоть бедра. «Шприц!» – похолодел я, понимая, что влип, забыв в суматохе выбросить орудие преступления.

– Проснулся от какого-то шума, – произнес я сухим, словно посыпанным песком горлом, – смотрю, сосед корчится и хрипит. Потом прибежала медсестра.

– Никто к вам больше не заходил?

– Кажется, нет.

– Почему «кажется»? – Глаза следователя словно прожигали меня насквозь.

– Ну я спал.

Следователь встал со стула, и я с облегчением перевел дух. Тело соседа уже запаковывали в черный полиэтиленовый мешок.

Когда все ушли, я облегченно вздохнул и не спеша вошел в туалет. Достать из кармана шприц, снять с него иглу и бросить все это в унитаз было секундным делом. Игла легла на дно, а шприц плавал сверху. Оставалось лишь слить воду, но в этот момент произошло то, чего я совсем не ожидал, – дверь туалета распахнулась. На пороге стоял следователь.

– Ты чего здесь делаешь? – быстро спросил он.

– А что здесь можно делать, кроме того что здесь делают? – спросил я вызывающе. – Я, как проснулся, терпел. Так вы и теперь мешаете. Вот работенка у вас! Может, выйдете?

Потом каждый из нас одновременно совершил по одному необходимому для себя действию – следователь сделал шаг в мою сторону, а я нажал кнопку слива. Шприц вроде утянуло на дно. По крайней мере, в бурлящем потоке его не было видно.

Мы стояли и смотрели, как крутится и пенится в унитазе вода. Слив был что надо. Ниагарский водопад. Но сможет ли он унести шприц прочь из унитаза? Вот в чем вопрос. Я делал презрительное лицо, но внутри меня, в районе солнечного сплетения, нарастала противная тошнота. Нюх у этого следователя был. И опыт. Провел меня, как последнего идиота.

Ниагара в унитазе иссякла, шприца в нем не оказалось. Лицо майора поскучнело.

– Может, вы не ту профессию выбрали? – осторожно поинтересовался я. – Я вижу, вы больше к сантехнике склонны.

– Ладно! – произнес следователь и покинул туалет.

Мне тоже здесь нечего было делать. Войдя в палату, я сел на кровать и мысленно обратился к самому себе: «Вот как, оказывается, становятся убийцами».

Постепенно суета в коридоре стала утихать, а через некоторое время в палату вошла медсестра:

– Не спите? – спросила она, присев на мою кровать.

Я кивнул.

Медсестра была примерно моего возраста и явно нуждалась в собеседнике.

– Какой ужас! – произнесла она. – Говорят, его уже пытались на днях убить. И вот теперь убили.

– От судьбы не уйдешь, – сказал я.

– Вы думаете, она есть? – вскинула на меня глаза медсестра.

– Наверное, – пожал я плечами.

Мы сидели и смотрели за распахнутую балконную дверь, в темноту, разбавленную светом далекого фонаря, где понемногу, под едва накрапывающим дождем, намокал мир. Я знал, что теперь он будет другим. И я тоже.

День за окном светился золотом, словно токайское в бокале, предвещая бабье лето. Я сидел на кровати и ждал, когда санитарка принесет одежду. Вчера меня осмотрел профессор. Удовлетворенно кивая головой, он произнес:

– Что же, пора на выписку, молодой человек. Завтра с утра. – Опережая мой вопрос, он успокаивающе поднял ладонь и добавил: – Саше я сообщу.

Дверь открылась, и на пороге появилась санитарка. Она осторожно положила мой костюм на стул, поставила рядом туфли и удалилась. Я, не спеша, оделся, пригладил волосы, бросил взгляд в зеркало и поневоле задержал его там. На меня смотрел черноволосый, с чуть удлиненным лицом тип. По сути дела, это был другой человек, совсем не тот, которого я привык видеть по утрам в пожелтевшем зеркале съемной квартиры. «Взгляд, – понял я. – Взгляд тоже стал другим».

В коридоре Железо не было. Я попрощался с медсестрой и спустился на первый этаж. В фойе меня тоже никто не ждал. Во дворе, посмотрев по сторонам, я также не обнаружил Железо. У меня еще теплилась надежда, что он поджидает меня на улице в машине. Но за черной кованой оградой больницы меня никто не встречал. День стоял тихий и прозрачный, и этот уголок Москвы тоже был тихим. Я маячил в проеме больничной калитки, словно чего-то еще ожидая, а этот мир уже начинал казаться мне вампиром, к которому стоит только повернуться спиной, и он тут же бросится на тебя и начнет пить твою кровь. Да он и так пил ее из меня – всю жизнь, капля за каплей. Этот долбаный мир. Из меня, из таких же, подобных мне, Валер, Сереж, Кать, Свет и Вер – незначительных личностей, имя которым легион и которых никто не замечает. Они мелькают время от времени в ваших жизнях неясными пятнами, как за окнами несущегося поезда. Затем их тут же отбрасывает назад, в дальнейшее прозябание. Силуэт заправщика на бензоколонке, лицо продавщицы в киоске, личность развозчика пиццы или билетёра в кинотеатре, дорожного рабочего, водителя грузовика – это все они. Все те, кто не летает на Канары и никогда не полетит, те, у кого зарплата такова, что они не могут остановиться и перестать работать, потому что тут же останутся без средств к существованию.

Я еще колебался, стоя в калитке, не решаясь сделать шаг вперед, а потом шагнул, как в пустоту. Одна только рубашка на мне стоила двести долларов, не говоря уж о костюме и туфлях фирмы «Беттино». И новые уши. Но идти было совершенно некуда. С заправки меня, разумеется, выкинули, за квартиру следовало заплатить три дня назад. В кармане – я залез в карман – было триста рублей. Маловато. День продержусь, не больше. Но не это было самым мерзким, а совсем другое: меня использовали как одноразовый предмет и выкинули за ненадобностью. И потому на душе, не оседая, стояла муть. Я, сутулясь, шел вдоль больничной ограды по асфальту, на котором лежали первые опавшие листья. Мне дали совсем немного пожить жизнью с точки зрения морали неправильной, но зато более достойной мужчины, нежели участь работника заправки. А затем ясно показали, что я такой жизни недостоин, хотя я не подвел Железо ни в одной из ситуаций. Боковым зрением я заметил новый «Ауди-восемь», который, проехав мимо меня, встал метров через десять и резко дал задний ход. Дверца его распахнулась и наружу, не спеша, выбрался Саня Железо. Широко раскинув руки, он пошел мне навстречу.

– Мать честная, да ты шикарный парень, Бензин! Это же надо, совсем другой вид. Ну теперь ты ему покажешь! – Остановившись напротив, Саня хлопнул меня по плечу.

– Кому? – растерянно спросил я.

– Кому? Ему! – Саня обеими руками широко очертил пространство вокруг себя, затем, склонившись к моему уху, доверительно произнес. – Он давно хочет в морду. Я-то знаю.

Я бросил удивленный взгляд на Саню, сощурив глаза, обвел взглядом ряд желтоватых шестиэтажек на противоположной стороне улицы, просветы голубого неба между ними, жидкую вереницу прохожих, ползущий по улице трамвай и несколько башен-высоток вдали и кивнул.

Потом мы сели в машину. Пахло кожей и дорогим табаком, а в динамиках стереосистемы звучала скрипка, тонко и пронзительно выводя «Чардаш» Монти. Мелодия рвала душу, и от этого еще больше хотелось жить на полную.

– Когда я сдохну, Бензин, наймешь скрипача, пусть идет за гробом и играет «Чардаш», – неожиданно произнес Саня.

Я кинул на него быстрый взгляд:

– А что, это скоро может случиться?

Саня пожал плечами:

– Всякое бывает.

– А почему сдохнуть? – спросил я. – Подыхают животные – собаки там и прочее…

– И люди тоже! Потому что, как бы они ни мнили о себе, как бы ни обставляли собственную смерть, в каких бы гробах их ни везли на кладбище, всех по концовке жрут черви. И это есть самое глупое и гнусное в системе мироздания. И оправдать это может только то, что ты красиво жил. А если ты существовал серо и незаметно, как платяная вошь, тогда зачем ты вообще здесь появился?! Конечно, если бы ты всю жизнь простоял с заправочным пистолетом на бензоколонке, это бы очень устроило стадо, в котором ты бредешь – тихая покорная овца. Никаких хлопот. Но почему бы тебе не попытаться отхватить кусок от пирога, который, давясь, жрут там, наверху, отгородившись законами, охраной и камерами наблюдения? – Железо резко выжал газ, и машина стрелой понеслась по улице. – Кстати, насчет нашего друга, которому ты сделал инъекцию. Другого выхода, кроме как прикончить его с твоей помощью, у нас не было. Зулус не зря пришел в парике и гриме. Он унес все подозрения на себе. Потому тебе ничего и не предъявили. Инъекцию мог бы сделать и он, но успеть уйти ему, возможно, и не удалось бы. Сам, наверное, видел, как быстро сработал яд.

Я кивнул.

– А ликвидировать этого гуся надо было срочно. Что тут еще придумаешь за пару часов? Тем более, как выяснилось, гусь этот оказался с алюминиевой начинкой. А эти ребята, что владеют производством крылатого металла, так привыкли стрелять друг в друга, что тебя хлопнули бы без промедления. В лучшем случае оставили бы калекой. Меня бы им еще поискать пришлось. И неизвестно, кто кого быстрее бы нашел.

Я смотрел на новенький «Астон-Мартин», сделанный по индивидуальному заказу, и удивлялся – такая машина далеко не всякому по зубам. И дело здесь не в деньгах и рейтинге. Тайсону ее бы просто не продали, да и Льюису тоже. Предложили бы купить «феррари» – джентльмены, это ваш стиль. Не продали бы и сидящему на нефтяной трубе – нувориш! Вот «бентли» – пожалуйста. «Бентли» скис и перестал держать марку; на нем разъезжает всякая шваль, имеющая деньги. А «Астон-Мартин» доступен для продажи не в каждые руки. И дело здесь не в плебейском понятии «рейтинг», а в родословной, стиле и образе жизни.

Дверца машины медленно и плавно – иначе у такой машины и быть не могло – отворилась, и в асфальт твердо уперся сапог из тусклой, в стиле «вестерн», кожи, несомненно очень дорогой. Потом появился второй сапог, затем я увидел самого обладателя машины. На нем был костюм, по сравнению с которым мой казался пошитым где-нибудь в третьеразрядном ателье города Пензы. Но это еще не все. Человек был аристократичен от кончиков сапог до кончиков черных гладко прилизанных волос. Он каким-то немыслимо изящным жестом подал руку Сане, и они обменялись рукопожатиями. Потом взгляд этого джентльмена остановился на мне.

– Ты сегодня с адъютантом?

Саня молча кивнул, и они прошли к четырем фурам, стоящим во дворе склада. У меня было такое ощущение, что человеку остро не хватает трости. Когда они вернулись, я продолжал смотреть на него во все глаза.

– Виктор! – неожиданно представился он.

– Отто! – ответил я.

– Вы немец?! – удивился он.

– Не знаю.

– Почему?

– К сожалению, не помню своих родителей, – неожиданно расшаркался я.

Виктор обернулся к Железо:

– На этот раз только до польской границы. До поляков наконец дошло, какой куш они упускают.

– Они их к нам не завернут по двойной цене? – прищурился Железо.

– Под страхом смерти, – усмехнулся Виктор. – Они предупреждены. Реализация только в Западной Европе. До Америки бы дотянуться, – мечтательно добавил он.

Железо пожал плечами:

– Зачем? И без того по колено в деньгах. Коллег столбняк берет от зависти, когда выясняется, что это я тебя прикрываю. Они делят твой доход на десять, а потом, прикинув, что остается мне, люто завидуют. Но терпят, – Железо усмехнулся, глядя куда-то в пространство. – Представляешь, если бы узнали, что я с тобой на равных паях.

– Да разве в деньгах дело, милый друг, – Виктор вздернул голову вверх и с легкой улыбкой смотрел на Железо. – Деньги всего лишь средство, но не цель.

– А в чем же дело? – спросил Железо.

– А дело в том, что холодная война продолжается, только в другой форме. Сначала они сбагривали нам лежалые окорочка, а теперь пытаются навязать старую маразматическую суку – свою демократию. Так что нам самое время посылать им табачок с добавками. Вот бы и поквитались. Жаль, что в ответ на их демократию мы ничего не придумали, а могли бы. Нечто такое, тоже нематериальное, не облагающееся таможенными пошлинами.

– Мы не политики, а бизнесмены, – заметил Железо.

– Но мы ведь патриоты, – сказал Виктор. – А знаешь, – его лицо стало задумчивым, – в каком образе мне всегда видится американская демократия? В образе минетчицы Моники Левински, которая сначала объявила на весь мир, что она таковая и с кем это проделывала, и тем самым опустилась ниже канализации, а затем из этой канализации, уже будучи не то что в дерьме, а сама дерьмом, подала в суд за попранную женственность. На президента! Какой нашей порядочной и даже непорядочной женщине придет такое в голову? – Виктор осуждающе покачал головой, а затем резко поменял тему: – Кстати, как там твоя галерея?

– Дышит. Нелли еще двух художников нашла. Пьяницы, конечно, скандальные к тому же. Да я привык, – Железо усмехнулся и махнул рукой. – Правда, пару раз морды набил, чтобы присмирели. Когда не пьют, делают шедевры. На что уж я ничего не понимаю, и то оценил. Ну и пиар сделать пришлось. Диана на него мастер, – в словах Железо неожиданно прозвучала теплая нотка.

Виктор подозрительно взглянул на него и произнес:

– Ты еще скажи, что денег с нее за прикрытие не берешь.

– Не беру, – произнес Железо.

– Поразительно! – покачал головой Виктор. – А впрочем, по-мужски. Виктор обернулся к подбежавшему к нему с ворохом бумаг человеку, что-то подписал и произнес: – Отправляйте.

Человек обернулся к фурам и махнул бумагами:

– Пошли!

И фуры, одна за другой, стали выезжать с территории.

– Мои на кольцевой их встретят, – сказал Железо, кивая вслед машинам. – Может, по рюмке за удачу в мероприятии? – предложил он.

Виктор, садясь в машину, отрицательно покачал головой:

– Дела. Мне еще материал для фабрик получить надо. Может, вечером.

Саня кивнул:

– Позвоню.

Когда «Астон-Мартин» скрылся за воротами, я спросил:

– Что за фабрики?

– Джинсы шьют. Фирмы «Гуччи».

– «Гуччи»? – удивленно произнес я.

– А ты думаешь, если бы на них писали «Саня Железнов», их бы брали лучше? – усмехнулся Железо. – Я шью, Виктор реализует. В Европе. Основная часть уходит через супермаркеты и мелкие лавки. Это как бы объясняет их невысокую цену. Правда, пару раз я видел такие «Гуччи» в московском бутике. Весьма недешевом. И стоили они там примерно как хороший «Дизель». Спросил: откуда у вас, барышня, эти джинсы? А эта девочка из-за прилавка отвечает, не моргнув глазом: «Из Италии, разумеется. Последняя коллекция». Теперь все коллекционное, даже сковородки в задрипанной скобяной лавке всегда из последней коллекции. А сама лавка уже не магазин, а центр, «Мир сковородок». Ты можешь себе представить такой мир или «Мир кожи», например. Интересно, с чьей задницы ее содрали?

Саня с досадой сплюнул, сунул руки в карманы и опять уставился куда-то в пространство. Так и стоял, с каким-то странным выражением на лице и позой, словно перед глазами у него было видение, застлавшее пыльный двор базы с чахлыми кустами у забора. Потом усмехнулся, сменил выражение лица и произнес:

– Мы завалили этими джинсами ближнюю Европу так, что китайцы всполошились. Дескать, вытесняют! Попытались угрожать. Фабрику подожгли. Бороться с ними одному было бы трудновато. Их здесь как собак нерезаных. Но тут весь московский криминал поднялся, даже кавказцы. «Как?! Желтопузые нам в нашей Москве диктуют условия?» Вырезать! Чень Линя вместе с четырьмя телохранителями в его «Рисовом домике» укокошили. «Птурсами». Горел ресторан красиво. Я видел.

Между тем во двор въехал Санин «навигатор». Из него выскочил молодой, но уже весь в наколках сявка. Манерно закинув в рот сигарету, он направился к нам, двигаясь так, словно был весь на шарнирах. Это меня слегка впечатлило.

– Кто это? – поинтересовался я.

Железо усмехнулся:

– Гусь. Мелкий фраер. Положенца из себя строит.

Гусь остановился перед нами, бросив на меня оценивающий взгляд:

– Мое почтение, босс! Ваш БМП в порядке.

Гусь протянул Железо ключи от «навигатора», Железо отдал ему ключи от «ауди».

– А кто этот Виктор? – осторожно спросил я, когда мы сели в «навигатор».

Саня тронул внедорожник с места и некоторое время молчал, а, когда мы влились в поток машин, задумчиво произнес:

– То, кем я никогда не стану. Оксфорд плюс пять лет нашей зоны. Гремучая смесь. Это все равно, что пять помножить на четыре.

– Как так? – не понял я.

– Видишь ли, – произнес Саня. – Если ты закончил два института, это будет пять плюс пять. В активе только десять, а скорей всего, восемь. Видел я тех умников с тремя институтами. Если же у тебя за спиной не просто институт, а Оксфорд и зона, тут непременно надо умножать. Контраст, Бензин, это потрясающая сила! И если Оксфорд помножить на зону, это дает плоды! И какие! Разве я смог бы организовать реализацию джинсов, и уж тем более сигарет? В Европе! А Виктор сумел. А познакомились случайно. Давно это было. В салоне красоты.

– Как это? – удивленно спросил я.

– Просто. В очереди в кабинет. У меня синяк под глазом, у Виктора тоже. Я отношения с ростовскими выяснял, а он со шпаной подрался. Денег с него попросили. Ему с кем-то встречаться надо было на предмет работы, а мне в ресторан, на юбилей к одному типу. Вот и пришли вывески подправить. Ситуация схожая, только вещи на нас разные. На мне костюм из Амбера, на нем линялый свитерок и боты довоенного образца. Я еще подумал, что в таком наряде фонарь можно и не маскировать. Вполне сочетается. Разговорились, пока очереди ждали. Выяснилось, что человек неделю как из мест не столь отдаленных. Сам понимаешь, с каждым может случиться.

Я согласно кивнул. В связи с событиями, происшедшими со мной за последние дни, трудно было думать как-то иначе.

– Когда нам физиономии зашпаклевали, я предложил его подвезти, – продолжил Железо. – А он говорит, что не сможет мне заплатить, поскольку все, что у него в кармане было, в салоне оставил. Дескать, встреча для него очень важная. А я говорю: к чему такая щепетильность? Свои люди! И потому денег с него не возьму. И добавляю, что ты, брат, не обижайся, но эта шпаклевка вряд ли тебе поможет. Уж больно морда у тебя голодная. Он плечами пожал, да и пошел вон. Я пока за процедуру платил, он исчез. А потом на улице его увидел. Идет по тротуару, а я рядом на джипе. Так два квартала и миновали. Похоже, у него даже на трамвай не было. И что-то жалко мне этого бедолагу стало. Посадил его в машину, едва не силой, потом завез в промторг на Ломоносовском и говорю: «Либо ты отсюда приличным человеком выйдешь, либо калекой». Ну чтобы не сопротивлялся. В общем, приодел я его. Смотрю, у человека вид совсем другой стал. Едем дальше. Я спрашиваю, а что за работа-то? Не работа, предложение у меня. Идея, говорит он. Излагайте. Мы готовы рассмотреть ваше предложение – это я ему. А он мне в ответ: много денег потребуется. Если дело стоящее, мы найдем, отвечаю я. Тут он и выдал насчет сигарет. Я даже джип остановил.

Саня замолчал, на его губах играла легкая улыбка.

– А за что Виктор сидел? – спросил я.

– Они паровоз угнали.

– Паровоз?! – удивленно произнес я. – Но зачем ему паровоз?

– Паровоз не простой. В нем около десяти килограмм платины было спрятано.

– А что, не могли только платину забрать?

– Ее еще найти надо было. Только Виктор плохую компанию выбрал. Но, видно, не из кого было. Да и времени в обрез оставалось. Сам он паровоз водить не умел.

– И чем кончилось? – спросил я.

– Паровоз нашли в Барнауле, на тупиковых путях, а в нем Виктора с простреленной грудью. Платины в паровозе уже не было.

У Железо зазвонил телефон. Он поднес его к уху, послушал, коротко выругался и сбросил скорость, затем медленно въехал на газон, разделяющий противоположные полосы движения. Чертя по траве две черных колеи, Навигатор переехал на полосу, идущую в противоположном направлении, газанув, резко соскочил с бордюра и вклинился в пространство между «хондой» и БМВ, затем резко набрал скорость и понесся, перескакивая с полосы на полосу и обгоняя машину за машиной. Нам гудели вслед и крутили пальцами у виска, но Саня не обращал на это внимания, сосредоточившись на движении. Наконец он не выдержал:

– Покажи им всем большой «фак ю»!

Я выставил в окно руку с торчащим безымянным пальцем.

– Ты еще на бумажке это нарисуй и приклей к стеклу, чтобы цивилизованно было, по-европейски – разрешите, дескать, пукнуть, заранее извиняюсь! – рявкнул Саня. – Может, тебе еще и рюкзачок на спину купить, чтобы уж совсем на этих придурков походил? Ты у кого этим идиотским приемам научился, а, Бензин? Я же ясно сказал – большой!

Секунды через три до меня дошло. И я, едва не по пояс высунувшись в окно, выставил над крышей машины кулак с согнутой в локте правой рукой, перехватив ее в бицепсе левой, показывая всем, что этот «навигатор» черного цвета, с объемом двигателя четыре и пять, имеет в виду не только тех, кого обогнал и еще обгонит, но и всю дорогу с прилегающими к ней перекрестками и развязками заодно. Странно, но я вдруг поймал себя на том, что испытываю какое-то радостное возбуждение. Ведь я-то имел в виду нечто большее – всю Москву и ее пригороды.

– Ну возьми теперь меня, кукла ряженая! – произнес я, стараясь перекричать ветер, который трепал волосы на моей голове и свистел в ушах.

Мимо мелькали дома, машины и фигурки прохожих на тротуарах. Я щурил глаза и думал о том, чтобы на пути Сани опять не попался бы тупой чванливый кретин на дорогой машине, потому как, чем дело кончится, предугадать было нетрудно. Однако нам повезло. Правда, не совсем, потому что в конце концов кто-то все-таки обиделся на большой «фак ю», и «навигатору» на хвост сел красный БМВ последней модели, и у него под капотом стучал копытами табун лошадей не меньше, чем у нашей машины, а может, и больше. И водитель там был такой же, с напрочь отмороженными мозгами, потому что он бросился догонять нас по параллельной полосе, вытворяя фортели, достойные каскадера. Но я заблуждался: у Железо оказалась все-таки более глубокая проморозка серого вещества. Скорей всего, оно у него было сродни сжиженному под адской минусовой температурой газу. Потому что едва кончился разделительный барьер, Саня тут же выскочил на встречную полосу, пронесся по ней со скоростью двести км в час, не меньше, и затем, свернув перед самым носом джипа КИА, продрался в узкое пространство между «пежо» и автобусом, царапнув своими бамперами обоих. На мгновение «навигатор» оказался зажатым машинами. Потом автобус слегка сбросил ход, и Саня снова вывел машину на встречную полосу. Ему удалось проехать по ней метров сто, когда впереди замаячил грузовой ЗИЛ. Он неотвратимо надвигался на нас, запечатав собой все пространство. Рядом, на нашей полосе, плотно шли машины. Втиснуться туда было невозможно. Я нырнул обратно в салон, хотя это уже не меняло дела. Когда счет пошел на секунды, Саня резко свернул на вторую встречную, по которой нам лоб в лоб шла «девятка». Я уже четко видел расширившиеся от ужаса глаза ее водителя, когда Саня свернул на третью встречную полосу. Нам невероятно повезло – впереди никого не оказалось. Едва «девятка» проскочила, Саня резко заложил руль вправо и перед самым носом маршрутки и грузовой «газели» снова пересек две встречки уже в обратном направлении и бесцеремонно, на скорости сто двадцать километров, стал вклиниваться в свою полосу. Когда это ему удалось, я внезапно и судорожно всем ртом вдохнул в себя воздух, потому что, как оказалось, от страха забыл дышать. Саня бросил на меня быстрый взгляд, усмехнулся и включил музыку. Так мы дальше и ехали под «Дасанберона», которую глубоким голосом выводила Сезария Эвора.

– Представляешь, – как-то не совсем к моменту произнес Саня. – Ее нашли, когда ей было уже за пятьдесят.

– Кого? – спросил я после короткого молчания.

– Сезарию. Оттого и печаль в голосе. Жизнь пролетела, а потом, на ее излете, вдруг мировая известность. Не поздновато ли? Наших дешевок в двадцать лет начинают звездами называть. Хотя какие они звезды – портянку в мазут обмакнули и подожгли. То ли горит, то ли тлеет. Зато вони на километр.

Мы остановились в глухом дворе перед одиноким подъездом длинного, похожего на фабрику трехэтажного здания. Саня дослушал песню и выключил мотор. Когда мы уже собирались выбраться из машины, сзади раздался скрип тормозов. Мы обернулись. Это был тот самый красный БМВ с отмороженным экипажем. Из него резво выскочили четверо парней, у всех косая сажень в плечах.

– В багажнике дробовик. Он зарегистрирован и заряжен, – сказал Саня.

Я перелез через сиденья в багажный отсек и нашарил там оружие.

– Запомни, Бензин, миром правят психи и… – мгновение поколебавшись, Железо оборвал фразу и выбрался из машины.

– Чем обязан, джентльмены? – поинтересовался он у четверки.

– Сейчас узнаешь, – сказал один из них.

И они шагнули к нему. Саня нехорошо улыбнулся и достал из-под пиджака две беретты:

– «Рюгер» и «Смит-Вессон» просто дерьмо по сравнению с этими штуками. Беретта выиграла конкурс и в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году была взята на вооружение армией Соединенных Штатов, – зачем-то сделал он краткий экскурс в историю.

– Ты нам зубы не заговаривай, – отозвались приехавшие. – Отвечать вот за это, – один из них показал большой «фак ю», – все равно придется.

– А разве я отказываюсь? – удивился Железо и внезапно выстрелил одновременно из двух стволов. Пули вошли в асфальт прямо перед ногами четверки. Те оказались крепкими орешками. Немного замешкавшись, они опять двинулись на Саню.

– Понятно, – сказал он и, поднявшись на крыльцо, добавил: – А теперь я нахожусь на частной территории и, как только вы встанете на ступеньки, с полным юридическим основанием продырявлю вам ваши тупые головы.

Неизвестно, чем бы все кончилось; я полагаю, что если не головы, то колени этой четверке Саня прострелил бы наверняка, но в это время к крыльцу почти одновременно подъехало две машины, и из них стали выбираться Санины люди. Они окружили четверку полукольцом.

– Это Железо, – указал на Саню один из вновь прибывших. – Какие претензии?

– Сразу нельзя было сказать? – угрюмо спросил один из четверки.

– Зачем понапрасну трепать доброе имя? – улыбнулся Саня. – Я им деньги делаю. А в разборках можно и так обойтись.

Когда БМВ уехал, Саня окинул взглядом своих людей и произнес:

– Дело обстоит так: час назад человек принес в галерею малого голландца, а спустя двадцать минут его обнаружили с простреленной головой в двух кварталах отсюда. Думаю, все дело в картине. Если так, то ее ищут и в любой момент могут нагрянуть сюда. Место глухое, нехоженое – недавно открылись, а там, – Железо кивнул на здание, – всего две перепуганные сотрудницы.

Он поднялся к двери, нажал кнопку домофона и произнес:

– Нелли, это я.

Замок щелкнул, Саня толкнул дверь и вошел. За ним потянулись остальные.

Это была картинная галерея, перестроенная из производственного помещения. В передней его части располагался офис: несколько столов, кресел и компьютеры. Рядом стояли две женщины. Обе бледные и растерянные. Одна молодая и привлекательная шатенка, видимо Нелли. Вторая в годах, в сером плаще, с усталым лицом.

– Наконец-то! – произнесла шатенка, увидев нас. – Что там была за стрельба?

– Пустяки, к делу не относится, – махнул рукой Саня.

– Когда стреляют у порога дома – это вовсе не пустяки, – строго произнесла шатенка.

– Больше не будут, – сказал Саня. – Так что случилось, Нелли?

Женщина показала на небольшой холст, лежащий на столе. Я подошел ближе. Это оказалась картина с изображением двух фигур.

– Час назад человек принес полотно. На первый взгляд, Вермеер Дельфтский, – Нелли сделала паузу, чтобы окружающие прониклись услышанным.

Но никто: ни я, ни Саня, ни его банда – никак не прореагировали. Тогда Нелли, едко улыбнувшись, добавила:

– Такая картина может стоить от полутора до трех миллионов долларов. Человек предложил взять ее на реализацию и попросил аванс. Пятьдесят тысяч долларов. Мы договорились, что он придет завтра утром. Мне надо было посоветоваться с Дианой, а кроме того, выяснить подлинность полотна и не похищено ли оно. Я была уверена, что это хорошая подделка. Но качественная подделка иногда может стоить дороже современного полотна. Если ее продать как копию, можно выручить неплохие деньги. А потом пришла Анна и сказала, что в двух кварталах отсюда убили человека, и описала его. Это был владелец картины. Полагаю, что убили его из-за нее. Его могли обыскать и найти расписку, которую он у нас получил. К тому же для многих не секрет, что неподалеку картинная галерея. То есть сюда могут прийти с минуту на минуту.

– Кто? – спросил один из людей Железо, бритый наголо мужчина в куртке коричневой кожи.

– Разве не ясно? Люди, которые убили владельца картины.

– Да, три миллиона! – задумчиво произнес бритый. – Отдавать не хочется, правда? – Он кинул взгляд на Нелли.

Та раздраженно пожала плечами:

– Я не владелец галереи, а всего лишь эксперт. Все решает Диана. Практически картина теперь ничья. Вопрос в том, кто сильнее.

– Того и картина, – подытожил Железо. – Ну что же, подождем.

Его люди расположились на стульях и диванах вокруг стола. Нелли еще раз посмотрела на картину, покачала головой, потом скатала полотно и положила его в массивный сейф. Я незаметно рассматривал женщину. Возраст около тридцати, среднего роста, с хорошей фигурой и серыми широко распахнутыми глазами, в которых застыло выражение деловитости. Это слегка портило впечатление. Я смутно сознавал, что в женских глазах должно быть нечто другое. Потом я вспомнил девушку на «Мазде-Кабуре» и посоветовал себе забыть ее, потому что даже в новом качестве и с нормальными ушами мне вряд ли удалось бы добиться ее расположения.

Некоторое время все молчали. Потом один из людей Железо, черноволосый, с татуировкой черта на кисти руки произнес:

– Когда ты позвонил, мы сидели в шашлычной, ждали заказ.

– Это к тому, что вы голодные? – спросил Железо.

– Да.

Железо посмотрел в мою сторону и протянул ключи от «навигатора»:

– Тут неподалеку кафе. Третий поворот налево. Съезди, привези ребятам поесть.

Через минуту я уже крутил руль «навигатора», который плыл по асфальту словно корабль. Кафе мне удалось найти быстро. Молоденькая официантка, стреляя в меня подведенными глазами, сказала, что придется подождать. Я пожал плечами, присел на стул и вдруг заметил на себе взгляд молодой женщины. Она находилась через столик от меня. Ее взгляд был не мимолетным – это был вполне заинтересованный женский взгляд. Все это было непривычно, словно в затхлую нору подула свежая струя. Я не был избалован женским вниманием. И, хотя не являлся девственником, в то же время не мог припомнить из области своих отношений со слабым полом чего-то особенного. Я вдруг подумал, что когда садился на заправке в машину Железо, ничего такого в моей голове не было. Касаемо женщин. Я клюнул на закаты и дайкири – знать бы, что это. А еще на Малагу и изумрудное море без края. Железо еще упомянул дорогих московских шлюх, но я пропустил это мимо ушей. При чем здесь они? Мне показали мечту.

Я вышел из кафе с пакетами, груженными едой, легко и непринужденно, как парусник, поймавший попутный ветер. Сел в машину, кинул взгляд на окно кафе и поймал взгляд официантки, которая смотрела на меня точно так, как совсем недавно смотрел я вслед девушке на «Мазде-Кабуре». Задержав взгляд на девчонке, я из солидарности улыбнулся ей, махнул рукой и тронул «навигатор» с места.

Минут через семь, подъезжая к картинной галерее, я обнаружил, что жизнь так просто привилегий не раздает. За них нужно платить. Возле здания фабрики стояло два «мерседеса» одинаково синего цвета, а из-за ажурной решетки разбитого окна и полуоткрытой двери валил голубоватый дым. Что это за дымок, я понял по запаху. Проходили в армии. Исходя из этого, напрашивался вывод, что Железо и его люди наверняка лежат без сознания, а те, кто приехал на «мерседесах», видимо, вошли в здание в противогазах. Несколько мгновений я бессмысленно смотрел на развернувшуюся передо мной картину, а потом снял джип с тормозов. Он плавно пополз вверх по ступеням крыльца, пока не захлопнул входную дверь, плотно припечатав ее тупым носом.

Я пока не знал, для чего это сделал и правильно ли поступил. Просто сделал то, что напрашивалось само собой. Потом заглушил мотор и стал думать. Если в галерее есть второй выход, то Нелли, Железо и его люди могли уйти и взять картину с собой, если нет, то они сейчас внутри. Убивать их вряд ли станут, но картину заберут. Вот только выйти никто не сможет. Что это дает, я пока не мог сообразить. Можно было вызвать милицию. Но в таком случае картину наверняка конфискуют. Я понимал, что у Железо, кроме тех, кто с ним внутри, должны быть еще люди, и немало. Чтобы так бесшабашно вести себя в Москве, нужно иметь не одну сотню головорезов. Но как с ними связаться? Я вспомнил о Викторе. Номера его телефона я не знал, но это могли знать на базе, с которой уходили фуры с сигаретами. Я достал из багажника джипа баллонный ключ, высадил окно одного из «мерседесов» и залез внутрь. Сигнализация при этом истошно верещала. Не церемонясь, я разворотил обшивку рулевой колонки, нашел нужные провода, соединил их и резко снял «мерседес» с места. Добраться до базы мне удалось минут за двадцать. Остановив машину возле конторы, я вошел внутрь, толкнул дверь в первый попавшийся кабинет и спросил Виктора.

– Ну такой, на «Астон-Мартине», – добавил я, видя недоумение в глазах толстяка в сером двубортном костюме. – Был сегодня, фуры отправляли. Мне нужен его телефон.

– Видел, но знать не знаю, – сказал толстяк.

– Кто знает?

– Может, завбазой?

– Где он?

– Там, – указал мужчина на потолок.

Я вышел из кабинета и, перепрыгивая через две ступеньки сразу, взбежал на верхний этаж. Кабинет заведующего базой находился в конце коридора. Его хозяин, на первый взгляд флегматик и тугодум, в старомодном тяжелом костюме, понял меня сразу, и через минуту я уже звонил Виктору:

– Виктор, я сегодня вместе с Железо на базе был, помните меня?

– Отто?

– Да. Железо взяли в галерее вместе с его людьми и Нелли.

– Милиция?

– Не знаю кто, но не милиция. Они внутри. Но выйти не могут. Я подпер двери джипом. Из людей Железо мне никто не известен. Вызвать помощь не могу. Вы не можете помочь?

– Почему же нет? Где ты находишься?

– На базе.

– Ладно, сейчас все решим. Не беспокойся.

В трубке послышались короткие гудки. Я положил ее и взглянул на заведующего базой, который настороженно смотрел на меня. Костюм сидел на нем как на корове седло. Кроме того, при такой погоде ходить в нем было немыслимо. Странные все-таки бывают люди, подумал я и произнес:

– Все в порядке, спасибо!

– Дай Бог! – произнес завбазой.

Когда я подъехал к галерее, там стояло около десятка машин, а возле входа сгрудилась толпа человек в тридцать, не меньше. Дым из пробоины в окне уже не валил. Меня окликнули. Я обернулся и увидел Виктора и его «Астон-Мартин».

– Идите сюда, Отто! Там без нас разберутся. У них переговоры, – добавил Виктор, когда я сел к нему в машину. – Тем, кто в галерее, предлагают убраться по-хорошему. Но они настаивают, чтобы им отдали картину, иначе перебьют заложников.

– А наши? – спросил я.

– Парижер сказал, что тогда они сами живыми не выйдут. А мертвым картина ни к чему. Ты видел ее?

– Краем глаза. Малые голландцы, – небрежно обронил я. – Нелли сказала, что три миллиона долларов.

Виктор присвистнул:

– Малые голландцы! Но откуда она здесь взялась? Если бы не весь этот сыр-бор, – он кивнул в сторону крыльца, – я бы не поверил. Из-за ерунды такой шухер не поднимут. Да, искусство! Я изучал его в Оксфорде. С рациональной точки зрения, нет ничего более бесполезного, чем сей предмет. Его ценность напрямую связана с эмоциями, которые испытывает человек. Значит, она условна. Картина или даже бриллиант – их нельзя употребить, как, скажем, колбасу. На них можно только смотреть. Возьмем недвижимость – вещь, которая, в отличие от произведения искусства, имеет, конкретную ценность уже в силу своего существования. Но цена на нее то поднимается, то падает. Но не растет бесконечно по отношению к другим предметам. Чего не скажешь о произведениях искусства. Они дорожают с каждым столетием. О чем это говорит?

– Не знаю, – ответил я, глядя в сторону крыльца, где происходила непонятная мне суета.

– Это еще раз доказывает, что духовная пища пользуется приоритетом. Значит, есть надежда.

– На что? – машинально спросил я, наблюдая, как от толпы на крыльце отделился человек и направился в нашу сторону.

– На то, что Господь Бог, прежде чем смыть нас с лика земли, как смывают птичье дерьмо с капота, еще подумает.

От толпы у входа отделился человек и подошел к нам.

– Ключи от джипа у тебя? – спросил он.

Лицо его было мне знакомо. Это он чистил мне физиономию на заправке. Я протянул ему ключи.

«Навигатор» подали слегка назад. Это позволило приоткрыть дверь на расстояние, в которое мог протиснуться только один человек. Потом из щели появился тип с татуировкой черта из Саниных, за ним возник еще один, мне неизвестный, потом Нелли и опять неизвестный. Неизвестных встречали со стволами и препровождали к «мерседесам». Всех «наших» время от времени били приступы кашля. Последним из галереи вышел Железо. Заметив «Астон-Мартин», он направился к нам. Мы с Виктором выбрались из машины.

– Вовремя я тебя за ужином послал, – произнес Саня, внимательно рассматривая меня красными, воспаленными от газа глазами. – Молодец!

– Тебе в больницу надо, глаза обработать, – сказал Виктор.

– Сейчас поедем. Нелли картину из сейфа заберет. Когда нас шашками забросали, она ключ выкинула. Ищет.

– А как они двери открыли? – спросил я.

– Двери мы сами открыли – не подыхать же в дыму. Они вошли в противогазах. А мы уже ничего от дыма не соображали.

Часом позже я сидел в машине, ожидая, пока Сане и Нелли окажут медицинскую помощь, и рассматривал картину. Насколько я понимал, старинную. На ней были изображены две женщины, стоящие возле оконного витража. Три миллиона, думал я. Такую сейчас изобразят за тысячу, в золоченой раме. Я смотрел и не мог понять, в чем же здесь ценность, – женщины были даже не красивы, так, лица как лица, – и подавлял соблазн спросить об этом у Виктора, который находился в своем «Астон-Мартине», стоящем в нескольких метрах впереди. Был виден его затылок и рука с дымившейся сигаретой. Но мне хотелось постичь это самому.

Кое-что для меня прояснилось немного позже, в ресторане, где мы оказались после посещения эксперта. Показать картину специалисту предложила Нелли.

– По крайней мере будем знать, за что страдали, – сказала она.

Эксперт жил на Кутузовском, в старом доме с лепными украшениями. Нелли вышла от него через полчаса, села машину и, пока добирались до ресторана, хранила молчание. Вид у нее был задумчивый. Она заговорила, когда официант принес вино. Осушив бокал до половины, Нелли по очереди окинула взглядом меня, Виктора и Железо, как бы оценивая аудиторию, перед которой предстоит выступить, и произнесла:

– Настоящее искусство – это эксперимент. Художник очертя голову бросается в авантюру. Он экспериментирует с красками, тонами, перспективой и тенью. Он не спит, не ест, он пишет, испытывая упадок и взлеты души. И все это ложится вместе с мазками на холст. Тогда от картины исходит нечто. Вермеер Дельфтский – его называли «Волшебник света», владел секретом сочетания холодных и теплых тонов, умел создать пространственную глубину картины. Но то, что мы отвоевали сегодня, это не он и даже не подделка, потому что такой картины он не писал. Это Хан ван Меегерен, великий фальсификатор. Первым его шагом на этом поприще было создание копии своей же картины, которая завоевала первое место на конкурсе и была продана за приличную сумму. Другие картины Меегерена продавались за гроши. Он написал копию и продал как подлинник.

– А разве это не подлинник? – поинтересовался Виктор. – Он не писал копию чьей-то картины, он еще раз написал свою.

– Это вопрос к юристам, – сказала Нелли. – Меегерен был гением не только как художник, но и как мастер фальсификации. Он изобретал по ходу дела способы, благодаря которым картина выглядела очень старой. Проблему трещин краски на холсты он решил очень просто – покупал старые, не представляющие ценности полотна, которые уже были в трещинах, и писал на них. Ему лишь оставалось вывести узор трещин на поверхность новой картины. Потом он создавал картине легенду, которая делала ее существование легальной, и продавал. Ни один эксперт не мог заподозрить фальсификации. Самые крупные специалисты по голландцам в один голос твердили, что это ранний Вермеер Дельфтский, подделать которого просто невозможно. То, что мы имеем, можно продать тысяч за триста евро, может, чуть больше, – подытожила Нелли.

– А что с ним стало, с этим Меегереном? – спросил я.

Нелли с легкой улыбкой посмотрела на меня и произнесла:

– Он продолжал писать полотна великих, продавать их и процветать. Пока не попал в тюрьму.

– Его все-таки раскусили? – спросил я, испытывая разочарование.

– Наоборот. Он был вынужден доказывать всему свету, что картины, которые он выдавал за работы Вермеера и других старых мастеров, не представляют ценности, так как это работа его рук.

– Вот это поворот! – произнес Саня.

– Да, – кивнула Нелли. – Во время войны одна из его картин через посредника попала в личную коллекцию Геринга. Когда война закончилась, это разнюхали. Меегерена обвинили в сотрудничестве с нацистами и посадили в тюрьму. Дело тянуло лет на десять. После долгих размышлений он решил вскрыть истину. Из двух зол выбирают меньшее. Конечно же, ему никто не поверил. Об этом даже не желали слушать. Тогда он потребовал холст и краски и за полгода написал «Молодого Христа в храме». Ему дали всего лишь год. И пришла слава. Его имя не сходило с первых полос газет.

Я понял, что совершенно запутался. Да, искусство условно, это я усвоил из слов Виктора. Картины одного и того же художника могут стоить в разное время по-разному, но как можно восхищаться картиной, а потом перестать, когда выясняется, что она принадлежит кисти другого, причем не менее талантливого живописца?! Я поднял глаза на Виктора. Он, опережая мой вопрос, сказал:

– Видимо, дело в родословной. Кстати, мы с Саней тоже фальсификаторы.

Нелли усмехнулась:

– Вы жулики, поскольку подделываете ширпотреб, а не искусство.

– Это хуже? – с иронией поинтересовался Саня.

Нелли пожала плечами:

– Кому? Гуччи? Да! Но потребителю лучше, поскольку он покупает престижную вещь за относительно низкую цену. А в случае с Меегереном вообще никто не пострадал. Вермееру безразлично, он на небесах. А с теми, кто покупал у Меегерена картины, тоже ничего страшного не произошло. Не обеднели. Да и вообще, неприлично иметь столько денег.

На эстраде, перекликаясь с аккордеоном, затосковал саксофон. Саня пригласил Нелли на танец. Они медленно кружились в одиночестве посреди площадки.

– Она его девушка? – спросил я.

– У него другая, – ответил Виктор.

– И что, она любит его?

– Ну… это неважно.

– Понятно. А что важно?

– Сама история.

– Истории кончаются, – сказал я.

– Как и любовь, – парировал Виктор.

Я повернулся и стал смотреть в сторону Железо и Нелли. Они продолжали медленно кружиться под музыку. Саксофон, перейдя на короткие синкопы, вытягивал из публики душу.

– Но иногда, – неожиданно произнес Виктор, – кончаются отношения, а любовь живет. И это самая печальная история из всех, существующих на земле.

– Но почему расстаются, если есть любовь?

– Потому что иногда обстоятельства сильнее.

– Разве в виде исключения, – возразил я.

Виктор грустно усмехнулся и обвел глазами зал.

– Если бы это было так! Классический пример – фильм «Подсолнухи», в главных ролях Софи Лорен и Марчелло Мастрояни. Их герои любили друг друга, но обстоятельства разбросали их в разные стороны. Потом она нашла его в России, но он не смог уехать с ней в Италию. Таковы были обстоятельства. Лет через пять он сделал это, но теперь она, в свою очередь, не смогла уйти к нему. А любовь была. Жуткая сцена в конце: она на перроне, он в вагоне. Поезд трогается, они смотрят друг на друга, и каждый понимает, что больше никогда не увидит другого. А любовь есть, – Виктор немного помолчал и заговорил снова: – Или еще пример, это я. Отношений нет, а любовь есть. Она здесь, в этом городе. И возможно, еще ждет звонка. Можно прямо сейчас набрать номер ее телефона и встретиться. Но я не делаю этого. Уже давно. А любовь есть. И это самая печальная история моей жизни. Крах карьеры, позор, зона – все это, по сравнению с этой историей, мелочи. Так, текучка.

Я растерянно смотрел на Виктора. Мне казалось, что у таких утонченных людей в этой области не бывает промашек.

– Так что цени любовь, Отто.

– Я ценю.

– У тебя есть девушка?

– Нет. Но… – Я вдруг подумал, что если Виктор был со мной откровенен, то и я должен быть таким же. – Она иногда заправляла у нас машину. Красная «Мазда-Кабура».

– И ты влюбился за несколько этих ничтожных моментов?!

– Да!

Виктор некоторое время разглядывал меня, а потом произнес:

– Что ж, порой для этого хватает и секунды. Любовь! Она может войти за мгновение, а жить вечность.

– Вечность? – недоверчиво спросил я.

– Да! Говорят, что если влюбленные были разлучены, то там, – Виктор кивнул на потолок, – их души обязательно встретятся.

– Вы в это верите?

– Да! – Виктор закурил сигарету, глубоко затянулся, внимательно взглянул на меня и спросил: – Постой, а ты часом не тот самый парень, который заправил Жоржа бензином?

Я кивнул.

– Молодец. Таких надо время от времени кормить бензином или дерьмом или просто бить по роже. Чтобы не забывали, что они из того же теста. И что там, – Виктор ткнул сигаретой в потолок, – кассы нет и взносы на починку райского забора не принимают. Не откупишься. Ты найди эту девушку, иначе…

Виктор не успел договорить – саксофон замолчал, и Саня с Нелли вернулись к столу. Она села, прикурила от галантно поднесенной Виктором зажигалки и спросила, указывая на сигарету:

– А это случайно не твоего производства?

– Что ты, Нелли, – Виктор усмехнулся. – Эти хуже. Мы товар на экспорт гоним. А эти ты в наших магазинах берешь. Сама знаешь, «Мальборо» в них лежалый или сделанный за углом. И вообще, что ты имеешь против наших афер с сигаретами? Они уйдут в воздух дымом и не оставят никаких следов. Я торгую дымом, иллюзиями, и чем лучше меня тот же Труссарди. В его трусах что, удобнее, теплее, нежели в других? Нет. В них так же. Но, надев их, человек чувствует себя более значительным, чем в родном ширпотребе. Но это лишь иллюзия. Так и закуривая мой «Мальборо», а не «Космос» человек тоже чувствует себя значительней. И это тоже иллюзия. Но вещь сносится, а сигарета истлеет. А вот художественные подделки веками гуляют по миру и дурачат людей.

Ресторан понемногу наполнялся людьми. Нелли, Железо и Виктор были заняты разговором. Я не участвовал и незаметно разглядывал публику. «Люди как люди, почему они могли позволить себе ресторан, а мне об этом до сегодняшнего дня оставалось только мечтать?» – мысленно спрашивал я себя.

Потом Нелли и Саня опять ушли танцевать.

– Почему вы не остались за границей? – спросил я у Виктора.

– В один прекрасный момент меня затошнило от всего этого. От сытой беспечности и глупости. От черных и смуглых носатых рож на каждом углу, от этих приторных улыбок, за которыми кроется потенциальный Джек Потрошитель.

Когда выходили из ресторана, Саня спросил у Нелли:

– Послушай, а наши художники не смогли бы такое делать, как этот Хан ван… – как его там…

– Меегерен, – подсказала Нелли. – Новицкий, пожалуй, сможет. Вопрос в другом – пожелает ли? Он хочет творить свое.

– Пусть творят. Кто же им мешает? А это делали бы параллельно, для поддержки штанов.

Нелли окинула Железо прищуренными глазами:

– Зачем тебе еще и это? Неужели не хватает того, что ты зарабатываешь?

– При чем здесь деньги, Нелли? Неужели ты не понимаешь, как это… – Железо, не найдя нужного жеста, повел по воздуху ладонью.

– Восхитительно! – подсказал Виктор, поняв его с полуслова.

– Вот именно! – согласился Железо. – Наплевать в глаза этому стаду таким… – Железо замялся и взглянул на Виктора, ища помощи.

– Изящным образом, – подсказал тот.

– Вот именно! – Саня, глядя в пространство, мечтательно улыбнулся. – Изящным образом!

– Что и сделал Меегерен с обществом, не желавшим принимать его как большого художника, – подытожил Виктор. – Что джинсы и табак по сравнению с этим! И, хотя мы имеем доход в десятки раз больше, чем Меегерен, мы просто два тупых маклака по сравнению с ним.

– Искусство, черт возьми! – с чувством добавил Железо. – Ты где живешь? – спросил он, когда мы спустились с крыльца. – Я тебя закину.

– Уже нигде, – ответил я.

– Тогда ко мне, – сказал Саня.

– А она? – Я кивнул на Нелли, идущую с Виктором чуть впереди нас.

– Она? – Саня как-то странно взглянул на меня. – Она ночует у себя дома.

– Она много знает, – заметил я, имея в виду осведомленность Нелли о джинсах и сигаретах.

Саня усмехнулся:

– Она в деле. В свое время свела нас кое с кем. И получает свой небольшой процент.

– Секунду! – произнес я и, догнав Нелли с Виктором, тронул последнего за рукав.

Виктор обернулся.

– Вы не договорили, – произнес я.

– Что? – не понял он.

– Вы сказали найти эту девушку, иначе…

Виктор как-то странно взглянул на меня и произнес:

– Иначе любить тебе ее всю жизнь!

Затем подмигнул и поспешил догнать Нелли, а я остался стоять, растерянно глядя ему вслед.

Утром звонили колокола. Где-то рядом была церковь. Проснувшись, я некоторое время лежал, вслушиваясь в их звон, и почему-то вспоминал детдом. В воскресенье в детдоме не было подъема, но я все равно вставал рано и прилипал к окну. Из него были видны засыпанные снегом дальние холмы – детдом стоял на окраине, – по которым неслись фигурки лыжников. Мне казалось, что было бы здорово нестись на лыжах вместе с этими людьми и жить в их мире.

Мой взгляд переместился с потолка на стену и остановился на большом портрете красивой женщины лет тридцати, с серыми глазами. Потом дверь в комнату открылась, на пороге стоял Железо.

– Вставай, Бензин. Нас ждут великие дела.

– Да, – пробормотал я, опуская ноги на паркет. – Пора совершить очередную парочку преступлений.

На просторной кухне кипел чайник. Саня насыпал в кружку на четверть заварки, потом здоровую щепоть красного перца, залил все кипятком, добавил концентрированного молока, ложку муки и меда, плеснул граммов пятьдесят рома «Гавана клуб» и накрыл чашкой.

– Ром для ускорения реакции, – пояснил он, поймав мой слегка ошарашенный взгляд. А затем добавил, успокаивая меня: – Завари себе кофе.

Через полчаса мы выехали на встречу. Оппонентами Железо были два серьезного вида типа. Я смотрел на них и пытался представить, что кроется за этими мрачными фасадами: тяжелыми подбородками, набрякшими лицами и цепкими настороженными взглядами. Мне казалось, что эти люди никогда не улыбались, даже в детстве. Речь шла о какой-то официантке, что находилась в больнице, и о ребятах Макса, с помощью которых она туда попала.

В итоге мы расстались, не пожав друг другу рук. Железо остался очень недоволен встречей.

– Что же это?! – цедил он сквозь зубы, вращая руль «навигатора». – Каждая сволочь может делать все, что ему в голову взбредет, только потому, что в гангстерах ходит? А если каждый участковый начнет творить, что он хочет? Ведь у него тоже какая-никакая власть есть. И прикрытие – государство, а не какой-нибудь Коля Вяземский.

Железо явно нагревался, а вместе с нагревом росла и скорость машины. Мы уже шли по зеленой улице, сто двадцать километров, и успевали на каждый светофор.

Когда стрелка спидометра доползла до ста тридцати, я спросил:

– А что случилось?

Саня, бросив на меня короткий взгляд, произнес:

– В районе Казанского есть кафе. Под моим прикрытием. Там работала официантка. Соблазнительная такая блондинка. Макс со своими увез ее силком. Прямо в белом переднике. Так сексуальней, сказали. Повар с барменом – здоровые мужики. Могли бы и отбить, но духу не хватило. Я им физии уже начистил! Да! – Саня на миг задумался, обогнал серебристый «брабус» и продолжил: – Насильники привезли девчонку на квартиру, а она от них в окно. Неудачно. Перелом обеих ног. У нее в Москве никого. Я сказал: девчонке две тысячи долларов в месяц в течение года и никаких претензий. Не хотят. Дескать, больницу оплатим – и довольно. Она же полгода нетрудоспособной будет. – Железо покачал головой. – Я же скромно запросил. Да и не в этом дело. По паре тысяч долларов я ей и сам могу выплачивать, не проблема. Дело в принципе. Всех временами заносит, но осознай это и постарайся исправить. Причем сами не появились, попросили Колю за них поговорить. Идиоты! Их четверо. Это в месяц с каждого по пятьсот долларов. Копейки. За год бы не обеднели. Так они еще и жадные! – Саня резко выдохнул. – Да! С утра так колокола звонили! Думал, может, новую жизнь начать? А тут впору новую войну открывать. Режь скотов и буржуев!

– А буржуи при чем?

– А их заодно. Гнилая ветка с гнилыми плодами! Тупик цивилизации. Когда есть изобилие и нет принципов, приходит время маразма. Маразм страшней естественной потребности наесться.

Я удивленно приоткрыл рот, не ожидая от Сани подобной сентенции. Железо, заметив это, хмыкнул и произнес:

– Цитирую Виктора.

Справа показался магазин стройматериалов – огромный металлический ангар. Саня свернул к нему, медленно заехал в пространство между двумя машинами и выключил мотор.

– Пошли.

Он привел меня в отдел инструментов. Остановившись перед топорами с длинными ручками, Железо некоторое время задумчиво разглядывал их. Потом покачал головой и перешел дальше, туда, где стояли ломы разных размеров. Он выбрал средний, попробовал на вес в руке и, удовлетворенно кивнув, направился к кассе. Я шел следом, пытаясь понять, для чего ему лом. В руках этого типа даже вилка могла вызвать опаску. Потом мы сели в машину и поехали дальше. Железо на ходу сделал несколько звонков, погладил рукой лом, который торчал из кармана передней двери, и, кажется, немного успокоился. Я тоже.

Саня раскурил сигару, выпустил изо рта дым и произнес:

– У нас час свободного времени. Предлагаю перекусить.

Спустя десять минут «навигатор» притормозил возле ресторана.

– Икры хочешь? – спросил Саня, когда мы устроились за столиком на мягких диванах.

Рассматривая отделанный в готическом стиле зал, я пожал плечами: раньше мне не приходилось есть икру.

Ее принесли в мельхиоровой тарелочке. Граммов двести, не меньше. Я ел ее ложкой с белым хлебом. Саня смотрел на меня и странно улыбался. Сам он при этом нехотя ковырял вилкой салат.

Красная икра оказалась стоящей вещью. Я съел ее всю. У нас в саперном взводе был парень, который говорил, что икры много съесть невозможно. Врал.

Саня задумчиво посмотрел на опустевшую тарелку и спросил:

– Сирота?

Я кивнул.

– Тогда давай еще черной?

Я неопределенно наклонил голову.

Саня подозвал официанта и попросил принести двести граммов черной икры. Официант, поджарый прожженный хлыщ с прической под Бетховена, спросил:

– Может, юноша желает чем-то запить? У нас есть отличное мозельское.

Саня бросил на официанта короткий взгляд, затем перевел его на меня:

– Этот слопает и так!

Я ел икру, а Саня продолжал смотреть на меня с каким-то садистским интересом. Когда я прикончил и черную, Железо удовлетворенно произнес:

– Молоток! До туалета добежать сможешь? Тут недалеко. Да ты не тушуйся. После такого количества сожранной икры это нормальная штука. Физиология.

Я только презрительно усмехнулся.

– Что?! – удивился Саня. – Не прошибло? Точно, сирота!

Когда вышли из ресторана, Саня произнес:

– Вообще-то это было не угощение, а процедура. Ты должен быть равнодушен к пище, чтобы в приличном обществе за столом не обламывать себя. Где живем?! – Саня повел рукой вокруг. – Одни снобы. Зажрались. Икра для них мечта плебея. Хотя, может и так. – Саня задумчиво пощипал подбородок. – Да.

– А при чем здесь приличное общество? – спросил я.

– Знаешь, Бензин, – произнес Железо, – можно сделать миллион или поднатужиться и сколотить десять, можно одеваться в самых дорогих магазинах, научиться правильно держать вилку и ездить на дорогих машинах, и даже купить титул графа, но рожа-то – куда ее деть? Рожу не спрячешь. Ведь она даже из фрака торчать будет. Да и натуру тоже не обуздать. Все равно вылезет. Помнишь, когда ты костюмчик в магазине примерил, я шляпу на твою голову набросил?

– Помню.

– Вот тогда меня и осенило, когда локаторы твои под шляпой исчезли. Смотри, Железо, сказал я сам себе, этому парню рожу прятать не надо – только уши обрезать да приодеть, и все! Готовое лицо твоей фирмы. Ты хоть школу закончил?

– Не только. Еще три курса юрфака успел.

Саня даже слегка приобнял меня:

– Золотой ты мой! Да ты же почти готовый джентльмен.

– Зачем вам джентльмены? – непонимающе взглянул я на Саню.

– Все меняются. Мы же бандиты не ради самой идеи бандитизма. Были времена, я пинками открывал двери в приемные и бил морды дирекции завода. Но теперь все по-другому. Мы трансформируемся в приличных людей. Мне необходима хотя бы одна благородная личность. Человек, внешность которого вызывала бы доверие. Человек, который будет ходить на переговоры, званые обеды, вести дела, заключать сделки и прочее. Тем более ты ни в чем не измарался. Тебя никто не знает. Так что быть тебе лицом фирмы, если, конечно, раньше не пристрелят, – неожиданно добавил Саня и подмигнул.

Вот именно, подумал я. А потом решил: плевать! Зато поживу!

– Не дрейфь, Бензин, еще поживем. Бог любит дураков, пьяных и влюбленных, – словно прочитав мои мысли, сказал Саня.

Интересно, к кому он относил себя?

Мы стояли на высоком крыльце ресторана и смотрели на город. На Москву надвигалась осень. День был с дождем, ветром и солнцем одновременно. По глубокому ярко-синему небу неслись рваные чернила облаков. Рядом, на газоне, сыпал листьями клен, и они прилипали к мокрому асфальту, как горчичники. Внутри меня вдруг возникло странное ощущение, что я стою на пороге чего-то нового и мое путешествие только начинается. Словно с этого крыльца я на миг увидел пальмы Коста-дель‑Соль, крыши Малаги и еще какую-то дальнюю открывающуюся за всем этим перспективу.

– Осень, мать ее! – коротко прокомментировал Саня и спустился вниз по ступенькам.

Минуту спустя мы неслись по широкому проспекту в сторону бульвара Дмитрия Донского. За продуктовым магазином Саня свернул направо, прочитал название улицы и произнес:

– Кажется, правильно.

Затем джип медленно въехал в жилой массив. Железо словно крался. В этой медлительности было что-то зловещее. Да и выражение Саниного лица мне тоже не очень нравилось. Наконец мы встали возле дома с высоким цоколем. Саня, высунув голову в окно, посмотрел куда-то в район второго-третьего этажа и присвистнул:

– Легко отделалась. Могло быть и хуже.

Вот тогда я все и понял. И лом сразу же обрел свое место в картине, что явственно встала перед моим внутренним взором. Едва мы выбрались из машины, как захлопали дверцы двух стоящих у подъезда БМВ. К нам подошли четверо мужчин в коже, обтягивающей мощные плечи. Я сразу почувствовал себя маленьким: в каждом из них было по два метра роста и веса за центнер.

– Ну? – глядя на них, произнес Железо.

– Все в порядке, – произнес один из парней, с короткой творческой бородкой, совершенно не вяжущейся с его фигурой. – Они в сборе. Вон их машины, – бородач кивнул на «Ауди восемь» и «крайслер», бесцеремонно заехавший колесами на газон.

– Если что, машины заберем, – сказал Железо.

– Взамен подарим «инвалидки», – хмыкнул бородач.

– Таран взяли? – спросил Саня.

– Арсен, Толя, тащите, – обернулся бородач к своим.

Те достали из машины толстую трубу с массивным металлическим набалдашником.

– Смотри, Вадим, надо с первого раза выбить. Иначе стрельбы не избежать, – произнес Железо. – Сам знаешь, если я приехал, то так просто не уйду.

– В таране сто кило да в нас четверых около пятисот. Какая дверь выдержит?

– Там железная.

– Да плевать. Там лестничные клетки огромные. Разгон, как минимум, пять метров.

– Тащите, – кивнул Саня.

Люди Железо кинули таран на плечо и вошли в подъезд. Мы с Саней следом.

Дом был с длинными лестничными пролетами. На третьем этаже они сняли трубу с плеч, немного передохнули, потом взяли таран за скобы и отошли в дальний угол площадки. Саня, сунув лом под мышку, достал пистолеты.

– Давай! – скомандовал он.

Четверка сорвалась с места. Удар был такой, словно выстрелили из пушки. Дверь, вывороченная с мясом, распахнулась, прихватывая за собой добрый кусок косяка.

Сыпался кирпич и штукатурка, поднимая тучу пыли, в которой на миг исчезли штурмующие. Мы бросились вслед за ними в пролом. Погромщики взяли такой разгон, что не смогли вовремя затормозить и попутно вынесли тонкую гипсовую стену прихожей. Так что пыль стояла теперь столбом, и в этой пыли кого-то уже били. Железо, подпирая спиной стену, держал пистолеты наготове.

Потом сквозь оседающую муть прорисовались фигуры его громил, все белые от гипса, включая лица. Каждый держал в руках по человеку.

– Ты, что ли, Макс? – спросил Саня у крупного мужчины лет тридцати пяти, которого Вадим одной рукой прижал к стенке.

– Ну я! – Мужчина кинул взгляд на Саню.

– Отпусти его, – произнес тот.

Вадим выпустил свою жертву и отошел в сторону.

– Что же вы, сукины дети, хулиганите? – тихо поинтересовался Саня.

– Подумаешь, официантка! Шлюха! – произнес мужчина, быстро сообразив, о чем идет речь.

– А что ты имеешь против шлюх?

– Да ничего!

– Тогда зачем ей ноги сломали?

– Она сама в окно выпрыгнула.

– Сама? – вздернул брови Саня. – Это же надо! Наверное, от скуки. Заскучала с вами мадам, да? Дай, думаю, прыгну. Что же вы такие неуклюжие? А ты знаешь, что это кафе подо мной? И я за каждого человека в нем отвечаю. Ты где напакостил?! Понимаешь хоть?

Бандит кивнул.

– Мог бы и кеш прислать. Завернул бы десятку зелени в газету, глядишь бы, обошлось. А вы за Колю спрятались?

Саня убрал пистолеты, резким движением выхватил из-под мышки лом и со всей силы ударил им Макса по голени. Нога у бандита подломилась. Он упал на пол и стал кататься по нему в беззвучном крике.

– Это ведь не все, Макс, – спокойно произнес Саня. – У девчонки две ножки сломано, и какие ножки! Твои, кривые и волосатые, мизинца их не стоят. Так что давай вторую.

Макс завыл, пытаясь заползти под стол, но Вадим пинком развернул его обратно.

– Давай, Макс, – повторил Саня. – Встань, чтобы я с первого удара сломал, а то ведь прямо сейчас колотить начну. Пока сломаю, натерпишься.

Вадим стер ладошкой пыль с бритой головы, похлопал рука об руку, схватил Макса за шиворот и рывком поднял с пола. Мелькнул лом, и Макс с воплем опять свалился на пол.

– Вообще-то все затеял Алик, – сказал Арсен.

– Давай его сюда! – распорядился Саня.

На середину комнаты вытолкнули невысокого коренастого кавказца.

– Коля будет недоволен, – сказал он, исподлобья глядя на Саню.

– Аллах, наверное, тоже, – нехорошо улыбнулся Саня. – А с Колей я договорюсь.

Кавказец вытерпел экзекуцию молча, только прокусил себе губу.

Саня отбросил лом и произнес:

– Следующего.

К нему вытолкнули высокого блондина.

– Ну что, приятель, у тебя есть выбор: либо я тебе ноги ломаю, и тут уже наверняка. Либо в окошко прыгаешь, может, повезет.

Блондин колебался недолго:

– Прыгну!

И пошел к окну.

– Эй, не спеши, – окликнул его Железо. – У нас выход платный. Бумажник на стол.

Помедлив, блондин достал бумажник. В нем оказалось четыре тысячи евро и пачка сторублевок. Саня бросил деньги на стол и вернул бумажник хозяину:

– Счастливого полета!

Блондин встал на подоконник, несколько секунд смотрел вниз, а затем прыгнул. Мы подошли к окну. Он лежал, скорчившись, на асфальте.

– Не повезло, – хмыкнул Саня и подошел к четвертой жертве: – Ну что, дуролом, десять тысяч найдешь? Есть шанс уйти через дверь.

– Найду, – хрипло произнес четвертый, самый молодой из шайки.

– Клади, – Саня кивнул на стол.

Бандит достал из бумажника пачку тысячных рублями, стопку сотенных долларами, потом полез в буфет и вынул оттуда евро, свернутые в рулон. Всего в переводе на доллары оказалось девять четыреста.

– Не хватает, дружище, – пожал плечами Саня. – Так что давай в полет.

– Подождите, – произнес бандит. Он снял с шеи толстую золотую цепь, затем стянул с пальца перстень с бриллиантом.

– Этого достаточно, – сказал Саня, рассмотрев перстень. – Цепь забери. Муляжи нам ни к чему. Посиди пока.

Потом на стол легли бумажники Макса и Алика. Железо вытряхнул их содержимое на стол, пересчитал и произнес:

– Девчонку я лечил за свой счет. Только профессорам пятнадцать тысяч евро заплатил. Ноги по частям собирали. Я уже не говорю про реабилитационный период. И вы думали, что вам удастся проехаться за счет Сани Железо?! Если так, вы сумасшедшие. Забери их, Бензин, – сказал Саня, кивнув на кучу денег, лежащих на столе. – Девчонка после больницы еще на Карибы съездит. И вызови скорую. Они, кстати, не вызывали. Закрыли окно и сидели как крысы под полом.

Я собрал деньги со стола и набрал номер скорой.

– Пошли отсюда! – скомандовал Саня и первым двинулся к пролому. – Пожалуетесь Коле, постреляю, – обронил он на ходу.

– В самом деле пятнадцать тысяч за операцию пришлось отдать? – спросил я, когда мы сели в джип.

– Чуть приврал для круглого счета, – ответил Саня. – Профессор четырнадцать попросил. Зато ножки у девчонки будут как новые.

Железо тронул джип и немного спустя поинтересовался:

– А знаешь, Бензин, что есть настоящая трагедия?

Я пожал плечами.

– Это когда у девушки ноги кривые. Не везет в личной жизни – чепуха. Сегодня не везет, завтра повезет. Беспросветное безденежье, с работы выгнали – ерунда. Потому что всегда есть шанс, что судьба в конце концов повернется к тебе лицом. Можно сменить имя, фамилию. А вот ноги, – Саня покачал головой, – чем к тебе судьба ни поворачивайся, прямее от этого не станут. Все течет, все меняется, кроме твоих кривых ног. Одним словом, настоящая трагедия.

Железо ехал спокойно, и это было непривычно.

– А знаешь, – вдруг сказал он. – Это того стоило.

– Чего? – не понял я.

– Ноги девчонке в прежний вид вернуть. Я благодарность в ее глазах видел! Да! – Последнюю фразу Железо произнес в глубокой задумчивости. Даже скорость сбросил, и сзади стали гудеть.

Железо добавил газа и сказал:

– А я давно в женских глазах ни черта не вижу. Пустые они, Бензин. И мелкие, как лужа. Ты другой берег в них когда-нибудь видел?

– Как это? – не понял я.

Железо усмехнулся:

– Ну даль, глубину. Улавливаешь?

– Не помню.

– Вот и я не помню. Взгляд у них теперь другой. Оценивающий. Оценщицы!

– А если они все-таки пожалуются Коле Вяземскому? – спросил я, имея в виду искалеченных и ограбленных бандитов.

Железо устало вздохнул:

– Пристрелим и Колю.

Железо сказал это вполне серьезно, но это меня не огорошило. Я уже стал привыкать. Некоторое время он молча крутил руль, а потом неожиданно произнес:

– Сегодня разберемся с Маньчжуром. – Сделав короткую паузу, он неожиданно добавил: – А завтра пойдешь и восстановишься в институте.

Железо сказал это так, словно первое логично перетекало во второе. Но именно это перетекание, без вставок в виде «если уцелеем», «если не возьмут», и давало надежду, что завтра именно так и произойдет. Я быстро взглянул на Железо и подумал, что он рисует этот мир странными красками. Контрастными. Пугающе последовательно. И сам состоит из контрастов. В этом он весь, его сущность, не признающая полутонов и полумер. Он словно пытался удержать равновесие этого мира: за зло – зло, за добро – добро. Только отмерял Железо эти две крайности непредсказуемой меркой. И сколько он отсыплет из нее в следующий раз, было абсолютно неизвестно. Здесь его было не предугадать.

Думаю, именно это делало его фигуру наиболее зловещей и пугающей среди других гангстеров Москвы. Его несколько раз пытались убить. Первый раз двое киллеров на мотоциклах изрешетили из автоматов его машину. От первых же выстрелов взорвался бензобак. Железо, слегка обгорелый, прикрытый клубами дыма и огня, выскочил из машины, финкой подцепил люк сточного колодца, который оказался рядом, и нырнул туда. Отделался переломом двух пальцев и ушибами. Нападающие, выпустив по два рожка патронов, уехали. Железо вылез из люка, поймал такси и, назвав адрес, приказал гнать на полную. По пути он на минутку кое-куда заскочил и вернулся в машину с отягощенными чем-то карманами. Он не ошибся в предположении: когда такси подъехало по нужному адресу, там оказались мотоциклы киллеров. Они стояли прямо возле подъезда. Железо вошел в дом, а спустя пару минут дом содрогнулся от нескольких глухих взрывов, а на пятом этаже в четырех окнах вылетели стекла. Саня забросал квартиру гранатами, уложив всех, кто там был: заказчика, его телохранителей и одного киллера. Другой выжил и потом утверждал, что Железо действительно из железа, потому что в машину было выпущено больше сотни патронов, и никто в ней выжить не мог даже чудом, к тому же она взорвалась. Это прибавило к и без того колоритной фигуре Железо мистический оттенок. Второй раз пистолет был приставлен прямо к его виску, чтобы уже наверняка. Новенький пристрелянный ПМ вдруг дал осечку. Второй раз нажать на курок Железо киллеру не позволил – одной рукой отбил пистолет, а второй, схватив со стола вилку, всадил ее в горло убийце. Подробности третьей попытки убить Сашу Железо мне были неизвестны.

– В институте? – переспросил я. – Кто меня там восстановит?

– Считай, что я, – произнес Железо. – Тебе нужно принести только справку об окончании трех курсов и паспорт. Об остальном не беспокойся.

– Спасибо, – кивнул я.

Чайный домик при фабрике Маньчжура стоял на железных сваях. Благодаря им он возвышался над забором на добрых пару метров и напоминал сторожевую вышку. Гон Джо торчал в домике от открытия и до закрытия своего предприятия. Время от времени он спускался вниз по железной лестнице и заходил в цех, чтобы устроить нагоняй.

Мы вошли на территорию беспрепятственно. Маньчжур исправно платил на обе стороны, потому никого не боялся и охраны не выставлял. Наши «жигули» остались в двух кварталах отсюда. На мне была потертая куртка из кожзама и кепка, на Железо серый плащ и вязаная шапочка, в зубах торчала беломорина. В руках он держал небольшой чемодан. Встав на первую ступеньку, Железо обернулся и сказал:

– Знаешь, почему меня до сих пор не посадили и не пристрелили? Потому что все делаю сам. Надежней! Нет посредников и недобитков.

Мы поднялись к двери. Саня, прикуривая папиросу, распахнул плащ, тем самым прикрыл меня от посторонних взглядов. Я мгновенно присел и сунул под последнюю ступень лестницы небольшой квадратный брусок. Раздался легкий лязг магнита о железо, и брусок прилип.

Мы вошли внутрь. Было темновато, но уютно. В углу медленно курилась ароматная палочка, в железной полуоткрытой печке мерцал огонь. Маньчжур сидел на возвышении за низким столиком и пил чай. Я захлопнул дверь, и пламя в печи тревожно заметалось, бросая отблески на круглую щекастую физиономию китайца.

– Ты какой веры, ходя? – спросил прямо от двери Железо.

Китайцу достаточно было взгляда, чтобы оценить наши личности – два босяка! Он прищурился и произнес:

– Неважно. Важно кто я. А вот кто…

– Ты мелкий фраер, ходя, – перебил его Железо.

Лицо китайца стало злым.

– Вон пошли! – угрожающе произнес он и достал из кармана телефон.

Саня сделал несколько стремительных шагов к столу, схватил с него фарфоровый чайник и расколол о бритую голову Маньчжура. Горячий чай окатил череп китайца. На миг он утонул в облаке пара, затем, уткнувшись лицом в стол и обхватив голову руками, завизжал. Железо меж тем, не спеша, открыл свой чемодан.

– Что, горячо, Маньчжур? – В руках Всадника Без Головы появилась капроновая пятилитровая канистра. – Ничего, сейчас охладим. – Железо плеснул на затылок китайца из канистры.

Запахло бензином. Гон Джо моментально вскинул голову:

– Ну, полегчало? – спросил Саня и щедро плеснул ему из канистры на грудь.

Гон Джо неожиданно метнулся в сторону двери, но тут же остановился, наткнувшись на холодный зрачок беретты в моих руках.

– Сядь! – приказал ему Саня.

До китайца, кажется, дошло, что мы совсем не те, за кого он нас принял.

Гон Джо покорно опустился на диван.

– Твои киллеры убили трех белых. Двух парней и девушку. Ты разве не знаешь, что желтым в Москве позволено существовать только до тех пор, пока они не трогают белых? Кроме того, это были мои люди. Зачем ты убил их? Только не ври, ходя! Иначе сгоришь, – Саня плеснул на китайца еще бензина и, пыхнув папиросой, достал ее изо рта. – А можешь просто отделаться ошпаренной мордой.

– Ко мне пришли земляки, они не местные, и попросили помочь. Надо было срочно найти киллера, – быстро заговорил китаец. – Я не знал, кого они собираются убить.

– И даже не спросил? – поинтересовался Железо.

– Нет. Зачем мне знать?

– А затем, чтобы потом на твою безмозглую башку не лили горячий чай. Или ты доверяешь незнакомым людям?

– Я их знал, – сказал Маньчжур.

– Хорошо. Они из Находки?

Маньчжур замялся.

– Только не ври, ходя, – произнес Саня, поднося папиросу к Маньчжуру.

– Один местный, двое из Находки.

– Адреса! – потребовал Саня.

Спустя несколько минут, прогремев ботинками по железным ступенькам, мы спустились во двор и беспрепятственно вышли на улицу.

В первых сумерках чайный домик Маньчжура, на миг превратившись в факел, осветил территорию фабрики и часть улицы. До нас отблески взрыва не дотянулись. Мы с Железо стояли достаточно далеко. Саня, глядя туда, где полыхал занявшийся от взрыва край забора, пошевелил плечами и произнес:

– А ты специалист, Бензин. Но что-то мне не полегчало. Нет, надо в Находку ехать.

Я понял, что Саня не удовлетворен.

– За что ты мстишь? – спросил я, видя, что размах его карательных мер принимает иной масштаб и оттенок, не укладываясь в рамки простой арифметики: за три головы наших – три головы ваших.

– За Любовь! – немного подумав, обронил Железо, бросил на меня короткий взгляд и добавил: – Я не то что их самих – я тропы, по которым они ходили, выжгу.

На другой день я восстановился в институте. Неожиданно легко и безо всяких проволочек меня зачислили на четвертый курс юрфака. Я прошелся по зданию, отыскал свою аудиторию и заглянул в нее. Там сидело около сотни человек, молодых, вряд ли когда преступавших закон и, может быть, даже не помышлявших об этом. Они разом уставились на меня, человека, который накрутил, в общей совокупности, лет сорок тюремного срока и, кажется, не собирался останавливаться на этом. Я был их ровесником и наверняка казался им таким же, как они сами, но между нами лежала пропасть. Осознав это прямо сейчас и без какой-либо трагичности, я вошел в аудиторию, с праздным любопытством рассматривая лица студентов.

Весь следующий месяц я регулярно ходил в институт, а вечерами сидел за учебниками. Надо было многое освежить в голове. Железо снял мне однокомнатную квартиру недалеко от своего логова и положил ежемесячный оклад в размере двух тысяч долларов. «Для начала», как сказал он. За это время я не совершил ни одного преступления, и моя жизнь практически не отличалась от жизни любого студента, за исключением того, что я был хорошо обеспечен, а по вечерам сидел за книгами, а не в кафе напротив института.

Железо иногда навещал меня, с уважением поглядывая на стол, заваленный учебной литературой. Он брал книги, раскрывал их наугад и читал. Затем клал на место.

– Время ножа и пистолета давно кончилось, – сказал как-то он. – На дворе эпоха бандитов в белых воротничках.

Я не спорил с ним, хотя до конца не был согласен. Человек с пистолетом никогда не исчезнет с горизонта цивилизации.

– Ты должен хорошо знать свое дело, чтобы стать лучшим из них, – неожиданно закончил свою мысль Железо.

Там видно будет, подумал я. Мне нравилось учиться, я старался. Это было интересней и гораздо спокойней, чем мотаться с Саней по Москве и творить невообразимое. В общем, моя жизнь потекла по плавному, без резких зигзагов руслу. Хотя и в ней кое-что не давало мне покоя. Поэтому однажды вечером я встал, захлопнул книгу и поехал на бензоколонку, где когда-то «заправил» Жоржа, как выразился Железо. Я подъехал к ней на такси. Машин не было. На моем месте дежурил незнакомый паренек. Его безразличный взгляд скользнул по мне и провалился в глубину улицы. Я распахнул дверь заправки и вошел. Кассирша Алла, увидев меня, широко распахнула глаза:

– Отто!

– Привет, Алла!

– Привет! – многозначительно протянула она, не отводя от меня взгляда. – Слушай, а ты изменился. Совсем другой человек! Гриша! – позвала она.

Из своего кабинета появился старший смены Гриша. Он был старше меня на несколько лет и из шкуры вон лез, чтобы добиться повышения. Но карьера его обещала быть медленной и нудной.

– Отто! – так же удивленно произнес он. – А мы думали, тебя посадили. А ты… – Глаза Гриши оценивающе ощупали на мне кожаную куртку за пятьдесят тысяч рублей, черную рубашку Дольче Габбана и брюки той же фирмы.

– Как видишь, неплохо устроился, – продолжил я его мысль. – Может, тебе тоже кого-нибудь бензином заправить, а, Гриша?

Гриша промолчал. Когда я здесь работал, он, москвич, с квартирой, высшим образованием и хоть небольшой, но должностью, посматривал на меня свысока. Теперь в своем дешевом сером костюме Гриша выглядел весьма бледно. И понимал это.

– Вообще-то я по делу, – сказа я. – Меня интересует красная «Мазда-Кабура».

Гриша пожал плечами. Алла тоже.

– Спроси у новенького. Его Сергей зовут, – посоветовала она.

Я вышел на улицу. Парень заливал бензин в песочного цвета «вольво». Чуть сутулясь, он пустыми глазами смотрел на счетчик бензина. Мне вдруг стало понятно, каким меня видели те, чьи машины я заправлял. Парень повесил рожок, получил деньги и сунул в карман. Я протянул ему руку.

– Отто!

– Сергей! – пожал он ее с непонимающим видом.

– Я работал здесь до тебя.

У Сергея в глазах появился интерес:

– Говорят, ты какого-то клиента бензином напоил.

– Этим самым рожком, – кивнул я на пистолет, который только что повесил Сергей.

– Это шикарно! – произнес он. – Я бы не смог.

– Ты здесь «Мазду-Кабуру» не видел? – спросил я.

– Давно, – ответил Сергей. – Кстати, тебя спрашивала. Везет людям!

– Что ты сказал? – Внутри у меня все замерло.

– Сказал, что ты больше здесь не работаешь.

– А она?

– Сказала «жаль», вздохнула и уехала. Эй! Ты что? – уставился на меня Сергей.

Похоже, от такой новости меня слегка качнуло.

– Ерунда.

Круглые глаза заправщика подозрительно ощупали меня с ног до головы. Я зашел за угол, привалился спиной к стенке и уставился на кусок быстро темнеющего между навесом заправки и крышей магазина неба. Сердце стучало в груди, как молоток, – она спросила обо мне! Она сказала «жаль» и вздохнула. Уже только ради этого стоило перевернуть Москву. Но я не знал даже ее имени. Почему я не спросил тогда, как ее зовут?! Я глубоко вдыхал прохладный воздух вечера, словно пытаясь остудить жжение в груди, и понимал, что покоя мне теперь не будет. Чтобы хоть немного прийти в себя, по пути домой я купил бутылку водки.

Звонок в квартиру застал меня сидящим перед распахнутым окном со стаканом в руке и наполовину пустой бутылкой емкостью ноль семь напротив. У Железо был ключ, но он всегда звонил, прежде чем открыть им дверь. Я встал, ожидая, когда он войдет.

Железо, увидев водку, ткнул пальцем на бутылку с ядовито-зеленой этикеткой:

– Это что?

– Пью! – коротко пояснил я.

В глазах Железо мелькнула ярость.

– Ты чему-нибудь в этой жизни научился, кроме как держать стакан?

– Не особо, – сказал я, слегка пятясь и готовый к чему угодно.

– Так учись! – сказал Железо и опустил протянутую ко мне руку.

– Не могу, – ответил я и попытался обрисовать ситуацию, не очень надеясь, что меня поймут.

Но, к моему удивлению, Железо вдруг произнес:

– Понимаю!

Лицо у него стало задумчивым. Я усмехнулся в сторону. Что он мог понять? Чем? Железо заметил это. Некоторое время он в упор разглядывал меня, а потом заговорил:

– Знаешь, пацан, ты угорел только отчасти. Тебе, можно сказать, повезло. Откуда ты знаешь, что она ответит тебе тем же?

– Она спрашивала обо мне.

Железо усмехнулся, глядя мимо меня:

– Любопытство, Бензин. Ничего другого. И благодари судьбу, что так кончилось. Пара месяцев – и пройдет.

Железо взял бутылку, повертел ее в руках, рассматривая, и произнес:

– Ну и вкусы у тебя, – затем поморщился и метнул водку в окно. Внизу глухо звякнуло.

Железо направился к прихожей, как бы между делом роняя:

– И не волнуйся за участие в моих художествах. Если что, все возьму на себя. Я проверял, на сколько тебя хватит, потому и не говорил об этом.

За Железо закрылась дверь. Спустя минуту я подошел к окну. Мне было видно, как Железо вышел из подъезда и направился к машине. Я провожал взглядом его фигуру, не спеша пересекающую темный двор, и не верил, что этот человек сегодня понял меня. Железо сел в машину и завел мотор. Я убрал с подоконника ненужный теперь стакан и закрыл окно. «Навигатор» внизу тронулся. Я подождал, когда его огни растают в просвете между домов, усмехнулся и иронично произнес:

– Понимаю!

Через неделю я увидел ту, чей портрет висел у Железо на стене. Мы находились в галерее на выставке, разглядывая одну из картин. На полотне словно из мглы выступало несколько застывших спиной к зрителю человеческих фигур. Чуть выше и правее виднелся светлый прямоугольник, напоминающий окно, из которого, освещая ряд умывальников и зеркал, брезжил слабый свет. Картина называлась «В платном туалете». Железо останавливался возле нее уже дважды. И каждый раз я видел в его глазах явное неодобрение.

– Как тебе? – наконец спросил он.

Я пожал плечами. Если честно, мне не нравилось. Я мало соображал в живописи, но мне казалось, что в мире есть множество других, более достойных для изображения мест, нежели сортир. В это время к нам подошла стройная блондинка, та, чей портрет висел у Железо дома. Взгляд Всадника Без Головы неожиданно стал другим. Он засветился так, словно в его мозгах включили прожектор.

– Диана!

Мне показалось, что он готов повторять это имя миллион раз. И каждый раз ему будет приятно это делать. Я деликатно отошел в сторонку.

Диана что-то говорила моему патрону. Я украдкой рассматривал ее. Она чем-то напоминала мне Эву Грин, а еще испорченного ребенка. Они стояли вплотную друг к другу, и это походило на общение близких людей. Потом они повернулись ко мне, и Саня сказал:

– Познакомься, мой юрисконсульт.

– Не слишком ли молод? – произнесла Диана, протягивая мне руку.

Позже я узнал, что Диана является хозяйкой галереи и, кроме того, рисует сама. Железо относился к творческим людям с некоторым благоговением. Мне кажется, он им завидовал. И совершенно напрасно – ведь он тоже был художником в своем роде, только набрасывал мазки не на холст, а прямо на эту жизнь. Он был творцом, кистью и краской одновременно. И то, что ему порой удавалось изображать, по силе впечатлений могло поспорить с тем же Меегереном.

Потом Диану окликнула группа мужчин.

– Меценаты, – сказала она. – Я отойду.

– Подожди, – придержал ее Железо. – Кто это написал? – Он кивнул на картину.

Диана мельком глянула на полотно:

– Не знаю. Картины на выставку отбирала Нелли. Поговори с ней.

Железо, пошарив глазами по залу, заметил Нелли и махнул ей рукой.

– Кто это написал? – спросил он, когда Нелли подошла.

– Тебе понравилось? – спросила она, бросая взгляд на картину.

– Нет. Но я хочу купить.

Нелли подозрительно взглянула на Железо и произнесла:

– Автор пока не раскручен, но по-своему оригинален. Да вот он, – она кивнула в сторону человека лет тридцати, что, скрестив руки, стоял у окна.

– Сколько стоит картина? – спросил Железо.

– Он хотел тысячу долларов. Комиссионные я с тебя не возьму. Значит, восемьсот.

– Позови его, – сказал Железо, когда Нелли отошла.

Я подошел к художнику. Это был тип со вздорным взглядом человека, еще не получавшего как следует по морде.

Я не знал намерений Железо и потому начал вежливо:

– Простите, нам сказали, что вы автор картины «В платном туалете».

– Я! – Водянистые глаза творца, смотревшие куда-то мимо, наконец сфокусировались на моей личности.

– Мы бы хотели купить вашу картину, – произнес я, думая о том, что человек с такими глазами не может быть гением или хотя бы талантом. – Директор галереи сказала, что мы можем произвести это напрямую, без ее участия.

– Не возражаю, – произнес художник, направляясь вслед за мной.

Железо стоял, заложив руки за спину, и смотрел на нас веселыми глазами. Ничего хорошего это не предвещало.

– Вы желаете приобрести картину? – спросил художник.

– Да, – кивнул Железо. – А знаете, если бы вы добавили к названию картины еще одно слово, она от этого здорово бы выиграла.

– Какое же? – спросил художник.

– «Утро». Вы только вслушайтесь. – «Утро в платном туалете». Совсем по-другому звучит. Вы чувствуете, как картина сразу обретает пространственность во времени?

Художник задумался, а потом сказал:

– Но заложенная мною в картину идея призвана показать лишь некое субъективное пространство, аспект человеческой жизни, и не привязана к временному императиву.

Я с изумлением слушал их. Эти два кретина со значительными лицами, словно речь шла о чем-то важном, рассуждали о мазне, запечатлевшей трех субъектов, справлявших в туалете нужду. Я не мог понять почему, но мне вдруг остро захотелось пристукнуть их обоих. Между тем Железо аккуратно снял со стены картину. А потом произошло нечто уже совсем дикое. Коротко размахнувшись, он надел ее на голову художника. Полотно с коротким треском лопнуло, но дальше плеч не пошло, так и зависло на них в горизонтальном положении. Железо достал из бумажника доллары, сотенными, и кинул их на картину, прямо под нос творцу.

– Ты забыл, с чего начинали художники? – рявкнул Железо. – Я напомню – с библейских сюжетов. Люди приходят сюда душой отдохнуть, а ты им в морду своими погаными писсуарами тычешь!

К нам уже торопилась Диана.

– Что здесь происходит? – спросила она, подойдя.

– Делаю рекламу твоей галерее. Вон уже журналисты заинтересовались, – Железо кивнул на молодую женщину и мужчину средних лет, спешащих к нам с другого конца зала. – Пара бесплатных статей обеспечена. Завтра у тебя будет аншлаг. Все захотят взглянуть на галерею, где на головы художников надевают их же произведения. Нынче искусство без шоу, как кино, без попкорна, не идет. Ведь гораздо интересней видеть, как художнику на голову надевают его мазню, чем смотреть саму мазню, согласись! А кроме того, кто-то же должен остановить этих новаторов!

– Каких еще новаторов? – У Дианы слегка сузились глаза.

– Певцов отхожих мест, которые что-то выловят из сортира, засунут на экран и назовут высоким искусством. Новаторы! Стой спокойно, сволочь! – Железо схватил художника, который пытался избавиться от картины, за руки.

Художник с надеждой взглянул на Диану.

– Ты хоть знаешь, что он написал?

– Что? – Диана, привстав на носки, пыталась взглянуть на полотно.

– «Утро в платном туалете»!

Диана бросила на него быстрый взгляд и опять сделала попытку разглядеть картину. Вокруг нас уже сверкали вспышки фотоаппаратов.

– Ну маляр! – Железо толкнул художника в грудь. – Считай, будущее я тебе обеспечил. Завтра твое фото будет в газетах. Только смотри, если еще раз что-то подобное нарисуешь, я тебя самого на стену вместо картины подвешу. Это будет композиция под названием «Распятый говносос».

Через неделю после этого случая, когда я с тремя однокурсниками направлялся в кафе перекусить, «навигатор» Железо перегородил нам дорогу.

– Садись! – сказал Железо, высунувшись в окно.

Я понял, что спокойная жизнь кончилась, и под удивленные взгляды товарищей забрался в «навигатор».

– Завтра мы должны быть в Латвии, – сказал Саня, трогая машину.

– Зачем?

– У них там туго с наличностью. Надо помочь, – Саня усмехнулся, – дружественная страна.

– Сколько повезем?

– Пять миллионов.

В первый момент мне показалось, что Саня шутит, но потом я понял, что это серьезно, и впал в легкий ступор. Пять миллионов долларов по карманам не растолкать. Это пара чемоданов денег.

– Как мы их повезем?

– В двух рюкзаках.

– А если откроют?

– Не откроют. У нас будет зеленый коридор.

– А почему именно мы?

– А ты хотел бы, чтобы кто-то вместо нас заработал пятьсот тысяч?

Я промолчал.

– Я тоже так подумал, – усмехнулся Железо. – А за девочку свою не беспокойся, – безо всякого перехода вдруг произнес он. – Я тут прикинул, сколько в Москве «Мазд-Кабур». Максимум десять найдется. Я лично ни одной не видел. Вернемся – пройдешься по адресам владельцев.

– Спасибо, – сказал я.

– Не спеши, – криво улыбнулся Саня. – Неизвестно, чем дело кончится.

Трезвых мыслей не было, потому что если в подобной ситуации рассуждать здраво, то можно тронуться умом. Все было абсурдно от начала до конца! От двух рюкзаков с долларами на заднем сиденье, выражения лица Железо, походившего на посмертную маску, и до «зеленого коридора», в котором я сомневался. У меня было плохое предчувствие, хотя я в них не верил. Было холодно и слякотно. УАЗ‑69 на удивление для своих лет мягко урчал мотором.

– Зачем мы это делаем?! – произнес я, глядя на суетящиеся возле передней машины фигуры таможенников.

Я задал вопрос не ради выяснения истины, а просто выразил то, что происходило у меня внутри. От мысли, что нас могут задержать, меня пробирало жутью.

– Холодно! – как-то странно ответил мне Железо, неотрывно глядя в лобовое стекло.

Смысл его ответа я понял много позже.

Впереди, пройдя таможенный контроль, тронулся темно-синий спортивный «хундай». Саня переключил сцепление и на первой скорости встал на его место. Никакого зеленого коридора пока не наблюдалось. Некоторое время к нам никто не подходил, потом из служебного помещения вышли трое: два пограничника и таможенник. Пограничники встали чуть в стороне. Таможенник окинул нас взглядом и, сунув лицо в открытое окошко машины, спросил:

– Валюта, наркотики, оружие? – Его глаза быстро шарили по салону.

В это время справа, от соседнего пропускника, подошли еще двое пограничников. У меня похолодело внутри. Я понял, что нас будут брать. Предчувствие оказалось верным. Пять миллионов! Черт меня дернул. Тут мало не дадут. Минимум лет семь, при хорошем адвокате. Пятьсот тысяч! Даже если бы мне досталось двести… В этот момент я вдруг отчетливо понял, что поехал вместе с Железо не из-за денег – из солидарности.

Таможенник смотрел на Железо, Железо на таможенника. Я на них обоих, отчетливо понимая, что наш арест – дело нескольких минут.

– Я повторяю, – произнес таможенник. – Валюта, наркотики, оружие.

– Пять миллионов долларов, без декларации. Устраивает? – произнес Железо.

Таможенник не успел ответить – резкий прямой в челюсть опрокинул его на спину. Рука Железо, сбив таможенника с ног, тут же легла на рычаг переключения скоростей. Из всех возможных действий он выбрал самое абсурдное – бегство. При удачно сложившихся обстоятельствах нам, возможно, и удалось бы бежать, но впереди была еще одна граница.

Когда УАЗ снес шлагбаум, у меня мелькнула мысль, за что больше дают: за незаконный переход границы с отягощающими вину обстоятельствами или за попытку провоза пяти миллионов долларов?

УАЗ набирал скорость. Я вглядывался в приближающиеся огни латышской стороны. То, что там готовятся нас встречать, не было никаких сомнений. Границы наверняка уже созвонились, и латыши что-нибудь предпримут. К тому же все их пропускники наверняка забиты.

Так оно и вышло. Все пропускники оказались занятыми. Более того, в каждом стояло по несколько машин. Но Железо не так просто было остановить. УАЗ, выскочив правыми колесами на площадку перед служебным помещением, а левыми оставаясь на проезжей части, впритирку пронесся вдоль трех машин и снес зеркало у «Ауди-шесть». Мы оказались на свободном пространстве. Метрах в ста перед нами маячил шлагбаум – чисто условная преграда. Мы снесли его, практически не сбавляя скорости. Справа мелькнули две склонившиеся над переносным ежом фигурки и резко ушли назад в темноту. Граница прошляпила нарушителя. Она просто не была готова к таким выходкам. Сзади раздалось несколько выстрелов. Немного проехав, Железо посмотрел в зеркало заднего вида:

– Погоня!

– По трассе не уйдем, – сказал я. – У них служебный «мицубиси», внедорожник. Я видел. Нужен проселок.

– Найдем, – произнес Железо.

Я бросил на него взгляд. Он улыбался. Я покачал головой.

Мы свернули на первую же попавшуюся дорогу. Она оказалась заасфальтированной.

– Европа! – зло оскалился Железо.

УАЗ шел со скоростью сто километров в час, с трудом вписываясь в бесконечные повороты. Моментами дорога выпрямлялась, и мы видели за собой свет фар, который постепенно приближался. Преследователи, пользуясь мощностью своей машины, на прямых отрезках дороги заметно сокращали дистанцию.

– Слишком хорошая дорога, – сказал я.

Железо промолчал.

В конце концов мы нашли то, что нам было надо, – узкий проселок с раскисшей от дождя колеей. Машину повело, едва мы свернули на него, и она чуть не сползла в кювет. Пришлось сбросить скорость. Теперь фары позади не приближались. На этой дороге наши возможности уравнялись.

– Оба моста ведущие, не возьмут! – сказал Железо.

– У них тоже, – заметил я.

УАЗ шел как танк, разбрызгивая глубокие лужи с водой и грязью. Иногда его заносило. В один момент машину бросило задней частью на сосну, раздался глухой удар. Железо выругался. Я оглянулся. Фары сзади не приближались, но и не отставали.

– Не оторвемся, – покачал я головой.

Железо промолчал.

Мы проехали так с полчаса. Потом колея стала глубже. УАЗ, временами пробуксовывая, продолжал упорно двигаться вперед.

– Посмотрим, кто первый в этом дерьме утонет, – произнес Железо, когда машина, в очередной раз засев в глубокой промоине с грязью, с третьей попытки медленно выбралась из нее и пошла дальше. Я с облегчением вздохнул.

Мы двигались вперед со скоростью тридцать километров в час. УАЗ носило по дороге, словно он шел по льду. Железо без конца ругался, бешено вращая руль. Неожиданно машина ушла правыми колесами вниз, и мы засели с основательным креном. Железо подал УАЗ назад, потом снова вперед, и он, резво пройдя пару метров, сбросил ход, а затем, визжа мотором, стал медленно, по сантиметру, поглощать дорогу. Через пару метров мы встали опять. Железо выругался и повторил попытку, которая закончилась тем же.

– Толкни! – сказал он, снова сдав назад.

Я вылез из машины и оказался едва не по колено в холодной грязи. Придерживаясь за кабину, я пробрался к багажнику. Когда мои руки уперлись в него, сзади блеснул свет фар. В это время УАЗ резко снялся с места, и мне, чтобы не упасть, пришлось быстро перебирать ногами. Пройдя несколько метров, машина стала буксовать. Я что было сил уперся в кабину, и УАЗ медленно пополз вперед, словно семидесяти лошадиным силам не хватало для этого лишь еще одной – человеческой. Позади мне в спину светили фары, их свет становился все ярче, колеса бросали в лицо грязь.

«От какой мелочи зависит иногда жизнь! – мелькнуло у меня в голове. – Всего лишь из-за рельефа ямы с грязью, о существовании которой ты еще пять минут назад даже не догадывался».

В один момент мне показалось, что машина встает, и я, рыча сквозь стиснутые зубы, еще сильнее навалился на кабину.

Когда мы выбрались из ямы, свет фар был всего лишь в двадцати метрах от нас. Я ввалился в машину и крикнул:

– Гони!

И Железо, включив третью скорость, подбросил газа. Проселок в этом месте был прямой. Я оглянулся и увидел перекосившиеся относительно плоскости дороги фары внедорожника «мицубиси». Они не двигались.

Железо, кинув взгляд в зеркало заднего вида, произнес:

– Им не выбраться.

Сзади загремели выстрелы, но нас спас поворот.

Минут через двадцать мы выбрались на асфальтированную дорогу. Фары нас больше не преследовали.

– «Мицубиси»! – Железо презрительно сплюнул. – На нем неплохо к ресторану подъезжать.

– Хорош зеленый коридор! – сказал я.

Железо бросил на меня короткий взгляд, потом вдруг остановил машину. Какое-то время он смотрел прямо перед собой, затем произнес:

– Возьми-ка рюкзак.

Я достал с заднего сиденья один из рюкзаков.

– Достань пачку.

Я вытащил из рюкзака доллары и протянул ему. Он разорвал обертку, вытащил одну купюру и поднес к свету:

– Фальшивка! А ну копни глубже.

Я засунул руку в глубь рюкзака и достал еще пачку. Там тоже оказались фальшивые доллары. Причем сделаны они были отвратительно.

– Когда же успели? – произнес Железо. – Мы вынесли с квартиры пять миллионов настоящих долларов. Их при мне складывали в рюкзаки. Фокусники! – Железо швырнул пачку на пол. – Теперь все ясно.

Железо развернул карту и некоторое время изучал ее, потом тронул машину:

– Мы возвращаемся!

– Куда? – спросил я.

– Домой! Пока нас никто там не ждет.

Километров через пять УАЗ стал оседать на задние колеса.

– Черт, похоже, прострелили, – сказал Железо. – Но лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

На голых ободах мы протянули еще километров пять. Потом УАЗ стал терять управление и скорость. Железо скатил его с дороги в лес и, углубившись в него метров на двадцать, остановился.

– Жалко бросать, – похлопал он по рулю машины. – Вездеход! На моем рыдване наверняка бы сели. А этот прошел.

Мы выбрались обратно на дорогу.

– До границы километров двадцать. Теоретически – три с половиной часа ходьбы. Сейчас двадцать три ноль-ноль. Нам нужно оказаться возле линейки до рассвета.

Мы зашагали вдоль обочины.

– В Пскове аэропорт есть? – спросил Железо.

– Конечно, – ответил я.

– Хорошо. Значит, сегодня будем в Москве, если перейдем границу.

– Две границы, – поправил я Железо.

– Одну, – сказал он. – Если наши поймают, не страшно. Скажем, заблудились. Что они нам предъявят?

– А если они с КПП свяжутся?

– И что? Полагаешь, пограничники что-то докажут? Паспортов наших они не видели, лиц тоже толком не разглядели. Ты думаешь, почему я таможеннику в физиономию засветил? Он разглядеть меня пытался. Дурака таможенник свалял, поторопился. Так ему не терпелось нас с поличным взять, что даже документы спросить забыл. Видно, знал, что за багаж у нас.

– А доллары нам зачем? – спросил я, имея в виду пачку фальшивых долларов, которые сунул себе за пазуху Железо.

– Хочу владельцу вернуть, – ответил он. – Если нарвемся на пограничников, выбросим. Не дрейфь, Бензин, здесь кордоны прозрачные. Просочимся.

В три часа утра мы подошли к границе. В темноте смутно вырисовывались очертания макушек деревьев и низкого подлеска.

– Как у тебя со слухом? – шепотом спросил Саня.

– Отлично.

– Тогда напряги его. Мы должны услышать пограничников раньше, чем они нас. Двинулись.

Мы медленно вошли в подлесок. Я шагал, осторожно прощупывая землю под ногами и стараясь не шуршать ветками. Железо двигался сразу за мной. Время от времени мы останавливались и подолгу прислушивались. Потом снова шли. Так прошло минут сорок. К моему удивлению, мы ни на кого не нарвались.

– Наверное, уже Россия, – сказал Железо.

Мы вышли к заправке на псковской трассе в начале шестого. Она была пуста. Железо купил бутылку водки «Немироф». Мы распили ее за двадцать минут, прислонившись спинами к бензоколонке и разглядывая пустую полутемную дорогу. Приближающийся день обещал быть слякотным и холодным.

– Черт, где машины? – произнес Железо.

– Не факт, что остановится, – сказал я.

– Могу поспорить, что первая же, – возразил Железо, аккуратно ставя пустую бутылку на асфальт. – У нас бензин в два раза дешевле.

Я промолчал. Мне было тепло и спокойно. Кровь гнала по моим жилам алкоголь. Влажная пустая лента шоссе матово блестела, теряясь в полумраке раннего утра. Потом на ней проявилось темное пятно.

– Что-то едет, – сказал Железо.

Это был «порше» темно-фиолетового цвета. За рулем сидел парень в оранжевом свитере. Музыка у него в машине была паршивая. Что-то вроде техно-рока. Он заправился у второй колонки и, не закрывая машину, вошел в магазин, чтобы заплатить.

– Беспечный, – пренебрежительно произнес Железо. – Евросоюз.

– Говорят, там и русские не краше, – сказал я.

– Неудивительно, – произнес Железо. – В советское время стоящие парни уезжали новые города строить, а все дерьмо в Прибалтику на легкую жизнь стекалось. – Железо вдруг замолчал и направился к «порше».

Я проследовал за ним.

– Вот и натекло! – неожиданно закончил он тему и открыл дверцу машины. – Прошу!

Я втиснулся на узкое заднее сиденье. Железо устроился на переднем. Прошло несколько минут. Наконец появился хозяин «порше». Некоторое время он рассматривал Железо через окно, потом сел в машину и произнес с заметным акцентом:

– Вы находитесь на частной территории, прошу покинуть салон.

– Ну я же говорил! – развел руками Железо и достал пистолет. – Просто послать нас подальше он не может. Европа. Давай, Ганс, поехали. Это ты находишься на территории нашей России, так что все ваши примочки здесь не действуют. Либо ты везешь нас до Пскова, либо мы тебя в багажнике до первого поворота.

Мы вышли в центре Пскова. Город еще только просыпался.

Железо похлопал водителя «порше» по плечу:

– Да ты нормальный парень, Гунтис! А мне тут говорили… – Железо многозначительно посмотрел на меня.

Самолет приземлился в Москве в два часа дня. Было солнечно и прохладно. Мы шли к выходу, отбиваясь от назойливых таксистов. Один, самый наглый, громко позволил себе усомниться в нашей платежеспособности, и Железо небрежно и даже как бы нехотя подцепил его левым крюком под челюсть. Таксист, роняя с головы идиотскую кожаную кепку-малокозырку, налетел спиной на стенку и заскользил по ней, быстро перебирая ногами. Однако удержался в вертикальном положении. И вдруг я, неожиданно для самого себя, двумя быстрыми шагами настиг наглого шоферюгу и добавил ему локтем в ухо. На этот раз таксист рухнул на пыльные плиты перехода.

Кто-то из пешеходов вяло произнес:

– Хулиганы!

И заспешил дальше.

Я вдруг осознал, что нанес удар машинально, на абсолютном рефлексе, затем оторвал глаза от повергнутого таксиста и встретился с удивленным взглядом Железо.

– Быстро учишься! – сказал он.

А потом началась свалка. Таксист, приняв сидячее положение, еще не успел воззвать к помощи, а на нас уже кинулись трое его коллег. Саня встретил первого прямым хуком. Руки у него были длинными, и, прежде чем тип в искусственной дубленке успел дотянуться до него, жесткий увесистый кулак Железо угодил ему в нос.

Я не был мастером кулачного боя, но некоторый опыт у меня имелся. Когда грузный, крепко сбитый мужик схватил меня за грудки, я тут же прижал подбородок к груди, и вовремя это сделал, поскольку таксист попытался ударить меня головой в лицо. Вместо этого он угодил своим лбом в мой. Я ткнул противника коленом в пах, и он осел.

Вместе с Саней мы легко обработали третьего – парня в китайском Адидасе. Но потом на выручку таксистам стянулись их товарищи по цеху, и нам пришлось туго. Удары сыпались градом. Я уже не пытался отвечать. Лишь прикрывался. Мне разбили нос, а крепыш в коричневой кожанке вполне профессионально съездил кулаком по моей печени. У Сани дела обстояли лучше, и время от времени из обступившей его толпы кто-то вылетал с разбитой физиономией. Потом раздался крик:

– Милиция!

Таксисты стали вяло расходиться. Железо, дернув меня за рукав, крикнул:

– Давай за мной!

И бросился в толпу.

– Зачем бежать? – спросил я, когда мы выскочили из аэропорта. – Мы же пострадавшие.

– Потом объясню, – сказал Железо. – Ты физиономии запомнил?

– Еще бы! – ответил я, держась рукой за нос.

На повороте нас подобрал старый «вольво».

Мы с Железо сели назад.

– Сколько до центра будет? – спросил он у таксиста.

– Сколько дадите, столько и ладно, – ответил тот.

Мы с Железо переглянулись.

– Филантроп! – произнес Саша. – Первый раз такого в Москве встречаю. Ты что в аэропорту делал?

– Хотел немного заработать.

– Заработаешь, как же, – усмехнулся Железо. – Там же мафия.

Водитель промолчал. Когда выходили из машины, Железо, кладя на панель деньги, произнес:

– А хочешь устрою?

– В аэропорт? – недоверчиво взглянул на него водитель.

– В аэропорт.

Глаза водителя на мгновение вспыхнули и погасли. Окинув ими Железо, он вздохнул:

– Не трави душу. Там взнос как в приватизационную комиссию.

– Без взноса устрою. Телефон запиши, завтра позвонишь.

Таксист достал карандаш и записал номер. Я смотрел на Железо и не понимал этого человека. Мотивы, которые толкали его на те или иные поступки, порой являлись для меня полной загадкой.

«Вольво» сорвался с места и исчез среди других машин. Железо проводил его взглядом, взглянул вдаль Дмитровского проспекта, где за сизой дымкой прятался горизонт и куда уходил поток машин, и произнес:

– А хорошо нас подмолодили! А, Бензин? Странное дело, после драки всегда настроение поднимается. У тебя такого не бывает?

Железо посмотрел на меня и расхохотался:

– Ну и вид! А дерешься ты слабо. При нашем ремесле так не годится. Будешь к одному человеку ходить. Мастера он из тебя не сделает, но за год прилично драться научишься.

– Так почему мы от милиции бежали? – хмуро поинтересовался я, пропуская мимо ушей слова Железо.

– Аэропорт! Таксисты, милиция, даже уборщица в туалете – все повязаны, – произнес он. – Одна мафия. Мы бы крайними оказались. Но дело даже не в этом. Сегодня же слух по Москве пошел бы: Саше Железо в аэропорту таксисты начистили морду. После такого можно сдавать дела и тихо исчезать с горизонта либо сжечь аэропорт. Ничто другое не помогло бы восстановить репутацию. Да, репутация, – Железо вдруг задумался, и на миг в его глазах мелькнуло какое-то странное выражение. – Сейчас ко мне домой, а потом проведаем кое-кого.

– Вдвоем? – спросил я, чувствуя под ложечкой легкий холодок.

Я отлично помнил, как Железо сказал, что серьезные дела надо делать самому. Это надежней. «Им кажется, что если кого-то нанял или заставил это сделать, то ты прикрыт и не убийца. Но ты и есть убийца и вовсе не прикрыт, а просто отстранен от самого акта преступления, что не делает ситуацию безопасней».

– Вдвоем, – ответил Железо.

Я обреченно посмотрел туда, куда только что смотрел он, – вдоль проспекта, который, словно гигантская дыра, всасывал в себя поток машин. Я не хотел ехать с Железо, потому что прекрасно сознавал – будут трупы. Врагов Железо уничтожал. Но я не мог отказаться. Никто тогда на заправке не тащил меня силой в «навигатор». Я сделал это добровольно.

– Ну что задумался, Бензин?! – Рука Железо хлопнула меня по спине.

Я вздрогнул и, оторвав взгляд от дальней перспективы, перевел его на Железо.

– Так…

Это был старый дом сталинской постройки. Мы стояли в его дворе, вклинив «ауди» в ряд других машин. В третьем часу ночи к дому подъехал красный внедорожник «Ниссан-Мурано».

– Это он! – произнес Саня.

Я выскользнул из «ауди» и неспешной походкой направился к подъезду. Позади и чуть левей хлопнула дверца машины и коротко мяукнула сигнализация, затем послышался звук шагов. Он приближался – человек шел быстро и догонял меня. Когда шаги зазвучали совсем рядом, я резко повернулся. Мы встретились глазами. Я узнал одного из подручных Железо, Парижера. Его взгляд, упершийся в меня, был жестким и пренебрежительным. Так смотрят на дерьмо. Я, не отводя глаз, изо всех сил ударил его рукой в пах. И взгляд сразу поменялся. Он словно ушел куда-то в глубь сознания, и на смену ему явилось совсем иное выражение. Парижер упал на колени, а его рот застыл в немом крике. Я вдруг поймал себя на том, что мне это нравится – вот таким способом, без лишних слов, сбивать спесь с подобного рода типов.

От машины к нам уже приближался Железо. Черт, в этом есть свой кайф, подумал я. Может, ради этого и стоит жить, как Всадник Без Головы, чтобы безо всяких реверансов и долгих движений: обличений с трибун, выявления мотивов и прочего – двинуть ублюдка в одно место, чтобы он затих у твоих ног.

Парижер по-прежнему стоял передо мной на коленях, широко раскрыв рот и пытаясь вдохнуть. Но его правая рука хоть и медленно, но все-таки ползла под полу куртки. Я пнул его ботинком в ухо и опять поймал себя на том, что это доставляет мне удовольствие. Совсем другого рода, нежели садистское, – что-то вроде удовлетворения от восстановленной справедливости и равновесия. Ни один человек не имеет права смотреть на другого человека так, как этот тип. Ублюдков с подобными взглядами я насмотрелся.

Парижер свалился на асфальт. Я нагнулся и обшарил его. Рука нащупала за поясом увесистый пистолет. С подоспевшим Железо мы втащили тело в подъезд и бросили на пол. Прошло секунд тридцать, прежде чем Парижер пришел в себя. Его взгляд был мутным. Увидев моего патрона, он произнес:

– Железо?! – и с трудом поднялся.

Лифт поднял нас на девятый этаж, мы вышли на площадку. Железо посмотрел на Парижера и кивнул на дверь, она была единственной на этаже. Парижер подошел к ней. Мы следовали за ним. Едва он повернул ключ в замке, как Железо коротко, без замаха, ударил его пистолетом по челюсти. Парижер пошатнулся, а затем стал падать, распахивая дверь лицом.

Квартира, роскошно раскинувшись на весь этаж, была огромной. Но, кажется, уже не нужной владельцу. Мы протащили его мордой по темно-красному дорогому паркету через прихожую и просторную гостиную. Затем завели руки за спину и привязали их к верху батареи. Парижер оказался словно на дыбе. Железо принес с кухни кастрюлю с водой и вылил ему на голову. Это помогло. Наша жертва пришла в себя.

Железо не торопился. Он подошел к блюду, висевшему на стенке:

– Занятная штука.

– Серебро с позолотой. Шестнадцатый век. Бешеные деньги отвалил, – произнес Парижер, моргая мокрыми глазами и внимательно следя за движениями Железо.

– Да? – обернулся Железо. – Ты смотри!

Он перешел к большой помпезной картине, висевшей в нише, внимательно присмотрелся к даме, изображенной на ней, и произнес:

– А картинка-то дерьмо! Надули тебя!

Парижер раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но Железо опередил его:

– Тебе чего не жилось-то, Парижер?

Парижер потупил взгляд. Железо снял со стены блюдо.

– Шестнадцатый век?

Затем, размахнувшись, огрел им Парижера по голове. По квартире волной прошел глухой звон.

– Смотри-ка, ни вмятины, – удивился Железо, осмотрев блюдо. – Так за что ты меня подставил?

Парижер потряс головой и произнес:

– Фабрика! Два года назад, когда китайцев из-за нее постреляли, ты говорил, что она принадлежит не тебе. Ты, дескать, лишь охраняешь этот бизнес. А, оказывается, ты совладелец. И не десять процентов имеешь, а все пятьдесят.

– Так-так, – Железо присел перед Парижером на корточки. – Кажется, я начинаю понимать. А тебе разве этого мало? – Железо обвел руками квартиру. – Или уже Москва не устраивает? Ты, наверное, хотел бы находиться в обществе благородных людей в смокингах, слушать джаз, курить толстые сигары? Может, ты хочешь качества, изысканности? Так этого нет в Москве. Есть шикарные машины, роскошные дома, дорогая жратва и бабы. Но качества жизни в этом нет, есть только престиж. Разницу ощущаешь? – Железо внимательно посмотрел в глаза Парижеру. – Нет, не ощущаешь. Как был быдлом, так им и остался. Только раньше бутербродами с вареной колбасой давился, а теперь по утрам кофе из серебряного кофейника пьешь. И не просто так пьешь, а со значением. Блаженствуешь от этого. Очуметь какой барин стал! Ты помнишь, каким ко мне пришел? Вспомни, с чего начинал.

Парижер молчал.

– Ладно, – вздохнул Железо. – Откуда узнал?

Парижер продолжал молчать.

Железо нехорошо улыбнулся:

– Ты же знаешь меня и что я могу с тобой сделать.

– Знаю, – не стал возражать Парижер.

– Так говори, пока я в равновесии. Ты захотел от меня избавиться и завладеть фабрикой? У тебя совсем голова прохудилась? Сколько бы ты ее удержать смог? Пару месяцев?

– Про фабрику мне Стефан с Кареном сказали, – произнес Парижер.

У Железо удивленно поднялись брови:

– А они при чем? Это же не наши люди. У тебя с ними даже шапочного знакомства не было.

– Они долю предложили. Им был нужен человек, чтобы эти пять миллионов всучить. Человек, которому бы ты доверял. Я отказался, но, когда Карен сказал, какие ты деньги мимо общего котла проносишь, согласился.

– А не проще было меня пристрелить? – спросил Железо.

– Какая польза с тебя мертвого? У Стефана с Кареном, кроме информации, что фабрика твоя, ничего не было. Как бы они ее заполучили? Вот решили тебя посадить, а потом обменять твою свободу на фабрику.

– Они думали, что будет, когда я выйду?

Парижер оторвал глаза от пола и взглянул на Железо:

– А кто сказал, что ты бы вышел?

Железо встал с корточек, глубоко вздохнул и, сунув руки в карманы, уставился в темное окно, по которому били дождевые капли. Я наблюдал за ним. О чем он думал, мне было совершенно непонятно. О чем бы думал я, произойди со мной такое?

– Наверное, тошно в такую погоду умирать, а, Парижер? – неожиданно произнес Железо и, помедлив, добавил: – Помнишь, пять лет назад я предлагал вам вложить деньги в производство? Убеждал, как это выгодно. Никто из вас и копейки не дал. Вам и так хорошо было. А я все, что имел, в эту фабрику вложил, в долги влез. И теперь ты предъявляешь претензии, что я с вами не делюсь? Прав ли ты?

Парижер промолчал.

– Где найти этих недоносков? – спросил Железо.

– Это не секрет. У них ночной клуб в районе Варшавской, – заговорил Парижер. – Дорогое заведение. Стриптиз, консумация. Стефан с Каримом там как прописанные. В отдельном кабинете. Но со стволом туда идти бесполезно. Люди Карима на входе всех обыскивают.

Я слушал Парижера и гадал, убьет ли его Железо или нет. Стефана с Каримом так наверняка. И, похоже, мне тоже придется в этом участвовать.

Замолчав, Парижер ловил глазами каждое движение Железо. Он еще на что-то надеялся. Железо взвел курок.

– Руки развяжи, – попросил Парижер. – Затекли, сил нет.

Саня принес с кухни нож и перерезал веревку. Парижер принялся массировать предплечья.

– Ну, отошли? – спросил через некоторое время Железо.

– Отошли, – ответил Парижер.

Я отвернулся к окну. Выстрел гулко прозвучал в просторной гостиной. Я повернул голову. Парижер с простреленным виском лежал на боку. Железо вложил ему в руки пистолет, затем подобрал с пола веревку.

– Пошли? – буднично обратился он ко мне.

Я кивнул. Мы спустились вниз и сели в «навигатор».

– Ты авто когда-нибудь угонял? – спросил Железо.

– Нет, – ответил я, пытаясь понять, что он задумал.

– Сможешь?

– Смотря какую.

– «Жигули»?

– Смогу.

– А если они милицейские?

Я медленно повернул голову и посмотрел на Железо. Он усмехнулся и тронул машину.

Шел четвертый час утра. Москва спала. От прошедшего дождя блестел асфальт проспектов, и в нем холодным светом отражались мигающие на перекрестках светофоры.

– Зачем нам милицейская машина? – спросил я.

– Я передумал, – произнес Железо.

Я с облегчением вздохнул.

– Нужна не только машина, но и милицейская форма, а потому придется захватить милицейский моторизованный пост.

Я улыбнулся этой шутке, но в следующий момент с ужасом понял, что Железо совсем не шутит.

– А как ты думаешь проникнуть в клуб к Кариму? – поймав мой взгляд, спросил Железо.

Все-таки он был определенно безумен. Всадник Без Головы! Теперь я очень хорошо понимал, почему он получил такое прозвище. Как иначе можно было назвать этого психа?

Я несколько мгновений смотрел ему в глаза, пытаясь понять, что скрывает их радужная голубая оболочка. Какая реальность, так отличающаяся от нашей, где живу я и остальные, прячется за ней?

– Напасть на милицейский пост?! – произнес я. – Но это же… это же…

– Да, именно то, что ты думаешь, Бензин! Это табу! А знаешь, если бы волки не боялись прыгать через красные флажки, они оставались бы живыми. Тебе просто непривычно. У тебя стадное мышление. Но когда ты нарушаешь табу, то вырастаешь над собой. Из мальчика, который стоял с рожком в руке на заправке и мечтал о должности менеджера, московской прописке, квартире и дорогой тачке, ты становишься свободной птицей, которая с высоты своего полета «делает» на голову любому, кто остался внизу. И на их ценности заодно. Поскольку из того, что осталось там, под тобой, ценна только Любовь. Остальное без сожаления можно покрыть толстым слоем дерьма. – Железо хлопнул меня по плечу. – Ну, Бензин, разве не стоит ради этого напасть на милицейский пост?

Я вздохнул и покосился на Железо. Все-таки этот тип в душе был поэт. Как ни крути. Он не писал рифм у, но говорил как лирик.

– Потом напомни, я тебя с человеком сведу. Пройдешь техминимум по угону машин, – сказал Железо.

По пути мы куда-то заехали: дом стоял с краю жилого массива. Железо остановил машину и сказал:

– Подожди здесь, – и вошел в подъезд.

Пост удалось отыскать в узком проезде между глухой стеной супермаркета и бетонным забором. Оставив машину за углом, мы направились к нему. Проезд был темным. Слабый свет, что падал из-за угла супермаркета, не разгонял мрака.

– Чем тебя смущают милиционеры? – говорил на ходу Железо. – Те же граждане, только более беспечные, поскольку не ожидают, что на них посмеет кто-то напасть. Они же в форме! Это всего лишь еще одна условность, не более. Но они думают, что на них броня.

«Жигули» с надписью «Милиция» светлым пятном маячили впереди. Они казались давно и безнадежно спящими.

– Ты справа, я слева, – шепнул мне Железо, и мы разделились.

Когда до «жигулей» оставалось всего несколько метров, я замедлил шаг. «Может, там никого?» – пришла в голову мысль. Уж больно безжизненный вид имела машина. Чуть позже, находясь у ее передних дверей, я заметил за стеклами салона неясный силуэт. «Что, если нас заметили и ждут и, стоит только открыть дверцу…» – проплыла в голове еще одна мысль.

Одной рукой сжимая пистолет, я второй медленно потянул ручку дверцы на себя, ожидая чего угодно – выстрела, окрика. Но то, что случилось в следующий момент, превзошло самые смелые фантазии – милиционер выпал из салона, как мешок с картошкой. Глухо звякнул об асфальт его автомат, который я тут же отшвырнул ногой в сторону. «Мертвый!» – мелькнуло у меня в сознании, но в следующий момент милиционер пошевелился. Я стволом пистолета прижал его голову к асфальту:

– Замри, если жить хочешь!

– Бензин? – раздалось с той стороны машины.

– Все в порядке, – отозвался я и сказал милиционеру: – Раздевайся.

Через несколько минут мы уже ехали по Москве в сторону Варшавской. Я впереди в «жигулях» в форме лейтенанта милиции, с двумя связанными милиционерами в багажнике. Саня за мной на своем «навигаторе». В штатском. Сержанту, в отличие от лейтенанта, оставшегося в одних трусах, повезло – оказался мал ростом, и его форма Железо не подошла.

В кармане зазвонил телефон. Я поднес трубку к уху.

– Это я, – произнес голос Железо. – Как только минуешь метро, на первом же перекрестке свернешь направо. Проедешь до светофора и свернешь налево. Там встанешь и подождешь меня.

Дом был двухэтажным. Над дверью тускло мерцала лампочка, освещая надпись: «Жокей-клуб». Мы стояли метрах в пятидесяти от него.

– Подъедешь через несколько минут после того, как я войду, – говорил Железо, передавая мне обе своих беретты и ключ от «навигатора». – Карен дерьмо, интриган. Барыга, что с него взять. Когда-то торговал на Рижском рынке фруктами, потом кому-то задолжал. Чтобы деньги не отдавать, ушел в банду, земляки приняли. Трус, но за ним стояла реальная сила. Благодаря этому и встал на ноги. Стефан – албанец. Настоящий головорез. Прошел всю югославскую заваруху. Но за ним никого. Они случайно познакомились в мечети. Карен быстро сообразил, что в Стефане есть все, чего нет у него, и пригласил к себе. Через несколько минут, не позже, – еще раз напомнил Железо. – Убивать меня им резона нет, но в плен взять попробуют. Это на всякий случай, – он достал из кармана гранату, протянул мне, подмигнул и двинулся к клубу.

Я посмотрел на часы, зашел за угол, где стояли обе наши машины, и сел в «Жигули». В багажнике заворочались.

– Тихо! – рявкнул я. – Через пятнадцать минут вас выпустят.

Сзади затихли.

Я снова посмотрел на часы, вздохнул и со ставшей уже привычной мыслью «Что я делаю?» тронул «жигули». Разогнав их по прямой, насколько было возможно, я резко, с визгом шин, затормозил перед самым клубом и выскочил из машины. Дверь в клуб открылась, и показалась фигура, которая своими плечами едва не превосходила дверной проем. Она шагнула на крыльцо, а за ней возникла еще одна. Я одернул коротковатый мундир и быстро взбежал на крыльцо. Вышибалы не торопились посторониться.

– Это частное заведение, – сказал один из них, преграждая дорогу.

Я прищурился, холодно разглядывая громилу, и произнес:

– В ваше частное заведение пару минут назад вошел опасный преступник.

– Ничего не знаем, – ответили мне. – У нас есть распоряжение: в форме никого не пускать.

– Либо я вхожу и беру преступника один, без лишнего шума, либо вызываю ОМОН, и тогда ваше заведение переворачивают вверх дном. Выбирайте, – заявил я.

За поясом, под мундиром, у меня торчало три пистолета, а в правом кармане брюк лежала граната, которой снабдил меня Саня.

– А сможешь? – недоверчиво окинул меня взглядом один из вышибал.

– Не таких брал.

– Ну хорошо, только без шума, – сказали мне.

– Договорились, – произнес я, входя в дверь.

В заведении, колеблясь вместе с табачным дымом, висел мягкий желтоватый полумрак. Мой взгляд тут же уперся в рослую брюнетку, одетую как бы наполовину, потому что вся правая ее сторона была оголена, лишь на соске полной груди лежал вырезанный из фольги кленовый лист. Я отвел взгляд в сторону и осмотрелся. В этом помещении находился бар. Железо говорил, что кабинет где-то внутри, в основном зале.

Под удивленный взгляд бармена я двинулся вдоль стойки и достиг арки. Через нее была видна абсолютно голая девица, извивающаяся у шеста. Я прошел под арку и оказался в просторном полутемном зале с кожаными диванами и столами. Публики уже почти не было – человек пять в разных углах, с девицами. Черт! Где же дверь?! Мой взгляд заскользил по стенам и остановился на едва заметном прямоугольнике в самом конце зала. Я двинулся туда. Ручки дверь не имела. Очевидно, открывалась внутрь. Чуть поколебавшись, я толкнул дверцу, шагнул вперед и оказался в небольшой комнате с такими же белыми кожаными диванами, как и в зале. За столом находилось четверо: один восточного типа с большими маслеными глазами, видимо Карен, рядом с ним человек со шрамом от уха до рта и стылым взглядом, потом Железо и справа от него, уперев ему в ухо ствол пистолета, сидел тип, внешностью напоминающий цыгана.

Все четверо уставились на меня. В первый момент я замешкался, не ожидая такого оборота. Но потом быстро нашелся и произнес:

– Железнов, вы арестованы. Вы обвиняетесь в убийстве, а также в неоднократном вымогательстве денег и материальных ценностей.

– Бумага есть? – спросил Железо.

– Обязательно, – сказал я и сунул руку под китель.

Во внутренний карман я не полез. Вместо этого опустил руку ниже, нащупал рукоятку пээма, выхватил его из-за пояса и выстрелил цыгану в плечо. Его отбросило к стенке. Остальные вскочили. Железо метнулся ко мне. Я распахнул китель. Железо выхватил у меня из-за пояса оба пистолета, и в это время погас свет. Я бросился на пол и под грохот выстрелов, крики, звон битого стекла и визг, который доносился из основного зала, пополз к двери. Мне повезло. Я нащупал ее с первого раза, распахнул и, чуть привстав, выкатился наружу, а затем быстро переполз в сторону.

Выстрелы внезапно смолкли, и раздался голос с сильным кавказским акцентом:

– Разван, включите свет!

Теперь точно крышка, подумал я. Если Карен жив, а это, скорей всего, его голос, то Железо мертв. Все вышло совсем не так, как мы планировали. Нужно было срочно выбираться отсюда, прежде чем включат освещение. Выход был где-то впереди и чуть левее места, где я находился.

Я вскочил и бросился вперед. Мне удалось сделать несколько шагов, а потом я на кого-то налетел. Этот кто-то был очень здоровым, скорей всего один из тех ребят, что стояли на входе. Я отлетел от него, как мячик, и свалился на пол. Самое паршивое было в том, что от внезапного удара у меня из руки вылетел пистолет. Искать его в темноте было бессмысленно, и я быстро пополз вдоль стенки, помня, что где-то недалеко стоят столы с диванами.

Зажегшийся свет застал меня как раз там, куда я стремился, – под столом, между диванами. Укрытие было ненадежное, но по крайней мере сразу не пристрелят.

– Где он? – крикнул все тот же голос с акцентом.

– Где-то здесь, – произнес другой голос. – В темноте на меня налетел. К выходу рвался.

– Под столами смотрите! – приказал голос с акцентом.

Слева раздался грохот перевернутого стола.

Я коротко выдохнул, достал из кармана гранату и встал с поднятой вверх рукой:

– Всем руки за голову, лицом к стене. – К своему собственному удивлению, мне удалось произнести это спокойно и даже буднично, без малейшей истерической нотки.

Их было четверо: Карен, рядом с ним еще какой-то пижон в черном костюме с бабочкой и двое вышибал. Все вооружены. Худшее было в том, что они стояли отдельными группами – вышибалы возле входа, Карен с типом в черном костюме слева от меня. Лицом к стенке никто поворачиваться не стал. Но по крайней мере никто и не стрелял. Уже и это было хорошо.

Возникла пауза.

– Ну и в кого ты бросишь гранату, малыш? – прервал ее Карен.

Я посмотрел в его сторону, потом на вышибал. Бросать? У меня не было такого намерения. Мне хотелось лишь одного – выбраться отсюда целым. Но при сложившейся ситуации шансов сделать это было немного.

– В тебя, – сказал я.

Опять возникла пауза.

– Может, разойдемся красиво? – подал голос Карен.

– Как?

– Иди, – указал Карен на арку. – Разван, пропустите его.

– Пусть они встанут к вам, – потребовал я.

– Ну конечно, – произнес тип в черном костюме. – Ты метнешь гранату, и всех накроешь.

– Ладно, – сказал я. – Тогда пусть они положат пистолеты на пол.

– Кладите, – приказал Карен.

Вышибалы повиновались.

Я двинулся к арке боком, держа в поле зрения обе группы. Нырнув в нее, я обернулся к присутствующим лицом, чтобы не выстрелили в спину. В таком положении я вышел из-под арки в комнату, где находился бар. Боковым зрением мне удалось заметить силуэт со вскинутой рукой. Он стоял у входа. Я метнулся обратно под арку. А в следующее мгновение пуля отколола от ее края кусок штукатурки. В долю секунды рассудив, что мне все равно отсюда не выйти и лучше прихватить с собой двоих, чем одного, я метнул гранату под ноги Карену и типу, что стоял рядом с ним. За мгновение до взрыва гранаты мой инстинкт самосохранения бросил меня в длинном прыжке из арки к барной стойке. Я перекатился через нее под хлопок выстрела, который тут же был заглушен звуком разорвавшейся гранаты. Но сразу после этого вдруг грохнуло еще, причем так, что мои барабанные перепонки заныли от боли, а потом на меня что-то рухнуло.

Я пришел в себя от острого запаха спиртного, которое лилось прямо мне на шею. Сильно болело в ушах. Вокруг был полный мрак и пыль. Я попытался поднять руку, чтобы смахнуть в сторону бутылку, но мои пальцы уперлись в какую-то преграду, а лилось откуда-то выше. Я провел ладонью по препятствию – это было дерево. Стойка бара! – догадался я. Но в каком-то странном положении. Под углом. Спиртное продолжало литься на меня тонкой пахучей струйкой. Кажется, ликер. Я попробовал принять вертикальное положение и обнаружил, что не могу этого сделать. Вокруг меня были доски, обломки кирпичной стены, а сверху барная стойка.

В какой-то момент я запаниковал, но потом подавил в себе страх и попробовал ползти вперед. Мне это удалось, хоть и с трудом. Я пробирался, обдирая бока, в полной темноте, насыщенной густой пылью. Потом моя голова уткнулась в деревянную перегородку, наверное, это был конец стойки. Если дальше пустота, то переборку можно выбить ногой, мелькнуло у меня в голове. Но я не мог развернуться в тесном пространстве. Во мне опять колыхнулся склизкий комок паники: уже ощущалась нехватка воздуха, а пространство за стойкой наверняка завалено. Собственно, она меня и спасла, прикрыв от обломков. Я постучал по дереву – стук вроде не был глухим, а может, это казалось. Я нащупал небольшой обломок кладки и стал бить им в переборку. Было очень неудобно делать это лежа, к тому же не хватало места для размаха. Но я продолжал стучать, время от времени меняя руки. Голову сверлила мысль о том, что за стойкой, скорей всего, нет свободного пространства, все завалено обломками. По логике вещей, так и должно было быть. Но я продолжал тупо бить обломком в дерево. Ничего другого мне не оставалось. Наконец переборка треснула. Дальше дело пошло быстрей, и уже через несколько минут я сделал брешь, сквозь которую смог протиснуться. А потом мои руки уперлись в тупик. От края стойки до выхода было примерно метра четыре. Не так и много. Я стал ощупывать завал перед собой. Кое-какие обломки сидели в нем непрочно, и мне удалось вытащить их, а затем протолкнуть назад, за себя. Потом моя рука внезапно провалилась в пустоту. Похоже, завал был небольшим. Я уперся рукой в край дыры, напрягся, и обломки неожиданно легко подались вперед. Через минуту я расширил дыру до полуметра и, протиснувшись в нее, оказался в пространстве, которое позволило мне сесть. Дальше дело пошло быстрей. Я работал, как землеройная машина, пока не почувствовал приток свежего воздуха. Кроме кладки, здесь было много дерева. Очевидно, обшивка стены. Потом мне удалось выпрямиться едва не полностью. Впереди было по-прежнему темно. Мои руки заскользили по чему-то гладкому, что невозможно схватить. В горячечной одержимости я уперся в препятствие плечом, поднапрягся и, уже вылетая наружу, сообразил, что это входная дверь.

Угодив руками в лужу перед входом и приходя в себя, я некоторое время пребывал в таком положении. Потом поднялся и замер, чувствуя, как между лопаток медленно ползет холодная капля пота. Мои глаза медленно ощупывали мир, который казался мне гораздо ярче, чем полчаса назад, когда я входил в это заведение. Я жадно вдыхал холодный воздух утра, и серенький ноябрьский рассвет казался мне лучшим зрелищем, которое я когда-либо видел. Потом, обнаружив на себе милицейскую форму и заметив милицейские «жигули», что стояли в нескольких метрах от клуба, я вернулся к действительности. Она была такова, что отсюда следовало немедленно бежать. Я подошел к «жигулям», быстро снял с себя форму и постучал по багажнику:

– Эй, там…

– Да? – глухо донеслось в ответ.

– Сейчас открою. Досчитайте до пятидесяти и выбирайтесь. Раньше не советую, пристрелят. Ваших пока нет, никто не узнает, что вас похитили. Оружие в салоне.

Я отпер багажник и в одних трусах, босиком, сжимая в руках ключ от «навигатора», рванулся к углу. Мой взгляд упал на торцевую часть клуба, которая наполовину превратилась в обломки. «Что же это за граната, которой снабдил меня Железо?» – удивился я. Но думать об этом было некогда. Сначала следовало унести ноги. А время для осмысливания второстепенных деталей найдется потом.

«Навигатор» завелся с полоборота. Нога вдавила педаль в пол, и он понесся прочь, разбрызгивая лужи. Навстречу попадались первые машины. Проехав пару кварталов, я остановил машину и оделся. В бардачке нашлась бутылка виски. Я приложился к ней и опустошил едва не на треть. Мне было плевать на то, что до дома ехать не менее получаса и что меня может остановить пост ГАИ. Все мое существо требовало релаксации. Позже я еще раз приложился к бутылке, прямо на ходу. И только после этого в голове зашумело.

Поставив машину на стоянку, я с полупустой бутылкой виски в руках добрался до дома, разделся и упал в кровать.

Проснуться мне удалось лишь во второй половине дня. За окном ветер гнал по небу грязь облаков, на душе было мерзко и неспокойно. Я потянулся к бутылке с виски, а через час опять уснул.

Прошло два дня. За это время я ни разу не вышел из дома. Только смотрел в окно, за которым непрекращающийся ветер гнал и гнал дождевые облака. Все кончилось. И я уцелел. И, что немаловажно, вряд ли меня отыщет повестка с указанием явиться в отделение для дачи показаний. У меня было около четырех тысяч долларов, машина, новая внешность и институт. Для начала неплохо. При необходимости можно позвонить Виктору и попросить работу. Легальную. Да, все складывалось неплохо, только разве в душе стояло ощущение пустоты. А потому я безвылазно сидел в квартире и безразличным взглядом смотрел в окно.

Было утро, и погода, кажется, налаживалась. Ветер утих, и на небе появились большие голубые окна. Я прошел на кухню, засыпал в чайник заварку и стал заливать ее кипятком. В это время в дверь позвонили. Недоумевая, кто это может быть, разве что хозяин квартиры, я открыл дверь. На пороге с рукой на перевязи и бодренькой улыбочкой ожившего покойника стоял Саша Железнов. Наверное, у меня был очень идиотский вид, потому что он рассмеялся.

– Знаешь, Бензин, – произнес Железо. – От меня не так просто отделаться.

– Но как же так? – удивился я, чувствуя, как пустота внутри меня заполняется чувством, схожим с радостью.

– Да все просто, – сказал Железо, входя в квартиру. – Когда началась пальба, в меня несколько раз попали. Но перед этим я успел пристрелить Стефана. На мне был бронежилет. Так что я просто отключился. А потом от взрыва гранаты сдетонировал пороховой погреб. Оказывается, они под полом хранили боеприпасы и оружие. Это мне уже в милиции объяснили. Граната взорвалась как раз над ним. Я оказался недалеко от пролома, так что меня откопали первым. Два дня пролежал в больнице, под охраной. Сегодня вышел. Взяли подписку о невыезде. Но предъявить мне, по большому счету, нечего. Разве что бронежилет с тремя застрявшими пулями. Остальных потом тоже откопали. Но это были уже трупы. Ты почему не ходишь в институт? – неожиданно поменял тему Железо.

– Да мне… я собирался.

– Вот и правильно, – кивнул Железо. – Машина цела?

– Да. На стоянке.

Когда вышли на улицу, Железо протянул мне ключи от «ауди»:

– Ей всего два года. Катайся. Твоя! На днях переоформим. Подбросишь до стоянки и давай в институт.

Я осторожно открыл дверь в аудиторию. Шла вторая пара. Вел ее Григорий Аристархович. Высокий сухой старик. Личность оригинальная. В любой мороз ходил без шапки, шарфа и рукавиц, в кожаном потертом реглане, наверное, еще сталинских времен. Жил одиноко, недалеко от институтской общаги. Студенты часто бегали к нему перехватить денег. Григорий Аристархович не отказывал. Причем делал это странным способом. Он спрашивал из-за двери, сколько надо, а затем, чуть приоткрыв ее, просовывал в узкую щель деньги. При этом его не интересовала личность занимавшего, он даже не пытался ее рассмотреть. Деньги тем не менее ему возвращали.

Я спросил разрешения войти. Григорий Аристархович окинул меня взглядом голубых холодных глаз, кивнул и продолжил:

– Однако, прилежно изучая законы, следует всегда помнить, что закон не есть истина в последней инстанции, поскольку не может охватить все перипетии человеческого существования. Закон – вещь несовершенная, как и все, что придумал человек, как и он сам. Понятие этого пришло давно. Потому и возник суд присяжных…

Я сел на место рядом с четверкой сокурсников: Сергеем, Владом, Жорой и Максом. Они были единственными на курсе, с кем я общался. Меня, скорей, можно было назвать замкнутым, чем коммуникабельным. Эти ребята, как и я, держались обособленно, своей компанией. Они заговорили со мной первыми. Все четверо приехали в Москву из Братска. Жили в общежитии.

– Что случилось? – спросил я шепотом у Сергея, кивая на его перевязанную руку.

– Обжег, – ответил Сергей. – Картошку в чайнике варил, а у него даже ручки нет.

Я кивнул и вдруг подумал, что очень быстро забыл про другую жизнь, где перебиваются скудными заработками и чувствуют себя зрителями, которые смотрят на сцену из темного зала. В зале холодно и чем-то попахивает, а на сцене идет непрерывное блестящее шоу жизни: шелестят под теплым ветром кроны пальм и обласканные удачей счастливчики дают интервью.

После окончания занятий мы вышли на улицу.

– Смотрите, – сказал Макс, показывая на мою «ауди». – Кто-то занял ректорское место.

– Может, он машину поменял, – предположил Сергей.

– Сомневаюсь. Откуда у приличного человека такие деньги, – сказал Влад.

– Это моя, – прервал я дискуссию. Все четверо уставились на меня.

– Шутишь! – сказал Сергей.

– Да нет! – произнес я, доставая брелок с ключами. – Пошли, ее обмыть надо.

Часом позже, когда мы сидели в приличном кафе, а не в забегаловке напротив института, уже изрядно захмелевший Сергей произнес:

– Ты, Отто, наркодилер или деньги отмываешь? Такая машина стоит немало! И непохоже, что это приобретение сильно ударило тебя по карману. Еще и стол закатил!

– Подарок! – ответил я.

– Хорош подарок! – произнес Жора, задержав вилку возле рта. – Впрочем, я не против. Хоть наедимся.

Жора и Влад были лучшими на курсе. Талантами в области юриспруденции. У этих ребят мозги работали словно компьютер. Сейчас они жадно поглощали деликатесы, которыми я заставил стол. Я не жалел денег. Железо был жив, и мой оклад по-прежнему оставался таким же твердым, как и раньше.

Через два дня в аэропорту в одну ночь избили всех таксистов. Нападавшие садились к ним под видом клиентов, по пути в город выбрасывали из машины и били страшным боем. На банальный грабеж это не походило, поскольку касса ни у одного из водителей не была взята. А спустя неделю Железо с десятью своими людьми улетел во Владивосток. Зачем, догадаться было нетрудно. До Находки там рукой подать. Всадник Без Головы ничего не забывал.

А еще через день ко мне в квартиру постучал Виктор. Он выглядел немного уставшим, но был по-прежнему элегантен и даже аристократичен в распахнутом длинном плаще и темном костюме под ним. Виктор достал из кармана плаща конверт и положил передо мной.

– Что это? – спросил я.

– Кто знает! – пожал он плечами. – Может, счастье, а может, наоборот. Может быть, тебе вообще не стоит его открывать.

– А вы бы рискнули? – спросил я, беря конверт в руки.

– Я бы – да, – сказал Виктор.

Я разорвал конверт. В нем лежала распечатка с компьютера, какие-то адреса и фамилии. Всего восемь.

– Что это? – спросил я.

– Все московские владельцы «Мазды-Кабуры».

– Спасибо! – произнес я, вглядываясь в листок.

Здесь было четыре женские фамилии, но ни одна не подходила по возрасту.

– Видимо, машина зарегистрирована не на нее, – сказал Виктор. – Придется побегать. Придумай что-нибудь вразумительное, чтобы не выглядеть идиотом и не настораживать людей.

– В смысле? – не понял я.

– Я имею в виду, как ты будешь у них спрашивать о той девушке и кем представляться при этом. Вряд ли люди будут откровенны с человеком, которого впервые увидели.

– Ерунда, что-нибудь придумаю! Главное, есть адреса, – произнес я с энтузиазмом.

Виктор внимательно посмотрел на меня:

– Знаешь, дружок, будь осторожен. Любовь! – Виктор криво улыбнулся. – Это как океан, в который ты валишься с кормы своего благополучия. Чем кончится – неизвестно. Но если океан можно хотя бы отчасти просчитать: мели, течения, шторма, то кто просчитал любовь? Никто не написал навигацию чувств. И не напишет. Так что подумай. Может, остановиться, пока не поздно?

Я слушал его слова вполуха. В голове у меня вертелась мысль о том, что надо прямо сейчас купить карту Москвы, определить маршруты, дождаться вечера и выезжать.

– До двадцати ехать нет смысла, пробки, – словно читая мои мысли, сказал Виктор. – Тогда уж лучше на метро. – Он опять полез в карман, достал оттуда складную карту города и бросил ее на стол, – вот держи, – затем сунул в рот сигарету, прикурил и, внимательно рассматривая меня сквозь облако дыма, произнес: – Удачи!

Я вышел на улицу в сумерках. Холодный дождь вовсю поливал Москву. Сквозь его завесу огни ползущих по улице автомобилей выглядели расплывчатыми.

Первыми я выбрал станции метро «Академическая» и «Ленинский проспект». Они были самыми близкими от меня.

Мое сердце стучало громче обычного, когда я вошел в дом на улице Ивана Бабушкина. Дверь квартиры двенадцать была обыкновенной, стандартной. Я позвонил. Мне открыл мужчина средних лет с большой залысиной.

– Вы владелец красной «Мазды-Кабуры»? – спросил я.

– А в чем дело? – подозрительно уставился на меня мужчина.

– Я частный детектив. Расследую деликатное дело. Люди, что мне его поручили, не желают обращаться в милицию, – ответил я. – Мне хотелось бы знать, вы сами ездите на этой машине?

– Да, – ответил мужчина.

– В конце лета вы никому не одалживали свою машину? Например, женщине. Вспомните хорошо.

– Я вообще никому не даю свою машину, не имею такой привычки. Тем более женщине.

Водянистые глаза владельца «мазды» смотрели на меня холодно и настороженно.

– Ну что же, извините, что потревожил.

Первая попытка оказалась неудачной, но у меня было еще семь. Я вышел из дома и быстро двинулся к метро.

Первый день ничего не дал. Я успел объехать пять адресов. Последний из них мне удалось проверить уже около одиннадцати вечера. На второй день вечером я снова вышел на поиски.

Это была двенадцатиэтажка на окраине Москвы. Моя последняя надежда. Два других адреса оказались такими же пустышками, как и предыдущие.

Я позвонил. Дама среднего возраста с недовольным видом открыла дверь, держала в руках тонкую дымящуюся сигарету.

– Вам что? – спросила она, прежде чем я успел открыть рот.

– Мне? – Мой взгляд безразлично скользнул по голубым глазам блондинки, в которых угадывался некий интерес к возникшему на пороге объекту, ее полному лицу и бюсту.

– Скажите, кто в вашей семье ездит на красной «Мазде-Кабуре»?

Блондинка несколько секунд сверлила меня глазами, потом затянулась сигаретой и вместе с дымом выплюнула фразу:

– Какая к черту семья?!

Дверь с треском захлопнулась. Кажется, меня угораздило наступить на больную мозоль. Я вышел на улицу. Из тьмы над головой срывался мелкий снег и тут же таял на мокром асфальте, как моя надежда. Я стоял и смотрел в ночь, туда, где лежал огромный город, в котором найти человека было гораздо трудней, чем монету в песке большого пляжа. Мне стало холодно. И я вдруг вспомнил, как Саня Железо на мой вопрос, зачем он это делает, странно ответил: «Холодно». Теперь мне было понятно, что он имел в виду.

Я много раз представлял себе эту встречу. Как Она увидит меня, совсем другого человека! Не с заправочным пистолетом в руке и не с ушами, торчащими на полметра в сторону. Но ничего подобного не произошло. Видимо, нам не суждено встретиться. Виктор посчитает, это к лучшему. Но я с ним не соглашусь, поскольку она искала меня и вздохнула, узнав, что я больше не работаю на заправке. И это кое о чем говорило, а может быть, и о многом. Теперь уже не суждено знать. Как и ее имени.

Часть вторая

Огни Москвы

И говорю тебе: постой! Постой! Над этой суетой, Любимая, по слухам, есть Любовь.

Геннадий Жуков

Ночь мелким дождиком накрыла Москву. В его завесе плыли кремлевские звезды, купола соборов, башни высоток и текла Москва-река, по которой крался запоздалый теплоход.

Я кинул взгляд на часы и вошел в ночной клуб недалеко от набережной – заведение дорогое, бестолковое и модное. Мы с Владом договорились здесь встретиться. Я сел за столик, заказал кофе и стал рассматривать клуб. Он мне не нравился; более того, был неприятен, как и большинство модных московских заведений. С этим я уже смирился, как, впрочем, со многими другими вещами. Как сказал по этому поводу Виктор: «И правильно сделал. Всех дураков не перебьешь». «Но к этому надо стремиться, ну хотя бы пробовать, ради удовольствия» – это уже слова Железо. Но он был бузотер и мог себе такое позволить, а я юрист и лицо фирмы.

Я сделал пару глотков из чашки и стал рассматривать интерьер и людей. Минут через пять позвонил Влад и сказал, что ненадолго задержится: его клиенту срочно понадобились какие-то документы.

Я пил кофе, мой взгляд рассеянно блуждал по публике, которая, несмотря на раннее время, уже на треть заполнила клуб. Дорогой вовсе не означало элитный. Его, скорей, можно было назвать престижным. И сходство в ценах не уравнивало статус заведений. Сюда приходили те, кого не пускали в элитные клубы, но кто тоже хотел выразить свою значительность: молодые буржуа, бизнесмены и мошенники средней руки. Естественно, и соответствующие этой категории особы женского пола с хищными взорами.

Из представителей мужского пола преобладали относительно молодые упитанные индивидуумы. Они держались уверенно, у них были холеные физиономии и толстые оттопыривающиеся зады, которые обтягивала ветошь из дорогих бутиков. По-иному я не мог назвать то, во что они были одеты. Делая из чашки глоток за глотком, я утешал себя мыслью о том, что это не показатель действительности, что есть военные училища, спецназ и прочее, где мужчины не имеют поросячьих морд, мускулисты и поджары. Мне вдруг пришла в голову мысль о том, что мир – это клубок противостояний. Они между черными и белыми, между мусульманами и христианами. Такие противоречия на виду. Но есть другие, скрытые, им так мало придают значения. Например, противостояние бумажника и личности, в котором последняя сдает позиции. Ее компоненты – душа, внешность и прочее – такие теперь маловажные элементы существования. Бумажник значительно перевешивает. Личность же, покрываясь прыщами и жиром, сходит на нет.

Ко мне подсела компания из трех девиц. Брюнетка и две блондинки. Брюнетка была самой привлекательной, но какой-то нервной. Похоже, ей срочно надо было в дамскую, припудрить носик кокаином. Я смотрел сквозь них бесцветным взглядом, ощущал на себе взоры этих центровых сук и был уверен, что они оценили меня еще до того, как сели за столик. На мне был сшитый на заказ костюм от итальянца-портного, по сравнению с которым даже френчик от Дольче Габбана выглядел бледновато. С Риккардо меня свел Виктор, когда я получил диплом. «Это не Труссарди, по крайней мере звучит прилично, – усмехался он. – К тому же покупать готовое – участь плебеев с толстой мошной». С тех пор костюмы и пальто я шил у Риккардо.

Я шкурой чувствовал заинтересованность девиц и, чтобы подразнить их, слегка оголил левое запястье, на котором болтались часы «Константин Вашерон». Я был уверен, что им знакома эта марка. Как и многое другое из области дурных денег. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что они не знают значения слова «антипод» или затрудняются указать точку на карте, лежащую вне туристических линий. Но касаемо цен на роскошь, от машин до мужских галстуков, подобные особы являлись экспертами. Они не были проститутками, берущими единовременную плату, а представляли новый вид паразитирующих существ, рассчитывающих не на ночь, а на более долгие отношения с мужчиной, а нередко и с двумя параллельно. Более длительные отношения приносили более длинные дивиденды. Но если после проведенной с ними ночи мужчина исчезал, оставляя на столике некую сумму, они не считали время потерянным. Они были повсюду. Казалось, что женская половина населения Москвы, по крайней мере две трети ее незамужней части, переметнулась под их знамена и стала продажными тварями. А может, и была по своей сути таковой всегда.

– Молодой человек, – обратилась ко мне блондинка. – У вас с собой нет?

– Чего именно? – не понял я вопроса.

– Того, чего нет в баре, мы заплатим. – Голубые глаза взглянули на меня с напускным сожалением и иронией.

Я понял. Эти ясные глазки хотели чуть подернуться кокаиновой дымкой. Но, скорей, это была попытка знакомства, совмещенная с ненавязчивым вымогательством. Пробный шар.

– К сожалению, нет, – ответил я.

Наконец у входа мелькнула фигура Влада. Я приподнялся и махнул рукой.

– Добрый вечер! – поздоровался со всеми Влад, подойдя к столику.

Ему ответили кивками и снисходительными взглядами. Влад одевался как молодой клерк, кем, впрочем, и являлся на данный момент. У него была золотая голова и полное отсутствие связей. Концы с концами он и его друг Жора сводили благодаря халтурам, которые я подбрасывал. К этому времени у меня был оклад в двести пятьдесят тысяч рублей. Я был лицом легальных предприятий Железо, а заодно вел дела нелегальных. То есть выполнял роль стряпчего при короле. Мне не хватало опыта и требовались помощники, которых я находил в лице Влада и Жоры.

– Присаживайся! – кивнул я на диван возле себя. – Что будешь пить?

Влад присел:

– Я не против ста грамм. День был тяжелым. Но, может, сначала о деле?

– И о деле тоже, – согласился я, подзывая рукой официанта.

– Сто «финляндии» и стакан сока, – сказал Влад.

Девицы заказали виски.

– Вместе считать? – спросил официант.

Я кинул взгляд на его продувную рожу и подумал, что, будь на моем месте Железо, официант запомнил бы этот день надолго. Девицы, напустив иронию на лица, держали паузу, и у Влада чуть не сорвалось: «Да!» Но у него было скоростное мышление, и он, мгновенно просчитав ситуацию, прикусил язык. Ему бы за свои сто расплатиться без ущерба для кармана. Цены здесь стояли космические.

– Отдельно, – вмешался я.

Официант кивнул и удалился.

– А мы думали, вы джентльмен, – язвительно произнесла брюнетка.

Это было грубовато. Колоть следовало бы более изящно.

– Я джентльмен, – спокойно парировал я. – Только вот беда: вы не леди. К тому же я плачу лишь за тех, с кем сплю, а сплю я с теми, кто испытывает ко мне хоть какой-то еще интерес, кроме денежного.

Губы брюнетки презрительно скривились:

– Вы ищете любви?

– В этом-то борделе? – Теперь презрительно улыбался я. – Она не живет здесь. И если бы вдруг по ошибке забрела сюда, то не протянула бы и десяти минут. И вскоре мы бы обнаружили ее блюющей в сортире. В лучшем случае, здесь можно встретить страсть. Хотя без белого порошка она тоже тут не задержится. – Мои глаза медленно ползли по лицам девиц, с одного на другое.

Получив отпор, хищницы молчали. Потеряв к ним всякий интерес, я обратился к Владу:

– Есть возможность отличиться. Железо хочет отсудить предприятие. Дело серьезное. У оппонентов опытные юристы. Я хочу, чтобы вы с Жорой помогли мне. В случае удачи ваш гонорар составит сорок тысяч евро на двоих. И разумеется, слава. В Москве об этом станут говорить. Вы сразу приобретете вес. Если проиграем, Железо по головке нас не погладит. Подумайте. Если вы не захотите, я откажусь. Пусть найдет кого-то более опытного.

Влад долго цедил водку сквозь зубы и наконец произнес:

– Подробней, пожалуйста.

Через полчаса мы покинули клуб. Из темноты над нашими головами по-прежнему сочился теплый летний дождь. Он был почти неощутим. Мы подошли к реке. Я глубоко вдохнул и произнес:

– Хорошо! Черт, как из погреба вылезли.

– Помойка! – коротко резюмировал Влад. – Но с женщинами, – и вздохнул. – Интересно, можно такую найти, чтобы не особо приглядывалась к твоему бумажнику?

– Вряд ли, – сказал я. – К тому же даже просто на мелочи: бар, кино, выставка, еще какое-то мероприятие – тысяч двадцать пять рублей в месяц уйдет. Если по-скромному. Да и потом, куда ты ее приведешь? В свою конуру, что вы с Жорой снимаете? – Я вгляделся в мрачное лицо Влада. – Знаешь, ты можешь ко мне привести. Где переночевать, я найду. Могу дать еще машину на вечер. Пыль в глаза пустить. Может, тогда удастся завоевать… э… – я слегка замялся. – Желудок желанной женщины.

– Желудок? – посмотрел на меня Влад.

– Ну да, – я пожал плечами. – А что ты хотел? У них нет сердца. Нынче любят органом потребления. Желудком. А сердце – символ того, что в руки не взять, на пальчик не надеть и не сожрать, как банку черной икры.

– У моей будет сердце, – заверил меня Влад и после короткой паузы добавил. – У тебя ведь тоже нет девушки, хотя ты и при деньгах. Что-то здесь не сходится.

– У меня это другое дело!

Влад удивленно вскинул на меня глаза:

– Ты все не можешь забыть ту девочку на «мазде»?

Я ничего не ответил и повернулся к реке. На темной воде, накрытой мелкой сеткой дождя, колыхались, дрожали огни фонарей. Все эти годы я искал Ее, но не смог найти. И теперь во мне не было ни малейшей надежды на то, что встречу ее. И забыть ее я тоже не мог. Это было странно и, видимо, глупо. Тем более на фоне Москвы, Но это было так.

– Знаешь, я согласен! – неожиданно сказал Влад. – Думаю, Жора тоже не откажется.

– Что ж, тогда завтра мне нужно будет представить вас Железо.

– Что ж, договорились!

Я припарковал «ягуар» на скошенной линии, обозначающей конец парковки. Ставить здесь машину не разрешалось, но мне было плевать. Я, юрист, хорошо знающий законы, оперирующий ими и при нужде взывающий к ним, имел внутреннюю тягу к их нарушению. Сказывалось длительное общение с Сашей Железновым. Видимо, анархизм заразителен – не на уровне идеи, а на уровне животной потребности, внутреннего бунта. Полагаю, любой не прочь хорошенько «дать этому миру в морду», но не каждый способен. Разве что вот такую мелкую выходку, которую, походя, только что сделал я.

Я распахнул двери офиса и в сопровождении охранника прошел в кабинет. Рачковский был самоуверен, снисходителен, источал светский лоск и манеры. Даже его упитанность неким странным образом была не лишней, а наоборот, дополняла образ преуспевающего человека.

– Ну, юноша, вы пришли обточить об меня свои молодые зубки? – произнес он, приглашая меня сесть.

– Что-то вроде того, – ответил я.

Рачковский был опытным юристом, прошел огонь и воду. Он подавлял своей личностью. Но я, за эти годы побывав вместе с Железо во многих переделках, повзрослел, заматерел и был тоже не подарок. Мне удалось получить все, что когда-то на заправке пообещал Железо, прежде чем я запрыгнул к нему в джип. И еще много того, чего он не успел пообещать. Кроме того, из меня вынули пулю, я месяц проходил на костылях – сломал ногу, когда прыгнул с моста в мелкую речушку под Москвой. Но остался жив. А водителя и одного из людей Железо, попытавшихся отбежать от машины, взрывная волна вместе с перилами снесла с моста. Мне пропороли бок заточенным арматурным прутом и если бы я не успел увернуться, то проткнули бы насквозь. Я не считаю пары ребер, по одной с каждой стороны, что не выдержали и сломались под напором кулака Луиса Доминиканца, к которому меня приставил на обучение Железо. Но, опять же, если бы не тренировки Доминиканца, мне бы пропороли не бок, а желудок. Доминиканец был еще тот фрукт. Ходили слухи, что он состоял телохранителем у Фиделя Кастро. Доминиканец не учил танцам – он учил убивать и калечить. Брал за это тысячу долларов в месяц. Похоже, не зря. Так что меня трудно было придавить чьим-то авторитетом или смутить многоопытным проницательным взглядом. Кроме того, я учился разговаривать с людьми у Железо. А тот всегда мог найти пару неожиданных аргументов в свою пользу. А еще мы хорошо подготовились. Я, Влад и Жора.

Так что Рачковский видел перед собой лишь надводную часть айсберга, а именно самоуверенного выскочку – сопляка, которого он прихлопнет как муху. За Рачковским стояли бизнесмены, за мной Железо. Когда-то такие конфликты решали другим путем. Пулеметом. Но Железо, в том что не касалось личного, давно придерживался буквы закона. Зато в личном он по-прежнему был на высоте. Он все так же регулярно плевал в лицо этому миру и даже чистил ему морду. И в этом ум Железо был как изощрен, так и равно парадоксален: как-то мы пошли в кинотеатр с котелком картошки в мундирах – только что с плиты, селедкой, завернутой в газету, и несколькими головками лука. Когда погас свет и вокруг начали пожирать попкорн и другие суррогаты, запивая их колой, мы принялись за свои припасы. Чистили картошку, резали селедку, хрустели луком. Кроме того, мы громко переговаривались, комментируя свои ощущения. А еще бросались огрызками селедки и картошкой в тех, кто особенно усердно поедал попкорн. Все кончилось скандалом. Вызвали полицию. Когда включили свет, Железо картинно, как Ленин, протянул вперед руку и с высоты двадцатого ряда громко произнес речь:

– Сержант, посмотри на этих скотов. Они что, не могут пойти в столовую и там жрать?! Кинотеатр – это место приобщения к искусству, а не к корыту с американскими помоями.

Мы встретились глазами с Рачковским. Они у него были мудрыми и чуть снисходительными и напоминали мне глаза одного пыльного хрена, главного редактора журнала, куда мы с Железо как-то заезжали. Тот тоже смотрел на нас так, словно сумел заглянуть за предел и увидеть Нечто. Только в отличие от Рачковского, дела которого процветали, журнал горел синим пламенем и должен был вылететь в трубу.

Мне было известно, что Рачковский наводил сведения обо мне. Ему скормили то, что и полагалось для посторонних, то есть немногое: армия, институт, бумажная работа у Железо. Вряд ли он мог знать даже то, что я работал на заправке. Его же биографию Железо изложил мне довольно подробно: был адвокатом, сидел при Советах. После освобождения работал на мясокомбинате помощником убойщика скота, потом там же юристом. В перестройку организовал кооператив при комбинате, участвовал в приватизации предприятия. Но ничего с этого не получил. Затем помогал приватизировать ряд других предприятий, параллельно ловко провел ряд дел.

Я открыл папку с бумагами. Когда я учился, меня очень интересовала адвокатура. Живые люди, которых надо было защищать, речи, борьба аргументов и прочее. Здесь же сплошь бумаги. Но дело требовало, чтобы я стал крючкотвором. К тому же Виктор намекнул, что мне не хватает гибкости и что я кое в чем схож с Железо. И в какой-то момент может случиться так, что, вместо того, чтобы защищать клиента, я, как минимум, испорчу ему физиономию, а как максимум, обеспечу увесистый срок.

– Ну-ну! – оживился Рачковский, поглаживая рукой небольшую бородку. – Что вы мне принесли?

– Компромат.

Я вышел от Рачковского через десять минут, оставив его очень озадаченным. Но до победы было далеко. Я знал, что Рачковский что-нибудь предпримет. Мы даже догадывались – что и были к этому готовы.

Медленно двигаясь в потоке машин по Профсоюзной – час пик был в разгаре, – я увидел «свою» заправку. Иногда, проезжая мимо, я сворачивал к ней, останавливался и молча смотрел, как подъезжают и отъезжают машины. Зачем я это делал и что хотел увидеть, было неясно даже мне самому. За эти годы на моем месте сменилось три человека, и ни один из них не видел «Мазды-Кабуры». И сейчас я опять сделал этот бессмысленный ритуал – свернул с проспекта и медленно вкатил на бензоколонку.

Машины заправлял невысокий, уже в годах узбек. Это было печальное зрелище. Я подъехал, и он засуетился.

– Не надо заправлять, друг, – сказал я, опустив окно. – Вот возьми. – Я протянул ему свою визитку и двадцать долларов. – Если вдруг подъедет красная «Мазда-Кабура», запиши номер и позвони. Получишь еще сто долларов.

Узбек, удивленно вскинув на меня узкие глаза, кивнул.

Вечер уже вступал в свои права. Небо было чистым, и над заправкой повисла одинокая звезда. Совсем как в тот день, когда я впервые увидел Ее. Я вздохнул и переключил скорость. «Ягуар» легко снялся с места и влился в поток машин. Мимо замелькали пешеходы, дома и только что вспыхнувшие фонари.

В этом проклятом городе-кормушке, где люди сидели буквально на головах друг у друга, было все: власть, страсть, деньги, возможности, кокаин, гении и дауны, – но не было Любви. Они вытолкали ее взашей, как назойливую попрошайку из богатого дома, поскольку тут не до нее. Когда-то изгнали Бога и поплатились. Поплатятся и за Любовь, потому что все, что они делают и чего добиваются, без нее бессмысленно. Так живет тупой жующий скот, которого в конце концов сведут на бойню. Даже отмороженный Железо интуитивно понимал это. Последняя мысль заставила меня вернуться к действительности. Я достал трубку и набрал номер. Железо отозвался сразу же.

– Как прошло?

– С некоторым положительным эффектом, – ответил я.

– Мы в офисе, подъезжай!

Через полчаса я входил в его кабинет. Он был просторным: с кухней, душевой и несколькими большими диванами черной кожи, на которых время от времени спали какие-то сомнительного вида личности с помятыми лицами. Еще здесь имелся черный ход, видимо, для того, чтобы эти личности не сталкивались в коридоре с респектабельными господами, что время от времени посещали мой кабинет, находившийся недалеко от Саниного. Номинально я был главой и владельцем пяти фирм, миллионером. Но по существу подставным лицом. Я заключал сделки, встречался с людьми, решал текущие вопросы, но за всем этим стоял Саша Железнов. И самые важные решения принимал, естественно, он, а я лишь вкладывал их в уши клиентам и партнерам по бизнесу.

Железо был не один. В кабинете находились трое его подельников, теперь они именовали себя компаньонами: Гарри, Братишка и Ишак, прозванный так за неприятный резкий голос, похожий на звуки, издаваемые ишаком. Все трое были значительно старше Саши и неглупы, имели значительный вид, внушающий опаску, и немалый вес в криминальном мире, но главным в этой камарилье все-таки был Всадник Без Головы. Их стынущие взгляды хищников тонули в голубом безумии Сашиных глазах. Они боялись его и в то же время нуждались в нем. И совсем не нуждались во мне. Они считали меня выскочкой, щенком, пустым местом. Им не нравилось, что я слишком много знаю, что курирую их легальную и нелегальную деятельность и что Саша советуется со мной. Возможно, они видели во мне будущего конкурента.

Бандиты о чем-то спорили.

– Присаживайся, – кивнул Железо на отдаленное кресло.

Я сел и встретился с косым взглядом Братишки. С некоторых пор наши отношения стали особо «теплыми»: как-то раз, войдя к себе, я застал в приемной секретаршу с покрасневшими глазами.

– В чем дело, Анна? – спросил я.

– Там, – она указала рукой на кабинет. – Этот жуткий тип, Братишка… Я не пускала его, но он схватил меня за горло. – Секретарь неожиданно расплакалась.

Я вошел в кабинет. Братишка, не обращая на меня внимания, рылся в бумагах. Это было не смертельно – все самое важное я хранил в сейфе, но, даже учитывая контингент и специфику нашего учреждения, все равно слишком бесцеремонно. Братишка на миг оторвался от своего занятия, посмотрел на меня наглыми пустыми глазами и опять уткнулся в бумаги. Мое появление абсолютно его не смутило.

– Что, Бензин, Железо побежишь жаловаться? – спросил он, открывая очередную папку.

Меня давно не унижали, с тех самых пор, когда я «заправил» Жоржа бензином.

Я молча смотрел на бритую макушку Братишки. Конечно, можно было сказать Железо, и Братишка получил бы нагоняй, но тогда я так и остался бы пустым местом, бледным клерком, прикрывающимся спиной патрона. Мой взгляд переместился с макушки бандита на толстый, кило на два, справочник, лежащий на столе. Теперь я внимательно разглядывал его. Несколько секунд. Потом осторожно взял в руки и прикинул на вес. Кажется, подходяще. Братишка, не обращая на меня внимания, продолжал изучать бумаги в папке. Это были отчеты по «Кредо».

Коротко размахнувшись, я изо всех сил треснул бандита книгой по голове. Братишка медленно поднял на меня глаза, они чуть подернулись пеленой, но до нокаута было далеко. Бандит попытался встать, но, едва оторвал зад от стула, я снова ударил его. Он шлепнулся обратно и тут же получил еще один удар. Меня разобрало не на шутку: Братишка все пытался встать, а я лупил его книгой по голове, как скорострельный пулемет. Не могу сказать, сколько это продолжалось, но остановился я лишь тогда, когда Братишка, качнувшись, свалился со стула и замер на полу без движения. Но во мне еще все клокотало. Я схватил бандита за ноги и проволок физиономией по кабинету, затем, под взглядом близкой к обмороку секретарши – представляю, что она теперь обо мне думала, – по полу приемной и еще по коридору и бросил его только у входа.

Братишку увезли на скорой. У него оказалось сотрясение мозга и деформация шейных позвонков. Через неделю он появился в офисе с тусклым в царапинах лицом. На входе его перехватил Железо. Они долго говорили, запершись в кабинете. Не знаю, что Железо сказал Братишке, но последний ушел из офиса молчаливый и мрачный. Затем настала моя очередь.

Саня вызвал меня к себе в кабинет и долго, с задумчивым видом, рассматривал, потом произнес:

– Таких, как Братишка, лучше сразу убивать, чем шлепать им по щекам. Менее опасно. Вывезли бы ночью труп – и никаких хлопот. А у тебя в деле появился бы свой пай. Ну что так смотришь? Иди, у тебя куча дел.

Я вышел из кабинета Железо слегка оторопевший от таких слов. Но урок усвоил. А Братишка с тех пор смотрел в мою сторону только искоса.

Бандиты продолжали о чем-то спорить. Я прислушался.

– Они требуют обратно свои деньги, – говорил Ишак.

– Так отдай, – невозмутимо отвечал Железо. – Без процентов.

– Семьсот пятьдесят тысяч евро? Где я их сейчас возьму?

– Но ты же брал их, чтобы пустить в оборот.

– Дело не выгорело.

– Ты профукал миллион зеленых?! – Железо покачал головой.

– Одного можно взять в заложники, второго отправить за распиской, – негромко произнес Ишак. – Вспомни, как делали раньше.

– Раньше много чего делали, – обронил Железо. – Стоит ли место поганить? Мне здесь пока не надоело.

– Не стоит?! – поднял брови Ишак. – Семьсот пятьдесят тысяч! Ты подумай.

– Ты поделился этими деньгами с нами? – вскинул Железо глаза на Ишака.

Тот упер взгляд в пол:

– Мне придется их убрать!

Железо пожал плечами.

– Твое дело.

– Договорились.

– Договорились?! – удивленно произнес Железо, а затем встал и подошел к Ишаку. – Ты… – обернулся на меня. – Зайди позже.

Я вышел в коридор.

В комнате для гостей сидели двое в кремовых костюмах. «Еще бы смокинги надели, – усмехнулся я. – Не понимают, куда пришли, что ли?»

Мои глаза равнодушно пробежали по лицам этих смертников. Я уже открывал дверь своего кабинета, когда что-то задержало меня на пороге. Несколько секунд я стоял и смотрел в узкий просвет, через который на фоне окна был виден профиль моей секретарши, а потом развернулся. Не знаю, что меня толкнуло, но я вернулся в гостевую к этим двум евреям. Они продолжали сидеть со скучающими лицами. Их оптимизм был сродни оптимизму людей, стоящих перед газовой камерой и считающих, что их привели помыться.

– Это вам Ишак должен семьсот пятьдесят тысяч евро? – спросил я.

Оба молча уставились на меня.

– Вы задаете неделикатные вопросы, юноша, – наконец мягко произнес один из них. – Кто вы?

– Я управляющий Железнова.

– Уже не семьсот пятьдесят, а восемьсот двадцать пять. Проценты, – осторожно ввернул второй, постарше, с красными прожилками на щеках. Взгляд его темно-карих глаз был близорук. – А в чем дело?

– Дело в том, что вам их не отдадут. У Ишака нет таких денег. Он собирается вас убить.

Кредиторы встали.

– Сидите! – прошипел я. – Никто не собирается убивать вас здесь и сейчас. Железнов этого не позволит. Но, если вы сейчас уйдете, они поймут, что я вас предупредил. – Я развернулся и направился обратно к себе.

Через полчаса Железо зашел ко мне сам. На костяшке его среднего пальца была свежая ссадина, из которой сочилась кровь. Я молча достал из аптечки перекись водорода. Железо отмахнулся, прижал ссадину к губам, немного пососал, потом посмотрел на нее и произнес:

– Пришлось Ишака слегка проучить. Взял деньги – ладно. Не поделился ни с кем – черт с тобой. Но зачем же остальных впутывать, когда за них спросить пришли?

– Обиделся?

Железо только фыркнул в ответ:

– Обиделся! Словечко ты нашел! Такие не обижаются – они звереют. А потом неделю водку пьют, чтобы ненависть в себе разбавить. Ничего. Это зверье надо в тонусе держать.

– Закажет! – сказал я.

– Не закажет. Кто им тогда каштаны из огня таскать станет?

– Он в самом деле собирается кредиторов убрать?

– Теперь уже наверняка, – ответил Железо и присел на край стола. – Так что там у тебя по заводу?

Я вкратце обрисовал ситуацию. Железо, как всегда, оказался непредсказуем. Он некоторое время с задумчивым видом мерил шагами кабинет, а потом неожиданно спросил:

– Кто твои родители, Бензин?

– Не знаю. Я из брошенных.

– А ты свою мать пробовал найти? Может, она теперь жалеет, что оставила, и думает о тебе. Ведь не стоит быть жестоким к ней. Так просто детей не оставляют. Ты представь: молодая девушка, наверняка брошенная мужчиной, без средств, может быть даже без жилья. Куда она с тобой?

– Я знаю. Я искал ее.

– Ты молодец, Бензин. Ты поищи еще, а?

Я удивленно взглянул на Железо, в его голосе звучали просительные нотки.

– Ведь должно же хоть что-то складываться в этой жизни, – продолжал Железо. – Хоть у кого-то! Моя мать была уборщицей. Жили в коммуналке. Я все думал, вот разбогатею, куплю приличную квартиру. Заживем. Отправлю мать в Неаполь. Она Неаполь хотела увидеть. Не знаю почему. Странная мечта для уборщицы. Но не успела. Год не дожила. А знаешь, где она похоронена? В Неаполе. Это целая история. Подкуп, поддельные документы и прочее. Но Таисия Петровна Железнова покоится под своим именем на неаполитанском кладбище. Там красиво.

В дверь позвонили в девять утра. Удивляясь тому, кто это может быть, я пошел открывать. Мне и в голову не могло прийти, что этот звонок разделит мою жизнь на две половины – до и после, и что «после» окажется совсем иной, чем «до». Что это будет свободное, но не безопасное плавание с полным правом выбора курса, средств и действий. Не надо спойлерить!

На пороге в черном распахнутом пальто стоял улыбающийся Железо.

– Салют!

– Салют! – ответил я, пропуская его в квартиру.

– Дело не хлопотное, – произнес Всадник Без Головы. – У меня состоится разговор с человеком, а ты будешь присутствовать в качестве свидетеля. Помнишь ту картину, подделку под Вермеера Дельфтского, которую принесли в галерею? Оказалось, что это камуфляж. А под ней еще одна картина. И вот ее Диана продала за миллион. Не знаю как, но об этом узнал Юсуп. Это его люди пытались тогда отобрать картину. Говорят, ему даже плохо стало, – Железо холодно улыбнулся. – А Диана большую часть денег уже потратила. У нее проект. Они строят Мастерскую искусств. Юсуп дал ей неделю на возврат денег. Сказал, что иначе убьет. Мы договорились с ним встретиться. Попробуем решить все мирно.

– И все? – спросил я, одеваясь.

– Все! – сказал Железо, по-прежнему улыбаясь.

Человек редко чувствует свою смерть, точнее ее приближение. Вот и Железо, во многом отличаясь от других, в этом был таким, как все. У него было прекрасное настроение, и день тоже стоял прекрасный, солнечный, с легким морозцем. И снег от этого легко и весело поскрипывал под нашими ногами. Мы шли к машине. Железо продолжал улыбаться.

– Знаешь, Бензин, бывают дни, когда хочется жить долго, – говорил он. – Непонятно почему. Словно что-то отпускает, и внутри тебя распахивается дверь. Сегодня мы сделаем дело без трупов и облаков порохового дыма. В такой день убивать нельзя. Даже ради любви.

В этих последних двух фразах был весь Железо.

Но все вышло иначе. Нас встретили автоматной очередью прямо через дверь. Спасло лишь то, что стрелявший немного поторопился: мы еще поднимались по ступеням. Очевидно, ориентировался на звук шагов и голоса, но не рассчитал. Очередь прошла у нас над самыми головами и затем стала забирать вверх. Мы с Железо упали на ступени животами и мгновенно сползли ниже. Край лестничной площадки оказался высоко над нами. Это был последний этаж. Пули еще несколько секунд впустую дырявили филенку двери и впивались в стену за нашими спинами, вырывая из нее кирпичную крошку.

Реакция Железо была мгновенной. Едва закончились выстрелы, он вскочил, с короткого разгона выбил ногой кусок нижней филенки – это было нетрудно, поскольку пули уже проделали большую часть работы, – и метнул в брешь гранату. Когда раздался взрыв, Железо стоял, прижавшись спиной к стене, и был вне досягаемости осколков. Затем все затихло. Осколки гранаты окончательно изрешетили дверь. Железо одним ударом ноги вынес ее и вошел в квартиру. Я последовал за ним. В квартире находился труп. Взрыв изуродовал ему лицо.

– Вот и поговорили, – произнес Железо.

В это время, как в насмешку, из кармана убитого зазвучала джазовая мелодия. Железо рукой похлопал по его куртке, нащупал телефон, достал и некоторое время слушал. Потом хмыкнул:

– У усопшего был хороший вкус! А по роже не скажешь, – и поднес трубку к уху:

– Привет, Юсуп!.. Да, я. Твой человек? Нет, он трубку взять не может. Почему? – Железо бросил взгляд на покойника. – Его душа отлетела в сторону бархан. Ты хотел меня убить, но я прощаю. Почему?.. День сегодня такой! Давай, Юсуп, разойдемся красиво. Помнишь ресторан, где ты свой юбилей отмечал? Я жду тебя там через три часа. Пальбы не будет, обещаю.

Железо обтер трубку и бросил ее на пол:

– Пошли. Сядешь за руль.

Мы быстро спустились вниз и забрались в машину.

– Гони на полную! – приказал Железо. – Хочу Юсупа врасплох застать.

– Откуда ты знаешь, где он? – спросил я, снимая «навигатор» с места.

– В том самом ресторане, в котором мы договорились встретиться. Там фонтанчик всегда журчит. В трубку было слышно.

– Ты вроде на другое время договорился.

Железо усмехнулся:

– Ты разве не понял, что с Юсупом по-хорошему не договоришься. Ни на какую встречу он со мной не пойдет. Скорей еще засаду устроит.

Мы летели по Москве со скоростью сто тридцать километров в час. «Навигатор» на поворотах опасно кренился и вибрировал. Железо смотрел вперед, время от времени подсказывая, куда ехать.

– Шансов мало! – заметил я. – Наверняка он не один.

– С ним всегда трое, – сказал Железо. – У меня два ствола. Так что двоих успею, а там как повезет. Его надо накрыть сейчас, иначе потом не достанешь. Я не могу рисковать Дианой. К тому же я обещал ей, что решу эту проблему.

Я промолчал. Это было почти самоубийство, но что тут сделаешь – любовь! Будь она неладна!

– У меня тоже ствол, – сказал я.

Железо быстро взглянул на меня:

– Ты не пойдешь.

– Вдвоем больше шансов.

– Это личное дело, – твердо произнес Железо.

Когда мы подъехали, он окинул взглядом стоянку возле ресторана и произнес:

– Здесь! Вон его «мерин». Любитель классики!

Железо усмехнулся и переместил пистолеты из заплечных кобур за пояс. Затем вылез из машины. Я попытался сделать то же.

– Сиди, тебе сказали! – рявкнул Железо. Потом уже спокойно добавил: – Если через минуту не выйду, уноси ноги. Здесь уже делать будет нечего.

Железо подмигнул мне, сунув в рот сигару, толстенную партагас, а руки в карманы пальто, и пошел. Таким я его потом и вспоминал. Уходящим. В развевающемся пальто.

Когда за Железо закрылась стеклянная дверь ресторана, я кинул взгляд на часы – двенадцать сорок три. Чуть позже до меня донеслись хлесткие звуки выстрелов, затем какой-то грохот и снова выстрелы. Некоторое время я смотрел на вход в ресторан, затем перевел взгляд на часы. Было двенадцать сорок четыре. Продолжая смотреть на дверь ресторана, я достал пистолет, передернул затвор и положил на сиденье. Когда часы показали двенадцать сорок пять, дверь ресторана резко распахнулась, и я увидел Железо. Он сделал шаг вперед и пошатнулся.

Рычаг коробки скоростей стоял на драйве. Я резко газанул и, делая крутой разворот, пересек площадку и встал у ступеней ресторана. Железо к тому времени достиг их с обратной стороны. Его мотало из стороны в сторону. Он схватился за перила и стал сползать на землю. Я успел оказаться рядом, прежде чем он упал. На левой стороне его пальто расплывалось бурое пятно. Я обхватил его за бедра и взвалил на плечо.

В машине Железо открыл глаза. Взгляд был мутным. Кажется, он не узнавал меня. Но я ошибался.

– Бензин, – четко произнес Железо, – давай на Рижскую эстакаду. В Сокольники.

– Тебе в больницу надо, – возразил я.

– Больница далеко, могу и не доехать. В Сокольниках Диана. Это ближе и… – Железо, откинув голову на сиденье, вдруг замолчал.

Я кинул на него тревожный взгляд:

– Саня? Саня!

Он на мгновение открыл глаза:

– Сначала в Сокольники.

– Черт, какая глупость! – пробормотал я, въезжая на Рижскую эстакаду. – Ведь не любит она!

Железо снова открыл глаза:

– Но всегда есть надежда. Всегда! Запомни, Бензин, только любовь оправдывает твое пребывание на этом свете, и больше ничто. Деньги, длинные машины, бриллианты, виллы на Лазурном берегу, ученые достижения – все бессмысленно, если у тебя нет любви. Без нее ты просто идиот, выполняющий какие-то дурацкие манипуляции.

– Какой дом? – спросил я, когда мы въехали в квартал.

– Повернешь налево и сразу встанешь.

Я завернул за угол и, остановив машину у первого подъезда, взглянул на Железо. В его лице не было ни кровинки.

– Давай, Бензин, – едва слышно произнес он. – Всего второй этаж.

Я тем же способом – на плече – понес Железо к дому. Железо был сухощав, но высок и весил не менее девяноста. Я на гнущихся ногах поднял его на второй этаж и позвонил в седьмую квартиру.

– Опусти, – внезапно потребовал он.

Я поставил его на ноги и обхватил за талию, опасаясь, что он упадет. Но Железо держался. Он даже попытался изобразить некое подобие улыбки на лице.

Дверь открылась. На пороге стояла Диана. Ее большие глаза настороженно перескакивали с моего лица на лицо Железо, пока не остановились на мокром темно-багровом пятне на его пальто. В квартиру Железо вошел сам.

Я стоял у окна и с кривой усмешкой смотрел на улицу. Железо находился на диване. Его голова лежала у Дианы на коленях. Ее рука покоилась у него на лбу. На бледном как мел лице Железо блуждала счастливая улыбка. Я думал о том, что неужели надо было прийти с пулей в груди и никак иначе, чтобы получить то, о чем мечтал? Я повернул голову, бросил взгляд на эти две фигуры и вдруг понял одну вещь! То, что в Железо жило сразу несколько личностей, которые беспрестанно боролись меж собой, об этом я догадывался. Но то, что все они любили Диану и все разом страдали от неразделенной любви, и именно эта боль заставляла Железо выкидывать такие номера, от которых стояла на ушах вся Москва, до меня дошло только сейчас. Собственно, это лежало на поверхности, просто я не задумывался. Выходит, Диана невольно являлась двигателем, мягко говоря, экстраординарных Саниных поступков, его преступной музой.

– Бензин, – Санин взгляд остановился на мне.

– Да? – Я подошел к дивану.

– Ты остаешься один на один с этой сворой. Они знают, что тебе все известно о моих личных доходах. Отдай им все.

– И фабрику?

– И фабрику. Черт с ней. Иначе они тебя разорвут. Хотя… они сделают это в любом случае. Так что лучше всего беги прямо сейчас. В сейфе лежит сто шестьдесят тысяч евро. Считай это выходным пособием. На первое время хватит. Отлежись где-нибудь год… Ты не в претензии ко мне, Бензин? Все, что я тебе обещал, тогда на заправке, ты получил.

– Да! Все было по высшему классу.

Железо слабо улыбнулся и протянул мне руку. Пожимая ее, я нащупал рукоять финки.

– На память!

До приезда скорой он не дожил пару минут.

Прежде чем уйти, я сказал Диане:

– Этот паршивый миллион, который ты выручила, всучив кому-то паршивую мазню, совсем не стоил его жизни. И уж тем более ее не будет стоить твоя паршивая Мастерская искусств. Если там будут малевать очередное дерьмо, я перестреляю всех, – я криво усмехнулся, – кроме тебя, разумеется. Ты его королева. Он тебя любил. Больше так никто не будет, – добавил я, открывая входную дверь, – потому что он ушел.

Диана вдруг разрыдалась. Я вышел на улицу и сел в «навигатор». День по-прежнему сиял и искрился под солнцем белыми сугробами. Паршиво, наверное, умирать в ненастье, когда слякоть и льет дождь, вдруг подумал я, поднимая голову вверх. Железо выбрал для этого удачный день. Небо было чистым и неправдоподобно синим, как эмаль на лубочной картинке. «В такой день невозможно умереть», – вспомнил я слова Всадника Без Головы.

Надо было ехать, чтобы предпринять ряд действий, прежде чем банда Железо узнает о его смерти. Впереди меня ждали большие неприятности – это мягко говоря. Но я продолжал сидеть и смотреть в небо. На душе было пусто и мерзко. Потом, чтобы не маячить под окнами, я завел «навигатор», проехал на квартал вперед и позвонил Виктору.

Он появился через сорок минут. Мы зашли в первую попавшуюся забегаловку с линялыми обоями и запахом прогорклого масла.

– Как это произошло? – спросил Виктор, присаживаясь на продавленный лоснящийся стул.

Я стал рассказывать. Когда я закончил, Виктор налил водки в стаканы и произнес:

– Давай! За мятежную Санину душу. Наконец она успокоилась. Теперь ей будет хорошо. А вот нам без нее плохо.

Мы выпили не чокаясь. Водка была дешевой и горькой. Но мне было все равно. Я понюхал хлебную корку и сказал:

– Знаешь, он ни разу не назвал меня по имени. Но вот его не стало, и что-то внутри словно отрезали. Словно меня тоже стало меньше.

– Что с того, что не назвал. Он относился к тебе как к младшему брату, я-то знаю. Просто не подавал вида. А все переделки, в которые ты с ним попадал, это для того, чтобы закалить тебя. Сделать настоящим мужчиной.

Виктор потянулся к графинчику и плеснул в стаканы водки. У столика возник носатый буфетчик:

– Может, желаете перекусить? Свежие хачапури…

– Иди к черту! – отрезал Виктор, бросив взгляд на его засаленный передник, и поднял стакан. – Земля ему пухом!

Мы осушили стаканы.

– Завтра банда узнает, что вождя больше нет. Что думаешь делать? – поинтересовался Виктор, закуривая.

– Ты имеешь в виду ваш с Саней бизнес?

– Да. Если бы ты мог как Саня, я бы хотел видеть тебя на его месте.

– Но я не могу.

– В этом-то и дело, – Виктор пустил изо рта тугую струю дыма. – Что они знают?

– Лишь то, что ты платишь Сане десять процентов. То, что вы с ним в равных долях, не знает никто. Были, правда, некоторые, но они на небесах.

– Где находится производство сигарет и прочее?

– Нет, – я покачал головой. – Ничего никто не знает.

– Гарри известен мой номер телефона. Я ему звонил, когда Саню прижали в галерее, – сказал Виктор. – Но телефон я сменю.

– Тебя видели в тот день возле галереи.

– Ерунда, – махнул сигаретой Виктор. – Откуда им знать, что я и есть тот самый табачник? Теперь что касается фабрики…

– То же самое, – прервал я его. – Никто ничего не знает. Все бумаги у Сани в сейфе. Завтра ты их получишь.

– Это приятный сюрприз. Что ж, тогда и я хочу сделать тебе подарок. Ты будешь получать от производства сигарет и джинсов двадцать процентов. Это хорошие деньги.

– Спасибо.

– Ну что же, – задумчиво произнес Виктор. – Год вполне можно продержаться без прикрытия. Сейчас не ревущие девяностые. На большее не загадываю. Может, и самого бизнеса к тому времени не станет. Сам понимаешь, нелегальщина. Когда собираешься уезжать?

– Уезжать? – Я удивленно посмотрел на Виктора. – Куда?

Он, в свою очередь, с неменьшим удивлением принялся разглядывать меня:

– Послушай, ты что задумал? Неужели ты думаешь, что сможешь…

– Попробую.

– Боюсь, что тогда мне некому будет выплачивать двадцать процентов.

– Посмотрим, – сказал я. – К тому же они все равно не оставят меня в покое. Я знаю столько, что при желании могу засадить всю эту банду на длинные сроки.

– Так засади! – почти потребовал Виктор, в упор глядя на меня. Его глаза в тусклом свете забегаловки казались черными.

Я отрицательно покачал головой.

Мне казалось, что, поступив так, я предал бы Саню. Следовало идти другим путем. Конечно, поднять оброненный им флаг и продолжить эстафету мне было не по зубам. Но по крайней мере держаться того же русла я мог попробовать.

– Не успею. Нет времени. Пристрелят раньше.

– Да, это так, – согласился Виктор. – Но ты бы мог залечь…

– Нет! – твердо сказал я.

Виктор внимательно посмотрел мне в глаза и все понял.

– Ты не Саня, – сказал он.

– Я попробую.

Мы расстались, выйдя из забегаловки. Я пожал Виктору руку, сел в машину и тронул ее с места. В зеркало заднего вида некоторое время была видна неподвижная фигура Виктора. Запахнув на груди отвороты плаща, он смотрел мне вслед.

«Навигатор» несся по Москве, отбрасывая к обочине кашу из снега и грязи. Я торопился. Сегодня предстояло много сделать. Кажется, Саня и сам не до конца понял, кого из меня вылепил, да и я, если честно, до этого момента не подозревал, что четко и хладнокровно, словно речь шла не обо мне, взвешу ситуацию и решу дать бой. Благо прецедент был создан, и на кону стояло немало: увесистый куш и честь. Моя и отчасти Санина.

Первым делом я заехал в офис, достал из сейфа деньги – сто шестьдесят тысяч евро пятисотенными купюрами, – два ствола – ТТ и магнум – и несколько пухлых папок с документацией. Все остальные бумаги, которые находились в офисе, я также побросал в картонный ящик и унес в машину. Потом зашел в приемную и сказал Анне, что увольняюсь, и если она хочет, то может остаться работать с Гарри, Ишаком и Братишкой.

– Ни за что! – твердо произнесла она.

Я положил перед ней пять тысяч евро:

– Выходное пособие.

До конца дня я сделал многое: продал по дешевке Санин «навигатор», а свой «ягуар» обменял в салоне на спортивную «Мазду RX‑8», затем снял скромную однокомнатную квартиру и перевез туда вещи. Потом обзвонил похоронные бюро и, остановившись на одном из них, которое делало все, включая предоставление места на кладбище, оформил заказ.

Мне удалось присесть на диван во вновь снятой квартире только вечером. Кажется, было сделано все, что возможно было сделать. Когда стемнело, я пошел в бар на Смоленской и первый раз в жизни напился вдрызг. Сначала я попросил бармена налить десять по пятьдесят. Он выстроил в ряд по стойке десять рюмок, наполнил их и взглянул на меня:

– Может, лимон?

Я отрицательно покачал головой:

– Сигарету!

Бармен положил на стойку открытую пачку «Голуаза». Я прикурил от его зажигалки и принялся за дело. Опрокидывая в себя очередную порцию водки, я затягивался сигаретой. Чтобы добраться до последней рюмки, мне потребовалось тридцать минут. В голове уже изрядно шумело. Но я попросил еще пять по пятьдесят и, прикурив очередную сигарету, продолжил процедуру. Когда в меня влилась последняя рюмка, я сполз с табурета, рассчитался с барменом и, покачнувшись, произнес:

– Наконец-то! Теперь он ничего не может со мной сделать.

– Кто? – удивленно спросил бармен.

– Этот! – Я обвел руками пространство вокруг себя. – Синеглазый. Но ночью они у него черные, – я сделал несколько шагов от стойки и, посчитав нужным дополнить, обернулся и произнес: – Еще у него желтые клыки… когда он скалится.

Бармен озадаченно смотрел мне вслед.

На другой день я сидел в своем кабинете так, как, наверное, не сидел здесь никогда – праздно. Я ждал гостей. Стол был непривычно пустым – ни единой бумаги. На звонки офисного телефона я не отвечал, а на мобильный мог позвонить только Виктор. Вчера я избавился от старого телефона и купил новый, заодно сменив номер.

Мой взгляд, не спеша, переползал с предмета на предмет. Я привык к этому кабинету. Он мне нравился. Не хотелось бы уходить из него навсегда. Телефон опять звонил. На этот раз долго и настойчиво. Я отключил его совсем. Москва! Я прожил в ней немало лет, а в итоге оказалось, что здесь мне нужен только один человек – Виктор. Специфичный город. Город денег. Они гудят вокруг, как потревоженные пчелы, насквозь проточив его кварталы. Все здесь хотят денег, любой ценой, так что все остальное на этом фоне кажется фальшивкой и лицемерием.

Последние два года у меня был плотный график: работа с ненормированным днем, тренировки у Луиса Доминиканца и, кроме этого, два раза в неделю посещение стрелкового тира. А помимо вышеперечисленного, время от времени мне приходилось выезжать вместе с Железо на различные деликатные дела. На отдых оставалась половина субботы и воскресенье: отлежаться, почитать книгу, посмотреть телевизор и вызвать девушку. Мои попытки найти в ночных клубах что-то стоящее кончились в тот момент, когда я столкнулся там с Виктором. Узнав, зачем я здесь, он с иронией посмотрел на меня и процитировал:

И вот над этой суетой

я говорю тебе: постой.

Постой, любимая,

По слухам, есть любовь!

Потом похлопал меня по плечу и произнес:

– Отто, стоит ли весь вечер кривляться перед какой-нибудь смазливой мордашкой, если в конце все равно все упрется в деньги. Розы на свалках не растут. Неужели ты веришь в сумасшедшее стечение обстоятельств?

Я пожал плечами. Сумасшедшее стечение обстоятельств случилось пять лет назад, на заправке, но я его упустил. Вряд ли подобное повторяется. Моя роза давно исчезла где-то в буднях дней и лет.

– Хорошо, но тогда что здесь делаешь ты? – спросил я.

– Иногда захожу послушать Джея Хоукинса. – Виктор поднял вверх палец. – Давай послушаем.

Зазвучало что-то похожее, насколько я разбирался, на блюзовую оранжировку. Певец пел хриплым голосом, напоминающим голос Луи Армстронга. Когда музыка смолкла, я посмотрел в сторону своего столика, где сидели две записных красотки, и мне расхотелось туда возвращаться.

– Отто, ты здесь как глупый нищий, который просит то, чего нет. Зачем стучаться в нарисованную дверь? Она не откроется, – произнес Виктор, когда мы вышли на улицу.

Когда в коридоре хлопнула дверь и раздался звук шагов, я выдвинул ящик стола…

Гости вошли толпой, восемь человек: Ишак, Братишка, Гарри и их ближайшее охвостье. Все молча уставились на меня тупыми оловянными взглядами. Чего они ждали? Что я со страха тут же наделаю в штаны? Начну их умолять? Но ящик моего стола был набит гранатами Ф‑2. Какой дурак с такими аргументами станет валяться у кого-то в ногах?

Так что я тоже молчал и спокойно наблюдал за ними. В основном это была старая гвардия. Замшелые крокодилы с тугими мозгами, в прошлом убийцы, налетчики и мошенники. Теперь эти господа пытались быть респектабельными, носили дорогие костюмы и рубашки от Армани. Но их лица… Рожи-то куда девать, как сказал Саня.

Я прекрасно знал – меня сразу не убьют, поскольку напичкан информацией, необходимой для своры. Фирмы, счета, сделки, махинации, деловые связи и номера телефонов нужных людей и партнеров – все хранилось в моей голове и еще в бумагах. Но их я вывез. Так что эти кретины остались без ничего.

– Ну что, щенок, страшно? – прервал молчание Братишка.

Я пожал плечами:

– За что страшно? Что ты можешь мне предъявить? Я честно работал на вас. Кто меня и в чем упрекнет? Может, ты о справочнике в два кило вспомнил, – напомнил я Братишке, – так это личное.

Братишка промолчал. О его позоре после смерти Сани знали только он и я.

– И вообще, господа, будьте повежливее, если хотите получить все, что имеется в этой голове, – я постучал пальцем себе по темечку, – иначе останетесь без штанов.

Я держался дерзко, тем самым разочаровывая эту шайку, наверняка ожидавшую увидеть Саниного фаворита, щенка и выскочку, ползающим у них в ногах. Но они заблуждались. Я был не фаворитом. Я четыре с половиной года служил адъютантом у натурального камикадзе, камикадзе даже на фоне их бандитской специфики. И из меня, желал я того или нет, вышло как раз то самое, чего добивался Железо. А еще я помнил его слова, что миром правят психи. И когда эта свора с угрожающим видом двинулись на меня, я выхватил из стола две гранаты и грохнул ими об стол:

– Ни шагу больше! У меня их полный ящик. Ни один не уйдет!

Они замерли в нескольких метрах от меня.

– Еще один псих! – произнес кто-то.

– Говорите по делу. Что нужно? – потребовал я.

– Для начала открыть сейф Железо, – сказал Гарри, длинный сухой тип.

– Шифр знал только он, – ответил я.

Гарри переглянулся с Ишаком:

– Придется резать.

– Да хоть взрывайте, – сказал я.

– Почему ты вчера не сказал, что Железо убили? – вмешался в разговор Братишка.

– Некогда было. Хлопоты на предмет похорон. Могилу, кстати, уже роют. Гроб сделают к вечеру. Катафалк заказан. Так что не извольте беспокоиться, господа. За все уплачено.

– Откуда деньги? – настороженно уставился на меня Ишак.

– Профсоюз выделил, – усмехнулся я.

– А оркестр? – спросил Гарри.

– Не будет, – отрезал я. – Железо просил, чтобы за гробом шел скрипач.

– Один? – Бандиты переглянулись.

– Можно и двоих, – сказал я. – Похороны завтра в десять. Тело привезут сюда. Уже в гробу.

Я ожидал, что бандиты станут возражать против скрипача, однако они молча, один за другим, двинулись на выход.

Я провожал их глазами и отчетливо понимал, что в этой ситуации моя смерть всего лишь вопрос времени. И неважно, выложил бы я им все, что знаю, и вернул бы бумаги, или нет. Для бандитов я не более чем чужеродный элемент, который слишком много знает об их делах и потому опасен. Они станут за мной охотиться. Они за мной, я за ними. Посмотрим, кто кого. Они будут пытаться взять меня живьем. Это внушало некоторый оптимизм. Живьем взять непросто, тем более когда у человека в руках пара гранат. Я положил гранаты обратно в стол и задумался.

Спустя час я вышел из офиса, прошел квартал пешком и сел в «гольф», который утром припарковал возле продуктового магазина. Машина была взята напрокат. Некоторое время я сидел, не заводя мотор, наблюдая за улицей. Ничего подозрительного не происходило. Но в том, что за мной приставлен хвост, сомневаться не приходилось. По-другому они бы меня не отпустили. Я завел машину и поехал на старую квартиру, время от времени посматривая в зеркало заднего вида. В глаза ничего подозрительного не бросалось. То ли из меня был никудышный разведчик, то ли за мной следили не штатные дуболомы, а специалисты со стороны.

Мне удалось припарковать машину прямо у подъезда. Спустя несколько минут я вошел в квартиру, где осталась лишь мебель. Оказаться здесь в середине рабочего дня – такое произошло со мной впервые и потому казалось непривычным, как и внезапно возникшее ощущение свободы. Работа, тренировки, посещение тира и подсознательное ожидание того, что в любой момент может зазвонить телефон, и тебе придется прыгать в машину, и мчаться едва не на другой конец города, – все это ушло со вчерашним днем. Я остался один, без Патрона. У меня больше не было обязательств и его защиты. В первый раз за все время можно было ничего не делать и ни о чем не думать. Впрочем, думать надо было, и очень хорошо, чтобы не только остаться в живых, но и суметь в этой заварухе сберечь доходы.

Я задремал под невнятное бормотание телевизора, а когда открыл глаза, за окном стояли сумерки.

День похорон Саши Железнова был таким же ясным и безоблачным, как и день его смерти. «Бывают дни, в которые невозможно умереть» – опять вспомнились мне его слова. Однако же ты умудрился, подумал я и бросил взгляд на толпу, окружившую офис, затем сошел с крыльца и сказал шоферу:

– Трогай!

Он кивнул и завел мотор. Это был не катафалк, а полугрузовой «шевроле» черного цвета с небольшим кузовом. Мне хотелось, чтобы над Железо в его последнем пути по этому миру не нависал черный потолок, а был голубой купол неба.

Я забрался в кузов и бросил взгляд на Диану, которая уже сидела здесь и сухими глазами неотрывно смотрела на Саню. Он лежал в гробу как новенький – в морге постарались. И был даже элегантен в своем темно-лиловом костюме. Машина тронулась, за ней двинулась толпа. И в этот момент тягуче, пронзительно грянул «Чардаш» Монти. В четыре скрипки!

Я ждал. Но все равно это оказалось очень неожиданно и сильно. Даже у меня внутри что-то вдруг завибрировало, а по спине пробежали мурашки. Скрипачи были во фраках. Лучшие! Из Большого! По тысяче долларов за персону! И их «Чардаш» резал небо на куски! Диана плакала. Я не знал, как к ней сейчас относиться и что вообще с ней происходит. А скрипки перекрыли гул толпы и шум проспекта. Они перекликались между собой и словно торопились рассказать историю человека, который не знал компромиссов. И стрелял, и бил в морду, когда считал нужным и кому хотел, и был по-своему справедлив. И умер достойно. За Любовь. И прихватил с собой четверых подонков.

Скрипачи играли так самозабвенно, что моментами останавливались, забывая шагать. И тогда вся процессия тоже останавливалась и терпеливо ждала, когда они двинутся дальше.

На кладбище какой-то тип в кожаном пальто произнес речь. Потом гроб опустили и засыпали. Толпа стояла с сухими сосредоточенными лицами. Здесь было только три, если можно так сказать, скорбных фигуры: моя, Дианы и Виктора, что стоял чуть особняком от толпы.

Над могилой еще не вырос холмик, а я уже начал осторожно ретироваться в сторону широкого обелиска, за которым высокой стеной стояли кусты. Исчезнуть надо было раньше, но не подвернулось удобного случая. Единственное, что я мог делать, это стараться не смешиваться с толпой, в которой меня легко могли убить или лишить сознания. В том, что я пошел на похороны, вообще не было здравого смысла, но есть вещи, которые для кого-то можно сделать только раз в жизни и никогда больше, поскольку другого раза не подвернется. И порой это важней здравого смысла.

Я боком двигался к кустам, стараясь держать толпу в поле зрения. Вскоре от нее отделились и двинулись к выходу пара человек. Оба в кепках и кожаных куртках. Потом еще один. Он со скучающим видом, по дуге, стал огибать обелиск. Цель его была понятна – зайти мне за спину и не дать уйти, если я вдруг попытаюсь перелезть через ограду. Для меня это не оказалось неожиданностью. Я ждал действий с их стороны с того момента, как спрыгнул на кладбище с кузова катафалка. Итак, путь к забору был отрезан. Ну что же, придется прорываться, подумал я и направился к кладбищенским воротам. Они были закрыты, а в калитке меня уже ждала та самая парочка в кепках. Я оглянулся – в нескольких метрах позади тащился еще один тип. Мысль о том, чтобы броситься к забору и перелезть через него, отпала. Не успею. Стащат за ноги. Я еще раз оглянулся. Человек, встретившись со мной взглядом, ухмыльнулся. Он был абсолютно уверен, что мне некуда деться.

Я направился к калитке. Те двое уже достали пистолеты и выжидающе смотрели на меня. Сзади приближался третий.

– Руки за голову! Не шевелиться, – произнес один из тех, кто стоял у калитки. У него было совсем не бандитское лицо. Зато физиономия второго с лихвой компенсировала этот недостаток.

– И что вы сделаете? – с вызовом спросил я, засовывая руки в карман. – Пристрелите? Ишак вас самих тогда пристрелит и сам от досады повесится.

В это время мне на спину прыгнули. Я устоял, сделал короткий шаг и обоими локтями одновременно нанес удар назад. Кажется, удачно. Напавший сполз с моей спины на землю. Те, что стояли у калитки, ринулись ко мне, но, прежде чем они сумели добежать, я выхватил из кармана две гранаты и зубами выдернул чеки.

Бандиты резко встали.

– Ну что, взлетим? – прошипел я сквозь сжатые зубы.

– Псих! – произнес один из бандитов.

– Блефует, – сказал его звероподобный напарник. – Он не меньше нас жить хочет.

– Хочу, – согласился я. – А если к вам в лапы попаду, мне крышка. – Оп! – Я повернул руки ладонями вниз, придерживая гранаты самыми кончиками пальцев. – Могут упасть.

– Ладно, пусть идет! – поколебавшись, сказал звероподобный.

Я так и прошел мимо них, с повернутыми к земле ладонями, но едва миновал калитку, как из-за ее массивных колоннообразных опор появилось два человека. Прежде чем я успел что-либо предпринять, они схватили меня за кисти рук и плотно их сжали. Тут же возник третий и протянул руки к моему лицу, пытаясь вырвать из зубов чеки. В это время у него из виска брызнула кровь, часть ее попала мне на лицо. Она была теплой и липкой. Потом руки, сжимавшие мои кисти, ослабли, и я увидел, что и у тех, кто меня держал, прострелены головы. Они еще стояли, но уже были мертвы.

Я побежал между длинными рядами машин, на ходу вставляя чеки на место. Разбираться, что происходит, было некогда. Все потом, когда унесу ноги.

«Гольф» стоял самым последним в ряду. Я прыгнул в него, завел и, резко газанув, понесся прочь от кладбища. «Кто стрелял?» – металась в моей голове мысль. У меня не могло быть союзников. Виктор остался на кладбище. Разве что Влад, который по моей просьбе подогнал к кладбищу машину. Вот и все. Но ему просто не из чего стрелять. Тогда кто же? Ничего не делается даром. Кто стрелял?

Немного позже, изрядно отъехав от кладбища, я подумал, что сегодняшняя партия мною проиграна. Трюк с захватом был хорош. И если бы не этот неизвестный стрелок, лежать бы мне сейчас в багажнике машины. Он спутал моим врагам карты, и еще, благодаря этому, мне не пристегнули хвост.

Интересно, что теперь предпримут Ишак, Гарри и Братишка? Узнав о смерти Железо, они наверняка были уверены, что я уже в бегах. И для них оказалось приятным сюрпризом увидеть меня наутро в кабинете, а затем на кладбище. Думаю, они уже поняли, что я остался неспроста. И наверняка полагают, что из-за денег. А теперь ломают головы, каким образом я собираюсь их получать. Как бы там ни было, первая задача мною выполнена. Я хотел похоронить Саню, и я его похоронил.

Я несколько дней безвылазно сидел в снятой квартире и думал. Надо было что-то предпринимать. Через форточку уже тянуло запахом весны и слышался слабый звук первой капели. В голову приходили разные мысли. У меня было порядка ста пятидесяти тысяч евро из сейфа плюс двадцать тысяч своих. Надолго ли хватит? Существовал еще хороший довесок в виде процентов от сигаретного бизнеса Виктора и фабрики, что изготовляла джинсы. Но это черный бизнес, который зиждется на шаткой основе. По сути, карточный домик. В любой момент он может рухнуть. Время от времени мой взгляд падал на ящик с документами. Коммерческие схемы и структуры, которые стояли за ними, пока работали и приносили прибыль. Продолжать заниматься ими означало оказаться на виду. Но самостоятельно они могли просуществовать от силы несколько недель, а потом принялись бы рассыпаться, как песчаные замки. В моем распоряжении было не очень много времени. Пришло время сделать первый ход.

Ночная оттепель была с туманом, который перемешался с темнотой. В результате получилось не белое, не черное, а нечто грязно-серое, сквозь которое не пробивался даже свет фонарей. Я повернул голову на далекий звук, внимательно всматриваясь в эту массу. Я ждал человека, чтобы убить его, и хладнокровно размышлял о том, хотелось бы мне повернуть время вспять и снова оказаться на бензоколонке с заправочным рожком в руке или нет? Наверное, нет. Выбор был невелик – либо там с рожком, либо здесь с пистолетом. Такова действительность, и иной не существует.

Звук стал ясней, и через некоторое время мой слух стал различать его ритмичное повторение. Это шел человек. Рука нащупала под курткой рукоять пистолета. Я следовал примеру Железо – не доверять никому того, что лучше сделать самому.

После похорон прошло пять дней. Мой таинственный спаситель так и не объявился, хотя я со дня на день ожидал, что это произойдет, и мне предъявят счет, который нужно оплатить. Убийства не совершают в благотворительных целях. Тем более троих человек. Здесь существовал какой-то замысел, но сколько я ни ломал над этим голову, так ничего и не сообразил.

Шаги стали громче. Человек двигался от автостоянки к дому. Я чуть вытянул из кобуры пистолет, чтобы было удобней выхватить. Наконец впереди, в каше из тумана и темноты, обозначился силуэт. Я пошел ему навстречу. Человек заметил меня. Мне было видно, как его рука нырнула под пальто. И потому я не сомневался, что это Братишка. Пройдя еще несколько шагов, он узнал меня и остановился.

– Бензин?! – удивленно произнес Братишка, когда я поравнялся с ним.

Похоже, ему и в голову не могло прийти, что я решусь открыть на них охоту. И кажется, даже сейчас он не верил в это.

– Как видишь, – произнес я и, резко выкинув вперед левую руку, зажал кисть его руки, находящуюся под пальто.

Братишка попытался отшатнуться и освободить руку, но я уже достал пистолет. Два выстрела прозвучали глухо и не раскатисто, словно завязли в тумане. Я бросил пистолет и быстро зашагал прочь. Оставались Гарри и Ишак.

На следующий день в вечерних новостях уделили десять секунд убийству известного авторитета. При этом говорилось, что орудие убийства не обнаружено. Загадок становилось все больше.

Сегодня мне пришлось изрядно поездить по городу. Теперь я делал это на «мазде», вернув обратно взятый напрокат «гольф». Закончив дела, я поставил машину на большую парковку перед супермаркетом и зашел в кафе, расположенное здесь же, при магазине. Едва официант поставил передо мной тарелку с борщом, как мой взгляд столкнулся со взглядом человека за соседним столиком. Продолжая сверлить меня глазами, человек спокойно отложил в сторону вилку, достал телефон и кому-то позвонил. Я взял в руки ложку, зачерпнул борщ и поднес его к губам. Борщ оказался очень горячим. Мне пришлось долго дуть на него, прежде чем отправить ложку в рот. Затем я зачерпнул еще. Человек, позвонив, убрал телефон и пересел за мой стол.

– Не узнаешь, Бензин?

Я узнал, но, продолжая делать удивленное лицо, положил ложку на стол, осторожно взялся за края тарелки и выплеснул ее содержимое в физиономию бандита. Это был один из людей Ишака. Он, вскрикнув, схватился за лицо. Вторым движением я разбил о его голову тарелку, выбрал осколок поострей и полосонул по шее. Кровь брызнула на стол. Через несколько секунд я был уже у дверей, а еще через десять завел «мазду» и вскоре влился в поток машин на проспекте. Случайность? Безусловно. Значит, следует быть более осторожным, прыгали в моей голове мысли. Мне повезло, что бандит оказался один.

«Мазда» неслась по проспекту Мира в сторону центра.

При прежнем положении дел, когда был жив Саня, вся эта компания – Ишак, Братишка и Гарри – избегали критических ситуаций, старались не создавать их и не обостряли отношений с себе подобными. Но в огромном мегаполисе становилось все более тесно, и без конфликта отхватить большой кусок и отстоять его было почти невозможно. Это делал Всадник Без Головы. В тени его личности Ишак, Гарри и Братишка были почти невидимы. Про них, безусловно, знали, но они не вызывали такой негативной реакции. Все принимал на себя Железо. И вся эта компания, прикрытая им, чувствовала себя вполне спокойно и казалась себе мудрой. Они наверняка полагали, что держат Железо за дурака. Но только тот был не лыком шит. Саня знал про них все, в том числе что они думают. У него везде имелись свои глаза и уши. В сейфе я нашел целое досье на эту троицу. И теперь тоже знал про них все. Так что найти любого из них мне не составляло большого труда.

Была среда. Прошла ровно неделя после того, как Братишка с моей помощью отправился в мир иной. Я стоял в подъезде дома, на площадке между вторым и первым этажом и смотрел в окно. Большой двор, охваченный в полукольцо тремя новыми высотками, был забит машинами. Народ, в основном, поднимался на лифте, и меня почти никто не тревожил. За два часа по лестнице прошла женщина средних лет и компания подростков. На мне было длинное кожаное пальто и кожаная кепка, на носу узкие очки в модной оправе, в руках пухлый портфель – вполне безобидная внешность, весьма далекая от образов наемного убийцы или террориста.

В десятом часу вечера под окном остановился внедорожник «мицубиси». Шофер и по совместительству телохранитель Ишака, двухметровый верзила Гашик, зашел вместе с шефом в подъезд. Там они попрощались. Когда хлопнула дверь, я спустился на пролет ниже и преградил путь к лифту:

– Привет, Ишак! Не узнал?

Так называть Ишака в глаза никто не решался. Разве что иногда это позволял себе Саня. Бандит открыл рот, собираясь что-то сказать, но я достал пистолет и приставил к его животу:

– Ты разве не узнал меня?

Ишак всмотрелся внимательней и с некоторым облегчением произнес:

– Бензин!

Похоже, он тоже до сих пор не считал меня способным на поступок.

– Что будешь делать, Ишак? – спросил я, с удовольствием делая ударение на последнем слове. – Либо возьмешь документацию и все остальное, что вас так интересует, и поклянешься, что вы отстанете от меня…

– Либо? – спросил Ишак.

Его мутные глаза смотрели на меня без страха. Эта банда наотрез отказывалась принимать меня за серьезного человека. Видимо, и смерть Братишки они приписывали кому-то другому, но никак не мне.

– Либо получишь пулю в живот, – закончил я.

Ишак некоторое время внимательно рассматривал меня, затем перевел глаза на портфель:

– Так вот куда делись все бумаги из сейфа.

– Здесь все, – сказал я, колыхнув портфелем. – Бери и иди. И забудь обо мне.

Я кинул портфель на пол и сделал два шага назад. Ишак, не спуская глаз с моего пистолета, поднял с пола портфель.

– Теперь иди, – повторил я.

Я держал бандита под прицелом, пока он не вошел в лифт. Когда где-то наверху раздался звук раскрываемых створок кабины, я достал небольшой пульт и нажал кнопку. Взрыв был не очень сильным, но все равно где-то вылетели стекла. Я вышел из подъезда и направился к машине. Кружился мелкий снег, под каблуками поскрипывало битое стекло. Я вдохнул холодный воздух, сел в машину и подумал, что на удивление легко отправил на тот свет двух своих врагов, но до той легкости и небрежности, с которой проделывал подобные вещи Саня, мне далеко. Для этого надо иметь легкость внутри. У меня она отсутствовала.

Да, миром правят психи! При жизни Железо иногда случались моменты, когда мне хотелось от него сбежать, а теперь я то и дело вспоминал о нем. Оказалось, он занимал в моей жизни много места, а я даже не подозревал об этом. И вот теперь, когда Сани не было, мне стало его не хватать. И только сейчас я начал понимать, что крылось за этой его нарочитой небрежностью по отношению ко мне. Санина одинокая душа! За каким чертом ему нужно было подбирать какого-то щенка с заправки, который и делать-то ничего не мог, я тоже теперь понимал. Всадник Без Головы вовсе не нуждался в телохранителе или адъютанте. Ему просто было жутко одиноко. Это уже потом относительно меня у него появились планы. И прав был Виктор, когда сказал, что Саня относился ко мне, как к брату. А я ведь мог догадаться. Что-то такое иногда проглядывало в его жестах, словах. Но он был осторожен. Возможно, боялся наткнуться на безразличие, холодное удивление.

Я тронул машину. Оставался Гарри. Он жил за городом в особняке. Собаки, камеры наблюдения. С ним могло оказаться хлопотней. К тому же после смерти своих подельников он станет предельно осторожен. Идиотом нужно быть, чтобы не понять – кто-то срезает макушку группировки. Гарри может лечь на дно или принять дополнительные меры предосторожности. И когда он снова решит всплыть – неизвестно. Кроме всего прочего, следить за особняком из машины не представлялось возможным. Ее некуда было спрятать на узкой дороге, окаймленной просевшими сугробами. Я мог ждать месяца полтора, самое большее. Потом почти все бумаги, которые я вывез из офиса, потеряют свою ценность, поскольку реанимировать хозяйство, которое за ними кроется, станет практически невозможно. Но пока убрать Гарри было нереально.

Я сидел на кухне перед стынущей кружкой чая. Два дня назад, когда я ездил за город, мне удалось разглядеть тонкую проволоку, натянутую над самым забором особняка Гарри. Раньше ее не было. Я попытался до минимума сбросить ход, но из калитки выглянула чья-то недовольная физиономия, и мне пришлось надавить на педаль акселератора и ехать дальше, до самого тупика.

Зазвонил телефон. Я взял трубку. Это был Виктор.

– Привет, Отто! – произнес он. – У нас новости. Гарри взяли по обвинению в убийстве.

– Убийстве кого? – спросил я.

– Братишки.

– Ерунда какая-то.

– Не ерунда. У Гарри нашли пистолет, из которого был убит Братишка. А еще отыскался свидетель, который видел Гарри в ту ночь возле автостоянки. Так что скоро сможешь перейти на легальное положение. Пока.

– Пока, – ответил я и озадаченно положил трубку.

Первая мысль, пришедшая мне в голову, была о том, что исчезновение пистолета с места убийства Братишки оказалось не случайным. Его взяли для того, чтобы впоследствии подбросить Гарри. Мне явно кто-то помогал. Но с какой целью?

Через несколько дней после ареста Гарри умер в Бутырке. Кто-то играл со мною втемную. И мне это не нравилось. С врагами, которые находились на виду, мне было спокойней, чем с тайными доброжелателями. От последних неизвестно чего можно было ожидать. Предъявят счет в самое неподходящее время. Каков он окажется, оставалось только гадать. Я решил на время уехать из Москвы. Скрыться из вида, переждать и попытаться разобраться, что к чему. Но прежде надо было избавиться от «скоропортящихся» бумаг, пока они не потеряли ценности. Таковых имелось в наличии немногим меньше половины. На другой день я поехал в офис.

На входе, скрестив руки, скучал незнакомый мне охранник. Внешне все выглядело как и прежде. Только теперь эти осиротелые апартаменты не аккумулировали деньги, скорей, наоборот.

– Тебе чего? – уставил на меня пустые глаза охранник.

– Кто теперь здесь главный? – спросил я.

– А что такое?

– Да так, работал я здесь. Бензин! Слышал, может? – произнес я, поворачиваясь к охраннику спиной.

– Дроздов теперь всем заправляет. Только сейчас его нет.

– Телефон?

– Записывай.

Я позвонил Дроздову из телефонной будки недалеко от офиса. Я его не знал и даже не представлял, как он выглядит.

– Алло, Дроздов? Это Бензин. Ты в курсе насчет бумаг, что искали в сейфе Железо.

– В курсе. Говорят, ты прибрал их к рукам.

– Знаешь, что в них?

– Знаю. Легальные фирмы, финансовые схемы и другие структуры. Месячный доход в общей сумме порядка трех – пяти миллионов рублей.

– Примерно так, – заметил я, усмехнувшись.

– И что ты предлагаешь? – спросил Дроздов.

– Купить их у меня.

– За сколько?

– Пятьсот тысяч евро.

– Как я узнаю, что ты меня не надул?

– Возьми понимающего человека. И еще: на встрече, кроме тебя, его и, разумеется, денег, никого не должно быть.

– Договорились. Где и когда?

Очень легко согласился, подумал я, когда переговоры закончились. Либо умница и, моментально все просчитав, понял выгоду, либо тупой громила, решивший просто отобрать у меня все, даже не удосужившись для вида поторговаться. Пойди пойми. Среди этих ребят можно встретить кого угодно. Риск был. Но деньги тоже нужны. Кроме всего прочего, я стремился хотя бы отчасти – потому что знал, что на полную не получится, даже нечего пытаться быть таким, как Саня, – ощутить то, что ощущал он, когда легко, словно монетку, подкидывал вверх свою жизнь и ждал, какой стороной она упадет. А она падала всегда на ребро. И потому я завидовал Сане даже сейчас.

Встреча была назначена на два часа дня недалеко от офиса, в машине Дроздова. Я пришел раньше на пятнадцать минут и, сутулясь на пронизывающем ветру, прятался за углом. «Мерседес» Дроздова появился минута в минуту. В салоне было двое. Сам Дроздов и еще одна личность на заднем сиденье с сухим серым лицом, в очках, идентичных тем, в которых я поджидал в подъезде Ишака, и таких неуместных на этой уголовной физиономии. Я присел на заднее сиденье и окинул взглядом этого «бухгалтера». Даже при беглом осмотре было видно, что к нашей теме он имеет весьма отдаленное отношение. Единственное, что он мог сделать, это забрать у меня бумаги, но не разобраться в них. Я хмыкнул и скосил глаза на Дроздова.

– Принес? – спросил он, не оборачиваясь.

– Разумеется! Но сначала покажи деньги.

– Володя! – произнес Дроздов.

И его напарник, бросив на меня взгляд поверх своих бутафорских очков, протянул руку к портфелю.

– Да ты фармазон, Дроздов! Наверное, на побегушках у Ишака был. Нахватался манер! – произнес я, дергая портфель на себя и одновременно пытаясь открыть дверь.

Она оказалась заблокированной.

– Фармазон?! А что это такое? – Дрозд повернулся и с любопытством взглянул на меня.

Володя достал из-под куртки пистолет с глушителем и произнес:

– Ты можешь отдать портфель и выйти. Или сдохнуть в этой машине.

Я, глядя ему в лицо, медленно распахнул пальто. Глаза у Володи стали округляться:

– Дрозд, ты посмотри, с чем он пришел!

Дроздов заглянул через спинку сиденья и выругался. У меня на поясе висели пара килограммов тротила с механическим детонатором.

– Не говоря уже о нас, здесь даже от твоего корыта колес не останется, – произнес я.

– Псих! – сказал Дроздов.

– Дверь разблокируй, – мягко попросил я и, когда щелкнул замок, выбрался на улицу.

– Даю тебе последний шанс, Дрозд, – сказал я на прощание. – На этот раз должен быть только один человек – специалист, который сможет разобраться в бумагах. Жди завтра звонка.

На следующий день я встал в семь утра. В этом не было никакой нужды, но мне не спалось. За окном стоял март. Его начало. Зыбкая переменчивая реальность на грани зимы и весны. Я вдруг вспомнил, что Саня собирался в марте слетать на Сицилию.

– Другой уклад жизни, Бензин, – говорил он, предлагая составить ему компанию. – Старые стены, люди, не обремененные лизинговыми платежами, и море без края.

Я тогда согласился. Меня почему-то сразу потянуло на Сицилию. Железо мог двумя фразами создать в воздухе заманчивую картинку.

В десять утра я позвонил Дроздову. Вызов шел, но никто не отвечал. Несколько следующих звонков, сделанных мной в течение каждого часа, дали тот же результат. Я собрался и поехал в офис. У его дверей маячил все тот же охранник.

– Дроздов на месте? – спросил я.

– Вчера убили, – ответил он мне.

– А кто за него? – невозмутимо поинтересовался я.

– Их тоже убили.

– Вчера? – тупо спросил я и, получив утвердительный ответ, отошел от офиса, оглушенный услышанным.

Надо срочно уезжать, думал я, направляясь к трамвайной остановки. За это время что-то произойдет, но меня по крайней мере это не коснется. Следующая моя мысль была о том, что если в группировке убрали и второстепенный командный эшелон, значит, теперь никто не знает о бумагах из сейфа. Сначала я обрадовался, а потом подумал, что лишился всех потенциальных покупателей на «горящие» схемы. На какой-то момент возник соблазн остаться и запустить их, но меня сильно смущали мои доброжелатели, до сих пор предпочитавшие оставаться инкогнито. Они могли оказаться кем угодно. Например, одной из силовых госструктур.

Вечером я поехал на Курский вокзал и купил билет до Белгорода.

Поезд Москва – Симферополь замер у первой платформы белгородского вокзала. Я вышел из вагона. По сравнению с Москвой в Белгороде было намного теплее. На асфальте не было луж и мокрых разводов, а с крыши вокзала полностью сошел снег. Перекинув куртку через руку, я направился к выходу.

Привокзальная площадь, сухая и тщательно выметенная, лежала в ожидании грядущего настоящего тепла.

Я взял такси и теперь через его окно рассматривал город, в котором не был пять лет. Он изменился к лучшему.

Спустя двадцать минут такси остановилось у старого трехэтажного здания. Я рассчитался с водителем, вышел из машины и окинул взглядом выцветшие стены детдома. Пять лет назад они были, кажется, зелеными. Чуть позже из здания вышел человек. Старший воспитатель Казимир Юрьевич. Узнав меня, он долго жал мою руку, с некоторым изумлением повторяя:

– Какой стал, какой стал, а!

Когда я вошел в кабинет замдиректора, он, уже весь седой, заключил меня в объятия:

– Молодец, что зашел! Теперь редко кто бывает. С каждым годом все реже. Где живешь? Чем занимаешься?

– В Москве, – ответил я. – Закончил юридический. Открыл свое дело.

– О! – уважительно произнес зам. – Каким ветром к нам?

– Хочу мать найти.

Зам долго глядел на меня мудрыми выцветшими глазами, потом произнес:

– Это правильно, сынок! Но, если мне не изменяет память, ты уже искал.

– Искал, – подтвердил я. – Еще до армии. Но у них что-то с архивом было не в порядке. То ли подмок, то ли сгорел.

– Восемьдесят пятый год рождения, Кондратов, – палец старшей медсестры опять заскользил лакированным ногтем по длинным спискам в журнале.

Я терпеливо ждал.

– Нет такого! – наконец произнесла она.

Я тихо выругался и произнес:

– Но в доме малютки сказали, что я прибыл от вас.

– Могли напутать, сменить фамилию – да всякое случается.

Глядя на сочувственное лицо женщины, я отодвинулся чуть в сторону, пожилая нянечка сосредоточенно возила шваброй по полу у самых моих ног.

– Так что, Отто, извините, ничем помочь не могу.

Похоже, произносить мое имя медсестре доставляло удовольствием.

– Отто?! – вдруг подняла голову нянечка, вглядываясь мне в лицо. – Боже мой!

– Что такое? – уставилась на нее медсестра.

– Боже мой! – опять повторила нянечка.

– Да не тяните вы, Домна Петровна! Дело серьезное, – прикрикнула на нее медсестра.

– Какого года, вы говорите? – спросила нянечка.

– Восемьдесят пятый, февраль месяц, – опередила меня медсестра.

Нянечка немного подумала и всплеснула руками:

– Так и есть. Помню я его мать. Холод тогда собачий был. А эта девчушка несколько раз приходила. Встанет под окнами и плачет: «Там мой Отто!» Зачем тогда от ребенка отказалась… Да и то понятно, – нянечка в сердцах махнула рукой. – Она неделю у нас пролежала. Ни единая живая душа навестить не пришла. Я потому и запомнила, что имя редкое. А когда тебя в дом малютки переводили, спросили, как звать младенца. Я и сказала, что Отто. Ты не в обиде за имя-то?

– Что вы, мне нравится. Тем более и мама так меня называла. А какая она, вы не помните?

Нянечка пожала плечами:

– Девчонка совсем была. Худенькая, глаза большие, на твои похожи.

– Значит, все-таки вы наш, – произнесла медсестра и снова заглянула в журнал. – Седьмого февраля родились четверо младенцев. Две мамаши не подходят – возраст не тот, а вот две других… – Медсестра вдруг хлопнула по журналу рукой. – Да вот же она! Мария Оттовна Гюйз. Оттовна, понимаете. Потому и он Отто!

– Послушайте, я сейчас! – произнес я и побежал к выходу. Мне нужны были цветы, шампанское, шоколад и еще не знаю что. Не каждый день находят мать!

Железнодорожная, двенадцать оказалась общежитием – четырехэтажка старой постройки на краю города. Стоял вечер, когда я подошел к нему. Дом светился окнами, виднелись силуэты людей. Мне нужна была комната семьдесят шесть. Поднимаясь по лестнице, я вдруг понял, что волнуюсь, не имея на то повода, – вряд ли моя мать до сих пор живет здесь. Но по крайней мере у меня была ниточка.

Комната находилась на третьем этаже. По полутемному коридору целыми выводками носились дети и мелькали женские силуэты в халатах, а на общих кухнях парили на плитах оцинкованные баки с бельем.

Я постучал. Дверь открыла женщина лет тридцати с небольшим. У нее был измотанный вид.

– Скажите, – задал я по сути уже риторический вопрос, – Мария Гюйз здесь не живет?

– Нет, – ответила женщина.

– А вы давно здесь?

– Больше десяти лет, – глаза женщины равнодушно скользнули по мне.

Тусклые глаза, в которых не было надежды.

Из-за ее спины с любопытством выглянул мальчишка лет десяти.

– Коля, найди Вику, ужинать пора, – сказала ему женщина.

– Она жила когда-то в этой комнате, – пояснил я. – Может, кто-то что-то знает?

Женщина еще раз окинула меня взглядом:

– Ничем помочь не могу, – и, видя, что я не ухожу, немного раздраженно добавила. – Не знаю я такой.

Ей было не до меня.

– Извините за беспокойство, – я развернулся, чтобы уйти.

– Кто она вам? – произнесла женщина уже мне в спину.

– Мать!

– Мать?! – удивленно повторила женщина и неожиданно пригласила меня в комнату.

Я вошел. Обстановка была убогой. Мебель наполовину казенная, наполовину приобретенная самой хозяйкой. В общагах я разбирался. На двух веревках висело белье, детские и женские вещи. И ничего, что могло принадлежать мужчине.

– Присаживайтесь, – женщина указала на стул. – Я дам вам адрес подруги. Она когда-то жила в этой комнате. Поселилась намного раньше меня. Возможно, что-то и знает.

Уходя, я незаметно положил двести евро на гладильную доску.

Я пробирался по общаговскому коридору к выходу. В полумраке из-под ног прыскали стайки детей, мелькали усталые и уже не юные лица, и среди них не было ни одного мужского. Это был дом сокрушенных надежд. В моем кармане лежал листок с адресом, который дала мне женщина из семьдесят шестой.

На улице в свете фонаря я еще раз прочел адрес: улица Гагарина, шестьдесят три, квартира семнадцать, Устинова Наталья Петровна. Затем убрал бумагу обратно в карман и зашагал по тротуару. Сумерки пахли чем-то знакомым. Это был город, в котором я родился.

Наверное, было бы лучше ничего не предпринимать. По крайней мере думал бы, что моя мать все же где-то есть. Но теперь я точно знал, что ее нет. Причем очень давно. А сколько раз я представлял эту встречу! Я бы сказал ей: «Чепуха все, мама. Главное, я тебя нашел».

Сосны на кладбище качались под теплым ветром. Я стоял и смотрел на сваренную из железа пирамидку, увенчанную звездой. И то и другое давно стало одинакового цвета – ржавого. Сохранилось лишь выполненное на эмали фото и надпись: «Мария Оттовна Гюйз. Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой – тысяча девятьсот девяносто третий». Моя мать улыбалась на снимке, но глаза ее казались невеселыми. Сейчас мы были почти ровесники, и от этого она казалась мне еще ближе.

Через полторы недели на месте пирамиды появился обелиск из розоватого гранита с надписью: «Марии Гюйз от любящего сына». Слегка избито, но зато точно. И металлическая оградка.

Когда рабочие ушли, я достал из пакета бутылку водки и стакан. Двести граммов вошли в меня как вода. Я повесил стакан на штырь оградки и прижал кулак к губам. Мать по-прежнему улыбалась мне со старой фотографии невеселой улыбкой. Мир казался полустанком, с которого все уехали.

В Москве заметно потеплело. Солнце топило последний снег на газонах, а мокрый асфальт улиц слепил глаза яркими бликами. Первым делом я поменял фамилию. Из чуждого и никогда не нравившегося мне Кондратова я стал Отто Гюйзом. Теперь уже окончательно немцем. С русской душой. Спустившись по ступеням учреждения, я медленно шел по улице, рассматривая новый паспорт. «Отто Гюйз!» – произнес я вслух. Это звучало! И мое прошлое имя – Отто Кондратов – казалось теперь полной нелепостью.

Я убрал паспорт в карман, прошел погруженный в свои мысли еще некоторое время и вдруг остановился. Впереди, метрах в пятидесяти, маячило здание, в котором находился офис Сани Железнова. После некоторого колебания я пересек улицу, прошел по ней до автобусной остановки, которая находилась прямо напротив офиса, и присел на лавку.

Было солнечное утро. Подъезжали автобусы, маршрутные такси, толкался народ. Сквозь эту суету я наблюдал за входом в офис. Никто не выходил и не заходил в него. Так прошел час. Наконец я встал и направился к пешеходному переходу.

Когда до офиса оставалось метров десять, я немного заколебался. Мне ничего здесь не было нужно. Абсолютно. Меня толкало сюда любопытство и еще ностальгия по той жизни, которая безвозвратно канула в прошлое вместе с Саней Железо. С удивлением ощущая, что меня тянет к этому месту едва ли не как на заправку на Профсоюзной, я подошел к офису и быстро поднялся по его ступенькам. Дверь оказалась закрытой. Я повернулся лицом к проспекту. Мой взгляд остановился на пятисотом «мерседесе». Он тормозил, собираясь встать в неположенном месте – прямо напротив офиса. Едва машина остановилась, из нее вышли двое хорошо одетых мужчин и быстро направились в мою сторону. Я слегка насторожился и сошел со ступенек, чтобы иметь больше места для маневра. Хотя это мало чем смогло бы помочь. Сегодня я был чист – без оружия.

Между тем мужчины были уже рядом. Один остановился в паре метров от меня, второй вбежал на ступени офиса к дверям.

– Закрыто! – произнес я, пытаясь разглядеть мужчину, стоящего передо мной. Но солнце светило мне в глаза. Потом я почувствовал, как что-то твердое уперлось мне в спину в районе позвоночника. Подобные ощущение я испытывал и раньше и потому стоял смирно, поскольку знал, что предпринимать какие-либо действия бессмысленно.

– Мы знаем, – раздался за моей спиной голос второго мужчины. – Шагай к машине.

Они взяли меня в клещи и повели.

В «мерседесе» сидели еще двое. Один из них, в бежевом костюме, значительно старше остальных, обернулся с переднего сиденья и произнес:

– Здравствуй, Бензин!

Глаза человека напоминали глаза крокодила. Их взгляд медленно сфокусировался на мне.

– Здравствуйте, – ответил я, зажатый с обеих сторон своими конвоирами.

– Если ты еще не знаешь, то группировки Железо больше не существует. Потому и офис закрыт. По сути, все держалось на Железнове. Возможно, это трио: Гарри, Ишак и Братишка – смогли бы еще какое-то время сохранять позиции, но двоих из них ты оперативно убрал. А третий, в одиночку, уже не являлся грозной силой.

Я собрался возразить, но человек, чуть повысив голос, произнес:

– Не перебивай! Мы наблюдали за тобой. И выручили тебя на кладбище, рассчитывая, что ты предпримешь какие-то действия. Ты оправдал наши надежды. А бедняга Гарри скончался в тюрьме.

Глаза человека, не мигая, смотрели на меня.

– Мы давно знали про тебя, – продолжил он. – Когда Железо убили, все думали, что ты сбежишь. Казалось бы, ничего другого тебе не остается, поскольку ты, мягко говоря, не был популярен. Мы очень удивились, когда нам сказали, что Бензин сам пришел в офис и имел разговор с Ишаком, Гарри и Братишкой. А потом сумел уйти оттуда. Один! Мы поняли, что недооценили твою личность. А когда последовала команда взять тебя живым, стало ясно, что ты располагаешь чем-то ценным. Казалось, у тебя остался только один выход – бежать. Любой разумный человек в подобной ситуации так бы и поступил. Но этого не произошло. Стало понятно, что ты ведешь свою игру. И мы решили поставить на тебя. Ваш полукриминальный трест приносил солидный доход. Почему не подобрать лакомый кусок, который остался без хозяина? Мне было все понятно. Уточнять мелочи я не стал. Зачем задавать глупые вопросы.

– А теперь давай начистоту, – продолжил этот тип. – Если будешь с нами откровенен, мы, в свою очередь, отнесемся к тебе лояльно. Нам понятно, что у тебя есть кое-что, принадлежащее Железо, так сказать ключ к вашему бизнесу. То, что Ишак, Гарри и Братишка так хотели заполучить. Что это?

Я быстро взвесил все: серьезность этих людей, их осведомленность и то, что в данный момент нахожусь у них в руках. А потому колебался недолго:

– Пакет документов. Действующие полулегальные структуры, финансовые схемы и прочее. Гарри, Ишак и Братишка не вложили туда ни идей, ни денег. Так что они принадлежат только Железо и мне. Ежемесячный доход около пяти миллионов рублей. Если и дальше развивать все это, то доход можно увеличить. При наличии хорошего прикрытия, разумеется.

– Ну что ж, ты честный парень, – похвалил меня этот крокодил в бежевом. – Едем в офис, – повернулся он к водителю.

«Мерседес» утюжил улицу со скоростью сто километров в час. Мимо мелькали дома Ломоносовского проспекта. Я смотрел на тяжелый затылок господина в бежевом костюме и пытался понять, чем все кончится. Этот тип, словно почувствовав мой взгляд, обернулся и вопросительно посмотрел на меня. Когда проезжали мимо супермаркета, он приказал водителю припарковаться.

Машина свернула с проспекта и, заехав на стоянку, встала. Человек, не говоря ни слова, вышел из нее и направился в магазин.

Некоторое время все сидели молча.

– За абсентом пошел, – нарушил тишину водитель.

– Помалкивай, – одернул его мужчина, сидевший справа от меня. – Твое дело вести машину.

– Я вожу, – вяло огрызнулся водитель. – Только Аллигатор определенно на абсент подсел. Я точно знаю. А при такой работе… – Водитель не договорил.

Я усмехнулся про себя. Точнее прозвища и быть не могло. Ни дать ни взять Аллигатор.

– Абсент действует на потенцию. Был в свое время запрещен во Франции и других странах, – произнес я.

– Вот ему и скажешь, когда придет, – произнес мужчина, что находился слева.

На подоконнике, за стеклом, чирикали воробьи. Я сидел в помещении, окна которого выходили на Комсомольский проспект. Оно было респектабельней и просторней моего прошлого кабинета в офисе Железо. Но при всем этом просторе – только от двери до окон около пяти метров, да по длине еще пять с половиной – у меня отсутствовало ощущение свободы.

Я оторвался от бумаг и подошел к окну. По проспекту неслись машины. Глядя на них, мне вдруг остро захотелось сесть в свой новый «ягуар», который я приобрел неделю назад, и скрыться в неизвестном направлении. И это была не беспричинная весенняя хандра, когда становится душно среди бетонных коробок и тебя тянет в сторону далекого горизонта. Работая на Железо, откровенного гангстера, я мог в любой момент уйти от него. И он не стал бы препятствовать. Что он обо мне подумал бы – другой разговор. И то, что я подумал бы о себе, – тоже. Эти два фактора и еще кое-что другое держали меня возле него, не лишая ощущения свободы.

Здесь же все было респектабельно: на входе в офис висела большая бронзовая доска «Проект-Инвест», а ниже, мелкими буквами, шли подробности. На парковке перед зданием стояли дорогие машины, и господа, что шагали по его коридорам, совсем не походили на клерков среднего пошиба. От них пахло деньгами и дорогими одеколонами. При всей этой солидности, я понимал, что уволиться отсюда смогу только через утилизатор. Интересно, есть ли здесь отдел кадров? Об этом у меня не было ни малейшего понятия. Для таких как я, видимо, нет. Жаль. Хотелось бы, при необходимости, уволиться цивилизованным путем. Внутри меня жила неясная тревога, которая заставляла время от времени думать об отходе. Масштаб и возможности корпорации я до конца не представлял, но если то, чем я занимался у Железо, приносило доход, равный пяти миллионам рублей, то здесь от меня потребовали довести его до семи с половиной.

– Сколько для этого нужно вложить? – спросил Бернштейн, мой новый босс.

Я, долго не размышляя, назвал сумму. Она была весьма немалой.

– Хорошо, – легко согласился Бернштейн и пошел по коридору в свой кабинет, оставляя меня стоять с озадаченным видом.

Через полтора месяца работы я сумел довести сумму дохода до шести с половиной миллионов, а вскоре и до семи с половиной. Мне пришлось расширить структуры, это было связано с риском заинтересовать компетентные органы. На что Бернштейн сказал, чтобы я не волновался, а спокойно делал свое дело. У этих ребят был размах и связи. Я сидел на проценте, и потому мой доход тоже ощутимо увеличился. Кроме того, мне по-прежнему приходила доля от Виктора.

Я был весьма обеспеченным молодым человеком. Даже по московским меркам. Я продал «мазду» и приобрел новый «ягуар». И вполне мог купить себе квартиру, но что-то удерживало меня от этого шага. Не было ощущения стабильности положения. Впрочем, у меня никогда его не было. Меня не заставляли ходить на тренировки к Доминиканцу и в тир и, едва я вечером покидал офис, как становился человеком, принадлежащим самому себе. Но это была лишь видимость, не более. Мне принадлежало только время – с шести вечера до девяти утра, – но не я сам.

Черт, как опутан человек! Он только думает, что свободен. За ним словно тянется сеть, которая цепляется за все, что ни попадись. И он не летит по жизни легко и красиво, как птица. Он даже не идет, а передвигается, толчками, рваными импульсами. Наверное, свобода – это всего лишь идеал. И все мы стремимся к нему. В конце концов нам удается его достичь, и тогда мы цинично улыбаемся этому миру фотографией с собственного надгробия. Потому что по-настоящему свободен только покойник. Никто не станет тыкать ему в физиономию пачкой неоплаченных счетов или пистолетом, рисовать какие-то перспективы или взывать к родственным чувствам, поскольку это бессмысленно. Внешне он смирно лежит в гробу, скрестив руки на груди, а на самом деле они свернуты у него в две хороших фиги, которые он с удовольствием адресует этому миру.

Я отошел от окна и сел обратно за стол. В двери постучали, и вошел человек лет тридцати. Светлый клетчатый костюм – стандартная одежда клерка – делал его безликим существом. Это был Андрей. Возможно, секретарь Бернштейна. Или кого-то другого. Мне не считали нужным сообщать. Андрей приносил необходимые документы, иногда новую информацию, записанную на диске. «Здравствуйте. Попросили, чтобы вы ознакомились», – обычно говорил он или: «Просили вам передать». Кто именно просил, никогда не уточнялось. Я не спрашивал. Я вообще ничего и ни у кого не спрашивал. Меньше знаешь, дольше проживешь. В особенности здесь. Я не спрашивал, но глаза у меня были, а еще некоторый опыт, которого вполне хватало, чтобы понять, где нахожусь: серьезная структура, в которой явно прослеживалась связь с госаппаратом и силовыми ведомствами. Насос, качающий деньги. Как чистые, так и грязные. Точка смычки чиновника и жулика. Коррупция.

Обедал я тут же, в здании. На первом этаже в кафе. Во время одного из таких обедов я познакомился с двумя сотрудниками, Вячеславом и Аркадием. Как-то оказались вместе за одним столиком. Они были из разных отделов, но когда-то вместе учились в институте. Занимались, как я понял, чем-то вполне легальным, в отличие от меня. С тех пор мы обедали вместе. Пока ели, трепались о разной ерунде. Когда они спрашивали, чем я занимаюсь, мне приходилось говорить о внешних связях и разработке новой маркетинговой программы.

– Скромничаешь, – сказал по этому поводу Аркадий. – У тебя отдельный кабинет, к тому же на четвертом этаже. А это почти олимп. Мы с Вячеславом, может, к пенсии до него и доберемся. Не раньше. И то при благоприятном стечении обстоятельств.

В столовой несколько раз появлялся Аллигатор.

– Что за тип? – как можно менее заинтересованно спросил я у своих новых знакомых.

– Нравится? – ухмыльнулся Аркадий.

– Очень.

– Нам тоже. Симпатяга! Начальник безопасности.

– Ну и рожа! – произнес я.

– Что ты хочешь, работа такая. Говорят, когда-то состоял в КГБ, при каком-то секретном отделе. А отдел занимался черт знает чем, – произнес Вячеслав.

– Что еще говорят? – спросил я.

– Да больше ничего. Преферанс любит. Говорят, хорошо играет.

Летом, купив грабли и веник, я поехал навестить Сашу Железо. Могила оказалась ухоженной. Кто-то об этом заботился. Возможно, Диана. Я уже не держал на нее зла.

Поставив инструмент в угол, я присел на лавочку и посмотрел на обелиск из черного мрамора. Мои глаза машинально пробежали по надписи:

Саша Железнов – Всадник Без Головы.

«Этот мир ловил меня, но не поймал».

Эпитафию сделали по заказу Виктора. Странная надпись. Глядя на нее с минуту, я вдруг уловил тонкий смысл. Более краткой и в то же время емкой сопроводительной записки в приемную Господа придумать было невозможно.

Я перевел взгляд на фотографию. У Сани было ироничное выражение лица, словно ему действительно удалось обмануть этот мир. Возможно, и так. Только он не оставил секрета, как это сделать. Фраза «Миром правят психи…» – была лишь обрывком рецепта. Остальное Саня утаил.

О его группировке и о нем самом было несколько статей в газетах. И даже передача по телевизору. А некий писатель на волне этой «популярности» быстро состряпал книжонку. Саня выглядел там не то чтобы совсем нелицеприятно, но уж как-то слишком приземленно и примитивно. И выходило так, что все свои поступки он совершал лишь в меркантильных целях. И в итоге умер, якобы пытаясь отхватить слишком большой кусок. Я нашел этого писаку. Оказался совершенно ничтожным человечишкой. Меня это не удивило. Я представился, ни мало ни много, одним из совладельцев ЭКСМО. На мне был костюм от Риккардо, галстук за восемь тысяч рублей, на нем прищепка с бриллиантом. В руках дорогой кожаный портфель. Этот прохиндей, быстро все оценив, пустил меня в квартиру.

– По какому поводу? – спросил он.

– Нам подходит ваш стиль, – сказал я.

Человечек заважничал. Раздувал щеки, без конца говорил о себе и очень напоминал манерами одного Бориса из Петербурга. Тот так же мудро мог прикрывать глаза!..

– Однако перейдем к делу, – не совсем вежливо перебил я его и достал из портфеля книжку о Саше Железо и литровый пакет молока.

Заметив недоумевающий взгляд писателя, я пояснил:

– Для облегчения процедуры. На случай, если у вас не найдется.

Следующим движением я извлек из портфеля пистолет с глушителем и произнес:

– Я по поручению профсоюза.

– Какого? – едва слышно спросил писатель.

– Вы что, не догадываетесь? – удивился я и краем глушителя подвинул книгу к писателю. – Ешьте! Если съедите, останетесь живы.

Первым он съел титульный лист. Не отводя от меня взгляда, он оторвал его и, засунув в рот, принялся жевать.

– Запейте, – сказал я ему.

Он кивнул и потянулся к пакету.

За полтора часа писатель со страха съел половину своего пасквиля, запивая листы молоком. Потом дело пошло медленней.

– В следующий раз пишите тоньше, – посочувствовал я ему, а потом посоветовал, прежде чем отравлять листы в рот, размачивать их в молоке. Дело вроде опять наладилось. Меня беспокоило только одно: как он будет доедать твердую обложку. Тогда я спросил, есть ли у него варенье или джем.

– Сливовый, – ответил он и, не совсем понимая, к чему я клоню, спросил: – А зачем вам?

– С джемом будет приятней и легче съесть обложку, – ответил я.

Писателя подвело воображение. Он несколько мгновений смотрел на меня, затем вскочил, зажал рот рукой и в стремительном броске попытался достичь туалета. Его вырвало прямо на ковер. Я смотрел на этого блюющего кретина и сожалел о том, что и ему, и всему лощеному столичному быдлу невозможно объяснить, что Всадник Без Головы погиб вовсе не за жирный кусок пирога – он погиб за Любовь.

Откинувшись спиной к оградке и ощущая на щеках теплый едва заметный ветерок, я чувствовал себя на удивление спокойно. Где-то вдалеке, среди деревьев иногда мелькали фигуры людей, но это не отвлекало меня от вереницы плавно текущих мыслей. Спустя пятнадцать минут я встал и, не торопясь, направился к выходу с кладбища.

Последнее время я все делал не торопясь. Иногда посещал стрелковый тир, иногда тренировки Луиса. Иногда встречался с Жорой и Владом. У обоих появились девушки. И деньги. Разумеется, не столько, как у меня, но им, кажется, хватало. Оба удивлялись, почему я до сих пор никем не обзавелся. Я обзавелся, только не кем, а чем. Это были руины или памятные места – можно называть как угодно: могила в Белгороде, могила в Москве и бензоколонка на Профсоюзной улице, куда я продолжал время от времени заезжать. Там ничего не менялось. Разве только заправщики машин, у которых я спрашивал про красную «Мазду-Кабуру», сам удивляясь бессмысленности этого. Все так же за кассой сидела кассирша Алла, она слегка располнела. И так же маячил за стеклянной дверью своего кабинета старший смены Гриша. И даже костюм на нем, казалось, был тот же самый. Только глаза уже не горели энтузиазмом. При моем появлении они тускнели еще больше.

Раз в месяц я встречался с Виктором, обычно в ресторане.

– Ты до сих пор один? – удивился он при очередной нашей встрече. – Ведь за тобой любая побежит, только пальцем помани.

– А кто я такой? – спросил я. – Известный актер или писатель, а может, чемпион по боям без правил? Я самый ординарный упакованный чувак, сытый жеребец, не более.

– Да, действительно сытый, – похлопал меня по спине Виктор. – Хребет не выпирает. На такой спине женщине очень удобно ездить. Не пытаются оседлать?

– Пытаются!

– Охотницы, – усмехнулся Виктор. – Не позволяй им этого сделать, – из глаз Виктора на миг исчезла ирония. – Запомни, если ты завоевал женщину, ты ее боготворишь, а если купил, будешь презирать всю жизнь.

– А что, еще завоевывают? – спросил я.

– Заваливают цветами, дарят машины, бриллианты, возят на дорогие курорты. Кому-то это покажется завоеванием. На самом деле ординарная покупка.

Часть третья

Побег из Вечности

Любимая, по слухам, есть Любовь.

Мне сочинил о ней поэт,

в каком-то сочиненье безымянном.

Он сам не помнит…

Геннадий Жуков

Когда ты войдешь сюда, тебя встретит Вечность. Она распахнет свои объятия и примет тебя. Она станет твоей единственной реальностью. Твоим домом, другом, любовью и врагом. Но будет враг страшней ее – твоя память о прошлом, о той жизни, что осталась по ту сторону ворот. И не найдешь ты забвения…

Это случилось в четверг. Андрей принес две тонкие папки. Положив их на стол, он исчез за дверью. Стол и без того был завален документацией, и потому к их просмотру мне удалось приступить только через час. Взяв первую папку, я обнаружил между ними диск. Он не был подписан. Я вставил его в компьютер и открыл. Мой взгляд заскользил по колонкам цифр и букв. Это были счета, суммы и адреса банков. Мне хватило пяти секунд сообразить, что я влип. Быстро достав диск, я положил его в футляр и сунул между папок, а потом некоторое время сидел за столом, уперев взгляд в погасший экран монитора. Мой мозг вращался с бешеной скоростью, прокручивая все возможные причины происшедшего и, конечно, последствия. Меня никто не назвал бы паникером, но мой нос залез туда, куда ему не следовало. Невольно, естественно. Но разве это что-то меняло? Мораль здесь неуместна. В этой реальности бал правят цифры, а не суд присяжных. И единственный критерий – целесообразность.

Потом мне пришло в голову стереть отпечатки пальцев. Едва я взял диск в руки, как дверь распахнулась, и вошел Андрей. Он был бледным как смерть. Его взгляд упал на диск.

– Вы еще не смотрели его, Отто? – с натугой выдавил он.

– Собираюсь, – ответил я.

– Не надо! – быстро произнес Андрей. – Это не для вас. Произошла ошибка. Я случайно принес его. Спутал. Шеф сказал, что там секретная информация. Вы правда не открывали его?

– Нет!

Я смотрел в глаза этому кретину, который по ошибке принес то, что совсем не надо было. А он смотрел в мои. И оба понимали, что влипли – меловая физиономия Андрея прекрасно говорила об этом, – но оба еще на что-то надеялись и делали вид, что ничего не произошло. Наконец Андрей сдвинулся с места, взял у меня диск и ушел. Я смотрел на закрывшуюся за ним дверь и гадал, что он скажет боссу. Вариантов было два. Первый, это правду: я держал диск в руках и либо только что достал его из компьютера, либо собирался туда вставить. Второй – соврет, пытаясь меня выгородить. Но вряд ли стоило ожидать от него благородного жеста. Не тот человек. Тихоня. Робкая душа и потные ладошки. Мысль о том, что во всем происшедшем виноват лишь он один, вряд ли заставит его попытаться выручить меня. К тому же, судя по виду Андрея, он уже получил нагоняй и теперь был полон служебного рвения и искренности.

Я размышлял минуту. Потом встал, сунул в карман мобильный телефон и на всякий случай пошарил глазами по кабинету. Но больше ничего моего здесь не было.

Подойдя к двери, я услышал звук шагов в коридоре. К моему кабинету приближались несколько человек. Кажется, меня шли увольнять. Стук каблуков быстро приближался. Мои глаза опять пробежались по кабинету, теперь уже в поисках предмета потяжелей, но ничего подходящего не обнаружили. Тогда я достал из кармана ключ от квартиры, зажал его в кулаке, так чтобы конец торчал наружу, и встал у двери. Стук шагов стих, и она распахнулась. Первым вошел рослый, плотный тип в черном костюме охраны. Наверное, ему толком не объяснили, кого они пришли брать, и он представлял себе штатного перепуганного клерка, который протер на сидячей работе не одни штаны. Другим его неторопливые, я бы сказал ленивые, движения объяснить было нечем. Едва он повернулся, я коротким дугообразным движением ударил его ключом в висок. Это было не смертельно – ключ выступал из кулака сантиметра на полтора, – но жутко больно. По крайней мере так говорил Луис. Он оказался прав. Человека на несколько секунд буквально парализовало от боли. Я скользнул мимо него в дверь и едва не столкнулся с еще одним охранником, за спиной которого маячило лицо Аллигатора.

Охранник не уступал по габаритам своему коллеге, но был проворней. Он схватил меня так, что шитый на заказ у Риккардо костюм из тончайшей шерсти затрещал по швам. Я вонзил ключ охраннику в кисть между запястьем и костяшками пальцев. И это тоже было очень больно, потому что он вскрикнул и отдернул руки. Следующим движением я располосовал ему кожу над бровями. Конец ключа был достаточно острым. Моментально хлынувшая кровь залила охраннику глаза. Затем я мощным хуком свалил его на пол. Аллигатор удивленно смотрел на меня, похоже не ожидая таких решительных действий. На прощание я изо всех сил ударил его рукой в пах и побежал по коридору.

Здание было оборудовано лифтом, но вызывать его не имело смысла. И я бросился вниз по лестнице. В моем распоряжении было максимум полминуты. Потом кто-то из пострадавших придет в себя и позвонит на проходную, а там меня уже встретят как полагается – стволами пистолетов.

Я буквально летел над ступенями, рискуя свернуть шею. Фойе мне пришлось пересекать шагом, хотя так и подмывало перейти на бег. Я миновал охранника, окинувшего меня равнодушным взглядом, вышел на улицу и побежал так быстро, как только мог. Преимущество в полминуты было ничтожной форой – лишь для того, чтобы выскочить из здания. Теперь предстояло оторваться от преследования, которое сейчас начнется. Можно было просто свернуть за ближайший угол и кварталами добраться до станции метро или где-то подальше от офиса сесть в такси. Пусть тогда ищут. Москва большая. Но в моем кармане лежало всего двадцать тысяч рублей – слишком малая сумма, чтобы сделать предприятие по собственному исчезновению навсегда успешным. Здесь требовались более значительные вложения. И потому, прежде чем пускаться в бега, мне необходимо было попасть домой. Причем до того, как это сделают они. Предстояла гонка, в которой нужно отыграть хотя бы минут пять. За это время я успел бы подняться к себе в квартиру, взять деньги из тайника, спуститься и тогда уже действительно нырнуть за ближайший угол и навсегда исчезнуть с горизонта столичной жизни.

«Ягуар» завелся с пол-оборота.

– Давай, зверь, выноси! – прошептал я, снимая машину с места.

Выруливая со стоянки, я кинул взгляд в зеркало заднего вида и увидел, как из офиса на крыльцо выскочили трое. Повертев головами, они заметили меня. Двое бросились к машинам, третий выхватил телефон и стал кому-то звонить. Надо было поторапливаться.

«Ягуар» очень рискованно мощным рывком влился в короткий просвет в потоке транспорта и понесся по улице. Я без конца давил на клаксон, мигал фарами и одну за другой обгонял машины. Железо любил лихо ездить, но в этом деле до меня ему было далеко. Здесь главное чувство скорости и дистанции. В свое время, если бы позволяли средства, я бы мог стать неплохим автогонщиком.

«Ягуар» летел, без конца перестраиваясь из ряда в ряд. Две его турбины, раз включившись, уже не останавливались и несли его вперед, как ракету. Время от времени я бросал взгляд в зеркало заднего вида. Никто за мной не гнался. По крайней мере в обозримом через зеркало пространстве этого не было заметно. Я не расслаблялся, продолжая то вдавливать педаль газа в пол, то слегка притормаживать. Оставалось не так уж много – несколько перекрестков и затем финишная прямая в пару километров. Я надеялся успеть.

«Ягуар» встал у самого подъезда. Прежде чем войти в него, я оглянулся – двор счастливо лежал в легкой июньской пыли. Откуда-то слабо доносилась старомодная мелодия. На миг мне показалось, что происходящее со мной всего лишь наваждение – так безмятежно выглядело лето за спиной. Затем я вошел в полумрак подъезда и словно рухнул в черную пустоту.

Удар оказался сильным. И, видимо, по этой причине сознание возвращалось ко мне не сразу, а по частям. Веки словно были сделаны из свинца – казалось, что они никогда не поднимутся, а в голове звучали странные слова, чушь, в которой наверняка не было смысла, по крайней мере мне так казалось: «Если освоишь искусство жить, не примешивая воспоминания во взаимоотношения, ты обнаружишь, что нет нужды в авторитетах и мифах. Таково искусство жить не из чужих рук…» «Как это?» – попытался вникнуть я и от этого почувствовал боль, а глаза вдруг распахнулись.

Меня куда-то везли. Я лежал на животе, прижимаясь щекой к железному полу. Потом мой взгляд уперся в носки чьих-то ботинок, а мысли приобрели рациональную основу: «Куда везут? Убивать? А может, все-таки нет? Надо было ничего не предпринимать. Сидеть спокойно в кабинете и попробовать всех убедить в том, что я не успел просмотреть диск. А теперь не отопрешься. Чем еще объяснить мою попытку бегства?»

Наконец мы остановились. Меня вытащили из машины и поволокли в дом. Я вяло перебирал ногами и шарил глазами по двору, пытаясь понять, где нахожусь. Скорей всего, за городом. Это было плохо. Наверняка шлепнут. Зачем еще сюда везти? Потом перед глазами возник паркетный пол, камин и сочувственная физиономия Бернштейна.

Меня бросили на полу гостиной. Я добрался до стенки и сел, опираясь на нее спиной.

Бернштейн улыбнулся и произнес:

– Что, не повезло?

– Мне-то? – Я зло уставился на него. – Держите в офисе всяких кретинов!

– Да, глупо получилось. – Бернштейн сел в кресло и закурил. – Много увидел?

– Первый лист, – сказал я.

– Запомнил?

– Я не идиот, сразу понял, что к чему, и закрыл диск.

– Может, оно и так, – вздохнул Бернштейн. – Но кто сможет подтвердить?

– И что теперь? – спросил я.

Бернштейн пожал плечами и вышел из гостиной. Я остался один.

«Прихлопнут, что еще?» – всплыл в глубине сознания ответ.

Я поднялся и посмотрел в окно.

Кроме микроавтобуса, на котором меня привезли, во дворе стояло еще две машины. Людей возле них не наблюдалось. «Может, попробовать сбежать?» – мелькнуло в голове. Нет, слишком далеко до забора. Пристрелят прежде, чем туда доберусь. Да и куда бежать? Впрочем, терять все равно нечего.

Я развернулся и направился к выходу, но в это время дверь гостиной распахнулась. В проеме стоял Аллигатор. В руках у него был пистолет.

– Далеко? – поинтересовался он.

Я кинул взгляд на пистолет и подумал, что пришел конец. Этот престарелый душегуб явился, чтобы меня прикончить.

– Ублюдки! Вы что, собираетесь убить человека лишь из подозрения, что ему удалось запомнить несколько счетов, – поинтересовался я.

В голове мелькнула мысль, что надо было перегнать всю информацию с диска на сайт МУРа или в какие-нибудь другие умелые руки.

– Ты видел, сколько там нулей, Бензин? – произнес Аллигатор.

– Видел.

– И ты думаешь, кто-то станет рисковать такими суммами из-за такого, как ты? В этом нет ни капли здравого смысла.

– Да, конечно. Нули! Они важней. Даже идеалов.

– Цифры не терпят идеалов. Они сами идеальны.

– Философ! – криво усмехнулся я.

– А знаешь, мы можем дать тебе выбор, – крокодильи глаза внимательно наблюдали за мной. Сейчас они особенно напоминали глаза рептилии.

– Какой? Как подохнуть? Не все ли равно?

– Нет. Если ты согласишься сесть в тюрьму, останешься жив.

Внутри меня потеплело. Почему бы и нет? Из тюрьмы рано или поздно выходят.

– С удовольствием! – сказал я.

– На пожизненное.

– Пожизненное? – протянул я после долгого замешательства.

– Обязательно. Тогда есть гарантия, что ты будешь молчать.

– Не понимаю, чего ради? – Я лихорадочно пытался сообразить, что лучше – смерть или пожизненное?

– Ради того, чтобы мы достали тебя оттуда, когда все, что ты видел, станет уже неактуальным.

– И когда это произойдет?

– Примерно через год.

– Сажайте, – с облегчением сказал я.

В тот момент мне и в голову не пришло, зачем сажать человека в тюрьму, когда его с таким же успехом можно продержать где-нибудь взаперти? Год – не десять лет. Но они хорошо все просчитали. Они прекрасно понимали, что если человеку на краю могилы вместо смерти неожиданно предлагают жизнь, в общем-то на не особо обременительных условиях, он не станет вникать в тонкости. В подобные моменты совсем не до этого. К тому же выбор ограничен.

Сидеть предстояло во французской тюрьме. Это был большой плюс, поскольку условия в ней были лучше условий российских тюрем, если верить адвокату, который летел во Францию вместе со мной. Разумеется, не для того чтобы спасать меня. Его послали контролировать процесс, следить за тем, чтобы дело двигалось в нужном русле, а также чтобы я не пошел на попятный и не наделал еще каких-нибудь глупостей.

– Не дрейфь, парень, – похлопал он меня по спине, когда нас везли в «Шереметьево». – Посадим тебя по первому разряду. Преступление что надо, к тому же еще без душка, свежее. Так что там, во Франции, на тебя очень злы.

Преступление действительно было что надо: какой-то русский псих, иначе не назвать, за один час умудрился раскроить бутылкой голову бармену, изнасиловать несовершеннолетнюю, сбить на угнанной машине двух пешеходов, оба потом умерли в больнице, и застрелить полицейского, который пытался его задержать. Мы с Железо тоже были не ангелы, но этот парень совсем не имел тормозов. Рекордсмен! Он переплюнул даже нас. За час совершил четыре тяжелых преступления. От чего так понесло этого подонка? От скуки? Сытости? Героина? Мне было не понять. И где он теперь? Последний вопрос, напрашивающийся сам собой, я проигнорировал, как выяснилось впоследствии, зря. Но в данный момент мне было не до этого – уж больно увесистым оказался пакет моих преступлений, и от этого возникло сомнение иного рода – как при таком положении дел меня смогут вытащить обратно на свободу? Я спросил об этом у адвоката.

– Не беспокойся, – сказал он. – В этом деле полно следственных ошибок. Когда понадобится, они всплывут. Кроме того, мы предоставим следствию настоящего преступника. В судебной практике довольно часто встречаются факты, когда наказание несут невинные люди. А потом их оправдывают. Главное, все отрицай. Чтобы потом тебя не спросили, почему ты признал вину. А посадят тебя и без признания.

Судебный процесс проходил в Лионе, по месту совершения преступления. Он был недолгим. Какой-нибудь час. Я отвечал на вопросы через переводчика. Судьба развлекалась. Я был преступником у себя на родине, а судили меня во Франции, за чужие грехи. Потом мне сказали, чтобы я встал. Судья долго читал какую-то бумагу, а когда закончил, адвокат мигнул в мою сторону желтым, как у Багдадского вора, глазом и произнес:

– Поздравляю. Пожизненное.

Еще бы руку мне пожал! Больше я его не видел. Прежде чем два полицейских вывели меня в служебное помещение, я окинул взглядом зал. Сквозь его большие окна падали внутрь солнечные лучи прямо на стол судье, который не ушел из зала, а о чем-то беседовал с прокурором. Я понимал, что, несмотря на весь этот спектакль, выйду из тюрьмы через год. Но все равно на короткий миг во мне колыхнулось чувство, похожее на панику, и мне захотелось произнести: «Мама!» Можно себе представить, что испытывает человек, которого на самом деле, без дураков, только что приговорили к пожизненному заключению!

Через неделю меня отправили под Бельвиль, небольшой городок на востоке Франции. Я должен был отбывать срок в местной тюрьме.

Автобус, не спеша, полз по холмам. Я смотрел через зарешеченные окна на незнакомый пейзаж. Слева тянулась железная дорога, справа временами мелькала стальная лента реки, а за ней какие-то постройки. Нас было шестеро в автобусе. Осужденный на пожизненное заключение только я один. Через некоторое время слева проплыл какой-то городишко, видимо, это был Бельвиль. Автобус свернул к реке.

Тюрьма оказалась старой, переделанной из бывшей крепости, она стояла едва не на самом берегу реки. Во дворе меня сразу же отделили от остальных и под любопытными взглядами повели в левое крыло.

Через час, помытый, обритый наголо и одетый в синюю хлопчатобумажную робу, я стоял перед полным господином в темно-синем элегантном костюме. Господин сосал пустую трубку и сверлил меня круглыми навыкате глазами, словно пытаясь определить, что я за фрукт. Потом он посмотрел на русско-французский словарь, единственную вещь, которую я привез с собой, и усмехнулся.

– Это все, что тебе надо в новой жизни? – спросил он на английском.

– Да!

Господин покачал головой:

– Иные приезжают с большими чемоданами, надеясь устроиться с комфортом. Они полагают, что там, куда они отправятся, барахло, так необходимое им в прошлой жизни, может оказаться полезным. Глупцы, они отправляются в Вечность. А это такая вещь, которая в конце концов забирает тебя всего без остатка.

– Откуда вам это известно? – спросил я.

– Я заведую этой тюрьмой двадцать пять лет. Счастливого пути, арестант!

Потом меня отвели в камеру, которая находилась в башне. Надзиратель произнес несколько длинных фраз на французском и запер за мной дверь. Некоторое время я стоял, рассматривая тесное помещение: кровать, стол, стул, полка, открытый санузел с душем и умывальник, – потом подошел к окну. Из узкого окна, если задрать голову, был виден кусок неба и фрагмент стены со старой разрушающейся кладкой и еще кусок мощенного булыжником плаца, это если прижаться лицом к решетке и сильно скосить глаза влево. Осмотрев все это, я усмехнулся.

– Вечность! Какое громкое и не соответствующее действительности слово. Какая к черту Вечность! Тараканий угол.

И только много позже мне пришлось убедиться, что начальник тюрьмы упомянул о Вечности не ради красивого словца. Это действительно была Вечность, но совсем другая. Она простиралась по обратную сторону пространства и уходила в бесконечность того, чего мы не замечаем в повседневной жизни: запахи, звуки, шорохи, оттенки неба, заката и ночи, мельчайшие контуры кладки и изящные линии случайно занесенного ветром в окно пожелтевшего листа. Все вышеперечисленное, в свою очередь, делилось на более мелкие детали, а затем на еще более мелкие. И так до бесконечности. Это всего лишь вопрос времени, которое ты уделяешь незначительному.

Я долго стоял у окна, потом присел на кровать. «Хорошо, что лето, – мелькнуло в голове. – Значит, выйду тоже летом». Какой станет моя жизнь после освобождения, я пока не задумывался. Впереди было много времени для этого.

Потянулись дни до удивления похожие один на другой. Не прошло и полгода, как я начал открывать для себя бесконечность мелочей и мог в точности определить время по звукам. В четыре двадцать утра из Дижона в Марсель проходил автобус. Дорога находилась далеко от тюрьмы, но в такое время звук разносится на большое расстояние. И мне отлично было слышно мягкое урчание мотора. А в пять тридцать на юг из Парижа стремился поезд. Его приближение было слышно уже издалека. Я развлекался тем, что представлял себе лица пассажиров, как они одеты и зачем едут к морю. Еще я думал о том, что, когда выйду, обязательно съежу на Лазурное побережье. К концу года я уже мог определять время по оттенкам светлеющего неба.

Двадцатого августа исполнился ровно год моего пребывания в тюрьме. Я весь день ждал, когда откроется дверь, и надзиратель Фарш скажет: «Собирай вещи и на выход». Но он молча принес завтрак, а потом обед и ужин. Та же история повторилась и на второй день, и на третий. Я убеждал себя, что задержка, очевидно, произошла по причине сложности дела – оправдать человека и освободить его из тюрьмы не так просто. Гораздо легче засадить его туда. Так прошла неделя, затем вторая, потом месяц. Через полгода я перестал с ожиданием смотреть в непроницаемые физиономии надзирателей.

Сны были мутными и вязкими и не приносили облегчения. Лишь иногда снилось море. Прозрачная голубая вода, такая, какой она была на Сардинии, где мы отдыхали с Железо. В Москве уже во всю мело, а там благоухал рай. Этот мир поймал меня. И мое лицо не будет иметь той ироничной улыбки, с какой взирает на него Саня через фотографию на своем обелиске. На моей могильной плите будет фото старого глупого болвана с обвисшими щеками и потухшим взглядом. Если вообще оно будет.

Шел третий год моего пребывания в Вечности. Я уже понимал, что останусь здесь навсегда, что никто не собирается вытаскивать меня отсюда. Наверняка там, в Москве, на мне поставили крест, едва я попал в это место. Так было задумано с самого начала. В этом я уже не сомневался. И теперь мне отчетливо были видны сомнительные моменты, от которых я отмахнулся, когда мне предложили год заключения. Например, что вместо тюрьмы меня с таким же успехом могли продержать тот же год в подвале какой-нибудь подмосковной дачи. Это менее хлопотно, чем фальсификация, которую они совершили – подменив мной настоящего преступника. Подобные вещи стоят денег. И где этот тип теперь? Сомнительно, что такому подонку позволили безнаказанно гулять на свободе. Значит, опять расходы.

Я бросил взгляд в окно. Пять утра. Мне не нужно было часов, чтобы определить это. Хватало одного внимательного взгляда на небо. Сейчас в его сероватый оттенок закрался робкий голубой цвет. В половине шестого он станет преобладать, а в шесть утра серого не останется вообще. Только голубой. И тюрьма начнет просыпаться. Тогда определять время можно будет по звукам: сначала в глубине тюрьмы едва слышно прозвучит мелодия, играя кому-то подъем, – единственная, которую мне удавалось слышать за два последних года. Она была красивой. Ее звучание каждый раз порождало во мне смутные образы. Приходилось напрягать слух, чтобы отчетливо слышать ее. Иногда мелодия прерывалась рано. Иногда, когда человек спал особенно крепко, она звучала долго. И тогда я буквально впитывал ее. В воскресенье она не звучала вообще. Потом слышался какой-то дробный стук – я не знал, что это такое, и представлял его в виде рассыпающегося по железному листу гороха. Затем где-то справа и внизу скрипела дверь и слышались шаги. Едва они затихали, как до моих ушей доносился долгий шелестящий звук. Для меня он тоже был загадкой.

Звуки порождали в голове образы, которые вряд ли соответствовали действительности, но зато дополняли мою видимую глазом реальность: кусок неба, кусок старой кладки напротив окна и узкую полоску плаца, мощенного булыжником.

У узника плохой сон. Я всегда просыпался задолго до пяти утра, когда на небе еще висело несколько бледных звезд. С некоторых пор мне хотелось знать, как они называются.

В восемь приходил надзиратель. Он приносил завтрак – кофе и две свежие булочки. Если это был Мак, мы перебрасывались с ним несколькими фразами, и он уходил. Если кто-то другой, то все происходило молча.

В первый год я упорно занимался французским языком и гимнастикой. Потом, когда пошел второй, мой энтузиазм стал ослабевать. А к началу третьего иссяк совсем. Я понял, что никогда не выйду отсюда. Это случилось в тот день, когда надзиратель Фарш, обычно всегда молчаливый, выводя меня из прогулочного дворика, располагавшегося на самом верху башни, вдруг остановился на лестнице и ткнул пальцем в узкое окно:

– Видишь вон там?

Я взглянул по направлению его пальца. Вдалеке, у подножия холма, виднелись белые могильные плиты.

– Это тюремное кладбище, – продолжил надзиратель. – На нем лежат двадцать семь человек – все те, кто был заключен сюда пожизненно. Они вели себя по-разному. Одни тупо ждали конца и ничем не интересовались, другие, как ты, пытались совершенствоваться в чем-то. Но у всех между тюрьмой и кладбищем не оказалось никакого промежутка. Чудес не бывает. Отсюда сразу туда. Так стоит ли прилагать такие усилия? – Надзиратель имел в виду мои физические упражнения во дворике.

В тот день я окончательно признался сам себе, что поселился здесь навсегда. Первая мысль была о том, какой смысл жить дальше? Как ни крути, никакого. Но умереть здесь тоже оказалось непросто. Повеситься на простынях? Слишком толстые, да и не к чему привязать. Перерезать вены тоже нечем. Все предусмотрено. Оставалось одно – умереть от голода. Но это тоже не удалось. Через неделю голодовки ко мне в камеру вошли трое здоровых надзирателей и врач. Меня скрутили и поставили два укола. Видимо, витаминный концентрат и глюкозу. Мои недельные муки голода оказались бессмысленными.

Проснувшись, я продолжал лежать на кровати. Сегодня приснился хороший сон. Очень яркий. Мне удалось запомнить почти все. Теперь я перебирал его в голове картинка за картинкой: море, корабль, пляжи, люди. Еще была какая-то женщина. Я вспомнил девушку на «Мазде-Кабуре». Собственно, я и не забывал ее. Хотя теперь это было ни к чему. Интересно, вспоминает ли она меня? Вряд ли.

Я встал и кинул взгляд на календарь. Сегодня два с половиной года, как я оказался в тюрьме. Не так много, если брать во внимание то время, которое мне предстоит здесь провести. Я еще только начинал приспосабливаться к вечности и постигать ее. Это было все равно, что заглядывать в черную бездну, понимая, что придется туда войти. Но другого выхода не было. Если бы за этими стенами у меня остались родственники или друзья, которые знали бы, где я… Тогда еще можно было питать надежду, что рано или поздно они докажут мою невиновность и я смогу выйти отсюда. Но в этом месте первой умирала надежда, а потом уже человек. И это было самым страшным.

Через два дня Рождество, потом Новый год. Еда на этот период станет разнообразней, а от надзирателей Фарша и Шано будет ощутимо попахивать винным перегаром. А потом на пару долгих месяцев небо перестанет быть голубым. За окном повиснет монотонный дождь, завесу которого станет рвать холодный ветер. И наступят самые жуткие времена. Затяжные периоды, когда остро хочется умереть. Моментально. Сейчас же. Тогда я, не двигаясь, мог весь день сидеть в оцепенении. Без единой мысли. Но сегодня небо за окном имело синий цвет, и у меня было хорошее настроение.

Когда за стеной послышался звук приближающегося автомобиля, я встал с кровати. Машина везла в тюрьму хлеб. Значит, уже семь утра.

Завтрак принес Мак, болезненного вида человек с тусклым взглядом. Он позволял вести с ним короткие беседы, из которых мне удавалось узнавать разные мелочи, касающиеся тюрьмы. И не только. А заодно совершенствовать французский.

– Что? – спросил я, поймав на себе его продолжительный взгляд.

– Я вот думаю, отчего люди попадают в тюрьму, отчего они становятся такими, как ты, вынуждая общество навсегда изолировать их от себя.

– Ну и отчего же? – спросил я.

– Все от нехватки, – произнес Мак. – Одни от хронической нехватки денег, другие от такой же острой нехватки внимания к себе и пренебрежения общества, третьи от нехватки любви, точней, от ее отсутствия. Вследствие первого получаются грабители, вследствие второго – люди с ущербной психикой. Из них и выходят маньяки-убийцы.

– Откуда такие тонкие наблюдения? – с трудом скрывая иронию, поинтересовался я.

– Без малого двадцать лет здесь, – ответил Мак. – Видел всяких.

– Ты забыл сказать, что происходит с теми, кому не хватило любви, – напомнил я.

– Они становятся такими, как я. Надзирателями, – тихо произнес Мак и захлопнул кормушку.

Я некоторое время озадаченно стоял перед дверью, потом поставил поднос на стол и принялся за кофе. День начался неплохо. Мак подкинул мне пищу для размышлений. Информация извне всегда большая ценность.

Я пил кофе и думал, что он хотел всем этим сказать. Может, то, что он ошибся, и ему следовало попробовать себя на другом поприще. Рискнуть хоть раз в жизни и взять банк или что-то в этом роде.

– Мак, ты хоть раз в жизни улыбался? – спросил я, когда он принес обед.

Мак улыбнулся. Одними губами. Глаза оставались невеселыми.

– Когда-то улыбался, – ответил он и неожиданно добавил: – Слышал новость? Тебя на днях переводят.

– Слышал?! – усмехнулся я, забирая с подноса пластиковые тарелки. – Я что, по базару ходил? Куда?

– К другому заключенному.

Я на мгновение замер, потом открыл рот, чтобы спросить, кто этот заключенный, но кормушка уже захлопнулась. Я сел прямо на стол и отхлебнул сок из стаканчика. Это действительно была новость. Только неизвестно, плохая или хорошая. Это зависело от многого. Во-первых, какой обзор будет с нового места? Это очень важно. Если такой же, как у меня, – радости мало. Я даже солнце видел всего лишь пятнадцать минут – в тот момент, когда оно проходило над камерой. Если не будет и этого, а лишь фрагмент стены и, может, еще кусок плаца и никакого неба, тогда совсем плохо. Но если – я на миг мечтательно закрыл глаза, – если меня переведут в камеру, что находится выше уровня стены, то можно будет видеть не только небо, но и горизонт, холмы и реку, по которой проплывают к морю корабли. А это уже совсем другое дело. Ты как бы получаешь в подарок сразу полмира. Я продолжал мечтать, совсем забыв подумать о втором, очень важном пункте – кто будет сосед.

Меня переводили седьмого января – надзиратель Фарш. За все время моего пребывания в тюрьме, кроме той сентенции насчет кладбища, я не слышал от него ни единого слова. Он молча кинул мне бумажный пакет, в который я собрал все свое имущество: зубную щетку и пасту, мыло и полотенце, а также словарь – а затем жестом приказал выйти из камеры. Я вышел и замер в ожидании. Сейчас решалось многое.

Фарш кивнул на лестничный марш, ведущий вверх. Я облегченно перевел дух и зашагал по ступеням. Мы миновали один этаж, потом второй и наконец добрались до третьего. Мне повезло. Теперь мы наверняка находимся выше уровня стены, а значит, я получу в подарок шикарный пейзаж.

Фарш отомкнул камеру и замер. Я оглянулся на него. У надзирателя на губах играла странная улыбка. Фарш ненавидел свою работу, а заодно и нас. Чего он вдруг разулыбался, было непонятно. Я открыл дверь и вошел в камеру. Она оказалась просторней моей. Кровать слева была пуста, на правой спал человек, довольно молодой. Я положил пакет и подошел к окну. Вид из него оказался таким, каким я его и представлял: река, холмы и далекая линия горизонта. Сейчас все это было размыто пеленой дождя. Но пройдет пара месяцев, дожди прекратятся, и тогда от окна будет не оторваться. Я собрался повернуться, когда сзади в мою шею впились чьи-то ледяные пальцы. Я попытался обернуться, но ничего не получилось. В руках, что держали меня, имелась сила. В глазах уже начало темнеть. Тогда я подался вперед, к окну, а когда меня попытались удержать, резко откинул голову назад и угодил душителю в лицо, затем резко повернулся и сбил его с ног ударом кулака.

«Хорош попутчик! – подумал я, глядя, как человек поднимается с пола. – А ехать долго».

И если с его стороны это было шуткой, то весьма дурацкой. Теперь я, наконец, рассмотрел его по-настоящему. Он был примерно моих лет, высокий и худощавый.

Чему-то улыбаясь, человек подошел к умывальнику, смыл кровь из разбитого носа и снова лег на кровать. Выражение его лица оставалось без изменения.

Псих, подумал я, наблюдая за ним. И тут же вспомнил Санино выражение – «Миром правят психи». Но здесь не мир. Так что посмотрим. Я снова подошел к окну, но теперь стоял к нему боком, чтобы в случае повторного нападения вовремя заметить его и успеть отбить.

День подходил к концу, а мы не перекинулись с сокамерником ни словом. Сидя напротив друг друга, молча съели обед и так же молча ужин. Одичал, что ли, думал я, исподволь разглядывая его. Интересно, сколько он просидел? Придушит сонного, мелькнула в голове мысль, когда пришло время спать. Я бросил косой взгляд на соседа, который лежал, уставив глаза в потолок, и вдруг почувствовал всю абсурдность ситуации: я по привычке продолжал бояться смерти, хотя не так давно пытался покончить с собой. Может быть, это говорил не страх, а остатки тщеславия, и мне не хотелось, чтобы кто-то взял надо мной верх? Как бы то ни было, смерть в нашем положении ничего не меняла. С этой мыслью я уснул.

Мой сон в тюрьме всегда был недолгим – часов пять, зато без перерыва. Но сейчас я проснулся среди ночи. От ощущения, что на меня смотрят. Я чувствовал это с закрытыми глазами. И не хотел их открывать, потому что ощущение было жутким, и мне казалось, что если я это сделаю, то увижу еще нечто более жуткое. Я не боялся умереть, но все равно мне было не по себе. В этот момент я ясно почувствовал, что страх имеет разную природу, он произрастает в человеке не только на почве смерти, но и на почве непонятного.

Я так и лежал, напрягшись и медленно покрываясь холодным потом, пока ощущение, что на меня смотрят, не прошло. Только после этого мне удалось уснуть.

Днем я пытался несколько раз заговорить с соседом, но он по-прежнему молчал, а с его губ не сползала все та же странная улыбочка.

На вторую ночь все повторилось сначала. На третью мне удалось заставить себя открыть глаза, и наваждение исчезло. Я перевел дух, закрыл глаза, и оно появилось снова. Мне пришлось лежать с открытыми глазами едва не до утра, пока сон не пересилил страх.

Время шло. Серые дни за окном незаметно переходили в такие же серые сумерки, а потом наступала ночь. Временами я ловил на себе маниакальный скользящий взгляд соседа. И даже днем в камере царил легкий ужас, во всяком случае для одного из нас. Теперь я понимал, чему так улыбался Фарш, когда сопровождал меня сюда. Рядом со мной жил не человек – ну, может, лишь отчасти, – а какое-то жутковатое существо. То ли он был таким всегда – но тогда его посадили бы в психушку, – то ли стал таким здесь и умело скрывал это.

Сегодня дежурил Мак. Принимая у него пищу, я негромко спросил:

– Мой сосед давно здесь?

– Лет пять.

– За это время с ним кто-то еще сидел?

– Двое.

– Они умерли?

– Одного увезли в психушку, второй умер. Сердечный приступ.

Кормушка закрылась.

Я взял свой стакан с кофе, булочки и сел за стол. Мой сосед встал с кровати и проделал то же самое. Мы сидели напротив друг друга и молча ели. Кто он и почему меня перевели к нему, размышлял я, бросая на соседа короткие взгляды. Если он псих, все понятно, если нормален, то чего тогда добивается? Хочет угробить меня? Как тех двоих. Я не сомневался, что инфаркт у одного и психушка для другого его рук дело. Но зачем ему это надо? Он таким способом коротает время?

На миг я встретился глазами с соседом. Они показались мне абсолютно нормальными. Но тогда откуда этот ночной кошмар. Как он это делает? Все-таки с ним что-то не так. Это не просто человек. Но кто бы ты ни был, мысленно обратился я к нему, ты не дождешься! Сердце у меня крепкое и с психикой все в порядке. Еще посмотрим, кто кого укатает. Пусть это будет нашей игрой. Самое подходящее развлечение для двух конченых существ, которым уже нечего терять.

Скука прошла. Но время от этого не полетело быстрей, и даже наоборот, стало тянуться медленней. И вид за окном не скрашивал дня. Там все больше моросил мелкий дождь, и это действовало на нервы.

Этой ночью произошло то, что и в предыдущие, – сквозь сон появилось явное ощущение чужого взгляда. В какой-то мере я к нему уже привык и потому прореагировал относительно спокойно. Более того, у меня имелись намерения покончить с этим. Если этот тип гипнотизер, или как там его еще назвать, то ему нужно отбить охоту заниматься со мной подобными вещами. Я открыл глаза и быстро повернул голову. На первый взгляд казалось, что сокамерник спит. Неудивительно. Мне еще ни разу не удавалось застать его с открытыми глазами. Видимо, он каким-то образом успевал их закрыть, прежде чем я на него посмотрю.

Мне удалось подняться без малейшего звука. Я подошел к кровати соседа и наклонился над ним. Его глаза были плотно закрыты, а дыхание ровное – как у спящего. Прикидывается, мелькнуло у меня в голове. Я склонился еще ниже, и в это время он резко открыл глаза. Они были абсолютно безумными и мало походили на человеческие. Неудивительно, что мой предшественник умер от инфаркта – меня просто продрало жутью с головы до ног. Я отпрянул назад, но этот тип успел вцепиться мне в горло и стал душить. Я сделал то же самое. Он находился в менее выгодном положении – подо мной, но сдавливал мое горло с такой силой, что у меня стало темнеть в глазах. Откуда у него бралась эта сила, было непонятно. Находясь на грани потери сознания, я упал с кровати на пол. Сосед тут же встал, но, прежде чем он это сделал, я успел закатиться под кровать. И тут он повел себя как-то странно. Сначала некоторое время топтался на месте, словно не знал, что делать, потом пытался отойти в сторону от кровати, но тут же возвращался назад. Казалось, он не очень хорошо ориентируется в пространстве или попросту плохо соображает. Наконец он сел на свою кровать. Потом встал и попытался ходить по камере, но максимум, что ему удавалось сделать, это достичь моей кровати. С этим парнем было что-то нечисто. Что-то с ним происходило. Потом он лег и, кажется, уснул.

Я перевел дух и немного расслабился. Но выбираться из-под кровати пока не торопился. Этот тип, на вид довольно хрупкий, намного превосходил меня по силе. Если он поймает момент, когда я буду выбираться из своего убежища, и прыгнет мне на спину, то прикончит меня. «Стоп!» – скомандовал я себе. Тебе так важно, прикончит он тебя или нет? Или ты просто увлекся игрой в «кто победит»? После некоторых размышлений по этому поводу я быстро выкатился из-под кровати и тут же вскочил на ноги, готовый к нападению. Сосед спал. А может, прикидывался. Я лег в свою кровать и через некоторое время уснул. Странное дело, в эту ночь мне спалось как никогда. Я проснулся лишь к завтраку.

Сокамерник за столом неторопливо потягивал из пластикового стаканчика кофе и улыбался.

Теперь его улыбка не казалась мне беспричинной гримасой идиота – он загнал меня под кровать и заставил провести там достаточно много времени. Так что это была улыбка победителя.

Я умылся, забрал с кормушки свой кофе и булочки, сел напротив соседа и стал есть. Жить становилось все веселей. Почти как там, в большом мире. Только выходило так, что здесь мне выпала роль жертвы. Мой взгляд остановился на пальцах сокамерника. Они были тонкими. Как можно было душить ими с такой силой, оставалось неясным. Его запястья тоже не выглядели крепкими, как, впрочем, и все остальное. Откуда тогда сила? В конце концов, неважно. Важно то, что меня не устраивала роль жертвы. Лучше подохнуть.

Я встал, выплеснул кофе в лицо соседа и крюком в челюсть снес его со стула. Он тут же вскочил, но нарвался на удар моей ноги и снова упал. За десять секунд я почти размазал его по полу. В кулачном бою он оказался не силен и смог нанести мне всего пару ударов. Его следовало прикончить. Да, мы были в Вечности, но что это меняло? Даже пребывая в ней, человек может сохранять некоторые человеческие качества, например гордость. И даже в Вечности ему омерзительно сидеть по ночам под кроватью, словно побитая собака. Но буквы закона эта субстанция не содержит. Так что человек Вечности свободен от всего, кроме своих инстинктов. Он стоит над законами и моралью и над таким понятием, как гуманность. Я уже примерялся ударить полубесчувственного сокамерника ботинком в горло и поставить тем самым точку в нашем деле, как вдруг этот тип произнес:

– Хватит!

Я даже растерялся от неожиданности. Ярость сразу куда-то схлынула.

– Экзамен закончился. Ты его прошел, – добавил он, пытаясь подняться с пола.

Я недоверчиво смотрел на него.

– Ты хотел меня убить, так ведь? – спросил он.

Я кивнул.

– Отлично! – произнес он и, добравшись до койки, сел на нее. – Ты хорошо дерешься.

Я промолчал. Я ему не верил.

– Как тебя зовут? – спросил сокамерник.

– Отто!

– Немец?

– Русский.

Сокамерник уставился на меня круглыми глазами, а затем произнес, но уже не на французском, а на чистом русском:

– А ведь мне сразу следовало догадаться.

– Ты русский?! – удивился я.

– Еще какой.

– Как тебя зовут?

– Холст!

– Холст?

– Да, Холст.

Ну, Холст так Холст, подумал я и спросил:

– Зачем ты хотел меня задушить?

– Это случайность. Ночью со мной лучше не связываться, потому что я становлюсь другим.

– Кем?

– Сам не знаю. Иным. Тебе еще повезло… – Холст не договорил и поменял тему: – За что сидишь?

– Тройное убийство и прочие мелочи, – ответил я.

– За мной восемь трупов, – сказал Холст. – По крайней мере, так утверждало обвинение.

Да, компания подбирается что надо, подумал я и спросил:

– А ты что, сам не знаешь сколько?

Холст проигнорировал мой вопрос и произнес:

– Вот что, ночью ко мне не подходи. По ночам у меня бывают приступы. В такие моменты я с кровати встаю очень редко, но, если вдруг кто-то приблизится ко мне, могу счесть это за опасность и напасть.

– Но тогда ты не смотри на меня, – сказал я.

– Я не смотрю. Это делает тот, кем я становлюсь ночью. Я не могу его контролировать; более того, не всегда ясно помню, что оно делало.

– Тогда откуда знаешь?

– Твои предшественники тоже жаловались, – сказал Холст. – Тот из них, что попал в психушку, оказался законченным склочником, и дело дошло до директора тюрьмы. Но ему не поверили. Самого посчитали тронутым. Ладно, на всякий случай попробуем кое-что сделать. Если ночью, во время приступа, я буду знать, что ты свой, то не сделаю тебе ничего плохого.

– Как это?

Холст вздохнул:

– Тебе придется узнать и запомнить что-то такое, что знаю я, понимаешь?

– Не понимаю.

– Если снова почувствуешь на себе мой взгляд, ты должен рассказать что-то мне знакомое.

– Например?

– Стих.

– Стих?

– Да. Один из моих любимых. В состоянии приступа мозг слабо реагирует на логические задачи. Зато обостряются ощущения и усиливается эмоциональное реагирование. Я словно вижу этот мир впервые и не могу ориентироваться в нем. Если я услышу от тебя что-то знакомое, приятное, то мне станет спокойно, хорошо. А если мне будет хорошо, я стану слушаться тебя. Перед тобой будет что-то вроде здоровенной собаки, которая понимает слова. Просто скажешь мне: «Спать!» И я выполню команду.

Я удивленно покачал головой и спросил:

– Почему ты уверен, что именно так и будет?

– Я плохо помню свои ночные действия, но чувства и ощущения, которые в тот момент наполняют меня, – они не забываются. Я имел более чем достаточно времени, чтобы изучить и проанализировать свою болезнь. Мы даже экспериментировали со вторым твоим предшественником, пока с ним не случился инфаркт.

– Как получилось, что ты попал сюда, а не в сумасшедший дом?

– Я обманул врачей. Ведь приступы происходят только ночью, а обследовали меня днем. К тому же тогда они случались крайне редко и были короткими.

– Но, может, в психушке было бы лучше?

– Сидеть с идиотами?! – кинул на меня взгляд Холст. – Лучше уж одному.

Потом я спросил о том, что в данный момент интересовало меня больше всего:

– Ты убивал в тот момент, когда у тебя съехала крыша?

Холст усмехнулся. Он понял, к чему я клоню, – не убьет ли он меня при очередном приступе.

– Нет, – ответил он. – Свихнулся я уже после убийства, к вечеру, в камере. Кругом кровь, трупы отца, матери, сестры… – эта картина все время стояла у меня перед глазами. Вот тогда крыша и поехала. Мне было только восемнадцать. Однажды ночью я убежал в другую реальность, стал иным. И картина исчезла. Даже наутро, когда я вернулся оттуда, ее не было.

– Откуда? – не понял я.

– Из той реальности.

– И кем ты себя в ней представляешь?

– Я не представляю, я реально тем и являюсь. Кем-то вроде зверя. Но моими действиями можно управлять. Точнее, меня можно направлять. Собака может слушаться человека, если он свой. Чужого она загрызет. У меня примерно так. Но, в отличие от собаки, у меня остаются задатки логического мышления. А кроме того, появляется чудовищная сила.

– Так вот почему ты едва не задушил меня.

Холст покачал головой:

– Тебе повезло. Это была лишь тень приступа. Иначе я смял бы твое горло в одну секунду, как жестянку из-под пива.

– Понятно, – произнес я, задумчиво глядя в окно и пытаясь разобраться, выиграл ли я от перемены камеры или наоборот.

Потом решил, что выиграл. Все какое-то разнообразие, к тому же пейзаж. Главное, дождаться весны. «Главное», – усмехнулся я, поймав себя на том, что еще мыслю земными категориями. В Вечности не было главного или второстепенного. Там не было ни черта. Свободное падение в бездну. Но моя натура предпочитала жить иллюзиями, а не падать туда. Холст уже перешагнул этот барьер. Он падал в Вечность и все реже оглядывался на свое прошлое.

Я проснулся около пяти утра и посмотрел в окно, чтобы сверить свои внутренние часы с природой. Небо было чистым. Дожди ушли вместе с февралем. На дворе стоял март. На востоке над горизонтом разгоралась узкая малиновая полоска. К шести она станет значительно шире, а потом взойдет солнце. Было абсолютно тихо. Время звуков еще не пришло. Я взглянул на Холста. Он спал. Мне казалось, что он переносит заточение лучше меня. Но он и сидел дольше. Видимо, втянулся.

Ближе к шести появились звуки. Они рождали в моей голове образы, и я пытался определить, насколько они соответствуют действительности.

– Жалко, что мы видим только восход, – сказал я за завтраком.

Холст посмотрел на меня с насмешкой:

– Приятель, мы уже в Вечности. Ты разве не замечаешь? Мы давно слились с ней. Тот миг, что назывался твоей жизнью, его уже нет. Прими это и не цепляйся за прошлое. Заход, восход! Потом ты захочешь увидеть площадь, море, город, улицу, где родился, чье-то лицо. И это будет без конца. Пока не свихнешься.

– Свихнуться, это не так уж и плохо, и даже хорошо, учитывая наше положение, – сказал я.

– Здесь ты прав, – согласился Холст. – Но в нашем обществе уже есть один псих.

– Да, – согласился я. – Пропадет разнообразие.

– Тут сидел один до тебя, – произнес Холст. – Он говорил, что постепенно все, что было с тобой раньше, все, что ты имел и кого знал, прежде чем попасть сюда, – лица людей, события, города, – начнет бледнеть, словно покрываясь туманом, пока не исчезнет совсем. Тогда ты окажешься один. Как ни странно, от этого станет легче. Он отмотал десять лет. Старожил по сравнению с нами.

– Это тот, что умер от разрыва сердца?

– Да.

– А тот, которого забрали в психушку?

– Я с ним почти не общался. Он выдержал две недели, а потом его увезли. Слабак! После этого я два года сидел один.

– Ты делал это специально?

– Что именно? – спросил Холст.

– Доводил их до ручки.

Холст пожал плечами:

– Как сказать. Целенаправленно – нет. Но приступы, что с ними поделаешь. А кроме того, здесь мне такие не нужны. Они были сломлены внутри. Слишком долго сидели. А я нуждался в парне с характером и стальными нервами.

– Зачем?

– На всякий случай.

Я долго не сводил глаз с Холста, ожидая, что он продолжит. Но Холст молчал. Он что-то недоговаривал.

В девять снизу всплыл какой-то ровный, едва слышный гул. Он всегда появлялся в это время, кроме выходных дней.

– Что это шумит? – спросил я у Холста.

– Там небольшой цех. Давят масло. Холодная выжимка. Сам пресс находится в башне, а его конец, из которого вытекает масло, выходит во внешний двор. Заключенные давят масло, а вольнонаемные с другой стороны разливают его по бутылкам. При этом никакого контакта между ними не происходит. Очень удобно.

– Понятно.

Я встал, прошелся взад и вперед по камере и выглянул в окно. По реке шел сухогруз, небольшой, с белой рубкой на корме. Были видны фигуры двух человек. Мои глаза провожали теплоход, пока он не скрылся за изгибом реки. «Наверное, к морю, – думал я. – Еще пара дней пути, и эти люди увидят его. Хорошо бы увидеть море…» Я вдруг осек последнюю мысль и взглянул на Холста, который безучастно сидел на кровати. А ведь он прав – сначала ты захочешь увидеть площадь, потом море, потом… Не так давно мне вполне хватало реки и холмов.

– Может, начать вести дневник? – произнес я.

– И что ты там будешь писать? – усмехнулся Холст. – Проснулся в пять утра, в шесть проснулся Холст, в восемь принесли ужин, в час дня обед. Солнце зашло в девятнадцать тридцать. Следующий день: проснулся в пять утра… и так далее. Время встало, друг мой. У нас не может быть новостей.

Одна новость за год все-таки случилась. Надзиратель Шане вышел в отставку. Вместо него появился другой. Молодой и сволочной араб Азиз. Если Мак относился к нам по-человечески, Фарш, недолюбливая нас, просто игнорировал, то Азиз начал лютовать. При нем мы лишились некоторых вольностей. Со стороны это могло показаться пустяком, но для пожизненного арестанта реальность как раз и состоит из мелочей. И они вовсе не кажутся мелочами. Мы с Холстом возненавидели Азиза.

День стоял серый, хоть и без дождя. У Холста было паршивое настроение. Он ничем не выражал его, но за полтора года я хорошо изучил своего соседа и знал, что это так. У него что-то не ладилось с Вечностью. То ли он разочаровался в ней, то ли просто устал без конца туда заглядывать. У меня тоже были некоторые претензии к этой субстанции, но я и не полагался на нее, предпочитая смотреть в окно, на реку и холмы и слушать звуки. Порой это тоже не помогало. Особенно весной. И тогда мы могли часами ходить взад-вперед по камере, как молодые тигры. Энергия просто клубилась вокруг нас. Мы были еще слишком молоды и не растрачены, чтобы нас могло устроить такое тесное пространство, как камера.

– Как ты думаешь, Бог есть? – неожиданно спросил Холст.

– Если даже и есть, то мы не имеем к нему никакого отношения. Мы уже не в его епархии, поскольку, зависнув между небом и землей, не можем быть ни добродетельными, ни грешными. Здесь даже нет возможности искупить грех.

– А ты бы хотел? – спокойно поинтересовался Холст. – Ты каешься в том, что совершил?

В его глазах появилось любопытство и некоторая ирония.

– Мне не в чем каяться, – ответил я.

– Может, ты еще скажешь, что осужден невинно, что это сделал кто-то другой?

– Именно! – кивнул я и, видя, как на лицо Холста наплывает кривая улыбка, добавил: – Послушай, я не пытаюсь выставить себя в лучшем виде. Не тот случай. Мы не на общей зоне за кражу кур сидим. Да и ты не ангел. Так что слушай и верь. Я работал в Москве в крупной корпорации, и как-то раз на мой стол по ошибке попало то, что мне не следовало видеть. Я понял это, едва заглянув туда. Мне также стало понятно, что, как только ошибка выяснится, мной займутся. Из офиса удалось уйти, с боем. Но я недооценил их возможности. Они взяли меня в подъезде дома. Сначала собирались убить, а потом предложили сесть на пожизненное. Обещали, что через год, когда информация, которую я видел, станет неактуальной, вытащат меня отсюда. Но скоро будет четыре года, как я здесь.

– Странная история, – произнес Холст. – Зачем так изощренно? Тебя можно было просто продержать год под запором, а потом выпустить. Или, что еще проще, убить.

– Я тоже об этом думал.

– Что-то здесь не то. – Холст покачал головой. – И почему именно на пожизненное?

– Чтобы был стимул держать язык за зубами. В противном случае меня оставили бы здесь навсегда.

– Что они и сделали, – произнес Холст. – А знаешь, какая мысль сразу напрашивается? Тебя посадили вместо кого-то.

– Это само собой, – сказал я.

– Ты не понял. Тебя посадили, чтобы вытащить из этого дерьма кого-то другого, кто был им нужен… или дорог, – добавил Холст, встав с кровати и пройдясь взад-вперед по камере.

Я задумался. Такая версия вполне могла иметь место.

– Не расстраивайся, – криво улыбнулся Холст. – Я тебе тоже кое-что сейчас расскажу. В утешение. Свою историю. Мы жили в особняке в предместье Парижа. Мой отец был богатым человеком. Мы приехали из России семь лет назад большой семьей. Говоря короче, я убил их всех: мать, отца, бабушку, сестру, брата, а кроме того прислугу и охранников. Но я не помню этого. Помню лишь, что всюду были трупы – в холле, в спальне, в кабинете и еще кругом кровь: на лестнице, ковре, стенах. Полиция утверждает, что когда она приехала, то застала меня с автоматом в руке и пустым рожком. Автомат я помню, но чтобы убивал – нет. Я вот все думаю, зачем мне убивать близких людей? А может, это сделал не я? Теперь уже не узнать. Это не дает мне покоя.

– У тебя кто-нибудь еще остался? – спросил я.

– Младшая сестра. Она в тот момент была в России. Если убивал я, значит, она еще жива. И богата. Поскольку является единственной наследницей. А если не я, – Холст поднял на меня глаза. – Тогда убили и ее.

– Зачем? – спросил я.

– Затем, что и остальных. Чтобы завладеть нашими деньгами, долями в предприятиях.

– Компаньоны?

– Может быть. Отец всегда был настороже. Он опасался кого-то из России.

История Холста оказалась, пожалуй, еще более впечатляющей и тоже с большим вопросительным знаком на конце.

Утром двадцать второго августа, бреясь, я заметил в уголках губ едва заметные морщинки.

– Так сдал за ночь, что не узнаешь собственное отражение? – спросил с обычной иронией Холст, заметив, что я рассматриваю себя в зеркала.

– Первые морщины.

– Поздравляю. Говорят, здесь стареют быстрее.

– А время течет медленнее, – заметил я.

– Парадокс! – подытожил Холст.

Первый раз это произошло, когда Азиз лишил нас прогулки. Дело было в самом конце сентября. Мы стремились захватить последнее тепло и, выходя на прогулку, снимали с себя синие робы и застывали под солнечными лучами как две рептилии. Мак в таких случаях иногда давал нам лишних десять минут. Когда ему хотелось поговорить.

– Сволочь! – тихо прошипел Холст, когда Азиз загнал нас в камеру.

– Редкая! – согласился я, садясь на кровать.

– И что будем делать? – задал риторический вопрос Холст.

– Продолжай смотреть в Вечность, – дал я ему не менее риторический ответ.

Вот тогда он и сказал:

– А знаешь, смотреть в нее гораздо полезней, чем в окно. Смотреть и думать.

Я усмехнулся:

– Полезней? Нам ничего не может быть полезней, кроме рыбьего жира.

– Ошибаешься, – Холст неподвижно уставился на меня. – Я гляжу туда и вижу возможность.

– Какую?

– Сбежать!

Я долго смотрел в голубые, чем-то напоминающие Санины, глаза Холста, словно пытался отыскать там свою надежду.

– Каким образом? – наконец спросил я.

– Не знаю, – пожал плечами Холст. – Как бы тебе объяснить?.. Это похоже на договор о намерениях. Человек еще не решил как, но он уже намерен это сделать.

– Тебе что, в этой твоей вечности подписали заявку? – произнес я с сомнением.

– Мне дали надежду, – сказал он.

– Но сбежать невозможно, – возразил я.

– Один шанс из ста есть всегда, – сказал Холст.

– Стоит ли мараться, имея такую ничтожную возможность?

– Но зато у нас уйма времени. Целая Вечность. Если, допустим, на данный отрезок времени, скажем на год, имеется один шанс, то за десять лет их станет десять. Их надо просто суммировать.

Я попытался понять сказанное Холстом и, не уловив в этом и тени логики, произнес:

– Через десять лет мы уже ни на что не будем годны. Слишком поздно.

Больше к этому разговору мы не возвращались.

Второй раз Холст заговорил о побеге спустя полгода. Кончался март. В приоткрытое окно врывался теплый ветер, принося с собой новые незнакомые запахи. Они будоражили нас и вселяли бессонницу. Мы вставали рано и днями взад-вперед бродили по камере. И с этим ничего нельзя было поделать.

В один из таких моментов, когда мы, плечо к плечу, пять шагов туда, пять обратно, словно по бульвару, прогуливались по камере, Холст, прервав нашу светскую беседу о Париже, его площадях и фонтанах, вкусах и нравах, вдруг сказал:

– Я ее четко вижу!

– Кого? – не понял я.

– Возможность побега.

– Обрисуй ее, не забывая о логике. Может, тогда мне удастся это представить, хотя бы гипотетически, – сказал я.

Мы остановились у окна.

– Послушай, у тебя была мечта? – спросил Холст.

– Две, – ответил я. – Найти свою мать и еще одну девушку.

– И как?

– Я нашел могилу матери. А девушку нет.

– Ты нашел лишь могилу своей мечты, значит, она не сбылась.

– Видимо, да.

– А вот я даже не обзавелся мечтой, – сказал Холст. – Не успел. Послушай, давай заведем себе мечту, – глаза Холста маниакально блеснули. – Пускай она будет самой безумной из всех, что существовали. Но зато она у нас будет.

– Какая? – спросил я.

– Побег!

Я глубоко вздохнул:

– Когда пьешь вино, тебе хорошо, но потом наступает похмелье. И когда мечта закончится…

– Зачем закончится? – остановил меня Холст. – Она будет продолжаться. Пока мы не сбежим.

В его взгляде сквозило нечто такое, словно он действительно узрел в Вечности что-то недоступное мне. Но, скорей всего, это был отголосок его ночных помешательств.

– Ну хорошо, – сказал я после некоторого колебания. – Давай помечтаем.

– Тогда будем делать это поэтапно. Вопрос номер один: как выбраться из камеры? – сразу перешел к делу Холст. – Принимаются любые версии, даже самые безумные.

– Перепилить решетку на окне.

– Чем?

– Я где-то читал, что один тип перепилил решетку волосом. Для этого он предварительно макал его в пыль.

– Сколько на это ушло?

– Восемь лет.

Холст покачал головой:

– Длительные проекты оставим на крайний случай.

Мы стали внимательно разглядывать решетку.

– Может, расшатать ее в гнездах? – предложил Холст.

– Или попробовать разобрать кладку, – сказал я.

Такое предложение не годилось. Стены покрывал слой штукатурки: если ее снять, это сразу бросится в глаза.

За три месяца мы не придумали ничего подходящего и оставили мысль бежать через окно. Кроме того, нам не хватило бы длины простыней, чтобы спуститься во двор.

Неудача не выбила нас из колеи – мы всего лишь мечтали. Она только заставила перейти к другому варианту – попытаться уйти через дверь. Мы сидели на кроватях и смотрели на нее. Она была железной, с мощным замком.

– Ты когда-нибудь взламывал двери или, может, вскрывал? – спросил Холст.

– Нет.

– Я тоже. А чем ты занимался до того, как стать юристом?

– Я состоял при Саше Железо, был его адъютантом, если можно так сказать.

– А кто это?

– Уже легенда! Один из самых известных гангстеров Москвы.

– Ого! – удивился Холст. – И ты участвовал в его делах?

– Во многих.

– И убивал людей?

– Приходилось, – ответил я и сменил тему: – Эту дверь можно взорвать.

– Слишком шумно.

Мы некоторое время молчали.

– А если нам кто-нибудь ее откроет? – произнес Холст.

– Например, Азиз! – усмехнулся я.

– Нет, конечно, и не Фарш. А вот Мак…

– Чего ради, – перебил я Холста. – Знаешь, как возникла каста неприкасаемых? В них превратили адептов буддизма, когда в Индии верх взял брахманизм. Неприкасаемым не разрешалось утолять жажду из источников или посуды. Они могли лишь слизывать с листьев росу или пить воду из конского следа. И до них никому не было дела. Их словно не существовало. Но мы еще хуже их. Нас нет в мире. Он нас не касается, и мы его тоже. Не стоит питать иллюзий. Кто нам захочет помочь?

– Но если что-то пообещать?

– Мы можем обещать лишь хорошее поведение и ничего больше. За это нас не выпустят даже в тюремный двор.

– Как знать, – задумчиво произнес Холст.

Теперь днем у нас было развлечение. Мы не мечтали. Это, скорей, походило на разгадку головоломки, у которой нет разгадки. А по ночам каждый из нас оставался один на один с самим собой. Со своими мыслями – это касаемо меня. А Холст со своим ночным безумием. И что хуже, было неизвестно. Он как-то сказал, что погружается в другую реальность. Реальность зверя? Лишь инстинкты и рефлексы? Я же все чаще погружался в состояние глухой обиды. Мысль о том, что я ничего больше не увижу до самой смерти, кроме этой камеры, гнала прочь сон. К этой мысли невозможно было привыкнуть. Я ошибался, когда думал по-другому. Время ничего не меняет. Я просидел четыре года, и ничего не изменилось. Стало лишь хуже. Может, это очень индивидуально? Безусловно, если бы я попал сюда в сорок, а еще лучше в пятьдесят, было бы гораздо проще.

Потом мы все-таки засыпали. И я, и Холст.

Шла первая неделя июля. В Москве, наверное, сейчас тоже жарко, думал я. Жарко и суетно. В фонтанах теплая вода. И только поздним вечером на городской асфальт вместе с пылью ляжет прохлада. А ранним утром по пустым проспектам поплывут поливальные машины. Москва отсюда казалась едва ли не родным домом.

Над горизонтом разгорался восход. Я встал и прикрыл окно. Еще час – и в него потечет тягучая жара. Толстые старые стены хранили прохладу и потому в камере было не жарко даже в самое пекло.

Завтрак принес Мак. Он поставил его на лоток кормушки, заглянул в амбразуру и, вытирая пот с лица, произнес:

– У вас хорошо. Прохладно.

– Так заходи в гости, Мак, посидишь с нами в холодке, поболтаем, – произнес я.

Мак вздохнул:

– Я бы с удовольствием.

Когда он ушел, Холст взял стаканчик с кофе и стал расхаживать с ним по камере.

– Вот что, давай перейдем к следующему этапу, а этот, как покинуть камеру, оставим пока в покое, – предложил он. – Мой отец иногда так делал – когда не мог решить проблему, оставлял ее, а со временем решение всплывало в голове само.

– И что мы будем решать теперь? – спросил я.

Холст остановился, отхлебнул кофе и снова зашагал по камере:

– Будем думать о том, как попасть из внутреннего двора во внешний. На первый взгляд, это практически невозможно.

– Да нет, – возразил я. – На первый взгляд, это как раз возможно. По крайней мере теоретически.

– И как же? – Холст остановился возле меня.

– Маслобойка. Ты же сам говорил, что основная ее часть расположена в башне, а конец выходит во внешний двор. Значит, если ее убрать, останется проход.

– Чтобы ее убрать, понадобится трактор.

– А если разобрать?

Холст задумался.

– Хоть бы раз увидеть, что это за штука.

– Можно спросить у Мака. Это безобидный вопрос – заключенные от скуки интересуются разной чепухой.

Мы сделали это в обед.

– Скажи, Мак, а с маслобойки, что под нами, идет масло в рацион заключенных? – спросил я.

– Вряд ли, – покачал головой надзиратель. – Оно очень дорогое. Холодная выжимка.

– Здоровая штука? – поинтересовался я.

– Машина-то? Не очень, но через дверь не пролезет. Я думаю, ее втаскивали сюда по частям и уже на месте собирали.

Мы с Холстом переглянулись.

– Значит, можно разобрать, – сказал он, когда надзиратель ушел.

– Чисто теоретически, – сказал я.

– Для начала достаточно и этого. Мы ведь еще не собираемся бежать. Пока займемся теоретической разработкой проекта.

Тюрьма представляла собой два примыкающих друг к другу прямоугольника. Большой прямоугольник – это сама крепость со стенами трехметровой толщины, зданием в центре, где держали заключенных, и мощными башнями по углам. Кроме угловых башен была еще одна, где содержали нас. Она стояла посредине восточной стены. Малый прямоугольник – это внешний двор, более позднее сооружение, примыкающее к крепости в районе нашей башни. Там находилось два небольших здания, в которых располагалась администрация тюрьмы и пристройка, примыкающая к нашей башне. В пристройку как раз и выходил второй конец маслобойной машины.

– Ты помнишь, что представляет собой внешний двор? – спросил я.

– Не больше чем ты, – ответил Холст. – Метров сто в длину, примерно семьдесят в ширину. Высота забора метра четыре. Сверху проволока, скорей всего под напряжением.

– Там есть охрана?

– Не заметил. Я был там всего два раза. Когда привезли и когда водили к директору тюрьмы. Посты наблюдения находятся, в основном, на сторожевых башнях крепости и обращены лицом во внутренний двор. Потому как если заключенный вдруг соберется бежать, то сначала он попадет именно туда. Но что этот бедолага будет делать дальше, ума не приложу. Плац отлично простреливается и хорошо освещен. А выход во внешний двор заперт. Вокруг стена десятиметровой высоты и трехметровой толщины. Так что пытаться бежать из основного здания просто бессмысленно.

– Итак, у нас есть решение только по промежуточному этапу – как проникнуть из башни во внешний двор, – сказал я. – Как выйти из камеры, мы не знаем, но, по крайней мере, все вводные у нас перед глазами, и мы можем об этом думать. И что-то все-таки придумать. А вот, как из внешнего двора оказаться на свободе, этого мы никогда не решим, даже теоретически, поскольку не располагаем точной информацией.

– Почему же, – возразил Холст. – Теоретически как раз все просто. Но ты забыл про еще один этап – куда мы побежим, когда окажемся за стенами тюрьмы? Это очень важно. Не одно такое предприятие кончалось крахом из-за того, что узники как следует не продумывали вторую часть побега. Они тщательно прорабатывали, как выбраться за стены тюрьмы, но, стоило им оказаться на свободе, бедняг ловили. Через час, два или пять.

– А ты откуда знаешь? – спросил я.

– Я бегал, – сказал Холст.

– Бегал?! – удивился я. – И как?

– Удачно.

– Тогда почему же ты здесь?

– Это уже другая история. Так что надо думать и о втором этапе. Ты же видел – леса вокруг нет, не спрячешься.

– Река?

– У нас нет лодки, – произнес Холст.

– Как ни крути, нам нужен человек на воле.

– Мак! – сказал Холст. – Выбор у нас невелик: либо Мак, либо никто. Вот только как к нему подобраться?

– Он склонен к общению, – сказал я. – Значит, он либо болтун, либо ему нравятся убийцы, что маловероятно. Либо ему просто не с кем больше поговорить. А если так, то он не очень счастлив в этой жизни. И это уже повод.

Итак, все неожиданно уперлось в Мака. Он даже не подозревал, как вырос в наших глазах. Мак был теперь просто гигантом, в руках которого находилась наша судьба. Пропуском в мир, где на рассвете серебрилась вода в озерах, а перед жарким днем стояли над рощами туманы и жили люди. Мир, который мы с Холстом толком не успели познать.

Теперь мы ломали голову, как найти ключик к Маку. Здесь неуместен был треп о футболе, рыбалке или выпивке, потому что нам надо было влезть человеку в душу, а это нечто другое. Нам надо было знать, что гложет Мака. И мы очень наделялись, что не ошиблись, и его действительно что-то гложет. Иначе все летело к черту. Благополучный человек для нас не подходил. Кроме того, мы боялись спугнуть Мака. Это был наш единственный шанс. Если, конечно, мы его не придумали. И потому мы не торопились, каждый день выдвигая и обдумывая по несколько версий. Кое-что из них откладывали в запас, остальное отвергали. А на другой день снова выдвигали новые. Мы искали идеал. Иногда, выжав до предела мозги, мы просто валялись на своих кроватях и молчали.

Проснувшись ранним утром в конце июля, я некоторое время лежал неподвижно, уставившись в потолок, а потом встал, подошел к Холсту и произнес:

– Просыпайся! Я знаю, что сказать Маку. Мы поздравим его с днем рождения и подарим что-нибудь. Это его тронет.

Холст от этих слов проснулся моментально.

– Гениально! – сказал он. – Почему мне такое не пришло в голову? А ты знаешь, когда у него день рождения?

– Нет, – ответил я. – Это надо выяснить.

Холст с сожалением вздохнул, потом надолго задумался. Через некоторое время он произнес:

– Ничего не приходит в голову. Тем не менее твоя идея гениальна. Вряд ли мы сможем придумать что-то более остроумное, – Холст опять надолго задумался.

Я встал и подошел к окну. До восхода солнца оставалось полчаса. Когда оно взойдет, луг за рекой вспыхнет, словно усыпанный драгоценными камнями. Потом роса высохнет и сияние исчезнет.

Да, идея было гениальна. Оставалось узнать дату. Можно было напрямую спросить у Мака, сколько ему лет, и в этом не было ничего страшного. Но таким же образом выяснить дату рождения, а потом поздравить означало свести на нет весь эффект затеи. Кроме того, это здорово попахивало мелким подхалимажем.

После завтрака мы тщательно рассмотрели все за и против и решили, что лучше выяснить день рождения Мака каким-нибудь окольным путем.

– Представляешь, встает утром в свой день рождения одинокий человек, – сказал Холст. – Его даже некому поздравить. На службе тоже никто об этом не помнит. Он работает и чувствует себя забытым и никому не нужным. И вдруг два заключенных, которые и знать-то не могли об этой дате, поздравляют его. Фурор!

– Фурор! – согласился я. – Он наверняка растрогается.

– Надо больше беседовать с ним, задавать косвенные наводящие вопросы. Вдруг обмолвится.

Но время шло, а нам так и не удавалось выяснить день рождения Мака.

– Представляешь, если он у него завтра. Потом ждать целый год, – как-то сказал по этому поводу Холст.

– Надо узнать у Азиза или Фарша, – предложил я.

– Эти скажут, держи карман шире, – возразил Холст. – Ты за все это время много слов от Фарша слышал? А от Азиза только ругань.

– Вот и надо каким-то образом обратить их ненависть себе на пользу. Вынудить сказать. Все равно никого другого у нас нет.

– А если они не знают?

– Значит, надо сделать так, чтобы узнали.

Кажется, Холсту стало интересно. Он присел на кровать и надолго задумался.

На другой день, на прогулке, я сказал Азизу, что он влез в дерьмо, не потрудившись даже узнать, сможет ли потом вылезти из него или так и застрянет там на всю жизнь. Конечно, я сказал это не в форме метафоры, а в более доходчивом виде, поскольку Азиз, деревня, тупой провинциальный хлопец, иначе мало бы что понял. Но, кажется, он и так не во всем разобрался и на всякий случай прервал нашу прогулку.

– Тупая скотина! – улыбаясь, сказал ему в лицо Холст. Разумеется, на русском.

В следующее дежурство Азиза, также во время прогулки, я, как бы продолжая начатую в прошлый раз тему, предложил ему сделать прогноз – станет ли он старшим надзирателем и как скоро, а затем и бригадиром или так и проходит всю жизнь в рядовых. Азиз с каменным лицом смотрел на меня. Этот тупой служака силился понять: его опять оскорбляют или все-таки делают толковое предложение.

– Азиз, – вмешался в разговор Холст. – У этого парня за спиной университет. Там, на свободе, он работал на крупную корпорацию и давал прогнозы по сделкам по методу доктора Рамполло, который был разработан в Массачусетском университете. Он специалист. Его услуги стоили от тысячи евро и выше. А тебе он готов это сделать всего лишь за маленькое одолжение: ты принесешь нам блондинку на обложке журнала, с хорошим бюстом.

– Ну пусть сделает, – наконец произнес Азиз.

– Для этого мне нужна дата твоего рождения, а также и других надзирателей – Фарша и Мака, – сказал я.

– Зачем? – спросил Азиз.

– Дело в том, что они тоже не прочь стать старшими надзирателями. Говоря по-простому, три личности в замкнутом пространстве с интегральным полем. Каждая является фактором, влияющим на ход событий. Так что при прогнозе их тоже надо учитывать.

Азиз кивнул. Хотя наверняка ничего не понял. Впрочем, я тоже.

– В следующее дежурство получите, – сказал он.

– Блондинку не забудь, – напомнил ему Холст.

Так мы узнали день рождения Мака. Азизу сказали, что у него есть все шансы стать старшим надзирателем, но раньше чем через три года это не произойдет. Азиз остался доволен, но блондинки так и не принес.

Ждать дня рождения Мака пришлось полгода. Это было трудное время. Мы иссякли и не могли больше думать на голом энтузиазме. Нам была необходима хоть какая-то маленькая победа. Одна ступень вверх к нашей мечте. Временами мне казалось, что из нашей затеи все-таки что-то выйдет и теория Холста, предложившего вылавливать из Вечности шансы и суммировать их, даст, наконец, результат. Но чаще на ум приходили другие мысли: мы два психа, которые пытаются умножить ноль бесконечности на свои скудные возможности, а точнее, на почти полное их отсутствие.

Наконец день, который мы ждали, настал. У нас не было уверенности, что Мак появится на дежурстве, хотя по графику работать сегодня должен был он. Но Мак мог подмениться, все-таки день рождения. Тогда пришлось бы поздравлять его в другой день. И эффект был бы уже не тот.

Где-то без четверти восемь Холст встал и принялся ходить по камере. Я молча наблюдал за ним.

– Послушай, – сказал Холст. – Мне много раз приходилось поздравлять людей с днем рождения, но я никогда так не волновался. Даже наоборот, делал это с удовольствием. А сейчас…

– Да успокойся ты, – прервал я его. – Обычное дело. Главное, не забудь, что надо сказать.

Мы много раз выверяли и репетировали с Холстом его будущую речь. Он поздравлял меня с днем рождения едва ли не каждое утро. В восемь утра открылась кормушка, и мы увидели лицо Мака.

– Привет! – поздоровался он с нами и протиснул в амбразуру поднос с завтраком.

Когда надзиратель собрался уходить, я остановил его:

– Подождите секунду, Мак.

Речь получилась на удивление трогательной. Говорил Холст:

– Мак, вы нас простите, если что не так, но мы знаем, что у вас сегодня день рождения. И мы поздравляем вас. А еще мы знаем, что вы очень одиноки, и желаем вам встретить настоящую женщину!

– От нас! – Я вручил слегка оторопевшему Маку сверток. – У нас скудные возможности, но зато это от души!

Неделю назад Холст смешал черный хлеб с побелкой и слепил из этой серо-серебристой смеси летящего журавля на подставке. Получилось красиво. Творение засохло и стало твердым, как камень. Принимая сверток, Мак смотрел на нас изумленным взглядом через проем кормушки.

– Спасибо, ребята! – наконец выдавил он.

Когда кормушка закрылась, Холст произнес:

– У меня такое ощущение, что он сейчас разрыдается.

– У меня тоже, – сказал я. – Кажется, нас тоже можно поздравить. Мы гениальные ребята! Мне даже начинает вериться, что дело выгорит. Скажи, что ты собираешься предложить Маку? Это очень важно.

– Деньги! – произнес Холст. – Что еще?

– Но как?

– Как только он пожалуется на жизнь.

– Что ж, – задумчиво произнес я. – Теперь он просто обязан это сделать. Но надо создать доверительные отношения, чтобы это выглядело не как банальный подкуп, а, допустим, как дружеский жест, спонтанный, а вовсе не запланированный. Иначе мы спугнем его.

Вечером после ужина Холст начал ходить из угла в угол по камере. Что-то его глодало.

– В чем дело? – спросил я.

– Может, я идиот, но я подумал о том, что вдруг мы ошиблись и придумали себе несчастного одинокого Мака с целым букетом проблем. А вдруг у него все в порядке, и он ничего не возьмет от нас. Если ему есть что терять, он не пойдет на должностное преступление. Мак слишком робок для таких дел. С таким же успехом можно обратиться к Фаршу.

– Заткнись, Холст! – произнес я.

Ночью в меня тоже закралось сомнение. Не исключено, что мы на пару с Холстом просто чокнулись на почве вожделенной свободы и, сами не замечая, создали иную реальность, в которой все возможно, даже побег.

Я поднялся с кровати, бросил взгляд на Холста – он, кажется, спал – и подошел к окну. Небо было чистым, и над тюрьмой висели мириады созвездий, иных миров. Я долго смотрел на звезды. Одни пульсировали, как живые, другие испускали ровный холодный свет. Через какое-то время мне стало легче. Я лег в кровать и уснул.

Все следующие дежурства Мак дольше обычного задерживался возле нашей камеры. Наши беседы постепенно принимали более дружеский и доверительный оттенок. Маку хотелось общаться с нами. Образ отпетых преступников постепенно таял в его сознании. Теперь он знал, что я бывший юрист и что работал в крупной корпорации, и у меня не было родителей, а Холст наследник большого состояния. Бывший, разумеется. Но прошло еще долгих три месяца, прежде чем я рискнул ввернуть в разговор фразу:

– Как, Мак, не помогло ли вам наше пожелание встретить женщину?

– Женщину? – Мак растерянно взглянул на меня. – Ах да. Нет. К тому же я… мне… Это меня уже не спасет, – неожиданно закончил он.

Мы с Холстом быстро переглянулись.

– А что случилось? – осторожно спросил я.

Мак немного помялся:

– Рассеянный склероз. Пока только начало. Но пройдет пара лет – и вы меня здесь уже не увидите. Надеюсь, это между нами. Мне… мне просто не с кем поделиться.

На миг я даже искренне пожалел Мака.

– Надеюсь, это между нами, – повторил он.

– Мак, а кому мы можем сказать? – произнес я. – Вы единственный, с кем мы разговариваем.

– Да, конечно. Ну до встречи, – Мак осторожно закрыл кормушку, и мы остались одни.

– Почему ты не сказал ему? – с упреком уставился на меня Холст. – Был такой момент!

– Притормози! – ответил я. – Если предложить ему сейчас, это будет смахивать на домашнюю заготовку. Как будто мы только этого и ждали. Мы предложим ему ну, скажем, через пару недель.

– Опять ждать! Я от этого скоро чесаться начну, – Холст глубоко вздохнул и подошел к окну. Похоже, он начал ломаться.

– Ждать еще придется, – сказал я. – Так что привыкни к этой мысли. Хотя бы для того, чтобы выловить из вечности еще пару шансов. Разве ты забыл, что мы следуем твоей теории?

Мы решили сделать это пятнадцатого мая. Говорить должен был Холст. Когда Мак открыл кормушку, он, принимая у него поднос с завтраком, произнес:

– Скажите, Мак, а разве нельзя вылечить вашу болезнь?

Мак через проем кормушки удивленно взглянул на Холста. Очевидно, не ожидал такого вопроса. Ему, видно, и в голову не приходило, что нас тронет его беда. Если бы он знал, как она нас трогала!

– Можно! Теоретически.

– Как это теоретически? – спросил Холст.

– Нужны большие деньги. А мое жалованье, сами понимаете… Потому и теоретически.

Холст вел себя молодцом. Он сделал сочувственное лицо и долгую паузу и, только когда кормушка закрылась, быстро произнес:

– Подождите, Мак! – создавалось впечатление, что ему только сейчас пришла в голову неожиданная мысль.

Кормушка снова открылась.

– Я тут подумал, Мак…

– Что?

– Мне по силам дать вам, ну скажем, сто тысяч долларов. На воле, разумеется.

– А так нельзя? Я бы для вас!

– Нет, Мак!

Воодушевление на лице охранника медленно потухло:

– Но ты же никогда не выйдешь!

– Это зависит от вас, – с нажимом произнес Холст.

Кажется, Мак перепугался. Несколько секунд он неотрывно смотрел на Холста, а потом произнес:

– Извините, мне надо разносить завтрак.

Кормушка медленно закрылась.

Некоторое время Холст тупо смотрел на нее, словно не в силах поверить происходящему, а потом произнес:

– Черт! Что я не так сделал?!

Потом он обернулся, посмотрел на меня и добавил:

– Кажется, я все испортил.

Это был самый черный день нашей жизни. Мы замерли каждый на своей кровати. Нам не хотелось ничего. Ни есть, ни говорить о происшедшем. Все пошло крахом. Все усилия. Да, здесь, в Вечности, первой умирает надежда. Но мы с Холстом умудрились ее воскресить. И жить ей какое-то время. Но все закончилось ничем. Тем самым похмельем, о котором я в самом начале говорил Холсту. Утром я сказал ему:

– Может, мы поторопились сделать выводы? Люди разные. Одному, для того чтобы принять решение, требуется три секунды, другому час или месяц. Мак не похож на человека с быстрой реакцией. Надо подождать.

– Да, конечно, – согласился Холст, но в его голосе не было воодушевления, это был голос человека с умершей надеждой. Я взглянул на него и повалился обратно на койку.

Шел июнь. Иногда ветер приносил в камеру непривычные запахи. Мы с Холстом, стоя у окна, жадно втягивали их в себя.

– Это запах юга! – сказал Холст. – Он совсем другой, чем запах севера. На юге море. Марсель, Сен-Рафаэль, Антиб. Лазурное побережье.

– Ты там был? – спросил я.

– Да, с отцом.

– И как там?

Холст взглянул на меня и промолчал, поняв, что я спрашиваю автоматически, и меня вовсе не интересует ни Марсель, ни Антиб, ни вообще ничего. Через неделю он спросил у меня:

– Может, сделать Маку повторное предложение?

Я глубоко вздохнул и, напустив в голос как можно больше твердости, произнес:

– Подождем. Зачем торопиться? У нас за спиной целая Вечность, а у Мака всего два года. Так что торопиться надо ему.

Кажется, вышло убедительно. Холст согласился. Хотя у меня самого не было ни малейшей убежденности в правоте своих слов. Я просто хотел отсрочить момент, когда Мак еще раз откажет нам. И это будет уже окончательно.

Прошло еще несколько месяцев. В октябре, на прогулке, Холст вдруг сказал:

– Какого черта здесь гнить, Отто. Давай обманем их всех. Убежим.

– Куда? – спросил я.

– В Вечность! Давай уйдем красиво. Зачем растягивать это бессмысленное существование?

– Я пробовал, – сказал я, глядя полузакрытыми глазами на тусклое солнце, которое зависло над левым задним углом башни и вот-вот должно было уйти за него.

– И что?

– Не получилось. Разве что один поможет другому, но что тогда делать оставшемуся?

– Тогда давай уйдем громко!

– Как это?

– Через парадный вход!

Я оторвал глаза от солнца и с интересом взглянул на Холста.

– Говори.

– После прогулки прибьем Азиза. Я переоденусь в его форму. Потом выйдем во внутренний двор. Я буду конвоиром, ты конвоируемым. Пересечем площадку и выйдем в наружный двор. Меня привезли сюда вечером. Во дворе стояло несколько машин. И за воротами они тоже были. Так что будет на чем уехать.

– Догонят, – сказал я.

– Ты забыл, какая у нас цель. Умереть! Мы умрем свободными. А если повезет, то перед этим поживем хотя бы несколько часов, а может, больше.

– Я согласен, – сказал я. – Но давай еще подождем. Вдруг Мак созреет.

– У меня больше нет сил ждать.

– Всего четыре месяца.

– Нет!

– Не подыхать же осенью, Холст. Грязь, слякоть, все такое прочее.

– Хорошо, подождем, – согласился он.

Ожидание тянулось невыносимо долго, особенно зимой. И хотя мы располагали Вечностью, где месяц шел за день – сущий пустяк, – мы не могли привыкнуть к ней, мы не были богами. И мы старели. В одно утро у Холста на висках я заметил седину.

Сегодня тринадцатое мая. До побега остался один день. Мы уже дважды откладывали его. Не было хорошей погоды. Но вот уже два дня как наступило настоящее тепло. Теперь мы ждали дежурства Азиза. Он заступал завтра утром, меняя Мака.

– Если бы тебе предложили исполнить два твоих последних желания, что бы ты попросил? – поинтересовался я у Холста.

– Искупаться в море или озере. И еще послушать Луи Армстронга. А ты?

Я пожал плечами. Я действительно не знал. В этом мире для меня уже ничто не имело смысла. Я смотрел на него пустым взглядом. Мы только дышали в нем, существуя биологически. Вряд ли это можно назвать жизнью. И потому, когда Холст выразил желание сказать кое-что Маку на прощание, я просто не понял его:

– Зачем и что?

– Я скажу ему: «Прощай, Мак. Однажды ты придешь сюда и не увидишь нас. Нас не станет. А через два года не станет тебя. А тюрьма по-прежнему будет стоять на месте. И уже через год никто не вспомнит о Маке Мишо. Грустная история. А все могло быть по-другому».

Когда Мак принес ужин, Холст так и сделал. Услышав его тираду, Мак долго смотрел на нас через распахнутую кормушку, а потом молча закрыл ее.

– Осел! – сказал Холст, глядя на дверь. – Скоро сдохнешь! И поделом тебе. Жертва! Такие, как ты, жертвы с рождения.

Холст отошел от двери и сел на кровать. И вдруг кормушка снова открылась. В ней возникло лицо Мака.

– Я согласен, – сказал он.

Некоторое время мы смотрели на него, а он на нас.

– Я согласен! – уже громче повторил Мак.

Оцепенение прошло. Мы одновременно встали с кроватей и двинулись к двери.

– Остается уточнить детали, – сказал Холст.

– Вот именно, – согласился Мак. – Сколько вы намерены мне заплатить?

– Сто тысяч евро, – сказал Холст.

– Хорошо! – Мак пожевал губами. – Но мне надо знать, что они у вас есть. В противном случае…

– Вы можете узнать подробности моего дела? – перебил его Холст.

– Ну при большом желании это можно сделать.

– Сделайте. Тогда вам станет ясно, что они у меня есть.

– Договорились! – сказал Мак.

Когда он ушел, мы едва не плясали.

– Черт, Отто, очнись! Мы такое дело сумели провернуть! – восклицал Холст, тыкая меня кулаком в плечо.

– Да. После такого можно начинать уважать себя, – произнес я.

До меня медленно доходило, что к нам опять возвращается жизнь. Я подошел к окну и долго смотрел в него уже совсем другим взглядом. Потом, окончательно придя в себя, обернулся и спросил:

– Откуда у тебя деньги? Остатки былой роскоши, старая заначка?

– Я тебе не рассказывал? Мы взяли семь миллионов евро.

У меня полезли на лоб глаза:

– Так ты многостаночник, Холст! Когда ты все успеваешь?

– Это случайно, – сказал он. – Осталось всего миллион триста. И их еще нужно взять.

– Ну-ну? – поторопил я его.

– После ареста меня три дня держали в местном КПЗ, в районе Сен-Дени, – начал рассказывать Холст. – Приходили дознаватель и адвокат моего отца. Он взялся вести дело. Все пытался выяснить, как было в действительности – убивал я или нет. А я и сам не знал. Он понял, что со мной что-то не так. Возил на обследование. А потом меня перевели в централ, это в Аньер-сюр‑Сен, поскольку масштаб моего преступления обязывал держать меня не с мелкой шпаной и угонщиками машин, а с серьезными людьми. Мокрушников они тоже не особо уважали. Но по крайней мере ко мне никто не лез. А через некоторое время в мою сторону стала посматривать одна компания. Их было трое. Филипп – это заправила, Симон и Жюль. Они держались особняком.

Вскоре адвокат сказал, что меня должны перевести в другое место. И действительно, через несколько дней повезли. Сел в машину, смотрю, а рожи-то все знакомые. Та самая троица, что в мою сторону поглядывала. Совпадение это или нет – в том состоянии, в котором я находился, мне было безразлично.

Ехали долго. Потом машина вдруг встала и затрещали выстрелы. Когда пальба прекратилась, двери открылись и нас выпустили. Какие-то люди дали нам оружие. Мне сунули «калашников», с тремя магазинами, и мы снова поехали. Я ничего не понимал, пока один из моих сокамерников, Филипп, не объяснил, что мы должны напасть на террористов. Это была какая-то ферма недалеко от шоссе. Мы свернули с него и проехали пару километров. Когда впереди показалась ферма, Филипп выстрелил по ней из реактивной установки, а потом мы с разгона проломили стену машиной и оказались внутри. Там были арабы, человек десять. Мы расстреляли их из автоматов. А потом откуда-то взялись два металлических чемодана. Там находились деньги – много, как потом выяснилось, семь миллионов евро. Арабы, они действительно были террористы, месяц назад взяли банк. Их долго выслеживали, а потом кто-то в комиссариате решил наложить на эти деньги лапу. Сам мараться не хотел – слишком рискованно – и решил нанять уголовников: Филиппа, Жюля, Симона и еще кого-то четвертого. Но с тем вышла неувязка. Тогда обратили внимание на меня. Мокрушник, восемь трупов и прочее. Короче, терять нечего. Лучшего кандидата и не найти. В нашей группе все были отпетые, у каждого дело тянуло лет на пятнадцать, но настоящим убийцей среди них оказался только я. Как бы то ни было, дело мы сделали. Нам причиталось четыреста тысяч на четверых и свобода. Нелегальная, конечно. Мы должны были отдать деньги и разбежаться. Но те, кто нас нанял, решили иначе. Не думаю, что им стало жалко четырехсот тысяч. Скорей, они решили окончательно замести следы.

Мы ждали их на заброшенной ферме, в пятнадцати километрах от того места, где напали на арабов. Меня на всякий случай посадили в кустах. Остальные остались возле дома. Приехали трое. Спросили про меня. Им ответили, что я убит в перестрелке. Сначала все шло правильно. Они забрали деньги, отсчитали четыреста тысяч, отдали их, а затем достали пистолеты. Второй раз убивать было легко. Я снял этих людей одной очередью. Потом мы сели в их машину и уехали. После убийства этих троих отношения между мной и моими компаньонами заметно потеплели.

– Русский, у тебя есть где отсидеться? – спросил у меня Филипп.

Я пожал плечами.

– Тогда с нами, – сказал он.

Мы проехали километров двести и спрятали машину, решив, что дальше на ней ехать опасно. У нас были чужие удостоверения личности и права, которые мы нашли в карманах убитых.

Филипп сказал, что надо продолжать двигаться в том же направлении и держаться в стороне от дорог. Мы шли на юг, напрямую сквозь ирисовые рощи, заросли розовых кустов и виноградники. Иногда вдалеке мы видели людей. Мне было все равно куда идти. Каждый из нас нес по миллиону восемьсот тысяч долларов, и свобода дышала нам в лицо, как океан, когда приближаешься к нему. Это было такое потрясающее ощущение свободы! От всего: долгов, договоров, кредитов, адвокатов, счетов, обязанностей и прочего. От всего того, от чего раньше времени стареет человек.

Нам надо было добраться до Женевы. Там мы могли сделать себе швейцарские паспорта. Эта троица была матерыми уголовниками, и у них имелись связи.

– Во Франции делать нечего, – сказал Филипп. – Конвойные, что перевозили нас на машине, убиты. Их повесят на нас.

До Швейцарии было рукой подать, когда мы остановились в Жексе. Надо было отдохнуть и принять соответствующий вид.

В гостинице не было воды. Выяснилось, что ее нет во всем городке по причине какой-то поломки на местной водокачке. И вот тут Жюль вдруг проявил себя. Он оказался на все руки мастер – не пойму, почему он занялся уголовщиной, – и отремонтировал водяную помпу. А потом, опять же не знаю что на него нашло, ссудил денег на замену оборудования, из своей доли. Но на этом вспышка его благородства не кончилась. В ее порыве Жюль совершил главную ошибку – дал концерт игры на скрипке. Он так играл, что местные матроны плакали.

– Не жалеешь, что пошел на это дело? – спросил у меня Филипп, когда мы, стоя в толпе, слушали игру Жюля.

Мы все тогда расслабились. Париж был далеко, а Швейцарию, казалось, можно увидеть с крыши гостиницы.

– У меня не спрашивали, сунули в руки автомат – и давай! А ты зачем пошел на это? – спросил в свою очередь я. – Ведь нас могли убить дважды. Сначала террористы, потом эти…

– Я сразу смекнул, чем все кончится, еще в тюрьме. Потому и посадил тебя в кусты, – сказал Филипп.

– Смекнул, а все-таки согласился.

– Мне светило пятнадцать лет. Что бы ты выбрал: выйти после такого срока больным стариком, протянуть еще лет семь и умереть в нищете или столько же лет пожить молодым и обеспеченным. А если повезет, то и больше?

Потом были танцы. А час спустя нам пришлось бежать. Хорошо, что городишко стоял на горе, и я вовремя заметил полицейский автомобиль. Мы побежали в разные стороны. На прощание Филипп дал мне адрес в Женеве. Не знаю, что стало с остальными, но я сумел пересечь швейцарскую границу. Но до Женевы не дотянул. Меня взяли в Ньоне. Так что Женевское озеро я все-таки увидел.

– А деньги? – спросил я.

– Деньги в последний момент удалось сбросить в депозитное хранилище. На меня уже шла облава в городке. Служащий хранилища понял что к чему. Тогда я выложил ему полмиллиона. И он принял на хранение оставшийся миллион триста тысяч.

Меня взяли спустя десять минут, после того как я вышел из хранилища, но ключ от бокса к тому времени был уже спрятан.

– А приступы? – спросил я.

– Что приступы? – не понял Холст.

– Они тебе не мешали?

– Я предупредил Филиппа и сказал, что со мной делать в случае чего. Но он утверждал, что никаких приступов не было.

– Может, они у тебя от тюремных стен? – предположил я.

Холст пожал плечами.

Мак заговорил о деле лишь спустя полторы недели, во время завтрака. Он открыл кормушку, протиснул поднос и потом долго наблюдал сквозь проем, как мы едим, не говоря ни слова. Это было не в его манере. Мы с Холстом не спеша жевали булочки, запивали их кофе и молча переглядывались. И вдруг Мак неожиданно произнес:

– Побег во время транспортировки. Убит один полицейский, двое тяжело ранены. Беглецы обнаружены спустя три недели. Один убит, второму удалось скрыться, еще двое пойманы. При убитом, а также при одном из задержанных обнаружены крупные суммы денег. У каждого по миллиону восемьсот евро, – Мак закончил говорить, сухо поджал губы и обвел нас с Холстом глазами. – Ну и что?

Холст отставил стаканчик с кофе в сторону и подошел к Маку:

– А то, что всего у нас было семь миллионов на четверых. У каждого по миллиону восемьсот евро. И заметь, Мак, при задержании у меня этой суммы не обнаружили. О чем это говорит?

– Спрятал?

– Именно. Правда, уже не миллион восемьсот, поскольку пятьсот тысяч из них пришлось отдать за хранение.

На этот раз Мак думал быстро.

– Триста тысяч! – твердо сказал он.

– Хорошо, – согласился Холст.

– Что я должен сделать? – спросил Мак, облизнув губы.

– Нам нужна информация, а также автомобиль, когда мы выберемся из тюрьмы. Иначе побег не имеет смысла.

– Как вы собираетесь выйти из камеры? – спросил Мак.

– Может, ты откроешь?

Мак покачал головой:

– Ни в коем случае. Меня сразу заподозрят. Надо бежать не в мою смену. К тому же кто тогда будет ждать вас на машине?

– Да, это так, – Холст задумчиво пощипал себя за бороду. – Хорошо. Тогда нам нужно попасть в маслобойку. Мы собираемся разобрать агрегат и через дыру проникнуть во внешний двор.

Информацию Мак принес в тот же день, во время ужина.

– Дверь в цех на первом этаже. Она хлипкая. Можно открыть ударом ноги. Инструменты там есть. Агрегат периодически разбирают для профилактики. Заключенные. Так что вал вынимается в эту сторону. Крышки агрегата крепятся на шести болтах, как с этой стороны, так и со стороны пристройки. Если достать вал, то в противоположной крышке останется отверстие сантиметров в двадцать. Сквозь него можно просунуть руку и дотянуться ключом до болтов. Сняв крышку, вы окажетесь в пристройке. Внешний двор освещен, но это, по сути дела, уже не охраняемая территория. От внешнего мира он отделен лишь шлагбаумом для машин и вертушкой для персонала. Ворота есть, но за всю мою службу их закрывали от силы десяток раз. Проверяли. В тамбуре пристройки находится общий рубильник. Если его выключить, у вас будет секунд десять, прежде чем зажжется аварийное освещение. За это время вы должны пересечь двор и добежать до пропускного пункта. В будке сидит охранник. Но после света, в темноте, некоторое время он ничего не сможет видеть. Главное, чтобы он не услышал вас. Я буду ждать на дороге.

– Смотри, как у него мозги закрутились, – сказал Холст, когда Мак ушел.

– За триста тысяч у меня бы и не так крутились, – сказал я. – Он прямо помолодел на глазах.

– Нам осталось решить, как мы выйдем из камеры.

– Да! – задумался я.

– И еще тебе нужно будет заучить длинный стих, – сказал Холст. Чтобы ночью во время приступа я смог довериться тебе. Ты будешь повторять его, и я пойду за тобой и буду делать все, что ты скажешь.

«Черт!» – выругался я про себя.

Со всеми этими событиями у меня вылетело из головы, что ночью у Холста будет припадок.

– Но мы же учили, – сказал я и процитировал:

Мой пыльный пурпур был в лохмотьях.

Мой дух горел, я ждал вестей.

Я жил на людных перепутьях

В толпе базарных площадей.

– Кто это написал?

– Волошин, – ответил Холст. – Но этого может оказаться мало. Надо выучить что-то еще.

– Не проблема, – махнул я рукой. – Что делать с дверью? Сами мы ее не откроем, это уже точно. Значит, надо чтобы ее открыл тот, у кого ключи.

– Азиз! – сказал Холст.

– Почему именно он?

– Потому что сволочь, к тому же не принес нам блондинку. А после твоего прогноза морда у него довольная была.

– Он открывает дверь только на прогулку, – сказал я. – А прогулка перед ужином. До темноты он в камере не долежит. Хватятся. Могут заглянуть. А спрятать его здесь негде.

– Да! А если драку затеять, когда стемнеет? – вопросительно взглянул на меня Холст.

– Думаю, сам Азиз в камеру не полезет. Не рискнет. Хлипковат. Вызовет охрану.

Мы задумались, глядя в окно, за которым наливался и густел синий свет первых сумерек. Там ждала нас свобода, казавшаяся такой близкой – рукой подать!

Было только два варианта: пристукнуть Азиза, когда он будет выводить нас на прогулку, чтобы затем до темноты спрятать у себя в камере. Второй – заставить его открыть дверь ночью. Оба казались головоломкой. Спрятать Азиза в камере было невозможно, даже распилив на части. И заставить открыть дверь, кроме как на прогулку, – тоже. Все причины, которые вынудили бы его сделать это, могли иметь место только днем и то чисто теоретически. А Мака мы использовать не могли.

– Черт! – произнес Холст, в который раз обводя взглядом голые стены камеры.

К ночи мы выдохлись окончательно. В голове не возникало даже самых бредовых идей.

– Давай спать, – сказал я. – Утро вечера мудренее.

На следующее дежурство Мака мы попросили его принести два г-образных металлических стержня с остро заточенными концами, веревку и молоток.

Первого сентября я проснулся, как всегда, в пять утра и прилип к окну. Розовая полоска над горизонтом была едва заметна. Восходы теперь запаздывали к моему пробуждению.

Потом на своей кровати заворочался Холст. Ему тоже не спалось. Он поднялся и встал рядом со мной:

– Последний раз встречаем отсюда восход!

– Да, – ответил я. – Надеюсь. Лучше иметь вид на тюрьму, чем из тюрьмы на восход.

В восемь, как всегда, принесли завтрак. Азиз молча просунул поднос в окно, дождался, когда мы заберем с него кофе и булочки, и так же молча закрыл амбразуру. В пять часов вечера он пришел выводить нас на прогулку. Прежде чем отпереть дверь, Азиз надел на каждого наручники. Эта процедура совершалась через открытую кормушку, в которую мы просовывали руки. После прогулки браслеты снимались таким же путем.

Впервые прогулка показалась нам долгой. Мы бродили по дворику, а надзиратель наблюдал за нами сверху, из своего курятника – так мы называли смотровую площадку. В пять тридцать Азиз повел нас обратно. Возле камеры он поставил меня с Холстом лицом к стенке и открыл дверь. Затем подозвал того, кто ближе, – им оказался я, и втолкнул внутрь. В это время Холст с короткого разбега ударил Азиза грудью в спину и вместе с ним ввалился в камеру. Надзиратель, хватаясь за пистолет, попытался вскочить, но я огрел его молотком по макушке, и Азиз затих. Потом мы заперли дверь, забили ему в рот кляп, надели на руки наручники, а ноги стянули ремнем. Оставалось самое трудное – подвесить Азиза на крюки, вбитые в кладку над дверью во время прошлого дежурства Мака.

С помощью веревки мы подтянули тело Азиза, точнее его руки, к крюку над дверью и подцепили их за наручники. Теперь оставались ноги.

– Выдержит или нет? – Холст с сомнением кинул взгляд на второй крюк.

Нам предстояло подтянуть к нему ноги Азиза. Надзиратель был сухой и щуплый, но тем не менее…

Я короткими рывками толкал тело Азиза вверх. Холст тут же дергал веревку, вытравливая образующуюся слабину. Наконец тело зависло над дверью почти параллельно полу.

– Как думаешь, что он будет чувствовать, когда придет в себя? – спросил Холст, когда мы отошли в сторону.

– Понятия не имею, – я кинул взгляд на Азиза. – После такой растяжки наверняка увеличится в росте.

Потом мы вышли из камеры и спустились вниз к маслобойке. Замок действительно оказался хлипким, и дверь распахнулась от первого же удара ноги. Мы вошли внутрь.

Было чисто, как в больнице. Ключи висели на стенде. Сначала мы сняли электромотор, затем открутили шесть болтов, крепящих крышку пресса, и тоже сняли ее. Изнутри закапало масло. Холст подставил ведро.

Я осмотрел вал. Он весил немало. Мы попробовали выдвинуть его. Нам это не удалось. Сидела эта штука крепко.

– Черт! – выругался я. – Должно же быть какое-то приспособление.

Мы обшарили помещение и ничего не нашли.

Холст подергал из стороны в сторону вал. Он слегка шатался.

– Ночью я его вырву, – сказал Холст.

Когда уходили, я отжал отверткой дверь и вставил погнутый язычок замка обратно в паз. Затем резко дернул отвертку на себя. Дверь встала на место.

Мы вернулись в камеру, заперлись и сели на кровати. Мы сделали все, что могли. Дальнейшее зависело от того, насколько щедро судьба отмерила нам удачи. Азиза скоро хватятся. Ведь ему пора идти за ужином. Начнут искать. Не исключено, что заглянут к нам в камеру. На всякий случай. Если это будет сделано через кормушку, то ничего страшного, если же войдут в камеру… Об этом лучше не думать. Хотя то, что зайдут, маловероятно. Вся камера и через кормушку видна как на ладони. Стоит лишь просунуть голову. Но мало ли что. И еще – хватит ли у Холста бешенства или, как там это назвать, припадочных сил, чтобы вырвать вал? Большой вопрос!

Я кинул взгляд на руки сокамерника. Особого почтения они не вызывали. Мои выглядели гораздо крепче. В это время ожил Азиз. Он принялся извиваться всем телом, издавая сквозь кляп невнятные звуки. Мы молча наблюдали за ним.

Прошел час, потом еще один. Постепенно Азиз затих, очевидно устал. Его тело обмякло и слегка провисло, но до верхнего косяка двери зад надзирателя пока не доставал.

В камеру через окно вползали сумерки. Мы продолжали сидеть. Потом за дверью послышались шаги. Азиз тоже услышал их. Он снова начал извиваться и мычать. Я быстро снялся с места и еще раз хватил его молотком по голове. Азиз затих. Я сел на место. Холст положил возле себя подушку, сунул под нее руку с пистолетом Азиза и посмотрел на меня. Я согласно кивнул.

Если обнаружат Азиза, Холст станет стрелять. Дальше моя мысль потекла стремительно: сколько их будет? Не взвод же. Два-три человека максимум. Холст уже имел дело с оружием, так что уложит их, прежде чем они достанут свои пистолеты. Переодевшись в форму охраны, мы беспрепятственно пересечем простреливающийся внутренний двор. Мака с машиной не будет, слишком рано, но можно попытаться захватить любую другую. За нами тут же кинутся в погоню, полиция перекроет дороги. Но пару часов мы поживем свободными. Может, больше. Я на миг оторвал взгляд от двери и покосился в окно. Уже темнело. Я взглянул на часы, которые снял с Азиза. Скоро десять.

Кормушка открылась внезапно. В ней появилась усатая физиономия. Она повертела головой, осматривая камеру, и исчезла. Кормушка захлопнулась. Мы с Холстом переглянулись и почти синхронно вздохнули.

В одиннадцать я забрал у Холста пистолет и лег в кровать. Сон не шел. Перевозбужденный мозг перескакивал с одной мысли на другую.

В половине первого я подошел к Холсту, слегка толкнул в плечо и стал декламировать то, что он заставил меня выучить.

Холст открыл глаза. Они были нечеловеческими, и я, стараясь в них не смотреть, продолжал читать стихи, потом сказал:

– Вставай, иди за мной.

Холст повиновался. Я направился к двери и под строки:

Жемчужина небесной тишины,

Лампада снов. Владычица зачатий

отпер ее и вышел в коридор. Холст следовал за мной. Я замер, прислушиваясь. Было тихо. Мы стали спускаться вниз. Держа пистолет наготове, я произносил:

Лик ужаса в бесстрастности эфира.

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда…

Наконец мы оказались перед дверью в маслобойку. Я уперся плечом в филенку и резко толкнул ее. Дверь открылась со второго толчка, с негромким хрустом. Мы вошли и я показал Холсту на вал. Каждый из нас вцепился в него с разных стороны.

Так он бредет в пыли дорог,

отступник жрец, себя забывший бог, –

не прекращал читать я.

Мы рванули вал на себя. В какой-то момент мне показалось, что он никогда не выйдет из гнезда. Холст напрягся и зарычал. Вал неожиданно вздрогнул и пошел. Мы вытянули его и швырнули на пол. Он упал на плиты с глухим тяжелым стуком.

Я взял ключ и залез внутрь цилиндра. Было скользко от масла. Добравшись до противоположного конца давилки, я сунул руку с гаечным ключом в отверстие и нащупал один из наружных болтов. Поддался он не сразу. Мне пришлось напрячься. Потом я услышал какой-то негромкий вой. Это, оставшись один, скулил Холст. Тому, кто главенствовал сейчас в его сознании, было страшно остаться одному в неведомом пространстве. Я окликнул его и, откручивая ключом болт, опять начал декламировать:

В мирах любви неверные кометы,

сквозь горний свет мерцающих Стожар,

мы правим путь свой к солнцу, как Икар…

Холст забрался в цилиндр и затих возле меня.

Пятый болт я открутил, когда все, что мы учили с Холстом, иссякло, и я начал снова. Оставался шестой, что был расположен внизу. Я осторожно ослабил его, с секунды на секунду ожидая, что крышка пойдет по окружности вниз. И она пошла. Я мгновенно уперся в нее плечом, выдернул руку из отверстия и отстранился. Крышка почти бесшумно ушла вниз и повисла на одном болте. Мы выбрались из цилиндра и оказались по другую сторону стены в небольшом помещении. Было темно. Только в окно со двора сочился желтый свет. Прямо по курсу виднелась будка охранника и шлагбаум.

Найдя рубильник, я сказал Холсту:

– Я побегу. Беги за мной.

Мне приходилось подбирать наиболее простые словосочетания. Холст предупредил меня, что в таком состоянии он может понимать только самые примитивные команды.

Я выключил рубильник и в полной темноте рванулся к дверям.

Мы наугад, в абсолютном мраке, бежали к шлагбауму, рассекая ночной воздух, словно две пули, и наши движения были едва слышны. Я считал про себя секунды. На счет одиннадцать мы буквально перелетели через шлагбаум и оказались вне тюрьмы. И почти сразу за нашими спинами вспыхнул свет. Добежав до дороги, я повернул направо и еще больше налег на ноги. Где-то метрах в трехстах впереди нас должен ждать Мак. Меня распирало изнутри и хотелось кричать. Я никогда в жизни не был так счастлив.

Слева, у горизонта, светилась узкая бирюзовая полоска ушедшего дня. Это был единственный свет в ночи. Мы бежали вдоль него по дороге, пока впереди не замаячило темное пятно – машина Мака. Потрепанная малолитражка стояла на обочине сразу за поворотом. Остановившись возле нее, я достал из кармана ключи от камер, которые снял с пояса Азиза и которые впопыхах прихватил с собой, размахнулся и выкинул их в придорожные кусты и только потом сел в машину. Холст забрался вслед за мной.

– Гони, Мак!

– Вам все-таки удалось! – произнес он и завел мотор. – Куда?

– В Женеву!

Мак вел машину со скоростью сто сорок километров в час, но мне казалось, что он едет медленно.

– Жми, Мак! Жми! – время от времени повторял я.

Слева от нас, словно краешек спрятавшегося на ночь мира, с туманами, пустынями, садами на рассвете, росой и горькой пылью, по-прежнему висела узкая светлая полоска. И мы торопились догнать этот ускользающий от нас мир. Я, Холст и Мак. Потому что он ускользал и от него тоже.

Где-то через полчаса задремал успокоившийся Холст. Он находился вне стен тюрьмы, но еще не знал этого. Для него свобода придет только ранним утром, когда утихнет приступ. Потом, когда спало возбуждение, задремал и я.

Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза и пару секунд, ничего не понимая, смотрел на ленту дороги, летящую навстречу, затем повернул голову и увидел Холста.

– Отто, мы смылись! – сказал он.

– Да! – сказал я. – Мы все-таки выцедили из Вечности свой шанс. Миром правят психи!

Потом я спросил у Мака, сколько осталось.

– До границы около часа езды, – ответил он. – Но лучше где-то укрыться и дождаться ночи. Ехать сейчас – значит подвергать себя риску. И еще, через границу ехать со мной не стоит. Вам будет безопасней перебраться через нее пешком, в стороне от дороги. Я буду ждать на шоссе, в километре от рубежа. Кстати, в багажнике есть одежда. Можно переодеться.

– Когда твоя смена? – спросил я.

– Завтра.

– До завтра ты можешь не успеть вернуться.

– Плевать я хотел! – произнес Мак. В его голосе слышались непривычные беспечные нотки. – Мне это понравилось. Нарушать. По крайней мере чувствуешь, что ты еще живой.

День мы пересидели в роще, в стороне от дороги, а когда окончательно стемнело, поехали дальше. Мак высадил нас, не доезжая километра до швейцарской границы, в районе Жекса. Мы перешли ее и потом, вернувшись к шоссе, еще долго крались в темноте вдоль обочины, пока не заметили автомобиль Мака. Надзиратель курил, привалившись к капоту своей машины.

– Хорошо, что вы пошли пешком, – сказал он. – На дороге был полицейский патруль. Французы. Вас ищут. Ну теперь куда? – посмотрел он на Холста.

– Ньон, – ответил тот. – Деньги там. А потом в Женеву.

Мак кивнул и тронул машину с места.

– Нам лучше остановиться здесь, – сказал он, когда через час впереди показались огни Ньона. – Я так понимаю, ночью ты свои деньги взять не можешь. А ночевать на улице в машине – это может вызвать подозрение бдительных граждан. Позвонят в полицию.

Холст согласно кивнул, и Мак, свернув на небольшую развязку, поставил машину на площадке под мостом.

Ночь прошла спокойно. Холст спал, ничем не выказывая своего помешательства, а может, у него просто не было приступа. Утром он сказал:

– В полиции наверняка уже тщательно просмотрели мое дело. Конечно, они не уверены, что у меня, как и у остальных, были деньги. Но если все-таки они предположат, что это так? Тогда где я успел их сбросить? Скорей всего, где-то в Ньоне. Так что у местной полиции могут оказаться мои приметы. Надо быть готовым к этому.

Ранним утром мы въехали в Ньон и направились к центру. Драндулет Мака медленно катил по мощенной булыжником, влажной от росы, узкой улице, оставляя темный след. Холст, глядя в окно, говорил куда ехать.

– Стоп, – произнес он, и Мак нажал на тормоз.

Холст некоторое время разглядывал улицу, а потом попросил:

– Сдай метра три назад.

Мак выполнил просьбу и остановился:

– Ну и где? – спросил он.

– Под ногами. Прямо по линии этой витрины, если брать от ее края, – Холст кивнул на закрытую жалюзи витрину. Мак, тебе придется делать вид, что меняешь правое заднее колесо, а я пока выворочу булыжник. Ключ под ним.

– Остроумно, – сказал Мак, выбираясь из машины.

– Просто больше было некуда, – ответил Холст и кивнул на ближайший угол. – Меня взяли вон там, едва я отошел от этого места.

– Как тебе удалось выворотить булыжник? – спросил Мак, возясь с колесом.

– Без особых сложностей. Мостовой лет триста, и у меня был нож, – ответил Холст, поддевая монтировкой булыжник у самого бордюра.

– А люди?

– Какие люди? Девятый час вечера. Все закрыто. Здесь одни лавки.

Через пару минут автомобиль Мака двинулся дальше. Ключ лежал в кармане Холста. Мы осторожно въехали на центральную площадь, если так можно было назвать круглую площадку радиусом метров в сто с чернеющим посредине трехглавым старинным фонарем. Площадь окружали старые трехэтажные дома разных мастей. На впадающей в нее улочке стояло несколько машин. На самой площади, у края тротуара, маячило два мотороллера. В общем, площадь имела мирный вид. Никаких признаков полицейских. Но, если перекрыть узкую улочку, что находилась слева, и ту, по которой мы попали сюда, площадь легко превращалась в западню. Сбежать отсюда было невозможно даже без машины.

– Ну и место ты нашел, – сказал я.

– Какое подвернулось, – ответил Холст и протянул ключ Маку. – Давай, старина.

Мы решили, что за деньгами пойдет он. У полицейских нет его примет. Вряд ли он вызовет подозрение. А если и остановят, что они ему предъявят? Наличие миллиона триста тысяч евро с собой. Но это еще не преступление.

На всякий случай Мака должен был страховать я.

Мак вздохнул и сказал:

– Какое тихое утро!

Затем перекрестился и вышел из машины.

Мы, почти не дыша, смотрели, как он идет к депозитному хранилищу. Походка у Мака была неторопливой, фигура чуть ссутуленной. Мирный уставший человек. Вот он достиг ступеней хранилища и стал подниматься по ним. Я окинул глазами площадь – ничего подозрительного.

Прежде чем войти внутрь, Мак оглянулся, посмотрел в нашу сторону и исчез в дверях. Я, не спеша, выскользнул из машины и тоже направился к хранилищу. Пистолет, заткнутый за пояс, слегка холодил живот. Да, утро действительно тихое, подумал я, сканируя сузившимися глазами все, что было вокруг: машины на улочке напротив, окна и крыши домов. Я готов был пристрелить любого, кто встанет у меня на пути. Я пришел сюда из другого мира, из Вечности, и не намерен был возвращаться обратно. Разве что в виде трупа. Я уже заранее был в бешенстве и походил на взведенный курок. Я хотел жить здесь, а не там, откуда пришел.

Постепенно ноги донесли меня до ступеней хранилища. Я прислушался – было тихо и, сев прямо на ступени, принял беспечный вид. Прошло минут пять, потом еще пять, и мне это перестало нравиться. «Какого лешего они там копаются?» – подумал я. Наконец дверь открылась. Из нее вышел Мак. В руках он держал вместительный рюкзак. Не обращая на меня внимания, он прошел мимо и направился к машине. Чуть подождав, я двинулся следом за ним.

Мак бросил рюкзак в багажник и сел за руль.

– Вы бы пригнулись, – сказал он.

Через пять минут мы были за городом.

– Ну вот, наконец мы богатые! – произнес Мак, прижимая машину к обочине.

– И свободные, – сказал Холст.

– У меня сильное желание забрать свои триста тысяч и расстаться с вами. Так безопасней. До Женевы рукой подать. Что я еще могу сделать для вас? – Мак обвел нас с Холстом взглядом.

Мы переглянулись.

– Нам нужна пара строгих костюмов, туфли, черные очки и, – я задумался, прикидывая, что еще понадобится для маскировки.

– Футляр для саксофона! – произнес Холст.

Я уставился на него.

– Чем плоха маскировка? – пожал он плечами. – Два музыканта. Ты на чем-нибудь играешь?

– Нет.

– Тогда купи ему футляр для скрипки, – сказал Холст.

Спустя час мы прощались с Маком.

– Вы вернули мне жизнь, – произнес он, неожиданно расчувствовавшись.

– А ты нам свободу, – сказал я, пожимая Маку руку. – Что будешь делать?

– Вернусь в тюрьму, поработаю месяц для вида. Потом уволюсь и уеду в Тибет на пару лет. Там лечат эту заразу. А когда вернусь, открою свой бизнес.

– Удачи, Мак! – пожелали мы ему.

– Вам тоже! Может, когда и встретимся – сказал Мак и сел в машину.

– Все бывает, – согласился я.

– Счастливчик! – сказал Холст, глядя вслед удаляющемуся «пежо» Макса. – Он свои проблемы почти решил. Пошли и мы?

– Пошли, – сказал я и сунул под мышку пустой футляр из-под скрипки.

Мы двинулись по дороге в направлении Женевы. Холст помнил адрес, который когда-то дал ему Филипп. Если он еще действителен, паспорта нам сделают. По крайней мере нам хотелось на это надеяться.

Трава у обочины была желтой, а небо над нашими головами висело, налившись густой сентябрьской синевой. И мы видели его полностью, от края до края, а не фрагментом, как еще сутки назад.

Нас подобрал мебельный фургон, и через сорок минут мы были в Женеве.

По адресу мы приехали на такси. Это была тихая улица со старыми отреставрированными домами. У нужного нам подъезда, нагло въехав правыми колесами на тротуар, стоял длинный фиолетовый лимузин «Мерседес-Бенц», люксовская модель.

– Кажется, все в порядке, – сказал Холст, кинув на него взгляд. – Здесь живут либо фальшивомонетчики, либо шулера.

– Наверняка, – согласился я, кинув взгляд вдоль улицы, на которой, в основном, стояли скромные малолитражки.

Мы позвонили в дверь.

Нам открыла хорошенькая блондинка в стиле «самое сексуальное слово – это деньги».

– Начало хорошее! – произнес Холст и поздоровался.

Блондинка ответила.

– Нам нужен Франсуа Шарль Ру, – сказал Холст.

– Кто вы? – спросила девушка.

– Я друг Филиппа.

Блондинка странно посмотрела на нас, попросила подождать и исчезла. Вместо нее через пару минут появился какой-то повеса в черном костюме, со странно поблескивающими глазами.

– По какому вопросу к Франсуа? – спросил он.

– По бумажному, – ответил Холст.

Повеса окинул нас более внимательным взглядом и произнес:

– Проходите.

Нас провели в просторный холл и оставили одних. Вскоре появился мужчина лет пятидесяти. Он прошлепал по паркету босыми ногами и, остановившись перед нами, представился:

– Франсуа! – затем безо всякого перехода спросил: – А где сейчас Филипп?

Холст пожал плечами:

– Понятия не имею.

Франсуа озадаченно хмыкнул:

– Но вы сказали, что пришли от него.

– Ваш адрес он дал мне шесть лет назад.

– Однако долго же вы шли.

– Да! – согласился Холст. – Но иногда спешка может все испортить.

– Где вы с ним познакомились? – спросил Франсуа.

– В тюрьме. Там были еще Жюль и Симон. В Жексе нас накрыла полиция. Когда мы разбегались, Филипп дал мне ваш адрес. Он сказал, что вы можете сделать паспорт.

– Филипп говорил мне о каком-то русском, – произнес после некоторого молчания Франсуа. – Но это было давно.

– Видимо, это я, – произнес Холст. – Вряд ли он мог знать какого-то другого русского.

– Вам нужны швейцарские? – спросил Франсуа.

– Нам нужны подлинные, – сказал Холст. – Если это возможно.

– Подлинные! – задумался Франсуа. – Хорошо. Но это будет не так быстро. К тому же дорого.

– Сколько?

– Двадцать тысяч с человека. Ждать месяц.

– Мы согласны, – сказал Холст. – С условием, что на это время вы пристроите нас в какое-нибудь спокойное место.

– Договорились. Задаток двадцать тысяч.

Холст взглянул на меня. Я достал из кармана пачку денег и, отсчитав двадцать тысяч евро, протянул Франсуа.

Тот, принимая деньги, кинул взгляд на пачку и одобрительно произнес:

– Вижу, вы не стеснены в средствах.

Мы сидели на пустующей вилле, хозяева которой недавно подались в более теплые места, и смотрели на озеро.

– Что будешь делать, когда получишь документ? – спросил Холст.

– Вернусь в Россию, – ответил я. – Пойду в паспортный стол по месту прописки, напишу заявление и через месяц получу родной российский паспорт.

– Как это? – удивленно посмотрел на меня Холст. – Ты же преступник.

– В России нет! Я сидел под чужим именем. А Отто Гюйз добропорядочный гражданин своей страны.

Холст удивленно покачал головой.

– Выходит, тебе только до России добраться – и ты легальный человек.

– Да. А ты что собираешься делать?

Холст пожал плечами:

– Попробую выяснить, как погибла моя семья. Мне надо знать, кто их убил, действительно я или кто-то другой. Иначе окончательно тронусь. Хотелось бы найти сестру, но после всего происшедшего она вряд ли захочет меня видеть.

– Может, поедешь в Россию? Сделаем тебе паспорт не хуже швейцарского. Пропишем, – предложил я.

Холст молчал и задумчиво смотрел вниз на озеро, по которому бодро шел прогулочный трамвай.

– Сейчас тебе лучше держаться подальше от Франции, – продолжал я. – В России наймем хорошего детектива и, если надо, переводчика. Пусть выяснит все обстоятельства убийства твоей семьи. А уж потом будем решать, что делать.

– Будем? – Холст оторвал взгляд от озера и посмотрел на меня. – Ты хочешь сказать…

– У тебя на данный момент есть кто-нибудь еще, кроме меня? – перебил его я.

Холст молчал.

– В том-то и дело. У меня тоже никого. Зачем разбегаться? Ты даже не сможешь сам грамотно вложить свой миллион.

– Полмиллиона, – неожиданно поправил меня Холст. – Полмиллиона тебе, полмиллиона мне. Это будет справедливо.

– Нет! – возразил я. – Какая к черту справедливость! У меня есть образование, профессия. К тому же, едва оказавшись в России, я сразу перестану быть преступником. А у тебя ничего. Кроме того, ты по-прежнему остаешься преступником.

– Что ты собираешься делать в России? – спросил Холст.

Я задумался. Мне не приходила в голову мысль о мести. Почему-то совсем не хотелось воевать. Но за пять лет, сидя в своем кабинете в «Проект-Инвест» и даже не увеличивая оборот, я бы заработал полмиллиона долларов только для себя. Немалая сумма! Оставлять долг невостребованным? Чего ради? Но пока я не имел ни малейшего понятия, как подступиться к делу. Здесь мы с Холстом находились в одинаковой ситуации. Он тоже очень хотел узнать: убивал он или нет? Но не знал с чего начать.

Да! Там, в тюрьме, нам казалось: лишь бы выйти. И все! Больше ничего не надо. Только иметь возможность смотреть на мир не сквозь решетку, свободно перемещаться в нем, дышать и обладать правом выбора. Но не прошло и недели, как прошлое повязало нас своими путами. Как паршиво устроен человек. Почему бы нам взять и не затеряться где-нибудь? Мир большой. Забыть прошлое. И пусть забудут про нас. Но нет, человек не в силах так поступить. Он почему-то не хочет отдавать прошлое, даже если там не было ничего хорошего. Он желает снова вернуться к нему, и уже с учетом того, что было, продолжать свое дальнейшее движение во времени, даже если это опасно. Может, какой-то скрытый инстинкт, который человек пока не обозначил, толкает его на такое? Или это боязнь оставить за спиной пустоту?

Я сказал об этом Холсту.

– Но, если не возвращаться к прошлому, тогда кто я? – произнес он после долгого молчания. – Меня и так почти нет. Когда-то у меня была семья, дом, имя, фамилия, отчество, а теперь я просто Холст. Получив паспорт, я стану каким-нибудь безликим Эриком Краузе или кем-то в этом роде. А приехав в Россию, Петровым или Кузьминым. Мы откроем с тобой где-нибудь в Самаре молочную кухню и пару табачных киосков, будем тихо жить и радоваться безопасности, свободе, обеспеченности. Тебя это устроит?

– Нет, – сказал я.

– Вот то-то и оно, – сказал Холст. – А почему?

– Трудно объяснить. Не могу отказаться от прошлого. Хотя в нашей ситуации это было бы рационально, выгодно, разумно и прочее.

– Вот и мне тоже трудно. Хотя шансов добиться своего у нас почти нет, – сказал Холст и снова уставился на озеро.

– В тюрьме их не было совсем, – возразил я. – Однако мы сбежали. Давай снова представим, что у нас есть Вечность. И не будем спешить.

Первую неделю мы без конца ходили по городу. Растворяясь в толпе туристов, поднимались вверх по его улицам, смотрели на озеро и заходили в многочисленные кафе.

Женева лежала в мягком тепле сентября. Нас окружали праздные беззаботные люди. Нам нравилось смотреть на их лица. Мы давно отвыкли от такого количества людей вокруг. Обратно домой нас загоняла только ночь. А утром мы вставали и снова шли на улицы. Мы словно дышали и не могли надышаться свободой.

– Мне кажется, это никогда не кончится, – сказал Холст, когда мы очередным утром спускались к набережной. – Мы заработали в тюрьме клаустрофобию.

– Просто это такой город! – возразил я.

Еще через неделю мы немного успокоились, и у нас стали возникать нормальные человеческие желания.

В субботу утром Холст завел разговор о женщинах. Его такт был потрясающ. Он начал с цвета глаз. Он говорил, что самые редкие черные и зеленые, а самые распространенные те, что неопределенного цвета.

Холст не уточнял, но я почему-то ни на мгновение не сомневался, что речь идет о женских глазах.

– Как это – неопределенного? – спросил я.

– Это те, к которым надо тщательно присматриваться, чтобы определить их цвет.

Я посмотрел на Холста и произнес:

– Зачем ты начинаешь говорить о табуретке, желая затем перейти к речи о лошади. Это слишком длинная логическая цепочка. Скажи прямо: хочу женщину! Это же естественно. Или тебе не позволяет твое воспитание?

Еще бы, подумал при этом я. Особняк, приемы, интересные люди. Холст-старший был не аристократ, но и не плебей. Из хорошей фамилии потомственных петербургских интеллигентов. А младший, прожив во Франции в такой атмосфере семь лет, наверняка понемногу превращался в аристократа. Он имел хороший вкус и манеры. В тюрьме этого было не разглядеть. Но здесь я смотрел, как он общается с людьми, как разговаривает с официантами в кафе, как смотрит на статуэтки и картины в витринах, как рассуждает о них. И мне невольно хотелось подражать ему. Сейчас Холсту было двадцать пять. Семь из них он просидел в тюрьме и теперь жадно пытался восполнить этот пробел. Он вступал в разговоры с уличными художниками, работниками музеев, владельцами антикварных лавок и матросами прогулочных теплоходов. Ему все было интересно. Он подолгу застревал в книжных магазинах, и мне приходилось ждать его на улице. Я не торопил его, более того, глядя со стороны, удивлялся, куда делся тот Холст, что сидел со мной в камере. Одновременно я радовался за него. Он чем-то начинал напоминать мне Виктора.

– А кроме этого, я хочу услышать Луи Армстронга, – сказал Холст, давая понять, что против женщины не возражает, и даже наоборот.

И то и другое мы нашли в одном кафе, возле пристани, где причаливали прогулочные теплоходы.

Мы вошли в него и попросили бармена, типа с серьгой в ушах и татуированными щеками, поставить Армстронга. Тот развел руками, дескать, рад бы, но, к сожалению, у него такого нет. Тогда Холст достал из кармана диск и протянул бармену:

– Пожалуйста.

Когда под низкий, бархатный голос Луи мы присели за столик, на нас обратила внимание парочка, что расположилась справа у стены. Дамам было под тридцать, поджарые, без косметики, с хорошими фигурами, дорого одетые. По западным меркам, девицы хоть куда. Они и сами себе, наверное, такими представлялись. Мы с Холстом тоже были не лыком шиты – два сбежавших уголовника с многолетним воздержанием. Впрочем, такой пикантный факт, если не афишировать первую его половину, играл в этом деле скорей положительную роль. А светлые костюмы от Гуччи, купленные не в сомнительном московском бутике, а в швейцарском солидном магазине, делали наши постные физиономии гораздо привлекательнее. В общем, мы понравились друг другу. И спустя полтора часа вошли все вместе на виллу через дверь, которая потом не открывалась три дня. Наши дамочки оказались из Новой Зеландии.

На четвертый день они поцеловали нас с Холстом сухими губами, сели на теплоход и отчалили во Францию. Мы махали им с берега рукой и не испытывали печали.

К концу месяца стала портиться погода, а мы получили паспорта.

Небо было свинцового цвета, вода в озере имела примерно такой же оттенок. Я и Холст сидели в кафе на набережной, мокрой от моросящего дождя. В такие дни остро хочется уехать на остров с пальмами. Мы могли бы сделать это, но каждый из нас понимал, что пока не заслужил такого подарка. Наверное, мы заблуждались, и нам не хватало беспечности.

На другой день я спросил у Франсуа, можно ли в Швейцарии сделать многократную российскую визу? Желательно срочно. Оказалось, что да. Вполне легально.

– Если господа приплатят мне по тысяче евро, то все хлопоты я беру на себя.

Мы согласились, а через две недели вылетели в Россию.

В Москве стояло бабье лето. Мы спускались по трапу самолета, лицами ощущая его бархатистое тепло. Холст при этом имел задумчивый вид.

– Ну как тебе Россия? – спросил я, когда мы садились в такси.

Холст пожал плечами и произнес:

– Погода хорошая.

На первое время нам пришлось остановиться в гостинице. Она стояла в тихом месте недалеко от центра. На следующий день я пошел в паспортный стол, где был прописан, и подал заявление об утере паспорта, прикрепив к нему скрепкой сотенную евро.

– Девушка, – обратился я к даме лет сорока, что приняла у меня заявление. – Надо как можно быстрей.

– Зайдите в конце недели, – ответили мне.

Потом я позвонил Виктору, почти не надеясь, что мне кто-то ответит. Пошли длинные гудки, а потом голос Виктора буднично произнес:

– Слушаю вас!

– Здравствуй! Узнаешь, кто говорит?

На том конце возникла долгая пауза, а потом я услышал:

– Отто?

– Точно! Надо увидеться.

Встретившись в небольшом кафе на набережной, мы обнялись. Виктор совсем не изменился. Я сказал ему об этом. Он кивнул и, посмотрев на мое лицо, промолчал. И я понял, что про меня подобного не скажешь.

– Думал, тебя уже нет в живых, – произнес Виктор.

Мы заказали коньяк. Когда выпили за встречу, я рассказал все, что со мной произошло.

– Да, история! – произнес Виктор, задумчиво глядя на проплывающий мимо теплоход. – Что думаешь делать?

– Они мне должны, – сказал я.

– Может, не стоит, Отто? – осторожно произнес Виктор. – Я ведь тоже тебе должен. Дело еще четыре года продержалось. Так что триста тысяч евро я могу перевести на твой счет хоть сейчас. Откроешь какой-нибудь бизнес. Я помогу. Тем более ты говоришь, что у вас с Холстом без дела пылится миллион евро.

– Железо бы меня не понял.

– Железо! – Виктор щелкнул зажигалкой и прикурил, а затем неожиданно произнес: – Жаль, что его нет. С ним было веселей. Но ты не гонись за Саней. Люди как реки. У каждого свое русло. Хватит испытывать судьбу. Сколько тебя знаю – ты спокойно не жил. Сплошной экстрим.

Мы некоторое время молчали, наблюдая за двумя байдарками, что наперегонки неслись по реке. Четверка и двойка. Четверка постепенно выдвигалась вперед.

– Чего ты хочешь в этой жизни, Отто? – неожиданно спросил Виктор.

Я пожал плечами:

– Раньше хотел. Помнишь, хотел найти девушку на «Мазде-Кабуре»? Не получилось. А теперь не знаю.

– Ты до сих пор ее не забыл?

– И наверное, не забуду.

– Похоже, ты из тех людей, которым необходима цель. Большинство людей прозябает, им элементарно не хватает на простую жизнь. Они мечтают заработать. И это понятно. Меньшинство обеспеченно. Большинство из этого меньшинства, по сути, всю жизнь занимается только тем, что обкладывает свою задницу подушками, чтобы было еще мягче, еще удобней, еще теплее, еще безопасней. И лишь ничтожное количество людей пытается выйти за пределы возможного. Они борются с этим миром – кто кого разорвет. Иногда они побеждают, но не часто. Ты учти это.

– Саня говорил, миром правят психи.

– Но из тысячи психов выживает только один.

– Наверное, – согласился я и добавил безо всякого перехода: – Холсту нужен паспорт и грамотный частный детектив. Надежный человек. Чтобы мог держать язык за зубами. Надо, чтобы он съездил во Францию и поднял дело об убийстве семьи Холстовых. Есть подозрение, что парень здесь ни при чем.

– Срочно? – спросил Виктор.

– Желательно.

– Позвони через пару дней.

Детектив отправился во Францию через неделю. Паспорт для Холста обещали сделать через месяц. Как переселенцу из Латвии.

– Долго, но зато настоящий, – сказал Виктор.

Вскоре мы с Холстом сняли двухкомнатную квартиру. Первую неделю он много гулял, причем не ходил по музеям, выставкам или другим расхожим местам. У него были свои тропы. Он рассказывал о каких-то переулках и скверах, местах, о которых я и понятия не имел. Этот парень замечал то, мимо чего я проходил равнодушно. Холст понемногу оживал. Наверное, он становился тем, кем когда-то был. Однажды я невольно назвал его Андреем, потому что личина Холста уже таяла, и под ней проступали другие черты. Потом погода испортилась, и он сидел дома вместе со мной, пережидая дожди. В квартире повисла скука.

Стояли сумерки, когда я вернулся из магазина. Холст стоял в полутемной комнате и смотрел в окно.

– Что там такого интересного? – спросил я.

– Пытаюсь уловить момент перехода, – ответил он. – Отец говорил, что на самой грани между летом и осенью, между сумерками и темнотой связь времени слабеет. Оно как бы истончается. В такие моменты происходят странные вещи, – Холст оторвался от окна. – Слушай, что сейчас делают остальные?

– Какие остальные? – не понял я.

– Жители Москвы.

– Деньги! – коротко ответил я.

– А когда они перестают их делать?

– Тогда пьют, – я внимательно посмотрел на Холста. – У них партнеры по бизнесу, жены, любовницы, дети, друзья, родственники. Отношения, обязательства и прочее. Это заполняет их жизнь. У нас с тобой ничего такого нет. Вот и сидим.

Пару дней я размышлял, с чего начать. Был бы на моем месте Железо, от офиса корпорации уже не осталось бы камня на камне, а уж потом бы стали разбираться, кто, кому и по какому счету должен заплатить. Но я не Железо. Не тот запал, да и мощности другие. Точней, их нет.

На третий день я взял напрокат машину, старый «Опель-Командор», настолько старый, что было удивительно, как он вообще передвигался, и в девять утра встал возле офиса корпорации. За полтора часа наблюдения из интересующих меня фигур никого увидеть не удалось. Пора было уезжать, чтобы не попасть в поле зрения службы безопасности.

На другой день я приехал на «Форде-Мондео» и так же простоял полтора часа. Это тоже ничего не дало.

Результат принес только третий день. Моросил легкий дождь, и, когда его капли полностью покрывали стекло, мне приходилось включать дворники. Сделав это в очередной раз, я увидел, как на стоянку въехал внедорожник «вольво». Из него выбрался Бернштейн. Вид у него был далеко не цветущий. Обрюзг и еще больше располнел.

Я проводил его взглядом и завел мотор, собираясь уезжать. И в этот момент мой взгляд случайно упал на новенький «Порше-Кайен», который только что припарковался рядом со мной.

Из него вышел хорошо одетый молодой мужчина. Я подумал, что где-то его уже видел. Мужчина шел к офис у, а я смотрел ему вслед. И, лишь когда он скрылся в дверях, до меня, наконец, дошло, что видел я его в последний раз сегодня утром, в зеркале. Не то чтобы он являлся моей копией, нет. Но сходство было очень большое.

Я заглушил мотор и долго сидел, глядя в лобовое стекло, по которому били дождевые капли. Предположение, что меня засадили вместо кого-то, а диск якобы с секретной информацией, попавший на мой стол, был всего лишь пустышкой, вдруг начало обретать некоторую достоверность. Я задумчиво потер ладонью щеку. Если это так, то меня красиво провели. Специалисты, ничего не скажешь. Но кто же он, тот, из-за которого мне пришлось вычеркнуть часть своей жизни?

Я оторвался от размышлений, когда мир за стеклом, залитым дождем, принял вид цветных пятен, лишенных четких очертаний. Заведя мотор и включив дворники, я тронул машину. Пробки на дорогах только-только начали идти на убыль, и мне полтора часа пришлось пробиваться сквозь них. До самого дома из головы не шла мысль о том типе, которого я видел у офиса. У него даже прическа была похожа на мою.

Но, если его вытянули из такого дерьма, значит, он был кому-то очень нужен. Финансовый гений? Но это как-то не вязалось с тем букетом преступлений, которые он совершил. Мне еще не доводилось видеть отмороженных финансистов. Тогда кто он? Это надо выяснить в ближайшее время.

Когда я вошел в квартиру, с кухни ощутимо тянуло горелым. Потом предо мной предстал Холст. В фартуке и с ложкой в руке.

– Что там у тебя? – спросил я.

– Пытался соорудить обед по рецепту из журнала. Сгорело все!

– Скучно?

Холст ничего не ответил. Махнул ложкой и скрылся на кухне в белесом дыму. Что-то загремело.

– Послушай, – сказал я. – Сегодня возле офиса видел парня, очень похожего на меня.

Холст открыл на кухне окно и вынырнул из дымовой завесы обратно в прихожую:

– И что?

– Он вошел внутрь.

– Думаешь, это тот, из-за которого ты пострадал?

– Все может быть.

– Но, если так, он парень непростой, – произнес Холст.

– Очевидно. За кретина никто бы на такое не пошел.

– Что собираешься делать?

– Понаблюдать бы за ним. Только заходить в офис мне не с руки. Могут узнать.

– Может, я. Как там вход?

– Прилично оденешься, может, не остановят. Если что, сошлешься на Бернштейна.

Мы подъехали к офису в начале десятого и простояли почти час, прежде чем на стоянке появился «Порше-Кайен». Из него выбрался человек. Это был вчерашний тип, только сегодня его физиономия имела слегка помятый вид. Холст взглянул на меня. Я кивнул, и он вышел из машины.

Обратно Холст вернулся на удивление быстро. Прошло минут пять, не больше.

– Поехали, – сказал он, садясь в машину.

– Что, не вышло? – спросил я, заводя мотор.

– Борецкий Роман Михайлович. Сто двадцатый кабинет, – произнес Холст.

Я остановил тронувшуюся было машину и взглянул на Холста:

– Ты не ошибся?

– Нет. Мне на ресепшене сказали.

Под именем Борецкого Романа Михайловича меня судили во Франции за изнасилование и убийство. А тем временем в моем кабинете обосновался подонок и мокрушник. Он стриг купоны с дела, которое организовали мы с Железо и которое впоследствии мне пришлось буквально вырывать из лап бандитов. А я за его преступления гнил во французской тюрьме. Я осторожно выдохнул из груди воздух. Он показался мне струйкой расплавленного свинца: то, что сейчас поднималось во мне, имело адскую температуру, и это уже невозможно было назвать злостью. Допустим, я случайно узнал некую секретную информацию – не повезло. Допустим, у них не было другого выхода, как убить меня либо посадить в тюрьму. И они, и я, по-своему, попытались выйти из этой ситуации. И где-то их можно понять. Такова эта действительность. И то, что про меня потом забыли, – даже с этим можно смириться. Где крупная игра, там человеческая жизнь ничего не стоит. Не таких рысей убирали. И это я тоже принимал. Но, когда с тобой обходятся как с мелкой разменной монетой и просто походя вырывают из жизни, словно морковку из грядки, – проглотить подобное было трудно. Я поймал себя на том, что смотрю на здание офиса и выискиваю место, куда можно с наибольшим эффектом заложить взрывчатку.

– В чем дело? – покосился на меня Холст.

– Роман Михайлович Борецкий долго не протянет, – сказал я и переставил ногу с тормоза на газ.

– Может, объяснишь почему?

– Это тот самый тип, за грехи которого я сидел.

– Может, просто совпадение? – засомневался Холст.

– Вероятность этого равна одному проценту! – сказал я. – И то лишь в случае, если бы он, зайдя в офис, занял место охранника, а не поднялся бы в кулуары. В мой бывший кабинет.

Ехали молча. Каждый ушел в свои мысли.

На другой день я пошел в тир, а из тира навестил Луиса, который за эти годы совсем не изменился. Доминиканец узнал меня, но не удивился, словно я только вчера вышел из его зала.

– Ставки прежние? – спросил я.

– Тысяча триста, – сказал Луис.

Я молча протянул ему деньги и вошел в раздевалку.

Вечером, вернувшись домой, я сказал Холсту:

– Пора становиться мужчиной.

А на другой день потащил его в тир и потом снова к Доминиканцу. Я еще не знал, что буду делать, но стрелять и тренироваться мы стали каждый день.

Неделю спустя мне позвонил Виктор и сказал, что из Франции вернулся нанятый нами детектив. Мы договорились, что будем ждать его в кафе на Калининском.

По проспекту хлестал холодный дождь. Человек, что зашел в кафе, был без зонтика, высок, сед и поджар. Стряхнув рукой с волос капли дождя, он обвел глазами зал и направился в нашу сторону.

– Здравствуйте! – приблизившись, поздоровался он. – Маховецкий.

– Андрей! – привстал Холст.

– Отто! – произнес я и кивнул на стул. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Детектив сел, обвел нас карими молодыми глазами, совсем не вязавшимися с сединой, и спросил у Холста:

– Вы доверяете своему адвокату?

– Отец, по крайней мере, доверял, – ответил Холст. – А в чем дело?

– Ваш адвокат был не очень расположен к сотрудничеству, – сказал детектив. – По-моему, он темнит. Я изучил ваше дело и прилагающиеся к нему документы. И нашел одну странность: человек стрелял один из автомата без глушителя. И при этом никто не убежал. Можно допустить, что родные не могли поверить в то, что вы их убьете, и застыли как соляные столбы, хотя это тоже маловероятно. Но экономка, шофер и оба охранника вполне могли бы убежать при первых выстрелах или предпринять какие-либо другие действия. Если бы не баллистическая экспертиза, которая подтверждает, что пули были выпущены из одного и того же оружия, то можно подумать, что убийц было, по крайней мере, четверо. Этот факт не фигурировал на суде. Понятно, что это было на руку обвинению, но куда смотрел адвокат? Вы случайно не снайпер? – взглянул детектив на Холста.

– Я? Что вы! Мне даже держать в руках оружие раньше не приходилось.

– Вот! – поднял палец детектив. – А все убиты так, будто орудовал человек с большим опытом. Поражена голова либо сердце. Я отработал в МУРе почти сорок лет. И мне приходилось видеть подобного рода убийства: шести, и восьми, и даже десяти человек сразу. Во всех случаях было выпущено не по одному магазину. Гильзы валялись повсюду. И во всех случаях от пуль сильно пострадали дома, в которых это происходило. Люди метались, пытаясь спастись, и попасть в них с первого раза было невозможно. Кстати, кое-кому удалось бежать. А у вас просто идеальное убийство. За всю свою практику я впервые сталкиваюсь с подобным.

Холст волновался, всеми силами пытаясь не показать этого.

– Что же, по-вашему, там произошло? – спросил он.

– Такое ощущение, что их собрали в комнате, а потом выводили по одному и убивали в разных местах дома.

– Так вы думаете, что это сделал не я? – Холсту хотелось казаться спокойным, но чашка с кофе, которую он попытался поднести к губам, подрагивала в его руке.

– Очень на это похоже, – сказал детектив. – Вас, как это принято говорить, подставили. После ареста у вас не брали анализ крови?

– Зачем? – спросил Холст.

– Вам могли что-нибудь ввести, чтобы вы ничего не помнили, а потом сунуть в руки пустой автомат.

– А можно это как-то доказать?

– Трудно, – сказал детектив. – Надо что-то еще, что говорило бы в вашу пользу.

Холст вздохнул.

– Переводчик обошелся мне в полторы тысячи, – сказал детектив. – Плюс кое-где надо было подмазать. Итого с вас пятнадцать тысяч евро.

Я отсчитал деньги и, протягивая их, спросил:

– Вы не могли бы узнать про одного человека?

– Что именно? – спросил Маховецкий.

– Все, что вообще возможно узнать о человеке. Внешне он кажется фигурой незначительной, но есть подозрение, что это не так.

Мы ехали домой. Холст молчал. На его лице блуждало странное, незнакомое мне, выражение. Оно не сползало с его лица весь день. А ночью я проснулся от шагов за стенкой. Это бродил Холст.

Детектив позвонил через день. Мы встретились с ним в том же кафе.

– Ничего особенного ваш Борецкий собой не представляет, – произнес Маховецкий, помешивая ложкой кофе. – Закончил юрфак МГУ, подонок, пьяница и наркоман. Удивительное сочетание. И, если бы не папа, заканчивать ему пришлось бы совсем другие университеты где-нибудь в Читинской области.

– А кто папа? – спросил я.

– Зампредседателя совета директоров «Проект-Инвест».

Ну вот все и встало на свои места, как-то на удивление равнодушно подумал я. Истина лежала совсем рядом, рукой подать.

– Кстати, если вам это интересно, – продолжил Маховецкий, – Холстов-старший был одним из директоров этой корпорации и владел самым крупным пакетом акций. Это огромные деньги. И еще, – произнес детектив уже на прощание. – Корпорацию одно время сильно трясло. Насколько мне удалось выяснить, шла борьба за власть. Кстати, как раз в тот момент была убита семья Холстовых, включая ее главу. Есть повод для размышлений, не правда ли?

Детектив, оставив кофе нетронутым, скрылся за дверью, оставив меня в легкой прострации. Я долго сидел над рюмкой коньяка, смотрел сквозь оконный тюль на улицу и размышлял о странности совпадений. Похоже, у нас с Холстом был один враг. Вернувшись домой, я все ему рассказал.

– Это они, – произнес он. – Потому что если не я, то, кроме них, больше некому. А то, что не я, это точно. Судя по словам Маховецкого, там работал виртуоз. Им нужны были акции отца. Потому они и перебили всех, чтобы не осталось наследников. Деньги, черт бы их побрал!

– Люди! – возразил я. – Люди – бешеные твари!

– Наверное, ты прав, – согласился он. – Что собираешься предпринять?

– Надо что-то делать с этим Борецким. Например, убить.

– Да он и так плохо кончит, – сказал Холст. – А знаешь что, давай его сдадим туда, где ему и положено быть. В Вечность!

– Черт! – выругался я. – Как мне сразу в голову не пришло! Видимо, от злости плохо соображают.

– Да, в тюрьме ты соображал лучше, – хмыкнул Холст. – Как ты Борецкого-то прошляпил? Ведь наверняка все, кроме тебя, в этой конторе знали фамилию зампредседателя совета.

Я развел руками:

– И на старуху бывает проруха. Как будем определять Борецкого-младшего в Вечность?

– Да очень просто, – произнес Холст. – Зайдем на сайт полицейского департамента Франции и оставим письмо, что интересующий вас гражданин в данный момент там-то и там-то. И так далее.

– Думаешь, поверят?

– Во всяком случае, проверят. Будет крупный скандал.

Письмо мы отправили в тот же день из Интернет-кафе, которое находилось в двух кварталах от дома. Результат оказался ошеломляющим. Когда на другой день утром мы подъехали к «Инвест-Проекту» и встали на противоположной стороне улицы, то никак не ожидали, что час спустя возле офиса остановится автобус и из него выскочит взвод омоновцев. Романа Борецкого вывели из офиса десять минут спустя. Он был в наручниках.

Когда ОМОН уехал, Холст сказал:

– А ты опасался, что не поверят. Честно говоря, я и сам такого не ожидал. И наши тоже моментально среагировали.

– Еще бы! – произнес я. – Кому хочется затевать международный скандал из-за какого-то мелкого пакостника?

– Что теперь? – спросил Холст.

Я пожал плечами:

– Мой вопрос решен. По крайней мере его основная часть. Остался открытым вопрос денег, но это может подождать. Вот с тобой гораздо сложней. Корпорация – это не один человек, которого можно взять за глотку и вытрясти из него тем или иным способом все, что нужно. Корпорация – это монстр со ста головами, и за какую из них приниматься – большой вопрос. Я не думаю, что убийство твоего отца санкционировал совет директоров. Корпорация старается иметь цивилизованный облик. К тому же каждый прекрасно понимает, к чему это может привести: сегодня так поступили с Холстовым, а завтра таким же образом могут обойтись и с тобой.

– Но кто-то же из них сделал это, – произнес Холст.

– Знать бы, в чей карман легли акции после смерти твоего отца.

– Вряд ли они разошлись по всем карманам поровну, – заметил Холст. – Кто станет марать руки в убийстве за столь ничтожную долю. Другое дело весь пакет.

– Может быть, существовали другие причины убить твоего отца, – произнес я. – Корпорация – не монолит, она сообщество. А раз так, то в нем существует конкуренция, интриги, оппозиция. Возможно, твой отец каким-то образом стал для кого-то опасен. Только как это узнать?

– Похоже, это долгий труд, – задумчиво сказал Холст.

– Наверняка! – кивнул я. – Причем многоэтапный. Сначала нам нужно заиметь своего человека в корпорации, потом вникнуть в ее внутреннюю политику, узнать все подводные течения и расстановку сил, и к какой из них принадлежал твой отец, затем определить его потенциальных врагов, а после и убийц. И потом уже предпринимать практические действия.

– Какие именно? – спросил Холст.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Нам предстоит добиться признания в преступлении. Добровольно человек на это не пойдет. Для начала надо подумать, с чего начать и кого к этому подключить. Соваться в корпорацию пока не будем. После ареста Борецкого она как встревоженный улей. Подождем пару недель. Пусть все уляжется.

– Может, съездим куда-нибудь? – неожиданно предложил Холст. – Не хочется торчать в Москве.

– Например?

– Например, в Прибалтику. Там тоже дожди, но зато колорит. Маленькие ресторанчики, девушки с шармом. К тому же недалеко.

Я задумался. Наверное, стоило немного развеяться. Бесконечный холодный московский дождь уже надоел. К тому же швейцарские паспорта, которые мы не ликвидировали, обеспечивали нам безвизовый въезд.

На другой день, утром, мы были уже в Латвии.

Нас ждало разочарование. Рига производила удручающее впечатление: такой же дождь, как и в Москве, разве что теплей. Пустые рестораны и кафе, редкие кучки пришибленных иностранцев, шарахающихся по полутемным закоулкам Старого города, непонятно что пытающихся там найти. И ночные клубы, оккупированные шлюхами разных мастей и специализаций.

– Что вы хотите, – орал мне в ухо, пытаясь перекрыть музыку, наш новый знакомый Эдгар. – Кризис. Финансовый и нравственный. Вероятно, одно проистекает из другого. Вы говорите – шарм? – Эдгар усмехнулся. – Шарм, это такая вещь, которая не продается. А когда привлекательность мужчины определяют, отталкиваясь от толщины его бумажника, какой тут к черту шарм! Все примитивно и скучно: просто бери с собой бумажник потолще. Будет и шарм, и эротичность, и что угодно! Женский шарм, это когда не знаешь, чем девушку взять. Когда ты ради этого весь вывернулся наизнанку, и все напрасно. А на твой толстый бумажник ей наплевать. Вот это шарм!

Я обвел глазами ряд хорошо одетых мужчин, сосущих коктейли у стойки. У них были упитанные задницы и рыбьи глаза. Потом мой взгляд переместился на площадку для танцев. Присутствие мужчин на ней равнялось нулю. Были только женщины. Я смотрел на их изгибающиеся в танце тела и думал, что эти штучки легко дадут фору московским центровым.

– Раскованные, красивые, дорого одетые, – произнес Холст, когда мы, будучи изрядно навеселе, выбрались из «Вуду». – Но что за глаза у этих женщин?!

– Это глаза товара на полке, – мрачно произнес Эдгар. – Порой уже лежалого.

– Знаешь, они проиграли, – неожиданно сказал Холст.

– Кто? – не понял я.

– Женщины.

– Кому?

– Не знаю, – Холст пожал плечами. – Злу, Сатане, неживому. Они стали до омерзения предсказуемы, полуодушевленными и примитивными. Как автомат газводы: бросил монету – получи стакан крем-соды. У нас что, голод на дворе, есть нужда отдаваться за буханку хлеба? Ведь нет. Тогда зачем отдаются?

Никто ему не ответил. Мы молча шли по центру в сторону памятника Свободы. Потом Эдгар сказал:

– Проиграли мы все!

Наверное, он был прав. Мы все сползли от магии красоты и личности к магии кредитной карточки, стали внутренне примитивней. И теперь взаимно обвиняем в этом друг друга.

Чуть позже, когда мы свернули на улицу, ведущую к вокзалу, Эдгар произнес:

– Ладно, есть одно заведение. Там просто мужчины и просто женщины. Без претензий. Они пришли повеселиться и развеяться. Там хорошо. Нет консуматорш и прочих охотниц до твоего кошелька.

Клуб назывался «Двадцать одно», по номеру дома. Кирпичные арочные своды и дерево. Дансинг, расположенный в отдельном зале, позволял общаться, не напрягая голоса.

– Слушай, а здесь действительно хорошо, – произнес Холст, присаживаясь за стол.

И я, глядя на его лицо, невольно улыбнулся.

Все началось с того, что на другой день нам предложили приобрести машину. «Вольво» цвета хаки. Я порой думаю, если бы мы ее не купили, вышло бы тогда все по-другому или все-таки нет? Или это судьба, от которой не уйти.

– Давай купим, – сказал Холст. – Я когда-то водил. Попробую вернуть навыки. Здесь движение не как в Москве. А то все время дождь, выходить не хочется. А так под крышей будем.

Я пожал плечами. Мне было все равно.

Холст выложил за машину десять тысяч евро. Он сел за руль, и мы отправились в Юрмалу, которая со своим мутно-свинцовым морем и абсолютно пустыми улицами нагнала на нас еще больше тоски. Примерно тем же закончилась поездка в Сигулду.

– Знаешь что, давай убираться отсюда, – сказал я, имея в виду Прибалтику. – Это когда-то Рига была королевой, а теперь она, как та красотка в возрасте, что ушла от мужчины, посчитав его недостаточно хорошим для себя, а другого любовника не предвидится. Вот она и мнется с ноги на ногу. И короткая юбчонка ей уже не к лицу. В этом возрасте пора бы и норковую шубку на плечи накинуть. Но никто не торопится.

– Поехали в Петербург, – предложил Холст.

Я согласился.

Ближе к вечеру, сняв машину с учета, мы покинули Ригу.

На границе была очередь. Холст решил попить. Он неосторожно открыл бутылку колы, и взболтанная газировка резко полезла наружу, залив ему куртку и штаны.

– Липкое! Надо замыть, – произнес он, посмотрев на меня.

– Пошли в туалет, – сказал я.

Кто бы мог тогда подумать, что эта ситуация станет критической точкой, концом белой полосы и началом черной.

Едва мы вошли в туалет и остановились возле умывальников, как из кабинки появился полицейский. Он подошел к раковине справа от Холста и принялся мыть руки.

Наверное, служака разглядел его в зеркало. Я видел, как он туда вдруг уставился. И явно смотрел не на свое отражение. Я, еще не осознавая беды, хотел сказать Холсту, что пора уходить, но в этот момент полицейский вдруг отшатнулся в сторону и достал пистолет.

– Стенд ап! Стенд ап! – заорал он, указывая на стенку. – Ю а киллер! Стенд ап!

Полицейский был молодым, упитанным и перепуганным.

Что надо этому идиоту? Какой к черту киллер? Мы ничего не совершали. Всего лишь зашли помыть руки – мысли мелькали в моей голове со скоростью света. А если наши с Холстом приметы разослали по всему Евросоюзу? Что вполне могло быть. И у этого служаки оказалась хорошая память на лица. Он нас узнал. Это было невероятно и не укладывалось в сознании. Мы неделю проболтались в Риге. Нас видел не один полицейский. Холст ездил в машине без прав. И вот когда до пересечения границы оставалось максимум полчаса, нас взяли. Этот кретин-полицейский словно ждал нас, засев в засаду в сортире. И теперь взял, проявив служебное рвение. Наверняка он желал поощрений по службе. Для этого ему нужно было сделать один пустяк – засадить Холста навечно в тюрьму. В отличие от него, мне грозило лишь обвинение в пересечении границы по фальшивым документам. Максимум три года. Хотя почему фальшивым? Паспорт настоящий. Я гражданин Швейцарии. И розыск по моим приметам снят, поскольку Борецкий уже сидит, – все это тоже очень быстро пронеслось в моей голове. Я смерил взглядом расстояние от себя до полицейского. Бесполезно! Он успеет пару раз выстрелить, прежде чем я до него доберусь. Я покосился на вход. Он был совсем рядом. Если отвлечь внимание полицейского, Холст успеет выскочить. Только куда ему потом деться? Но попытаться всегда стоит, потому что всегда есть хоть и ничтожный, но шанс! Я закрыл кран с водой, взглянул на полицейского и направился к окну. Мне казалось, что вот сейчас раздастся окрик, но ничего такого не произошло. Я взялся за ручку окна, открыл его и беспрепятственно выбрался наружу. Полицейский не отвлекся. Его даже не смутило то, что я вылез в окно, а не вышел в дверь. Надо было срочно что-то предпринимать.

Я окинул глазами территорию пропускника: вереница машин, фигуры таможенников, одна возле входа в служебное помещение, вторая рядом с «мерседесом», с открытым багажником. Чуть дальше два пограничника. Неожиданно мой взгляд уперся в полицейский автомобиль. Марку отсюда нельзя было разобрать. Он стояла за шлагбаумом, немного в стороне от вереницы машин. Вот откуда взялся полицейский. Я опять окинул взглядом территорию пропускника. Внезапно автомобиль полиции включил фары и проехал под открывшийся шлагбаум.

Чтобы не маячить на виду, я подошел к «вольво» и сел в него. Меж тем полицейская машина – это был «Форд-Мондео», подъехала и встала у торца здания, всего в нескольких метрах от меня. Из нее выскочили и скрылись в помещении двое полицейских. Вскоре вывели Холста в наручниках. Он окинул взглядом пространство вокруг себя, возможно, хотел увидеть меня, и вдруг рванулся прочь. Его успели схватить. Возникла короткая возня. Холст рвался и что-то кричал. Полицейские втроем толкали его в машину. Все, кто был вокруг, с любопытством смотрели на эту сцену. И только я один понимал, почему так кричит и рвется Холст. Он не хотел обратно в Вечность. Он окончательно сойдет там с ума, подумал я. И в этот момент Холст, уже почти полностью находясь внутри машины, вдруг как-то неожиданно легко оказался снаружи. При этом полицейские, словно кегли, разлетелись по сторонам. Один упал на землю возле машины, двое удержались на ногах, уцепившись за ее дверцу. Они начали бить Холста, пытаясь загнать его обратно в салон. Лучше бы они этого не делали. Потому что он вдруг схватил одного из них и, играючи, отшвырнул в сторону. Полицейский, пролетев пару метров, ударился об опору и затих. Другого Холст просто смял, как мнут руками картонный ящик, и бросил на его коллегу, который уже поднимался с земли. Оба упали. Один из них выхватил пистолет, но передернуть затвор не успел. Холст схватил его сразу за обе руки в районе запястий и резким движением сломал их. Мне показалось, что я слышу хруст костей.

У Холста, видимо от шока, начался приступ. В последнее время они практически прекратились, а сейчас это произошло опять, причем на несколько часов раньше обычного. Холст диким взглядом окинул площадку, зарычал и вдруг кинулся к выходу на латвийскую сторону. Я развернул «вольво» и поехал вслед за ним.

Пока я объяснялся с пограничником у шлагбаума, Холст исчез. Я проехал по дороге метров двести, ожидая обнаружить его. Но Холста не было. Наверное, ушел в лес. Я сдал задом назад, прижал машину к обочине и с фонарем в руках влез в мокрые кусты. Желтое пятно света металось из стороны в сторону. Я шел по придорожному лесу, громко читал стихи, которые в тюрьме заставил выучить меня Холст, время от времени останавливался и прислушивался. У меня было совсем мало времени, чтобы найти его. Найти, посадить в машину, а лучше в багажник и лететь отсюда сломя голову. Потом можно будет где-то спрятаться, собраться с мыслями и сообразить, что делать. Главное, найти его. Я почти час бродил по лесу, пока не понял, что это бесполезно. Выбравшись на дорогу, я сел в «вольво» и застыл, глядя на огни пограничного пункта впереди. Там стояла скорая помощь и уже три полицейские машины. Потом скорая развернулась и покатила в мою сторону и вскоре проехала мимо. Я зло ухмыльнулся. Полицейский, что ударился об опору, был как раз тем, кто задержал Холста в туалете. Теперь долго ничего не вспомнит. Если вообще вспомнит. Слава, дружище, так легко не дается. Порой надо подставить хребет, и еще не факт, что он выдержит.

Надо стоять и ждать. Вдруг Холст все-таки выйдет из леса. Хотя бы под утро, когда кончится приступ. Я сидел, глядя в темноту, и пытался представить, что сейчас делает, оказавшись одно в ночном мокром лесу и вообще в чуждом для него мире, существо, живущее в голове Холста, что оно чувствует? Страх, одиночество, ужас? Видимо, да.

Когда рассвело, я перегнал машину метров на сто вперед, чтобы не мозолить глаза пограничнику у шлагбаума, и опять принялся ждать, временами впадая в дрему. Холст, наверное, уже пришел в себя и теперь пытается сообразить, где он. В какую бы сторону он ни направится, в любом случае за день выйдет к дороге – не к этой, так к другой или к населенному пункту. Здесь не Сибирь – Латвия. У него наручники. Впрочем, он может их открыть. У него есть деньги и паспорт. Но его фотографии наверняка уже появились во всех полицейских подразделениях. Опасный преступник. Сколько он продержится? День? Неделю? Первая же встреча с полицейским – и прощай свобода. Мы расслабились, размякли и получили свое. «Расслабляться можно только на курорте», – часто говорил Саня. Как он был прав!

Я прождал до обеда и собрался было ехать, но потом передумал. Вдруг Холст еще появится. Если нет, значит, его взяли, либо он ушел в другую сторону. Мы с ним могли бы пересечь границу пешком, как когда-то сделали это с Железо.

Мимо меня медленно двигался поток машин. Так же медленно, как и время. Потом пошел дождь. Ночь я провел в полудреме, просыпаясь от каждого звука, а когда стало светло, завел машину и поехал прочь, решив поискать другой пограничный пункт. Питер теперь был ни к чему.

Пустая мокрая дорога отливала сталью. «Вольво» шел со скоростью сто километров в час. «Холст опять сядет в тюрьму!» – думал я. Это неправильно! Во мне медленно поднималось то самое чувство, которое я испытывал, когда вышел из больницы и меня не встретил Железо. Чувство несправедливости этого мира. Когда человек не может смириться не только с устройством общества, но и с устройством самого мироздания, и он не знает, что с этим делать. Наверное, Железо испытывал то же самое, когда погибли те два парня и девушка с Дальнего Востока. Оно его глодало и не давало покоя даже после того, как было покончено с убийцами, и даже после того, как мы взорвали Маньчжура вместе с его чайным домиком. И тогда Саня поехал в Находку, и, что за резню он там устроил, можно было только догадываться. Когда у человека болит душа, он способен на многое.

К Москве я подъезжал на другой день, в сумерках. Близость города ощущалась лишь по потоку машин, становившемуся все более плотным. Москва не открывалась взгляду внезапно, во всю ширь. Она предпочитала являться фрагментами.

Я поставил машину на стоянку и два дня не выходил из дома. Думал и ожидал телефонного звонка. Но Холст так и не позвонил. Видимо, его взяли. Я ходил взад-вперед по квартире и продолжал думать. Теперь у меня не было в распоряжении Вечности. Холста скоро засадят, и он там окончательно свихнется от безысходности. И тогда его переведут в психушку. Трудно сбежать из Вечности, но из безумия это сделать совсем невозможно, поскольку оно не вокруг – оно внутри тебя.

Ничего оригинального я за эти три дня не придумал. Да и что тут можно было придумать, кроме того, как похитить кого-то из руководства фирмы, причастного к убийству семьи Холстовых. Похитить, выбить у него зубы и признание, записав на видео. Вопрос был в том, кого именно? Кого-то из директоров? Но как узнать, кто из них имеет отношение к убийству? Такую информацию даже в корпорации знают два-три человека, не больше.

Время шло и не приносило светлых мыслей. Потом я подумал о Бернштейне. Мог ли он что-то знать? Вряд ли. Ему могли доверить провернуть какую-нибудь мелочь, например содействовать моему добровольному согласию сесть в тюрьму. Вот если бы найти самих убийц, а еще лучше непосредственного организатора этого дела. Но как? Я перестал ходить, сел в кресло и стал перебирать в памяти всех, кого знал в корпорации. Никто не подходил для такой роли. Потом я подумал о типе с крокодильими глазами, Аллигаторе. Начальнике службы безопасности «Проект-Инвест». Несомненно, это оперативник, руки корпорации, которые делают всю грязную работу. Таких рук не должно быть много. Иначе трудно сохранить все в секрете. Да, эта кандидатура была вполне подходящей. Вопрос лишь в том, связан ли он с теми людьми, которые задумали убийство Холстовых. Но, даже если его не привлекали к этому делу, он мог что-то знать. По крайней мере расстановку сил внутри организации. Только как заарканить такую рысь? Тут бы самому не попасться. Поняв, что без услуг со стороны мне не обойтись, я взял телефон и набрал номер Маховецкого.

Мы сидели в том же кафе на Калининском проспекте.

– Задача непроста, – произнес Маховецкий, сделал пару глотков кофе и задумался.

Я ждал, равнодушно разглядывая публику и время от времени кидая взгляды на лицо детектива. Он продолжал пить кофе и молчать. Сейчас от того, что он скажет, зависело многое, а может, даже все.

– Есть один человек, – наконец произнес Маховецкий. – Но мне нужно с ним поговорить. А вы постарайтесь тем временем узнать все о клиенте. Как у вас со средствами?

– Со средствами все в порядке.

– Тогда ждите звонка.

Маховецкий ушел спустя минуту.

Я остался сидеть и размышлять, как найти Аллигатора. Может, его давно уже нет в живых. Слили за чрезмерные знания. Кто знает. Я собирался потягаться с монстром. Один неверный шаг – и от меня мокрого места не останется. Корпорация! Неограниченные возможности, огромные деньги, большой людской ресурс. Даже если я получу информацию о том, кто убил семью Холстовых, и буду располагать какими-то доказательствами, кто возьмется за это дело? Заинтересованных лиц нет. Адвокату семьи Холстовых во Франции либо заплатили, либо его запугали. Нанять другого? Даже за фантастический гонорар маловероятно, что кто-то согласится посадить на скамью подсудимых корпорацию. Деньги деньгами, а жизнь дороже.

Потом я целую неделю дежурил возле офиса, меняя машины и позицию, но Аллигатора так и не увидел. А ночью с пятницы на субботу, когда я с бокалом в руке, среди таких же, как и сам, хорошо одетых болванов, стоял возле барной стойки, пялясь на девиц, кто-то хлопнул меня по плечу. Я не спешил оборачиваться. Мне не хотелось ни с кем общаться, и вообще я собирался уходить. Из дома меня выгнала тоска, сегодня она навалилась основательно! Но и здесь было не очень весело: пришел, выпил, стоишь. Во рту от окружающей атмосферы лишь вкус железа. Что дальше?

Рука продолжала лежать на моем плече, и я обернулся. Это был Аркадий. Один из моих знакомых по «Инвест-Проекту».

– Сколько лет, сколько зим! – произнес он. – Ты как пропал пять лет назад, так и с концами. Хоть бы предупредил.

– Так вышло, – развел я руками. – Ты до сих пор там работаешь?

– Да. Тяну лямку.

Я окинул Аркадия оценивающим взглядом и подумал, что вряд ли он сможет пригодиться. Не тот человек, чтобы пойти на нечто экстраординарное, даже за деньги. С такими хорошо пить чай, водку или ездить на шашлыки, но не более.

– А Аллигатор еще работает?

– Непонятно. На должности начальника безопасности уже полгода другой человек. Но Аллигатор иногда появляется. Может, дела сдает? Ну давай по рюмке за встречу? – поменял тему Аркадий.

Я согласился. Мы заказали по сто граммов финской водки.

Аркадий рассказывал о себе, о каких-то знакомых, о том, как в этом же баре год назад он поставил понравившейся девице очень дорогой коктейль и как та, сказав спасибо, тут же растворилась где-то в полумраке зала. Я машинально кивал головой, думая о том, что же теперь предпринять. Как выйти на Аллигатора.

– Как хоть его зовут? – спросил я.

– Кого? – непонимающе уставился на меня Аркадий.

– Аллигатора.

– Что он тебе дался? Меркулов!

Мы расстались в два часа ночи. Аркадий был изрядно пьян, и я надеялся, что утром он будет плохо помнить, о чем мы говорили. Я посадил его в такси, махнул на прощание рукой и решил немного пройтись. Погода была сухой, с ясным небом. Слегка примораживало.

Москва не спала. По проспекту неслись машины, в свете витрин мелькали люди, компании и отдельные парочки. Мне вдруг пришла в голову странная мысль: почему я один, где друзья и все такое прочее? Кто мог бы стать моим другом? Саня Железо? Он и был им, но не так долго. И я даже не успел этого понять. Та же история произошла и с Холстом. Остальные? Друзья по институту? Где их найдешь, спустя столько лет?

Я шел, вдыхая холодный воздух, и все дальше удалялся от бара. Рядом притормозило такси. Его водитель вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Мне не хотелось возвращаться в пустую квартиру.

На другой день я позвонил Виктору. Мы встретились в ресторане «Дискавери», на первом этаже.

– Ты случайно не играешь в преферанс? – спросил я.

Виктор отставил бокал с вином в сторону и произнес:

– Тебе зачем? Хочешь предложить мне партию?

– Я ищу одного человека, он играет в преферанс.

– В Москве таких немало. По крайней мере было. Но, если это серьезный игрок, найти легче.

– Его фамилия Меркулов.

Виктор пожал плечами:

– А нельзя ли его найти какими-то другими путями? По месту работы и прочее?

– Я знаю, где он работал, но соваться туда опасно.

Виктор долго рассматривал меня, медленно цедя из бокала вино, потом отставил его в сторону и произнес:

– Знаешь что, Отто, бросай ты все эти игры к чертовой матери. Уже пора. Что рассказать внукам, у тебя есть с горой. Займись чем-нибудь приличным. Открой бизнес. Я помогу.

Я покачал головой и произнес:

– Не могу. У меня друг в тюрьме.

– И что, это так мешает?

– Ты не понимаешь. Это Холст. Он в Вечности. Ты сам сидел, но пожизненное – это совсем другое!.. – Я покачал головой. – Он никогда оттуда не выйдет. И он невиновен.

– Как же так случилось? – Виктор достал сигареты и закурил.

– Глупая случайность. Его опознал полицейский. Теперь мне надо доказать невиновность Холста.

– И это опасно, – утвердительным тоном произнес Виктор.

– К сожалению, – сказал я.

– Ладно, я дам тебе одного человека. Видавский Евгений Карлович. Больше известен под кличкой Эмигрант. Друг моего отца. Отец когда-то здорово его выручил. Эмигрант до пятьдесят третьего жил в Париже. Родился в семье эмигрантов. Когда родители умерли, решил вернуться в Россию. В те послевоенные годы народ еще возвращался. Война ведь многих раскидала по миру. Так что его желание вернуться на родину на фоне этого не казалось чем-то экстраординарным. Вернуться-то он вернулся. И с одной стороны, ему повезло. В Советской армии он не состоял, в плен не попадал и по этой причине не поехал в лагеря, как многие другие. Но вот с работой вышла неувязка. Он закончил во Франции университет. Какая-то редкая специализация. В общем, у нас ничего подходящего для него не нашлось. К тому же человек оттуда. Но Эмигрант блестяще играл в преферанс. И однажды случай свел его с моим отцом. Папа мой тоже грешил этой игрой. Меня, правда, тогда еще не было.

Преферанс игра длинная, это не очко, но тем не менее кое-какие деньги заработать можно было. Особенно если играть не в одной компании, а в нескольких. Отец вошел в положение Эмигранта и начал знакомить его с людьми. В конце концов вышло так, что последний практически стал знать весь мирок московских преферансистов. Сейчас он почти не играет, живет замкнуто и редко кого принимает, но человеку от меня он дверь откроет. Моментами он бывает болтлив. Придется слушать, иначе старик обидится и замкнется.

Это была пятиэтажка сталинской постройки. Я поднялся по широкой лестнице на четвертый этаж и позвонил. Мне долго не открывали. Потом откуда-то из самой глубины квартиры послышались неторопливые шаги, клацнул замок, и на меня через цепочку уставился слезящийся бесцветный глаз.

– Здравствуйте, я Отто. Виктор звонил вам…

Дверь закрылась и снова открылась, теперь уже на полную ширину. Передо мной стоял сухой ветхий старик в белоснежной рубашке и черных хорошо отутюженных брюках.

– Проходите!

Я вошел, протянул ему бутылку шардоне и заметил в глазах старика одобрение.

– Вы когда-нибудь бывали во Франции? – спросил он, жестом приглашая меня пройти в квартиру.

– Я там сидел, – ответил я, входя в зал.

– Сидели? – не понял Эмигрант.

– Да. Отбывал пожизненное.

– И что, уже отбыли? Поздравляю! – В голосе старика слышалась ирония. – Неплохо выглядите для такого срока.

– Сбежал!

– О! – со значением произнес старик. – За что я ценю Виктора, он никогда не присылает мне ординарных людей.

Я промолчал.

Эмигрант принес бокалы и открыл бутылку. Мы сели за стол.

– Так что же вас интересует? – спросил он.

– Один человек. Он большой любитель преферанса. Хорошо играет. Фамилия Меркулов. Работал в «Проект-Инвест» начальником безопасности. На вид лет пятьдесят пять – шестьдесят.

– В мире преферанса молодых нет. Он, по сути дела, умирает, – произнес Эмигрант. – А должностями мы редко интересуемся, все больше по имени-отчеству. Этика, знаете ли.

– Почему нет молодых? – спросил я.

Старик долго молчал, потом разлил вино по бокалам, молча чокнулся со мной, выпил и вдруг заговорил:

– А почему сейчас невозможно смотреть кино, почему нет любви, но есть секс, почему это стадо, которое именует себя актерами, не играет, а топчет тебе душу? И после очередного сериала или книжонки у человека в голове так, словно туда дерьма наклали, и ему хочется не воспарить, а сигануть в окно и брякнуться башкой о мостовую, чтобы это дерьмо вылетело хотя бы вместе с его мозгами. Почему слово «честь» вышло из обихода?

– Зато есть слово «престиж», – сказал я.

– Вот! – поднял палец Эмигрант. – Хорошо, что вы это понимаете. – Престиж! Величайшая химера человечества! Вот потому игра и сходит на нет. Ведь что такое преферанс? Это, в первую очередь, стиль, разумеется и азарт, и даже страсть. Благородная игра для благородных людей. А вы часто встречаете сейчас благородных?

– Ну сейчас играют в гольф, – осторожно вставил я.

Старик скривился:

– Сплошное обезьянничество и бизнес, и опять же престиж. Разве гольф может принести русскому человеку удовлетворение? Это же нечто поверхностное. Я думаю, если русский, который играет в гольф, хорошенько покопается в глубине себя, то с удивлением обнаружит там острое желание дать кое-кому по шее этой клюшкой, которую он держит в руках, обложить матом все это поле и кретинов, что на нем собрались, и уйти. Бедная русская душа. Раньше ее волокли в оперу, и она там спала, не найдя удовлетворения, теперь ее тянут на гольф.

Старик разошелся не на шутку. Я терпеливо ждал. Наконец он замолчал, отпил из бокала вина и произнес:

– Однако мы ушли в сторону. Что вы еще можете сообщить об интересующем вас человеке, кроме фамилии и места работы. Если он хорошо играет, я должен его знать.

Я пожал плечами.

– Да, негусто, – произнес Эмигрант. – Вы подумайте еще, может, какая мелочь?

– Он любит абсент, – сказал я, не особо надеясь, что это поможет.

– Что же вы сразу не сказали, – произнес старик.

– Я думал, чепуха…

– Это не чепуха. Это привычка. Потребность. По ней вполне можно найти человека, даже не зная имени, – старик на некоторое время задумался, а потом произнес: – Абсент пьют в двух местах. Ну первое отпадает, потому что приличный игрок там не задержится. Играют не ахти. А вот в другом даже очень возможно.

– Они что, совмещают игру и распитие абсента? – удивленно спросил я.

– Разумеется! – произнес старик.

– Странное сочетание – абсент и преферанс.

– Это великолепное сочетание! Игра сразу приобретает некий таинственный и даже мистический оттенок.

– Но, говорят, он вреден.

– Много чего говорят. Говорят, что Ван Гог отрезал себе ухо и дошел до самоубийства именно под влиянием абсента. Но с такой жизнью, как у него, вполне можно было спятить и без этого.

– А вы можете сказать мне адрес? – осторожно поинтересовался я.

– Разумеется! – произнес Эмигрант. – Они начинают где-то в семь – начале восьмого и заканчивают к двенадцати.

– По каким дням? – спросил я.

– Вторник, четверг.

Сегодня был вторник.

Дом находился в глубине района. Спецпроект советских времен. Я поставил машину возле нужного подъезда. Для этого мне пришлось нагло въехать на полкорпуса на газон. Но я боялся не узнать Аллигатора. Лампочка над подъездом светила тускло, к тому же пролетело немало времени.

По тротуару, с интервалом в несколько минут, прошли двое человек и скрылись в подъезде. Ни один не походил на Аллигатора. Потом на проезжей части блеснули фары, и серебристый внедорожник «инфинити» медленно проплыл мимо меня, очевидно пытаясь отыскать свободное место поближе к подъезду. Он нашел его на три корпуса позади меня и долго туда пристраивался. Видимо, не хватало места. Наконец это ему удалось. Потом хлопнула дверца, коротко мяукнула сигнализация, и мимо меня прошел человек, который вполне мог оказаться Аллигатором. Я догнал его у самого подъезда:

– Извините, сигареты не найдется? Приятеля жду, отойти невозможно, а свои закончились.

Человек окинул меня подозрительным взглядом и молча протянул пачку «Мальборо». Это был Аллигатор. Он сильно сдал и имел нервный вид, да и манеры его теперь не были такими плавными и вальяжными. Я вытянул из пачки сигарету, поблагодарил и направился к машине. Дверь подъезда за моей спиной хлопнула не сразу. Это означало, что Аллигатор смотрит мне вслед. Узнать он меня не мог: я был в вязаной шапочке, натянутой на самые глаза, и в очках. Скорей профессиональная привычка.

Я простоял возле дома еще около десяти минут, на тот случай, если Аллигатор все-таки что-то заподозрил и теперь торчит у подъездного окна, наблюдая за мной. Не думаю, что он мог позволить себе больше. Его ждали партнеры по преферансу. Выезжая, я кинул взгляд на номер «инфинити» и запомнил его.

Через неделю Маховецкий свел меня с двумя типами, по виду натуральными дегенератами, только в дорогих костюмах. Меня не покидало ощущение, что их приодели пять минут назад где-то за углом специально для встречи.

Маховецкий, заметив сомнение в моих глазах, отозвал меня в сторонку и негромко спросил:

– А как, по-вашему, должны выглядеть живодеры?

Я пожал плечами.

– Вот то-то и оно, – произнес детектив. – Это лучшие. Всего по Москве спецов такого ранга было шестеро. Жертвы в их умелых руках «пели» так, что заказчик мог узнать не только нужную информацию, но при желании услышать и «Песню варяжского гостя» в том же исполнении. Четверых убрали. Кое для кого они стали опасны, так как накопили в себе слишком много информации, которая, попав в чужие руки, могла обернуться проигрышем в борьбе за власть, финансы и прочее. Люди работали не на криминальных авторитетов, они имели дело с более серьезными структурами. Этих же двоих сберег для себя один человек, отправив их подальше от Москвы. Человека впоследствии убили, а они остались. Вы как нельзя лучше подходите друг другу.

– Чем же?! – удивился я.

– Они больше не хотят связываться с информацией, за которую их могут убить, и, соответственно, с организациями и людьми, которые способны на это. А вы просто человек, частное лицо. И информация, которую вы собираетесь получить, она важна только для вас и для ваших оппонентов. Конечно, некоторый риск есть и здесь, но он минимален. А они на мели.

– Понятно, – сказал я. – Никогда бы не подумал, что специалисты такого рода могут быть в дефиците. Мне кажется, гладить человека по спине утюгом через простыню, чтобы он не прилипал, могут любые уголовники.

– Это не пытка – детская шалость. На настоящую пытку способен далеко не каждый. Вы мыслите стереотипами, которые вбило в вашу голову кино. Иногда такое происходит. Убить человека, допустим, из того же пистолета гораздо проще, чем резать его живьем на куски. Здесь нужны стальные нервы и полное отсутствие воображения.

– А как же сыворотка правды, разве ее не существует? – спросил я. – Я думал, что теперь есть более гуманные способы. Химия и прочее.

Маховицкий усмехнулся:

– Все-таки вы насмотрелись дешевых фильмов. Сыворотки правды нет. Существуют, конечно, препараты, которые подавляют психику, делают человека безвольным, болтливым, но, что он скажет под их влиянием, это большой вопрос. Он может сказать то, что ему хочется или что нравится. Знаете, как говорят, наврал по пьянке. Так и здесь. Истину устанавливает только боль или страх. Но человек не всегда боится. Так что лишь боль по-настоящему владеет истиной, и у нее нет конкурентов.

– Ну хорошо, – сказал я. – Можно еще один вопрос, правда он не относится к делу, просто любопытно?

– Спрашивайте, – сказал Маховецкий.

– Почему они так принарядились?

– Хотят выглядеть респектабельней, произвести впечатление.

– Респектабельней. В таком-то деле?! – удивленно произнес я. – Они бы произвели гораздо больше впечатления, если бы пришли сюда в штанах с бурыми пятнами и портфелем, в котором брякали какие-нибудь железки.

Маховецкий усмехнулся:

– Ладно, подойдем к ним, а то они уже нервничают.

Когда сели за столик, я лучше рассмотрел этих типов. Вблизи они выглядели еще более неважно и старше, чем издалека: щуплые фигуры, сухие, в глубоких морщинах лица, неопределенного цвета волосы и невыразительные голоса, которыми они по очереди представились: Валерий и Сергей.

Их, наверное, можно было назвать несчастными людьми, если бы не характер работы. Позже я сказал об этом Маховецкому.

– А ты думаешь, что они счастливые? – хмыкнул он. – Они и есть несчастные. Выброшенные за борт люди. Эту работу они не выбирали. Им приказала Родина. Теперь ее нет.

Живодеры запросили двадцать тысяч евро. Десять за похищение и десять за процедуру допроса. Я согласился и передал все, что они попросили, кроме фотографии: адрес, цвет машины, ее марку и номер, а также описал внешность Аллигатора.

– Ладно, обойдемся без фотографии, – сказал один из мастеров.

– Только осторожнее, – предупредил я. – Этот тип непрост. Не зря Аллигатором зовут. Бывший начальник безопасности.

Мои собеседники лишь молча усмехнулись.

Квартира была без мебели. Ее сняли за два дня до операции и оснастили видеокамерами, направленными на стул, стоящий посреди комнаты. Все, что Аллигатор скажет, должно было попасть на пленку.

Шел второй час ночи. Пора бы, подумал я, и выглянул в окно. Внизу медленно засыпал город. Было ощущение, что он ворочается с бока на бок, томимый неясным предчувствием холодов. Стояла грань зимы и осени, та самая, про которую говорил Холст. Когда связь времени ослабевает и может произойти что угодно. Хорошо это или плохо, было неясно. Где он теперь? Может, тоже смотрит сейчас в окно, на что-то надеясь, или опять заглядывает в Вечность.

Во двор въехала машина. Она прочертила по нему светом фар, вырывая из темноты стволы деревьев и край забора. Из машины вышли трое. Их силуэты медленно поплыли к подъезду. Я отошел от окна. Через несколько минут раздался звук открываемой двери, и в прихожей загремели шаги. Затем в комнате показались Валерий и Сергей. Они вели Аллигатора, поддерживая его с боков, как два буксира, которые тянут по воде большое судно. Я посмотрел ему в глаза. Они были странные, словно ничего не видели. Наверное, ему что-то ввели. Затем Валерий и Сергей сняли со своего подопечного пальто, пиджак, рубашку и усадили на стул, после чего быстро привязали к ножкам стула его ноги, а руки завели назад и связали за спинкой. Они не пользовались скотчем или наручниками. Предпочитали добрую старую веревку. При этом оба не сделали ни одного лишнего движения, действовали быстро и слаженно. Рука у этих ребят была набита. Аллигатор практически не сопротивлялся. Потом Валерий сделал ему укол в вену.

– Надо немного подождать, – сказал он, отходя в сторону. – Пока он мало что чувствует. К тому же абсент.

Мы стояли и смотрели на Аллигатора. Прошло несколько минут. Наконец он начал приходить в себя, в его глазах появилось осмысленное выражение.

Сергей кивнул:

– Можно приступать.

– Мне надо знать, кто заказал убийство семьи Холстовых в Париже, – начал я.

Аллигатор долго смотрел на меня и, кажется, не узнал.

– Ты кто? – спросил он.

– Я тот, кто лишь мигнет глазом, и эти люди вытянут из тебя истину вместе с твоими кишками. Этого достаточно?

– Вполне, – сказал Аллигатор. – Я ничего не скажу.

Я посмотрел на мастеров.

Они содрали с Аллигатора майку, забили ее ему в рот и приступили к делу. Я отвернулся к окну. Было слышно, как натужно замычал Аллигатор. Это мычание то усиливалось, то ослабевало. Я подумал, что, если бы не кляп, он орал бы так, что тряслись стекла.

Они раскололи его за пару минут. Действительно мастера, подумал я, глядя на тяжело дышащего, обмякшего Аллигатора. Его лицо было покрыто крупными каплями пота. Передо мной сидела уже не личность, а кусок желе.

– Борецкий, Романов и Капман, – произнес он на едином дыхании, едва Валерий вынул у него изо рта кляп. – Холстов был не согласен с их политикой ведения бизнеса. И он быстро набирал силу и влияние среди остальных акционеров. К тому же его пакет акций сам по себе был достаточно велик, чтобы диктовать условия. И стоило ему объединиться с несколькими другими крупными держателями акций, как Борецкий, Романов и Капман моментально утратили бы свое влияние. К тому все и шло.

– Кто организовывал убийство? – спросил я.

Аллигатор замялся.

Я посмотрел на мастеров. Они даже не успели шагнуть к стулу, лишь качнулись в его сторону, как Аллигатор быстро произнес:

– Я!

– И никто не заподозрил в убийстве корпорацию? Ведь убить Холстовых было на руку только вам. Вы единственные подозреваемые.

– Для этого мы и использовали младшего Холстова, чтобы отвести глаза следствию. Кроме того, мы сумели договориться с его адвокатом. Но самое главное, у нас было алиби.

– Какое же?

– Марина Холстова. Алиби состоит в том, что она до сих пор жива. То есть существует наследник пакета акций, и мы его не трогаем. Если смотреть со стороны, какая заинтересованность у корпорации в смерти всей семьи Холстовых? Только в овладении оставшимися бесхозными акциями. А для этого нужно убить и девчонку. А ее никто не трогает. Значит, Холстовых убили по какому-то другому поводу, не относящемуся к корпорации.

– Действительно, какой же тогда во всем этом смысл? – спросил я.

– Смысл в том, что Роман Борецкий состоит в фиктивном браке с Мариной Холстовой. Так что все акции находились как бы в семье. До некоторого времени.

– А что случилось?

– Мальчик нашалил во Франции. Ему удалось скрыться с места преступления на угнанной машине. Стерев свои отпечатки, этот идиот оставил в машине водительские права, словно визитную карточку. Говорил, случайно выпали, наверное, когда доставал сигареты. Вдобавок его кто-то видел и описал полиции приметы. На тот момент мы не знали всех подробностей. Нам удалось вывезти парня из страны. Позже по дипломатическим каналам выяснилось, что французская полиция знает имя преступника и собирается потребовать его возврата. Назревал скандал. Все-таки трупы – это не грабеж супермаркета. Нам удалось сделать подмену. Мы успели отправить им на растерзание другого человека еще до появления петиции. Так что мнимый Борецкий отбывал пожизненное во Франции, а настоящий трудился на его месте. Сначала под чужим именем, а когда все улеглось, под своим. И все шло гладко до недавних пор, пока мнимый каким-то чудом не сбежал и не сообщил координаты настоящего Борецкого. И у парня оказался новый кабинет, но теперь уже во Франции и с решетками. А кроме того, случился большой скандал. Французы не дураки, поняли, что в первый раз им подсунули фиктивного Борецкого. Скандал набирал обороты и вряд ли удалось бы его замять. Но в это время в тюрьме от разрыва сердца умер Роман Борецкий. Мальчишка был испорчен до мозга костей. Уже с тринадцати лет увлекался наркотиками. Так что здоровье было подорванным. Есть версия, что в его смерти повинен сокамерник. Дикое совпадение – Борецкий и Холстов оказались в одной камере. У Холстова уже был подобный прецедент – несколько лет назад, так же от разрыва сердца, умер другой его сокамерник. Как бы то ни было, скандал утих.

Я отошел от Аллигатора и присел на подоконник. Услышанное надо было осмыслить. Такого оборота дела я никак не ожидал. Холст отомстил за меня и отчасти за свою семью. Он сделал это тонко и опять не взял труп на себя. Возможно, потому, что еще надеется. На меня. Больше не на кого. Его могут подозревать в убийстве Борецкого сколько угодно. Есть версия! Я усмехнулся. Хоть сто версий. Если представить суду доказательства в невиновности Холста по делу гибели его семьи, то эта версия никак не повлияет на следствие.

Кажется, я узнал все, что требовалось. Узнал и зафиксировал. Это серьезное доказательство, и виновникам не отвертеться. Пора было свертываться. Я собрался сказать спецам, что на этом все, но в голову вдруг пришла мысль узнать подробней о Марине Холстовой. Не считая меня, это был единственный человек на свете, заинтересованный в оправдании и освобождении Холста. Но похоже, у нее тоже не все в порядке.

Я подошел к Аллигатору:

– А что Марина Холстова?

– Ее собираются убрать, поскольку история с убийством Холстовых уже слегка покрылась пылью, – произнес Аллигатор. – Девочка давно стала взрослой и самостоятельной и может доставить неприятностей. Она всегда была с характером. Отказалась выходить за Романа натурально. Только фиктивный брак. Хотя парень был вовсе не прочь заполучить ее в качестве настоящей жены. Ее смерть будет выглядеть как несчастный случай. Девчонке и так долго везло. Сначала когда убили ее семью. В тот день она уехала из дома примерно за три часа до ужина и за два часа до убийства. Не знаю, что заставило ее это сделать. Ужин для семьи был тем моментом, когда все собирались вместе. Вероятно, поссорилась с родными. В тот же день она улетела в Россию и целых полтора месяца находилась в неведении относительно гибели семьи. Потом ей повезло в Москве. Она, ничего не подозревая, разъезжала по городу на «Мазде-Кабуре»…

– Красной? – пошевелил я внезапно пересохшими губами.

– Красной! А что? – непонимающе посмотрел на меня Аллигатор.

– Когда это было? – спросил я.

– Лет восемь назад, – произнес Аллигатор.

Итак, все сходилось! Аллигатор продолжал говорить о том, как девчонке повезло во второй раз, – ее уже хотели убрать, но кто-то сверху сказал: «Стоп!» Но я его уже не слушал, точнее, слушал, но не слышал, только видел, как шевелятся губы Аллигатора. В моих ушах стоял какой-то шум, как будто я на скорости в сто километров высунул голову из окна.

– Что?! – прекратив рассказывать, внезапно уставился на меня Аллигатор.

Я с трудом взял себя в руки и равнодушно пожал плечами.

– Ничего. Рассказывайте.

– Да, собственно, все, – сказал Аллигатор.

– Уже все? Ну хорошо, – кивнул я.

Аллигатор косился на меня подозрительным взглядом.

– А где сейчас Марина Холстова? – поинтересовался я.

– Зачем вам? – спросил после некоторого молчания Аллигатор.

– А затем, что если вы попытаетесь задавать здесь вопросы, то эти люди, – я кивнул на своих помощников, – начнут резать вас на куски. А еще затем, что все, что вы здесь сказали, мы не можем пока проверить. Оно всего лишь… – Я сделал короткую паузу, пытаясь сообразить, что сказать дальше. – Всего лишь записано на видеокамеру.

При этих словах Аллигатор тяжело вздохнул и внимательно посмотрел на меня – понял, что его подцепили на хороший крючок. Не сорваться. Наверняка за этим последует шантаж, указания и прочее. Ему-то не знать такие вещи. Я, стараясь соответствовать моменту, мерзко ухмыльнулся и продолжил:

– А вот то, что вы сказали про девчонку, мы можем проверить прямо сейчас. Съездить и проверить. И если это окажется неправдой, то и остальное ложь. А значит, мои люди приступят к допросу с более глубоким пристрастием. По второму кругу будет больнее, а третий вы вообще можете не выдержать, поскольку лет вам уже немало.

Я старался говорить весомо и бесстрастно, хотя чувствовал внутри себя сильную вибрацию. Все мной произнесенное было сказано только с одной целью – скрыть свой интерес к Марине Холстовой. Кажется, у меня получилось.

Аллигатор пожал плечами и произнес:

– Ее держат за городом. Это в сторону Видного. Поселок Таричево. Сразу за ним небольшой особняк, покрытый красной черепицей. Но проверять не советую – пристрелят. Там охрана. Два человека. Кроме того, собака.

– Но мне надо убедиться, – сказал я. – Увидеть хотя бы издали.

– Приезжайте днем. Днем она бывает во дворе.

Вот теперь, кажется, все, подумал я и, позвав Сергея и Валерия на кухню, достал из кармана пачку денег и отсчитал двадцать тысяч евро. Потом, немного подумав, положил сверху еще пять.

– Что это? – удивленно посмотрели на меня специалисты.

– Премия! – сказал я.

Они переглянулись, а затем поблагодарили:

– Спасибо!

– Его кончать? – спросил Валерий, очевидно полагая, что премию нужно отрабатывать.

– Сам, – сказал я. – Вы идите.

В дверях они обернулись:

– Удачи!

– Спасибо, – кивнул я. – И вам тоже.

– Передай Маховецкому, что мы больше не работаем. Пусть не ищет, – добавил Сергей.

– Этих денег надолго не хватит, – сказал я.

– На них мы откроем бизнес. Так что премия очень кстати.

Когда закрылась дверь, я вернулся в комнату и стал снимать камеру. Аллигатор настороженно следил за моими действиями. Потом я подошел к нему. Он поднял голову, и мы встретились взглядами. Все-таки глаза у него были именно крокодильи, и дело здесь даже не в форме и цвете, а в выражении. Даже сейчас, когда их обладатель пребывал, мягко говоря, в незавидном положении, они смотрели холодно и безо всякого выражения. Но, как выяснилось, рептилиям тоже хочется жить, и Аллигатор вдруг произнес:

– Ты поторопись с этой девочкой. Потому что со дня на день за ней приедут. И тогда за ее жизнь никто не даст и ломаного гроша.

Не знаю, каким звериным чутьем он просчитал, что именно эти слова так подействуют на меня, и я, поколебавшись, засуну пистолет обратно в кобуру и достану руку из-под пиджака.

Я был добр не в меру. Этот старый душегуб, поменяйся мы сейчас местами, пустил бы мне кровь, не моргнув глазом. А час спустя забыл бы об этом. Такова его работа, а может, и натура. Но у меня имелась причина поступить иначе. Аллигатор, сам не подозревая, сказал то, от чего моя голова, в самом прямом смысле слова, пошла кругом. Судьба смеялась мне в лицо – весть, лучше которой я в своей жизни не слышал, принес враг, старая сволочь и убийца. Но что-то мне подсказывало, что надо поступить именно так и не иначе – оставить его в живых. И это будет правильный поступок. Ведь, в конце концов, миром правят не числа. И Саня Железнов наверняка поступил бы так же.

– Сутки придется посидеть. После этого вас выпустят – сказал я и, развернувшись, направился к двери.

На улице стояла глубокая ночь. Москва наконец уснула. Вокруг не горело ни единого окна. Спали все! И только у одного человека – это я про себя, – стоящего посреди темного двора, роились и жужжали в голове мысли, словно это была не голова, а улей. Человека качало, и мысли его путались и перебивали одна другую. Черт! Она здесь! В Москве… Аллигатор сказал – на днях, значит, это может случиться и завтра. И я ее увижу… Выходит, надо действовать прямо сейчас. Там охрана, двое и собака… Неужели и в самом деле я не идиот и все было не зря?.. Чем я располагаю? Есть пистолет ТТ. Жаль, нет глушителя… Час езды, и я ее увижу! Не могу поверить… В собаку придется стрелять. Охрана услышит…

В конце концов мне удалось полностью сосредоточиться на предстоящем деле. Собака учует меня, размышлял я, и, если стрелять, фактора внезапности не получится. Хорошо бы раздобыть где-то газовый баллончик с перцовой начинкой. Тогда собаку можно нейтрализовать без лишнего шума. Но где его взять среди ночи? Впрочем…

Я сел в машину, завел мотор и поехал со двора. Хорошо бы еще бронежилет, мелькнуло у меня в голове. Но опять же, где его сейчас возьмешь?

Стало скользко – температура упала ниже нуля. Я переключился на полный привод и погнал машину со скоростью сто километров в час.

Заправка была пуста. Тихая гавань, с которой все и началось. Алла спала за кассовым аппаратом, сонный охранник пристроился на стуле недалеко от нее. Завидев меня, он встал. Алла, с трудом оторвав голову от стойки, спросонья не сразу меня узнала, а узнав, произнесла:

– Отто?! – А потом вдруг внезапно добавила: – У тебя счастливый вид.

– Еще бы! – сказал я и обратился к охраннику: – Послушай, брат, продай баллончик. Очень надо. Вот держи, – я достал из кармана тысячу рублей.

Охранник, колеблясь, посмотрел на Аллу.

– Продай, – сказала Алла. – Это свой.

И это «свой» вдруг согрело мне душу. Я и не подозревал, что в Москве есть места, где меня считают своим.

– Спасибо, Алла, – сказал я, принимая от охранника баллончик. – Я вернусь, и ты утонешь в цветах.

– Удачи, Отто! – пожелала мне Алла.

Я вышел на улицу, вдохнул поглубже воздух и подумал о том, как странно все происходит. С этой заправки я когда-то шагнул в другую жизнь, которая походила на затяжной прыжок – так порой захватывало дух! И вот опять эта заправка. И уже пора раскрыть парашют, потому что можно разбиться вдребезги, но вряд ли что-то меня остановит. Потому что только любовь оправдывает твое существование, и ничего более. Ничего! Сейчас я очень ясно это понимал. Саня Железо тоже знал, но молчал, прикрываясь словами о роскошной жизни. Возможно, полагал, что я его не пойму. А впрочем, нет. Он сказал об этом. За пару минут до смерти. А искренней существа, чем то, которому осталось жить на пару вздохов, в этом мире не найдешь.

Я поежился, окинул взглядом заправку, дома, стынущие рядом с ней, и все, что спало и так же стыло вокруг, включая небо с клочьями грязных облаков, и сел в машину.

В сторону Таричево я выдвигался по Каширскому шоссе, а потом свернул на Пролетарский проспект. Сразу за кольцевой пришлось сбросить скорость – было слишком скользко. Через некоторое время мелькнул пустой пост ГАИ, за ним указатель «Таричево», и я еще сбросил скорость.

Нужный мне дом стоял чуть на отшибе других. Это был небольшой двухэтажный особняк. Мне пришлось проехать мимо, потому что возле него маячил пятнистый «хаммер» с распахнутыми дверцами. Из машины выходили люди. Остановившись метрах в ста от особняка, я выругался. Все оказалось гораздо хуже. Двое в доме плюс трое, что сейчас приехали, и вдобавок собака. Шансов почти не было. Это не кино. Я достаточно много побывал в переделках вместе с Железо, чтобы не заблуждаться и не переоценить возможности одного против пятерых. Практически они сводились к нулю. Самое паршивое, что судьба не оставила мне выбора. Я не трусил – просто четко видел финал, и он меня не устраивал. Но выбора все равно не было. То, кем я стану, если сейчас не пойду туда, и то, во что превращусь, если пойду, – это по сути одно и то же. Труп! Только в первом случае он будет мыслящим, а во втором молчаливым и холодным, как и положено трупу.

Я вышел из машины, тихо прикрыв дверцу, снова ощущая себя одним из безвестных Сереж, Николаев, Валер и прочих неприметных, малозначительных личностей, статистов у обочины жизни. Я шел к особняку, а мир скалился в мою сторону желтыми клыками. «Что, слабо броситься на меня?!» – спрашивал он.

«Почему все так?!» – обратился я сам к себе, поскольку больше было не кому, – и вдруг почувствовал нечто другое, словно что-то неожиданно прочистило мне мозги. «Парень, ведь это твой шанс уйти красиво! Стать Мужчиной, которые иногда приходят в этот мир», – снова обратился я сам к себе. В конце концов, смысл и суть мужчины не в банковском счете, который никогда не затмит воображения и Поступка, если ты, конечно, живешь не в мире ублюдков и желудков. Настало время определиться, на чьей ты стороне – тех, кто погиб за Любовь, и тех, у кого слово «честь» еще имеет цену, или тех, кто больше всего на свете любит с самодовольной рожей открыть в супермаркете свой пухлый бумажник.

– Сука! На кого ты скалишься, желтозубый! – бросил я в ночь и замер возле ворот особняка.

Некоторое время я стоял в раздумье. Забор был высокий, и над ним тянулась едва заметная проволока сигнализации. Не задев ее, перелезть невозможно. Потом мой взгляд упал на «хаммер». После минутного созерцания машины я развернулся, побежал к «ягуару» и принес оттуда запасную пятилитровую канистру бензина и баллонный ключ. Высадив ключом стекло в «хаммере», я влез внутрь и тем же баллонником разворотил кожух, под которым скрывались провода.

Времени у меня было в обрез. Сигнализация орала как резаная. В свое время я прошел техминимум по угону дорогих машин, но здесь мог оказаться и сюрприз. Наконец мотор завелся. «Хоть в чем-то повезло!» – мелькнуло у меня в голове. Я задом отогнал машину от ворот, затем открыл канистру и кинул ее на заднее сиденье. Послышалось бульканье бензина.

Я накинул ремень безопасности и напряженно ждал, вглядываясь в калитку. Сигнализация продолжала орать, и кто-то должен был вот-вот появиться. Наконец калитка дрогнула и стала открываться.

Я сорвал машину с места, надеясь, что шести метров для «хаммера» вполне хватит, чтобы набрать разгон, который позволит снести ворота, а его хваленая крепость не даст бездарно расплющиться о них. Калитка распахнулась за секунду до столкновения. В ней мелькнуло два силуэта с фонарями в руках, а потом последовал удар. Он оказался сильным. Меня спас ремень. «Хаммер» ворвался во двор, а под снесенными им воротами остался кто-то лежать. Отпустив на мгновение руль, я чиркнул спичкой и швырнул ее за спину. Сзади тут же вспыхнуло пламя, неожиданно заполнив собой всю заднюю часть машины.

Когда до дома оставалось метров пятнадцать, я выскочил из «хаммера». Терпеть жар уже не было сил. Пылающая машина самостоятельно пронеслась оставшееся расстояние и врезалась в дом. Правда, не во входную дверь, как я рассчитывал, а на несколько метров правее. В это время рванул бензобак. На миг стало светло, как от вспышки молнии. Из дома выскочили двое. В свете пламени они были хорошей мишенью, и в одного я попал сразу. Второй, не видя меня и ориентируясь только по вспышке моего пистолета, сделал несколько выстрелов и бросился обратно к дому. Он понял, что у него невыгодная позиция. Я выстрелил несколько раза ему вдогонку, и он упал, не добежав пару метров до двери. Все-таки я не зря ходил в тир. Потом со стороны забора ко мне метнулось темное пятно. Собака! Получив две пули, она уткнулась в землю в паре метров от меня и застыла большим бесформенным комом. Теперь ее породу было не определить. Я встал с колен и осторожно двинулся к особняку. Там оставался еще один человек. По сравнению с четырьмя сущие пустяки. Теперь мы были на равных. Правда, фактор внезапности кончился. Но это не беда.

Джип догорал, все меньше давая света, но все равно территория в радиусе метров семи – десяти вокруг дома была достаточно освещена, чтобы тот, кто остался в нем, смог увидеть меня и пристрелить.

Я остановился на грани темноты и света, прикидывая, что предпринять. Дверь в дом наверняка уже заперли. Значит, придется лезть в окно. Я был слегка озадачен, потому что никак не рассчитывал ухлопать в считаные минуты почти всех. Неожиданно за моей спиной раздался какой-то шорох. Я обернулся, и в этот момент раздался звук выстрела. Пуля ударила меня в левую часть груди, сбивая с ног.

Я пришел в себя от жгучей боли. Кто-то, склонившись надо мной, с пистолетом в руке чиркал зажигалкой и матерился, потому что она никак не хотела вспыхивать. Я медленно ощупал траву вокруг себя в поисках своего ТТ и не обнаружил его. Затем моя рука так же медленно поползла в карман куртки, где был баллончик с газом. Каждое движение доставляло сильную боль. Человек продолжал чиркать зажигалкой и материться. Наконец моя рука достигла кармана и нащупала баллончик. Теперь следовало сделать простое действие – оторвать руку от земли, направить баллончик в лицо человеку и нажать клапан. Но я не был уверен, что смогу это сделать. Я неподвижно лежал несколько секунд, собираясь с силами, затем, стиснув зубы, оторвал руку с баллончиком от земли и выпустил струю газа в склонившееся надо мной лицо человека. Он вскрикнул и схватился за глаза, при этом что-то тяжелое упало мне на грудь – его пистолет. Его надо было взять, но я не мог, мои силы иссякли. Потом я почувствовал, как рука человека шарит по мне в поисках оружия, двигаясь от пояса к голове. Пистолет лежал в верхней части моей груди, возле самого горла. Через несколько секунд этот тип найдет свое оружие и пристрелит меня.

Это был подвиг: на грани потери сознания я все-таки смог взять пистолет и стянуть его с себя на землю и теперь лежал неподвижно, пытаясь удержать ускользающую от меня реальность. А потом я, не отрывая пистолет от земли, направил его в человека и выстрелил. Он упал рядом со мной. В полуобморочном состоянии я повернул голову и посмотрел на него. Его тело лежало неподвижно. Этот тип, видимо, вылез в окно с той стороны дома и, двигаясь вдоль забора, зашел мне в тыл. Я сунул руку под куртку. Кровь текла, но не очень обильно.

Первая попытка встать закончилась неудачей. Рана тут же отдалась болью, и мне снова с трудом удалось не потерять сознание. Пару минут я лежал неподвижно, глядя в небо, где прямо надо мной висела пара мутных звезд. «Интересно, умру или нет?» – пришла в голову мысль. Как бы там ни было, я должен увидеть ее. Какая она стала? Узнает ли меня? Вряд ли. «А вдруг ее уже увезли?» – это была страшная мысль. Тогда все, что я сделал, все эти трупы и я сам с пулей в груди, становилось бессмыслицей. Эта мысль оказалась хуже, чем боль, сильнее ее. Настолько, что я сумел сесть, а потом и встать.

В груди жгло нестерпимо, меня качало из стороны в сторону, но я упорно двигался к дому. Дверь оказалась незапертой. Прежде чем войти, я собрался и сделал несколько глубоких вдохов. В груди от этого заныло еще больше, но в голове прояснилось. Я толкнул дверь и вошел внутрь. Было тихо, настолько, что слышалось тиканье часов. Я привалился спиной к стене, окинул взглядом холл и произнес:

– Марина! – получился какой-то хрип.

Я напрягся и произнес уже отчетливо:

– Марина!

Некоторое время стояла тишина, потом послышались осторожные шаги. Она вышла из двери напротив. Я сразу узнал ее. Теперь она была взрослой и еще более красивой. Наверное, в нормальной жизни, увидев такую на улице, я бы не решился подойти. Чтобы унять волнение, мне пришлось сделать еще несколько глубоких вдохов.

– Здравствуй! – сказал я, потом заметил в своей руке пистолет и бросил его на пол. – Не бойтесь. Теперь нечего бояться. Вы не узнаете меня? Ладно. Я от Холс… от Андрея. Мы вместе отбывали пожизненное. Во Франции. Он не виноват, он не убивал свою семью. У меня есть доказательства. Вы не узнаете меня? – снова повторил я. – Помните парня на заправке?

Некоторое время она с недоумением рассматривала мое лицо, а потом отрицательно покачала головой. И от этого какая-то жуткая тоска вдруг наполнила меня холодом. Я пошатнулся. Но оставалось сделать еще кое-что.

– Вот, возьмите, – я достал из кармана диск. – Вы узнаете, кто убил вашу семью. Вас тоже собираются убить.

– Я догадывалась, – произнесла она, принимая диск. – Вы действительно отбывали пожизненное?

– Да!

– Вы сбежали?

– Да!

– Невероятно! – произнесла она.

Потом возникла пауза.

– Вы говорили про какую-то заправку, – произнесла она, скорей всего, чтобы нарушить неловкое молчание.

– На Профсоюзной, помните? – напомнил я.

– Нет!

Я пожал плечами – мне уже было почти все равно. Я был в ее жизни лишь эпизодом, лицом, мелькнувшим в окне машины.

– Соберите вещи, надо уезжать, – с трудом вытолкнул я из себя.

Она кивнула и направилась в другую комнату. Затем замерла на пороге и медленно обернулась:

– Постойте, я знала одного парня… если вы это имеете в виду… Он заправил бензином какого-то хама…

Я кивнул.

– Не может быть! – Она подошла ближе. Ее глаза пристально всматривались в меня. – Это ты!.. – наконец произнесла она. – Но как?!.

– Так! – Я пожал плечами.

Ее глаза – миры, в которых мог легко потеряться любой мужчина, – метались по моему лицу:

– Я хотела тебя найти, я приезжала на заправку.

– Я знаю. Я тоже тебя искал… всю жизнь! Но я даже не знал твоего имени.

– Но как ты меня нашел?

– Сейчас это неважно, – я уже с трудом выталкивал из себя слова.

– Надо вызвать скорую, – сказала Марина.

Я протянул ей телефон. Пока она звонила, я достал из кармана ключи от квартиры и от машины.

– Возьми. Это от машины и от дома. Энтузиастов, тридцать, квартира сорок семь. Там наши с Андреем деньги. Миллион. Возьмешь, они тебе пригодятся. Машина стоит метрах в ста отсюда. Тебе надо уехать.

– Зачем? – непонимающе посмотрела она на меня.

– Огнестрел. Милиция приедет вслед за скорой. Ты же свидетель. Окажешься на виду. Но никакая милиция не спасет от корпорации. Тебе надо исчезнуть, раствориться. Иначе они тебя убьют.

Кажется, я сказал все, во всяком случае самое необходимое. У меня в глазах стало темнеть.

– Как тебя зовут? – спросила Марина.

– Отто! – ответил я и начал медленно сползать по стенке.

Когда я снова пришел в себя, Марина сидела на полу. Моя голова покоилась у нее на коленях.

– Отто! – произнесла она, заметив, что я открыл глаза. – Красивое имя!

Я слабо улыбнулся.

Ее пальцы осторожно прикоснулись к моему лицу. И от этого меня наполнило чувство, которого я не испытывал никогда в жизни. Меня словно качало на теплых плавных волнах. Даже когда мы с Холстом оказались за стенами тюрьмы, я не испытывал подобного. Может быть, ради таких моментов и стоило жить? И прав был Саня Железо, когда вместо скорой заставил везти его к Диане? Он умер счастливым. Но мне нельзя было умирать. Если такое случится, кто вытащит Холста из тюрьмы? Марина? Ей бы самой уцелеть в этой переделке. Глупо, конечно, умирать… я только нашел ее. Мои мысли путались и таяли, не успев до конца оформиться. Я уже мало что чувствовал. Только Ее пальцы на своем лице. И это было необыкновенно!

Но это был конец. Мое сознание погружалось в хаос. Перед глазами мелькали странные картинки, потом я услышал чье-то глухое бормотание, понемногу становившееся внятным. «Миром правят психи…» – неожиданно четко различил я. Мне еще хватило сил усмехнуться: и вот очередной из них только что спекся!

Набежала тень сожаления, что я так и не узнал второй части фразы. А мгновение спустя в ускользающем от меня сознании вдруг удивительно ясно проявилось:

«И Любовь!» – это было то, что недоговаривал Всадник Без Головы!

Миром правят психи и Любовь!

Он держался этой формулы, и мир не поймал его.

Тайна была такой очевидной, что я удивился, почему не догадался раньше.

– И Любовь! – единственная вещь, оправдывающая твое пребывание в этом мире. Все остальное дребедень. Бутафория для дураков. Пестрые раскрашенные картонки, скрывающие от нас лик истинного.

Конец

Content

Саша Южный
Побег из Вечности

Часть первая Имя Розы

Часть вторая Огни Москвы

Часть третья Побег из Вечности