Обвал

– Дорогу! Дорогу! Посторонись!

Стасу не приходилось даже особо напрягать голос, народ, толпившийся вдоль железнодорожной колеи, поспешно расступался, открывая проезд вдоль шеренги продавцов, безуспешно предлагавших свой убогий товар. Какая-то одежда, считавшаяся праздничной, а ныне никому не нужная, посуда, когда-то закупленная с избытком, начиная с кастрюлек и заканчивая сервизами, целыми и разрозненными; умершая бытовая техника, бижутерия и ювелирка, всё, некогда считавшееся ценным, а теперь превратившееся в бросовое старьё.

Тут же стояли и серьёзные продавцы, выставившие товар из разграбленных складов: инструмент, рабочую одежду, а порой и консервы. Удивительно, что не всё съедено в прошлую зиму, салат из морской капусты ещё встречается на барахолке. Инструменты у покупателей тоже котируются не всякие: кому нужен электролобзик или болгарка, если в деревне давно нет электричества? Хотя, говорят, где-то электричество есть. Вот и выставлены по дешёвке дрели, шуруповёрты и прочий электрохлам.

Продавцов много, а серьёзных покупателей нет. Метелинские не приехали, из ходоков – один Стас. Вот и расступается перед ним толпа, провожают завистливыми и ненавидящими взглядами.

– Деревня… куркуль… Сволочь поганая! Едет прямо в телеге по торговым рядам. Попробовал бы слезть, тут ему и конец.

Стас слышал эти перешёптывания, но не обращал внимания. Привык.

Ближе к станции, возле багажного отделения, начинались мажорные места. Тут торговали не с земли, не с расстеленных клеёнок, а с подобия прилавков, и товар был нужный, а значит, ценный.

Возле одного из прилавков Стас остановил лошадь. Взгляд привлекла материя, выставленная целыми рулонами.

– Ситчик почём? – спросил Стас. – Весь кусок.

– Что дашь? – вопросом на вопрос ответил продавец вида самого негалантерейного.

– Овёс могу дать, мешок на двадцать кило.

– Что я, лошадь, овёс жрать… Муки пшеничной мешок, был бы другой разговор.

– Пшеница у нас не родится, её никто из деревенских не даст.

Стас спрыгнул с телеги, наклонился, чтобы получше рассмотреть материю. Когда разогнулся, то увидел, что в лоб ему смотрит револьверное дуло.

– Живо сгружай мешки! – шёпотом скомандовал фальшивый продавец. – Да не вздумай на телегу запрыгнуть, не успеешь. А умирать будешь долго.

В бок ощутимо ткнули чем-то острым. Били не насмерть, а если учесть, что под ватником была поддета кольчуга, выменянная у бывших реконструкторов, то удар оказался и вовсе безвредным.

В следующее мгновение пистолет шмякнулся на прилавок, а сам бандит сполз на землю. Рядом упали двое сообщников. Финские ножи зазвенели о железнодорожный щебень.

Надо же, эти дурни и впрямь верили, что Стас неуязвим только пока сидит на телеге, а раз спрыгнул наземь, то можно его и грабонуть.

Теперь на насыпи шевелилось что-то лишь отдалённо напоминавшее людей. Их руки и ноги полностью лишились костей и мышц и казались мешками, налитыми густой слизью. Ещё пара минут, слизь достигнет сердца, и всякая жизнь в бывших телах прекратится.

– Ты шо? – прохрипел вожак. – Предупреждать надо!

– О чём? – удивился Стас. – Что людей грабить нехорошо? А тебя мама об этом не предупреждала? Не слушал маму, вот и получил, что заслужил.

Стас споро перекидал рулоны материи в телегу. Никто в толпе не возражал, все видели, что произошло. Мешки бывших ног уже лопнули, слизь растекалась по земле.

– Мужик, добей! – просипел один из налётчиков.

– Сам сдохнешь.

Стас жестом подозвал оборванного мальчишку, глазевшего на происходящее с высоты насыпи.

– Давай-ка, ножи и пушку подбери – и в телегу. Там к задку ведро прицеплено пластиковое, вот в ведро их и определи. Только смотри, в слизи не перепачкайся, не отмоешься.

С опасной работой парень управился мгновенно. Потом повернулся к Стасу:

– Дядя, взял бы ты меня с собой.

– Не могу, – ответил Стас. – Я бы взял, мне не жалко, только не довезу я тебя. Видел, что с этими стало? Вот и с тобой то же по дороге случится. На, вот, тебе за работу.

Мальчишка схватил овсяную лепёшку и тут же вцепился в неё зубами, понимая, что если сразу не съесть, потом могут и отнять.

Теперь толпа расступалась перед ним прежде, чем Стас успевал крикнуть: «Дорогу!»

Стас выменял на картошку полпуда гвоздей и моток верёвки, а в обмен на овёс получил четыре канистры солярки. Тракторишко в соседней деревне был, а вот солярки не хватало, прошлую посевную трактор ездил на самодельном скипидаре.

В общем, поездка удалась, если бы не дурацкая история в самом конце. Стас уже выезжал с привокзальной территории, когда какая-то женщина вцепилась в бортик телеги, словно хотела остановить её на полном ходу.

– Что тебе? – недовольно спросил Стас. – У меня ничего нет, ни картошины, ни куска хлеба…

– Забери меня отсюда, – с придыханием произнесла женщина. – Здесь нельзя жить, забери меня.

Женщина была худа и оборвана. Растрёпанные волосы, безумные глаза. Последнее время в городских анклавах появилось много таких. В прошлой жизни они были красивы и удачливы, но после обвала оказались никому не нужны и совершенно не приспособлены к жизни. Летом они как-то перебивались, но теперь началась осень, а никакого послабления в жизни не намечалось, и было ясно, что зима никого не пощадит.

– Я буду работать, я пойду в служанки, я буду спать, с кем ты скажешь. Я на всё согласна, только забери меня отсюда…

– Не могу, – привычно ответил Стас. – Ты погибнешь на полпути, я ничем не смогу тебе помочь.

– Ты можешь, я знаю, женщина бежала, уцепившись за край телеги. – Ты возьмёшь меня из этого ада.

– Ты с ума сошла! – крикнул Стас. – Здесь уже опасно! Беги назад!

– Нет! Я с тобой!

Стас схватил купленную верёвку и концом её стегнул просительницу по лицу.

– Уходи!

– Бей! – простонала та. – Бей ещё! Я тебя люблю…

Больше Стас не оборачивался. Он хлестнул верёвкой лошадь, которой всегда управлял только вожжами, и послал её в нелепый галоп.

– Но! Пошла!

– Не бросай меня! Я с тобой! – сзади раздался громкий хлюпающий звук, и голос прервался.

Стас не оглянулся. Он слишком хорошо знал, что увидит на дороге.

Вокруг тянулась мёртвая зона. Когда-то здесь были городские районы, частный сектор, застроенный домиками, ничем не отличавшимися от деревенских. Бревенчатые домишки и добротные двухэтажные дома из клееного бруса, все с колодцами и крошечными огородиками, как правило, ничем не засаженными или превращёнными в цветники. Как говорится, ни нашим, ни вашим. После обвала, когда мир разделился на деревенские и городские анклавы, такие места стали мёртвой, пограничной зоной. Первое время местные жители ещё могли появляться в своих домах, но постепенно это становилось всё труднее и опаснее, да и прежние пожитки, как и товары из окрестных магазинчиков давно были вынесены и расточены неведомо куда. Теперь из людей здесь мог находиться только Стас и немногие подобные ему, но и Стас понимал, что в мёртвой зоне лучше не останавливаться, а проезжать её как можно быстрее.

Удивительно, что животные, дикие и одичавшие, которым, казалось бы, никакие мёртвые зоны нипочём, тоже старались не селиться в этих местах.

Обвал случился в ноябре, когда дачников по деревням оставались считанные единицы. Именно они, люди одновременно городские и деревенские, оказались той ниточкой, что связывала изолированные анклавы. Их называли ходоками, забытым словом, которое вдруг ожило и наполнилось новым содержанием. Когда ходоки являлись в чужой анклав, на них падал отблеск мёртвой зоны, делавший их практически неуязвимыми.

Обычные деревенские обитатели точно так же не могли попасть в город, как и городские к ним. После того, как исчезло электричество и перестали ездить автолавки, им пришлось вспоминать приёмы прежней жизни, когда в деревне царило натуральное хозяйство. Учились макать свечи и печь хлеб. Кто был в силе, вновь заводил скотину и выживал, в общем, неплохо.

О том, что творится в городах, ходили, в основном, слухи, причём, самые невероятные. Да и как могло быть иначе, если ослепли телевизоры, замолкли телефоны и радио. Новости внешнего мира приносили всё те же ходоки из бывших дачников. Народ судачил о конце света, о вторжении инопланетян, о происках забугорных государств. Последнее не лезло уже ни в какие ворота, поскольку из-за бугра не приходило ни малейших вестей, и, значит, дела там обстояли не лучше здешних.

В анклав, где жил Стас, входило десяток полувымерших деревенек и два села, где и сейчас жили сотни людей. А вот с ходоками анклаву не повезло: один только Стас. В деревне Федово была ещё девяностолетняя москвичка Раиса Степановна. Ранней весной её вывозили на природу внуки и оставляли на попечение местных алкашей, а в первопрестольную старались вернуть попозже. Разумеется, Раиса Степановна никуда не ездила и, кажется, не слишком понимала, что происходит. Поэтому Стас оказался человеком попросту незаменимым и для своего анклава и для внешнего мира. Торговый обмен не многих спасал в городском анклаве, зато Стас сумел вернуть домой двоих ребят, незадолго до обвала ушедших в армию, и девчонку, учившуюся в областном центре в техникуме. Уехать из дома они успели, а прижиться во внешнем мире – нет. Вот и болтались в чужом анклаве, как цветок в проруби. Хорошо, узнали Стаса, по деревням все, кроме разве что дачников, друг друга знают, а Стас признал их по чуть заметным огонькам, не то в глазах, не то прямо в душе. Огни было невозможно как следует разглядеть и описать, но они были и, несомненно, отличали своего от остальных и прочих.

Первый из этих парней подошёл и начал расспрашиваться, что делается в родном селе. Стас выслушал парня и предложил ехать вместе с ним. Страшно было: а ну как везёт на смерть? Но к тому времени уже столько смертей пришлось повидать, что не слишком Стас и колебался. Парня Стас довёз и сдал на руки родителям, которые и надеяться бросили, что когда-нибудь увидят сына.

Двух других: парня и девушку, Стас отвозил уверенно, зная, что довезёт. Зато по городскому анклаву прошёл слух, что деревенский ходок может возить людей в свои места, где жратвы завались, а бандитов нет и, вообще, там рай земной. Дважды Стас давал себя уговорить, и потом на полпути ему приходилось сбрасывать с повозки вздрагивающий мешок, который только что был человеком.

Сумасшедшие, вроде сегодняшней дамы, встречались не часто, люди, даже потерявшие рассудок, старались свести счёты с жизнью менее изуверским способом.

Новостей сегодня не было, поэтому с делами Стас разобрался быстро. Заехал в Подворье – большое село, где брал на продажу овёс, отдал выменянную солярку и одну штуку ситца в общее пользование. Затем поехал домой. Картошку на обмен Стас брал в своей деревне у старух, значит, гвозди и верёвка достанутся им. И, конечно, рулон материи. Нормы получались разные: в Подворье живёт больше двухсот человек, а в своей деревне и полутора десятков нет, но тут уж ничего не попишешь, свои соседки роднее кажутся. Жителям других деревень сегодня вообще ничего не досталось. Третий рулон халявного ситца Стас решил оставить себе, за работу. Мало ли что случается в жизни, глядишь, ситец может и потребоваться.

Уже у самой деревни Стас встретил Ваньку. Не старый ещё мужик, только разменявший полтинник, был законченным алкоголиком. Вроде бы он работал где-то и как-то, особенно в советское время, но в основном – пил. Когда бывало пропито всё, и голод подходил вплотную, Ванька шёл к бабкам, которые все доводились ему какой-то роднёй, глядел жалостно и говорил: «Крёстная, покорми. Жрать охота». И старухи кормили. Не бросать же родную кровь на голодную смерть.

Когда телега поравнялась с Ванькой, тот сходу вспрыгнул на неё, усевшись с краю.

– Сигарет привёз?

– Ты, Ваня, сдурел? Какие сигареты? Слово такое забудь.

– Что же, там, в магазинах сигарет не осталось? Сигареты всегда есть.

– Там магазинов не осталось, одна барахолка. А ты ничего на обмен не давал.

– Я крёстную просил, чтобы она дала…

– Так я ей и привёз: гвоздей, крышу чинить, и отрез на платье.

– А водки? Я без водки на крышу не полезу.

– Водки там тоже нет, ни за какие деньги, ни за что в обмен. Год назад бывала, а сейчас кончилась.

– Да не обязательно заводской. Мне всё сойдёт: самогон, денатурат, омывайка автомобильная.

– Нету, – злорадно сказал Стас. А и было бы, я бы не привёз. Я человек неверующий, но греха на душу не возьму. Мало, что ли, народу суррогатами потравилось? И потом… ты же хвастал, что у тебя аппарат есть. Что же сам не гонишь?

– Сахар, где брать? – уныло спросил Ванька.

– Ну, брат, ты сказанул. Сахар на такие дела переводить. Вон, в этом году по заброшенным садам яблока дички сколько пропало. Тонны! И сейчас догнивает. Сушить уже нельзя, а на самогонку – самое то. Что ж ты не гонишь?

– С яблок брага кислая. И гнать с неё замаешься.

– Ну, тогда жди, пока тебя кто-нибудь на халяву угостит, из тех, кому не лень с кальвадосом возиться.

– У них допросишься… У Елиных, вон, всё есть, и самогонка, и самосад, так ведь не дают!

– Елины тебе семена махорки давали, что же ты не посадил?

– Я сажал… – тоном законченного двоечника протянул Ванька. – Так выкурил всё ещё весной.

В самом деле, едва появились на грядке первые ростки табака, Ванька принялся драть их и, даже не высушив, крутить цигарки, пока не стравил весь будущий урожай.

– Не сумел до осени дотерпеть, значит, ты сам себе злобный Буратино, – с усмешкой постановил Стас. – Сиди без курева.

Стас раздал старухам гвозди, отдал Анне верёвку – навязывать недавно заведённую и ещё не привыкшую к новому месту корову, оделил всех отрезами цветастого ситца. Всё это время Ванька сидел на краю телеги и ныл.

– Распряжёшь Малыша и поставишь в конюшню, – велел Стас.

– Не буду!.. – истерически завизжал Ванька. – Я курить хочу!

За Ванькой водилось такое: молчать, молчать, а потом устроить орёж с хриплым визгом и брызганьем слюной, приличным разве что обезьяне.

Стас пожал плечами и свернул в сторону конюшни. Конюшня была ещё совхозная, рассчитанная на двадцать лошадей. Последние годы в ней стоял один Малыш, а недавно появилась Звёздочка – жерёбая кобыла, которую, учитывая её положение, освобождали от тяжёлой работы.

Телегу Стас загнал под навес, Малыша поставил в стойло неподалёку от Звёздочки. Слегка успокоившийся Ванька, жалобно матерясь, взял вёдра и поплёлся к кипеню за водой. Поить лошадей и задавать им корм, было его святой обязанностью, и Ванька понимал, что здесь ему послаблений не будет.

Уже темнело, когда Стас, наконец, оказался дома. Без электричества жить приходилось по солнцу: осенью и зимой, едва не впадая в спячку, весной, вообще забывая, что такое сон. Стас затопил плиту, поставил чайник. Когда тот закипел, кинул горсть брусники и веточку мелиссы. Собственного хозяйства у Стаса практически не было, один огород. Скотины он не держал никакой, но жил богато; всё-таки единственный ходок в анклаве. Картошку жарил, нарезая тоненькими ломтиками сало, травяной чай пил с мёдом. Сейчас в анклаве было уже четверо пасечников, и дело это расширялось, поскольку сахара было взять неоткуда. Коровы пока были у немногих, а свиней держали все, кто был в силе. С Покрова и до самого Нового года по деревням резали свиней, словно в старые времена готовили самодельную тушёнку, солили с чесноком сало. Вот только соль была в остром дефиците, даже камень-лизунец из охотхозяйства пошёл в пищу людям. Хорошо ещё, что железная дорога, вместе с полосой отчуждения, оказалась в совместном владении всех городских анклавов. По рельсам, сберегаемым пуще глаза, ползли составы, которые тащили древние, из отстойников выведенные паровозы. Кусты в полосе отчуждения были сведены, и на их месте разбита сплошная линия огородиков, которые не могли прокормить городское население, но какой-то продукт всё же давали.

Поезда ходили не реже раза в неделю. А попробуй, останови движение, и железнодорожная ветка умрёт, превратится в мёртвую зону, ещё на шаг приблизив конец света. С поездами приходила к людям и соль, и чуток каменного угля, и солярка, и иные товары, которых на месте взять неоткуда. С ними же приезжали люди, вскинувшиеся искать лучшей доли неведомо где.

С приходом глухой осени Стас начал ездить в город едва не каждый день, да и не по одному разу, сколько позволял свет. Возил в основном дрова. Мужики рубили лес едва не на самой границе, поближе к городу, не считаясь с прошлыми правилами. Двуручными пилами разделывали стволы на кряжи и так грузили на телегу Стасу. Пилить на поленья и колоть приходилось покупателям, здесь, из-за недостатка рабочих рук этим никто не занимался. И без того всё приходилось делать, как в дедовские времена, а чтобы свалить строевую сосну топором или лучковой пилой нужна и сила, и особая сноровка.

Домой Стас возвращался почти пустым; город уже не мог предоставить достаточно товара, а то, что делалось, стоило немало и особым объёмом не отличалось.

В тот раз, по предварительной договорённости с мастерами Механического завода Стас получил здоровенный капкан, слепленный изо всяких остатков, который предполагалось использовать в ловле кабанов. Дикие свиньи в лесах расплодились сверх всякой меры, патронов у охотников не осталось, а новые, если и появлялись, стоили страшно дорого.

Завершив сделку, Стас поехал по рядам у железнодорожного переезда. На всякий случай у него была на обмен маленькая баночка мёда и шматок вяленой свинины. Никогда не знаешь, что могут вынести на продажу городские, и надо иметь возможность приобрести неожиданный товар.

Юлю Стас заметил издали. То есть, он не знал, что это Юля, он вообще, видел её первый раз в жизни. Просто молодая женщина стоит с протянутой рукой, словно милостыню просит, а рядом, ухватившись за материну юбку, топчется малыш лет двух или трёх, кто их сейчас различит, дистрофиков… И все же, хотя ещё и лица было толком не рассмотреть, вдруг перехватило дыхание, и сердце забилось с перебоями.

Случается такое, очень редко, может быть, раз в жизни, а у иных и вовсе никогда, но встречает человек девушку и словно задыхается от удивительной её красоты, и, ещё не зная о ней ничего, понимает, что это она, та, которую он искал всю жизнь. И мужчина идёт, забыв о делах, работе, о семье, если на несчастье успел её завести. А если нелепые обстоятельства не позволили подойти и заговорить, то волшебный миг уже не повторится, и, даже встретив её лицом к лицу, человек не узнает ту, которая могла составить его счастье.

Стас спрыгнул с телеги и двинулся сквозь толпу. За оставленные вещи он не беспокоился: никто не осмелится воровать у ходока, возмездие настигнет вора, как бы ловок он ни был, и будет всегда одинаковым: смерть немедленная и безобразная.

Юля не была нищенкой. Она пыталась торговать. На раскрытой ладони лежала пара серёжек с голубоватыми топазиками. За такие сейчас можно выменять разве что варёную свёклу.

– Меня зовут Стас.

Юля не ответила, но вскинула глаза, и Стас увидел где-то за пределами взгляда мерцающие огоньки. Не голубоватые, какие были у ребят, которых он привозил домой, и не с малахитовой прозеленью, что он видел у Раисы Степановны и подозревал у себя. Огоньки были почти бесцветны, лишь с лёгкой дымкой, какая отличает чистый раухтопаз.

Сердце трепетало в районе горла. Стас, испугавшись, что чудесное наваждение исчезнет, поспешно сказал:

– Я ходок из ближних деревень. Поедешь со мной? У нас всяко лучше, чем здесь. Парня твоего прокормишь. Это у тебя сын?

– Сын.

– Ну, так поехали.

– У меня муж в Петербурге.

– Где тот Петербург? – воскликнул Стас, стараясь не думать, что у него тоже в Петербурге жена, которой он не видел уже два года, и вестей оттуда никаких не имел.

– И потом у меня здесь подруга, тоже с ребёнком, мы весь последний год вместе выживаем… – как ни странно, именно эти слова решили ход разговора. Худая женщина – а толстых здесь и не было – с блёклым, незапоминающимся лицом, вдруг произнесла:

– Юленька, ты поезжай. Не сама, так хоть Лёника спасёшь. Всё равно, мы здесь не выживаем, а вымираем.

Так Стас узнал, как зовут женщину с дымным огнём в глазах.

– А нас обеих? – неуверенно произнесла Юля.

– Не могу, с трудом выдавил Стас привычные слова. – Я ведь вижу, кого можно довезти, а кто умрёт по дороге. За весь прошлый год я троих перевёз, ты четвёртая.

Юля была в смятении. Она подхватила на руки сына, потом повернулась к подруге, протянула серёжки.

– На, Тамара, тебе нужнее.

Стас вытащил из-под рогожи свёрток с солониной и майонезную баночку мёда.

– Держи. Тут мясо и мёд. Вздумает кто отнять, скажи, что это мой подарок, живо отвяжется.

Со времён приснопамятного нападения прошло не так много времени, но теперь ходоку приписывались такие удивительные свойства, каких у него сроду не бывало.

Тамара скорбно кивнула, принимая выкуп за подругу.

– Письмо напиши, где я…

– Напишу.

Повернувшись к Юлии, Стас подхватил её двумя руками и усадил на передок телеги. Весу в женщине, вместе с сыном и одёжками, было всего ничего.

По толпе пошёл тихий стон, полный зависти и ужаса.

– Сожрут её там, – произнёс чей-то голос. – Или в рабство определят.

– Смотри, как бы тебя не сожрали.

– Меня не сожрут, я невкусный.

Стас тронул лошадь, поехал сквозь раздавшуюся толпу. Возле одной из барахольщиц остановился, приценился к выставленной на продажу женской шубке. Какой зверь поплатился шкурой ради этого изделия, Стас не мог сказать, но шубка была пушистой и даже на взгляд тёплой.

– Мешок картошки дам.

Торговка судорожно кивнула. Цена превосходила самые смелые ожидания.

– Только у меня с собой нет, а шуба сейчас нужна. Картошку послезавтра привезу, ты же меня знаешь.

Видно было, что тётке очень не хочется так просто расставаться с товаром, но и перечить она не смела. Поторгуешься, да и останешься ни с чем.

– Дровишек бы ещё… – наконец выдавила она.

Стас усмехнулся.

– Чёрт с тобой. Привезу малость.

Дальше они ехали, не останавливаясь, да самой границы мёртвой зоны. Людей здесь уже не было, кому охота ходить, рискуя, что вляпаешься неведомо во что, и растечёшься грязной лужей.

Здесь Стас придержал Малыша, спрыгнул на землю, взял и встряхнул купленную шубу.

– Парню твоему сколько лет?

– Лёнечке? Три года на днях будет.

– Жаль. Значит, грудью уже не кормишь?

– Кормлю. Я бы и дальше кормила, только молока уже нет.

– Неважно. Всё равно, замечательно, раз кормишь. Значит, парень от тебя ещё не оторвался, вы с ним единое целое. Нам ведь его тоже надо живым довезти. Быстренько его раздевай и сама тоже раздевайся. Грудь ему дай, неважно, что молока нет, он всё равно вцепится. И ты его в себе прижимай как следует. А чтобы вам не замёрзнуть, я сверху шубу накину.

Юля поспешно принялась раздеваться. Стас отвернулся, чтобы не видеть. Видеть очень хотелось, но не так, не по производственной необходимости.

– Готово? – Стас бережно укутал мехом исхудалое, но бесконечно притягательное тело. – Тогда, поехали.

Мимо тянулись забурьяневшие полисаднички и дома с покосившимися от ветра спутниковыми тарелками, с выбитыми дверями, а порой и с проваленными крышами. Город без людей стремительно превращался в груду развалин.

Миновали место, где растеклась сумасшедшая, не останавливаясь двинулись дальше. Стас, что есть сил прижимался к пушистой шубе, правой рукой обхватив плечи Юлии.

«Ты не посмеешь тронуть ни её, ни ребёнка! – молча, обращался он к судьбе, провидению, к тому, что перевернуло жизнь на Земле и посмело тронуть всех и каждого. – Она мне нужна. Юля, Юлия, Юленька, – катал он на языке имя, которое час назад ничего ему не говорило и вдруг стало самым нужным.

Окончился вымерший частный сектор, проплыли распахнутые ворота автопредприятия, где несколько месяцев существовал крошечный городской аклавчик: десяток слесарей и шофёров, оказавшихся отрезанными от всего мира. Часть из них погибла, пытаясь прорваться в город на двух грузовых автомобилях, куда делись остальные, Стас не знал. Когда анклавчик опустел, Стас заезжал туда, чтобы вывезти остатки бензина, солидол, какие-то запчасти, которые могли пригодиться деревенским умельцам. Теперь мёртвая зона поглотила крошечный островок, где не осталось ничего дельного.

Наконец начался лес, сосновый заповедный бор, который даже в самые разнузданные времена порубливали с опаской. Сейчас вырубленная делянка расширялась с каждым днём, сдерживало её рост только то, что бензопилы давно заглохли, а лучковые пилы имелись далеко не у всех, да и немногие умели ими работать.

Несколько мужиков из Карачарова – второго села, входящего в анклав, – сидели возле штабеля подготовленных к отгрузке кряжей.

– Чой-то ты задержавшись, – приветствовал кто-то Стаса и тут же осёкся: – Ой, да ты, никак, человечка нам привёз.

– Не вам, а нам, – поправил Стас.

– Всё равно, в наши края. И бабонька какая сочная. Не потрогать, так хоть поглядеть.

– Хватит болтать, – недовольно сказал Стас. – Капкан, вот, забирайте и топайте домой. Завтра – выходной, я никуда не поеду, буду гостью на житьё устраивать.

– Па-анятно, – согласились мужики.

Капкан живо сгрузили, Стас, провожаемый любопытными взглядами, поехал дальше. Свернув на просёлок, остановился, сказал:

– Давай Лёню одевай и сама одевайся. Мёртвую зону проехали, а в деревню в таком виде нельзя. Бабушки у нас строгие.

Жилые деревеньки в анклаве сберегались, почти как железные дороги в промышленных районах. Бывало, что и людей подселяли, если совсем уж вымороченным становился хуторок. Понимали люди, что если пропадёт жильё, то надвинется мёртвая зона, меньше станет полей и леса, ближе гибель. Так и шло небытие: на города одним манером на сёла – совсем иначе.

Овдеево – деревня, где Стас был когда-то дачником, а теперь самым, можно сказать, главным жителем, насчитывало десять жилых домов, где спасалось двенадцать живых душ. Елины – нестарая ещё пара со справным хозяйством, у которых, по словам Ваньки, и самогон водился, и самосад. А вот дети Елиных издавна жили в городе, и внуки, приезжавшие на каникулы, тоже успели уехать в школу. Тётка Анна Мурзакова, тоже была в силе, даже корову завела. Была она вдовая, к ней ходил Витька из Федово, но переехать совсем и жить общим хозяйством никак не решался. Ванька Филиппов и Мишка Рукавишников – алкоголики, прежде кормившиеся при бабкиных пенсиях, да и ныне пытающиеся жить старухиными трудами. Остальные жители деревни были бабки разной степени убогости.

А теперь Стас вёз Юлю – молодую женщину с маленьким ребёнком.

При въезде в деревню они встретили Анну, шедшую на луг за коровой. При виде Юли старуха всплеснула руками:

– Ой, Стасик, девоньку какую хорошую привёз! Да ещё и с мальчишечкой! Внучок?

– Это Лёня, ¬– не вдаваясь в объяснения, ответил Стас.

– Лёнечка… – пропела Анна. – Худенький какой… Я сейчас корову подою, молочка принесу парного.

– Спасибо, – произнёс Стас.

Рядом тихо всхлипнула Юля:

– Спасибо…

Подъехали к домам. Изба Стаса была крайней на деревне. Дальше стояло несколько выморочных домов, где никто не жил.

– Это твой дом будет, – Стас указал на тёмную громаду избы-пятистенки, где не двум, а десятку человек жить впору. – Бывшие бабы-Грунины владения. Бабка Груня умерла, дом бесхозным остался. Хороший дом, не так давно построен. Теперь будет твой. Но туда завтра вселитесь; сначала протопить надо хорошенько, а то дом выстыл. Так что, первую ночь – у меня.

Стас остановился у своей избы, такой же тёмной, как и остальные. Соскочил с телеги, помог слезть Юле, толкнул незапертую дверь.

Дома затеплил восковую свечу, и первым делом усадил за стол Лёньку, придвинул ему кружку простокваши и миску с оладьями, которые прочил себе на ужин. Сам принялся растапливать плиту и малую печурку, труба которой тянулась под потолком, давая немедленное и жаркое тепло.

– Ты шубку сними, тут не холодно, и тоже ешь. Это кабачковые оладушки на толокне. Попробуй, они вкусные.

– Я ем, – отвечала Юля, придвигая миску ближе к Лёнику.

– Осенью и зимой, – виновато произнёс Стас, – темно вечерами. Некоторые вовсе при лучине сидят.

– Там было не светлее.

В дверь осторожно постучали. Стас давно привык, что в таких случаях кричать: «Войдите!» – бесполезно; надо пойти и самому открыть гостю дверь.

На крыльце с небольшой кастрюлькой в руках стояла ещё одна ближняя соседка: тётка Дуся.

– На-ко, вот. Ты же не готовил сёдни, а гостей кормить надо. Тут картошка горяченькая, да с мясом. Мишка где-то зайца спроворил, вот и мне досталось мясца.

– Как же он его спроворил – без ружья и собаки?

– Уж и не знаю. Смеётся, говорит: побежал и за уши схватил. А мне принёс свежевать, да готовить.

Стас знал, что Мишка ставит на зайцев, которые по осени принялись шнырять по огородам, самодельные силки. В удачу такой охоты Стас не слишком верил, а, поди ж ты, вот он, заяц.

Особо глазеть на Юлю Дуся не стала – приличия понимать нужно. Представилась сама, сдержанно, чтобы не сглазить, похвалила мальчика и ушла, обещав, что отгонит сани на место и обрядит Малыша.

Следом появилась Анна с парным молоком и мисочкой творога. Лёник к этому времени осовел и клевал носом. Чашку он ухватил крепко и тут же уснул, не отхлебнув молока.

– Давай-ка его укладывать, – Стас переставил свечку, уже наполовину сгоревшую, так, чтобы отблески падали и на кухонный стол, и в маленькую комнатушку, где стояла вторая кровать, которой Стас никогда не пользовался. Стас частенько размышлял, почему в любой избе, даже если там живёт напрочь одинокий человек, непременно стоит две, а то и три кровати. Наверное, оттого, что одиночество враждебно человеку, и всякий, в ком ещё теплится жизнь, надеется, что появится в доме кто-то близкий, и потребуется ему своя постель.

Стас постелил чистое бельё, вдвоём с Юлей они раздели спящего ребёнка и уложили поближе к стенке.

– Давай чаю попьём, пока свечка горит, – сказал Стас.

Юля вдруг всхлипнула.

– Я совсем отвыкла, что люди могут быть добрыми.

– Они добрые, просто жизнь стала нечеловеческая, – Стас помолчал и спросил: – Ты как в городской анклав попала? Ты же не здешняя, городишко маленький, народ примелькался, а тебя я прежде не видел.

– Меня муж в санаторий отправил. Я на шестом месяце была, вот мы и решили, что надо ехать. А тут – обвал. Меня при санатории оставили, я там Лёнечку родила. Зиму продержались, а потом – продукты кончились, света нет, тепла нет, водопровод не работает… Меня никто не выгонял: хочешь – оставайся. Только жить там всё равно стало нельзя. Я и решила пробираться в Петербург, пока поезда ходят. Мы с Тамарой вместе отправились, когда весна началась. Зимой сразу бы сгинули, а летом проще – на подножном корме. Где река или озеро, мы ракушки собирали, беззубки, они же съедобные. Лягушек ловили и ели; что же мы, хуже французов? Я до сих пор не могу понять, ведь голод, люди мрут, до людоедства доходит, но лягушек почти никто не ест. А мы с Томкой ели и детей кормили. Потому, наверное, и живы. – Юлия замолчала и добавила тихо: – Ты меня теперь презирать будешь, за лягушек.

– Нет! – поспешно воскликнул Стас. – Что же я, не понимаю?.. – он чуть помолчал и добавил: – Молока попей и ложись спать. А чай будем пить утром.

Ночью Стас лежал без сна, кусал подушку, прислушивался к дыханию Юли, к Лёньке, который порой начинал метаться и хныкать. Ругательски ругал себя за то, что не сумел подойти к Юле, объяснить, как она нужна ему, сейчас, немедленно и навсегда. И понимал, что нельзя было подойти, даже коснуться нельзя, ведь это значит – воспользоваться её безвыходным положением, определить её в рабство, как объявил на станции какой-то циник. С любимыми женщинами так не поступают.

Любимая… и когда успел, не влюбиться, а полюбить? Ведь ещё утром знать не думал.

И снова прислушивался к Юлиному дыханию, и в груди было больно и сладко. А Юля спала, надёжно защищённая присутствием маленького ребёнка и неожиданной мужской любовью.

Утром всё проще и прозаичнее. На ощупь встать, коснуться подсветки часов (ходят ещё, удалось полгода назад выменять не стухшие батарейки). Вслепую одеться, пойти за дровами. Ночью выпал снег, на улице что-то брезжит. Скрип дверей, рассыпучий грохот поленьев разбудили Юлю; слышно, как она одевается в маленькой комнате. А Лёнька спит – в кои-то веки на мягком, в тепле и сытый, тут можно отсыпаться за все неполные три года.

Высек огонь – хорошо, что по деревням ещё были старики, помнившие это непростое искусство – затопил печь. Отблески пламени осветили кухонный угол.

На свет вышла Юля.

– Доброе утро.

Стас подошёл, положил ладони Юле на плечи.

– Выспалась?

– Ой, замечательно!

Нестерпимо хотелось прижать Юлю к себе и не отпускать никогда, но трезвое утро диктовало иное:

– Давай завтрак готовить. Сейчас плиту затоплю, вскипятим молока и сварим Лёнику толокно с мёдом. А как печка протопится, поставим щи. Ты, вообще, в печке готовить умеешь?

– Не…

– Научу. Потом надо Грунин дом прогреть и баню истопить вам с Лёником. Дел сегодня будет на весь световой день.

Тем всё время и спасался. Дела, дела, всё для того, чтобы следующую ночь Юля провела уже не под его крышей. Что за мазохизм? Но иначе никак. Это его стукнуло неожиданной любовью, а что чувствует Юля – никто не знает. Благодарность, конечно, чувствует, но ведь есть разница между благодарностью и любовью.

Старые запасы дров от Груниного дома ещё не выношены соседями, но надолго их, конечно, не хватит, да и в дом их надо наносить. Лёня, наконец оживший, хотя по-прежнему молчаливый, вовсю помогал, топая в обнимку с поленом. В самый разгар работы появилась Нина Елина, с того края деревни, переговорила о чём-то с Юлей и увела её, крикнув Стасу:

– Не бойсь, сейчас верну твою кралю!

Как и ожидал Стас, Юля вернулась с ворохом детских вещей, увязанных в узел. У Елиных было пятеро внуков, каждое лето они приезжали в деревню, а уехав оставляли шмотки, из которых выросли. Традиция донашивать за старшими давно умерла, но и выбрасывать хорошую одежду Нина не могла, и барахло копилось на чердаке и в сенях. Теперь сбережённое пригодилось. Разумеется, ни о какой плате речи не шло: ребёнку надо – и всё. Стас поневоле вспомнил, как Ванька называл Елиных куркулями, что за гривенник удавиться готовы. Секрет прост: тем, кому можно помочь, надо помогать, а для бездельника Ваньки, способного на халяву пропить и скурить что угодно, жаль и трухлявой щепки.

Споро день шёл. Серьёзных морозов ещё не было, Грунин дом хоть и выстыл, но промёрзнуть не успел и легко набирал тепло. Стас натаскал с родника воды, и Юля перемыла полы и посуду, которой в доме оставалось много. Банька, стоявшая в стороне от домов, поближе к кипеням, дымилась, словно там начинался пожар. Городскому человеку в деревне всё не в привычку. В чёрной бане не вымоешься, а перемажешься в саже, обожжёшься, а то и угоришь. Чтобы обошлось без угара, позаботился Стас, истопив баньку со всем прилежанием. Показал Юле, как бросать кипяток на каменку, чтобы не обвариться паром, в чём замачивать бельё для завтрашней стирки, и как из золы делать щёлок для замачивания. Потом и самим придётся щёлоком мыться, а пока выдал как нарочно сбережённый кусочек детского мыла и мыльницу, чтобы спрятать обмылок от мышей. Мыши до мыла большие охотницы.

Хорошо было рядом с Юлей. Вроде бы делом занят, чисто по-человечески помогаешь обустроиться на новом месте, но всё получается очень по-семейному.

У Нины Елиной одежда сохранялась в чистоте, так что Лёню можно было сразу переодевать в даренное, а для Юли Стас принёс тёплый байковый халат, надеть под шубку, пока собственное бельё будет в стирке.

– Это чьё? – спросила Юля.

– Жены, – ответил Стас и больше не стал ничего объяснять, а Юля не стала спрашивать. По нынешним временам не много разницы – умер человек или остался отрезанным в чужом анклаве.

Стас женился едва придя из армии. Произошло всё молниеносно: через месяц после знакомства они были уже женаты. Обычно такие скоропостижные браки бывают недолговечными, но у Стаса с Валентиной семья получилась прочной, может быть, оттого, что они не слишком досаждали друг другу, позволяя каждому жить по своей программе. Детей у них не случилось; сначала Валентина требовала с этим делом не спешить, говоря, что сперва следует устроиться в жизни и, вообще, нечего плодить нищету, а затем испуганно твердя, что после тридцати первый раз рожать опасно. Так и пролетели мимо детей: сначала рано, потом поздно. А ведь одно время Стас очень неплохо зарабатывал, так что ни о какой нищете речи не шло. Заливщик эпоксидных смол имел хорошую зарплату, большой отпуск. Сокращённый рабочий день и спецпитание. И на пенсию можно было пойти с пятидесяти лет. Вот только за красивые глаза все эти льготы не дают, а смола смоле рознь. Особенно сильно различаются отвердители и пластификаторы. Поработав десяток лет с пиридином и прочими ароматическими аминами, Стас заработал весь букет профзаболеваний и на пенсию вышел не в пятьдесят, а в сорок лет по инвалидности. Именно тогда он купил дом в деревне и уехал лечиться свежим воздухом и козьим молоком. Жил в деревне с начала апреля по конец ноября, а порой и зимы прихватывал. Инвалидской пенсии на сельскую жизнь хватало, а здоровье и вправду начало выправляться.

Валентина была не слишком довольна, что муж практически исчез из её жизни, но и не особо протестовала. Она даже появлялась иногда в деревне, на недельку, не больше. Отсутствие цивилизации удручало её, она не мыслила жизни без горячей воды, ванны, посудомоечной машины и прочих изобретений извращённого разума. Стас порой думал, как там она в городе, где нынче не только горячей, но и холодной воды нет. Впрочем, дальше размышлений дело не шло. Привык жить один, будучи женатым только на словах. А теперь встретил Юлю и понял, что супружество у него было, а любви – нет и не было, даже когда женихался, придя из армии. Иные скажут: «Седина в бороду – бес в ребро». Может они и правы, но слушать их нет никакой охоты.

К полудню выглянуло солнце и живо съело непрочный ноябрьский снег. Настроение стало радостным, словно не ноябрь, а апрель на дворе. Вот только день ноябрьский короток не по-весеннему, чтобы успеть взять от него всё.

Пока Юля мылась сама и намывала Лёньку, Стас привёл в порядок свой дом и разобрался с обедом, припомнив давние умения. Первый раз со времён обвала не просто сварганил что-то съедобное, а изготовил настоящий обед из трёх блюд. С утра в печке томились щи со снетком, те, что в Некрасовской поэме поминаются (анклаву на счастье досталось озеро, где эта рыбка водилась). Пюре Стас взбил до состояния июньского облака, для Лёни наварил компота из подмороженной дички и шиповника, не пожалев туда мёда, а для себя и Юли достал из подпола бутылку сидра, который только-только успел просветлеть и отстояться. Кальвадос Стас не гнал, а сидр у него был, о чём Ванька не знал.

Завтра такого благолепия уже не будет, завтра начнётся работа. Ходок должен ездить в город и обратно, осуществляя, как говорится, смычку города с деревней, или попросту, поддерживая тонкую нить жизни, без которой худо станет всем. Хотя, кажется, куда уж хуже.

Изготовив всё, не выдержал и пошёл к бане. Юлю с Лёнькой встретил на полпути. Оба разрумяненные, чистые. Лёня в пальтишке на вырост, в шароварах, в ботинках с калошками, какие только в воспоминаниях бабушек встречаются и в самых глухих деревнях, где дороги по осени превращаются в разливы грязи. Сейчас, когда не стало бездельно разъезжающих тракторов, поубавилось и грязи, а калоши остались.

На улице всего лишь прохладно, морозы начнутся хорошо если через месяц, но поверх пальтишка повязан шарф, из-под зимней шапки белеет краешек платка, какие непременно повязывают малышам после бани.

А Юля… Очень хотелось подойти и поцеловать её.

Бывают женские лица, удивительно правильные, хоть на картину Тинторетто. Но стоит представить, что целуешься с подобной красавицей – бр-р!.. – нет уж, пусть она сияет на холсте итальянского живописца, и никогда не попадается в жизни. Встречаются лица, они называются сексапильными, на которых навеки застыло выражение трогательной беззащитности. У неразборчивого мужчины подобные девушки вызывают острейшее желание немедленно затащить её в постель. Но целоваться с ними – пустая трата времени. В койку – и всё тут! Только если действительно любишь, поцелуй оказывается самодовлеющим, хочется благоговейно прикоснуться к губам любимой. А красота… Юленька была прекрасна.

Надо же такое придумать: на глазах всей деревни целовать женщину, ведущую из бани малолетнего сына!

Стас, с трудом подавив искушение, подхватил на руки Лёньку, и они пошли к домам, очень благопристойно, но не так, как хотелось бы.

– Обедаем у меня, – произнёс Стас заготовленную фразу.

– Конечно. Только банное брошу, а ты, пока не стемнело, глянешь, как я обустроилась.

Как могла Юля обустроиться в чужом доме? Только прибраться, намыть всё хорошенько. А ещё на комоде, отодвинув выцветшие, едва ли не довоенные портреты Груниной родни, появилась новая, хотя и малость помятая фотография. Непросто было сберечь её за три года скитаний, а таки выжила фотка и заняла почётное место в обретённом доме. На снимке Юля и высокий парень, стоят обнявшись и смеются, глядя на невидимого фотографа. И лицо у Юли такое счастливое, о каком Стас мог только мечтать.

– Это кто?

– Лёня. Муж. Мы здесь за неделю до свадьбы.

Вот, значит, как. Муж. А чего хотел? Ведь понимать должен, что раз у Юли есть сын, то и муж тоже… был. А он, оказывается, и сейчас есть, вот на этой фотографии, а заодно и в сердце. А к Стасу в сердце только благодарность, что спас её и сына от голодной смерти. Лёня, получается, Леонид Леонидович, в честь папы назван.

Смешно и глупо ревновать к фотографии. Никогда этот Леонид не доберётся сюда, обратится в мешок без костей. И всё-таки, он уже здесь, смотрит с карточки, обнимает Юлю, и лицо у Юли счастливое.

Обед прошёл замечательно, только бутылка сидра осталась нераспечатанной, все трое целомудренно пили компот.

Под конец Стаса отпустило настолько, что он смог спросить без желчи, а как бы, между прочим:

– Что ж он за тобой не приехал, когда всё началось? Первые недели полторы поезда ещё ходили нормально. То есть, не совсем нормально, но мужчина мог доехать.

– Он в плавании был, – тихо ответила Юля. – На сейнере в Южной Атлантике. Оттуда так просто не доберёшься. Пока телефоны не сели, он звонил по спутниковой связи, говорил, что обязательно приедет. Потом связь кончилась, и я даже не знаю, доплыли они до Петербурга или сгинули на полпути. Он меня потому в санаторий и отправил, что ему в плаванье уходить надо было. Мои родители в самый первый день позвонили, сказали, что приедут за мной на машине. Никто ж не знал, что за городом творится. Знали только, что на дорогах ужасные пробки. А что там убивает, ещё не известно было. Папа сказал, что проедет в объезд по каким-то просёлкам. Последний раз мама звонила, сказала, что они выехали…

Стас слушал, закусив губу. Потом спросил:

– В наш-то город тебя как занесло? В округе, вроде бы, никаких пансионатов нет.

– Это уже потом. Мы с Томой первые две зимы перекантовались при санатории, а потом решили в Питер пробираться. Всё-таки, там должно быть полегче.

– Почему вы так решили?

– Там Нева, а это рыба. И ходоков там много, тех, кто в окрестных посёлках жил, а на работу в город ездил. Вот мы и вскинулись. Потолкались на станции пару дней. Сам знаешь, ни расписания, ни билетов, ничего. Я спрашиваю: «Он до Питера идёт?». Отвечают: «Да, идёт». Мы как-то с детьми вбились, а он совсем в другую сторону поехал. Так мы и мурыжились всё лето по каким-то станциям. Под железнодорожными мостами прятались, ракушки собирали, улиток. Это ты уже знаешь.

Стас молча кивнул. Ну, что за проклятие такое… и не пожалеть Юлю, не приголубить. Не велит фотография, стоящая на комоде в соседнем доме.

Так бы и занимался самоедством, но с утра предстояла работа. Если уж ты ходок, то изволь ходить как маятник – туда-сюда. Вчерашний день прогулял, значит, сегодня придётся съездить два, а лучше три раза.

С утра Малыша обихаживал Мишка. Конечно, он был алкоголиком, но разум пропил ещё не вполне и дело понимал, так что из деревни Стас выехал до света, с Юлей не повидавшись.

У лесного склада уже ждали карачаровские мужики со своей телегой и старым мерином, давно пережившим кличку Баламут. Телегу как раз кончили нагружать дровами. Стас перебросил туда же два мешка картошки и направил Баламута в сторону города.

Тётка, у которой была взята шуба, встретила его едва не у мёртвой зоны.

– Изождалась вся, боялась, ты уж и не приедешь.

– Как видишь, приехал. Тебе картошку здесь сгружать?

– Ой, поближе бы к дому!

– Сколько по пути будет, подвезу.

Не нравилась ему эта тётка, и её чересчур понимающие взгляды, и то, что шубу она продавала не свою: не по росту ей была шубка. Довёз тётку до поворота, сгрузил на землю картошку, скинул один берёзовый кряж.

– Думала ты колотых полешков привезёшь…

– Кто ж их тебе там колоть будет? У нас рабочих рук нехватка, дрова тебе колоть. Сама расколешь. Или попросишь кого.

– Просить, то делиться придётся.

– А ты думаешь, я не делюсь? Если всё под себя грести, то люди и здесь, и там давно бы передохли.

Спохватился: чего это его на мораль потянуло? – шевельнул вожжами и поехал дальше.

Остальные дрова Стас отвёз на Механический завод. Там в мастерских с горем пополам приведённых в чувство, делали для крестьянских анклавов однолемешные плуги, конные грабли и бороны, прочий инвентарь, который ещё в середине прошлого века начал уходить в небытие, а сейчас вдруг стал востребованным. Для своих здесь же клепали печки-буржуйки и крошечные жаровни. Делалось всё, как говорили мастера, на коленке, муфельные печи остыли давным-давно, а коксовые горны работали на дровах, которые привозил Стас и двое метелинских ходоков. В мастерских было шумно, угарно, но зато тепло, и потому туда набивалась прорва постороннего народа.

Дрова живо сгрузили. Тут же зашаркали пилы, застучали топоры. Каждый хотел быть полезным, чтобы сохранить за собой тёплое, в прямом смысле слова, местечко.

Сегодня везти назад было нечего, и Стас отправился дальше, к железнодорожному мосту. Дороги здесь не было, а тропа проходила почти у самой границы мёртвой зоны. Запретная территория была обозначена столбиками из металлического уголка, на которых натянута ржавая проволока. Кое-где на ней красовались выцветшие красные лоскутки. Этот знак был понятен всем: за проволокой – смерть.

– Куда ты его? Тудей надо, а так не наколешь, он только дальше откатится! – раздался детский голос.

Стас придержал лошадь. По ту сторону проволоки, на запрещённой территории, в непредставимой близости от невидимой смертельной черты в пожухлой траве лежали пятеро ребят лет восьми, в крайнем случае – десяти.

– Эй, пацанва! – позвал Стас. – Вы умом тронулись, там ползать? Вляпаетесь в границу – хоронить нечего будет.

Лежащие обернулись. Ни страха не было на их лицах, ни готовности бежать. Стас с удивлением увидел, что из пятерых ползунов – три девчонки.

– Не вляпаемся, – сказала девочка постарше. – У нас тут всё проверено. Вон, видишь, вешка стоит? – там Лёшку раздавило, а вон у той – Ленку Горохову. Так что мы теперь знаем, докудова можно ползти, а куда – нельзя.

– Зачем вам туда ползать? – повысил голос Стас.

– Яблоки, – хлюпнув носом, ответил один из мальчишек. – Они осыпались, и не достать. А если на проволочину наколоть, то можно вытащить.

В самом деле, метрах в трёх за могильными вешками корявилась дикая яблоня. Видно ехал когда-то в поезде беспечный пассажир, жевал кислую антоновку, а потом кинул огрызок в окно. Семечко из огрызка проросло, стало никому не нужной яблонькой с мелкими горьковато-кислыми плодами. Но теперь за эти подмороженные и наполовину сгнившие яблочки дети платят своими жизнями.

Стас спрыгнул с телеги, подлез под заграждение, спокойно прошёл мимо могильных вешек.

– Это ходок подворский, – слышал он за спиной сдавленный шёпот. – Все яблоки себе заберёт. Эх…

Стас наклонился, принялся подбирать падалицу, кидать её на безопасную землю. Не так много было этих яблок, управился в три минуты. Дети поспешно распихивали полусгнившие яблоки по карманам. Кто-то снял куртку, приспособив её наподобие мешка.

– Держите, – сказал Стас, – и не лазайте сюда больше. Яблоки новые вырастут, а Ленку Горохову не вернёте.

– Вон ещё одно закатилось, – словно отвечая, произнёс чумазый мальчишка.

– Подскажите-ка мне, – сказал Стас, подобрав и кинув забытое яблоко. – Я тут домов не вижу, а где-то здесь две женщины должны жить: Тамара и Юля, с детьми маленькими.

– Эта та, которую ты послевчера забрал?

– Во-во! Тамара-то осталась. Где она живёт?

– Так это дальше. У самого моста, там ещё один переезд был со шлагбаумом и будка рядом. Они в будке жили, там же печка сложена. Только топить нечем стало, дров нету, весь сор спалили.

– Не знаете, дома она сейчас?

– Её вовсе нет. Поезд вчера приходил, так она уехала. И вещи все забрала, и свои, и посестренки. Мы смотрели, там пусто в будке, ничего не осталось.

– Спасибо, – сказал Стас и принялся разворачивать лошадь.

Дети, молча, смотрели. Кто-то уже вцепился зубами в яблоко, высасывая из дряблой мякоти забродивший сок.

Первым побуждением было отдать картошку, что он вёз для Тамары, беспризорным детям, но Стас сдержал порыв. Пройдёт слух, а слухи здесь распространяются мгновенно, и в город можно будет не показываться. Нищие под колёса станут бросаться, придётся по живым людям ехать. А так все знают: ходок нищим не подаёт, только платит в обмен на вещи и услуги.

Стас вернулся к вокзалу, остановился возле багажного отделения. Глухая стена здесь была густо исписана мелом, кусками кирпича и штукатурки. Имена, фамилии, адреса, обращения к потерянным родственникам. Именно это Юля имела в виду, когда говорила, что на каждой станции оставляла письма мужу. Одна из последних надписей гласила: «Юлия Смирнова, Петербург. Уехала с ходоком в деревню».

Смирнова… Нормальная фамилия, не хуже других. Хотя очень хочется, чтобы была другая… его фамилия.

Картошку Стас разделил на три части. Прежде всего, выменял пачку заводских стеариновых свечей. Спросил у продавца. Неужто где-то ещё работает свечной заводик, или свечи сохранились с дообвальных времён, но внятного ответа не получил. Часть картошки отсыпал в обмен на кулёк красноватой калийной соли. Прежде ею дороги посыпали от гололёда. А ныне – в еду сгодится. Людям такую соль есть не больно хорошо, а вот скотине в пойло помалу добавлять – самое то. На остаток взял в подарок Лёньке серебряную чайную ложку.

Расторговавшись, поехал из города. У лесного склада ожидала нагруженная телега и застоявшийся Малыш. Лесорубы немедленно прекратили работу, помогли запрячь Малыша, уселись в свободную телегу и отправились домой, а Стас повёз в город второй воз дров. Туда доехал ещё засветло, а домой вернулся в полной темноте.

Дом встретил его теплом и мерцающим огоньком свечи.

– Приехал, – сказала Юля. Я уж переволновалась. Садись есть, пока горячее.

– Что за меня волноваться? Ещё не так поздно, просто ноябрь, день короткий. Скоро ещё раньше темнеть будет. А пока смотри, что я Лёне привёз. Чай сегодня будет пить по-барски.

Вечер прошёл чудесно, почти по-семейному. Но потом Юля сказала, что Лёника пора укладывать, и они пойдут к себе. И Стас отпустил.

Так и пошло их бытие: день за днём, вечер за вечером, одна одинокая ночь за другой. Юля привыкала к деревенской жизни, ловко управлялась с хозяйством, ходила на выучку к Елиным, которые держали овец, училась у Нины прясть, помогала Анне управляться с коровой и мечтала весной завести не только поросёнка, но и тёлочку.

А Стас продолжал ездить на станцию и обратно, каждый день, успевая делать по две ездки, хотя дни стали совсем короткими. Возил дрова и изредка что-нибудь съестное. Зима начинала подбирать и запасы маломощной деревни. «Ничаво, – говорили старухи, – дожить до первой крапивы, а там отъядимси».

А вот у городских начался настоящий голод с сотнями умерших. Запасы, которые прежде хранились на складах, были полностью подъедены за две предыдущих зимы, из южных районов, где сохранялось какое-то сельское хозяйство, продукты поступали скупо, и дело даже не в том, что их не на что покупать, но и там узким местом были ходоки, которые, даже если захотят, миллионы тонн не свезут.

Глядя на то, что творится в городе, Стас поневоле радовался, что мёртвая зона не пускает толпы изголодавшихся людей ринуться на чуть живую деревню и во мгновение ока сожрать её. Для этого даже не потребуются продотряды.

Картошку, семейный лук деревенские выделяли городу скудно, и чем дальше, тем меньше – берегли на весенние посадки. Излишки капусты, свёклы и моркови давно были проданы, оставалось только на семена и себе в обрез. С точки зрения умиравшего города этот «обрез» был непозволительной роскошью, но тут уже ничего не поделаешь, своя рубашка ближе к телу, отдавать последнее деревня не спешила. По-настоящему из продуктов Стас возил в город только овёс, которым была засеяна часть бывших совхозных полей. До обвала овёс на лесных делянках сеяли егеря, подкармливать, а потом отстреливать кабанов и медведей. Сейчас патронов у охотников не осталось, а идти на медведя, как в стародавние времена, с рогатиной, никто не решался. К тому же, большинство охотников были люди городские и попасть на свои угодья никак не могли. Оставшимся семенным овсом засеяли уже не делянки, а лучшие из сохранившихся полей.

Кое у кого из селян для разных надобностей хранилось в кладовушках помалу ржи или ячменя. Зерно это не стравили в первую зиму, а пустили на семена. Делянки хлеба были покуда невелики, но со следующего года зерно уже пойдёт на продажу. Слабое утешение, что хлев будет потом, если кушать хочется сейчас.

В Подворье и Карачарове народ собрался и, малость поорав и позлорадничав, решил, что городу надо помогать. Как ни верти, а там свои люди, у каждого в райцентре имелась родня. Хлебом и овощами не больно поделишься, а молоком с восстановленных ферм – можно. Конечно, фермы были не то, что при Союзе, не на две тысячи голов, а всего на пару десятков, но и это лучше, чем ничего.

Как всегда вопрос упирался в ходока. Хоть бы молочные реки в кисельных берегах разливались по эту сторону, а как их доставить умирающему городу? Сами не потекут.

После собрания Стас перестал ездить к станции и, тем более, на Механический завод. Его встречали на самой границе, где начинались первые многоквартирные дома, быстро разгружали продукты: пару мешков овса, четыре бидона молока, изредка что-нибудь ещё. Бывало какая-нибудь старушка, повздыхав об уехавших в город детках, проверяла в кладовке запасы и от скудных избытков посылала голодненьким вязку грибочков или нарезанных и высушенных в печке яблок. Платы уже не просили: понимали, что город высушен до дна.

Власть в городе сама собой сконцентрировалась вокруг Механического завода. Здание районной администрации стояло пустое и холодное, а в работающих цехах было тепло. Там делилась провизия, привезённая Стасом и ходоками соседнего анклава, и выдавались скудные пайки. Как это делалось, Стас не спрашивал: меньше знаешь – крепче спишь.

Рабочие закидывали на повозку заранее подготовленные пустые бидоны и мешки, грузили, если что-то было сделано по заказу деревенских, и Стас тут же уезжал. На лесном складе, по ту сторону мёртвой полосы, менял лошадь и успевал сделать ещё две ходки с дровами. Домой возвращался не то чтобы очень поздно, но в абсолютной тьме. Дома его ждало тепло, приготовленный обед, улыбка Юли, а потом холодная одинокая постель.

В тот день Стас сделал всего две ездки. Неожиданная декабрьская метель замела дорогу, а грейдер через мёртвую зону не пустишь. Пришлось пробивать путь на санях, а делать лишнюю поездку в таких условиях, значит зря мучить коня. Старому Баламуту нет дела до людских забот.

По счастью, к полудню метель стихла, а к вечеру и вовсе выглянула луна. Снег заискрился, засверкал, стало светло.

Ваньки, разумеется, не было на месте. Стас сам распряг Малыша, напоил и задал корма. Притворил дверь конюшни и бороздя валенками свежий снег, направился к домам. И уже на полпути услышал истошный Ванькин визг. Доносился он от Юлиного дома.

Стас вздрогнул и побежал. Сразу перехватило дыхание, закололо сердце. Он уж и думать забыл о проклятой инвалидности, а она, вот, как не надо – явилась.

– Ты чо?! – голосил Ванька. – Я трахаться хочу, а ты кочевряжишься, словно целка!

На последнем выдохе Стас ворвался в дом.

Круглая луна пялится в окно. Застывший лунный свет, словно студень, словно слизь мёртвой зоны, распластался по комнате, высветив расхристанного Ваньку и Юлю, прижавшуюся к печи. В руке у Юли печной сковородник на метровой деревянной рукояти. Чёрная отметина на Ванькином лбу показывает, что один раз он уже соприкоснулся с женским инструментом.

Разбираться Стас не стал, всё и так было ясно. Коротко размахнувшись, он ударил Ваньке в харю. Голова мотнулась на тонкой шее, а сам Ванька поспешно сполз на пол. Но вопить не перестал.

– Ты чо руки распускаешь? Сам не ам и другим не дам? А мне надо! Я трахаться хочу, мне бабу надо!

Стас сгрёб Ваньку за грудки, рывком поставил на ноги и вновь приложил ему в морду. Ощущение было такое, словно бил в мешок с мякиной. Голова, да и всё Ванькино тело болталось как налитое слизью, растворившей всё, что должно быть в человеке.

Ванька хрипел неразборчиво.

Стас, не давая Ваньку упасть, прижал его к стене и ударил ещё. На этот раз башке было некуда отшатываться, Стас почувствовал, как хрустнула под кулаком тонкая Ванькина переносица.

– Стас, миленький, не надо! – закричала Юля. – Не бей его, пусть он убирается!

Стас, не отпуская Ванькин полушубок, вытащил из-за пазухи пистолет, отнятый у бандитов, ткнул Ваньке в лицо, так, чтобы вдоволь он мог налюбоваться пристальным зрачком дула.

– Запомни, тварь, ещё раз увижу, что ты даже не в дом впёрся, а калитки коснулся, на осек руку положил, то тебе не жить. Я тебя в слизь превращу.

– Ты мне нос сломал… – прогундосил Ванька. – Я жаловаться буду.

– Кому? – Стас так удивился, что у него даже злость пропала. – Иди, дурак, и помни мои слова.

Он перехватил Ваньку за ворот полушубка, пинком отправил сначала в сени, потом на улицу. Вернулся в дом.

– Юля, с тобой всё в порядке?

Юля уронила сковородник и расплакалась.

– Да что он может сделать, он же шибздик, на него плюнешь, из него дух вон. Но до чего противно, когда он без стука ввалился в дом и потребовал… ну, ты слышал…

– Так, – сказал Стас. – Я его, всё-таки, убью.

– Стас, миленький, не марайся ты об эту мразь. Ну, зачем тебе пистолет? Убери или просто выкини.

– Пистолет как раз нужен. Я же в город езжу через мёртвую зону. Людей на дороге нет, а волки есть. Пока бог миловал, но ведь зима только начинается.

– Хорошо, хорошо… Но на Ваньку плюнь. Ты хороший, умный, сильный, а он просто мелкая дрянь. Ничего бы он мне не сделал. Получил бы ещё пару раз сковородником и уполз бы к себе.

– Я понимаю, но как вспомню, что он орал… Ведь тебя в горстке носить надо, пылинки сдувать… – Стас вдруг, неожиданно для себя самого, опустился на колени. – Я ведь люблю тебя, бесконечно люблю. С первой минуты, как увидел, ещё там. Я потому и привезти тебя сумел, что без тебя жизни нет. День и ночь о тебе думаю…

Юлина рука коснулась его головы, принялась гладить по волосам, не то, лаская, не то, успокаивая.

– Ты хороший, ты самый лучший на свете. Надёжный, добрый, чудесный. Мне бы, дуре, радоваться, что я тебе нужна, ведь я знаю, что Лёня никогда меня не найдёт. Только, если можно, не торопи меня, дай мне привыкнуть к этой мысли…

– Мама!

В кухне появился Лёнька. Босиком, в пижамке, сшитой из привезённого ситчика. Надо же, Ванькин орёж, драка его не разбудили, а может быть, просто сидел затихарившись, понимая, что соваться нельзя. Так велит инстинкт ребёнка, родившегося и выжившего в обвалившемся мире. А теперь опасность миновала, и Лёнька явился.

– Я буду ждать, – сказал Стас. – Сколько надо, столько буду ждать.

День и ночь. И ещё день и ночь. Короткий зимний день и самая длинная в году ночь. Ходок, словно ходики, маятником качается туда-сюда, осуществляя смычку города с деревней. Шесть дней кряду по три изматывающих поездки в день, потом – сутки отдыха. Ходок тоже не может без выходных: надо отоспаться, попариться в бане, деликатно посидеть в гостях, глядя на Юлину улыбку, поиграть с Лёником, сходить с ним на опушку леса, вырубить новогоднюю ёлочку.

Странный ребёнок Лёня, родившийся через неделю после обвала. Три года ему уже сравнялось, идёт четвёртый, а он не говорит. Всё понимает, а сам произносит три слова: мама, Тас – это Стас, и баба – так он называет всех женщин в деревне. Играть ему не с кем, бегает к Елиным, бодаться с ягнятами. Елины рады, у них сердце болит по городским внукам.

И не улыбается Лёня никогда. Ужасно серьёзный молодой человек. Но ласковый. Подойдёт, ткнётся мордашкой в плечо и замрёт, наслаждаясь чувством безопасности, которого так не хватало в первые три года жизни.

Вчера, когда они вдвоём ходили за ёлкой, Стас заметил в Лёниных глазах мерцающую зелёную искру. Неужто ходок растёт? Кто знает, к добру или к худу? Наверное, всё-таки, к добру, человеку нельзя быть запертым даже в большом анклаве.

Отдохнувший Малыш бодро бежит по бывшему шоссе. На неделе Стас накатал отличную дорогу, вчера её самую чуть припорошило снежком, что не мешает ехать. На свежем снегу видны заячьи стёжки, следы лис и одичавших собак, мышиные строчки. Волчьих следов не видно, и это хорошо. Пистолет – пистолетом, а тремя выстрелами от стаи не отобьёшься.

Потянулись заброшенные дома частного сектора, вот и граница городского анклава. Встречающие быстро разгрузили сани: молоко, овёс и новогодние подарки: лукошко яиц и полтуши дикого кабана, влезшего таки в громоздкий капкан, что совсем недавно смастерили на заводе.

Бригадир подошёл к Стасу.

– Там поезд пришёл. У машиниста для тебя посылка. Нам не отдаёт, говорит, велено в собственные руки.

– Сейчас съезжу, – согласился Стас.

Посылку, заранее оплаченную, он ждал так давно, что и надеяться перестал, что она дойдёт до него. И вот, поди ж ты, дошла. Ходоков, даже самых дальних, не обманывают.

От границы до станции – полкилометра утоптанной дороги – крюк не велик. К приходу поезда собирается народ, оживает барахолка.

У самой станции торчит опора линии электропередач. Провода давно срезаны, и решётчатая конструкция бесполезно ржавеет. Сейчас на кронштейнах, где прежде закреплялись изоляторы, висело два тела. Старуха с почерневшим лицом и мужчина. Возраст удавленника было не определить.

Прежде в городе публичных казней не бывало. Увиденное неприятно поразило Стаса.

– Это что? – спросил он у ближайшего прохожего.

– Людоеды, – с готовностью ответил тот. – С поличным взяли, когда они человечину жрали, ну и… подвесили.

Что же, подобного следовало ожидать. Прежней власти нет, старые законы не работают, а выживать нужно. В такой ситуации неизбежно возрождаются древние обычаи. В родном анклаве Стаса, в деревне Карачарово поймали мужика, который спёр полпуда семенного ячменя. И добро бы с голодухи – голода на селе не было, а просто захотелось мужику пивка сварить. Тогда тоже собралась громада, стали судить. А что ему сделаешь? Штрафовать? – так деньги ничего не стоят. Тюрьмы в Карачарове нет, и, по сути дела, весь анклав – одна большая тюрьма. Однако придумали. Разложили вора на площади перед клубом, заголили задницу и всыпали розог, чтобы неделю сесть не мог.

Иные скажут: дичаем. Но это те, кто обвала не пережил, а таких на свете не осталось.

– Снять бы их, – сказал Стас. – Чего они там вонять будут.

– Не завоняют. Зима, холодно. Обещали, что к послезавтрему их снимут. А пока, сказали, пусть повисят в назидание другим любителям.

Стас покачал головой и, ничего больше не сказав, поехал дальше.

У машиниста Стас получил свою посылку. Небольшой мешочек, в каких прежде сахарный песок продавали, а в нём килограмма полтора мелких скользких семечек. Лён. Ещё не скоро городу и деревне станет жизненно необходимо волокно, а вот льняное семя нужно уже сейчас. В Подворье поставят маслобойку, жмых пойдёт скотине, а маслом можно и кушу сдобрить, но главное – это свет. Восковых свечей не напасёшься, сальные воняют, да и жалко свиной жир на свечи переводить. А льняное масло горит ярко и некопотно. Не скоро по избам загорятся смирные огни лампадок, но если сейчас ими не озаботиться, то и вовсе никогда их не будет.

Раз уж оказался на станции, Стас проехал вдоль торговых рядов, которые всё больше напоминали церковную паперть с выстроившимися нищими. Остановился у бывшего багажного отделения, возле стены объявлений, стены плача. Хотел взглянуть на поблекшую надпись: «Юля Смирнова. Петербург. Уехала с ходоком в деревню».

У стены Стас увидел мужчину, очевидно, сошедшего с приехавшего поезда. Мужчина стоял, в сотый раз перечитывая надпись. Стас сразу узнал его, хотя приехавший сильно изменился и ничуть не напоминал красавца с фотографии.

– Леонид?

Леонид обернулся. Стаса обжёг дымный огонь, полыхавший в глазах.

– Я подворинский ходок, – сказал Стас.

– Как она?

– Нормально.

Стас мотнул головой в сторону саней, Леонид, подхватив тощую котомку, пошёл следом за Стасом. Больше он ничего не спрашивал, и это было единственное, что как-то позволяло дышать.

Стас уселся в сани, Леонид устроился рядом.

– Не вздумай с саней спрыгивать, – произнёс Стас, разбирая вожжи.

– Увозит, увозит! ¬– загомонили в толпе.

«Что делаю?.. – стучало в висках. – Что делаю? Но ведь он и без того всё прочёл, понял и уже в следующую ездку встретил бы меня у границы. И не отвяжется, гад, не прогонишь его, ходил бы живым укором, требовал бы Юлю назад. А он понимает, сволочь, что она в городе погибнет? Ни прокормить её, ни защитить он не сможет. А я – могу!

Рабочие, тянущие на санях привезённые Стасом продукты, попались навстречу. Четыре человека волокли сани, ещё десять, вооружённые арматурными прутьями, охраняли обоз.

Стас, не останавливаясь, громко сообщил:

– Второй ездки не будет.

То же повторил у границы. Никто не переспросил, все видели, что на санях два человека.

Потянулся ветшающий частный сектор. Дорога свернула на мост через речушку. Речка махонькая, а мостик бетонный, долго простоит, искать объезд не придётся.

Теперь их никто не видит, кругом пластается мёртвая зона. Если сейчас столкнуть незваного гостя с саней, всё кончится в полминуты. Шлепок о землю, несколько хриплых проклятий и тишина в итоге. Снег припорошит грязное пятно, и только вытаявший по весне ком одежды будет напоминать о разыгравшейся трагедии. Но кто здесь увидит эти тряпки? В городе достаточно мрачно сказать: «Не довёз» – и всё, никто не спросит, не попеняет. А на селе и вовсе не узнают, что кого-то он пытался везти. Пройдёт сколько-то времени, Юля привыкнет к мысли, что ей некого ждать, кроме Стаса. Она станет его женой, верной, доброй, ласковой. Она уберёт с комода проклятую фотографию и, даже наедине с собой, не станет доставать её. Она будет рожать Стасу детей: мальчишек и девчонок с зелёными искрами в глазах. Всё будет хорошо и даже ещё лучше, но Стас будет помнить, что в основе его краденого счастья лежит бесчеловечный обман.

Если ты любишь женщину, а не себя, ты не сможешь её так обмануть.

Лес по сторонам дороги насупившийся, по зимнему спящий, как это бывает не в декабре, а к концу января. Тишина, и волков не слышно. Нет, чтобы прийти и всё за меня решить. И этот тип сидит молча, не лезет в душу с расспросами. Ну, скажи что-нибудь такое, чтобы я смог тебя убить! Молчит, словно на похоронах возле раскрытой могилы.

Лесной склад. Подворские мужики, сегодня их смена, отдыхают возле нагруженных саней. Увидав Стаса повскакивали с распиленных брёвен.

– Тю! Нашего полку прибыло!

– На сегодня – шабашим, – не останавливаясь, проехал мимо.

Всё. Это конец. Мёртвая зона позади, она уже ничего не покроет.

Стас свернул на просёлок, выводящий к деревне.

Что же делать? Ещё десять минут, и они приедут.

Пистолет за пазухой ощутимо давил на сердце. Юля просила выкинуть его или спрятать подальше, а он не выкинул. В обойме всего три патрона. Первую пулю этому типу. Последнюю – себе. А ещё одну? – неужели Юле?

Нет, что угодно, но Юля должна быть счастлива. Должна быть счастлива, во что бы ни стало, поэтому он довезёт красавца, которого Юля зачем-то любит. И ведь Леонид тоже любит её, иначе откуда дымный огонь в глазах, который душит Стаса и не даёт дышать.

Чёрт подери, и ведь не застрелиться, не повеситься, чтобы избавиться от боли в груди. Надо ездить, продолжая постылое служение, пока Лёнька не подрастёт и не заменит его на этом пути.

Ну, хоть что-нибудь! Хоть гром среди ясного неба, неважно, в меня или в него!

Дом, сначала свой, потом Юлин. Старухи до сих пор называют его Груниным домом.

Скрип полозьев, фырканье Малыша, предчувствующего отдых. Сани встали, Стас соскочил на снег. Следом поднялся этот… как его… Леонид.

Дверь распахнулась, на шум выбежала Юля.

Бесконечно долгий миг узнавания, мгновение бездонной тишины. А для Стаса – чёрная воронка обвала, пожирающая надежды, мечты, жизнь.

Стас судорожно глотнул воздух и, заботясь лишь о том, чтобы голос не сорвался на истерический Ванькин визг, проговорил:

– Вот. Привёз тебе его. Забирай.

Content

Обвал