Тан Тван Энг

Дар дождя

Моим родителям,

En vir Regter AJ Buys wat my geleer het hoe om te lewe[1].

Я отдаляюсь. Медленно, но верно. Подобно моряку, который, пустившись в плавание, видит постепенно исчезающий берег, откуда он отчалил, я чувствую, как бледнеет, стирается мое прошлое. Прежняя жизнь еще теплится во мне, но все больше превращается в пепел воспоминаний[2].

Жан-Доминик Боби. Скафандр и бабочка

Tan Twan Eng

THE GIFT OF RAIN

Copyright © Tan Twan Eng 2008

This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, New York, NY, USA. All rights reserved

Copyright © photo by Andries Buys, 2013

© Нуянзина Мария, перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Книга первая

Глава 1

Однажды дряхлая гадалка в храме, древнее, чем она сама, сказала мне, что я родился с даром дождя.

Это случилось давно; тогда я не верил предсказательницам, и мир еще не был полон чудес и тайн. Я забыл, как она выглядела, женщина, прочитавшая мою судьбу по лицу и линиям на ладонях. Она сказала, что оказалась в этом мире, чтобы открывать пророчества тем, кому они предназначены, а потом, как и все мы, должна будет уйти.

В ее словах была правда, потому что в дни моей юности постоянно шел дождь. Безоблачное небо и беспощадный зной, конечно, случались, но память осталась только о дожде, льющем через край низких облаков, размывающем пейзаж в китайскую акварель. Иногда дожди шли так часто, что я удивлялся, почему окружающие краски не блекли, не смывались бесследно, оставив мир окрашенным в тона серой плесени.

В день, когда я познакомился с Митико Мураками, мир тоже был сбрызнут мелким дождем. Дождь шел уже целую неделю, и с приходом муссонов должен был усилиться. Основные дороги на Пенанге уже подтопило, море набухло и посерело.

В тот вечер дождь вдруг ослаб до едва различимой мороси, словно готовясь к появлению гостьи. Спускались сумерки, и запах мокрой травы нитями вился в воздухе, сплетался с ароматом цветов, создавая замысловато благоухающий занавес. Я сидел на террасе в одиночестве, как и всегда, уже много лет, готовый провалиться в сон, и грезил о другой жизни. По дому рассыпалось эхо дверного звонка, робко и непривычно, словно кошка, пробующая лапой новую тропинку, – уж очень редко ему доводилось звучать в этих стенах.

Я проснулся, лежа в кресле; в дали времен мне послышался другой звон, и он сбил меня с толку. Чувство потери было так глубоко, что на несколько секунд лишило меня способности двигаться. Потом я сел, и очки, лежавшие у меня на груди, упали на плитки пола. Я медленно поднял очки, протер полой рубашки и нашел под креслом письмо, которое читал до того, как задремать. Это было приглашение от Исторического общества Пенанга по случаю пятидесятой годовщины окончания Второй мировой войны. Я никогда не посещал их мероприятия, но приглашения приходили исправно. Свернув бумагу, я пошел открывать дверь.

Женщина на пороге или обладала терпением, или была уверена, что я дома. Она позвонила всего один раз. Пройдя через сгустившийся в коридорах сумрак, я открыл тяжелые дубовые двери. На вид женщине было за семьдесят, не намного больше, чем мне. Красивая, несмотря на возраст, одета просто – только очень дорогая одежда может быть настолько простой, – тонкие мягкие волосы стянуты узлом на затылке. У ног притулились простой маленький чемодан и длинный узкий деревянный ящик.

– Что вам угодно?

Она представилась с надеждой, которая, судя по всему, значила, что я должен был ожидать ее появления. Но на то, чтобы отыскать ссылку в недрах памяти, у меня ушло несколько секунд.

Имя моей гостьи называли мне всего раз, печальным голосом, в стародавние времена. Я пытался придумать предлог, под которым можно было отправить ее восвояси, но ни один не годился, потому что у меня возникло чувство, что с той самой секунды эта женщина начала путь, приведший к двери моего дома. Она протянула руку в перчатке, и я пожал ее. Тонкая рука с выступающими суставами на ощупь напоминала птицу, воробышка со сложенными крыльями.

Я кивнул, грустно улыбнулся и повел женщину в дом, останавливаясь в каждой комнате, через которую мы проходили, чтобы зажечь свет. Тучи ускорили приход ночи, а слуги уже разошлись по домам. Холодные мраморные полы поглощали прохладу, но не эхо наших шагов.

Мы вышли на террасу и спустились в сад. Прошли мимо коллекции мраморных статуй – руки-ноги от некоторых валялись в траве, пожираемые плесенью, словно неизлечимой кожной болезнью. Она молча следовала за мной, пока мы не остановились под каузариной, которая росла на краю маленького выступающего над морем утеса. Дерево, которому было столько же лет, сколько мне, скрюченное и усталое, служило нам некоторым пристанищем, пока ветер стряхивал нам в лицо капли воды с игольчатых листьев.

– Он лежит там, – указал я на остров.

От берега до острова было меньше мили, но он казался серым пятнышком, едва различимым сквозь вуаль дождя. Долг перед гостьей, каким бы нежеланным ни было ее присутствие, вынудил меня поинтересоваться:

– Вы останетесь на ужин?

Она кивнула. И тут же, быстрым движением, противоречившим возрасту, опустилась на колени на мокрую землю и прижалась лбом к траве. Я ушел, оставив ее поклониться могиле своего друга. Мы оба знали, что молчания достаточно. Слова могли подождать.

Было так странно готовить на двоих, мне даже пришлось напомнить себе удвоить количество ингредиентов. Как всегда во время готовки, я оставлял в кильватере открытые банки с пряностями, полунарезанные овощи, половники, ложки и разнокалиберные тарелки, закапанные соусами и маслом. Мария, моя горничная, часто жалуется, что я развожу беспорядок. А еще она причитает, чтобы я заменил кухонную утварь, большая часть которой довоенного британского производства и еще вполне крепкая, разве что шумновата и чрезвычайно сварлива, как старорежимные английские горные инженеры и плантаторы, которые каждый день торчат в баре Пенангского плавательного клуба, отсыпаясь там после обеда.

Я посмотрел в сад сквозь большие кухонные окна. Теперь женщина стояла под деревом в полной неподвижности, а ветер тряс ветки и обсыпал ее дождем из сверкающих капель. Спина была прямой, плечи она держала ровно, избежав понурой старческой сутулости. Упругая кожа лица сопротивлялась морщинам, что придавало гостье решительный вид.

Когда я вернулся из кухни в гостиную, она была уже там. Комната, в которой никогда ничего не менялось, с высоким потолком и затерявшимися в темноте гипсовыми карнизами, была обшита деревом. Света факелов в руках статуй черного мрамора, изображавших героев античных мифов, хватало лишь на то, чтобы слабо осветить углы. Стулья из тяжелого бирманского тика, обитые потрескавшейся кожей, потеряли форму от количества сидевших на них поколений. Мой прадед заказывал эти стулья в Мандалае, когда строил Истану. В углу стоял кабинетный рояль немецкой фабрики «Шуманн». Я следил, чтобы он всегда был отлично настроен, хотя на инструменте уже много лет никто не играл.

Она изучала фотографии на стене, возможно, надеясь отыскать его лицо. Ее ждало разочарование. У меня никогда не было фотографии Эндо-сана; сколько бы снимков мы с ним ни сделали, ни на одном не было ни его одного, ни нас с ним вдвоем. Я хранил его портрет в памяти.

Она указала на одну из фотографий:

– Хомбу Додзё Айкикай?[3]

Мой взгляд проследовал за ее пальцем.

– Да.

Эта была сделана во Всемирной штаб-квартире айкидо в токийском районе Синдзюку, я и Морихэй Уэсиба, основатель айкидо. Я был одет в белую хлопковую ги – кимоно для тренировок – и хакаму, традиционные черные брюки, какие носят японцы, и напряженно смотрел в глазок камеры; волосы у меня были еще темными. Рядом с моими пятью футами одиннадцатью дюймами О-Сэнсэй, Великий Учитель, как его называли, выглядел крошечным, как ребенок, и обманчиво уязвимым.

– Вы еще преподаете?

Я покачал головой и ответил по-японски:

– Уже нет.

Она назвала нескольких своих знакомых, мастеров высокого уровня. С каждым новым именем я кивал, и какое-то время разговор вращался вокруг них. Кого-то уже не было в живых, кто-то, как и я, отошел от дел. Но были и те, кто, несмотря на возраст, им было под девяносто, исправно продолжали тренировки, которым посвятили всю жизнь.

Она указала на другую фотографию:

– Это ведь ваш отец? Вы с ним – одно лицо.

Этот черно-белый снимок сделал наш водитель перед самым началом войны. Вся семья стояла перед портиком, и от света солнца и моря голубые глаза отца казались еще светлее, а зубы – совсем белыми. Его аккуратно зачесанная седая шевелюра почти сливалась с ослепительно сияющим безоблачным небом.

– Он был очень красивым мужчиной.

Вокруг него стояли все мы: Эдвард, Уильям и Изабель от первого брака, я – от последнего, и в лице каждого из нас проглядывали отцовские черты. Наши улыбки были неподвластны времени, как будто нам суждено было навеки остаться вместе, смеяться и любить жизнь. Я еще помню тот день, вопреки расстоянию пробежавших лет. Это был тот редкий момент, когда я чувствовал себя частью семьи.

– Ваша сестра? – Она перешла к следующей фотографии.

Я кивнул и посмотрел на Изабель на балконе своей комнаты – в руке винтовка, щеки решительно втянуты, – словно плывущую ввысь в свете огней первого этажа. Я почти ощутил теплый ветер, играющий ее юбкой.

– Это на нашем последнем приеме, до того как война все разрушила.

Дождь стих, и я предложил Митико поужинать на террасе. Она настояла на том, что поможет накрыть на стол, а я закатал навес, чтобы открыть небо. Мы сидели под звездной прогалиной – бороздой в облаках, засеянной сверкающими семенами.

Несмотря на простоту приготовленной мною пищи, ела она с отменным аппетитом. Кроме того, гостья оказалась интересной собеседницей; у меня появилось чувство, что мы с ней были знакомы всю жизнь. Отпив налитого чая, она с удивлением поднесла чашку к носу. Я внимательно наблюдал, пройдет ли она испытание.

– «Благоухание одинокого дерева», – угадала она название сорта, который я специально заказывал в Японии. – Его собирают на плантациях рядом с моим домом. После войны его невозможно было достать, потому что все террасовые поля были разрушены.

В конце ужина она подняла бокал с вином и грациозно повела им в сторону острова.

– За Эндо-сана, – тихо сказала она.

– За Эндо-сана, – кивнул я.

– Прислушайтесь, вы его слышите?

Я закрыл глаза и, да, я его услышал. Услышал его дыхание.

– Он всегда здесь, Митико. Вот почему, куда бы я ни уезжал, меня всегда тянет обратно, – чуть улыбнулся я.

Она взяла мою руку в ладони, и я снова почувствовал ее птичью хрупкость. Голос Митико был полон грусти.

– Бедный друг. Как же вы настрадались.

Я осторожно высвободил руку.

– Нам всем выпали страдания, Митико. И Эндо-сану – больше, чем кому бы то ни было.

Мы сидели молча. Всякий раз, как волна разбивалась о берег, море вздыхало, словно бегун на длинную дистанцию перед финишной прямой. Меня всегда больше тянуло к ночному морю. Днем оно поражает великолепием, тугие волны рушатся с грохотом, гонимые силой всего океана. Но ночью эта сила уже растрачена, и волны набегают на берег с равнодушием монаха, разворачивающего свиток.

Потом она тихим голосом принялась рассказывать мне о своей жизни. Ее речь состояла из беглой, естественной смеси японского с английским, которые переплетались, словно цветные нити, свиваясь в рассказ.

– Я овдовела совсем недавно, все не привыкну к белой одежде[4]. Мой муж, Мураками Озава, скончался в начале года.

– Мои соболезнования, – мне было не понятно, к чему она клонит.

– Мы с ним были женаты пятьдесят пять лет. Он владел компанией по производству электроники, очень известной. После его смерти весь мой мир, вся моя жизнь вдруг потеряли смысл. Меня подхватило течением, я закрылась дома в Токио, отгородившись от всех. Проводила дни в просторном саду, бродила босиком по галечным газонам, нарушая аккуратные круги, созданные Сэки, нашим садовником. Он ни разу не пожаловался, просто день за днем создавал узоры снова. – Взгляд ее был потерянный.

Она не могла справиться с горем. Во внешнем мире совет директоров сходил с ума, потому что муж завещал ей контрольный пакет акций. Она отказалась с ними разговаривать и не отвечала на звонки. Слуги шептались, боясь нарушить молчание в доме.

Но мир заявил о себе.

– Мне пришло письмо от Эндо-сана.

Она так непринужденно отвела взгляд в сторону, словно отвлекшись на блеск росы на траве, что любой другой собеседник счел бы это естественным.

Я был благодарен ей за проявленную доброту, хотя и принял новость c большим самообладанием, чем она от меня ожидала.

– Когда оно было отправлено?

– Больше пятидесяти лет назад, весной сорок пятого. – Она улыбнулась. – Возникло из прошлого, словно призрак. Только представьте, какой путь оно проделало. Он писал про свою жизнь здесь и о вас тоже.

Я позволил ей наполнить наши бокалы. Я много раз бывал в Японии и точно знал, что она оскорбилась бы, сделай я это сам.

– Я расскажу вам, как мы с ним познакомились, – произнесла она, помолчав, словно долго обдумывала это решение.

– Эндо-сан работал на своего отца, владельца успешной торговой фирмы. На самом деле именно он и вел дела, путешествуя по Китаю и Гонконгу. По вечерам он вел занятия в школе айки-дзюцу[5] у нас в деревне. Как дочери самурая, мне полагалось владеть мечом и рукопашной борьбой – будзицу, они ставились выше всех остальных искусств. В отличие от сестер я любила будзицу больше музыки с икебаной.

– В то время айки-дзюцу только начинала развиваться, она еще не превратилась в сегодняшнее айкидо. Мой отец был о ней невысокого мнения, но как только я побывала на тренировке и увидела эти движения, так сразу поняла, что нашла сокровище. Я уверена, что вы понимаете мое чувство: словно сердцу, так долго томившемуся в темноте, вдруг удалось поймать лучик теплого солнца.

Она тихонько засмеялась.

– Вскоре я начала дорожить временем, проведенным с Эндо-саном. Школьные подруги проходу мне не давали, дразнили за чувства к нему. Но я продолжала мечтать, кутаясь в облака фантазий.

– Старший сын в семье, он готовился перенять от отца управление компанией. Поэтому он так часто ездил за границу. Возвращаясь, дарил мне подарки: из Китая, Сиама, с Филиппинских островов, а один раз – платок, сотканный в горах на севере Индии.

Наши встречи стали регулярными. Мы гуляли по пляжу, пытаясь рассмотреть ворота-тории святилища Миядзимы[6], и часто пили чай в парковом павильоне у озера, где кормили уток с послушными вереницами утят. Это были самые счастливые дни на моей памяти.

Первоначальное страстное наваждение укрепилось, став глубже и серьезнее. Мой отец – он был главой муниципалитета – не одобрял нашей дружбы. Конечно, Эндо-сан был намного старше меня, а его семья, пусть и происходила из самураев, перешла в сословие торговцев, которые, как вы, наверное, знаете, занимают в нашем обществе очень низкое положение. Его отец решил превратить принадлежавшие им фермы и прочую собственность в торговые предприятия. Они были богаты, но не вхожи в аристократический круг.

Я подался вперед, стараясь не упустить ни слова. Эндо-сан лишь бегло описывал мне свое детство и никогда не раскрывал свое происхождение до конца. За годы, проведенные в Японии, я пытался провести собственное расследование, но без особого успеха, потому что все документальные свидетельства были уничтожены. И теперь рассказ Митико, рассказ очевидицы, разбудил былое любопытство.

Она заметила мой интерес и продолжила рассказ:

– То, что отец Эндо-сана был опальным судейским чиновником, служило в нашей деревне постоянным поводом для пересудов. Но мне это было совершенно безразлично. Напротив, это укрепило мои чувства, и я часто бывала очень груба с хулителями его семьи. Отец решил, что я провожу с Эндо-саном чересчур много времени, и запретил мне с ним видеться. – Она покачала головой. – Мы были такими послушными детьми. У меня и мысли не возникло ослушаться приказа. Я рыдала каждую ночь, ужасное было время. Это было ужасное время для всей Японии. Чтобы выжить, нам пришлось стать народом, где солдатом был каждый, – вы изучали Японию и знаете об этом. О, это бесконечное скандирование военных лозунгов, жестокие уличные стычки между милитаристами и пацифистами, устрашающие марши и демонстрации! Я все это ненавидела. Их звуки преследовали меня даже в глубоком сне. Отец Эндо-сана был против военщины и открыто высказывал свое мнение. Это сочли преступлением против императора, изменой. Его посадили в тюрьму, а всю семью подвергли остракизму. Эндо-сан разделял взгляды отца, но выражал их с осторожностью. На его жизнь несколько раз покушались, но мнения своего он не изменил. Думаю, в какой-то степени ему помог сэнсэй.

Я кивнул. Эндо-сан учился у О-сэнсэя Уэсибы, знаменитого пацифиста, который, как ни парадоксально, был величайшим мастером боевых искусств всех времен и народов. Я помнил свою первую встречу с О-сэнсэем. Ему было тогда уже под семьдесят, он был тяжело болен, и всего несколько месяцев отделяли его от смерти, но, несмотря на все это, он продолжал швырять меня на татами, пока у меня не сперло дыхание, не закружилась голова и не заныли суставы, испытавшие на себе его захват.

Я поделился этим воспоминанием с Митико, и она рассмеялась.

– Меня он тоже швырял, как тряпичную куклу.

Она встала и вышла в ночь, а потом вернулась ко мне и сказала:

– Однажды, спустя много месяцев, после того как Эндо-сан несколько недель провел в отъезде, мы увиделись еще один раз. Я возвращалась домой с рынка, а он подошел сзади и сказал, чтобы я встретилась с ним на берегу, на нашем обычном месте. Я дошла до дома, соврала матери, будто забыла что-то на рынке, и помчалась на пляж.

Я увидела его первая. Он смотрел на море. Солнце было таким, словно из него вытекли все краски – в море, на его лицо, в его глаза. Когда я поравнялась с ним, он сказал, что уезжает из Японии на несколько лет.

«Куда вы поедете?» – спросила я. «Еще не знаю. Мне хочется увидеть мир, найти ответы». – «Ответы на что?» Он покачал головой. А потом сказал, что ему стали сниться странные сны о других жизнях, других странах. Больше он ничего не объяснил.

Я пообещала его ждать, но он сказал, что я должна жить той жизнью, которая мне предначертана. И что глупо с моей стороны этому сопротивляться. Нам с ним не суждено соединиться. Мое будущее было не с ним. На эти слова я зашлась от гнева. Обозвала его «бака» – идиотом. И знаете, он только улыбнулся и заявил, что он и есть идиот. Больше я его никогда не видела. Много позже до меня доходили слухи, что правительство отправило его куда-то в Азию, в страну, о которой я никогда раньше не слышала, – в Малайю. Я тогда спрашивала себя, как мог противник милитаристской политики японского правительства поступить на государственную службу. Но, как я уже сказала, больше мы с ним не виделись, даже когда он ненадолго приезжал домой. Как бы мне ни хотелось, возможность больше не представилась. Отец устроил мой брак, и меня обучали, как заботиться о будущем муже и вести его дом. Озава, как и Эндо-сан, работал в семейной компании, которая производила электронное оборудование для военных нужд.

Она замолчала; в ее лице, озаренном светом воспоминаний, я увидел лицо девушки, которой она была когда-то, и мне стало немного грустно за Эндо-сана, за то, от чего он отказался.

– Я никогда не переставала о нем думать.

Я откинулся на спинку стула, устав от разговора, растревоженный чувствами, которые появление гостьи во мне всколыхнуло.

– Можно мне переночевать здесь?

Мне не очень хотелось, чтобы посторонний человек нарушал мой режим, тщательно отлаженный за долгие годы. Я всегда предпочитал собственное общество, а те немногие, кто пытался сломать барьер вокруг меня, в процессе набивали шишки. Море. И как обычно, ни намека от Эндо-сана, как поступить, что никогда не мешало мне об этом спрашивать. Было уже поздно, а пенангское такси славилось ненавязчивым сервисом. В конце концов я кивнул.

Я отмахнулся от ее извинений и встал, поморщившись от того, что затекшие суставы предсказуемо захрустели – признак возраста и отсутствия тренировок. Старые травмы настойчиво напоминали о старости и боли, убеждая меня сдаться, но я никогда не был на это согласен.

Я принялся убирать со стола, складывая тарелки стопками.

– У вас нет его фотографии? – поинтересовалась она, помогая мне отнести их на кухню.

В глазах Митико мерцающей звездочкой сверкнула надежда, но я покачал головой.

– Нет. Никогда его не фотографировал.

Звездочка упала в океан.

– Я тоже. Когда он уехал из Японии, у нас в деревне не было ни одного фотоаппарата. Забавно: сейчас компания мужа выпускает один из самых популярных фотоаппаратов в мире.

Я проводил ее вверх по лестнице в гостевую комнату поприличнее. Когда-то была комната Изабель. После войны я заново отделал все спальни, пытаясь начать жизнь сначала, но иногда мне казалось, что только зря потратил время. Для меня эти комнаты выглядели как раньше, в них царили те же звуки и запахи, что и пятьдесят лет назад. Как-то меня спросили, водятся ли в Истане призраки, и я ответил: да, разумеется, естественно. Неудивительно, что гости у меня были редкостью.

На площадке между пролетами она остановилась, подняв глаза на зиявшую в стене дыру.

– Это Изабель, моя сестра. Стреляла здесь кое в кого. – Я так и не заделал эту дыру.

У двери в комнату я поклонился Митико, и она поклонилась в ответ – еще ниже. Оставив гостью, я медленно пошел по дому, одну за другой запирая двери, закрывая окна, выключая свет. Потом вышел на балкон в своей комнате. Это была та самая комната, в которой я жил с тех пор, как родился. Я ощутил, как время растягивается назад, изгибаясь в бесконечную кривую с невидимым концом, подобно береговой линии огромного залива. Сколько людей в мире могут похвастаться тем, что прожили в одной и той же комнате от рождения до – возможно, в моем случае – самой смерти?

Сильный ветер сдул облака с неба. Наступила свежая, чистая ночь, бесчисленные слои звезд над головой придавали темноте неизмеримую глубину. Я думал о письме, полученном Митико от Эндо-сана. Пятьдесят лет! Должно быть, он написал его через четыре года после того, как японцы захватили Малайю, ближе к концу войны. Хаос военного времени, паранойя, постоянные морские и воздушные патрули – у послания имелось достаточно причин затеряться. Пятьдесят невообразимых лет растянулись, словно гигантский отрез ветхого, выбеленного солнцем полотна, полощущегося на ветру. Неужели оно было таким длинным?

Иногда казалось, что еще длиннее.

Под древним светом тысяч звезд проступал остров Эндо-сана; он спал в колышущихся объятиях волн. Я отклонял все предложения продать этот клочок земли и поддерживал его в первозданной чистоте: и маленький деревянный дом, скрытый за деревьями, и поляну, на которой когда-то тренировался Эндо-сан, и пляж, к которому приставала моя лодка.

Воспоминания – это все, что есть у стариков. У молодых есть надежды и мечты, а старики держат в ладонях то, что от них осталось, недоумевая, что случилось с их жизнью. В ту ночь я с горечью оглянулся на прожитые года – от мгновений беспечной молодости через тягостные и ужасные годы войны до одиноких десятилетий после нее. Да, можно сказать, я испытал на своем веку если и не слишком многое, то уж точно почти через край. О чем еще просить? Редко кому выпадает столько и сразу. Я жил, путешествовал по миру, а теперь, словно часы, у которых кончается завод, моя жизнь замирает, стрелки замедляют ход, выбираясь из потока времени. Что остается тому, чье время вышло? Ну, конечно же, прошлое, что с годами стирается, как застрявшая на дне галька стирается потоком воды.

Ночь осветилась лучом маяка из Мунлайт-бей. Луч возвращался снова, снова и снова. В детстве отец – в редкий час, когда не был занят работой, – рассказал нам с Изабель историю маяка. Помню даже имя человека, который был тогда смотрителем, – господин Дипак: его жена узнала, что он ей изменял, бросилась с маяка и разбилась о скалы. Господин Дипак давным-давно умер, а маяк так и стоит, одинокий морской страж, оставшийся на древней вахте даже в наш современный век.

Я вернулся в комнату и попытался уснуть. Как всегда, в ту ночь я попросил, чтобы мне приснился Эндо-сан.

На следующее утро, в отличие от всех утр последних пяти лет, я решил возобновить тренировки. Отыскал в одном из шкафов свою ги, аккуратно выглаженную Марией. Это был мой любимый комплект, и, когда я его развернул, ноздри защекотало от легкого запаха пота, который никогда нельзя полностью отстирать.

Когда я занялся преподаванием, то превратил две комнаты на первом этаже Истаны в додзё[7], «место, где ищут Путь». Пол был застелен японской сосной, отполирован до блеска и покрыт татами. В токонаму, алтарь в маленькой нише с портретом О-сэнсэя Уэсибы, каждый день ставили вазу со свежими лилиями. Зеркальная стена отражала ряд высоких стеклянных дверей, открывавшихся на газон и на море за ним.

Я набирал не больше десяти учеников и наблюдал, как они переходят из дана в дан и открывают собственные школы. Мы часто ездили на семинары и конгрессы по всему миру, проводили показательные выступления и мастер-классы и учились у других мастеров. Время от времени бывшие ученики звонили мне и уговаривали вернуться. Но я отказывался, отвечая, что покинул реку и озеро, перефразируя кантонское выражение «той чут кон ву», которым описывают воинов, по своей воле покинувших свой жестокий мир, чтобы обрести покой.

Сев в позу сейдза – пятки под ягодицами, – я приступил к медитации. Лицо грелось в тепле утреннего солнца, и ко мне медленно приходил покой. Через двадцать минут я взял боккен[8], вытянул его вровень с полом, держа в обеих руках, и поклонился О-сэнсэю. Потом поклонился самому деревянному мечу и принялся за удары. Боккен используется для тренировок, когда настоящий меч-катана непрактичен и опасен. Но это не значит, что деревянный меч бесполезен как оружие. Некоторые знакомые мне фехтовальщики предпочитают его металлическому клинку, и Миямото Мусаси[9], «Святой меч» Японии, был известен тем, что отправлялся на поединки, вооружившись двумя деревянными мечами, и противостоял катане.

Мой боккен длиной около трех с половиной футов изготовил мастер с Сикоку, славившийся умением обрабатывать кедр. Когда-то моя ежедневная тренировка состояла из пяти тысяч ударов: меч входил наискось в макушку противника, разрубая верхнюю половину туловища и разделяя его пополам – от левого плеча до правого бедра, руки двигались без помощи мысли, нанося удары так точно, что дерево вспарывало воздух без малейшего шороха. В это утро я сбился со счета на двух тысячах, но тело знало, что делать, и я доверился ему, не видя ничего, но осознавая все. Глаза наполнились светом, существо наполнилось легкостью, воплощая принцип, который я в себя впитал: «Неподвижность в движении, движение в неподвижности».

Закончив, я обнаружил перед собой Митико в тренировочной форме. Вытянув меч вперед и поклонившись ему, я вернул его на деревянную подставку. Мы вели бой молча, единственным оружием были наши руки. По старшинству дана я настоял на роли нагэ, того, кто защищается и совершает броски. Как атакующему, укэ, ей пришлось довериться мне в том, что я не нанесу ей травму и не переусердствую с силой. Эндо-сан всегда говорил, что доверие между ведущими бой партнерами – основа обучения айкидо, потому что оно позволяло укэ бесстрашно нападать с силой, необходимой для совершенствования техники.

Она вела бой очень умело, ее укэми[10], падения, были мягкими и грациозными; казалось, что ее руки не ударяют о татами, принимая на себя силу моих бросков, а нежно гладят его – так лист касается земли перед тем, как снова воспарить при малейшем дуновении ветра. Ей было далеко до моего уровня, но лишь очень немногие могут со мной равняться. Меня обучал мастер, и мне довелось применять знания на практике. В свою очередь, я стал сиханом – учителем учителей. Разве не так должно быть по законам мира?

Она ожидала, что мы поменяемся ролями и я разрешу ей быть нагэ, как полагалось по традиции, но я покачал головой, и она не стала возражать. К окончанию тренировки мы оба взмокли от пота и тяжело дышали, а наши сердца бешено колотились, ожидая, когда мы вернем их под свой контроль.

– Вы и правда так хороши, как о вас говорят, – заметила она, вытирая лицо полотенцем.

Я покачал головой:

– Когда-то был лучше.

Долгое бездействие притупило мою точность. Но зачем мне сейчас мое мастерство? Мне уже семьдесят два года – кому на меня нападать?

Она прочла мои мысли.

– Вы сильны духом. Для этого и нужны тренировки.

В утреннем свете ее худоба бросалась в глаза, но я не стал спрашивать о здоровье. Айкидо учит смотреть и видеть не только то, что лежит на поверхности, и через физический контакт во время боя я почувствовал, что с ним у нее не все в порядке.

Мы легко позавтракали овсянкой с димсамами[11] под навесом из вьющейся фасоли на террасе. Мария вышла к нам, держа поднос с чаем Бо.

– Мария, это госпожа Митико. Она поживет у нас какое-то время.

Митико подняла бровь.

– Вы же не останетесь в отеле, верно? – уточнил я; Мария все сетовала на беспорядок на кухне, пока я взмахом руки не велел ей уйти обратно в дом. – Оставайтесь здесь. Поезжайте в отель и заберите вещи. – Я наслаждался написанным у нее на лице удивлением, зная, что лишил ее равновесия, предугадав ее намерения.

Мне не терпелось снова услышать ее рассказы о детстве, о жизни с Эндо-саном. Она умела составить компанию. Уже давно я ни с кем не беседовал так откровенно.

– Я буду рад принять вас на несколько дней. Только скажите мне, пожалуйста, чего именно вы от меня хотите?

– Вы отвезете меня к его дому? На тот маленький остров, про который он мне писал?

Именно та просьба, которой я ждал и боялся. Я откинулся на спинку ротангового стула. В отличие от предыдущего дня над нами не было ни облачка.

– Нет, я не смогу этого сделать.

В часть жизни, которую я разделил с Эндо-саном, вход посторонним был воспрещен.

– Тогда мне хотелось бы узнать, что с ним случилось. – Она приняла мой отказ тактичнее, чем я его выразил, подчеркнув свое мастерство в укэми.

– Он мертв. Зачем вам ворошить все это? С чего вдруг?

– Он жив здесь. – Она легонько постучала себя по виску и, помолчав, добавила: – С письмом пришло еще кое-что.

Она зашла в дом и вернулась с узким ящиком. Этот ящик раздражал меня с момента, как я увидел его накануне вечером. Мне следовало сразу же распознать его форму и длину, но подвела упаковка. Теперь я понял, что в нем лежало, и с трудом сохранял спокойствие.

Она сорвала картон и поставила ящик на стол.

– Можете открыть.

– Я знаю, что это.

Мой взгляд потяжелел. Но я протянул руку, открыл ящик и поднял с тряпичного ложа меч Нагамицу[12] Эндо-сана. Я очень часто видел его у него в руках, но дотронулся до него сам впервые в жизни. Это было простое, но элегантное оружие, и ножны из черного лака, прохладные и гладкие на ощупь, тоже были простые, без намека на орнамент. Меч был почти полным подобием моего собственного, один из пары, выкованной знаменитым мастером Нагамицу в конце шестнадцатого века.

– Когда я наконец его получила, он был в ужасном состоянии, весь в ржавчине. Мне пришлось просить оружейника-пенсионера его отреставрировать. – Митико покачала головой. – Осталось не так много тех, кто умеет это делать. Меч очень редкой работы, возможно, лучший из созданных Нагамицу. Для оружейника было честью работать с ним. Он полировал, смазывал, чистил его целых семь месяцев. И наотрез отказался от вознаграждения.

Она взяла меч у меня из рук.

– Вы помните, когда в последний раз видели, как Эндо-сан им пользовался?

– Слишком хорошо, – прошептал я и отвел взгляд в сторону, пытаясь сдержать поток воспоминаний, нахлынувших разом, словно меч пробил брешь в построенной мною дамбе. – Слишком хорошо.

Она посмотрела на меня и прижала руку к губам.

– Я не хотела причинить вам боль. Мне правда очень жаль.

– Я опаздываю на встречу.

Я встал из-за стола, с изумлением отметив, что, несмотря на годы тренировок, совершенно растерян. Ее приезд, наша беседа, меч Эндо-сана – словно ударили все разом. Все усложнялось тем, что противники были неосязаемыми, я не мог отшвырнуть их в сторону. На секунду я замер, пытаясь восстановить утраченное равновесие.

Она заглянула мне в лицо.

– Я не причиню вам вреда. Мне действительно необходимо это узнать.

– Давайте отвезу вас в отель.

Я зашел в дом, оставив меч у нее в руках.

Глава 2

Заехав на черном «Даймлере» в Джорджтаун, я высадил Митико у отеля «Истерн-энд-Ориентал» на Нортэм-роуд. На улицах было уже полно машин, по тротуарам спешила на работу толпа клерков, подбегая по пути к киоскам с едой, чтобы захватить завтрак, порцию наси лемака – сваренного в кокосовом молоке риса с пастой из анчоусов со сладким карри, завернутого в банановый лист и кусок газеты. Я свернул на Бич-стрит, по которой лихо неслись мотоциклисты, проклятие пенангских дорог. Оставив машину привратнику-сикху, я поднялся к себе в кабинет.

Фирма «Хаттон и сыновья» занимала одно и то же здание уже больше века. Ее основал мой прадед, Грэм Хаттон, о котором на Востоке до сих пор ходят легенды. Компания сохранила лишь тень былой славы, но оставалась уважаемой и продолжала приносить прибыль. Во время войны в угол здания из серого камня попала бомба, и оттенок восстановленной кладки отличался от оригинала. Стена до сих пор казалась пятном новой кожи на затянувшейся ране. Садясь за стол, я снова осознал, что компания принадлежала Эндо-сану в той же мере, что и моей семье. Если бы не его влияние, ее бы проглотили японцы. Сколько раз он защищал ее от них? Он никогда мне не рассказывал.

Я принялся читать накопившиеся за выходные отчеты, факсы, электронные письма. Компания продолжала торговать товарами, для торговли которыми была создана, – каучуком, оловом, выращенной в Малайзии сельхозпродукцией. Кроме того, нам принадлежали несколько отелей с хорошей репутацией, недвижимость и три торговых центра в Куала-Лумпуре. Мы управляли рудниками в Австралии и Южной Африке и владели существенной долей акций японских судостроительных заводов. Благодаря знанию японского языка и культуры я стал одним из тех немногих, кто предвидел стремительный рост послевоенной японской экономики и воспользовался этим преимуществом. «Хаттон и сыновья» оставалась частной компанией, чем я очень гордился. Никто не приказывал мне, что делать, и мне не перед кем было отчитываться.

Но при этом моя жизнь подчинялась устоявшемуся распорядку: завтрак дома, любование видами за рулем по дороге на работу, обед где вздумается, потом снова работа до пяти вечера. А потом заплыв в Пенангском плавательном клубе, после чего я пропускал пару стаканчиков и ехал домой.

Я чувствовал себя стариком, и это чувство было не из приятных. Мир проходит мимо, молодежь полна надежд и стремится в будущее. А где остаемся мы? Существует ошибочное представление, будто мы достигаем того, к чему стремимся, в момент, когда превращаемся в стариков, но горькая правда состоит в том, что мы продолжаем стремиться к своим целям, и они остаются так же недосягаемы даже в тот день, когда мы навеки закрываем глаза.

Вот уже пять лет, как я прекратил тренировки, отправив последнего ученика к другому мастеру. Существенно сократил дела за рубежом, перестал совершать ежегодное паломничество в Японию. Осторожно навел справки о возможности продать компанию и остался доволен результатом. Я готовился к последнему путешествию, избавляясь от всех обязательств, отбрасывая швартовы, готовый ринуться в открытое море, как мореплаватель, ждущий попутного ветра.

Меня удивило, что я так расчувствовался; такого не случалось уже много лет. Возможно, это из-за встречи с Митико, встречи с человеком, который знал Хаято Эндо-сана. Чувства, растревоженные внезапным появлением его катаны, никак не улегались, и мне потребовались усилия, чтобы отвлечься от них и заняться работой.

К обеду сосредоточиться стало совсем невозможно, и я решил, что на сегодня хватит. Когда я сообщил об этом миссис Ло, своей бессменной секретарше, та посмотрела на меня, словно меня поразил внезапный недуг.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Хорошо, Адель.

– А вот мне так не кажется.

– И что же вам кажется?

– Вас что-то беспокоит. Снова думаете о войне.

За почти пятьдесят лет она успела меня изучить.

– Вы угадали, Адель. Я думал о войне. Только старики ее помнят. И слава богу, что их воспоминания ненадежны.

– Вы сделали много добра. Люди всегда будут об этом помнить. Старики расскажут детям и внукам. Если бы не вы, я умерла бы с голоду.

– Вы знаете, что многие погибли из-за меня.

Секретарша замешкалась с ответом, и я вышел, оставив ее наедине с воспоминаниями.

Снаружи сияло солнце. Я остановился на ступенях, рассматривая трубы кораблей, торчавшие над крышами зданий. Было рукой подать до набережной Вельд Ки. В это время дня в портовых складах кипит работа: грузчики выгружают груз – джутовые мешки с зерном и пряностями, коробки с фруктами, – перетаскивают его на блестящих от пота спинах точно так же, как кули двести лет назад; рабочие ремонтируют корабли, и из-под их сварочных аппаратов разлетаются сверкающие белые искры, яркие, словно сверхновые звезды.

Время от времени раздавался пароходный гудок; когда я сижу в кабинете, этот звук всегда меня успокаивает, потому что за последние пятьдесят лет совершенно не изменился. В воздухе витал соленый дух моря, смешанный с запахом знойных испарений обнаженного отливом дна. Вороны и чайки зависли в небе, словно детский мобиль над колыбелькой. Солнечный свет отскакивал от зданий – Стандартного чартерного банка, Гонконгского и Шанхайского банков, Индийского дома. Нескончаемый поток машин огибал часовую башню – подарок местного миллионера в память о бриллиантовом юбилее правления королевы Виктории, – внося свою лепту в уровень шума. Нигде в мире я не видел такого света, как на Пенанге, – яркого, ловящего все в резкий фокус, но в то же время теплого и снисходительного, призывающего раствориться в стенах, залитых его сиянием, в листве, которой он дает жизнь. Этот свет освещает не только то, что видят глаза, но и то, что чувствует сердце.

Это мой дом. Несмотря на то что я наполовину англичанин, меня никогда не тянуло в Англию. Англия – чужая страна, холодная и мрачная. И погода там хуже. Я прожил на этом острове всю жизнь и знаю, что именно здесь хочу умереть.

Я пошел по тротуару, лавируя в обеденной толпе из юных клерков, хохочущих с подружками, перекрикивающих друг друга офисных работников, школьников с огромными сумками, понарошку задирающих друг друга, уличных торговцев, звенящих в колокольчики и выкрикивающих названия товара. Некоторые узнавали меня и улыбались едва уловимой улыбкой, которую я возвращал им. Я сам почти стал местной достопримечательностью.

Сразу домой я не поехал, а пересек Фаркхар-стрит и вошел в тенистую прохладу вокруг церкви святого Георгия. Ветер шелестел листвой старых падуковых деревьев, играя тенями на траве. Я сел на покрытые мхом ступени маленького, увенчанного куполом павильона в церковном парке, куда почти не долетал уличный шум. Чирикали птицы, чей хор вдруг расстроила пролетевшая мимо завистливая ворона. На какое-то время я обрел покой. Стоило мне закрыть глаза, и я мог оказаться в любой точке мира, в любую эпоху. Возможно, в Авалоне до рождения Артура. В детстве это была одна из моих любимых сказок, один из немногих английских мифов, которые мне нравились, по волшебству и трагизму он вполне мог сойти за восточный.

Я нехотя открыл глаза. Забывчивость была единственной роскошью, которой я не мог себе позволить. С усилием встал и вышел из церковного двора. Прибавил шагу, чтобы подготовиться к вечеру. Я знал, что меня ждет. Будет тяжело, но в конце концов по прошествии стольких лет я радовался. Понимал, что такой возможности больше не будет. Времени совсем не осталось. По крайней мере, не в этой жизни.

Когда я вернулся из клуба, Митико уже приехала в Истану – лежала в шезлонге у бассейна, покрыв голову огромной панамой. Ее взгляд был устремлен на остров Эндо-сана, а в воздухе царило безмятежное спокойствие, словно женщина уже долго не двигалась. На столике рядом с ней лежала раскрытая книга, прижатая страницами к стеклянной столешнице в ожидании, когда ее снова захлопнут. Я наблюдал за Митико из дома. Она открыла сумку, достала флакон с таблетками и проглотила целую пригоршню.

Выпитый алкоголь давал о себе знать. Клуб был полон завсегдатаев: шумных пьяных адвокатов-индийцев, пытавшихся взять реванш на повторных слушаниях, толстых китайских магнатов, перекрикивавшихся по телефонам с биржевыми брокерами. И дряхлых экспатов-британцев, обломков войны, застрявших в стране, которую полюбили. По крайней мере, они больше не пытались ни воевать со мной, ни бичевать меня за роль, которую я в войне сыграл.

Я попросил Марию приготовить ужин и отправился в душ. Когда я спустился вниз, слуги уже разошлись по домам, оставив нас одних. Митико с любопытством смотрела на стоявшую на столе большую тарелку, накрытую большим куском свежего бананового листа, со свежеприготовленным на гриле филе ската, предварительно замаринованным в смеси чили, лайма и специй. Икан бакар[13] был коронным блюдом Марии – она всегда говорила, что это в ней говорит португальская кровь. Я приготовился наполнить бокалы вином, но Митико остановила мою руку. Из шуршащего свертка появилась бутылка, похожая на пивную.

– Саке.

– А, это намного лучше.

Я вручил гостье две фарфоровые чашечки размером с наперсток. Она разогрела саке на кухне, искусно разлила, и мы залпом опрокинули свои порции. Этот вкус… Позабыл уже. Я покачал головой. Многовато алкоголя для одного дня.

На этот раз мы держались намного непринужденнее, словно знали друг друга всю жизнь. Мне нравился ее смех, легкий, воздушный и совсем не фривольный. В отличие от многих моих знакомых японок она не прикрывала рот ладонью, когда смеялась, и я был уверен, что мои слова действительно ее забавляют. Это была женщина, которая не боится показать зубы, будь то в радости или в ярости.

Саке очень подошло к основному блюду, смягчив остроту соуса. Филе было нежным, и палочками мы легко отделяли мякоть от костей. Размокая, банановый лист добавлял густому маринаду едва уловимый свежий аромат зелени. Поданный на десерт холодный пудинг из саго на кокосовом молоке с растопленным темным пальмовым сахаром Митико явно понравился.

– Я привезла письмо Эндо-сана, – сказала она, когда с едой было покончено.

Моя рука замерла, не успев донести чашку до рта.

– Можете прочитать, если хотите. – Она сделала вид, что не замечает моего сопротивления.

Сделав глоток, я помедлил.

– Может быть, попозже.

Она согласилась и налила мне еще саке.

Мы снова вышли на террасу. Ночь была безмятежной, море отливало металлическим блеском, небо – без единой звезды – стелилось бескрайней чернобархатной простыней. По моему телу разлилось приятное тепло, и я с удивлением осознал, что доволен. Прекрасный ужин, превосходное саке, внимательная слушательница, шепот моря, легкое дуновение ветра, пение цикад – уже немало. В конце концов, чего было еще желать? Я вернулся в гостиную, поставил диск и выпустил в темноту голос Джоан Сазерленд[14].

Митико с улыбкой вздохнула. Она одну за другой вытянула ноги с грацией аиста, ступающего по пруду с лилиями.

– Сегодня утром я проявила бестактность. Я думала, что вам будет приятно снова увидеть его меч, узнать, что он не утерян.

Я перебил ее:

– Вы не знаете очень многого. Я вас не виню.

– Что случилось с вашей семьей, братьями, сестрой?

Она снова наполнила мой наперсток. Если я и удивился, то совсем немного. Конечно же, перед тем как обратиться ко мне, она тщательно изучила положение дел. Возможно, в письме Эндо-сана было что-то про мою семью.

– Все умерли.

Лица родных всплыли у меня перед глазами, словно отражения, колеблющиеся на водной глади пруда.

Под бледным светом луны статуи в саду обрели часть былого великолепия, испуская таинственное свечение.

– Выше по дороге есть дом, который уже много лет как заброшен. По местной легенде, в полнолуние мраморные статуи в его саду оживают и несколько часов кряду блуждают по усадьбе. Сегодня я почти верю, что это правда.

– Как печально. Если бы я была статуей и вдруг ожила, я бы все время искала то, что утратила, последнее из того, что я сделала, пока была жива. Представьте, каково это: влачить существование, превращаясь то в камень, то в плоть, между смертью и жизнью, в постоянных поисках воспоминаний о прошлых жизнях. В конце концов я бы забыла, что ищу. Забыла бы то, что пыталась вспомнить.

– Или можно просто наслаждаться моментом, пока жив.

Едва промолвив это, я понял, насколько лицемерно прозвучали мои слова, сколько в них было иронии.

Сазерленд пела, изливая сердце в ночную тьму. Я сказал Митико, что «Caro nome» Верди была любимой арией моего отца.

– А теперь стала вашей.

Я кивнул.

– Повторите, что вы хотели узнать, вы говорили сегодня утром.

Она отхлебнула саке и откинулась на спинку плетеного кресла.

– Расскажите мне про свою жизнь. Расскажите мне о жизни с Эндо-саном. О ваших радостях и печалях. Я хочу знать все.

Я этого ждал. Мой рассказ пятьдесят лет ждал своего часа, столько же, сколько письму Эндо-сана понадобилось, чтобы дойти до Митико. И все же я колебался – словно кающийся грешник перед исповедником, сомневался в том, хочу ли, чтобы кто-то посторонний узнал обо всем, чего я стыжусь, о моих неудачах, о совершенных мною смертных грехах.

Словно чтобы укрепить мою решимость, она достала письмо и положила на стол между нами. Желтоватые сложенные страницы напоминали старческую кожу с едва заметной татуировкой из поблекших чернил, просвечивавших на неисписанную сторону. Мне подумалось, что мы с письмом похожи. Жизнь, прожитая мною, была сложена так, что мир видел только белую сторону листа, ее дни были вывернуты пустотой наизнанку; едва заметные строки мог рассмотреть только очень пристальный взгляд.

И вот в первый и в последний раз я бережно развернул свою жизнь, открывая читателю написанный старинными чернилами текст.

Глава 3

В день моего рождения отец посадил казуарину. Такую традицию заложил мой дед. Долговязый саженец врыли в землю в саду с видом на море, и ему предстояло вырасти в красивое дерево, крепкое и высокое, с плащом из листьев, легким ароматом смягчающих резковатый дух моря. Это было последнее дерево, которое отцу было суждено посадить.

Я был самым младшим ребенком одного из старейших родов Пенанга. Мой прадед, Грэм Хаттон, служил конторским служащим в Ост-Индской компании и в тысяча семьсот восьмидесятом году отправился в Ост-Индию самолично, чтобы сколотить состояние. Он плавал вокруг Островов пряностей[15], скупая перец и эти самые пряности, и как-то ему случилось войти в расположение к капитану Фрэнсису Лайту, который искал подходящий порт. Капитан нашел его на одном из островов в Малаккском проливе, к северо-западу от Малайского полуострова, в удобной близости от Индии. Остров отличался малонаселенностью, густыми лесами, бугрился холмами и был окаймлен длинными пляжами белого песка. Местные называли его по имени высокой арековой пальмы «пинанг» – в изобилии на нем произраставшей.

Немедленно осознав стратегический потенциал острова, капитан Лайт приобрел его у султана Кедаха за шесть тысяч испанских долларов и британский протекторат от потенциальных узурпаторов. Остров получил название «Остров принца Уэльского», но в итоге стал известен как Пенанг.

Начиная с шестнадцатого века Малайский полуостров был частично колонизирован сначала португальцами, потом датчанами и в конце концов британцами. Последние продвинулись дальше всех, распространив свое влияние практически на все малайские государства. Обнаруженные запасы олова и почва и климат, пригодные для высаживания каучуконосов – оба эти ресурса были жизненно необходимы во времена промышленной революции, – стали причиной междоусобных войн, которые британцы разжигали, чтобы взять государства под свой контроль. Колонизаторы свергали султанов, возводили на трон незаконных наследников, платили за концессии звонкой монетой, а когда даже это не помогало, не гнушались поддерживать угодные им клики силой оружия.

Грэм Хаттон был свидетелем, как капитан Лайт приказал набить пушку серебряными монетами и выстрелить в лес: отец рассказывал, что таким способом Лайт заставлял кули расчищать земли от зарослей. Человеческая природа взяла свое, и замысел удался. Остров превратился в оживленный порт, расположенный в полосе смены направления муссонных ветров. Моряки и торговцы останавливались там на пути в Китай, чтобы передохнуть и насладиться неделями тепла в ожидании, пока сменится ветер.

Грэм Хаттон преуспел: в скором времени была основана фирма «Хаттон и сыновья». В то время Хаттон еще не был женат, и оптимистическое название компании вызвало немало пересудов. Тем не менее он знал, чего хочет, и ничто не могло ему помешать.

Путем различных закулисных сделок и благодаря заключенному в конце концов браку с наследницей семьи коммерсантов мой прадед положил начало собственной легенде на Востоке. Компания получила известность как один из самых прибыльных торговых домов. Но корни династических притязаний Грэма Хаттона простирались глубже: он мечтал о символе, том, что оказалось бы долговечнее его самого.

Особняк Хаттона был построен на вершине небольшого утеса и высился над подводными морскими лугами, сливавшимися в долины Индийского океана. Здание из белого камня, спроектированное архитекторами из пенангского бюро «Старк и Макнил», почерпнувшими вдохновение в работах Андреа Палладио[16], подобно многим домам, строившимся в то время, было окружено рядом дорических колонн, а фасад украшала увенчанная фронтоном изогнутая колоннада. Дверные и оконные рамы были сделаны из бирманского тика, а для постройки прадед выписал каменщиков из Кента, кузнецов из Глазго, мрамор из Италии и кули из Индии. В доме имелось двадцать пять комнат; верный своему честолюбию прадед, частый гость при дворах малайских султанов, назвал его «Истана», что по-малайски означает «дворец».

Главное здание окружал большой газон, подъездную аллею из светлого гравия окаймляли высаженные в ряд деревья и цветочные клумбы. Аллея шла вверх под приятным наклоном, и если встать у входа и поднять взгляд, создавалось впечатление, что выступ фронтона указывает дорогу в небеса. После того как дом перешел к моему отцу, Ноэлю Хаттону, были построены бассейн и два теннисных корта. К главному зданию примыкали отгороженные изгородью в человеческий рост гараж и дом для прислуги – и то и другое бывшие конюшни, которые перестроили, когда страсть Грэма Хаттона к скаковым лошадям сошла на нет. В детстве мы с братьями и сестрой часто ковыряли там землю в поисках лошадиной подковы, радостно вопя всякий раз, как кто-то ее находил, пусть даже подкова была покрыта коркой ржавчины и оставляла на руках железисто-кровяной запах, не улетучивавшийся даже после продолжительного воздействия намыленной щетки.

Иди все своим чередом, я мало бы что унаследовал. У отца было четверо детей, я самый младший. Меня никогда особенно не заботило, кому будет принадлежать Истана. Но дом я любил. Его элегантные очертания и история глубоко меня трогали, я обожал исследовать его закоулки, иногда даже – вопреки боязни высоты – выбираясь через чердачную дверь на крышу. Там я сидел, разглядывая окрестности через рельеф крыши, словно буйволовый скворец на спине у буйвола, и прислушивался к громаде дома у себя под ногами. Я часто просил отца рассказать о предках, чьими портретами были увешаны стены, о пыльных трофеях, завоеванных теми, с кем я состоял в родстве, – подписи под ними прямо указывали на мою связь с этими давно сгинувшими частицами моей плоти и кости.

Но, как бы я ни любил дом, море я любил больше – за его вечную переменчивость, за то, как сверкало на его глади солнце, и за то, как оно отражало малейшее настроение неба. Даже когда я был еще ребенком, море шепталось со мной, шепталось и разговаривало на языке, который, как мне казалось, понимал я один. Оно обнимало меня теплым течением; оно растворяло ярость, когда я был зол на весь мир; оно догоняло меня, когда я бежал по берегу, сворачиваясь вокруг моих голеней, искушая меня идти все дальше и дальше, пока я не стану частью его бескрайнего простора.

– Я хочу запомнить все, – сказал я однажды Эндо-сану. – Хочу помнить все, к чему прикасался, что видел и чувствовал, чтобы оно никогда не потерялось и не стерлось из памяти.

Он посмеялся, но понял.

Отец женился на моей матери, Хо Юйлянь, вторым браком. Ее отец присоединился к массовому исходу в Малайю из китайской провинции Хок-кьень[17] в поисках богатства и возможности выжить. Тысячи китайцев приезжали работать на оловянных рудниках, спасаясь от голода, засухи и политических потрясений. Мой дед сколотил состояние на принадлежавших ему рудниках в Ипохе, городе в двухстах милях к югу от нас. Младшую дочь он отправил в монастырскую школу на улице Лайта в Пенанге, подальше от работавших на него грубых кули.

Отец встретил мать, успев овдоветь. Его жена Эмма умерла, рожая Изабель, их третьего ребенка, и, думаю, помимо прочего, он подыскивал детям приемную мать. Юйлянь познакомилась с отцом на приеме, устроенном сыном китайского генерального консула Чонга Фат Цзы, пекинского мандарина. Ей был семнадцать, ему – тридцать два.

Женитьба отца вызвала в пенангском обществе скандал, но его богатство и влияние многое упростило. Моя мать умерла, когда мне было семь, и, если не считать нескольких фотографий, у меня остались о ней смутные воспоминания. Я старался удержать эти тающие образы, затихающие звуки голоса и исчезающие ароматы, дополняя их услышанным от братьев с сестрой и слуг, которые ее знали.

Мы, четверо детей семьи Хаттон, выросли почти сиротами: после смерти моей матери отец с головой ушел в работу. Он часто ездил в другие страны навестить оловянные рудники, плантации и друзей. Он регулярно садился в поезд на Куала-Лумпур и проводил там по несколько дней, управляя отделением фирмы, расположенным прямо за зданиями суда. Казалось, компания стала его единственным утешением, но брат Эдвард как-то заявил нам, что отец завел там любовницу. В тогдашнем нежном возрасте я понятия не имел, что это значит, а Уильям с Изабель захихикали. Я несколько дней донимал их с расспросами, пока меня не услышала наша ама[18] и не заявила: «Айя![19] Забудь это слово, или я тебя отшлепаю по заднице!»

Отец распорядился, чтобы китайские слуги обращались к нам на хок-кьеньском диалекте, а садовник-малаец – на малайском. Как и многие другие европейцы, считавшие Малайю домом, он настоял, чтобы его дети по возможности получили местное образование. Мы выросли, говоря на местных языках, как и он сам. Это должно было навеки привязать нас к Пенангу.

* * *

До встречи с Эндо-саном я не был близок с братьями и сестрой. Склонного к уединению, меня не интересовали вещи, которыми увлекались и мои одноклассники: спорт, охота на пауков и сверчковые бои на деньги. К тому же из-за смешанного происхождения меня никогда полностью не принимали ни китайцы, ни англичане – две расы, каждая из которых мнила себя выше другой. Так было всегда. Когда я был младше и мальчишки в школе дразнили меня, я пытался объяснить это отцу. Но тот заявил, что все это чушь, что я глуп и слишком чувствителен. Тогда я понял, что у меня нет выбора, кроме как закалить себя от оскорблений и отпускаемых шепотом замечаний и найти свое место.

После школы я швырял портфель в комнату и шел на пляж у подножия Истаны, карабкаясь вниз по вделанным в скалу деревянным ступенькам. Остаток дня я плавал в море и читал, сидя в тени изогнутых луком шелестящих кокосовых пальм. Я читал из отцовской библиотеки все подряд, даже то, чего не понимал. Когда мое внимание покидало страницы, я откладывал книгу и принимался ловить крабов и охотиться на мидий и лангустов, прячущихся на отмелях. Вода была теплой и прозрачной, оставшиеся после прилива озерца кишели рыбой и странными морскими гадами. У меня была собственная маленькая лодка, и я управлял ей, как настоящий моряк.

Братья и сестра были настолько старше, что я проводил с ними очень мало времени. Изабель, которой, когда я родился, исполнилось пять, оказалась самой близкой мне по возрасту, а Уильям и Эдвард были старше соответственно на семь и десять лет. Уильям иногда пытался привлечь меня к своим занятиям, но мне всегда казалось, что он делает это из вежливости, и по мере взросления я обычно находил предлог избегать его общества.

И все же, даже предпочитая собственную компанию, я иногда находил удовольствие в компании братьев и сестры. Уильям, который всегда старался произвести впечатление на какую-нибудь девушку, часто устраивал теннисные вечеринки или пикники с выездом в прохладу горы Пенанг, куда в стародавние времена до моего рождения, когда фуникулера еще не было, путешественники возносились в портшезах на плечах обливавшихся потом китайских кули. На горе у нас был дом, уцепившийся на краю крутого обрыва. По ночам там было холодно, что создавало отрадный контраст с жарой на побережье, а внизу рассыпались огни Джорджтауна, приглушавшие свет звезд. Однажды мы с Изабель заблудились в горных джунглях, сойдя с просеки в поисках орхидей. Она не плакала и даже пыталась меня подбодрить, но я знал, что ей страшно не меньше моего. Мы несколько часов бродили по буйным зеленым зарослям, пока снова не вышли на просеку. Отец часто устраивал в Истане по несколько приемов подряд, и нас то и дело приглашали на вечеринки и приемы в другие дома, на гонки драгонботов[20] на эспланаде, крикетные матчи, скачки и любые события, которые могли хоть в малой степени послужить поводом для танцев, выпивки и смеха. И пусть я неизменно принимал эти приглашения, часто возникало ощущение, что звали меня из-за веса отца в обществе и больше ни почему.

Нашей семье принадлежал островок примерно в миле от берега, густо поросший лесом. Добраться до него можно было только с берега, выходившего в открытое море. Я провел там не один день, представляя себя жертвой кораблекрушения, как будто я один на всем белом свете. Я даже ночевал на острове, когда отец уезжал в Куала-Лумпур.

В начале тридцать девятого года, когда мне было шестнадцать, отец сдал островок в аренду и заявил, что нам больше нельзя на нем появляться, чтобы не побеспокоить жильца. Я был сильно разочарован потерей убежища и несколько недель следил за происходившим. Судя по материалам, которые рабочие перевозили на маленьких лодках, на острове строилось небольшое здание. Я замышлял проникнуть на остров, но запрет отца меня удержал. Я отказался от своего плана и попытался больше о нем не думать.

А на другом конце света, страны, не имевшие к нам никакого явного отношения, готовились к войне.

– Могу ли я поговорить с хозяином дома?

Я слегка вздрогнул. Шла вторая неделя апреля, в ранних сумерках моросил дождь, мелкий, словно подхваченные ветром семена диких трав, обманчивой лаской напоминая о скором наступлении сезона муссонов. Блестел влажный газон, и аромат казуарины расцвечивал запах дождя. Я сидел под зонтом на террасе, читал и разглядывал небо, блуждая в мечтах, наблюдал за тяжелыми облаками, пытавшимися прогнуть горизонт. Слова незнакомца, пусть и сказанные тихим голосом, выдернули меня из моих грез.

Я повернулся и посмотрел на говорившего. Это был мужчина под пятьдесят, среднего телосложения, довольно коренастый. Его волосы были почти серебряными от седины, очень коротко подстриженными и блестели, как мокрая трава. Квадратное, изрезанное морщинами лицо, круглые глаза, странно сверкавшие в сумерках. Черты его лица были чересчур резкими для китайца, и акцент был мне незнаком.

– Я сын хозяина. Что вам нужно?

Я вдруг осознал, что совсем один. Слуги находились у себя, готовили ужин. Я сделал зарубку в памяти, чтобы поговорить с ними о допуске в дом незнакомых людей без всякого уведомления.

– Я хотел бы одолжить у вас лодку.

– Кто вы? – Я был Хаттон, и грубость часто сходила мне с рук.

– Хаято Эндо. Я живу там, – он указал на остров, мой остров.

Вот, значит, как ему удалось войти в дом. Он пришел с берега.

– Отца нет дома.

Вся моя семья уехала в Лондон навестить Уильяма, который уже год как окончил университет, но возвращению домой и работе предпочел английских друзей. Раз в пять лет отец нехотя передавал дела фирмы управляющему и надолго увозил детей в метрополию – практика, которую многие англичане в колониях считали такой же священной, как религиозное паломничество. На этот раз я решил не ехать. Отец остался недоволен, потому что спланировал поездку, чтобы она совпала с началом каникул, и даже договорился с директором школы, чтобы мне разрешили пропустить первый месяц нового учебного года. Но я подозревал, что брат с сестрой испытали облегчение: я часто чувствовал, что им мало нравилось объяснять наличие брата-полукитайца своим английским друзьям и дальним родственникам.

– Тогда я прошу лодку у вас, – незнакомец был настойчив. – Боюсь, мою смыло приливом. – Он улыбнулся:

– Наверное, сейчас она уже на полпути к Индии.

Я встал с плетеного кресла и предложил ему пройти со мной в лодочный сарай. Но Хаято Эндо не двинулся с места, не отводя взгляда от моря и затянутого тучами неба.

– Море способно разбить сердце, правда?

Впервые кто-то другой описал мои чувства. Я остановился, не зная, что сказать. Всего несколько простых слов выразили мое чувство к морю. Его красота действительно разбивала сердце. Несколько минут мы стояли молча, соединенные общей любовью. Ничто не двигалось, кроме дождя и волн. За стеной облаков вспыхивали и набухали вены молний, окрашивая избитое в синяки небо в розовый, и мне показалось, что я вижу, как кровь бесшумно пульсирует по желудочкам огромного человеческого сердца.

– Сейчас море – единственное, что соединяет меня с домом, – произнес он, будто сам удивившись сказанному.

Мы вышли под дождь, и трава губкой запружинила под моими босыми ногами. Лодочный сарай стоял на берегу, и мы спустились вниз по длинной деревянной лестнице. Один раз я поскользнулся, и мужчина мгновенно вытянул руку, удержав меня. Почувствовав ее силу, я тут же обрел равновесие. Взглянув на него, я произнес:

– Я хожу здесь каждый день. Я бы не упал.

Казалось, мое раздражение его позабавило. Место захвата горело, и я с трудом устоял, чтобы его не потереть. Мне было интересно, зачем он арендовал наш остров.

А потом мы оказались на песке. Вокруг были только рев моря и гул ветра. Никаких прочих звуков. Ни единой птицы в небе. Ветер взбалтывал море, разрисовывая его белыми полосами и хлестал нам лица и волосы бесконечным дождем. Было здорово быть живым.

Мы вытащили мою лодку и подтянули ее к месту на берегу, откуда ему было бы легче выгрести против морской ряби. Стоило спустить лодку на воду, как откатывающиеся волны тут же настойчиво потянули ее в море. С этого участка пляжа мне был виден только край Истаны, словно форштевень огромного огибающего мыс судна.

– Спасибо, что одолжил мне лодку, – сказал он с легким поклоном, который я, не задумавшись, тут же вернул. Он посмотрел на остров и снова повернулся ко мне:

– Поедем со мной. Разреши мне отплатить тебе за доброту и угостить ужином.

Он заинтриговал меня, и я шагнул в лодку.

Греб Хаято Эндо ровно, разрезая носом суденышка бурлящие волны. Он направлялся к прибрежной отмели, искусно избегая скал. Как только мы приблизились к острову, он перестал грести, предоставив волнам поднять нас и вынести на берег. Лодка содрогнулась от удара.

Я вылез в воду, чтобы помочь ему втянуть ее на сушу. Вокруг ничто особенно не изменилось. Я огляделся и нашел дерево, под которым так часто засыпал, разморенный послеполуденным зноем, и скалу, на которой сушил одежду. Проходя мимо, я коснулся ее рукой.

Мы покинули берег и пошли между купами деревьев, пока не оказались на расчищенном участке. Я остановился, рассматривая одноэтажный деревянный дом, опоясанный крытой верандой.

– Это вы построили?

Он кивнул:

– Я сконструировал его в традиционном японском стиле. Твой отец дал мне рабочих.

Силуэт дома был четким и легким и красиво вписывался в окружавшие его джунгли. Мысль о том, что его присутствие навсегда изменило остров, вызвала во мне грусть и протест. Словно большой кусок детства исчез без моего ведома, не оставив времени попрощаться.

– Что-то не так?

– Нет, – ответил я и через секунду добавил: – У вас очень красивый дом.

Стоило мне это сказать, как грусть отступила. Раз уж миру суждено меняться, раз уж времени суждено течь вперед, я был рад, что он построил здесь дом.

Хаято Эндо вошел внутрь и зажег лампы, от чего раздвижные двери с экранами из рисовой бумаги приветливо засветились.

Я вошел следом, оставив обувь на пороге так же, как сделал он. Он дал мне полотенце, чтобы обсушиться. Мебели не было, только прямоугольные, подбитые чем-то мягким маты вокруг установленного на полу очага. Он разжег жаровню, поставил на нее котелок и бросил в воду овощи с креветками. Дождь снаружи набирал силу, но в доме было тепло и безопасно.

Рагу закипело, и в маленькую трубу над очагом повалил пар. Запах усилил мой голод. Хозяин помешал содержимое котелка и деревянным половником наполнил две глиняные миски, протянув одну мне.

Он наблюдал, как я ем.

– Сколько тебе лет?

Я сказал.

– И ты не удостоил меня чести узнать твое имя.

– Филип.

Он заглянул в свой внутренний мир и снова встретился взглядом со мной.

– Ты – тот, кто бывал здесь до меня.

Я спросил, откуда он это узнал.

– Ты вырезал на одной из скал свое имя.

– Раньше я плавал сюда каждый день после школы.

Он глянул изучающе, и по его голосу я понял, что ему была понятна моя потеря.

– Пожалуйста, плавай снова, если захочешь.

Приглашение меня обрадовало. За едой я осматривался по сторонам. Комната была не такой пустой, как мне показалось вначале. На стене висело несколько фотографий. И два белых свитка, развернутых от потолка до пола. Я не мог понять того, что на них написано, но их плавные изгибы создавали странный покой. Они были словно река, петлявшая на пути к морю. На полу между свитками лежал меч на лакированной подставке, и у меня не мелькнуло ни тени сомнения в том, что хозяин дома знал, как им пользоваться.

По стене ударила ветка, листья царапнули по крыше. Дождь лил все сильнее, и я по опыту знал, что для лодки море будет слишком бурным и опасным.

– Твоя семья будет волноваться, – заметил он, когда мы вышли наружу и сели на веранде.

Он развернул бамбуковые жалюзи, оставив ветер с дождем снаружи, как впавших в немилость придворных. Я отхлебнул приготовленного им горячего зеленого чая. Вкус мне понравился, и я тут же сделал глоток побольше. Сидели мы в одинаковой позе, согнув колени и подложив ступни под ягодицы. Скоро мои щиколотки уже горели от боли, но вытянуть ноги я отказывался. Даже тогда, в самом начале, мне хотелось показать ему свою выносливость.

Я отстранился от боли, вслушиваясь в наслоения звуков: сквозь стук дождя по крыше пробивалось море, падавшие с листьев капли, позвякивание фарфора, когда мы поднимали чашки и ставили их обратно.

– Беспокоиться некому. Моя семья в Лондоне.

– А ты здесь?

Я не особенно весело улыбнулся:

– Я – отверженный. Полукитайский сын своего отца. Ну, не совсем так.

Я попытался объяснить причины, по которым не поехал вместе с семьей, менее обиженно. Но как объяснишь незнакомцу чувство всеобщего отторжения? Внезапно мне пришла мысль о том, что другие дети становятся сиротами после смерти родителей, а мое сиротское будущее было предначертано в тот вечер, когда мои родители встретились и полюбили друг друга. В конце концов я сказал:

– Мне просто не нравится Лондон, вот и все. Я был там пять лет назад. Слишком холодно. А вы там бывали?

Он покачал головой.

– Сейчас в Лондоне опасно.

– Я слышал, что все разговоры о войне – пустая болтовня.

– Не согласен. Война будет.

Уверенность в собственных словах и вердикт, так не похожий на все, что я раньше слышал, разбудили мой интерес. Он точно был не из наших краев. Я гадал, откуда он и что делает на Пенанге.

Через дверь виднелся один из свитков с каллиграфией.

– Где ваш дом?

– В маленькой деревне в Японии, – ответил хозяин дома, и в его голосе прозвучала тоска.

Я подумал о его словах, сказанных ранее, о том, что море – единственная вещь, что связывает его с домом, и хотя мы только что познакомились, мне стало необъяснимо грустно за него, словно каким-то таинственным образом эта грусть была и моей.

Небо распорола вспышка молнии, за ней последовал треск грома. Я вздрогнул.

– Тебе следует переночевать здесь, – произнес он, поднявшись одним гибким движением. Я последовал внутрь, радуясь тому, что покидаю театр шторма. Он зашел в спальню и вернулся со скатанным матрасом в руках, положив его у очага.

Он поклонился мне, и я не мог не ответить тем же.

– Оясуминасай.

Я решил, что это означало «спокойной ночи», потому что в следующую секунду он задул все свечи, оставив меня в темной комнате, время от времени освещавшейся игрой молний. Я раскатал матрас у очага и через какое-то время уснул.

Меня разбудило несколько коротких резких вскриков. Первые несколько секунд я не мог понять, где нахожусь. Я встал с матраса и раздвинул дверную раму. Солнце еще только потягивалось на другом краю света. Небо по-прежнему закрывали облака, тонко размазанные ветром, в воздухе висела осязаемая свежесть, и даже бьющие о берег волны звучали свежо и чисто.

Он стоял на прогалине под деревьями, сжимая в руках меч, виденный мной накануне. Меч поднимался по дуге, выписанной рукой, и быстро, бесшумно опускался, сопровождаемый резким криком. На Хаято Эндо была белая роба и черные брюки, больше походившие на юбку. Выглядел он очень чужеземно и очень впечатляюще.

Он не замечал меня, хотя я был уверен, что он осведомлен о моем любопытстве. Он рубил, колол, сек и вращал мечом по прогалине, наполняя воздух вибрацией. Вокруг него в круг стояли толстые стебли бамбука, и теперь меч срезал их один за другим, одним движением. Лезвие было настолько острым, что рассекало стебли без единого звука.

Когда он закончил рубить, небо сияло. Его одежда была насквозь мокрой, а серебряные волосы блестели от пота. Он подозвал меня к себе.

– Ударь меня.

Я заколебался, неуверенно глядя на него, гадая, правильно ли я расслышал.

– Давай. Ударь меня, – повторил он тоном, который не оставил мне иного выбора, кроме как повиноваться.

Я запустил ему кулаком в лицо, ударом, не раз выручавшим в школе, когда меня обзывали грязным полукровкой, и ставшим причиной не одной родительской жалобы.

Пару секунд спустя я уже лежал на росистой траве. Дыхание перехватило. Несмотря на то что земля была мягкой, спине было больно. Он помог мне встать на ноги, подав сильную руку с твердой ладонью. При виде моего гнева на лице соперника мелькнуло веселье. Он поднял руку в знак примирения.

– Подойди. Я покажу, как это делается.

Он снова попросил ударить его – медленно. За мгновение до того как мой кулак должен был войти в контакт с его лицом, он ловко отступил в сторону и одновременно приблизился. Его рука поднялась вверх и встретилась с моей; движением по спирали он отвел мою кисть, схватил сзади за горло, развернул мое потерявшее равновесие тело и бросил на землю. Потом разрешил мне проделать с собой то же самое, и после нескольких попыток мне удалось сбить его с ног. Я увлекся.

– Что ты почувствовал?

– Когда я вас бросал, все словно вставало на свои места.

Лучше объяснить не получилось. Если бы я хотел выразиться пафосно, то сказал бы, что мы с землей словно вращались в унисон. Но мой ответ его явно порадовал и показался достаточным.

Он продолжил учить меня почти до полудня. К тому времени я успел порядком проголодаться.

– Хочешь продолжить занятия?

Я кивнул. Он велел приходить на следующий день. Когда мы гребли обратно к берегу, он произнес:

– Ты должен знать, что учитель, принимая ученика, берет на себя тяжелую ответственность. В ответ ученик должен быть готов полностью посвятить себя практике. Никакой неуверенности, никаких задних мыслей. Ты сможешь это пообещать?

Я перестал грести, так как мы уже подплывали к берегу, и задумался над его предупреждением. Солнце палило, рассеиваясь по морской поверхности, отбрасывая на дно тени и кольца из белого света, и заставляло нарисованный приливом песчаный узор колебаться, словно мираж. Чувствовалось, что он сказал мне больше, чем я смог услышать, хотя я и не уловил всего смысла сказанного. Я был уверен в одном: мне хотелось получить то, что он предлагал. Поэтому я кивнул.

Я провел остаток дня, размышляя о странном человеке, который вошел в мою жизнь. Учебный год уже закончился, шли летние каникулы, и я был свободен от монотонности бездумного повторения латинских глаголов и постижения математических формул. Я находился в завидном положении: в деньгах я не нуждался, потому что счета за покупки ежемесячно погашала наша фирма. Прислуга выполняла свои обязанности, оставив меня в покое. Мы заключили негласный договор: ни одна из сторон не подавала отцу отчетов, нелестных для другой. Такое положение дел нас вполне устраивало.

Однако если я собирался стать учеником Эндо-сана, мне нужно было делать это втайне. Большинство слуг было китайцы, и моя дружба с японцем могла разрушить наш договор: китайцы не питали никаких теплых чувств к своим дальним заморским родичам. То, что я был наполовину китайцем, заставляло их предполагать во мне сочувствие к тяжелой участи их оставшихся в Китае семей – даже я знал, по их постоянным рассказам, какие зверства там чинили японцы, – но слуги никогда не догадывались, что я не чувствовал никакой связи ни с Китаем, ни с Англией. Я был ребенком, рожденным между двух миров и не принадлежащим ни к одному. С самого начала я отнесся к Эндо-сану не как к японцу, не как к представителю ненавистной расы, а как к человеку – и именно поэтому между нами сразу возникла крепкая связь.

Я приступил к занятиям айки-дзюцу на следующее утро, положив начало учебному ритуалу, которому почти непрерывно следовал в последующие три года. Затемно, когда за вуалью неба еще виднелись проблески звезд, я греб на остров. И каждый раз Эндо-сан уже ждал меня с суровым от нетерпения лицом.

Мы кланялись друг другу и делали растяжку. Он начал с самых простых приемов, обучая меня уходить с линии атаки плавно, с минимальным количеством движений.

– Чем меньше ты делаешь шагов в бою, тем лучше результат, – сказал он мне на первом уроке.

Во время тренировок Эндо-сан говорил мало, расходуя слова так же экономно, как и излюбленные им короткие, резкие движения.

Еще он учил меня тонкостям выполнения ударов руками и ногами, показывал важные точки, в которые надо целиться.

– Чтобы обеспечить сильную защиту, ты должен знать существующие типы ударов и атак, – сказал он, целя кулаками мне в горло, в грудь и в пах серией из трех коротких невидимых толчков.

Толчки остановились у моего носа; я увидел кожные линии на костяшках его пальцев, растущие пучками бледные волоски и ощутил легкий запах кожи.

– Посмотри вниз.

Его ступня целила мне в колено. Заверши он удар, оно было бы сломано.

– Никогда не смотри на кулаки нападающего. Смотри на его тело в целом. Тогда ты будешь знать, что он тебе готовит.

В первые четыре недели тренировок он учил меня основным движениям. Ежедневные занятия длились по три часа. По воскресеньям Эндо-сан требовал от меня посещать две тренировки – одну утром, другую вечером. Он учил меня укэми – умению падать, перекатываться по земле и вставать в твердую стойку после броска.

Его броски были мощными, и поначалу я сопротивлялся, опасаясь травмы. Когда он пытался запустить меня в воздух, я весь сжимался.

– Тебе надо расслабиться. Если будешь сопротивляться технике, то причинишь себе больше вреда. Следуй за потоком энергии, не борись с ним.

Мне было трудно ему поверить, потому что указания казались противоречивыми. Эндо-сан чувствовал мое противодействие и смятение и пытался убедить, подведя к черно-белой фотографии, висевшей на стене у него дома. На ней одна пара рук хватала за запястья другую. Ладони схваченных рук – пассивных, как я их для себя назвал, – были раскрыты, словно отдыхая на запястьях рук доминирующих. Поначалу руки на снимке создавали впечатление агрессии, но, к своему удивлению, я обнаружил, что чем больше смотрел на эту сцену, тем больше она меня успокаивала.

– Мне всегда казалось, что этой фотографии удалось передать дух айки-дзюцу, – заметил Эндо-сан. – Физическое и духовное единение с партнером. Сопротивления нет, есть только доверие.

Он обхватил мои запястья таким же захватом и попросил вытянуть руки и положить ладони на его запястья. Я тут же почувствовал, что он пытался мне передать. С одной стороны, это прикосновение было одной из основ человеческого взаимодействия, но оно также стремилось к союзу высшего порядка, выходящему за рамки телесного контакта, – и когда Эндо-сан отпустил мои руки, я почувствовал, что потерял что-то бесценное.

– Доверие – основа тренировки. Я верю, что ты не нападешь приемом, о котором мы не договорились, и ты должен верить, что я не причиню тебе вреда, отражая нападение. Без доверия мы не сможем двигаться и ничего не достигнем.

– Но когда вы выполняете броски, мне кажется, что я должен полностью сдаться.

– Именно. Полностью сдаться, но не потерять осознанность. Ты должен всегда чувствовать. Чувствовать мою технику, чувствовать направление силы, как ты движешься в воздухе и как ты соприкоснешься с землей. Чувствуй, откройся, будь бдителен. Если что-то не получится, если прием не удастся или если я тебя подведу, тогда, по крайней мере, ты будешь в состоянии защититься и упасть без травмы.

Он отработал на мне еще несколько бросков; это стало проще. Я не был так напряжен, и движения показались мне более естественными.

– За то, что ты сдался перед броском, тебе полагается полет в подарок.

Это оказалось правдой. Мне быстро понравилось пьянящее ощущение, когда Эндо-сан запускал меня в воздух, я зависал там на пару секунд в свободном падении перед тем, как сгруппироваться в сферу и вернуться на землю. Я обнаружил, что чем яростнее нападал на него, чем больше силы вкладывал в атаку, тем выше он мог меня подбросить и тем дольше длился мой блаженный полет. Я отбросил страх и в конце каждой тренировки просил подбрасывать меня до тех пор, пока не выбивался из сил и больше уже не мог.

У него был холщовый мешок, наполненный песком, который мне полагалось бить и пинать каждый день по несколько сотен раз. Эндо-сан требовал силы и скорости, и чтобы достичь установленных им стандартов, я работал на износ. Он был суров и неумолим, но то, чему он учил, было его страстью, словно он уже тренировал раньше и успел стосковаться по этому занятию. Я наслаждался уроками. Наша сущность расширялась, подобно солнечному свету, заполняющему все уголки неба. Наше дыхание вырывалось наружу через легкие, горло, стопы, кожу; мы выдыхали через зудящие кончики пальцев. Мы дышали, мы жили.

– Вот где зарождаются все силы – в дыхании, «кокю».

Он указал на точку ниже пупка:

– Это «тандэн», центр твоей сущности, центр вселенной. Тебе необходимо постоянно поддерживать его связь с центром противника через свое дыхание и энергию, «ки».

Его глаза блестели, в них пульсировала космическая энергия, передававшаяся и мне. Взгляд меня завораживал, как кролика завораживает взгляд тигра. Он вытянул руки и похлопал меня ладонями по плечам.

– И никогда, ни в коем случае не смотри противнику прямо в глаза. Всегда помни об этом.

Удивительно, как многого можно достичь с прекрасным учителем. «Эндо-сэнсэй», вот как я звал его на тренировках – «учитель». Я знал, что ему было приятно осознать, что я относился к его урокам со всей серьезностью. Он никогда не говорил об этом, но я скоро понял, что он нашел другой способ это показать.

Однажды утром, когда я собирался домой после тяжелой и болезненной тренировки, он со словами «Мы не закончили» остановил меня и попросил пройти с ним в дом. Внутри опустился на колени перед низким деревянным столиком. Открыл какую-то шкатулку и достал из нее кисть. Расстелил лист рисовой бумаги и растер чернильную палочку на квадратной каменной плитке с небольшим углублением посередине, которое скоро заполнилось лужицей чернил. От трения пошел легкий аромат благовоний, словно в воздухе повисли ненаписанные слова. Тушь густела, и, когда ее консистенция показалась Эндо-сану подходящей, он остановился и положил чернильную палочку на мраморную подставку.

– Тушь, чернильный камень, кисть и бумага – эти четыре предмета древние китайцы считали Четырьмя сокровищами кабинета[21].

Он пристально посмотрел на чистый лист рисовой бумаги, словно уже видел написанные на нем слова. Закатал рукав, обмакнул кисть в тушь, заострив о камень, и начал писать.

Оставляя за собой ряд штрихов-насечек и кривых, его рука прижимала кисть к бумаге там, где требовалась жирная линия, и почти отрывалась от нее там, где он хотел оставить еле заметный след. Кончик кисти ни разу не терял контакта с поверхностью бумаги, пока не достигал края листа, и тогда кисть резко поднималась, словно тигр-охотник спрыгивал со скалы.

– Мое имя, – сказал он, протягивая мне кисть. Его пальцы обхватили мои, показывая, как ее держать. – Это все равно что держать меч – не слишком крепко, но и не слишком слабо. По тому как мужчина держит кисть, ты всегда определишь, как он держит меч и как им владеет и даже как он живет свою жизнь.

Я копировал штрихи на рисовой бумаге.

– Существует порядок, определяющий, какой именно штрих делать первым, как комбинации для кэн – меча. И, подобно тому как в айки-дзюцу ты никогда не должен терять связи с противником, ты никогда не должен терять связи между кистью, бумагой и своим центром.

Я попробовал еще пару раз, кисть двигалась неуклюже, словно птица-подранок, ползущая через дорогу. Эндо-сан вздохнул, похоже, у него кончалось терпение.

– Не пиши разумом. Пиши душой. Не думай, движения должны быть свободны от тяжести мыслей.

Он свернул плод моих усилий аккуратным квадратом.

– Достаточно. Я принесу тебе отдельный письменный набор, чтобы ты мог практиковаться самостоятельно.

Он хотел, чтобы я научился говорить по-японски и читать и писать на трех формах письменного японского языка: хирагане, катакане и кандзи.

– Почему я должен учить этот язык?

– Потому что я потрудился выучить твой. – Он посмотрел на меня. – И потому, что однажды это спасет тебе жизнь.

Задача оказалась трудной, но она мне нравилась. Может быть, после долгих лет утомительного однообразия душной школы я наконец-то получил свободу учиться по-настоящему.

Я проводил на острове много времени, даже тогда, когда Эндо-сан уходил на службу в японское консульство. В качестве заместителя консула в северном регионе Малайи он занимался делами малочисленной японской общины. Поэтому у него было довольно много свободного времени, хотя иногда случались приемы и званые ужины, на которых ему требовалось обязательно присутствовать. Он отказался от жилья на территории консульства, предпочтя поселиться сам по себе.

Я сказал ему, что японцев в Азии не любят из-за вторжения в Китай.

– Давай не будем говорить о войне и о том, что нас не касается, – сухо ответил он.

К тому моменту я уже привык к его манере общения, но ответ меня озадачил. Увидев мою обиду, он смягчился.

– Ваше правительство вынуждает нас прекратить наступление в Китае, хотя Япония не объявляла войну Англии и англичан это никак не касается. Сегодня резидент-советник[22] отчитал меня, как мальчишку. Словно я могу повлиять на решения Токио. И это представитель правительства, которое сочло приемлемым превратить здоровую китайскую нацию в опиумных наркоманов, просто для того, чтобы принудить правительство Китая к торговле.

Я отмахнулся от извинений, потому что он был прав. Британские купцы под прикрытием правительственных канонерских лодок дважды начинали войну за ввоз опиума в Китай, сдвигая баланс импорта-экспорта и валютные потоки в свою пользу. Зачем обсуждать события, которые нас не касаются?

Пока он готовил, я рассматривал фотографии на стенах. Эндо-сан оказался заядлым фотографом. У него было много пейзажей Японии, в основном деревни, горы и ботанические сады, но ни одного снимка его семьи. Собственно, людей на его фотографиях вообще не было. В них были какая-то отстраненность, пустота, которые мне не нравились. Создавалось впечатление, что фотографии сделали впопыхах, чтобы они служили напоминанием, а не памятью. Я обратил внимание на высокие, покрытые снегом горы.

– Что это?

– Это самая высокая гора мира, в Индии.

– А это?

Я указал на, судя по всему, единственный снимок, для которого он позировал, хотя даже тогда он был едва различим у подножия массивной статуи Будды, вырезанной в скале из песчаника.

– Это Бамиан, в Афганистане. Одна из трех статуй Будды. Та, перед которой я стою, высотой сто семьдесят футов и вырезана в третьем веке. Меня сфотографировала группа индийских подростков.

– Вы много путешествовали.

На другой стене висели фотографии густых лесов, пустынных пляжей и труднопреодолимых гор. Я узнал оловянные рудники и ровные насаждения каучуконосов, покрывавшие бо́льшую часть западного побережья Малайи. «Хаттон и сыновья» владела большим количеством каучуковых плантаций, и эти снимки воскресили в моей памяти утреннюю тишину, когда работники ходили туда-сюда вдоль рядов каучуконосов, делая надрезы в их коре и направляя струйки млечного сока в стоявшие под надрезами емкости.

Мое внимание привлекла картина, висевшая в маленькой нише. Рисунок, выполненный черной тушью, разведенной до разных оттенков, простыми и почти небрежными мазками. На рисунке был изображен лысый человек с густой бородой, в одеянии, подразумевавшемся в сплошном мазке кисти. Его глаза были широко открыты и казались лишенными век. Остальная часть картины была пуста. Я подошел поближе, чтобы рассмотреть рисунок, смущенный пристальным выражением широко раскрытых глаз с черными белками.

Увидев мой интерес, Эндо-сан пояснил:

– Это моя копия с картины Миямото Мусаси. Человек на рисунке – Дарума[23], дзен-буддийский монах. Не трогай, – резко сказал он, когда я поднял руку и провел ею по глазам монаха, словно мог их закрыть и дать ему отдохнуть.

Я знал, кто такие буддисты, благодаря сестре матери – тетя Юймэй была преданной последовательницей Будды. Но что такое «дзен-буддист»?

– Это направление в буддизме, созданное Дарумой. Оно учит искать просветление через медитацию и строгую физическую дисциплину. До того как ты спросишь: просветление – это момент полной ясности, чистого блаженства. Это мгновение, когда тебе открывается вся вселенная. У кого-то на его достижение уходят годы, у кого-то – месяцы или, может быть, дни, а кому-то оно недостижимо. В Японии мы называем просветление «сатори». В анналах дзен-буддизма существуют свидетельства, что наряду с учеными мудрецами и патриархами храмов сатори достигали молодые послушники, необученные монахи и подметальщики, – в глазах Эндо-сана мелькнула смешинка. – Никакой дискриминации. Оно приходит тогда, когда приходит.

– А вы – просветленный?

Он прервал свое занятие и грустно улыбнулся:

– Нет. И никогда не был.

– Но почему?

– У меня нет ответа на этот вопрос. Сомневаюсь, что даже мой сэнсэй смог бы на него ответить.

– А я стану просвещенным? – спросил я, хотя на тот момент мог понять только обрывки значений, скрытых в его словах. Но этот вопрос выставлял меня серьезным и умным. Мне казалось, что его нужно было задать.

– Я могу только показать тебе путь, вот и все. Что ты сделаешь с этим знанием и что оно сделает с тобой, от меня не зависит.

Каждый наш урок заканчивался получасовым сеансом медитации дзадзэн, сидячей медитации. Ее целью было освободить мой разум, достичь того, что он называл «пустотой». Эндо-сана раздражала моя неспособность в этом преуспеть. Думать ни о чем и обо всем одновременно было трудно. Я старался изо всех сил, но пустота каждый раз ускользала. Это меня расстраивало, потому что мне хотелось показать ему, что я вполне мог добиться того, что казалось мне самым простым на свете. Разве мне не хватило школьной практики, чтобы считать себя экспертом?

– Представь, что твое дыхание – это длинная, тонкая струна. Теперь втяни ее внутрь на вдохе как можно глубже. Глубже легких, в точку прямо под пупком, в свой тандэн. Остановись, дай ей покружиться внутри и представь, как на выдохе ее из тебя вытаскивают. Вот и все, о чем тебе нужно думать во время дзадзэн; потом, когда у тебя будет больше опыта, ты даже об этом думать не будешь. Ты перестанешь замечать, как дышишь. Но это потом.

Одна необходимость сидеть по-японски, согнув колени и подложив ступни под ягодицы, сводила меня с ума. Мое внимание неизбежно отвлекалось, в сознание врывался поток мыслей и образов, и я терял настрой.

Это были волшебные дни, хотя уже совсем скоро нитям, связующим мир, было суждено порваться. Европа вступала в войну, а Япония устанавливала марионеточный режим в Маньчжурии, чтобы обеспечить себе плацдарм для покорения беззащитного Китая. Наступало тяжелое время. Но солнце еще светило над Малайей, над бесконечными рядами каучуконосов и над оловянными рудниками с их меланхоличным лунным ландшафтом, где грубые выносливые иммигранты-кули из народности хакка сидели на корточках в грязевых ямах, тоннами просеивая землю и воду, чтобы отыскать несколько крупиц оловянной руды. Впереди еще были вечеринки, поездки на гору Пенанг по выходным, пикники на пляже…

Эндо-сан хлопнул меня по спине, и я торопливо бросился ловить свою собственную запутавшуюся нить.

Я сидел лицом к морю, волны набегали на берег со звуком тикающих часов.

– Посмотри туда, – он указал на горизонт. – Видишь точку, где океан соприкасается с морем? Сидя здесь, ты думаешь, что эта точка неподвижна. Но стоит тебе сдвинуться с места, хоть на дюйм, и точка тоже сдвинется. Вот куда тебе нужно отправить свой разум – в точку, где вода соприкасается с воздухом.

Я понял, что он хотел мне сказать, и – в первый раз – у меня получилось достичь состояния полной осознанности, пусть всего на пару секунд. В этот краткий отрезок времени я был в той точке и везде одновременно. Сознание расширилось, разум раскрылся, сердце наслаждалось полетом.

Глава 4

Покупая Пенанг у султана Кедаха, капитан Фрэнсис Лайт мечтал превратить его в оживленный британский порт. Он назвал порт Джорджтаун в честь короля Англии. Ко времени моего рождения первоначальное поселение превратилось в лабиринт улиц, протянувшийся от пристани до края густых девственных джунглей.

Джорджтаун был поделен на секторы в соответствии с расой жителей. Естественно, британцы заняли лучший. Поэтому в районе порта главным было здание форта Корнуолис и армейские бараки. Здания Ост-Индской компании, фирм «Хаттон и сыновья» и «Эмпайр-трейдинг», Чартерного банка и Гонконгского и Шанхайского банков – все располагались в непосредственной близости от Бич-стрит.

Дальше город делился на китайские, индийские и малайские кварталы. У каждого имелись особенности, свои храмы, объединения семейно-родовых общин, гильдии и мечети. Узкие улицы, сплошь с английскими названиями, за редким исключением, по обеим сторонам окаймляли магазины. На первых этажах продавали товары из Китая, Индии, Англии и с островов Малаккского архипелага. Торговцы с семьями жили там всю жизнь; считалось в порядке вещей, когда в одном доме уживалось три поколения; и когда мы с Эндо-саном шли по Кэмпбелл-роуд, до нас доносились детский плач, перебранки стариков со слугами и даже эрху[24], из которой игрок извлекал скорбные звуки.

И еще там были запахи, бесконечные запахи, оставшиеся неизменными до наших дней: ароматы сохнущих на солнце пряностей, румянящихся на жаровнях сладостей, бурлящего в котлах карри, нанизанной на бечевку соленой вяленой рыбы, мускатного ореха, маринованных креветок – все эти запахи кружились в воздухе и смешивались с ароматом моря, сплавляясь в остропряную смесь, которая, проникнув в нас, прочно поселилась в памяти наших душ.

Я показал Эндо-сану Армянскую улицу, где жили и занимались ремеслами эмигранты из Армении.

– Вот в честь чего меня назвали. Арминий – мое второе имя, но я им никогда не пользовался. Его выбрала моя мать. В честь некоторых называют улицы, а со мной все наоборот.

Он рассмеялся.

Горожане провожали нас пристальными взглядами. Даже в западном костюме Эндо-сан выглядел чужаком из-за черт лица, чересчур тонких и аристократических для китайца. Он шел медленно, держа спину прямо, и внимательно осматривал киоски вокруг и лоточников с товаром.

Эндо-сан удивил меня: привел в маленькое японское поселение прямо на границе с китайским кварталом на Цзипун-кай, Японской улице. Это был оживленный район с магазинами фотоаппаратов, ресторанами, барами и разнообразными продуктовыми лавками. На мой взгляд, Цзипун-кай и китайский квартал мало чем отличались: даже вывески выглядели одинаково, хотя я в этом не разбирался, потому что не читал по-китайски. Но улицы здесь были очень чистыми. И прохожие Эндо-сану кланялись.

– Мы пришли, – Эндо-сан указал на вывеску. – Ресторан госпожи Судзуки.

Внутри мне понравилось: низкие деревянные столики, ширмы-сёдзи и пейзажи в рамках. Госпожа Судзуки, стройная женщина с узкими глазами и залакированной прической, поздоровалась с нами у входа. По пути к столику Эндо-сан кивнул нескольким завсегдатаям.

– Никогда не думал, что на Пенанге столько японцев, – заметил я, пока молодая японка накрывала наш стол.

Я внимательно наблюдал за быстрыми уверенными движениями девушки. Она была намного ниже меня ростом, с выбеленным лицом и губами, алевшими точно рассчитанным взрывом красного цвета.

– Они живут здесь уже много лет. Прельстились местными богатствами.

Эндо-сан сделал заказ за меня, и голос повторявшей его слова официантки прозвучал звонко, как музыка ветра[25]. Еду принесли быстро. Большинство блюд было холодным или сырым, что привело меня в замешательство. На вкус они оказались довольно пресными. Я привык к острой пенангской еде, которая выжимала из меня пот, как из мокрой губки. Я сказал об этом, и мой спутник улыбнулся.

– Там, где я вырос, карри и пряности не в ходу. Чай тебе нравится?

Я сделал глоток. Вкус был горький и меланхоличный, и это меня удивило: разве может напиток передать аромат чувств?

– Этого я тоже не понимаю, – ответил он, когда я поделился с ним своим наблюдением. – «Благоухание одинокого дерева». Его выращивают на холмах недалеко от моего дома.

– Что вы делаете в этой части света?

Мне было интересно. Эндо-сан никогда особо о себе не рассказывал. Заглянув в атлас в библиотеке, я пришел к выводу, что острова, составлявшие Японию, вместе походили на опрокинутого морского конька, плывущего против океанских течений.

Эндо-сан посмотрел вдаль и сжал лежавшие на столе руки в замок.

– Я вырос на берегу моря в красивом месте, откуда виден остров Миядзима. Видишь, на картине из моря выступает большая постройка? – Он указал на стену за моей спиной.

Я повернулся посмотреть и кивнул.

– Она называется тории, это ворота в синтоистский храм. В Японии они – знаменитая святыня. В нашей деревне есть похожие, но, должен признать, не такие впечатляющие. Каждое утро солнце присаживается на них, и тории вспыхивают красно-золотым светом, словно боги только что выковали их в своем горне и опустили в море, чтобы остудить.

Скупые линии и легкие изгибы массивных ворот напоминали мне японский иероглиф, словно слова благоговения обрели физическую форму и молитва стала осязаемой.

Эндо-сан рассказал, что родился в самурайской семье, ветви знатной династии, потерявшей былое могущество. Торговцы ослабили власть и влияние, когда-то принадлежавшие аристократии и военным, и когда в вотчинах последних случались неурожаи риса, их семьи часто занимали у купцов огромные суммы. Отец Эндо-сана не угодил императору и уехал из Токио, чтобы заняться коммерцией, продавать рис и лак американцам и китайцам.

– Ваш отец работал у императора Японии? – Я был впечатлен сказанным.

– Многие аристократы у него работают. Это не так важно, как тебе кажется. Мой отец был одним из чиновников, отвечавших за придворный протокол. Он объяснял западным дипломатам, как обращаться к императору, какой костюм надевать на аудиенцию, какие подарки уместно дарить.

– А чем он разозлил императора?

– Императора окружала клика высокопоставленных военных советников, которые хотели расширить нашу территорию, захватив Китай. Мой отец считал, что это было бы серьезной ошибкой. К сожалению, он не смог удержать свое мнение при себе.

Его отец позаботился о том, чтобы дети не забыли семейное наследие, и Эндо-сан провел детство, обучаясь навыкам самурая: рукопашному бою, стрельбе из лука, верховой езде, владению мечом, составлению букетов и каллиграфии. Кроме того, отец обучил его коммерции, объединив принципы военного искусства с принципами купли-продажи.

– Отец повторял нам, что торговля – это война. – Эндо-сан сделал глоток чая.

Он родился в тысяча восемьсот девяностом году, в один из самых бурных периодов в японской истории. Тогда Япония выходила из сакоку, добровольной изоляции под властью сёгуната Токугава, продлившейся двести лет.

– Политика сакоку, «страна на цепи», означала, что Япония закрыла двери для иностранцев. Жители не могли покидать страну. Некоторые пытались; пойманных приговаривали к смерти. Уехавшие больше никогда не могли вернуться. За выполнением этих законов, введенных сёгуном Токугавой Иэясу, строго следили.

Эндо-сан объяснил, что сёгун был верховным военным правителем, имевшим больше власти, чем император, которому отводилась роль статиста.

– Благодаря суровым законам сёгуна период самоизоляции стал золотым веком искусств: поэзии хайку, театров кабуки и но. Но к девятнадцатому веку силу Японии подорвали голод и нищета. Мы были ослаблены и отсталы, а весь мир ушел вперед. Когда к нашим берегам приплыли американцы, мы были вынуждены уступить их требованиям и открыть страну[26].

Я согласно кивнул. По всей Азии было то же самое. Я сам был плодом похожей истории.

– Политика самоизоляции ослабила нас. Пока западные страны завоевывали и колонизировали, Япония стояла в стороне: она желала участвовать в мировых событиях, но была искалечена прошлым затворничеством и недостатком опыта и технических знаний. Мы отправляли самые одаренные умы на обучение в Европу, и успех западных стран вдохновил наши собственные военные амбиции, – медленно покачал головой мой собеседник.

– Именно пришествие гайдзинов, «людей извне», сделало торговлю такой прибыльной. Ко времени моего детства мы потеряли голову от всего западного. Меня учили играть произведения великих европейских композиторов, я изучал европейскую и американскую историю и брал уроки английского чтения, письма и речи. Вот почему я могу сегодня говорить с тобой, в японском ресторане, в Малайе, за тысячи миль от наших с тобой отечеств, разве нет?

– Мой дом здесь, Англия никогда им не была. Она для меня такая же заграница, как… как Япония.

Между нами повисло уютное молчание: мы обдумывали слова друг друга. Неужели прошло только два месяца с тех пор, как незнакомец пришел одолжить у меня лодку? Сегодня я обедал с ним, слушал его рассказ. Мне казалось, что я сплю, плыву во сне в фантастическом бассейне с тягучей водой.

Мы съели сырую рыбу с рисом, завернутую в сушеные водоросли. Когда шофер привез нас обратно в Истану, был уже поздний вечер. По пути к лестнице на берег Эндо-сан произнес:

– Мне бы хотелось получше узнать Пенанг. Покажешь мне его?

– Да.

Его просьба мне польстила.

Так я стал его гидом по острову. Сначала ему хотелось увидеть храмы, и я тут же понял, куда его отвести.

Эндо-сан проявил интерес к Храму лазурного облака, где обитали сотни гремучих змей; свернувшись вокруг подставок для благовоний и карнизов с балками под крышей, змеи вдыхали дым благовоний, воскуряемых прихожанами.

Он купил у монаха упаковку благовоний и, прошептав молитву, поставил палочки в большую бронзовую урну. На столах стояли блюда с яйцами – подношения змеям. Я несколько растерялся. Религия никогда не занимала в моей жизни большого места. Мать когда-то была буддисткой, но мы всей семьей посещали еженедельную службу в церкви Святого Георгия. Этот храм с его замысловатыми надписями и большими деревянными панно на стенах – лак на них потрескался и поблек – казался мне странным. Когда я проходил мимо, многочисленные боги и богини, сидевшие в алтарях, провожали меня пристальными взглядами из-под прикрытых век.

Прозвонил колокол, и сквозь дым донеслось монотонное пение монахов. Кобра раскрутила обвитые вокруг колонны кольца и заскользила по неровным плиткам пола, раскачиваясь в такт гулу. Ее высунутый язык пробовал воздух на вкус, чешуя сияла, как тысячи заблудших душ. Проходивший мимо монах поднял змею и повесил на спинку стула. Он попросил ее потрогать. Я погладил сухую прохладную кожу. Так же как и змей, меня постепенно одурманивал дым с монотонным напевом, вибрациями отдававшийся в теле, пока не вяз в крови или не натыкался на кость.

– Прорицательница, – Эндо-сан указал на толстую старуху, прохлаждавшуюся под взмахами ротангового веера. – Давай посмотрим, что она нам нагадает.

Я сел перед старухой, и она принялась изучать мою руку. На ощупь кожа у нее была такой же, как у кобры. Женщина разглядывала мое лицо с таким выражением, словно изо всех сил пыталась вспомнить, где видела раньше.

– Ты уже бывал здесь?

Я покачал головой.

Она погладила линии у меня на ладони и спросила число и точное время моего рождения. Говорила она на хок-кьеньском диалекте.

– Ты родился с даром дождя. Твоя жизнь будет полна благополучия и успеха. Но она приготовила тебе великие испытания. Помни: дождь приводит к паводку.

Ее бессмысленное заявление заставило меня отдернуть руки, но она не обиделась. Она посмотрела на Эндо-сана, и ее взгляд затянуло поволокой, словно она пыталась вспомнить какого-то давнего знакомого. Она вновь пристально посмотрела на меня и произнесла:

– У вас с твоим другом есть общее прошлое, в другую эпоху. И вам предстоит путешествие, еще более великое. После этой жизни.

Я озадаченно перевел ее слова Эндо-сану, который знал на местном диалекте всего несколько фраз. Он тут же погрустнел и тихо сказал:

– Значит, слова никогда не меняются, где бы то ни было.

Я ждал, что он объяснит, что имел в виду, но он задумчиво молчал.

– Что написано на ладони моего друга? – спросил я предсказательницу.

Она скрестила руки на груди и отказалась прикасаться к Эндо-сану.

– Он цзипунакуй – японское привидение. Им я предсказаний не делаю. Берегись его.

Меня смутило то, как она отвергла Эндо-сана, и я решил смягчить ее грубость прежде, чем передать ему ее слова.

– Она плохо себя чувствует, говорит, что сегодня гадать больше не будет.

Но он заметил в моем лице смятение и, покачав головой, тронул меня за руку, чтобы показать, что он все понял.

Я расплатился, мы оставили позади гулкий рокот храма и его сумеречное, вневременное пространство и вышли на солнце, под которым наши тела постепенно обрели упругость и вернули себе безмятежность. Казалось, что снаружи все движется быстрее, даже тени.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что слова никогда не меняются? – спросил я, когда Эндо-сан покупал мне стакан холодного кокосового молока у лоточника на обочине.

– Я повидал много прорицательниц, всех, какие есть. Некоторые гадали мне по лицу, некоторые – по ладоням. Другие входили в транс и просили совета у духов. И всегда говорили одно и то же, – ответил он, направляясь обратно, туда, где нас ждал шофер.

– А что они говорили? – догнал я его.

Он остановился и посмотрел на меня. У меня не было выбора, кроме как посмотреть на него в упор.

– Они говорили, что мы с тобой встретились столетия назад. И что в будущем встретимся снова.

Его слова, как и странные заявления прорицательницы, были совершенно недоступны моему пониманию, о чем я ему и сообщил.

– Ты – последователь Христа. Вряд ли ты знаешь о Колесе бытия, в которое верят буддисты.

Я покачал головой. Видя мое невежество, он продолжил:

– Что происходит после смерти?

Ответить на это было проще простого.

– Ты отправляешься на небеса, если жил праведно.

– Но что было с тобой до твоей жизни? Где ты был?

Простой вопрос заставил меня замедлить шаг и остановиться. Это точно не мог быть рай. Если так, в чем смысл покидать его, чтобы потом вернуться обратно? В конце концов я сдался:

– Не знаю.

– У тебя была другая жизнь. После ее окончания ты был рожден в этой. И так будет продолжаться снова и снова, до тех пор пока ты не исправишь все свои недостатки, все ошибки.

– И что будет потом?

– Возможно, через тысячу жизней ты достигнешь нирваны.

– А где это?

– Не «где», а «что». Это состояние просветления. Свободное от боли, страданий и желаний, свободное от времени.

– Как рай.

Он повернулся, чтобы посмотреть мне в лицо, и вздернул бровь.

– Возможно.

– Получается, у христиан путь короче. Нам достаточно умереть один раз.

Он рассмеялся:

– Ну, это точно!

Я больше не думал о словах прорицательницы. Объяснения Эндо-сана никак мне не помогли, и я выбросил их из головы. Тренировки усложнились. Помимо рукопашного боя, Эндо-сан заставил меня упражняться с деревянным посохом. Это оружие было таким длинным, что, если поставить его на землю, доставало мне до плеч; сам он владел им мастерски. Казалось, в его руках твердое дерево обретает упругую гибкость.

– Как только ты освоишь основные движения посохом, будешь учиться владеть мечом. В некоторых случаях посох даже смертоноснее меча. Меч заточен только с одной стороны, а у посоха, дзё, есть два конца, чтобы наносить удары. И весь дзё – одно сплошное лезвие.

Он сделал замах, проворно перебирая руками по древку вверх и вниз.

– Здесь действует все тот же принцип айки-дзюцу: не давать силе отпор. Ты уклоняешься, отступаешь в сторону, чтобы избежать удара, перенаправляешь его силу и лишаешь противника равновесия. То же самое – с кэн, мечом.

Он продолжал серьезным голосом:

– Этот принцип применим и в повседневной жизни. Никогда не отвечай открыто на чей-нибудь гнев. Уклонись, отвлеки внимание, даже согласись. Выведи разум противника из равновесия, и ты сможешь отвести его, куда захочешь.

Дзё вылетел из-под руки Эндо-сана, и я ловко отступил в сторону. Удар атэми под ребра – и мне удалось покачнуть учителя. Объединив следующее движение с инерцией удара, я швырнул его на землю, тут же разоружив. Он с достоинством приземлился, выполнив укэми – кувырок вперед, – и вскочил на ноги. Обернувшись, он увидел, что я целюсь концом дзё в самое уязвимое место его шеи.

Мы стояли лицом друг к другу, едва ощущая дыхание. Слышны были только мягкий шепот волн и шуршание листьев.

* * *

С той секунды мы сражались в полную силу. Он все еще сдерживался, но совсем немного. Что до меня, то я выкладывался как мог, получая в ответ удары и пинки с синяками. На счастье, семьи не было дома, и они не видели, как я ковыляю с пляжа, растирая ушибы и смазывая синяки камфарным бальзамом. Эндо-сан предупреждал меня, что не бывает боя без пострадавших и что к этому надо быть готовым. Но речь шла о том, чтобы по возможности избегать подобных страданий.

Самостоятельно я тоже тренировался, стараясь выработать привычку просыпаться раньше обычного. Задолго до того, как бег исключительно ради оздоровления вошел в моду, я уже ей следовал, пробегал по берегу до десяти миль в день. С меня сошел весь жир, какой можно, сменившись странным сочетанием тренированности бегуна и мышечного каркаса айку-дзюцу-ка[27]. Кроме того, я отрабатывал технику владения мечом – выполнял по нескольку сотен ударов в день, увеличивая скорость до тех пор, пока летящий вниз клинок не становился невидимым. Все эти упражнения вызывали у меня зверский аппетит, но Ацзинь, наша кухарка, начала жаловаться, что на ее прекрасной стряпне я худею.

Это были основы режима, который я соблюдал до старости, – именно такой режим после войны сделал меня одним из самых уважаемых учителей в мире. Передышка выпадала мне только тогда, когда Эндо-сану приходилось заниматься служебными делами. Что это были за дела, я никогда не спрашивал. Это было бы невежливо.

Глава 5

Самый благодарный способ увидеть место, где живешь, – показать его другу. Я уже давно воспринимал красоту острова Пенанг как само собой разумеющееся, и только став гидом Эндо-сана, снова научился любить дом со страстью, которая меня удивляла и радовала.

После встречи с прорицательницей в Храме змей всякий раз, отправляясь в поход по улицам Джорджтауна, я прилагал все усилия, чтобы, исследуя улицы города, нам не пришлось наткнуться на какой-нибудь храм. Мест для показа было предостаточно, а для того чтобы произвести на Эндо-сана впечатление местной байкой или малоизвестным фактом, я расспрашивал прислугу в Истане и читал книги из отцовской библиотеки, стараясь разузнать про свой дом побольше.

Однажды вечером мы остановились у церкви Святого Георгия, привлеченные пением хора. Мы вошли внутрь и сели на заднюю скамью. Я шепотом сообщил, что в детстве пел в этом хоре.

Он жестом велел мне замолчать и закрыл глаза, отдавшись окружавшим нас голосам, и мне осталось лишь сидеть и слушать традиционные английские гимны – музыку моего детства. Я перестал петь, когда у меня сломался голос, четыре года назад, но привычные мелодии и порядок службы успокаивали.

После, когда мы гуляли по церковному двору, Эндо-сан заметил:

– Очень воодущевляющая подборка.

– Возможно, теперь вы начнете понимать, почему англичане считают, что обязаны колонизировать полмира.

Он видел, что я был серьезен только наполовину.

– О чем были те две последние строчки? В них вроде бы говорилось про меч.

Я хорошо помнил куплеты, которые так часто пел: «Мой дух в борьбе, несокрушим, / Незримый меч всегда со мной…»[28]

Эндо-сан кивнул и повторил за мной.

– Не могу согласиться. Меч должен всегда оставаться крайним вариантом.

– Это же просто песня.

– Но песня, как ты сам сказал, достаточно могущественная, чтобы повести за собой целый народ.

– Мы же тренируемся на мечах.

– И чему я тебя учу?

– Сражаться.

– Нет. Это последнее, чему я тебя учу. Я хочу показать тебе, как не сражаться. Ты никогда, никогда не должен применять то, чему научился, если твоей жизни не угрожает опасность. И даже тогда лучше избежать схватки, если это возможно.

Он заставил меня пообещать, что я навсегда это запомню.

Следующие несколько дней лил сильный дождь, и я не мог показывать город. Но когда небо прояснилось, я повел учителя бродить по причалу и складам в портовой части города. Мы дошли до самого конца деревянного мола и остановились, разглядывая материковую часть Малайи.

– Что это там? – Он указал на группу зданий на берегу Баттерворта, где в сухом докe стояли два корабля, поднятые высоко над водой, со ржавыми корпусами, словно натертыми галангалом[29].

– Вторая по величине верфь в стране после Сингапура[30]. Военные суда тоже там ремонтируют.

Некоторое время Эндо-сан рассматривал верфь. Потом повернулся и бросил взгляд на цепь холмов у нас за спиной.

– Я все собирался тебя спросить, как называется вон та гора, с домами наверху.

Мне не нужно было поворачиваться, чтобы понять, о чем он спрашивал.

– Гора Пенанг. Самая высокая точка острова. Здания – это резиденция резидент-советника и летние домики.

– Отведешь меня туда?

– Я как раз собирался.

В конце недели мы отправились на Пенанг. Вышли на рассвете. Шофер Эндо-сана высадил нас у подножия горы, в двух минутах езды от Джорджтауна, рядом с ботаническим садом, и десять минут мы шли по лесу. Ночью прошел дождь, и тропинка была скользкой, опавшие листья под ботинками превращались в мульчу. Ветки, которые мы отводили, чтобы пройти, поливали нас влагой.

– Они где-то здесь. – Я уперся тростью в землю, чтобы сохранить равновесие на глинистом склоне.

– Никогда про них не слышал.

– Это потому, что вы никогда не путешествовали с местными жителями.

Я поскользнулся, и рука Эндо-сана удержала меня, не дав упасть.

– Осторожно!

– Вот они. Лунные ворота.

Когда-то ворота были цвета слоновой кости, как полная луна в ясную ночь. Теперь же стена с круглым отверстием покрылась мхом и наростами грибов. Везде налип птичий помет, размазанный дождями и высушенный жарой. Они одиноко стояли на границе джунглей – квадратный кусок стены, сложенной из оштукатуренного и побеленного кирпича с тремя ступеньками перед круглым проходом в центре.

Мы прошли сквозь него и приступили к восхождению.

– Какой она высоты?

– Чуть больше двух тысяч футов. До вершины часа три. Никакого сравнения с самой высокой горой в мире.

Мы могли бы воспользоваться фуникулером, который ходил с двадцать третьего года, но Эндо-сан отказался. Сказал, что хочет почувствовать подъем. На фуникулере мы собирались спуститься вниз.

Не прошло и часа, как я весь взмок. Сумка потяжелела, и, несмотря на ежедневные тренировки, у меня сперло дыхание.

– Давай, не останавливайся!

Эндо-сан хлестнул меня тростью по голым икрам. Он вышел вперед и стал задавать темп. По тропинке, заливая ботинки, струилась вниз дождевая вода. Руки были в грязи от мокрых веток и земли, от которой я постоянно отталкивался, чтобы встать на ноги. Из земли лезли корни толщиной с запястье, затрудняя подъем.

Мы сделали привал в деревянной чайной хижине на полпути, где поздоровались с другими ранними путниками.

– Посмотри: они явно устали меньше тебя. А некоторые уже совсем не молоды.

– Это те, кто поднимается на гору каждое утро. Уверен, они просто привыкли.

Мои слова прозвучали так, словно я оправдывался.

Эндо-сан достал фотоаппарат и сфотографировал меня; я сидел на деревянной скамье и держал чашку чая, из которой поднимался пар. Вокруг чирикали и прыгали по жердочкам в предчувствии рассвета птицы в бамбуковых клетках, принесенные путниками.

– Пойдем, ты уже отдохнул.

Мы продолжили восхождение. Над навесом из листьев взошло солнце и согрело воздух. Над землей закрутились струйки пара, словно кто-то зажег благовонные палочки и натыкал их в пропитанную водой почву. Обезьяны с уханьем перелетали с ветки на ветку, обдавая нас душем из тяжелых капель воды и мокрых сучков. Иногда нам удавалось их разглядеть – большие коричневые мохнатые создания проворно исчезали в гуще деревьев, и только дрожь листвы выдавала их былое присутствие.

Мы достигли вершины к полудню, пройдя по тропинке за отелем «Бельвью». На высоте воздух был прохладным, в клубах тумана гулял ветер. Мы купили у лоточника сок сахарного тростника с мякотью и выпили его залпом, словно боясь, что сок вдруг исчезнет. Миновав отель, мы вышли на узкую дорогу. Легковых машин наверху не было, нам встретились только велосипеды и несколько армейских грузовиков.

– На горе всегда полно «анг-мо».

Он вопросительно посмотрел на меня.

– «Рыжеволосых». – Этот эпитет использовали для описания европейцев, многие из которых спасались на горе от пика джорджтаунской жары.

Эндо-сан рассмеялся.

У каменного фонтана, установленного в кольце цветущих растений, мы свернули налево и вошли в ворота Истана-Кечил, Малого дворца. Я достал ключ и отпер дверь. Внутри никого не было. Отец приезжал сюда охотиться на вальдшнепа, сибирскую птицу, прилетавшую на зимовку, и никогда не сдавал дом посторонним, даже когда никто из членов семьи им не пользовался. С нашего последнего приезда прошло уже много времени.

В доме было затхло и холодно, его единственным обитателем была тишина. Мы открыли окна и двери и вышли в сад, где пышно цвели бугенвиллеи и гибискусы, покачиваясь на ветру.

Эндо-сан влез на низкую стену из гранитных блоков, окружавшую наши владения (она стояла там, чтобы никто не упал в начинавшееся за участком ущелье). День оказался ясным, и весь Джорджтаун был как на ладони. Можно было рассмотреть даже горы Кедаха за проливом. Расстояние раскрасило их в оттенки синего, а сверху навис слой облаков. Вокруг гор лежали равнины, разрезанные на квадраты-заплатки рисовых полей. Морская гладь пестрела белыми стежками: паромы перевозили груз на материк; пароходы направлялись в Куала-Лумпур, Сингапур, Индию и весь остальной мир; военные суда несли дозор, защищая нас от пиратов с Суматры и из Зондского пролива.

Он установил штатив и принялся фотографировать: восток, запад, все стороны света, переводя камеру с такой точностью, будто заранее сделал разметку. Фотоаппарат щелкал и щелкал, словно ящерица в брачный сезон.

Я вспомнил снимки у него дома, и мне стало любопытно, почему на них никогда не было самого фотографа. Может быть, потому, что он всегда путешествовал в одиночку?

– Давайте я вас сфотографирую, чтобы вы тоже были на снимках.

Он отказался.

– Мое лицо их только испортит.

По опыту я знал, что ночью на горе Пенанг будет холодно, поэтому мы подготовились заранее. Ужинать мы отправились в отель «Бельвью», надев черные смокинги. Метрдотель устроил нас на веранде, откуда открывался вид вниз на городские огни, растекавшиеся в глубь острова фосфоресцирующим приливом от самой кромки моря у набережной Вельд Ки. Само море, со всех сторон окружавшее Пенанг, рассмотреть в темноте было невозможно, только точки света указывали на проплывавшие мимо суда.

В голосе Эндо-сана звучала благодарность:

– Спасибо, что привел меня сюда. Вид стоит восхождения, верно?

– Да, Эндо-сан. – Я почему-то знал, что этот вечер запомнится мне на всю жизнь.

Прищурившись, он посмотрел на увитые лозами шпалеры над головой. Среди зелени что-то пошевеливалось.

– Мне кажется или там змеи?

– Гремучие змеи, да. Один из предметов гордости отеля. Бояться нечего, не было ни одного случая, чтобы они здесь кого-нибудь укусили. Они едва заметны, настолько хорошо маскируются.

– Но ты знаешь, что они поджидают над головой и в любой момент могут упасть.

– Я не обращаю на них внимания, как и все остальные.

– Великая человеческая способность закрывать глаза.

– Она упрощает жизнь.

Официант поставил на стол горелку с котелком. На большом блюде лежали яйца, листья салата, курятина, шарики рыбного фарша и лапша. Когда котелок закипел, мы принялись кидать в него содержимое блюда.

– Как это называется? Похоже на сябу-сябу[31].

– Стимбот. Как раз для сегодняшнего вечера.

– Когда твоя семья возвращается из Лондона? – спросил Эндо-сан, когда я положил себе на тарелку сварившееся яйцо.

– В конце года. – Яйцо обожгло мне язык.

– Расскажи о них.

Я задумался. Семью всегда воспринимаешь как само собой разумеющееся, и я никогда не задумывался над тем, как представлять ее другим. Глотнув чая, чтобы остудить язык, я приступил к рассказу:

– Отцу сорок девять лет. У него седые, почти белые, волосы, но многие женщины считают его очень привлекательным. Он поддерживает форму плаванием и парусным спортом. Он очень много работает. Раньше он уделял нам больше времени, но с тех пор, как умерла моя мать… Так говорит Изабель. Я тогда был слишком мал… – Я пожал плечами, не зная, как объяснить отцовское отстранение от детей после смерти матери.

– Да, я с ним познакомился, когда подписывал документы на аренду острова.

– У меня два брата. Эдварду двадцать шесть, а Уильяму двадцать три. Думаю, они очень похожи на отца. Эдвард изучал право, как отец, и получил диплом юриста, но выбрал работу в семейной фирме. Уильям окончил университет в прошлом году, и отец хочет, чтобы он тоже работал в семейном бизнесе.

– Все отцы этого хотят.

– Эдвард… Я с ним не близок. Он высокомерен, мы редко разговариваем. Изабель двадцать один, и, по-моему, она во многом превосходит наших братьев. По крайней мере, она всегда добивается своего. Ей не очень понравилось, что я предпочел остаться дома вместо того, чтобы поехать со всеми в Лондон.

– А ты, где твое место?

Я пожал плечами:

– Наполовину китаец, самый младший ребенок в английской семье? По-моему, я никуда не вписываюсь.

Эндо-сан молчал; внезапно я обнаружил, что говорю ему то, чего никогда не мог сказать отцу.

– Хуже всего, что я учусь в той же школе, куда ходили братья. Многие из моих учителей учили и их, все знают, кто они такие. Но вместо того чтобы нас сблизить, это только подчеркнуло нашу непохожесть друг на друга.

– Ты оказался не тем, кого все ожидали, – тихо произнес Эндо-сан. – А молодые люди часто не обращают внимания на причиненные ими страдания.

– Да. – Мне стало легче от того, что он не стал преуменьшать трудности моего положения, а как раз, наоборот, отлично их понял.

Я обхватил ладонями чашку с чаем, чтобы согреться. Публики было немного, в основном британские офицеры старших чинов в форме с женами. Некоторых я узнал. Они болтали – громко, весело и беспечно. Я указал на них Эндо-сану, и он принялся их рассматривать, словно находя для каждого место в памяти. Заиграл секстет, и некоторые мужчины повели спутниц танцевать.

– Это место популярно у военных.

– О да. Здесь небольшой гарнизон. Вроде наблюдательного пункта. Это имеет смысл, потому что отсюда видны весь остров и море вокруг.

– До самой Индии.

– Да, точно. Может, даже до самой Японии.

Он рассмеялся:

– Тогда буду подниматься сюда почаще.

Мы встали рано, чтобы встретить солнце, встающее из-за моря. Выйдя из дома, спустились по тропе на край утеса, сели на холодный, узкий уступ и приступили к дзадзэн. С огородов внизу доносились петушиные крики. Лаяли дворняги, стучали деревянные ворота. По долинам разлетелись плотные лоскуты тумана, словно иней на замшелых валунах.

Я схватился за край уступа и почувствовал, что от страха вот-вот потеряю сознание. Камень был всего шесть дюймов в ширину, а за ним начиналось ущелье глубиной в шестьдесят футов, до самых макушек растущих внизу деревьев. В моем мозгу ущелье превратилось в бездонную пропасть, и мне захотелось открыть глаза. Я представил, как уступ подается вперед, слышал, как осыпаются камни под нашим весом. С запада тянуло дождевые тучи, и мне казалось, что нас сдует ветром. Я вцепился в уступ сильнее, желая, чтобы упражнение как можно быстрее закончилось. Невозможно было удержаться и не смотреть вниз, на макушки деревьев, торчавшие на дне обрыва, словно пики на изготовку.

– Отпусти его. Ты не упадешь.

– А что, если упаду?

– Я тебя поймаю.

Я поднял взгляд и увидел, что Эндо-сан смотрит на меня без тени улыбки. Он просто кивнул и снова закрыл глаза. Я подумал о его словах, сказанных тихим твердым голосом, словах, возвестивших о переменах в моей жизни.

В ту секунду я понял, что доверяю ему безраздельно, к чему бы меня это ни привело. Я закрыл глаза, расслабил пальцы, и меня охватила эйфория освобождения. Солнце вышло из-за облаков, присоединившись к нам, как старый приятель. Под заполнившим мир светом мои веки вскоре запылали изнутри красным. Я больше не чувствовал, что сижу на холодном твердом уступе, я парил высоко над землей, совсем рядом с раскаленным солнцем, свет которого видел внутри собственной головы, где оно озаряло простор, казавшийся шире вселенной.

Легко позавтракав, мы вышли на газон. Вернув поклон, Эндо-сан ударил меня ногой, целясь в почки. Мне не хватило скорости – я следил за его глазами и руками, все еще думая про уступ и сказанное. Боль разлилась, словно капля красных чернил по бумаге, и я упал на колени. Его вторая нога начала замах – меня ждал удар в голову. Я кувырком встал на ноги. Удар не достиг цели, и на долю секунды соперник оказался в моих руках. Я поднял его ногу, используя направленное внутрь вращение, и ударил ногой по внутренней стороне голени. Он закряхтел, и я повалил его на траву. Он перекувырнулся на ноги и нанес мне очередной удар в бок. Я погасил удар, ринувшись навстречу и не дав ему сработать в полную силу, но тут же налетел на кулак. Кулак врезался мне в щеку, и все вокруг побелело. Я упал на спину, на несколько долгих секунд потеряв сознание.

– Ты делаешь успехи. Но все равно следишь за моими руками, ногами и глазами.

Он приподнял меня и осмотрел мне глаза и щеки, погладив пальцами по лицу.

– Ничего серьезного.

– Как же мне за ними не следить?

– Нужно отбросить страх. Твой взгляд мечется между моими руками и ногами, потому что ты боишься и не уверен в себе. Перестань беспокоиться, что тебя могут ударить, и удара не будет.

Я помотал головой, чтобы разогнать одурь и понять, что он говорит.

– Вставай. Повторим.

Я со вздохом поднялся и встал в боевую стойку.

К концу тренировки наползли грозовые тучи, царапая макушки холмистой гряды, словно дракон, ползущий брюхом по скалам. Мы наблюдали за ними, встав у стены.

– Мне всегда нравились ваши облака. Они так низко летают.

– В дни, как сегодня, когда облака густые, кажется, что небо стало ближе и до него почти можно дотронуться.

Он взглянул на меня, уловив в моих словах невысказанное желание.

– Ты можешь дотронуться до неба, когда захочешь. Я тебя научу.

Эндо-сан назвал это «тэнти-нагэ» – бросок «небо – земля». С силой схватив меня за обе руки, он попросил меня разъединить их, поднять одну руку к небу, целясь в самое сердце небесного свода. А другую руку я направил вниз, словно стремясь дотянуться до центра земли. Я вошел в его динамическую сферу и легко сбил с ног.

– Теперь ты навсегда меня запомнишь, как того, кто научил тебя доставать до неба.

Эндо-сан подыскивал дом для консульства, чтобы сотрудникам было где проводить отпуск. Я показал ему дом в псевдотюдоровском стиле, построенный на северном склоне холма. Оттуда открывалась панорама на Индийский океан и в туманную даль Малаккского полуострова.

– Этот дом постоянно сдают отдыхающим. Владелец – американец, торговец шелком из Бангкока.

Он осмотрел здание и сделал несколько снимков.

– Посмотрим, подойдет ли он консулу. Но уверен, что Хироси-сану не к чему будет придраться. Здесь есть телефон?

– Да. Это один из домов, куда протянули линию.

Эндо-сан сложил штатив, убрал фотоаппарат, и мы отправились обратно в Истана-Кечил. Дорожка вилась мимо калиток и въездных ворот в другие дома, сплошь принадлежавших британцам. Мы находились на самой вершине; даже здесь безраздельно царила иерархия: местным китайцам и малайцам разрешалось владеть постройками на нижних уровнях, у подножия «анг-мох-лау» – «особняков рыжеволосых». Пока мы шли, у меня созрел вопрос:

– Зачем Японии консульство на Пенанге?

– Есть несколько наших отделений в Малайе. Еще по одному – в Куала-Лумпуре и Сингапуре. У нас торговые интересы в этой части света. Я же говорил, после веков изоляции Япония хочет участвовать в судьбах мира.

Когда мы сидели в фуникулере (тот двигался так бесшумно, что мне показалось, будто нас несет сброшенный лист, скользящий вниз по холму), он спросил:

– Ты бывал в Куала-Лумпуре?

– Конечно. Отец иногда возит нас туда на выходные. Там филиал нашей фирмы. Почти все торговые компании перенесли штаб-квартиры в Куала-Лумпур, но он от этого отказался.

– Я согласен с ним. Ваш остров намного приятнее Куала-Лумпура. Через несколько дней я собираюсь ненадолго туда поехать. И мне снова нужен попутчик, знакомый с городом. Ты хотел бы присоединиться?

Я не колебался ни секунды.

– С большим удовольствием.

Глава 6

Когда я вернулся, дядюшка Лим, наш семейный шофер, выходил из гаража. Он посмотрел на меня, прищурив и без того узкие глаза.

– Вы все гуляете с этим японским дьяволом. Вашему отцу лучше об этом не знать.

Мы с ним говорили на диалекте, завезенном из южнокитайской провинции Хок-кьень. Большинство китайских иммигрантов на Пенанге родились именно там, до того как приплыть в Малайю в поисках работы.

– Да, дядюшка Лим, – мы всегда уважительно относились к старшим слугам. – Но он узнает, только если ты ему скажешь.

– Мне нужно отправить машину в ремонт. Не знаю, сколько будут ее чинить. Какое-то время я не смогу вас возить.

Я покачал головой:

– Неважно. На следующей неделе я еду в Куала-Лумпур.

– Этому человеку нельзя доверять.

– Тебе все японцы не нравятся, дядюшка Лим.

– И у меня есть на то причины. Они каждый день продвигаются все глубже в Китай. Уже города начали бомбить. – Он покачал головой. – Я попросил дочь пожить у меня. Через месяц она приедет на Пенанг.

Я услышал в его голосе раздражение и перестал поддразнивать. У дядюшки Лима было две жены, обе покинули провинцию Хок-кьень ради работы на британских шелкопрядильных фабриках в Кантоне. Раз в два года он брал отпуск, чтобы съездить домой. В тот день отец сам отвез его на причал и помог погрузить на лайнер багаж и подарки. Несмотря на предложение отца оплатить каюту, дядюшка Лим неизменно бронировал койку в трюме. «Можно потратить деньги на что-нибудь получше», – отвечал он, демонстрируя бережливость, которой хок-кьеньцы гордились, а я считал скорее скаредностью.

– Твоя семья в безопасности?

Мне было трудно смириться с мыслью, что соплеменники Эндо-сана способны на подобные злодейства, но по выражению лица дядюшки Лима я понял, что ошибался.

Он кивнул:

– Они собираются бежать, уехать на юг. Я советовал им приехать сюда, но они отказались. Приказать не могу – вот и позволяй женщинам после этого работать на фабриках! Хоть дочь меня еще слушается.

– Я попрошу одну из горничных приготовить для нее комнату, – предложил я, зная, что отец сказал бы то же самое.

Мне хотелось сказать еще что-нибудь, но в тот же миг я почувствовал, что меня словно крутанули вокруг оси одним из приемов айки-дзюцу Эндо-сана, и потерял ориентацию в пространстве. Я не мог бросить начатое, потому что наши занятия превратились для меня в образ жизни, и знания, которыми он делился со мной, были слишком драгоценны, чтобы от них отказаться. Я сказал себе, что Эндо-сан не отвечает за то, что происходит где-то в далекой стране. Поэтому я промолчал, решив, что комнаты для дочери дядюшки Лима с меня будет достаточно.

Дядюшка Лим покачал головой.

– Она остановится у моего двоюродного брата в Балик-Пулау. Его семья найдет ей место.

Я смотрел, как он уходит прочь. Я знал, что шоферу было только слегка за пятьдесят, но вдруг увидел, что он стареет. Другие слуги боялись его норова, но он никогда никому из нас его не показывал. Ама рассказывала, что когда моя мать только приехала в Истану в качестве новой хозяйки, она, к большому неудовольствию прислуги, часто наведывалась на кухню. Это была их вотчина, а мать нарушала заведенный ими порядок. Хуже того, она была китаянкой, вышедшей замуж за европейца. Страданиям не было предела, пока дядюшка Лим не попросил мать оставить слуг в покое и забыть дорогу на кухню. Только у него хватило смелости это сделать.

Дядюшка Лим остановился и обернулся ко мне:

– Сегодня звонила ваша тетя Юймэй. Просила вас зайти к ней, как только сможете.

Я скорчил гримасу. После смерти моей матери тетя Юймэй считала своей обязанностью за мной присматривать.

– Что ей нужно?

– Чэн Бэн скоро закончится, забыли? – с упреком заметил он, имея в виду Праздник чистого света, когда семьи собираются, чтобы привести в порядок могилы родителей и предков и принести им дары в виде еды и ритуальных денег.

– Я не забыл. – На самом деле забыл, конечно.

Тогда я только начинал задумываться, в каком странном месте вырос – в малайском государстве, которым правили британцы, где было сильно влияние Китая, Индии и Сиама. На острове я мог перемещаться из одного мира в другой, просто перейдя улицу. С Бангкок-лейн можно было дойти до Бирма-роуд и Моулмейн-роуд, вниз по Армянской улице, потом к индийским кварталам вокруг базара Човраста; оттуда я мог попасть в малайские кварталы вокруг мечети капитана Келинга[32], а потом – в китайские, состоявшие из Кимберли-роуд, Чуля-лейн и Кэмпбелл-стрит. Просто прогуливаясь по городу, было легко потерять одну личность и обрести другую.

Перед тем как отвести машину в мастерскую, дядюшка Лим подвез меня к дому тети Юймэй. Я смотрел, как он дает задний ход по короткой подъездной аллее и уезжает прочь. Он беспокоился о дочери, и мне было его жаль, но я знал, что его неприязнь к Эндо-сану, просто потому, что тот был японцем, несправедлива. Если на то пошло, то дядюшка Лим не должен был иметь дела с моим отцом, потому что даже я знал, какой урон Китаю нанесли британские торговые компании.

Тетя Юймэй жила на Бангкок-лейн, за сиамским храмом Ват Чайямангкаларам[33], где покоился прах моей матери. Дома на Бангкок-лейн стояли в два ряда, а их закрытые от солнца террасы доходили почти до проезжей части. Во многих домах деревянные жалюзи были закатаны наверх и походили на огромные батоны колбасы, висящие под карнизами. Дома были построены почти вплотную друг к другу, и на улице играли кучки детей. На балюстрадах, помахивая хвостами и вылизывая лапы, принимали солнечные ванны кошки. При моем приближении они замерли и подозрительно на меня уставились.

Я позвонил и позвал сквозь деревянные жалюзи:

– Тетя Мэй!

Было слышно, как она стучит клогами, подходя к двери. Дверь отворилась, и тетка впустила меня в дом. В передней курился благовониями алтарь с бронзовой фигуркой сидящего Будды, чьи полуприкрытые глаза были опущены долу, а единственная ладонь почти касалась земли, призывая саму планету стать его свидетельницей.

Тетя Юймэй никогда не говорила мне своего точного возраста, хотя я догадывался, что ей было около сорока и ей уже всерьез угрожала полнота, так часто свойственная китаянкам. Она служила помощницей директрисы католической школы при женском монастыре на Лайт-стрит – старейшей школы для девочек в стране. В ранней молодости она даже преподавала там английский в классе, где училась моя мать. Изабель, которая тоже там училась, рассказывала, что тетя была строгой, но при этом ее все любили.

Тетя практически ничем не напоминала мою мать, хотя ей нравилось повторять, что они были похожи как близнецы. Ее волосы были туго стянуты в блестящий пучок, а в пальцах она всегда держала очки. При разговоре она обычно размахивала ими в воздухе, словно расставляя знаки препинания. Тетя Юймэй подвела меня к стулу, отпихнув в сторону лежавшую на нем стопку с экзаменационными работами, которые проверяла до моего прихода.

– Ты хорошо закончил семестр?

– Думаю, что нормально. Еще не знаю.

– Надеюсь, лучше, чем прошлый.

Я неопределенно развел руками, смущенный вопросами о моих школьных успехах. Они были в лучшем случае средними, и она всегда пыталась это изменить.

– Ты купил апельсины, как я просила?

Я поднял корзину, которую принес с собой. Она взглянула на нее и одобрительно кивнула.

– Твой дедушка был не прав, когда говорил, что ты забудешь свои корни.

Я не знал, что ответить. На самом деле я делал это только для того, чтобы ублажить тетю. Каждый год на праздник Чэн Бэн она требовала меня посетить храм, чтобы отдать дань уважения матери. Отец никогда не возражал против ее настойчивых просьб, чтобы я воскурил благовония и помолился за мать. Вообще мне часто казалось, что он очень уважает тетю Мэй. Несмотря на современное образование и на то, что она сменила один мир на другой, она осталась верна традициям – мой дед об этом позаботился. При этом тетя была такой же волевой, как и он сам, и единственной из семьи матери, кто отважился присутствовать на ее свадьбе с анг-мо.

Мы дошли до храма рядом с домом. Народу было немного, так как до самого праздника еще оставалось несколько дней. Мы вошли на территорию храма и прошли мимо каменных изваяний ощерившихся, извивающихся драконов и мифических полуптиц-полулюдей, раскрашенных в яркие оттенки бирюзового, красного, синего и зеленого.

Храм был построен в тысяча восемьсот сорок пятом году на средства сиамской общины на большом участке, полученном в дар от королевы Виктории. Возведенный в традициях сиамской архитектуры, он был щедро отделан золотом и выкрашен в бордово-коричневый. Стены украшал повторяющийся мотив с изображением Будды. Мы прошли мимо двух сторожевых драконов, сидящих на длинных бетонных постаментах, чьи тела изгибались, как волны, и оставили обувь у входа, под табличкой, предупреждавшей на английском: «Осторожно, вори!» Ошибка вызвала у тети Юймэй возмущение.

Мы вошли в храм, ступая босыми ногами по холодному мраморному полу, украшенному орнаментом из цветков розового лотоса. Это было все равно что идти по бесконечному цветущему ковру. Тетя Юймэй сложила ладони и принялась молиться перед фигурой лежащего внутри храма Будды. Если мерить от макушки, затем вдоль струящихся одежд и до босых ступней с блестящими ногтями, статуя была больше сотни футов в длину.

Будда лежал на боку: одна его рука поддерживала голову, другая вытянулась, следуя изгибам тела, с полуспящим-полубодрствующим осмысленным выражением глаз. Такой же взгляд был у Эндо-сана во время медитации. Маленькие золотые рельефы с изображением Будды, повторяющиеся на стенах, убегали под самую крышу храма. Высоко под потолком на бамбуковых лесах рабочий терпеливо обводил их контуры красной краской с помощью тонкой кисти.

Я снова подумал о том дне, когда мы с Эндо-саном ходили в Храм змей. Какая все же странная штука религия. Я привык к аскетизму англиканской церкви, и храмы с их ритуалами – густой дым благовоний, запахи, яркие краски и, конечно же, загадочные слова и неопределенные предсказания – казались мне частью подозрительного незнакомого мира.

Тетя Юймэй подтолкнула меня локтем, чтобы я помолился лежащему Будде, и я сложил ладони, попытавшись изобразить молитву. Потом я последовал за ней к колумбарию за ложем Будды и принялся искать урну с прахом матери. Вся стена напоминала огромные медовые соты, и в каждой соте стояла фарфоровая урна. Я узнал мать по фотографии и поставил апельсины на низкий столик под ее сотой. Тетя Мэй зажгла палочки с благовониями и красные свечи и поставила их в вазу. Она закрыла глаза и быстро зашевелила губами. Под потолком пара ласточек играла в салочки вокруг головы Будды, натужно испуская звонкие крики. Гигантский лежащий Будда даже ни разу не моргнул.

Я держал в руке благовония и пытался представить мать, пытался собрать разрозненные воспоминания о ней. Их обрывки проплывали мимо, износившиеся в лохмотья. С каждым годом это становилось все труднее. Все равно что пытаться собрать обратно во флакон духи, которыми древние греки смачивали перья голубок и выпускали порхать по дому, наполняя воздух ароматом с каждым взмахом надушенных крыльев.

Может быть, тетя Юймэй знала об этом; может быть, именно поэтому она каждый год настаивала, чтобы я пошел с ней.

Самое яркое сохранившееся у меня воспоминание о матери относилось ко времени ее болезни; мне было семь. Накануне они с отцом ездили на оловянные рудники в Сунгай-Лембине, городке с единственной улицей, расположенном в одном из центральных штатов Малайи. Мать сопровождала мужа на охоте за редкой бабочкой, а по возвращении домой у нее появились симптомы малярии. Осложнений не нашли, и она должна была выздороветь, но как теперь узнаешь причину? Отец устроил в одной из комнат больничную палату, нанял сиделку и договорился, чтобы доктора посещали мать дважды в день. За все время из семьи ее навещала только тетя Юймэй. Дед не приехал.

Она почти все время спала, даже тогда, когда меня приводили с ней увидеться. От запаха в комнате – цветов ее любимого красного жасмина, которые отец приносил ей каждый день, – меня тошнило. Я находил отговорки, чтобы не ходить туда, особенно когда ее начало трясти от усилившейся лихорадки. Я проводил больше времени на берегу, спрятавшись так, чтобы никто меня не нашел. Когда она умерла, слугам пришлось обыскать пляж, чтобы вернуть меня домой.

Когда отец увидел меня после того, как слуги наконец привели меня в комнату матери, я мог только стоять как истукан. Он обошел вокруг кровати, и даже тогда я не почувствовал обнявших меня рук. Я видел только мать: закрытые глаза, натянутую кожу, ее прекрасные скулы, ставшие неестественно высокими и острыми.

Похороны были очень красивыми, словно для того, чтобы сгладить ужас предыдущих недель. Мать похоронили по буддийскому обряду, против чего яро возражал местный англиканский священник. Для меня осталось загадкой, почему мать никогда не переходила в христианство. Мы все присутствовали на церемонии, к его великому неудовольствию.

В день похорон в Истану пришли три монаха. Я стоял у окна и смотрел, как они идут по подъездной аллее. Они прошли по газону – трава была такой молодой и свежей, что блестела, словно ненастоящая, – мимо каменного фонтана, который мать так любила, и вошли в дверь с висевшим над косяком распятием. Шафрановые одежды монахов словно горели на солнце, и казалось, что к нам в дом залетели языки пламени. Монахи провели обряд, длившийся всю ночь до рассвета. Они звонили в колокольчики и монотонно пели по истрепанной книге, ходя кругом вокруг гроба, ведя душу усопшей к месту назначения, заботясь, чтобы она не сбилась с дороги.

Уильям пытался меня утешить, но я оттолкнул его. Изабель тихо плакала. После смерти собственной матери она обрела замену в моей, а теперь потеряла и ее. Эдвард стоял в углу, серьезный, но безучастный; они не были с ней близки. Отец взял меня за руку. Он пытался улыбнуться, но был слишком охвачен горем. Я вырвал руку, но отец этого даже не почувствовал. Мне вдруг стало стыдно за свои страхи и брезгливость прошедших недель, я пожалел, что больше не смогу увидеть мать и прикоснуться к ней. Ее больше не было.

Несколько недель после похорон отец уделял детям – особенно мне – больше времени, а Изабель с Уильямом старались брать меня на прогулки со своими друзьями. Но есть дети, которые не чувствуют себя дома в родной семье, и я оказался как раз таким. Я находил больше утешения в невыразимой искренности моря, на маленьком пляже острова, который Эндо-сан однажды сделает своим домом.

Тонкие, словно детские, крики ласточек вернули меня в храм Ват Чайямангкаларам. Я воткнул палочки с благовониями в вазу с золой, убедившись, что все три стоят прямо, не заваливаясь набок. Тетя Мэй очень внимательно относилась к подобным вещам.

Мы привели стол в порядок и упаковали нашу корзинку. Фрукты нужно было оставить монахам. По пути к выходу я поймал на себе несколько брошенных прихожанами взглядов. Когда мы проходили стену с фресками, каждая из которых изображала сценку из жизни Будды, тетя Юймэй сказала:

– Твой дед хочет с тобой познакомиться.

Она понимала, какое впечатление произвели ее слова. Мы одновременно остановились и принялись рассматривать одну из фресок. Краски поблекли и кое-где облупились, оставив заплесневелое изображение индийского принца за деревом, с рукой, вытянутой в пустоту.

– После стольких лет?

– Ему просто хочется с тобой поговорить.

– А ты имеешь к этому отношение?

– Разумеется, – заявила она, взмахнув очками, и я понял, что сглупил: она пыталась убедить моего деда встретиться со мной со дня моего рождения. – Ты навестишь его?

Я посмотрел в ее жаждущие глаза, на ее пухлое лицо и понял, что обязан это сделать, потому что был перед ней в долгу. Я взял ее за руку – та была такой мягкой и теплой – и сказал:

– Мне надо об этом подумать. Сейчас я правда не знаю.

– А когда будешь знать?

– Когда вернусь из Куала-Лумпура. Я уеду на следующей неделе.

– Собираешься в Кей-Эл?[34]

– Да, – подтвердил я, гадая, показалось мне, или в ее голосе действительно послышался металл.

Она посмотрела на меня:

– Я сообщу твоему деду.

Когда мы обменялись поклонами и урок был окончен, Эндо-сан с торжественным видом скомандовал:

– Пойдем.

Мы вошли в дом, и он приказал мне сесть и подождать. Потом ушел в заднюю часть дома и вернулся с узким деревянным ящиком.

– Это тебе. – Он поднял ящик обеими руками и согнулся, чтобы коснуться его лбом.

Я взял ящик, повторив его действия, и положил на татами. Развязал темно-серую ленту, которой тот был перевязан, и открыл крышку. Внутри на шелковом ложе лежала катана.

– Она дорогая. И похожа на вашу.

– Этот меч парный к моему.

– Вы дарите мне меч Нагамицу?

У меня глаза полезли на лоб. Он говорил, что его меч уникален и что многие коллекционеры мечтают его заполучить, потому что он был выкован на заказ.

Несмотря на то что японские мечи часто изготавливались парами, один из пары всегда делался намного короче другого, для боя в закрытом помещении. Теперь я понял, в чем заключались ценность и необычность мечей Эндо-сана, – они оба были одной длины.

Он кивнул:

– Его выковал Нагамицу Ясудзи, представитель великой семьи Нагамицу, которая ковала мечи с тринадцатого века. Эта пара была изготовлена в тысяча восемьсот девяностом, после того как эдикт Хайторэй[35], изданный в тысяча восемьсот семьдесят седьмом, запретил ношение меча.

Подняв свой меч, я удивился, насколько совершенно он сбалансирован. Я на дюйм приоткрыл ножны, но Эндо-сан меня остановил:

– Хватит. Никогда не вынимай меч из ножен полностью, если не намереваешься его использовать. Иначе он будет всегда жаждать крови.

По его словам, оправа наших с ним мечей была выполнена в стиле «букэ-дзукури»[36], самом простом и практичном. Ножны, «сая», были из темно-коричневого, почти черного лака, а рукояти обмотаны насыщенно-серой тесьмой, грубой на ощупь, но удобной для захвата.

– Есть только один способ отличить один от другого, посмотри. – Он указал на иероглиф-кандзи, выгравированный на лезвии рядом с гардой. – Кумо. Так зовут твой меч. Это значит «облако».

– А как зовут ваш?

– Хикари. «Иллюминация». Но «кари» можно прочитать как «дикий гусь».

Я был потрясен подарком.

– Это слишком ценная вещь, – запротестовал я, хотя мне хотелось оставить меч себе.

– Я предпочитаю подарить его тебе, чем держать под замком. Я совершенно уверен, что Нагамицу-сан не предназначал свое творение к жизни в шкафу. Но помни, его нельзя использовать походя. Он всегда должен оставаться последним прибежищем.

Я поклонился:

– Благодарю, сэнсэй. Но что мне предложить вам в ответ?

– Это твоя задача, решать тебе.

Я посидел, подумал и сказал:

– Я скоро вернусь.

Добежав до берега, я погреб обратно в Истану. Даже не позаботившись привязать лодку, я взбежал по лестнице к дому и направился в библиотеку. Где-то на полке стоял нужный мне томик стихов. Я нашел его, нашел нужную страницу и погреб обратно на остров Эндо-сана. За мое короткое отсутствие тот успел заварить чай.

Он поднял бровь, а я опустился перед ним на колени, открыл книгу на отмеченной странице и начал читать:

В Японии, где сакура цветет,

из рода в род передают легенду

о воине и мудром кузнеце.

Был нужен воину чудесный меч.

Такой, что если лезвием его

по водной глади робко провести, —

вода не дрогнет, словно это ветер

ее коснулся в сладком поцелуе.

Такой длины, что песенный припев

покажется коротким. И такой

разящий, быстрый, тихий как змея;

покрытый сотней солнечных лучей.

По гладкости – сравнимый с лучшим шелком,

По толщине – с бегущей ловкой нитью

в руках искусной пряхи. И – холодный,

как сердце павшего от этого меча.

– А чем рукоять украсить нужно?

Кузнец ковал убийственный клинок.

Пришел черед украсить крестовину,

но тут рука сама изобразила:

на берегу озерном овцы спят

и женщина качает колыбельку,

о сакуре цветущей напевая…[37]

Эндо-сан поставил чашку на татами, а я закрыл книгу.

– Кто это написал? – тихо спросил он.

– Соломон Блюмгартен[38]. Это стихотворение переведено с иврита[39]. Отец как-то читал его нам, когда мы и понятия не имели, кто такой «японский воин».

Он сидел в молчании так долго, что я начал бояться, что мой подарок неуместен или, еще хуже, что я чем-то его обидел. Потом заморгал и улыбнулся, хотя в его взгляде осталась легкая тень грусти.

– Это хорошее стихотворение, красивое стихотворение. То, что ты его оценил, наполняет меня радостью, потому что это значит, что ты начинаешь понимать то, чему я хочу тебя научить. Пожалуйста, перепиши его для меня, и я буду считать, что моя катана полностью отблагодарена. Домо аригато годзаимасу[40]. Спасибо.

Глава 7

Митико закрыла томик стихов.

– У стихотворения есть душа. – Она прикоснулась к пыльной обложке почти в том самом месте, где прикоснулся к ней Эндо-сан в тот день, когда я ему прочитал эти строки.

– Я сделал для него копию, как он просил, и он всегда носил ее с собой, даже после того, как затвердил стихотворение наизусть. Однажды я спросил зачем. И он ответил, что боится забыть свои корни.

Показывать ей книгу было незачем, я до сих пор помнил это стихотворение наизусть, но с книгой мой рассказ становился как-то реальнее.

– Временами я начинал сомневаться, что все действительно случилось, а не было лишь сном, как бабочки у того китайского философа.

– «Ты бабочка, я – Чжуан-цзы грезящая душа», – процитировала Митико хайку Мацуо Басё. – Интересно, философу снится бабочка или он сам – сон бабочки?

Я вернул книгу на полку и вывел гостью из библиотеки.

– Уже поздно.

– Мне еще не хочется спать. А вам?

Мне не хотелось. Но и рассказывать о собственной юности я тоже больше не мог. Выглянув в окно, за которым чернела ночь, я внезапно принял решение.

– Хочу вам кое-что показать. Придется немного пройти пешком. Пойдете?

Она кивнула, и в ее взгляде отразилось мое воодушевление. Я зашел в кабинет и взял из шкафа два фонарика. Проверил, работают ли батарейки, и вручил один из них Митико. Мы спустились по деревянной лестнице на берег, выбирая тропинку высоко над линией прилива. От вибрации наших шагов, разбегаясь перед нами, как занавес из стеклянных бусин, бросились наутек сотни прозрачных крабов. Было достаточно светло, чтобы обойтись без фонариков, и мы не стали их включать.

– Вы все еще храните свой меч Нагамицу?

– Да.

– Я понятия не имела, что у того, который попал ко мне, была пара. Даже мастер, который его восстанавливал, этого не знал.

– Для китайцев дарить другу ножи или мечи – табу, потому что они режут узы дружбы и приносят несчастье. Мне всегда было интересно, знал ли об этом Эндо-сан.

Я прибавил шагу, сомневаясь в принятом решении: открыть ей свою жизнь. Уверенности придавало то, что я мог остановиться в любую секунду, когда угодно.

Кромешная тьма мне вовсе не мешала, я часто проделывал этот путь, и Митико сразу это поняла и без колебаний следовала за мной. В небе виднелся только тончайший ломтик луны, вклинившийся меж облаков, что идеально подходило для задуманного.

Берег сузился. Впереди вырисовывались темные глыбы валунов, преграждающих путь, и было слышно, как о них разбиваются волны. За скалами находилось устье реки, но чтобы до него добраться, мне нужно было увести спутницу с берега в колыхавшиеся на ветру заросли деревьев.

Из-за уклона в гору идти становилось труднее, и я включил фонарик, чтобы Митико не запнулась за корни. Тропа вела нас к реке, и на запах моря вскоре наложился резкий, почти химический, запах пресной воды. Размеренными трелями прошивали воздух цикады. Дул холодный ветер, и листья деревьев терлись друг о друга, словно для того, чтобы согреться.

Если не считать кваканья лягушек, на самой реке было тихо. Но тут над водой бесшумно скользнула сова, и тишина стала мертвой, словно лягушки почувствовали приближение хищника.

Тропа снова пошла вниз. Мы уловили аромат красного жасмина и через несколько секунд вышли к самому дереву. Рядом с ним стоял деревянный сарай, опасно кренившийся к реке. Внутри хранилась плоскодонка-сампан. Мы с Митико спустили сампан на воду, и он закачался от нетерпения отправиться в путь.

– Чья это лодка? – спросила она, когда я помогал ей залезть.

Я пожал плечами:

– Ей может пользоваться каждый, кому понадобится. Но сюда никто никогда не заходит.

Я оттолкнулся от берега, и лодку тут же подхватило течением. Пока мы дрейфовали в сторону моря, я обратил внимание, что Митико дышала пусть и тихо, но с трудом, – прогулка явно оказалась для нее слишком трудной.

– С вами все в порядке?

– Конечно.

Я погрузил весла в воду, и лодка замедлила ход.

– Закройте глаза.

Я выключил фонарик и проследил за движением облаков. Ветер затягивал ими бледную луну, все больше приглушая ее свет и погружая ночь в полную темноту.

Когда мы доплыли до нужного места, еще дальше вниз по реке, я прошептал:

– А теперь откройте глаза.

У нее перехватило дыхание. Над речной гладью висел белесый слой тумана, а на деревьях, сверкая, как упавшие звезды, беззвучно обменивались брачными сигналами десятки тысяч светлячков. Нас захватило буйство осколков света. Митико вздохнула, и ее рука потянулась к моей. Я убрал руку и плавно развернул лодку вокруг оси, удерживая ее на месте, потому что дальше река впадала в море.

Я сидел неподвижно, окунув пальцы в воду, и думал над порядком разбросанных огоньков, неподвижностью в движении, которая, по словам Эндо-сана, присуща всем живым существам. Вытянув руку, я поймал одного светлячка – он тут же прилип к мокрому пальцу – и предложил Митико.

Она осторожно его взяла. Насекомое лежало у нее на ладони, прилипнув к коже мокрыми крылышками. Его пульсирующий свет словно вторил биению ее сердца и отбрасывал на лицо слабые отблески, отражавшиеся в ее глазах.

Когда она подняла лицо, по нему текли слезы.

– Как вы узнали?

– Эндо-сан как-то рассказывал, что дома любил ездить на реку смотреть на светлячков. Он часто брал с собой друга, и у меня нет сомнений, что тем другом, о котором он вспоминал с такой нежностью, были вы.

Она осторожно подула в ладонь, высушивая светлячка. Он выпорхнул в шквал круживших вокруг мерцающих огоньков.

– Я уже давно не видела столько хотару[41]. Через несколько лет после войны я ездила на реку рядом с нашим домом, но все светлячки исчезли, словно их сдул ураган.

Я подгреб к берегу, и лодка врезалась в него под навес из веток, потяжелевших от световых капель. Я устроился поудобнее.

– Про это место мне рассказал отец. Раньше я никогда о нем не слышал.

Митико уже несколько минут хранила молчание, и мне даже показалось, что она задремала. Лодка поскрипывала, подстраиваясь под течение. Было так покойно просто сидеть в темноте, в окружении вьюги из волшебных искр, пока светлячки беззвучно общались друг с другом.

Я уже проваливался в дрему, но тут она заговорила:

– Вы ведь знаете китайскую сказку про пастушка, который был настолько беден, что ему не на что было купить свечи, чтобы учиться по ночам?

– Я ее слышал. Он собирал светлячков в белый мешок и читал при их свете, так?

– Да. Эту сказку мне рассказывал Эндо-сан. Он услышал ее, когда путешествовал по Кантону.

– Мне ее рассказывала мать, когда я был маленький. Еще она говорила, что наутро пастух всегда их выпускал, а на вечер ловил новых. Она много рассказывала таких сказок. В основном китайских народных, но больше всего ей нравились сказки, где героями были насекомые и птицы. И бабочки. Особенно бабочки.

– Почему именно бабочки?

– Отец их коллекционировал. Хранил аккуратно в специальных ящиках. Кстати, именно поэтому они оказались в том городе, где она подхватила малярию: поехали в экспедицию на поиски… – я небрежно махнул рукой, – даже не помню уже, как она называется, – какой-то редкой бабочки для его коллекции.

– Я не видела у вас дома коллекции бабочек. Что с ней стало?

Я не ответил, а Митико была слишком тактична, чтобы переспрашивать. Помолчав, она проговорила:

– Когда вы замерли, чтобы поймать светлячка, вы очень напомнили мне Эндо-сана. Он мог сидеть неподвижно и бесстрастно, как статуя Будды в Камакуре. Именно так он сидел в день, когда его отца, Аритаку-сана, поставили на сирасу перед моим отцом, который признал его виновным в предательстве императора.

Я знал, о каком ритуале она говорила. В годы перед Второй мировой войной в Японии обвиняемых для вынесения приговора ставили на колени перед магистратом в заполненную песком квадратную выемку под названием «сирасу» – «белый песок». Иные чиновники от излишнего усердия даже устраивали на этом девственно-белом поле казни, потому что песок очень хорошо впитывал кровь и его было легко заменить белоснежной порцией нового.

– Я была не вполне откровенна, когда сказала, что прекратила отношения с Эндо-саном по приказу отца. На самом деле я его ослушалась. Мой отец пришел в такую ярость, что приказал провести официальное расследование антиправительственных высказываний и заявлений, сделанных отцом Эндо-сана. После этого выдвинуть обвинение было нетрудно.

Митико наклонилась вперед, качнув лодку.

– В Японии, чтобы уничтожить человека, достаточно опозорить его кровного родственника. Как вы видите, мой эгоизм сыграл свою роль в крахе семьи Эндо-сана.

Я не знал, что ответить. Да и могли ли утешить ее слова, запоздавшие лет на пятьдесят?

– И когда суд закончился и его отца увели, Эндо-сан сидел так неподвижно, так долго, словно статуя на белом песке. Он больше никогда не говорил со мной, кроме того последнего раза, когда сообщил, что уезжает.

Я прикоснулся к ее руке с осторожностью мерцающего светлячка. Потом взялся за весла, выгреб на середину реки и предоставил лодке медленно нести нас к морю. Мы плыли вниз по течению мимо деревьев, густо усеянных светлячками, пока те не померкли и мы снова не оказались в темноте, ведомые только нарастающим запахом моря и бледным светом луны.

Присутствие в доме еще одного человека меня раздражало, и я раздумывал, не поспешил ли с приглашением. Но в то же время в этом было что-то приятное. Митико оказалась ненавязчивой гостьей. Я никогда ни с кем не обсуждал пережитое во время войны и с удивлением обнаружил, что она стала первой, кто попросил меня об этом рассказать, кто захотел узнать обо всем от меня самого, вместо того чтобы собирать обрывки противоположных мнений от посторонних и делать на их основе собственные выводы. Никому никогда не приходило в голову адресовать вопросы мне лично.

Это открытие меня потрясло. Может быть, причина в том, что все это время моих безмолвных сигналов никто не понимал и не мог расшифровать, потому я и не получал ожидаемого отклика? Даже светлячки, уж на что безголосые, и то умудряются посылать сообщения, доходящие до адресата.

Меня тронули за локоть, и я, моргнув, собрался с мыслями – как рыбак втягивает сети на берег. Обеспокоенная, Митико напряженно спросила:

– Я вас дважды звала, но вы не ответили.

– Я был очень далеко, – ответил я.

Мне было невероятно легко ей в этом признаться.

– Чем старше мы становимся, тем чаще это происходит, верно? Мария просила передать, что обед готов. Ждать она не будет.

Выходя из комнаты, она сказала:

– Я не поблагодарила вас за то, что вы вчера показали мне реку. Светлячки навеяли столько воспоминаний.

– Мне жаль, что они также вернули боль. Это не входило в мои намерения.

Она покачала головой:

– Я научилась с этим жить. Разве кому-то дано оглянуться и честно сказать, что все его воспоминания – счастливые? Воспоминания, счастливые или горькие, – это благословение, потому что доказывают, что мы не таились от жизни. Согласны?

Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла вниз по лестнице. Я вдруг осознал, что вовсе не молчал все эти годы, как привык думать. Единственной причиной появления Митико было письмо Эндо-сана. Он меня слышал, он обо всем знал. И ответил, направив ее ко мне.

Глава 8

Шофер высадил нас на Вельд Ки, в порту Джорджтауна. Поездка в Куала-Лумпур откладывалась из-за служебных обязанностей Эндо-сана уже больше месяца, и я изнывал от нетерпения. Мы проложили путь в толпе китайских и тамильских грузчиков-кули, которые с криками бегали туда-сюда, толкая тачки, груженные листами копченого каучука, оловянными чушками и мешками с гвоздикой и черным перцем. Спешили рикши, со стуком подскакивая колесами на выбоинах. Во мне кипело возбуждение, обычно возникающее перед тем, как очертя голову броситься в приключения, и лицо само по себе расплывалось в улыбке. Эндо-сан видел мое состояние, и в его глазах плясали чертики.

Он зафрахтовал у капитана-голландца маленький пароход; мы стояли в конце причала, ожидая лодку, которая должна была отвезти нас к месту стоянки «Перанакана». Небольшой сампан-плоскодонка под управлением мальчишки-малайца вонял вяленой рыбой и гниющим деревом. Пароход слегка завалился набок в ожидании прилива, который должен был снять его со стоянки. По сравнению со многими судами, спешившими в открытое море, он отличался очень скромными размерами. Над рубкой было прибито несколько разнокалиберных досок, а над палубой для защиты от солнца натянут тент из выцветшего брезента. Под тентом стояли два деревянных стула. Над почерневшей трубой развевался маленький дымовой флаг.

Пока мы поднимались на борт, солнце набралось решимости и взошло. Словно чья-то рука рассыпала вокруг горсти золотой пудры. Я обернулся на порт. Берег был застроен рядами складов и скреплен линией свай и пешеходных мостков. По мосткам бегали крошечные фигурки, некоторые – в белых фуфайках, некоторые – голые по пояс. Тамилы выделялись тюрбанами из белой ткани, а их голоса звучали словно крики летавших над нами чаек. Низкие горы за портом казались замшелыми валунами, а крошечные домики, прилепившиеся к склону горы Пенанг, сверкали, как капли росы.

Море вокруг посветлело, сменив предрассветную муть на прозрачный изумруд. Стайки крошечных рыбок, настолько прозрачных, что от них даже не оставалось тени на песчаном дне, с нашим приближением юрко расплывались в стороны. В воде парило несколько медуз, щупальца которых развевались в невидимом течении, как девичьи волосы на ветру.

На палубе нас встретил голландец; его лицо было выжжено до палено-коричневого оттенка, глаза – цвета моря, только светлее и ярче. Когда он снял фуражку, под ней оказался выбритый череп, твердый и блестящий, как орех. На вид капитану было за пятьдесят, и казался он довольно крепким – это впечатление усиливал большой твердый живот, который словно влез между нами.

– Рад снова видеть вас, господин Эндо.

Эндо-сан представил меня капитану Альберту ван Добблстину.

Услышав мое имя, он изучающе посмотрел на меня:

– Хаттон, из компании?

– Да, – ответил я, бросая взгляд на Эндо-сана и думая, что капитан наверняка держит камень за пазухой.

Мальчишка-малаец втащил нашу поклажу на борт и привязал сампан к пароходу. Мы зашли под брезент, и деревянная палуба заскрипела. Эндо-сан сел, а я облокотился на леерное ограждение, наслаждаясь ветром и водными брызгами, которыми меня обдало, когда пароход, вздрогнув, вернулся к жизни. Из трубы, словно кулак боксера, вылетело облачко густого черного дыма и развеялось на ветру, сменившись равномерным серым потоком, который хвостом потянулся за нами.

Я надел соломенную шляпу и глупо улыбнулся Эндо-сану. Удержаться было невозможно; возбуждение и предвкушение нового пели у меня в крови и кружили голову.

– Вижу, ты ни разу не ходил на таких судах?

– Никогда в жизни.

Когда мы ездили в Куала-Лумпур с отцом, мы всегда путешествовали по железной дороге – по затянутым дымкой известняковым холмам, сквозь темно-зеленый лес.

– Тогда тебе точно понравится. Спешить не будем, потому что мне нужно кое-где остановиться.

Я беззаботно махнул рукой. Расстояние от Пенанга до Порт-Светтенхема[42], где нам предстояло сойти на берег, чтобы доехать до Куала-Лумпура, составляло пятьсот миль. Мы должны были идти вдоль береговой линии, большую часть пути не теряя ее из виду.

– Кажется, капитану я не понравился. – Я кивнул в сторону рубки.

– Альберту? Он служил в компании твоего отца, ходил по реке Янцзы в Китае, пока год назад его не уволили.

– Почему?

– Из-за жалоб команды – он часто распускал руки. И к тому же почти всегда был пьян. Не волнуйся, сейчас он трезвый. А когда он трезвый – таких капитанов, как он, еще поискать. Моряки с Янцзы – самые лучшие.

Я оглянулся на рубку, гадая, лично ли отец его уволил. Когда речь шла о благополучии его предприятий, Ноэль Хаттон был тверд и непоколебим. По сплетням, ходившим в компании, я знал, какой проступок оказался решающим: отец бы никогда не потерпел пьяницу за штурвалом. Мне стало на секунду жаль капитана Альберта, но, судя по всему, тот неплохо устроился.

Мы съели поздний завтрак, приготовленный мальчишкой-малайцем: рис, сваренный в кокосовом молоке со сладко-острой пастой из анчоусов и отлично поджаренным яйцом сверху, – я сказал Эндо-сану, что это называется «наси-лемак». Капитан Альберт присоединился к нам, прихлебывая кофе из эмалированной кружки с оббитыми краями. Он протянул нам маленькую баночку:

– Намажьтесь, когда припечет.

Я открыл ее и понюхал.

– Кокосовый крем.

– На травах и растительном масле. Сам делаю. Защищает от солнечных ожогов.

Крем скоро пошел в дело, потому что мы оказались в настоящем пекле. В небе не было ничего, кроме солнца: облака его покинули. Мы шли по самому знаменитому проливу в мире[43], повторяя маршрут, по которому уже сотни лет бороздили воды мореплаватели: китайцы, арабы, португальцы, голландцы и англичане. А до них – кто знает?

Я сел рядом с Эндо-саном и довольно вздохнул. Он взглянул на меня поверх книги, которую читал:

– Доволен?

Я кивнул и принялся рассказывать о визите к тете Мэй. Он отложил книгу и откинулся на спинку стула.

– Расскажи про свою мать.

Я рассказал то, что помнил, бродя по отмелям своей памяти.

– А теперь мой дед, которого я никогда не видел и который отказался от матери, когда та вышла за отца замуж, хочет со мной познакомиться.

– Тогда тебе надо с ним встретиться. Семья – это самое важное, что у тебя есть и будет.

– Вы на самом деле считаете, что мне стоит познакомиться с дедом?

– Хай[44]. Возможно, он тебе даже понравится. – И Эндо-сан вернулся к книге.

Я думал о деде, с которым никогда не встречался, гадая, чего ему от меня нужно. Сверившись с собственными чувствами, я обнаружил, что не чувствовал к деду почти ничего, кроме проблесков упрямой неприязни, происходивших больше от чувства отверженности, чем от чего-то еще.

К середине нашего путешествия двигатель застучал с другим ритмом. Было три часа пополудни, и я уснул на палубе. Проснувшись, я почувствовал, что мы слегка изменили курс. Я сложил ладонь козырьком и огляделся.

Мы подходили к прибрежным мангровым болотам. Береговая линия приближалась, волны украшали прибрежные скалы белой пенистой оторочкой. Вместо твердой земли берег представлял собой бесконечные заросли мангровых деревьев, корни которых были обнажены начинавшимся отливом – на вид они были скользкими, блестели от влаги и напоминали искореженные подагрой суставы. Вода вокруг потеряла бирюзовый оттенок, испорченная ржавым корневым настоем, как перестоявший чай.

Птицы гонялись за собственным отражением в воде и то вылетали из джунглей, то залетали обратно, поднимаясь высоко над деревьями.

Двигатель заглох, и я вдруг услышал тишину болот, пронизанную птичьими трелями и жужжанием насекомых. Плеск воды у корней звучал уныло. Пока мы покачивались на прибрежных волнах, мальчишка-малаец бросил якорь. В разрыве мангровых зарослей показалась причальная платформа. По ней бегала дворняга, которая облаивала нас, кидаясь из стороны в сторону так бессмысленно и глупо, как могут только собаки.

– Где мы? – поинтересовался я у Эндо-сана, когда тот вылез из рубки.

– В двадцати милях к югу от острова Пангкор. Ты так крепко спал, что я не стал тебя будить, когда мы проплывали мимо. Мы сойдем здесь, в Кампунг-Пангкоре.

– А что мы будем здесь делать?

– Навестим друга.

Мальчишка-малаец загрузил сампан ящиками из трюма. Мы спустились в лодку по веревочной лестнице, и капитан Альберт повез нас к пристани. Эндо-сан держал длинный ящик, который я помогал ему загрузить на корабль. Ящик был на удивление тяжелый, но я удержался от вопросов о его содержимом.

К тому времени, когда мы добрались до пристани, там собралась маленькая толпа. Она состояла сплошь из малайцев, темнокожих и широкоглазых, которые пялились на нас и громко горланили.

Едва мы успели подняться на платформу, как сквозь толпу протиснулся низенький японец и поклонился Эндо-сану.

Они пошли вперед, говоря между собой по-японски. Я шел следом на некотором расстоянии, слыша, как капитан Альберт кричит собравшимся, чтобы те позаботились о ящиках. За мангровым болотом оказалась оживленная деревня. Узкие улочки покрывала скользкая грязь. По маленьким огородам, разбитым перед деревянными хижинами на сваях, бегали куры. Деревню окружало изогнутое устье реки, по берегам которой протянулся ряд привязанных к шестам рыбацких лодок, с бортов которых комками пушистой плесени свисали рыболовные сети.

Вместе с низеньким японцем мы вошли в продовольственный магазин, владельцем которого он оказался. Он закрыл дверь и сгреб в сторону лежавшую на прилавке соленую рыбу. Магазин весь пропах старым луком, перцем-чили и мышами. Хозяин раскурил трубку, увидел на лице Эндо-сана выражение недовольства и тут же торопливо ее загасил.

– Каназава-сан, – представил его Эндо-сан.

– Конитива[45], Каназава-сан, – поприветствовал его я, поклонившись.

Он удивился, но вежливо ответил на приветствие.

Эндо-сан открыл ящик и вынул из него винтовку. Душный воздух наполнился запахом оружейной смазки и пороха, и меня замутило.

Эндо-сан повел меня по тропинке в зарослях папоротника, и я впервые в жизни попал в настоящие малайские джунгли. По стволам деревьев ползали жуки, царапая по коре клешнями, точь-в-точь как крабы. Когда мы задевали кустарник, из него выпархивали, разлетаясь прочь, бабочки размером с ладонь. Деревня осталась позади, и я знал, что не нашел бы дороги обратно. Мы шли уже полчаса, перелезая через поваленные деревья и высохшее русло реки, покрытое гладкими булыжниками. Наконец вышли на прогалину, и Эндо-сан снял винтовку с плеча.

Из кармана он достал маленькую коробочку с пулями и зарядил винтовку.

– Почему я должен учиться стрелять? – Изабель была чемпионкой по стрельбе в Пенангском стрелковом клубе, но меня этот спорт никогда не привлекал.

– Я твой сэнсэй, и мои обязанности не ограничены додзё.

Он обвел вокруг широким жестом, указывая на лес, на колонны деревьев, убегавшие вверх под изумрудный навес.

– Твой додзё – это весь мир.

Он вручил мне винтовку и ножом вырезал на дереве маленький кружок. До дерева было слишком далеко.

– Используй принципы айки-дзюцу. Сосредоточься, целься мыслями, своей ки. Дыши свободно и расслабься.

Я колебался. Впервые с момента нашей встречи мне не хотелось следовать его указаниям. Увидев мои сомнения, он показал движение, получившееся у него плавно и уверенно. Глаз прильнул к прицелу, тело встало в позицию. Я услышал вдох и звук выстрела. Раздался маленький взрыв, кора разлетелась в щепки, и раскатившееся эхо запустило в полет тысячи захлопавших крыльев.

– Делай так, как я тебе показал.

Ослушаться его голоса было невозможно.

Я снова взял винтовку и повторил его движения с такой аккуратностью, на какую только был способен. Ружье оказалось тяжелым, и первый выстрел пролетел по дуге высоко в листву, а я, пошатнувшись, отступил назад.

– Вытяни руку, не сгибай ее, и отдача тебя не сдвинет.

У меня звенело в ушах, но я вернулся в устойчивое положение. Постепенно мне удалось сделать все как надо, хотя к тому времени дерево было совсем изуродовано. По стволу, словно кровь из пробитой артерии, тек сок, а вокруг корней валялись щепки.

Мы закончили, когда я настрелялся до дрожи в руках и онемевших плеч.

– Мне же не придется этого делать, верно?

– Нет. Но навык может оказаться полезным. Когда в нашу страну пришли американцы, мой дед научил моего отца стрелять. Заполучить иностранное оружие было практически невозможно, но деду удалось. А меня – на похожем оружии – научил отец.

– Зачем Каназаве-сану эти винтовки? – спросил я, когда Эндо-сан дал мне секунду передышки.

Я попытался получить ответ на мучивший меня вопрос, зайдя с другой стороны. Эндо-сан много раз повторял: «Веди разум, а все остальное последует». Учиться обращению с винтовкой в джунглях было совсем не то же самое, что в легкой атмосфере Пенангского стрелкового клуба, где тренировалась Изабель. Все наше путешествие, начавшись на радостной ноте, теперь наполнилось неизвестностью. Возможно, из-за того что мы находились в сердце диких джунглей, где всякое могло случиться. Стремясь к чему-то, выходившему за узкие рамки привычной жизни, я заплыл слишком далеко от берега; внезапно единственным моим желанием стало вернуться домой.

Меня не переставало удивлять, как Эндо-сану удавалось чувствовать любое мое настроение и распознавать неуверенность. Он забрал винтовку и произнес:

– Умение стрелять не означает, что ты должен применять оружие на практике. Я бы очень хотел, чтобы тебе никогда не пришлось его применять. Я никогда не применял оружие против кого бы то ни было, особенно такое грубое, как огнестрельное. Если будешь силен здесь, – он легко коснулся моей головы, – никто не сможет заставить тебя им воспользоваться.

Он сел на корень фигового дерева.

– Понимаешь?

– Сопротивление. Чтобы укрепить разум, необходимо сопротивление, что-то достаточно прочное, чтобы с ним сражаться.

Эндо-сан кивнул.

– Ты же видел, Каназава-сан держит продовольственный магазин. Иногда ему приходится заказывать особые товары. Он заботится о японских скупщиках каучука в этом районе. На его деревню стали нападать пираты. Он вынужден иметь средства самообороны.

– Пираты? Откуда?

Он пожал плечами:

– С Суматры, с Явы. Рыбаки боятся ходить в море, страдает рыбный промысел.

– А как Каназава-сан здесь оказался?

Эндо-сан не ответил. Он встал и поклонился.

– Урок окончен. Уже темнеет. Нам пора возвращаться в деревню.

Пока он вел меня к выходу из джунглей, я понял, что, несмотря на мои попытки направить его мысли туда, куда мне хотелось, он без усилия оторвал меня от земли и крутанул в воздухе. С одной стороны, мне очень хотелось узнать то, о чем он промолчал, но с другой – я получил очередное напоминание, какой замечательный учитель меня избрал, и это было для меня очень важно.

Каназава-сан устроил нас у себя дома. За ужином вокруг нас хлопотала его жена, подливая чай и саке. Вместе с нами ели несколько скупщиков каучука. Все они были довольно молоды, говорили по-малайски, и внутри каждого чувствовалась неизъяснимая стойкость. Я не умел распознавать это качество, пока не начал тренироваться с работниками консульства, – и только тогда до меня дошло, что встреченные мною скупщики напоминали хорошо обученных солдат.

Разговор шел про недавнее нападение пиратов.

– Новое оружие очень кстати, – заявил один из них. – Теперь мы от них избавимся.

– Мы и так многих порешили, – заявил другой, поднимая чашечку с саке.

Скупщики хором засмеялись, но с количеством выпитого их настроение ухудшалось.

– Эндо-сан, откуда вы родом?

– Из деревни Ториидзима, Тоси-сан.

– Там так красиво! Однажды я видел святилище на восходе солнца. Хотелось бы еще разок на него взглянуть. Скучаете по дому?

Тоси обвел взглядом собравшихся за столом. Вопрос не предназначался никому конкретно, но все скупщики каучука посмотрели на Эндо-сана.

– Скучаю. Как и мы все. Уверен, что вы скучаете по семьям и женщинам, которые вас ждут, – сказал Эндо-сан, и в его голосе послышалась грусть. – Но у нас есть долг. Если мы изменим долгу, мы изменим и своей стране, и семье.

С этими словами он решительно посмотрел на меня, словно надеясь, что когда-нибудь я его пойму.

Следующее утро Эндо-сан провел в совещаниях с Каназавой-саном, а мне оставалось только бродить вдоль реки, не сводя глаз с берега, потому что в манграх прятались крокодилы. Я вспомнил малайскую народную сказку про оленька, который, придя к реке на водопой, угодил ногой в пасть крокодила. И он избежал верной смерти, заставив хищника поверить, что его нога – это просто коряга мангрового дерева.

На ржавом мелководье неподвижно стояли аисты и наблюдали за мной. Ветру было под силу шуршать только макушками джунглей, а в пространстве под навесом листвы царил полный покой.

Аисты услышали самолеты раньше меня. Под неистовое хлопанье крыльев над холмами и вдоль устья реки на бреющем полете пролетели два истребителя «Буффало» королевских военно-воздушных сил Австралии. Самолеты, сверкая солнечными бликами на кабинах пилотов, направились к морю, а аисты, расправив крылья, взмыли над рекой и исчезли в кронах деревьев. Не замеченный мной крокодил рванул к реке, чтобы зарыться в ил.

Эндо-сан вышел из магазина Каназавы-сана, и я отправился ему навстречу.

– Готовься к отъезду. У нас будет еще пассажир.

Двое японцев, которых я видел накануне вечером в доме Каназавы-сана, вывели из деревянной лачуги человека со связанными руками и повели его на причал.

– Но он же японец.

– Это усугубляет его преступление.

Я ждал объяснений.

– Ясуаки поймали за кражей из магазина Каназавы-сана. Он занимался этим несколько недель подряд.

– Зачем он это делал?

– Готовил побег, чтобы избежать выполнения долга. Его прислали сюда закупать для родины каучук. А вместо этого он развлекался с местными женщинами и влюбился в одну из них. Кража провианта и боеприпасов должна была помочь ему сбежать с этой женщиной.

– И за это его надо наказывать?

– Ты хорошо усвоил свои уроки, но еще не до конца понял, насколько важно для нас понятие долга.

– Долг превыше любви?

Я подумал о словах Эндо-сана, сказанных накануне за ужином: «Если мы изменим долгу, мы изменим и своей стране, и своей семье». Я и раньше слышал, что японцы высоко почитают долг, но, увидев собственными глазами, как самая вечная из человеческих потребностей сгибается его неумолимым бременем, усомнился в его ценности.

Уловив мою интонацию, он смягчил сказанное:

– Такова наша традиция. Это невозможно изменить.

– Что с ним сделают?

– Это будет зависеть от решения властей в Куала-Лумпуре. Скорее всего, отправят обратно в Японию.

– А он еще увидится с той женщиной?

Эндо-сан покачал головой и спустился в сампан.

Мы прошли мимо нескольких рыбацких лодок, отважившихся бросить вызов пиратам и теперь возвращавшихся домой после ночного лова. Люди на борту явно узнали «Перанакам», потому что принялись дудеть в рожки и звать капитана Альберта. Когда мы подошли к Порт-Светтенхему, из моря выпорхнул косяк летучих рыб и парил бок о бок с нами, пока не плюхнулся обратно в воду. Я стоял на корме, дожидаясь, когда рыбы появятся снова, потеряют связь с морем и на несколько секунд обретут новое воплощение, вдыхая не воду, а ветер.

Ясуаки, японский скупщик каучука, поставивший любовь выше долга, наблюдал за мной. На борту Эндо-сан попросил меня развязать ему руки, и теперь он оперся на фальшборт со словами:

– Мне тебя жаль.

– Почему? – Я сложил ладонь козырьком в надежде снова увидеть летучих рыб.

– Дружба с нами не доведет тебя до добра.

Я отвернулся от моря и посмотрел на него повнимательнее. На вид ему было столько же лет, сколько Эдварду, может, немного больше. До сих пор он хранил молчание, наверное, думал о женщине, с которой его разлучили.

– Как ее зовут?

– Ты первый, кто спросил, как ее зовут. Но какое это имеет значение? – Несмотря ни на что, вопрос явно был ему приятен.

– Мне бы хотелось узнать.

Он задержал на мне взгляд.

– Ее зовут Аслина.

– Она из той деревни?

Он покачал головой:

– Ее отец заведовал столовой на аэродроме рядом с деревней. Ты видел самолеты. Они летают там каждый день.

Накануне я нашел в магазине Каназавы карту и внимательно ее изучил. Деревня, где мы ночевали, находилась в часе пути от Ипоха. Взлетную полосу для военной авиации в получасе пешего хода на восток от деревни японский торговец пометил красным карандашом.

– И она стоила того, чтобы ради нее изменить долгу?

– Я не хотел оказаться в положении, когда был бы вынужден причинить вред ей или ее родным.

– Вред? Но как?

Но он с тоской на лице отвернулся смотреть на летучих рыб.

– Наверное, ты по-настоящему ее любишь.

Мне вдруг стало грустно. Я никогда не испытывал таких чувств. Изабель часто распространялась на эту тему, но мы над ней подшучивали. Я привык думать, что любовь – это то, что волнует молоденьких девушек, но вот передо мной стоял умный с виду мужчина, который испытал это чувство и которому предстояло дорого за него заплатить: его репутация была погублена, а любимая девушка навсегда потеряна.

– Ты когда-нибудь встречал того, кто настолько тебе близок, настолько тебе подходит, что все остальное теряет важность? Того, кто без слов понимает каждый твой взгляд?

Я взглянул на него, сомневаясь, верно ли понял то, что он пытался сказать.

– С Аслиной все было именно так. А долг? – В его голосе прозвучала горечь. – Долг – это идея, придуманная императорами и генералами, чтобы заставить нас выполнять приказы. Будь осторожен, когда в тебе говорит долг, потому что за ним часто прячутся голоса других. Тех, кому безразличны твои интересы.

У меня оставались еще вопросы, но к нам подошел Эндо-сан.

– Собирайся. Порт-Светтенхем уже скоро.

Глава 9

Мы прибыли в Порт-Светтенхем ближе к вечеру. Ясуаки увели конвоиры из японского посольства. Я поднял руку и робко помахал ему, но он мне не ответил.

За нами приехала машина с водителем-японцем и повезла нас в Куала-Лумпур. Через час мы въехали в город, и я вспомнил, как приезжал сюда в последний раз. Это было почти десять месяцев тому назад, когда мы праздновали сорокадевятилетие отца в клубе «Далматинец» прямо перед полем для крикета в центре города. На поле кипела жизнь: игроки бегали между тенями от зданий суда, возвышавшихся через дорогу. Мяч со смачным стуком ударялся о биту, и следом раздавался хор криков в поддержку отбивающих. Обычный день в крупнейшем городе Малайи: англичане покидали душные кабинеты, отправлялись в «Далматинец» на джин-тоник и партию в крикет, потом возвращались домой принять ванну и ехали обратно в клуб на ужин и танцы. Приятная жизнь, жизнь богачей, полная праздности и наслаждений.

Японское посольство располагалось в перестроенном бунгало на холме сразу за отелем «Коркозой», некогда официальной резиденцией резидент-генерала Малайских федеративных штатов. К нему вела прохладная, тенистая дорога, которую кроны старых малайских падуков засыпали листьями, сухой корой и сучками, хрустевшими под шинами. Часовой на въезде отдал нам честь.

Молодой парень в военной форме отнес вещи в отведенные нам комнаты. Сразу же заработал вентилятор. Когда мы вышли на веранду, нам подали бокалы чая со льдом.

Посольство выходило на лесистый склон, густо поросший огненными деревьями. Я пил чай и размышлял о понятии долга, всю дорогу не дававшем мне покоя. Оно было таким расплывчатым и, как мне тогда казалось, бессмысленным. А как же свобода выбора, с которой мы родились?

В начале моего обучения Эндо-сан говорил, насколько серьезен принимаемый им долг учителя. Этот долг никогда не предлагали кому угодно или по случаю. Чтобы убедить сэнсэя принять его, будущему ученику нужны были рекомендательные письма. Преподавание никогда не мыслилось само по себе, без сопутствующих обязанностей и обязательств, и постепенно я это понял. Но у меня в мозгу продолжали звучать слова Ясуаки, предостерегавшие о долге, генералах и императорах.

Внезапное беспокойство заставило меня допить оставшийся чай одним глотком. Эндо-сан кивком пригласил меня спуститься по лестнице:

– Нам нужно засвидетельствовать почтение Саотомэ Акасаки-сану, послу в Малайе.

Несмотря на то что бунгало было построено в традиционном англо-индийском стиле, с широкими деревянными верандами и высокими легкими потолками, интерьер выдерживался исключительно японский. Комнаты разделяли бумажные ширмы-сёдзи, в хорошо освещенных местах висели свитки с каллиграфией, а в воздухе, потревоженном нашим движением, витал едва уловимый аромат очищающих благовоний. На низких столах стояли лаконичные, скелетообразные композиции из цветов.

– Эти композиции делает лично Саотомэ-сан. Его икебаны получили несколько призов в Токио.

Еще один юнец в военной форме раздвинул дверь, и, прежде чем войти, мы сняли хлопчатобумажные тапочки, оставив их у порога. Стены комнаты были совершенно голыми, если не считать фотографии угрюмого человека. Эндо-сан опустился на колени на соломенный мат и поклонился портрету. Я этого не сделал, но сделал вывод, что это портрет Хирохито, императора Японии. Мы уселись на пятки и стали ждать Саотомэ-сана. Его приход вызвал шквал поклонов, после чего мы наконец устроились поудобнее за низким деревянным столом.

Посол отличался благородной внешностью, почти надменной, если он не улыбался. Улыбка превращала его в обычного привлекательного мужчину. В темной хакаме и черно-серой юкате, украшенной рисунком из серебряных хризантем, он выглядел намного старше Эндо-сана, хотя его движения были такими же изящными.

– Это и есть ваш ученик, о котором я столько наслышан? – по-английски спросил посол, улыбаясь мне. Его голос был тонкий и ломкий, как рисовая бумага. Его вполне можно было представить чьим-нибудь дедом.

– Хай, Саотомэ-сан, – ответил Эндо-сан, сделав мне знак разлить по чашкам горячее саке.

– Как его успехи?

– Хорошо. Он очень сильно продвинулся, как физически, так и внутренне.

Эндо-сан еще никогда не комментировал мое обучение на публике. Услышать похвалу перед послом было приятно. Она усилила мягкое тепло от саке.

Они тут же перешли на японский, и пожилой человек пристально поглядывал на меня, чтобы увидеть, понимаю ли я сказанное. Акцент у него был слегка грубее, чем у Эндо-сана, но после нескольких предложений я без затруднений последовал за течением их разговора.

Нам подали ужин, сервированный на маленьких фарфоровых тарелках, на каждой из которых лежало всего по одному или по два кусочка еды. Мне понравились маринованный угорь, цыпленок в сладком соусе и маленькие рулетики из сырой рыбы и риса, завернутые в водоросли. Оба японца ели, демонстрируя изысканные манеры: пробовали еду палочками, отпускали замечания о ее вкусе, цвете и текстуре, словно приценивались к предметам искусства. Я же умирал от голода, и мне приходилось сдерживаться, чтобы не заглатывать слишком много и слишком быстро.

– Как идут дела на Пенанге? – поинтересовался Саотомэ, кладя палочки на подставку из слоновой кости.

– Все спокойно и без происшествий. Наши люди довольны, и нет никаких поводов для беспокойства. Мы нашли подходящий дом на горе Пенанг, чтобы снять в аренду для сотрудников с семьями. Я покажу вам фотографии. В остальном мое свободное время практически не ограничено, и мы путешествуем по острову.

Саотомэ-сан улыбнулся:

– Ах какая прекрасная пора, верно?

Он перешел на английский. Я перестал жевать, поняв, что он обратился ко мне. Внезапно пожилой человек уже не выглядел добродушным. Я почувствовал себя как мышь перед тигром.

– Вы много про меня знаете. – Нарушив все усвоенные уроки, я посмотрел ему прямо в лицо.

– Нам важно знать своих друзей. Я слышал, твой отец возглавляет самую крупную торговую компанию в Малайе?

– Не самую. Самая крупная – это «Эмпайр-трейдинг».

– У нас есть предприниматели, интересующиеся Малайей. Твой отец согласился бы с ними сотрудничать? Взять в партнеры? Они бы очень хотели приобрести долю в его компании.

Его вопросы заставили меня задуматься. В глубине души я подозревал, что от моего ответа может зависеть наше будущее. И ответил, тщательно подбирая слова:

– Думаю, он будет готов выслушать предложение, ведь он не имеет ничего против ваших соотечественников, но я не могу говорить за отца. Вам придется спросить его самого.

Саотомэ откинулся назад.

– О! Думаю, так мы и поступим. – Он взял еще один кусок рыбы. – Ты согласился бы работать на нас после окончания учебы? Как я понял, тебе остался всего один год.

Я вопросительно взглянул на Эндо-сана.

– В каком качестве?

– Переводчика, через которого мы сможем общаться с европейцами и малайцами. Своего рода посла доброй воли.

Саотомэ увидел мои колебания.

– Не отвечай прямо сейчас. Но могу тебя уверить, что работа будет интересной.

Я пообещал Саотомэ подумать над его предложением, и он улыбнулся:

– Почему бы тебе не взять еще угря? Ты, я вижу, умираешь с голоду.

Дверь-сёдзи раздвинулась, и стоявший за ней солдат опустился на колени и поклонился Саотомэ. Рядом с ним стояла юная китаянка в традиционном одеянии, ее волосы были стянуты в два гладких пучка.

Между нами и двумя коленопреклоненными фигурами повисло молчание. Затем Саотомэ произнес:

– Подними ей лицо.

Солдат завел палец девушке под подбородок и подтолкнул его вверх.

– Распахни ее платье.

Та же рука оторвалась от девичьего подбородка и отвернула ворот платья, приоткрыв одну грудь, еще не принявшую окончательной формы, не налившуюся зрелостью.

Саотомэ изучил увиденное с едва заметной, как надрез, улыбкой. У него дрогнул кадык на шее, а кончик языка коснулся угла губ, словно кисть художника сделала заключительный мазок, доведя полотно до совершенства.

Угорь уже не казался мне таким сладким.

Несколько следующих дней я оказался предоставлен самому себе. Эндо-сан совещался с Саотомэ, а я бродил по улицам. Я был разочарован, потому что надеялся показать учителю город и отцовскую контору. В одиночестве я бродил по торговому центру, восхищаясь новыми магазинами и людскими толпами. Как и Пенанг, город был разделен на зоны по этнической принадлежности жителей. Для общения с местными китайцами мне пришлось напрягать память, выуживая из нее фразы на кантонском диалекте. В отличие от китайцев Пенанга, прибывших из Хок-кьеня, почти все местные происходили из провинции Квантун; они польстились на байки о богатстве и процветании вернувшихся в Китай соплеменников, которым выпало разбогатеть на коварных, выпивающих душу оловянных рудниках вокруг Куала-Лумпура и в долине реки Кинто, где стоял Ипох.

Я зашел в чайную и снова подумал о деде. Что он за человек, если вот так полностью отказался от моей матери? Что такого дурного в том, чтобы выйти замуж за того, кто не принадлежит к твоему народу? Почему всему миру это так важно?

Владелец чайной подошел принять у меня заказ, по-английски спросив, чего мне угодно. Когда я ответил ему на кантонском, на его лице появилось удивление, тут же сменившееся отвращением. Это был мой крест: моя внешность была слишком чужестранной для китайцев и слишком восточной для европейцев. Я был не один такой; в Малайе имелось целое сообщество так называемых евразийцев, но я все равно чувствовал, что не стал бы для них своим. Я чувствовал себя так же, как должен был чувствовать себя Эндо-сан и остальные японцы, – их равно ненавидели как местные, так и англичане с американцами, потому что подвиги японцев в Китае постепенно превращались в тему ежедневных дискуссий, в которых участвовали все – от уличных торговцев до европейцев, цедивших в «Далматинце» джин со льдом. Но я успел узнать их изнанку: хрупкую красоту их жизненного уклада, умение ценить печальные, преходящие проявления природы и жизни в целом. Разве такая восприимчивость ничего не значила?

Я мысленно вернулся к разговору с Саотомэ. У всего сказанного точно было двойное дно. Чего хотели японцы: создать компанию-конкурента или предложить выкупить нашу? Я знал, что отец не продаст ни доли. В том, что касалось образа мыслей, отец был по-своему таким же представителем Востока, как и коренные жители Пенанга. Компания должна была принадлежать только нашей семье. Грэм Хаттон не позволил бы ее продать. Единственным для японцев способом заполучить фирму «Хаттон и сыновья» было отобрать ее силой, но англичане бы никогда этого не допустили.

На вокзале я позвонил тете Мэй. На платформах толпились пассажиры, раннее солнце скользило по луковицам – макушкам минаретов, пробираясь в лазейки между куполами и арками в мавританском стиле. Этот вокзал был одним из красивейших зданий, которые я когда-либо видел. Эндо-сан сидел на скамье, читая очередное досье, полученное от Саотомэ. Из окна в крыше падал сноп солнечного света, окутывая его сиянием.

Я сообщил тете Мэй, что сойду в Ипохе, и взял адрес деда.

– Пожалуйста, тетя Мэй, предупреди его, что я приеду.

– Да-да, конечно предупрежу. Я рада, что ты на это решился.

– Я хочу сказать ему, что он был не прав, так плохо поступив с мамой. В их с отцом браке было много хорошего.

Помолчав немного, она согласилась:

– Конечно, много хорошего. И ты – доказательство этого.

Эндо-сан замахал мне, поблагодарив ее, я повесил трубку и сел в поезд.

Путешествие было приятным – за окном мелькал зеленый пейзаж, иногда прерывавшийся скоплениями выходящих к путям хижин. Каждый раз, когда мы замедляли ход, проезжая мимо такой деревни, вдоль состава бежала кучка голых детей, и мы опускали окна, чтобы купить у них еду и напитки. В грязной жиже рисового поля лежал буйвол, а один раз нам пришлось остановиться, чтобы пропустить через рельсы слониху со слоненком. Подъезжая к Ипоху, поезд пересек широкое озеро с такой гладкой и зеркальной поверхностью, что все десять минут мне казалось, будто мы скользим по разлившейся ртути. Рядом летали цапли, паря над вагонами и кругами заходя на посадку в тростниковые заросли по краям озера. Показались грязно-белые известняковые скалы Ипоха.

– Мне скоро сходить.

– Справишься?

– Думаю, да. Вряд ли так трудно встретиться с кем-то, кто никогда ничего для меня не значил.

– Ты не должен обижаться на него или судить, пока не узнаешь, что он за человек.

– Я не уверен, что успею узнать, что он за человек.

Мысль о налаживании связи и понимания между мной и дедом была мне неприятна, и я начинал жалеть, что решился на поездку. У нас не было ничего общего.

– Не надо давать задний ход. У меня нет ни малейших сомнений, что твой дед позаботится о том, чтобы вы познакомились как следует. И я уверен, что он добьется этого самым необычным способом.

– Вы с ним знакомы, да? – догадался я.

– Знаком, – подтвердил Эндо-сан.

Я хранил молчание, и это его задело:

– Не хочешь спросить, когда и как мы с ним познакомились?

– Уверен, у вас были веские на то причины.

Я мысленно вернулся в тот день на уступе горы Пенанг, когда я решил всецело ему довериться. Я сказал Эндо-сану об этом, и его глаза потемнели от грусти.

– Сумимасен[46]. Прости меня, – произнес он, помолчав.

Я собирался спросить, за что он извинился, но поезд замедлил ход, и мы подъехали к вокзалу Ипоха. Я прибрал на столике в купе и выкинул пакеты из-под еды.

– Тебе пора.

Учитель снял мою сумку с багажной полки. Потом открыл бумажник:

– У тебя есть деньги?

– Да, – улыбнулся я его заботе. – На всякий случай, мой дед – один из самых богатых людей в Малайе.

– Все равно возьми. Увидимся на Пенанге. Приезжай на остров, когда вернешься.

– Приеду.

Я быстро обнял его и спустился на платформу. Обернувшись, помахал ему и пошел к выходу.

Глава 10

Я не удивился, обнаружив, что меня ждала машина. Старый водитель-индиец стоял привалившись к кузову, но тут же выпрямился, увидев, как я выхожу из здания вокзала.

– Господин Хаттон?

Я быстро кивнул.

– Дом вашего деда совсем близко. – Он распахнул передо мной дверцу.

Я никогда не бывал в Ипохе. Отец никогда не возил нас сюда, несмотря на то что нам принадлежали рудники в долине реки Кинта, окружавшей город. Когда-то Ипох был крошечной деревушкой на оловянных копях, которую враждовавшие князья султаната Перак вырывали друг у друга, пока не вмешались англичане, помешавшие бесконечным войнам перекинуться на их протектораты, расположенные по соседству. На рудники скоро завезли китайских кули, и благодаря их умению и усердному труду деревушка выросла в довольно крупный, пусть и не особенно приглядный, город с железнодорожным вокзалом, школами, судами и богатыми кварталами. Ипох был знаменит пещерами в окружавших его известняковых скалах. Во многих из них когда-то жили отшельники и мудрецы, пожелавшие медитировать в полном уединении от мира. После того как они умерли или просто исчезли, в пещерах построили храмы, чтобы их обожествить.

В городе было жарко и пыльно, практически отсутствовала зелень, а от известняковых скал отражалось палящее солнце. Мы миновали городские улицы и свернули на Тамбун-роуд. Особняки на ней принадлежали китайским рудничным магнатам, большинство из которых начинало полуголыми кули на рудниках. Сколотив состояния, они построили себе дома в европейском стиле, и поначалу мне показалось, что я вернулся на Нортэм-роуд на Пенанге.

Машина въехала в ворота типичного пенангского – благодаря деревянной отделке, центральному портику и фронтону – дома. Отличался он только цветом, целиком был выкрашен в светло-желтый – ни один европеец не выкрасил бы стены в такой цвет.

Выйдя из машины, я увидел на крыльце тетю Мэй.

– Что ты здесь делаешь?

– Сюда от Пенанга добираться всего три часа. Приехала навестить отца.

Несмотря на легкое раздражение от тетиного маневра, я был рад увидеть знакомое лицо. Дом производил угнетающее впечатление. По обе стороны от входных дверей из толстых деревянных реек, горизонтально вставленных в раму и похожих на решетку в тюремной камере, вздыбились на пьедесталах мраморные львы. Внутри было темно, но на мраморном полу поблескивал цветочный орнамент. На стенах висели большие портреты мандаринов с косами, сидевших на простых изящных стульях. В центре коридора шла наверх изогнутая лестница. Двери по обе стороны открывались в парадные гостиные.

Тетя Мэй привела меня в комнату, где вплотную к стенам стояло только четыре стула розового дерева, по два с каждой стороны. На третьей, пустой стене висел старинный триптих, изображавший домашние сценки из жизни мандарина. Напротив триптиха располагался отрытый дворик, чуть заглубленный посередине, по углам которого стояли четыре больших нефритовых кувшина. На деревянной подставке в центре одиноко стояло миниатюрное дерево. Пока мы ждали, служанка подала нам чай Железной богини милосердия[47]. В доме было тихо, если не считать птичьих криков и стрекотания ласточек под карнизами. Издалека доносился шум воды, льющейся на камни: он смягчал атмосферу дома и словно вносил прохладу. За дверью раздались шаги, и мы с готовностью встали.

Он вошел в комнату один, в традиционном халате-ципао, какие носили мандарины. Кху Уань был высоким, крепко сбитым человеком, и одежда не могла скрыть натренированность его рук, которые когда-то по восемнадцать часов в день таскали из шахт воду с песком (по крайней мере, так рассказывала тетя). Еще она говорила, что ему уже шестьдесят лет, но в тот день дед показался мне очень внушительным, несмотря на возраст.

Встретившись впервые в жизни, мы изучали друг друга с осторожным любопытством. У него были мягкие седые волосы и широкие умные глаза, быстро моргавшие за очками без оправы. Тетя Мэй укротила свою естественную живость, и воцарилась глубокая тишина. Он указал на стул.

– Садись, пожалуйста, – произнес он по-английски низким раскатистым голосом, уверенным и твердым.

Затаив удивление, я вернулся на стул. Его грубоватые манеры смягчались теплой открытой улыбкой.

– Как прошла поездка?

– Без происшествий, – ответил я, надеясь, что он не уловил в моем ответе намек на иронию.

Он налил мне еще чаю. Потом он достал маленький кусочек нефрита – похожую на травинку тонкую булавку, висевшую у него на шее на тонкой серебряной цепочке, – и быстро окунул в чашку. Взглянув на булавку, вернул ее за воротник. Отточенное многолетней привычкой, это движение было таким естественным, что казалось почти бессознательным как для него самого, так и для тети Мэй.

Теперь он смотрел на меня в открытую, хмуря седые брови, возможно, в надежде найти в моих чертах что-то свое. «Типичный китаец», – подумалось мне. Но я ошибся.

– Ты очень похож на мать.

– Все говорят, что я похож на отца.

– Тогда они просто не знают, что искать.

– И что нужно искать?

– То, что скрыто за чертами лица, нечто очевидное и неосязаемое. Как дыхание в холодную ночь.

Когда я допил чай, он встал со словами:

– У нас в Ипохе сейчас засуха. Ты, наверное, устал от жары. Иди, отдохни и остудись. Поговорим вечером.

Тетя Мэй взяла меня под руку и повела наверх. При этом дед снова улыбнулся.

По тому, с каким видом тетя Мэй вела меня в предназначенную мне комнату, я все понял. Мы поднялись по лестнице и пошли по коридору. Пустоту разбавляли столики в форме полумесяца, придвинутые вплотную к голым стенам, на которых стояли вазы и фигурки трех стариков, представлявших, как потом сказала тетя Мэй, даосскую троицу: Процветание, Счастье и Долголетие.

Тетя открыла дверь и встала на пороге, приглашая меня войти. Комната была обставлена в европейском стиле, а в центре располагалась кровать с четырьмя стойками и скрученной под потолок москитной сеткой.

У окна стоял туалетный столик, в углу – алмари[48] из балийского тика, тяжелый коренастый шкаф, подавлявший своей статью фарфоровый умывальник. Тетя Мэй открыла было рот, но я прервал ее, выставив ладонь:

– Это комната моей матери.

Под скрип деревянных половиц я подошел к окну. Высокие деревянные ставни открывались наружу на узкий балкон, который изгибался над садом, спрятанным от внешнего мира стеной, плотно заросшей вьюном. В центре сада стоял фонтан; я ощутил сдвиг в пространстве и времени и понял, что уже видел его, возможно, в другой жизни, в которую верил Эндо-сан. Присмотревшись, я обнаружил, что он похож на наш фонтан в Истане.

Дед был прав. Стояла удушливая жара, и я с облегчением отступил обратно в комнату. Открыл алмари, но тот оказался пуст.

– После того как она вышла замуж за твоего отца, отсюда все вынесли. Одежду раздарили, книги отправили в библиотеку Ипоха. Ничего не осталось. Как-то раз я приехала, и комната была уже пуста, как сейчас. Я пришла в ярость.

– Что сказала мать, когда все узнала?

– Она ничего не сказала. Но твой отец попросил описать ему фонтан, который ты видишь во дворе, как он выглядел, даже как звучала вода. Его интересовало все до малейшей детали. А потом он построил его копию, чтобы хоть что-то напоминало ей о доме и юности.

Мы сидели на кровати, слушая фонтан и воркование птиц, которым в жару он был как нельзя кстати.

– Хочешь поспать здесь?

– Да, хочу.

Я выспался: звук фонтана меня успокоил. Когда я проснулся, сквозь прорези в ставнях пробивалось послеполуденное солнце, расстелив по полу полосатый ковер. Я ступил на него, и он обжег мне ноги. Медленно вращался вентилятор на потолке, отражая частички света. Снаружи в саду свистели и чирикали птицы, и в комнату тянулся крепкий аромат красного жасмина, ища убежища от жары. Я посмотрел на часы; Эндо-сан должен быть уже на Пенанге.

В дверь постучала горничная, чтобы сообщить, что дед меня ждет. Я умылся над умывальником и пошел вниз, чтобы взглянуть ему в лицо. Я собирался сделать как решил: выразить свое разочарование тем, как он обошелся с матерью, и сообщить, что отец был ей хорошим мужем. Потом я сказал бы, что не вижу смысла в дальнейших встречах и что я собираюсь уехать на следующий же день. Я даже не стал разбирать сумку, чтобы не затягивать с отъездом.

– Выглядишь отдохнувшим. Комната тебе подошла?

– Конечно. Звуки воды и запах цветов хорошо расслабляют.

Мне было интересно, не он ли выбирал мне комнату. Он повел меня в сад, показывая растущие в нем цветы со стойкими пьянящими ароматами. Но красного жасмина я не увидел.

Когда мы подошли к фонтану, он спросил:

– Сходство есть?

Раньше я бы не уловил в тембре его голоса едва различимых, сдерживаемых чувств. Но уроки Эндо-сана открыли мне, что в неподвижности часто есть движение, а в движении – неподвижность. И теперь я безошибочно почувствовал внутри себя тайную смесь сожаления, печали и надежды. Чтобы не поставить его в неловкое положение, я следил за выражением своего лица так же внимательно, как дед – за своим голосом.

Я обошел вокруг фонтана, который так любила мать, и присел на корточки, чтобы рассмотреть резной орнамент из птиц и деревьев на основании чаши и пухлого ангелочка с кувшином в центре. Над поверхностью воды зависли стрекозы, похожие на длинные тонкие перцы-чили. Когда я смотрел на них, ко мне вернулось воспоминание, как расстраивалась мать, когда в детстве мы с Уильямом ловили стрекоз из нашего фонтана в силки.

Мне было шесть, а Уильяму – тринадцать. Он показал мне, как привязывать пойманных стрекоз на нитку. Тогда мне казалось, что гнев матери не соответствовал нашему безобидному поступку. Теперь я понял, почему это так ее огорчало, и мысленно попросил у нее прощения в надежде, что она меня услышит.

Я прищурился и кивнул деду, сказав:

– Да, он очень похож на фонтан у нас дома. Даже звук такой же.

Он присел на бортик фонтана и посмотрел себе под ноги. Когда он поднял голову, я увидел, что выражение его лица смягчилось искренностью слов:

– Это хорошо. Я рад.

Обед был простым, почти аскетическим. Дед уделял мне чересчур много внимания, палочками подкладывая еду мне в тарелку. Мы молча смотрели, как закат закрывает сад золотистым плащом. Я напомнил себе, что должен сказать, что скоро уеду, но моя решимость уже не была такой крепкой, как накануне.

Горничные унесли остатки еды и принесли поднос с изящными чайными чашечками и чайником. Быстрым движением кисти он открыл веер и помахал им на тетю Мэй.

– Пожалуйста, оставь нас.

Она приготовилась возразить, но дед повторил:

– Старшая дочь, уйди, – и ей оставалось только повиноваться.

Она встала со стула и вышла, волоча за собой шлейф раздражения, словно обманутая кошка. Дед явно потешался над этим. Часто моргая, он поднял крышку своей чашки и потянул носом пар. Затем снова достал маленькую булавку и обмакнул в чай. Он увидел, как я наблюдаю за ним, и я воспользовался случаем:

– Зачем вы каждый раз так делаете? Булавка меняет вкус чая?

– Она предупреждает о наличии яда.

– Но вы же не проверяли еду за обедом. – Я был доволен, что поймал его на непоследовательности.

– Я делаю это просто по привычке и только когда пью. Можно сказать, что булавка действительно меняет вкус чая, делает его привычным.

Он протянул мне булавку, чтобы я мог ее рассмотреть. В длину она была не больше дюйма, нефрит был очень бледным, почти как тонкий листок, сквозь который пробивается солнечный свет.

– Это правда помогает?

Он улыбнулся мне задумчивой, почти мечтательной улыбкой. Помолчав какое-то время, сказал:

– Один раз, очень давно, помогло.

– Откуда у вас эта булавка?

– Давай начнем сначала. Я знаю про тебя все, но ты ничего не знаешь обо мне. Это не вполне справедливо, верно?

– Откуда вы все про меня знаете?

Он взмахнул рукой, словно чтобы показать, что это неважно. Я узнал этот жест, потому что у меня самого была такая манера. Было странно встретить кого-то, кто использовал мои привычные жесты.

– Давай я расскажу тебе о себе, об том странном, жестоком человеке с железным сердцем, который приходится тебе дедом. Пей чай. Это хороший «Черный дракон», и я не собираюсь тебя травить.

Как и тетя Мэй, я мог только повиноваться. Он начал рассказ, прошлое на миг исчезло – и вскоре меня подхватил поток повествования.

– Большинство считает меня грубым, неотесанным кули, который нарыл состояние на руднике. Нет, не надо спасать мне лицо и притворяться, что ты сам так не думал. Когда я приехал на Пенанг, мне было тридцать и я принадлежал к бесконечной волне эмигрантов, бежавших из китайского хаоса. Но я отличался от них, потому что в моем багаже лежала достаточная сумма в золотых слитках, взятых из императорской казны в последние дни династии Цин. Ты слышал про династию Цин?

Я сказал ему, что дядюшка Лим когда-то рассказывал мне сказки про Китай, его многочисленные правящие династии и императорский дворец. Поначалу они меня увлекали, но я взрослел, а сказки оставались все теми же, и они мне надоели.

– Это была последняя правящая династия Китая. Потом пришли республиканцы во главе с доктором Сунь Ятсеном и сбросили монархию.

Мое знакомство с фактами произвело на него впечатление.

– Вы поэтому уехали из Китая?

– Я уехал задолго до того, как монархия превратилась в песок в пустыне Гоби. Уже в то время умные люди видели, что ее эра подходит к концу. Должно было прийти что-то новое и смести старый строй, все, что мы знали и чем жили.

Он отхлебнул чаю.

– Я кажусь тебе стариком? Нет? Ты очень тактичен. Неважно, как я выгляжу, я чувствую себя старым. Но иногда я спрашиваю себя: а какое право имею чувствовать себя стариком я, тот, кто избежал жерновов истории? Если кто-то ускользает от истории, разве он не ускользает от времени?

– Никто не может ускользнуть от истории.

– Ошибаешься. Я часто размышляю кое о ком, кого вычеркнули из истории. Я вижу его лицо, вечно молодое, словно возвращаюсь в тот день, когда мы познакомились во дворике Запретного города. Это было в тысяча девятьсот шестом году, целую жизнь назад. Сейчас всякий скажет, что последним императором Китая был Пу И, который унаследовал Трон Дракона в возрасте трех лет. Но никто не знает о том, кто был до него. Никто – кроме меня.

– А как вы узнали о нем, если его «вычеркнули из истории»? – не удержался я.

– Я был его наставником, – ответил он, наслаждаясь недоверием на моем лице.

Дед пристально посмотрел на меня поверх очков и криво усмехнулся.

– Ты, возможно, удивишься, если узнаешь, что когда-то я был уважаемым специалистом по классической китайской философии и в возрасте двадцати семи лет – одним из самых молодых членов Императорского экзаменационного совета. Мои достижения привели меня в самые высокие круги: я был назначен обучать наследника императора, Вэньцзы.

– Его сына?

– Нет, не сына. Император был истощен постоянными болезнями, и детей у него не было, а дух его был ослаблен излишком вина и бесчисленными куртизанками. Настоящим правителем Китая в то время – рассчитываю, что ты знаешь, – была вдовствующая императрица Цыси, и именно она выбрала на роль наследника престола Вэньцзы, сына своего дальнего родственника.

Назначение наставником Вэньцзы меня встревожило. Это означало, что я должен был покинуть жену и дочерей. Твоя мать, Юйлянь, только начинала ходить. – Он с сожалением улыбнулся и помолчал. – Твоей тетке, Юймэй, было около семи.

– Но это была высокая честь.

– Верно. Мой отец, маньчжурский знаменный[49], невероятно гордился моим назначением, а мать плакала, опасаясь за мою жизнь. Ходило много рассказов о тех, кто вошел в Запретный город и больше никогда из него не вышел. В ночь накануне отъезда во дворец мать зашла ко мне в комнату и вытащила из волос нефритовую булавку, которую ей дал буддийский наставник. Она вдавила булавку мне в ладонь, сказав, что та меня защитит. А потом крепко обняла меня, чего не делала с тех пор, как мне исполнилось десять лет.

– На рассвете мы с отцом верхом поехали по улицам города. Нам попадались припозднившиеся ночные стражи, которые патрулировали свои участки, размахивая фонарями и выпевая предупреждения в морозный воздух. Внезапно паутина улиц кончилась, и мы поспешили по пустынному, безмолвному каменному полю. Я не слышал ничего, кроме дыхания лошадей, цокота подков по булыжнику и – странно – собственного сердцебиения. У нас за спиной небо засветилось от прикосновения солнечных лучей. Перед нами выросла громада дворца, безмолвная и мрачная. Я едва различал его бесчисленные вывернутые карнизы и наслоения крыш.

А потом во дворец ударило солнце – и у меня захватило дыхание. Проступили все затейливые детали, каждый изгиб, каждое окно, каждая плитка золотой черепицы. Вокруг колонн обвились божественные пары драконов и фениксов, навеки застыв в страстной погоне.

Мы подъехали к высокой белой стене, равномерно утыканной сверху флагами, тихо реявшими на утреннем ветру. Стражи у главных ворот подняли защищенные перчатками руки, преграждая нам путь. Деревянные двери распахнулись, словно кто-то внутри отдал безмолвный приказ. Мы проследовали по узкому тоннелю и снова выехали на прибывавший солнечный свет. У сторожевой будки мы спешились и оставили лошадей.

Мы пересекли огромный двор, как две букашки, пройдя мимо двух рядов охранников в шлемах. Потом поднялись по ступеням мраморной лестницы, которая все не кончалась, словно вела в небо. На ее вершине нас приветствовал странный человек. Я почувствовал, что он был стар, но кожа его оставалась бледной и гладкой. Отец вышел вперед, произнес несколько почтительных слов и вернулся ко мне.

Он сказал: «Мастер Чжоу отведет тебя во дворец. Отныне ты под защитой императорского дома». Потом его голос стал жестче: «Ты его представитель и несешь определенные обязательства. Забудь весь вздор своей матери. У тебя есть разрешение двора раз в месяц навещать семью, а я буду навещать тебя так часто, как будет позволено».

Я кивнул, стараясь скрыть страх. Отец подержал меня за плечо, и это было самым большим проявлением отцовской любви, какое я когда-либо от него видел.

Потом я узнал, что мастер Чжоу был евнухом. Я никогда их прежде не видел, хотя и был о них наслышан. У него были тонкие руки и ноги и нежная кожа, как у тех, кого оскопили в раннем возрасте. Еще он отличался дородностью, выдававшей привычку к дворцовому изобилию.

Мы прошли по темным пустым коридорам; но мы были не одни. Нас окружали шепот и шорохи. Колонны уходили вверх, упираясь в темноту невидимого потолка, а за каждой дверью оказывался новый темный коридор. Звук шагов повисал в пространстве мягко и безмолвно, как потревоженная пыль. Я вдруг почувствовал то, чего опасалась мать. За этими стенами все тонуло в тоске.

Маленькая комната была обставлена с роскошью, весьма отличавшейся от нашего дома. Я положил узел с вещами на пол и поблагодарил мастера Чжоу. Инстинкт мне подсказывал, что с этим нестареющим созданием лучше не ссориться.

Он кивнул и сообщил, что Веньцзы будет ждать меня к завтраку в Ивовом павильоне.

Я надел чистую одежду и, ориентируясь на солнце и звуки смеха, прошел во внутренний двор, где находился павильон. Окруженный ивами, двор оказался цепочкой больших, соединенных между собой карповых прудов, через которые было перекинуто множество изящно выгнутых каменных мостиков. Павильон стоял в центре, подобно экзотическому цветку. Там я и познакомился с тем юношей, которому предстояло стать моим учеником и в конце концов другом.

– Как он выглядел?

Взгляд деда смягчился.

– На вид он был ничем не примечателен. Просто юноша, года на два моложе тебя. Его лицо еще не ожесточилось от столкновения с реальностью жизни. Взгляд был настороженным, но живым и любопытным.

«Значит, ты будешь моим наставником?» – спросил он.

Он еще не был императором, поэтому я обошелся с ним без формальностей:

«Да, и буду помогать тебе в учебе».

Он скорчил рожу.

«Учеба мне не нравится. Когда стану императором, я ее брошу».

Я сказал, что не согласен с ним, на что он тут же ответил, оставив за собой последнее слово:

«Для этого тебя и прислали».

Мы быстро позавтракали. После ранней конной прогулки я проголодался. Если не считать пения птиц и деловитого стука наших палочек по мискам с едой, вокруг стояла тишина. День был в разгаре. Я сказал Веньцзы, что на первом уроке он будет переписывать «Аналекты» Конфуция. Кроме того, из-за присутствия представителей иностранных держав в Шанхайском международном поселении[50] я должен был преподавать ему английский, которому научился у западных миссионеров.

Я быстро понял расстановку сил в закрытой атмосфере дворца и то, какое место мы в ней занимали. Это был важный процесс: примерно так детеныши животных в джунглях изучают место своего обитания и его опасности, потому что от этого знания зависят жизнь и смерть. Случайной фразой или неправильно понятым словом можно было потерять друга и нажить врага.

– А вы встречались с императором?

– Не сразу, – дед покачал головой. – Император почти никогда не бывал на людях. Мастер Чжоу командовал евнухами, которые управляли дворцом. Многочисленные жены и наложницы императора не имели никакого веса, потому что ни одна из них не выполнила своей обязанности и не подарила ему наследника мужского пола. Постепенно мне стало жаль Вэньцзы, потому что его положение всецело зависело от несостоятельности этих женщин. Мое место в этой сложной схеме было тесно связано с местом Вэньцзы.

Надо всем господствовала воля Цыси, вдовствующей императрицы. За глаза ее боязливо называли Старуха. Ее присутствие отягощало дворцовую атмосферу, делая ее порочной, развратной, зловещей и въедливой, как опиум, который она курила. Все глаза были ее глазами, все уши – ее ушами. Казалось, что Цыси знает обо всем, что бы ни произошло. Но меня не вызывали к ней, пока не прошло почти пять месяцев. В таком огромном дворце было нетрудно оказаться забытым, или я был настолько глуп, что так думал.

С Вэньцзы я был достаточно строг, но благодаря моему одиночеству и его изоляции от жизни между нами возникла и окрепла дружба. К тому же на Вэньцзы произвело впечатление мое владение боевыми искусствами. Каждое утро, до того как дворец просыпался, я выполнял в пустом саду последовательность боевых приемов. Однажды он поймал меня в середине практики и убедил обучить его этим движениям.

– Но вы же были ученым, как вы этому научились?

– Как? В шесть лет меня отправили послушником в монастырь Шаолинь в покрытых туманом высоких горах. Это было последней попыткой поправить мое здоровье. Похоже, что я когда-то был болезненным ребенком? – Дед стукнул себя кулаком в грудь. – Никто не знал, что со мной не так. Молили богов и советовались с медиумами, но все напрасно. Мать часами кипятила в горшках неизвестные травы и ядра экзотических орехов в надежде, что я поправлюсь. Однажды она буквально затащила с улицы в дом странствующего монаха, чтобы спросить у него совета. Через месяц, после того как мать отправила письма с описанием моего состояния и получила ответ, меня повезли в монастырь.

– Очень жестоко.

Старик кивнул:

– Отправить мальчика, у которого практически не было шансов дожить до зрелости, к монахам на безжалостные, изнурительные тренировки? Мать сделала это, чтобы меня спасти.

– Она поехала с вами?

Дед покачал головой:

– Меня вверили попечению начальника торгового каравана. О поездке у меня остались только обрывки воспоминаний: бесконечные недели пути по глубоким голым оврагам и бамбуковым лесам, где кишели бандиты. Но я помню прибытие в монастырь. Главное здание было простым и старым и располагалось в центре обширной тенистой территории. Мне бросились в глаза окружавшие монастырь горы, вздымавшиеся к облакам. Я различал маленькие каменные ступеньки, цеплявшиеся за крутой, поросший сосняком склон, и, что было еще удивительнее, юркие фигурки выбритых наголо монахов, несших по этим ступенькам ведра с водой.

– Это была часть тренировки, – догадался я.

– Как я скоро обнаружил – да, – подтвердил дед. – Моя болезнь и физическая слабость никого не интересовали. Мне тут же обрили голову, и на следующий же день еще до рассвета я оказался на улице с двумя деревянными ведрами, висевшими на шесте, положенном на плечо. Я присоединился к потоку послушников, чтобы набрать на горе питьевой воды из водопада, превратился в одного из сотен муравьев, спешивших вверх и вниз по скользким ступеням. Много раз я поскальзывался и падал. Колени были разбиты в кровь, голова в шишках, и я плакал каждую ночь. Монахи не были жестокими, но нянчиться со мной они точно не собирались.

Конца этому не было. Наполнив каменные бочки, мы подметали монастырские тренировочные залы, чистили алтари, вынимали из курильниц сгоревшие благовония и ставили перед богами свежие цветы с фруктами. Потом с облегчением мы собирались в обеденном зале и ели на завтрак жидкую кашу с чаем – за все шесть лет, что я провел в обучении, рацион ни разу не поменялся.

Кроме того, нам преподавали учение Будды и заставляли читать бесконечные сутры, что мне не нравилось. Но мне нравились занятия боевым искусством Шаолиньского монастыря, которое появилось только благодаря одному человеку.

– Кому? – не удержался я, и дед улыбнулся моему нетерпению.

– В первую неделю послушничества меня привели в пещеру, спрятанную в горах. Мы лезли все выше, и вершины с ущельями скрывались в завитушках тумана. Внизу летел ястреб, который воспарил над туманом и снова нырнул в него.

Мы углублялись в пещеру, пока не дошли до стены в том месте, где самый знаменитый священник монастыря десять лет провел в медитации. Я объяснил Вэньцзы, что Бодхидхарма был индийским монахом, путешествовавшим по Китаю. Остановившись в монастыре, он обнаружил, что монахи были слабыми и нестойкими и часто засыпали во время медитации. Он ввел в распорядок дня тренировки, чтобы укрепить их тело и дух. Это заложило основу как возвышения, так и падения монастыря, спустя долгие годы после того, как индийский монах покинул его.

«Почему?» – спросил будущий император Вэньцзы.

Монахи стали лучшими воинами в стране. Несмотря на то что политика их не интересовала, император испугался их мастерства и захотел их уничтожить. Монастырь оказался слишком хорошо укреплен для солдат императорской армии. Однако один продажный монах открыл солдатам тайный ход – и все монахи с послушниками погибли в битве. Но пять старших монахов спаслись, и со временем стали известны как Пять предков, носителей знаний монастыря.

– А что случилось с Бодхидхармой? – прервал я деда.

– Вэньцзы задал мне тот же вопрос. Он был просто зачарован этим монахом. Я сказал ему, что никто не знает. После десяти лет медитации в той пещере лицом к стене он ушел так же, как пришел, – как ястреб, нырнувший обратно в туман.

Я рассказал Вэньцзы, как один раз сидел на том же самом месте, в той же позе, в которой мог бы сидеть монах, и смотрел на пустую стену. Есть легенда, что как-то раз Бодхидхарма уснул во время медитации, и это настолько его разозлило, что он решил победить сон, отрезав себе веки, чтобы они больше никогда не могли закрыться и предать его. Даже в самых дальних глубинах медитации он сохранял осознанность и бдительность. В темноте его пещеры я слышал журчание горного ручья и тонкие крики летучих мышей и чувствовал порывы ледяного ветра.

Когда я рассказал эту легенду, Вэньцзы беспокойно поморщился. Ему нравилось спать, и он терпеть не мог лишней боли. Мне тоже было трудно проникнуть в суть самоотверженности, проявленной самым знаменитым монахом монастыря.

Несмотря на это, легенда о Бодхидхарме не отпускала Вэньцзы, и он попросил евнухов найти ему книги про него. Это было ошибкой, но тогда мы этого не знали. Потому что Старухе скоро донесли, что я открывал Вэньцзы глаза на окружающий мир, мир, о котором она хотела держать его в полном неведении.

«Сведения об этом монахе разбросаны по всему Китаю, – сообщил мне Вэньцзы, перечитав кучу книг и журналов, полученных за большую плату. – Он дошел до самой Японии, где его учение смешалось с местными верованиями и обрядами».

Меня позабавил его апломб.

«Чем ты занимаешься?» – Я указал на книги.

«Читаю».

«Нет. Ты учишься», – возразил я, и ему хватило любезности рассмеяться:

«Тебе удалось то, что не удалось остальным».

– А как же ваша семья? Вы скучали по ней? – поинтересовался я, когда дед сделал паузу, и долил ему чая.

– Да, очень скучал. Один раз в месяц мне давали разрешение навестить семью. Мне было больно видеть, как твоя мать и тетя Мэй растут без меня, и я спрашивал себя, такая ли уж это честь – быть царским наставником. Отец, как и обещал, навещал меня при любой возможности и всегда привозил с собой блюдо, приготовленное матерью, или что-нибудь из одежды, сшитое ею. Он выглядел постаревшим, а я узнавал о переменах во внешнем мире. Западные страны раздирали Китай на части, император был беспомощен, страна ослаблена. Знаешь выражение Конфуция? «Когда Сын Неба слаб, слаб весь народ». Простая, но сильная истина, верно? Посещения отца всегда насылали на меня уныние; после его ухода дворец казался больше и еще безлюднее, а тишина – громче. Казалось, что время совершенно не движется, а висит, как дым в душной дворцовой комнате.

Однажды утром мастер Чжоу привел меня в Зал десяти тысяч на аудиенцию с вдовствующей императрицей Цыси. С приближением к залу нас подхватил поток опиумного аромата. Цыси изучила меня внимательными раскосыми глазами, сидя в окружении свиты из хихикающих евнухов и служанок, разодетых в кричащие цвета.

Уже тогда она была старой, старой, как огромная черепаха рядом с ней на золотом стуле, которую она держала в качестве домашнего животного и талисмана. Черепаший панцирь был сплошь покрыт татуировкой из затейливых линий и священных слов. На жаровне стоял котелок с супом. Я поймал взглядом медленные, отчаянные движения лягушки, которая варилась живьем на медленном огне. Почувствовав аппетитный запах ее превращавшейся в мясо плоти, я спросил себя, каково это – медленно умирать в крутом кипятке.

Вдовствующая императрица оценивала мою способность встать у нее на пути. Мы встретились глазами, и я выдержал ее взгляд, хотя уже через секунду был вынужден опустить свой, и это ее удовлетворило. Она затянулась из протянутой ей трубки. Пальцы у нее были, как когти, а ногти такие длинные, что закручивались, как проволока, и для прочности были заключены в золотые ножны-наперстки. Она поманила меня замысловато украшенным пальцем, и я подался вперед.

«Проследи, чтобы наследник трона учил уроки. Кроме того, ты здесь, чтобы открыть ему глаза на мир, – прошептала она голосом, густым, как дым, вившийся из ее едва приоткрытого рта. – Открывай, только не очень широко».

Мне оставалось только кивнуть и упасть на колени в знак повиновения, ненавидя себя за то, что своими действиями я позорил народ своей матери.

– Народ вашей матери? – Мне не хотелось снова прерывать его, но у меня накопилось слишком много вопросов, без ответов на которые я рисковал запутаться в рассказе.

– Моя мать принадлежала к старому роду революционеров, который хотел свергнуть правительство и большей частью ушел в подполье, чтобы избежать преследований и смерти. Она была из народа Хань, который историки считают истинными китайцами. Ее предки сражались со всеми иноземными завоевателями, вторгавшимися в Китай, включая маньчжуров, которые в тысяча шестьсот сорок четвертом году основали династию Цин. Мой отец был маньчжуром, и мне всегда было любопытно, как сильно мать должна была его любить, чтобы перейти на его сторону. Однако она позаботилась о том, чтобы я никогда не забывал корней, и с детства мне рассказывали о подвигах и славе ее народа. Но тогда, в центре зала перед старой каргой, возглавлявшей врагов матери и ее рода, мне пришлось унизиться.

– Но вы же были наставником будущего императора.

– Среди евнухов постарше ходило невысказанное мнение, что Старуха не слишком благосклонно смотрела на будущее Вэньцзы в качестве императора. Его родственные связи с ней были слишком слабыми, и поэтому после смерти императора ее влияние на него было бы минимальным. Вэньцзы был просто временной мерой; ходили упорные слухи, что у Старухи на примете имелись другие кандидаты и что когда придет время, наследником будет объявлен более близкий родственник. После встречи со Старухой я стал опасаться за жизнь Вэньцзы и за собственную. Я держал свой страх при себе. Это было тревожное время: страна еще восстанавливалась после Боксерского восстания в девятисотом году[51].

Я где-то читал, что восстание началось с бунтов и нападений на западных миссионеров и местных последователей христианства членами отряда «Кулак во имя справедливости и согласия». Это были люди, обездоленные засухой, голодом и землетрясениями. Они обвиняли в своих бедах засилье иностранных держав, душивших Китай. Гармония в стране была нарушена присутствием ненавистных чужеземных дьяволов, и целью боксеров было изгнать их прочь.

– Мне всегда было интересно, почему их называли «боксерами». Сразу представляются люди, которые бегают по улицам в боксерских перчатках. Странно.

– Это название закрепили за ними европейские историки. Они верили, что священные заклинания и владение боевыми искусствами сделает их непробиваемыми для клинков и мечей, неуязвимыми для иностранных «огненных копий».

– Наверное, они гибли тысячами.

Он кивнул:

– Иностранцы, включая японцев, ответили на удар ударом. Они разграбили и сожгли Летний дворец, а вдовствующая императрица и император были вынуждены покинуть Пекин и бежать в Сиань, древнюю столицу в восьмистах милях к западу. Я знал все это, потому что мой отец был одним из охранников императора во время побега из Пекина.

В конце концов с чужеземными дьяволами заключили мир, и Китай потерял еще больше территорий и лица.

Однажды вечером Вэньцзы привел меня в один из множества безмолвных, просторных залов. Дворцовые чиновники называли его Залом покаяния. На деревянной балке в середине пустого помещения висел шелковый веер. Он был развернут и достигал около двадцати футов в ширину. Я поднял взгляд на белый шелк, размеченный в складки тонким каркасом из слоновой кости. Веер был испещрен вертикальными строчками черных иероглифов. Я легко прочитал названия: Нанкин, Тяньцзинь, Гонконг, Амой – их было множество. Множество названий городов и портов, отданных по условиям неравных договоров, подытоживших войны, которые Китай вел против Запада и проиграл ему. Слова на веере казались нам упреком предков, словно спрашивая: «Как вы могли допустить такое?»

Возможно, зная о своем шатком положении в качестве будущего китайского императора, Вэньцзы постоянно делал заявления, которые, как он надеялся, Господь небесный должен был услышать и, соответственно, помочь обеспечить ему безопасность.

«Когда я стану императором, ты останешься со мной как друг и советник. Чтобы вернуть нашей стране могущество, нужно будет многое изменить. Мы покажем Западу, на что способны».

– Он всего лишь повторял старые идеи, захватившие дворец за несколько лет до Боксерского восстания, когда к императору обратилась с петицией группа реформаторов, желавших восстановить Империю, положив в основу невразумительную интерпретацию сочинений Конфуция и модернизировав ее в соответствии с западными идеалами.

– Император бы отправил их восвояси.

– Как раз наоборот: император оказал им поддержку и издал ряд указов, объявляющих о будущих реформах. Но реформаторское движение потерпело неудачу, и император, растеряв иллюзии, вернулся к старым привычкам: праздности и сибаритству.

Я считал, что с реформами и модернизацией было покончено, но я ошибся. Весной тысяча девятьсот восьмого года, на второй год моего пребывания во дворце, движение возродилось. Император снова вышел из ступора и горел желанием вернуть былое достоинство. Впрочем, в этот раз он пьянел не от вина или опиума, а от мысли о том, что мог бы войти в историю как спаситель династии, особенно в свете великого унижения, понесенного после Боксерского восстания. Он снова начал провозглашать реформы вопреки воле вдовствующей императрицы.

Почерпнув силы в императорских прокламациях, новые реформаторы устроили смуту в Шанхае, Кантоне и Пекине. Они разрушали фабрики и все опиумные склады, принадлежавшие западным торговым компаниям.

В одно из своих посещений отец предупредил меня держаться от этого подальше. Я передал его предупреждение Вэньцзы, но тот не обратил внимания. Он регулярно наведывался в Зал покаяния, читая названия утерянных портов и сданных территорий как сутру.

«Эти порты снова будут принадлежать Китаю, – заявлял Вэньцзы с сияющим взглядом, словно уже видел будущее, предсказанное реформаторами. – Мы снова обретем независимость».

Он позаботился о том, чтобы его взгляды стали широко известны во дворце. Как многие молодые люди, он любил эпатировать окружающих, но я уверен, что он был искренне предан своим идеалам. Однако искренность при дворе часто не считалась добродетелью.

– Как вам удалось так долго продержаться во дворце? Там, наверное, было совсем нечем дышать.

– Нам часто удавалось выбраться в город на час или два. Мы бродили по знакомым мне с детства улицам, мимо чайных и борделей с вычурными названиями вроде «Башня буйных звезд» или «Хижина вселенского удовольствия». На балконах стояли ярко накрашенные женщины, размахивая надушенными носовыми платочками, зазывая прохожих обещаниями изысканных, неземных наслаждений. На улицах толпились нищие, уличные актеры и лоточники, а в воздухе витали запахи жареного мяса, кипящих сахарных леденцов и жареного тофу, переплетавшиеся с запахами грязи и отбросов. По обочинам оцепенело лежали беженцы с Севера – жертвы засухи и войны. Слышалось множество языков: из Монголии, из пустыни Гоби и с внешних рубежей Империи. Люди спорили на разных провинциальных диалектах; каждый из них был отдельной цветной нитью, вотканной в гобелен Срединного царства. Это был настоящий центр ойкумены. Компас был китайским изобретением, и мне казалось совершенно логичным, что мы помещались в самом его сердце.

То тут, то там на дорогах валялись опиумные наркоманы с остекленевшим взглядом, безучастные даже тогда, когда реформаторы пинали их ногами и кричали на них. Опиумные курильни разрушали, а принадлежавшие иностранным владельцам опиумные фабрики поджигали – и тогда в небо взмывали облака сладкого дыма, такого густого, крепкого и бесконечного, что боги в небесных чертогах точно должны были опьянеть от одурманивающих потоков. Может быть, они действительно опьянели, потому что страна страдала от катастроф и бедствий. Многие обедневшие наркоманы собирались на таких пожарищах, втягивая в себя воздух в надежде извлечь из этого бессмысленного расточительства весь наркотик до капли. Меня беспокоила реакция Старухи, потому что реформаторы несомненно ослабляли ее влияние и подставляли ее под удар Запада, взбешенного уничтожением принадлежавшей ему собственности. Кроме того, все знали, что когтистые пальцы вдовствующей императрицы загребли немало подобных предприятий.

В одну из таких вылазок мы увидели евнуха, заносившего в антикварную лавку деревянный ящик. Владелец изучил содержимое ящика, застыл в изумлении и проявил несомненное желание расстаться с большой суммой золотых таэлей[52].

Тогда мы поняли, что стали свидетелями одного из многих способов обогащения евнухов. Кража дворцовых сокровищ была одной из неприглядных практик, которые император в приступе реформаторского успеха решил искоренить.

Мы видели, как дворцовые счета подверглись тщательной проверке. Евнухи впали в панику, и ночью многие бежали, прихватив с собой сосуды с самым драгоценным – своими законсервированными органами. Они знали, что не смогут попасть на небеса, если окажутся укомплектованы не полностью.

Чтобы спастись, одни евнухи стали обвинять в краже других. Больше всего огорчало количество самоубийств. Стали обыденностью вопли служанок, открывавших дверь и обнаруживавших болтавшиеся в воздухе ноги, которые принадлежали висевшему на потолочной балке телу. Еще больше меня пугали слухи, что некоторые самоубийства были убийствами, совершенными по приказу Старухи.

А потом до нас дошел слух, что вдовствующая императрица тайно выбрала другого наследника, младенца, едва отнятого от материнской груди. Фракции, раньше поддерживавшие Вэньцзы, сдвинулись, словно кусочки стекла в зеркальном трубке, про которую мне однажды рассказывал учитель английского, создав новую конфигурацию власти и предоставив Вэньцзы самому себе. Назначение не было объявлено, и я пытался успокоить гнев и страх воспитанника. Уступить трон младенцу было для него прямым оскорблением, и тогда я понял, что присутствие Вэньцзы стало несущественным, даже неудобным.

Большинство евнухов было слишком умно, чтобы не злить Вэньцзы – ибо кто знает, в какую сторону божественный ветер подует завтра? – но им хватало политической мудрости учитывать его сомнительное положение. Те, что были помоложе, хорошо с нами ладили, особенно Цзянь Ли, красивый стройный юноша, влюбленный в Вэньцзы. Именно он нас предупредил.

– О чем он вас предупредил? – Когда мне начинало казаться, что дед погружается в свои мысли, я осторожно его подталкивал.

– Странно, что я до сих все так ясно помню, – проговорил он тихим голосом. Я наклонился ближе, чтобы не пропустить ни слова. – Стоял жаркий летний день, гладь карповых прудов была настолько спокойной, что казалось, будто стрекозы медитировали на собственное отражением на воде. Когда я шел по тропинкам вокруг прудов, в ожидании когда Вэньцзы присоединится ко мне для игры в китайские шахматы, подошел Цзянь Ли с сообщением от него.

Обычно молодой евнух пренебрегал формальностями.

«Его высочество с сожалением сообщает, что император призвал его обсудить реформы, и поэтому он не сможет к вам присоединиться».

Я состроил мину.

«Тебе обязательно так выражаться? Не можешь говорить как нормальный человек?»

Я был слишком раздражен и разгорячен, чтобы обратить на Цзянь Ли внимание, ожидая, что он ответит обычной остроумной колкостью.

«Вам нужно хорошо питаться и следить за здоровьем. И Его высочеству тоже. Нарушенное здоровье нельзя реформировать».

Услышав необычное для прозвучавшего контекста последнее слово и страх в его голосе, я перестал обмахиваться веером. Наши взгляды встретились, и я похолодел. Летний зной внезапно перестал мне досаждать.

«Разумеется, – с трудом ответил я в той же высокопарной манере. – Так же как и вам».

Я посмотрел за него. На мосту стояло несколько придворных, любовавшихся прудом.

«Мне нужно опасаться не только еды, но и кинжала под мой льстивый язык».

Цзянь Ли повернулся и быстро пошел прочь. Я уставился на стоявшую передо мной тарелку с фруктами. Тогда я говорил с ним в последний раз, потому что два дня спустя Цзянь Ли выловили из старого колодца – изо рта текла вода, глаза были широко открыты.

«Ты сошел у ума, – заявил Вэньцзы, когда я пересказал ему разговор с евнухом. – Никто не посмеет!»

Повисло молчание. Мы оба знали, что во дворце был только один человек, который посмел бы.

Я достал нефритовую булавку, которую дала мне мать. Эту булавку ей подарил ее буддийский наставник, который был учителем в Шаолиньском монастыре, и, по легенде, она некогда принадлежала одному из Пяти предков. Тот проверял с ее помощью еду на присутствие яда, который заставил бы булавку потемнеть.

Я рассказал это, и Вэньцзы кивнул. В отличие от меня, он поверил в легенду безоговорочно. Возможно, к тому времени он и сам стал опасаться за свою жизнь. Я вспомнил одно из странных выражений, которые мне приходилось заучивать на уроках английского, что-то про утопающего, хватающегося за соломинку. Мы были умирающими, схватившимися за булавку.

«Попробуй на этом». – Вэньцзы указал на чайник с чаем из олденландии, прохладительным напитком, идеально подходящим для жаркого дня.

Я налил немного в маленькую чашку и окунул в чай булавку. Вынимая булавку, мы затаили дыхание.

«Потемнела?»

Я внимательно изучил ее.

«Не знаю. По-моему, да. Наверное, они будут травить нас малыми дозами».

Вэньцзы замаскировал нарастающий страх под раздражение:

«Ты что, не можешь сказать точно?»

«Я не каждый день нахожу в еде яд».

Он фыркнул и пошел прочь. Я успокоил себя тем, что если чай и был отравлен, то крошечной дозой. Я решил проверять булавкой каждое наше блюдо. Но сначала нужно было кое-кого предупредить.

Я видел императора только один раз, на расстоянии, в первые дни после приезда. Теперь, когда мы вошли в его покои, я даже усомнился, что перед нами стоял тот же человек. Он явно вернул себе здоровье: бледность, характерная для курильщиков опиума, исчезла, хотя император и продолжал надрывно кашлять. Кожа, когда-то стянутая и высохшая, обрела упругость относительной молодости. Мы коснулись лбами пола и на коленях подползли ближе.

– Наверное, вам непросто был встретиться с императором.

– Аудиенция удалась только благодаря безрассудству Вэньцзы. Нарушив бесчисленные правила этикета и бюрократии, он просто отправился в императорские покои и попросил немедленно нас принять. Снаружи настали сумерки. Изредка, благодаря трюку ветра, до меня долетали выкрики часового – и голос его был скорбный, как у раненой гончей.

Император выслушал предупреждение, для которого мы тщательно подбирали слова. Он нахмурил брови, но в его печальном взгляде я увидел, что он знает о перемене ветра. Я боялся его. По последним указам было видно, что император явно наслаждался властью. Властью, к которой его долго не допускали. Мне было любопытно, как долго ему разрешат с ней играть, прежде чем отобрать вновь, на этот раз навсегда.

«Вы выдвигаете неподтвержденные обвинения против тех, кого не хотите назвать. Каких действий вы от меня ожидаете?» – наконец сказал он.

Я молчал, но Вэньцзы поднял голову, и я понял, что он собирался сказать. Оглядываясь назад, я понимаю, что если бы тогда остановил его, все могло сложиться по-другому. Как наставник я его подвел.

«Простите меня, если мои слова прозвучали невразумительно. Я хотел заявить, что мы подозреваем вдовствующую императрицу в попытке медленно отравить нас. Мы также полагаем, что вам в пищу тоже добавляется яд – малыми дозами».

Император встал и подошел к нам, подняв Вэньцзы с колен.

«Спасибо, что предупредили меня. Теперь вам пора идти спать».

Мы видели, что он уже знал свою судьбу. И, как следствие, нам приоткрылась наша. Он вывел нас из покоев и в дверях произнес:

«Пусть то, что вы обнаружили, будет добрым советом: никогда не позволяйте детям становиться для вас опасными. – Его глаза посмотрели на луну, и у него вырвался горький смешок. – Вдовствующая императрица дала мне этот совет много лет назад».

В ту ночь я не спал. Сжимая в кулаке булавку, я шепотом молился материнским богам, прося у них защиты.

Через месяц император заболел. Его осмотрели доктора из международного поселения, но ничего не обнаружили. Чтобы его исцелить, вдовствующая императрица приказала давать опиум. И мне показалось, что со дня, когда приказ начали выполнять, каждую комнату дворца наполнили запах и вкус назойливого сладкого дурмана. Обезглавленное реформаторское движение развалилось. Те его участники, кто не успел бежать, были казнены.

На Трон Дракона пора было взойти новому императору, и Вэньцзы точно знал, что это будет не он. Однажды вечером булавка, опущенная в суп, почернела, и он застонал. Я выбросил еду, как делал уже несколько недель, и подумал о плане побега. Я не желал быть убитым во дворце, чтобы мое тело сбросили в заброшенный колодец. Мне нужно было забрать семью и укрыться в безопасном месте.

«Ты должен пойти со мной», – уговаривал я Вэньцзы. Он завороженно смотрел на булавку.

«Куда мы пойдем? Китай огромен, но где нам от нее спрятаться? У нас нет ни денег, ни друзей. Ее власть безгранична. Она нас выследит».

«У моей матери есть друзья. Они приютят нас и проведут в безопасное место».

«Друзья твоей матери? Это революционеры и преступники, они с радостью убьют меня сами или, хуже того, схватят и отправят назад к Старухе, чтобы причинить побольше страданий».

«Нет. Ты – мой друг, и этого достаточно».

Я крепко сжал его за плечи, но он смотрел в сторону.

«Расскажи мне еще раз о тех знаменитых монахах».

«У нас нет времени рассказывать сказки. Нам нужно действовать! Сегодня же!»

«Мне так страшно. Где бы мы ни спрятались, она везде нас найдет. – Он усмехнулся. – Она придет за нами, даже если мы умрем. Нам придется все время быть начеку. Даже после смерти».

Вэньцзы отвел взгляд от булавки; его глаза тоже почернели. Они были полны ужаса и еще чего-то, что я не смог распознать.

«Мы уйдем сегодня ночью», – сказал он, выдержав долгую паузу.

Я с облегчением закрыл глаза. Он согласился с моими доводами.

Я ушел к себе в комнату и начал собирать вещи в узел. В час петуха все затихло. Внезапно даже луна показалась мне громкой. Я замер в ожидании. Секунду спустя до меня донесся тихий вопль, прерывистый, дрейфующий по дворикам, как ворона, перелетающая с ветки на ветку, разнося ужасную весть.

Император умер. Я продолжал собирать вещи, и вдруг меня охватила паника. Схватив свой узел, я тихо пошел по коридорам, избегая похожих на привидения фигур с фонарями. Все двигались, все куда-то шли. Стенания не прекращались, словно хотели проникнуть в каждый уголок Империи. Я бежал по переходам, пока не увидел знакомый свет в комнате Вэньцзы. Она была пуста. На столе лежала записка. Я прочитал ее, свернул и бросился в Зал покаяния, где висел огромный шелковый веер.

Там было темно, если не считать скудного света от маленькой свечи. Не было слышно ничего, кроме непрерывных стенаний, завывающих, словно ветер в пустыне. Перешагнув деревянный порог, я вошел в зал, скрипя половицами. Шелковый веер лежал полусвернутым на полу, словно гигантский, сбитый стрелой журавль – позвоночник треснул, крылья сломаны.

Вэньцзы сидел спиной ко мне на деревянном стуле, глядя на плоды своих трудов. По крови на полу я понял, что он мертв. Его левая рука с длинным узким ножом вытянулась на столе. Я обошел лужу крови, подумав, как ужаснулся бы он, увидев эту картину, и оказался с Вэньцзы лицом к лицу.

Он перерезал себе горло. Одежда слиплась в кровавых сгустках. Прежде чем покончить с собой, он обрезал себе веки. Его брови и щеки были покрыты кровавой коркой, и глаза смотрели вдаль, зорко бдили даже за гранью смерти, чтобы избежать мести женщины, которую он так боялся.

Я встал перед ним на колени и поклонился ему, тому, кто был – на краткий миг между смертью Гуансюя и собственной – императором Китая, Сыном Неба.

На этом дед остановился, и я понял, что ему больно продолжать. Мне хотелось и утешить его, и уговорить рассказывать дальше. Дом погрузился в молчание, и освещенный луной двор запустелым видом походил на покинутую актерами сцену. Дед встал со стула и потянулся.

– Вдовствующая императрица приказала убить императора?

Смерть Вэньцзы и утрата, пережитая дедом, придавили меня тоскливой тяжестью.

Он пожал плечами:

– Никто никогда не узнает, потому что она сама умерла на следующий день после Гуансюя. Я знал, что фракции, желавшие смерти Вэньцзы, захотят спрятать концы. Моей жизни угрожала опасность. Я бежал.

Я смешался с истеричной толпой, метавшейся по ночному дворцу. Связался с семьей, и отец устроил так, чтобы жена с дочерями присоединились ко мне. При любой возможности я упоминал имя матери, и нам помогли благополучно добраться до Гонконга. Когда я спешил к лодке, возница, доставивший нас на пристань, сказал: «Не волнуйся. Твоих родителей тоже переправят в Гонконг. Вы скоро встретитесь».

Я прождал три года, но они так и не приехали. В конце концов мы отплыли в Малайю, надеясь ускользнуть от тех, кого могли пустить по нашему следу. Тем временем императором был провозглашен дальний родственник вдовствующей императрицы, которому было всего три года, и Китай рухнул. Ты знаешь выражение из Книги Бога чужеземных дьяволов? «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок и когда князья твои едят рано!»[53]

Монархия исчезла навсегда, и республиканцы Сунь Ятсена читали молитвы перед гробницами древних императоров династии Хань, сообщая им, что Китаем наконец-то больше не правят захватчики-чужеземцы – ни белые, ни желтые. Только тогда я окончательно почувствовал себя в безопасности. К тому времени Малайя стала мне домом, даже твоей бабушке здесь нравилось.

– Тетя Мэй рассказывала, что она умерла вскоре после вашего переезда.

– Рожая моего третьего ребенка, сына. Он оказался слишком слаб и мало прожил.

Он тяжело вздохнул, и я понял, что рассказ окончен.

– Все сведения о Вэньцзы, все следы его существования исчезли. Он был вычеркнут из истории для всех, кроме меня и тех немногих, кто его помнил. Сейчас почти никого из них уже нет в живых. Возможно, я один знаю, что был когда-то император с таким именем и что, как ни странно, я был его другом. – Дед замолк, глаза его смотрели вдаль, в даль времен. – Я никогда никому про него не рассказывал. Даже жене и детям. Но уроки, полученные по дворце, помнил всегда.

Я сидел неподвижно, как миниатюрное дерево во дворе. Где-то в доме курились жасминовые благовония, распространяя легкий ненавязчивый аромат.

Коварный старик. До меня слишком поздно дошло, что нефритовая булавка послужила ему инструментом, с помощью которого он завладел моим сознанием, направил в нужную ему сторону. Несмотря на уроки Эндо-сана, я попал в расставленную дедом ловушку. Но он все равно мне нравился. Я приехал в Ипох, готовясь к обоюдным обвинениям и нападкам. Я рассчитывал, что наша встреча будет первой и последней, но день у фонтана и теперь этот необыкновенный рассказ показали его чутким человеком с богатым прошлым, а не карикатурным узколобым деспотом. Было невозможно и дальше оставаться к нему безразличным, особенно после того, как он ясно дал понять, что я единственный, кому он открылся.

Он бы никогда напрямую не попросил прощения за то, что отрекся от матери, ждать этого было бы бесполезно. Подаренная мне необыкновенная глава из прошлого и была просьбой понять и простить.

Дед взял меня за руку.

– Я рассказал тебе эту многословную запутанную повесть, чтобы ты тоже знал свои корни. Чтобы ты знал, что за тобой стоят давние традиции, и тебе не приходилось бы искать чужих.

Было очевидно, что он имел в виду Эндо-сана. Кто же сообщал ему о моих действиях?

– Но я так хочу.

Я твердо посмотрел ему в глаза. Кто он был такой, чтобы указывать мне, что делать?

– Тебе должно быть любопытно, почему я так противился браку твоих родителей? Ты, наверное, думал, «какой ужасный, мстительный старый ханжа»! И я даже не соизволил прийти на похороны.

– У меня была такая мысль.

– Я приходил к ней. Видел твоего отца в крематории, как он клал прах твоей матери в урну. Я просил у нее прощения. Но, конечно, было уже поздно. Когда она вздумала выйти за твоего отца, я сделал все что мог, чтобы этому помешать. Меня предупреждали, что ей нельзя этого делать.

– Предупреждали? Кто?

– Предсказательница в Храме змей на Пенанге.

Я затаил дыхание: внутри змеиными кольцами развернулось воспоминание о дне, который мы с Эндо-саном провели в храме, и меня охватило чувство нереальности происходящего.

– Из-за ее предупреждения я и пытался расстроить их брак, а когда потерпел неудачу, дал волю гневу.

– А что это было за предупреждение?

Дед опустил взгляд и положил руки на колени.

– Предсказательница сказала, что причиной краха обеих семей станет ребенок Юйлянь…

– Но это же мог быть кто угодно. Если бы мама вышла замуж за другого…

– …Ребенок Юйлянь смешанной крови, который в конце концов их предаст.

– Предаст? Но кому?

– Ты знаешь кому. Японцам. Они уже строят планы вторжения в Малайю. Ты очень близок с одним из их высших чинов.

– Он всего лишь мой учитель. Японцам глупо вступать в войну с англичанами в Малайе. Эндо-сан – сотрудник дипломатической миссии, а не военный.

– После родителей учитель – самый значимый человек в жизни.

– Так вот зачем после стольких лет вам понадобилось со мной поговорить: чтобы предупредить о баснях гадалки, которые принесли маме столько горя?

Он покачал головой:

– Я не прошу тебя поступать вопреки своим желаниям или целям. За прожитые годы я понял, что жизнь должна идти своим чередом. Возьми нас с Вэньцзы. Несмотря на все предупреждения, наши жизни пошли по предначертанному пути. Ничто не могло его изменить.

Он вздохнул, подошел к концу двора и поднял голову, чтобы посмотреть на затянутое тучами небо. Потом повернулся ко мне и произнес:

– Уже поздно. Иди спать. Завтра я покажу тебе сад. В Ипохе его считают худшим в городе, но я не согласен!

Наутро тетя Мэй просто тряслась от любопытства, так ей не терпелось узнать, что он мне рассказал.

– Мы говорили про его семью и маму. И вполне поладили.

– Я знаю, что вы поладили, – почти язвительно заявила она. – Обычно он ни с кем не проводит столько времени, это его раздражает.

Я подумал о тетиной жизни. Когда-то отец говорил, что ее муж Генри погиб в стычке между малайцами и китайцами. Напряженность между двумя народами время от времени выливалась в насилие и кровь; Генри ехал забрать жену из школы, где она преподавала, когда его «Остин» окружила разгневанная толпа. Машину перевернули и подожгли. С тех пор она жила одна.

Тетя Мэй отвела меня в Зал предков, где хранились таблички предков, маленькие деревянные дощечки с вырезанными на них сведениями об усопших. Они стояли на нисходящих ступеньках алтаря-амфитеатра, как зрители в театре, где мы разыгрывали нашу жизнь. Из большой бронзовой урны, стоявшей на низком столике розового дерева, ветками торчали обгоревшие концы благовонных палочек. Три масляные лампы, расставленные через равные промежутки, освещали блюда с подношениями: мандаринами, яблоками и булочками.

– Зачем здесь эти таблички? В них же нет праха умерших?

Она зажгла несколько благовонных палочек и три дала мне.

– Это памятные таблички усопших душ нашей семьи. Здесь мы поддерживаем их память. Молимся, чтобы они присматривали за нами, оберегали нас.

Она показала на красную табличку с золотыми штрихами:

– Эта – твоей мамы. А прямо над ней – дяди Генри.

– Спасибо, что устроила эту встречу, – тихо сказал я в поднимавшиеся струйки дыма.

Слова предназначались для тети Мэй, и она улыбнулась. И добавила:

– Они тебя слышат, и я уверена, что они тоже принимают твою благодарность.

В конце концов я пробыл у деда целую неделю, и он с удовольствием показал мне город.

Однажды вечером мы проходили мимо открытой сцены, построенной на городской площади. Должно было начаться какое-то представление, и мы присоединились к толпе, собравшейся перед рядом самых огромных благовонных палочек, какие я видел в жизни: каждая примерно в семь футов высотой и толщиной с телеграфный столб, их макушки пылали багрянцем свежей магмы и курились тучами благовонного дыма. Несмотря на ряды с посадочными местами, толпа почему-то предпочитала стоять и ни один стул не был занят.

– Что здесь происходит? На этих стульях запрещено сидеть?

Дед покачал головой, и его брови почти сошлись в переносице в знак упрека моему невежеству.

– Сегодня начинается Праздник голодных духов[54]. Один раз в год двери подземного мира на месяц открываются, чтобы выпустить духов поблуждать по земле. Им не терпится вновь приобщиться к людским наслаждениям, пусть даже в качестве зрителей. Большинство из них безобидные, но есть и такие, кто кипит злобой и ненавистью. Мы стараемся не обидеть духов и угощаем их молитвами и едой, а торговцы и владельцы магазинов оплачивают народные представления, чтобы их задобрить и чтобы коммерция не пострадала. – Он указал на пустые ряды: – Это места для невидимых гостей. Садиться на них запрещено.

Открылся занавес, и публика зааплодировала. Представляли китайскую оперу, актеры были в густом гриме, с лицами, сначала выбеленными, а затем искусно расписанными красной краской. Вычурные костюмы ярких оттенков красного дополнялись тяжелыми и затейливыми головными уборами. Под пронзительные звуки оркестра актеры изображали стилизованные сражения, выделывая акробатические комбинации. Я пытался получить удовольствие от отточенных сальто назад и стилизованных фехтовальных поединков, но от мысли, что вокруг полно духов, которые жаждут человеческих ощущений и не могут насладиться ими по-настоящему, мне было неловко. Я изучал лица в толпе, гадая, кто жив, а кто призрак.

За день до отъезда дед отпустил шофера и сам повез меня за город, к известняковым холмам. Вблизи холмы оказались не такими голыми, как я думал. К ним, словно плесневый грибок, лепились кустарники и деревья, и в некоторых местах растительность была густой и гладкой, как шкура медведя. Через полчаса после нашего отъезда небо потемнело, словно собравшись пролиться дождем.

– Я как-то гулял вокруг этого холма, – сказал дед, – и увидел наверху вон ту глыбу, видишь? Отсюда она похожа на кошачью голову. Мне удалось пробраться сквозь деревья и заросли, и я обнаружил пещеру. Вход был настолько хорошо спрятан, что, если бы летучие мыши не стали вылетать на вечернюю охоту, я бы никогда его не нашел. Наверное, находка напомнила мне юность в монастыре и пещеры вокруг него. Внутри на стене были надписи, про которые я решил, что это буддийские сутры, и тут же подумал о Бодхидхарме. Кто знает, может быть, он побывал и здесь? В древности эти горы пользовались у отшельников популярностью. Я решил купить этот холм и построить на нем храм. Сейчас ты его увидишь, – и он указал вперед.

Мы преодолели подъем и остановились передохнуть. Храм был встроен в скалу. По сравнению с другими храмами, разбросанными по холмам, он был маленьким и невзрачным, выглядел заброшенным.

– Там больше никто не живет?

– Монахи давно ушли в монастыри побольше. Но я еще иногда сюда прихожу. Увидишь почему.

Пока мы взбирались вверх по склону, храм стал казаться чем-то сверхъестественным. Мне с трудом верилось, что он дело рук человеческих. Вокруг было тихо, так тихо, что даже сгущавшиеся в небе тучи казались посягательством на спокойствие.

Стены фасада поблекли и слились по цвету с камнем. Двери не было, открытый вход порос травой и вьюном. В трещину на стене когда-то упало семечко, выросшее в маленькое крепкое дерево гуавы, загораживавшее вход. Мы отодвинули ветви в сторону и прошли в крошечный пустой зал. Под ногами бросились врассыпную жуки, их лапки заскребли по полу со звуком, похожим на стук бусин в быстро перебираемых монахом четках. Послышалось эхо затихающего напева. Несмотря на его мирную пустоту, в храме ощущалось чье-то присутствие.

– Пойдем, – позвал дед.

Мы вошли в проход, стены которого были разглажены тонкими струйками сочившейся сверху дождевой воды. Туннель загибался вверх, и я один раз оступился на неровном полу. Сияющий круг света влек нас к себе, пока мы не вышли наружу. Проморгавшись, я с удивлением огляделся. Туннель выходил на площадку, со всех сторон окруженную склонами гор. Увидев мое лицо, дед ухмыльнулся. Единственным выходом был туннель, по которому мы пришли. Окружавшие площадку скользкие стены-склоны с острыми выступами отвесно уходили вверх. До вершины смогли добраться только цепкие корни деревьев и низких кустарников. Небо казалось светлой дырой, сквозь которую облака брызгали в нас мельчайшим дождем, отчего земля и трава высвобождали запертые в них запахи.

Дед взял меня за руку и подвел к нависшему козырьком выступу. Под выступом находились письмена, которые так его поразили. Следуя рельефу, они бежали сверху вниз по неровной скальной поверхности, невзирая на ее выпуклости, борозды и пустоты, и их плавность и энергия создавали впечатление, будто писавшую их кисть обмакивали в огонь.

Я провел по письменам пальцем и навсегда убедился, что они заключали в себе древнюю магию, что их создала древняя мудрость, потому что, когда мой палец их коснулся, я их почувствовал. Почувствовал внутри себя.

Дед смотрел, как мой палец путешествовал по символам, остановившись на последнем росчерке, – взглянув на кончик пальца, я увидел, что тот слегка светится красным. Я чувствовал тепло и легкий запах гари.

– Что они означают?

Дед пожал плечами:

– Не знаю. Но разве это важно? Они же заговорили с тобой?

Мне оставалось только согласиться.

Он посмотрел на небо.

– Хорошо, что пошел дождь. Раньше в дождь я всегда приходил сюда, сидел под письменами и наблюдал, как по скалам струится вода. Ты принес дождь, спасибо тебе за это.

Я понял, что он вложил в эти слова больший смысл. Он был благодарен, что я приехал к нему и что я, судя по всему, стал лучше его понимать.

Дед снял рубашку, и я увидел, что его мышцы сохранили твердость, не сдавшись перед наступающим возрастом.

– Мне говорили, что тебе дают уроки. Ты очень меня обяжешь, если покажешь, чему научился.

Я смахнул с бровей капли воды, поклонился и встал в стойку.

Он был быстр, быстрее, чем Эндо-сан. Его кулаки толкали меня назад, и мне ничего не оставалось, как блокировать их, чувствуя выстрел боли в предплечьях при каждом ударе. Его руки были тверды, как камень. Я нанес ему скользящий удар ногой по голеням, и он поморщился, а его руки на несколько секунд замерли. Войдя руками в его круг, я позволил ему схватить их, дав мне возможность молниеносно применить спиральный бросок «котэ-гаэси» с выкручиванием кисти наружу.

Лишив его равновесия, я нанес резкий удар в бок. Это было все равно что ударить гранитную глыбу, на него никак не подействовало. Дед разорвал мой захват, восстановил равновесие и нанес мне удар в голову. Я заблокировал его предплечьями, и сила столкновения заставила меня пошатнуться. Я сделал кувырок вперед, чтобы избежать атаки, понимая, что если продолжу гасить удары, то он скоро сломает мне руки.

Земля у меня под ногами скользила, но дед стоял как вкопанный и использовал для боя только руки. Я дважды ударил его по почкам, что всего лишь добавило в его лицо напряжения, тут же сменившегося мрачной улыбкой. Я перехватил его кулак и потянул на себя, выполняя мой любимый прием, «ирими нагэ», бросок на встречном движении. Я завел руку ему за подбородок, высоко подняв голову, но он предвосхитил мое намерение и парировал его, развернувшись и обойдя меня со спины. И тут же его руки в удушающем захвате сомкнулись вокруг моей шеи, колено уперлось мне в спину; одно нажатие – и не получавший восполнения кислород быстро растворился в крови.

Он отпустил меня, и я принялся втягивать в себя прохладный влажный воздух, чувствуя бешеный стук в висках. Дед поднял меня с колен и стряхнул с них мокрую траву. Подобрал и надел рубашку. Ткань у него на груди тут же потемнела от дождя и пота.

Он бросил взгляд на часы.

– Ты продержался шесть минут. Очень неплохо. Большинство не может выстоять и четырех. У тебя превосходный учитель.

Затем сделал разбор моих ошибок.

– Ты был слишком расслаблен, поэтому мне было легко разрывать твои захваты. Последний мог бы меня одолеть, если бы ты держался ближе. Но ты оставил зазор, и мне было легко тебя обойти. Что до твоих ударов, но против того, кто получил такую подготовку, как я в детстве, они бесполезны. Но нас осталось мало. Мы – реликты другой эпохи.

Помолчав, он добавил:

– Тебя учат убивать. Это чувствуется по тому, как ты ведешь бой.

Он покачал головой, и мне захотелось сказать, что он ошибся, что Эндо-сан все время предупреждал меня, как тогда у церкви Святого Георгия, что я никогда не должен использовать то, чему он меня учит, для убийства. Но в тот же миг понял, что дед был прав.

Утром дед с тетей Мэй проводили меня на вокзал.

– Я рад, что ты приехал, – сказал он. – Мы слишком долго были чужими друг другу. Надеюсь, если тебе случится обо мне подумать, ты подумаешь обо мне по-дружески.

Он взял меня за руки, осматривая синяки, которые наставил за прошлый день.

– Надеюсь, твой господин Эндо будет с тобой аккуратнее. После забытого императора я больше никого никогда не учил.

Я стоял у поезда, охваченный грустью расставания c вновь обретенным другом.

– Вы заставили меня о многом подумать, дедушка; что такое пара синяков по сравнению с этим? Вы приедете ко мне на Пенанг?

Мое приглашение его тронуло.

– Посмотрим, что уготовила мне жизнь, но да, я бы с удовольствием тебя навестил. Может быть, ты окажешь мне услугу и отведешь к месту успокоения матери, где мы оба встанем перед ней и скажем, каким я был глупцом.

– Я думаю, она будет счастлива увидеть нас вместе. Я кое о чем хотел спросить: где у вас в доме растет красный жасмин?

Дед с тетей Мэй переглянулись.

– У фонтана росло одно дерево, но мы выкопали его несколько лет назад, когда оно засохло. И больше не сажали. Твоя мать очень любила запах этих цветов.

Я подумал о запахе, который почувствовал в первый день же приезда, запахе, который незаметно сопровождал меня все то время, что я провел в доме деда. Старик заинтересованно посмотрел на меня; уголки его рта приподнялись в проницательной, почти озорной улыбке, отсвечивавшей в его глазах. И я знал, что со мной случилось что-то волшебное.

Я поднялся в вагон и постоял у входа, пока поезд отходил от станции. Дед и тетка махали мне, пока состав не скрылся за поворотом. Я пошел на свое место и закрыл глаза, думая про императора, которого вычеркнули из истории.

Глава 11

Паром приближался к гавани, и, увидев низкие горы Пенанга, я понял, как сильно соскучился по дому. Я чувствовал, что возвращаюсь другим человеком. Позади остались волнующее путешествие вдоль побережья до Куала-Лумпура и встреча с дедом, открывшим новую грань моего происхождения, ту, о которой я никогда не догадывался.

Увидев дядюшку Лима, я тут же понял, кто служил деду источником информации. Когда рикша высадил меня в Истане, дядюшка Лим не выказал ни капли удивления.

– Можешь сказать деду, что я добрался благополучно.

Он смущенно улыбнулся и понес сумку ко мне в комнату. На кухне сидела девушка и помешивала в котелке с супом. Она стеснительно посмотрела на меня.

– Это моя дочь Мин, – сказал, входя, дядюшка Лим. – Она плохо знает английский, поэтому вам придется говорить с ней на хок-кьене.

Девушка была похожа на мальчишку, худенькая, с неровной стрижкой и раскосыми глазами, густо-черными, как финики, которые она бросала в котелок.

– Хотите, я налью вам супа? – спросила она.

– С удовольствием.

Я сел за кухонный стол, пригласив дядюшку Лима сесть рядом.

– Как давно ты шпионишь на моего деда? – поинтересовался я, посмеиваясь про себя.

– Вы поладили со Старцем? – задал он встречный вопрос, пока Мин разливала суп по тарелкам.

– Мне давно пора было с ним познакомиться.

Я безуспешно пытался вспомнить, когда именно дядюшка Лим появился у нас в доме. Это определенно случилось еще до моего рождения. Я ждал ответа, и, увидев, что перевести разговор не удастся, слуга заговорил:

– Я приехал сюда сразу после того, как ваши родители поженились. Я тогда уже работал на Пенанге. Ваш дед приказал мне наняться к господину Хаттону. Я был его должником и не мог отказать. Вы не скажете отцу?

– Помалкивай о том, чем я занимался, и я сделаю для тебя то же самое.

Мин поставила на стол тарелки с супом.

– Как идут дела в Китае? – поинтересовался я.

Эта страна больше не казалась мне такой далекой, как раньше, и я понимал, что это благодаря тому, что дед открыл мне свое прошлое.

Дядюшка Лим вздохнул:

– Очень плохо.

– Про города, захваченные японцами, передают ужасные новости. В Нанкине было хуже всего[55], – добавила Мин, закрыв глаза.

– Что там произошло? – спросил я.

В тридцать первом году, после захвата Маньчжурии и установления марионеточного правительства, японцам не терпелось найти повод для вторжения на остальную территорию Китая. Что они и сделали седьмого июля тридцать седьмого года, когда китайские и японские войска устроили стычку на мосту Марко Поло рядом с Пекином. Теперь Япония контролировала основную часть северо-восточных китайских земель.

Мин говорила о самых последних событиях, и сначала я ей не поверил. Несмотря на то что императорская армия Японии не позволяла иностранным журналистам отправлять репортажи в остальной мир, беженцы и миссионеры распространяли сообщения о ее зверствах. И все же я упрямо отказывался верить, что человеческая раса может оказаться настолько варварской, настолько животно-жестокой. Увидев выражение моего лица, Мин сказала:

– Мне все равно, верите вы или нет. Сами все узнаете, когда японцы придут сюда.

Сейчас кажется странным, что абсолютно все, китайцы, малайцы или индийцы, были абсолютно уверены, что Япония в конце концов захватит Малайю. Китайцы боялись, что японцы продолжат в Малайе Нанкинскую резню, а малайцы с индийцами надеялись, что они освободят их от колониального владычества. Большинство англичан посмеивалось над мыслью, что Малайя может быть оккупирована; под прикрытием батарей морской артиллерии в Сингапуре они чувствовали себя в безопасности. Я, как обычно, разрывался между двумя мнениями. Я знал, что японцы не настолько некомпетентны, как их выставляют правительственные чиновники, но они были не настолько сильны или глупы, чтобы вступать в войну с Британской империей.

Из разговора было понятно, что отца с дочерью связывают крепкие узы любви, несмотря на то что дядюшка Лим очень редко видел Мин, пока она росла. Я наблюдал, как он смеялся над ее рассказом про деревенского старосту и его выходки; тогда я впервые увидел, как он смеялся как личность, как отец, как мужчина. Почувствовав себя неуместным и лишним, я тихо вышел.

Мин пробыла в доме еще несколько дней и однажды утром уехала. Дядюшка Лим отвез ее в деревню Балик-Пулау, «Спина острова», где жили их родственники. После этого он на несколько дней воспрял духом и даже пообещал научить меня китайскому боксу.

Эндо-сан исчез. Когда я приплыл на остров, дом был пуст. Я раздвинул двери и почувствовал тишину. На полу лежала коробка с фотографиями. Перед уходом он пришпиливал их к стене. Я изучил их, особенно собственный портрет в чайной хижине на горе Пенанг. Мне подумалось, что тогда я выглядел совсем по-другому, детское лицо на снимке было совсем не похоже на то, что я теперь видел в зеркале. На других фотографиях были скучные изображения побережья, лесов и маленьких деревушек. Они все походили одна на другую, и я бросил их рассматривать. На другую стену Эндо-сан прикрепил карту Малайи, и я увидел красные линии, которыми он разметил наш маршрут и другие места, где собирался побывать. Он очевидно не питал ни малейшего интереса к поездке в Сингапур, потому что тот был совершенно чистым, без каких-либо пометок или штрихов. На полке лежала записка: «Уехал на Западное побережье. Продолжай тренировки».

В гостях у деда я понял, как сильно мне не хватало учителя. Эндо-сан стал главным ориентиром в моей жизни. Мне не хватало наших утренних встреч, хотелось смотреть на него, слушать, угадывать настроение и прихоти. Я тосковал по тому, как солнце вспыхивало в его седых волосах, по тому, как блестели его обнажавшиеся в улыбке зубы, по его мрачному юмору и его скрытой грусти. Но я так многого о нем не знал. И решил, когда он вернется, побольше расспросить о его жизни.

Начался учебный год, и я даже радовался, что Эндо-сан в отъезде, потому что, помимо нагрузки в школе, я должен был посещать светские мероприятия. Обычно этим занимался отец. Несмотря на то что моей семьи не было на острове, приглашения приходили почти ежедневно. Отец рассчитывал, что я буду замещать его во время отсутствия в качестве единственного представителя семейства Хаттон на Пенанге.

Однажды, покончив с домашним заданием, я пошел в отцовский кабинет, чтобы просмотреть корреспонденцию, которая разрасталась на тяжелом дубовом письменном столе, словно грибница. Распечатал два письма от Изабель: она сообщала, как отлично они проводят время в Лондоне. Эти письма я прочел в первую очередь, предвкушая запечатленные в них восторг и радостное волнение. Сестра писала, что они скучают по мне и скоро вернутся. Остальная почта была приглашениями на светские рауты, и я незамедлительно отправил ее в корзину для бумаг, предварительно написав ответы, в которых с сожалением отклонял приглашения. У меня имелась определенная свобода действий, но когда приглашали Кроссы, присутствие не обсуждалось. В моей памяти всплыли обрывки дедушкиной истории, и мне подумалось, что это было практически то же самое, что получить приглашение от вдовствующей императрицы Китая.

Семья Кроссов во многом походила на нашу. Они тоже приехали на Пенанг в самом начале, и их компания «Эмпайр-трейдинг» славилась по всей Азии, вызывая такие же восхищение и зависть, как гонконгская «Джардин-Матесон». Патриархом семейства был Генри Кросс, ровесник отца. Они были добрыми друзьями, настолько близкими, насколько это было возможно при нашей островной конкуренции. Прежде чем вернуться домой и принять бразды правления семейными предприятиями, оба главы компаний учились в Оксфорде.

Я прочитал открытку от Генри Кросса, приглашавшую нас на пятнадцатилетие его сына Джорджа. При мысли о том, какой ужасный мне предстоит вечер, я застонал. Но отклонить приглашение было бы непростительным оскорблением для лица Кросса.

После нескольких поколений, выросших на Востоке, многим англичанам стала понятна идея «лица», которая в упрощенном варианте означала всего лишь взаимное уважение. Однако для китайцев она имела более глубокое значение: если Генри Кросс приходил на отцовские приемы (он не пропускал ни одного), то отец сохранял лицо. Если отец помогал слуге деньгами, не обнаруживая этого, то сохранял лицо слуге, и, как ни странно, сам не терял лица перед остальной прислугой. Это был замысловатый процесс компромиссов и взаимодействий. Его нужно было впитать с молоком матери, иначе он мог только сбить с толку. Посетив деда, я проявил уважение, чем сохранил ему лицо. И он вернул мне долг, приняв меня, рассказав о своем прошлом и показав пещеру в горах.

С Джорджем Кроссом я был знаком только мельком. Он был на год меня младше, хотя его брат Рональд приходился мне ровесником. Мы ходили в разные школы, а между Сент-Ксавье и Пенангской государственной школой всегда было негласное соревнование.

Вечером в день приема я со вздохом переоделся в нечто более презентабельное, вышел на крыльцо и стал ждать, пока дядюшка Лим подгонит «Даймлер». Было влажно, стрекотали цикады, в окна дул теплый ветерок. Этот пятничный вечер был слишком хорош для того, чтобы потратить его на прием.

Особняк Кроссов находился на Нортэм-роуд, больше известной как «Улица миллионеров». Местные называли ее «Анг-мо лор» – улица рыжеволосых. На его фоне соседнее консульство Таиланда – который, несмотря на то что страна официально изменила свое название еще в мае, большинство жителей Пенанга продолжали называть Сиамом, – казалось крошечным, почти как гараж. Мы въехали в черные с золотом кованые ворота, висевшие на мраморных столбах, величественных, словно памятники любимым народным героям, за которыми шла извилистая подъездная аллея, посыпанная гравием. Дом с выбеленными стенами, утопавший в огнях, был построен в итальянском стиле, с внушительными колоннам по обе стороны фасада. До меня донеслось джазовое попурри оркестра Джерри Максвелла, витавший в воздухе смех, звон бокалов. Сразу за домом море отделяло наш остров от материковой Малайи, и на языке засолонел вкус прилива.

Когда я вошел, на меня обратились привычные докучливые взгляды: «А вот и полукровка пожаловал», – усмехнулся я про себя. Меня встретил сам Генри Кросс, очень крепкий и высокий, с сединой на висках и почти лысой макушкой. Он тепло пожал мне руку; я всегда находил с ним общий язык.

– Когда возвращается отец? Или ему слишком хорошо в Лондоне?

– Они скоро будут дома.

– Они тебя не узнают. Ты так вырос. Чем собираешься заняться после школы? Тебе ведь уже недолго осталось?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Там будет видно.

Джордж пожал мне руку, и я поздравил его с днем рожденья и вручил подарок. Потом я спросил, где найти Рональда.

– Он показывает друзьям парк, – ответил Джордж.

Я повернулся и посмотрел на гостей. Как обычно, все важные люди были в сборе: резидент-консул с женой, представители банков и консульств: немецкого, сиамского, датского, американского и русского. Попадались среди приглашенных местные китайские и малайские магнаты, а также редкие малайские князья в одежде желто-золотого царского цвета, который позволялось носить только им. Был даже один известный английский писатель, чьи книги мне очень нравились. Я двинулся было к нему, но меня перехватил Рональд. Вместе с ним был его друг, Ийп Чжикон, сын президента китайской торговой палаты, к которому все обращались «Таукей Ийп»[56].

– Ничего себе. Ты действительно изменился, – заметил Рональд.

– Так бывает, если начинаешь есть собственную стряпню, – с улыбкой ответил я.

Рональд представил меня другу. Пенанг – маленький остров; я знал, что все обращались к нему «Кон», и последовал их примеру. Он посмотрел на меня с любопытством, от которого мне стало неловко. Для такого молодого парня Кон был слишком самоуверен. Он был на голову ниже меня, хотя выглядел мускулистее, что усиливало производимое им грубоватое впечатление. Глаза, узкие и темные, излучали пытливый ум, и у меня возникло чувство, что он привык доказывать собственную правоту. Он был одет в белое; потом я выяснил, что он почти никогда не носил одежду других цветов. Рукопожатие оказалось крепким, но изучающий взгляд пробудил во мне неприязнь. Я бесстрашно посмотрел ему в глаза.

Рональд увидел кого-то, с кем хотел поговорить. Последовав за ним, Кон обернулся через плечо. Я услышал, как меня зовут, и, повернувшись, увидел Альфреда Скотта. Господин Скотт был управляющим, которого отец назначил вести дела «Хаттона и сыновей» на время своего пребывания в Лондоне. Скотт работал у нас с тех пор, как я себя помнил, и был единственным, кому отец соглашался доверить фирму, когда бывал в отъезде. Но он все равно требовал ежедневных отчетов по телеграфу, невзирая на их стоимость.

– Сегодня я получил сообщение от твоего отца. Они отплывают завтра. Тебе поручено встретить их в порту. Дату прибытия парохода сообщу позже. Выскочила из памяти.

– Стареете, господин Скотт?

Его все так называли, даже отец. Скотту было за пятьдесят, и он никогда не был женат. Несмотря на попытки отца ввести его в нашу семью, управляющий всегда держался особняком, предпочитая проводить свободное время на каучуковых плантациях.

– Еще мне звонил некий господин Саотомэ. Сказал, что тебя знает. Похоже, ты произвел на него впечатление. – Он строго на меня посмотрел. – Интересовался, согласились ли бы мы принять в долю японских партнеров или вести с ними дела. – Господин Скотт недоуменно покачал головой.

Настойчивый интерес Саотомэ к нашей компании меня беспокоил. Мне так и не удалось узнать, что он сделал с девочкой, которую к нему привели, – когда я спросил об этом у Эндо-сана, тот в ответ только хмыкнул.

– Что вы ему ответили?

– Я ответил так, как завещал твой прадед: что к нам в долю может войти только человек по фамилии Хаттон.

Хлесткий ответ заставил меня поморщиться, а он захохотал своим лающим смехом, отчего окружающие снисходительно заулыбались. Проследив взглядом за стройным малайским официантом, он понизил голос:

– Я не доверяю этому Саотомэ. Он очень хотел, чтобы мы изменили решение.

– Вы сказали отцу?

Он покачал головой:

– Это не до такой степени важно. Расскажу, когда он вернется домой. У меня и так хватает писанины для отчетов.

Я был согласен с его решением, о чем и сказал. Он допил то, что было в бокале, и заявил, что едет домой.

– Терпеть не могу приемы.

Меня увидел японский консул, господин Сигэру Хироси, и подошел поздороваться. Это был худой, болезненного вида человечек за пятьдесят, который с трудом переносил местный климат. Как у многих виденных мною японцев, его голова была чисто выбрита. Он был слишком мал для своего смокинга, блеск лацканов которого оттенял блеск бритого черепа.

– Ты, наверное, дэси Эндо-сана, его ученик. Он хорошо тебя описал.

Я поклонился и спросил, куда уехал Эндо-сан. Секунду поколебавшись, он ответил:

– В Куала-Лумпур.

– Снова? Он же только что там был?

Я знал, что он лжет, потому что вспомнил, что было написано в оставленной мне записке. Хироси не ответил, спросив вместо этого про мои тренировки. Я привык к манере японцев избегать в разговоре того, чего они не хотят раскрывать, поэтому позволил ему сохранить лицо и больше не стал расспрашивать про Эндо-сана.

Разговор неизбежно перешел на присутствие японцев в Китае, и консул начал утомлять меня описанием японского превосходства.

– Сейчас наша армия – лучшая в Азии. Наши солдаты дисциплинированны, хорошо обучены и культурны, – заявил он достаточно громко, чтобы его услышала не одна группа стоявших вокруг гостей.

– О, а как же Нанкин? – спросил я, называя Наньцзин на английский манер.

Спустя десятилетия японцы будут отрицать все творившиеся там ужасы, но в тот вечер, когда мой вопрос заставил всех умолкнуть и повернуться в нашу сторону, я понял, что Хироси был полностью в курсе происходивших там событий. Он вздрогнул, и его рот растянулся в тетиву.

– Там японские войска тоже были дисциплинированны, хорошо обучены и культурны? – Я не отступал.

Он наконец шевельнулся. И сказал, допив содержимое бокала:

– Конечно. Почему это должно быть не так?

Вокруг громко зафыркали, особенно китайцы, и японский консул вспыхнул от гнева.

Я оставил его и, поскольку вечеринка была в разгаре, вышел на берег и медленно пошел прочь, подальше от шума. За проливом виднелись огни побережья провинции Уэлсли, мерцавшие, как звезды в небе. В черной маслянистой воде отражалась взошедшая луна. Пьяно покачивались фонари вышедших в море рыболовных траулеров.

Впереди привидением маячила белая фигура, и мне стало любопытно, кто еще решил сбежать от толпы. С моим приближением фигура развернулась, но мне оставалось только идти вперед, потому что повернуть обратно было уже неловко.

– Ты поосторожнее с консулом. Ему не нравится, когда его выставляют дураком, – сказал Кон.

– А ты откуда знаешь? – Его высокомерный тон меня раздражал. Я подошел к нему вплотную, и это было ошибкой.

Удар пришелся словно из ниоткуда. Я избежал его, поняв, что мне это едва удалось, и ударил в ответ. Он перехватил мой выпад и сломал бы мне запястье, если бы я не парировал удар и не опрокинул его броском. Мы, осклабившись, разошлись в стороны.

– Молодец, – сказал Кон.

– Ты тоже, – ответил я.

Мы настороженно кружили друг напротив друга. У меня колотилось сердце, и я очистил разум, отправив его за горизонт. Я понятия не имел об уровне навыков соперника, но то, как он почти застал меня врасплох, свидетельствовало о способностях, которые могли превзойти мои. Я незаметно изменил стойку и открылся для нападения, дав ему возможность выбрать удар.

Он бросился в атаку поочередными ударами в голову. Я отбил их и вошел в его круг. Используя силу бедер, я развернулся и легко швырнул его на песок. Моя нога целила ему в лицо, но на этот раз он был начеку и успел уклониться. Я исчерпал свои возможности; мне не оставалось ничего другого, кроме как броситься на него всем телом. От силы столкновения мы покатились по мокрому песку. Я нанес удар, и на одну секунду его захват ослаб настолько, что мне удалось схватить его запястье и вывернуть в ломающий кость зажим. Он пытался пошевелиться, но это было слишком мучительно. Сопротивление усиливало и без того резкую боль. Я надавил сильнее.

– Хватит?

– Да.

Я отпустил его, подавшись назад и не спуская с него глаз, на случай если он снова решит напасть. На самом деле наш с ним уровень подготовки был почти одинаков, но благодаря суровым тренировкам Эндо-сана мой разум оказался сильнее. Кон проиграл в ту секунду, когда нанес первый удар. Я был готов ждать хоть вечность, если нужно, а ему не терпелось ринуться в бой.

Он поднялся на ноги; его взгляд говорил, что любопытство удовлетворено и подозрения подтвердились. Он встал напротив, и, не нуждаясь в словах, мы поклонились друг другу. Я не пытался скрыть недоумения. Мы оба были последователями айки-дзюцу, искусства гармонии сил.

После тренировок Эндо-сан часто рассказывал мне про своего учителя, Морихэя Уэсибу. Уэсиба был добродушным на вид, с проницательным взглядом и вспыльчивым норовом, легко вспыхивавший и легко остывавший. Его имя и легенды о его мастерстве к тому времени стали известны во всей Японии, и Уэсиба был признан одним из величайших мастеров боевых искусств всех времен, даже адептами других направлений. Родившийся в тысяча восемьсот восьмидесятом году, он совершил революцию в представлении о боевых искусствах. Уэсиба часто говорил ученикам, что секрет его силы заключался в любви, любви ко всем, ко всей вселенной, даже к тому, кто собирался его убить. Потому что любовь – это сила вселенной, а если за тобой стоит вся вселенная, кто сможет тебя победить?

Я всегда считал, что эта установка была похожа на значение, которое придавал любви Иисус Христос. Изначально айки-дзюцу была жесткой, грубой борьбой. Уэсибе удалось смягчить технику, закруглив приемы, строго привязав их к линии окружности. Основой всех приемов стало круговое движение. Но это не снизило их действенности. Приемы, которым меня научил Эндо-сан, были основаны на айки-дзюцу старого стиля, потому что он покинул Японию, когда Уэсиба еще разрабатывал принципы, которым было суждено обеспечить ему бессмертие. По движениям Кона было хорошо видно, что стиль его сэнсэя слегка отличался от стиля Эндо-сана, был мягче и закругленнее. Хотя тогда я этого не понимал, но мне довелось стать свидетелем и участником эволюции искусства.

– Где ты этому научился? – Я не ожидал, что сын известного китайского коммерсанта окажется настолько сведущ в японском единоборстве.

– У своего сэнсэя, – ответил он.

К моему изумлению, он заговорил со мной по-японски, и мне подумалось, что я, наверное, перебрал с выпивкой. Он встал, стряхнув песок с одежды, и тщательно заправил рубашку в брюки.

– И кто же он? – Мне нужно было что-то конкретное.

– Танака-сан, – ответил он, наслаждаясь моим нетерпением. – Он хочет с тобой познакомиться.

Я согласился на следующий день рано утром встретиться с Коном у него дома и навестить его учителя. Мне хотелось познакомиться с его сэнсэем, и я был уверен, что Эндо-сан будет рад узнать, что поблизости живет еще один адепт айки-дзюцу.

Мы уселись вне досягаемости прилива и какое-то время говорили о других вещах. Вдруг Кон сказал:

– Мы с отцом были на похоронах твоей матери. Я тогда был совсем маленьким, но все еще что-то помню.

Я не помнил, видел ли его там. На похороны пришло слишком много людей: не для того, чтобы оплакать ее, а из-за положения отца.

– Это было очень давно.

Кон сказал, что тоже потерял мать в раннем детстве. В нем чувствовались тщательно скрытая боль и заброшенность, к моему удивлению, очень похожие на мои собственные.

– Мне очень жаль. Я знаю, что ты чувствуешь.

– Слыша это от тебя, я знаю, что это правда.

Я не понимал, как реагировать на эту реплику. На его мрачном лице проступила и тут же спряталась улыбка, и у меня вырвался смешок. Лицо Кона разгладилось, и он слегка вздрогнул от нарастающей радости.

В ту ночь мы долго проговорили, сидя на берегу; мы этого еще не знали, но так началась наша крепкая дружба.

Когда дядюшка Лим вез меня домой, я понял, что Кон не задал мне ни одного вопроса: он явно знал обо мне и даже об Эндо-сане все.

Глава 12

На следующее утро мы с Коном отправились на велосипедах к Таджунг-Токонгу, Храмовому мысу, в гости к его сэнсэю. Мы ехали по полосе пустынного пляжа мимо Храма океанской жемчужины. Весь мыс занимала рыбацкая деревня, населенная народом хакка, а храм был местом поклонения Туа Пеккону, странника, обосновавшегося на Пенанге даже раньше Фрэнсиса Лайта. После смерти он, как и многие странники, удостоился обожествления.

Мы проехали по узкой дорожке, поросшей высоким бурьяном, и выехали на песчаную тропинку, ведшую под гору. Я бы никогда не нашел это место в одиночку.

Тропинка упиралась в деревянное бунгало с верандой и крышей из пальмового тростника, похожей на соломенную шляпу. Рядом согнулись две шелестевшие на ветру кокосовые пальмы. При нашем появлении по просторному газону бросились наутек белки, взлетев на деревья и деловито застрекотав.

Хидэки Танака ждал нас наверху лестницы. Лицо у него было бесстрастное, но не суровое. У него были коротко подстриженные седые волосы, как у Эндо-сана, но фигура оказалась выше, мощнее.

– Я ждал вас, – сказал он по-японски.

Я кивнул головой и низко поклонился.

Мы сели на веранде с видом на море. Наступило время отлива, и по обмелевшему пляжу прыгали стайки чаек и других птиц, тыча клювами в песок в поисках корма. Вдаль, насколько хватало глаз, тянулся пустой берег, а оголенное морское дно казалось черным и рыхлым, как свежевспаханные поля. Между бугристыми песчаными гребнями-ловушками, расставленными отливом, блестели озерца воды, и было непонятно, куда делось море.

– Иногда мне кажется, что я мог бы дойти пешком до материка прямо через это море перед нами, – произнес Танака, проследив за моим взглядом. – Что я мог бы дойти до самого дома.

– Как Моисей, – ответил я.

Он задумался, словно я назвал имя позабытого им друга, но потом его лицо прояснилось.

– О да. Пророк, который раздвинул Красное море. Очаровательная легенда.

И послал Кона приготовить чай.

Сидеть рядом с ним было очень спокойно, но в умиротворении остро чувствовалось одиночество. Я распознал его, потому что в Эндо-сане чувствовалось то же самое. Удивительно, что на нашем острове оказались два таких похожих японца.

Кон вышел из дома с горячим зеленым чаем, и какое-то время мы молча прихлебывали напиток, посматривая друг на друга и на землю, оставленную исчезнувшим морем.

– Кон рассказал мне про вчерашний вечер, как ты его уложил. Он был очень недоволен, – рассмеялся Танака. – До сих пор его мало кто побеждал. Вот почему я ему говорил: «Практикуй дзадзэн, практикуй каждый день». Сила разума всегда преодолеет и силу тела, и его слабость.

– Вы знаете моего сэнсэя?

Он кивнул:

– Эндо Хаято-сан. Он принадлежит к одной из уважаемых семей, что живут неподалеку от Ториидзимы.

– И что вы о нем думаете? – рискнул я спросить.

– Мы учились у одного учителя, Уэсибы-сэнсэя.

Я ждал продолжения; ответ был очень похож на те, которыми отделывался Эндо-сан, когда не хотел поддерживать разговор на ту или иную тему. Я посмотрел на Танаку в упор, давая понять, что не повелся на его отговорку. Танака улыбнулся, но подробностей не последовало.

Внутренне вздохнув, я спросил:

– А каким был Уэсиба-сэнсэй?

– Тишайшим и добрейшим человеком из всех, кого я когда-либо знал. Но в то же время ужасно вспыльчивым. Он величайший будока – мастер боевых искусств – из всех, порожденных Японией. Эндо-сан был одним из его лучших учеников. И я тоже.

– А как вы с ним оказались здесь, на нашем острове?

– Не знаю. Судьба? Эндо-сан оставил Уэсибу-сэнсэя на несколько месяцев раньше меня. Они в чем-то не поладили. Первые несколько месяцев после приезда я не знал, куда он направился. К тому времени я уже устроился и купил этот дом. Я изъездил всю Азию, и, как ни странно, этот остров меня очень привлек. И я здесь остался, – он вздохнул, – чтобы попробовать обрести покой.

– Странно. Эндо-сан сказал то же самое. Обрести покой.

– Пойми, в Японии сейчас очень неспокойно. Очень много ненависти и амбиций, а это плохое сочетание. Милитаристы с империалистами ратуют за войну. А те из нас, кто в войну не верит, считаются предателями и отщепенцами.

Мне приказали тренировать армейских рекрутов. Преподавать айки-дзюцу, чтобы солдаты могли убивать с его помощью. Айки-дзюцу, само понятие которого основано на любви и гармонии! Я не смог на это пойти, как и мой сэнсэй. Чтобы избежать приказов правительства, он переехал на остров Хоккайдо, отрезал себя от мира и завел ферму. Я же предпочел уехать из Японии.

Я был уверен, что в своем рассказе Танака-сан о многом умолчал, но решил уважать его намерение не раскрывать лишнего. Он отправил Кона в дом вскипятить еще воды.

– Ты очень привязан к Эндо-сану? – спросил он, наливая мне очередную чашку.

Я сидел в тени веранды, слушая пение птиц и шуршание листвы, подставив тело прохладному ветру, и во мне нарастало чувство благоденствия.

Я подумал, как ему ответить.

– Да. Да, я восхищаюсь им. И он мне очень дорог. Не проходит ни дня, чтобы я не думал о том, чем он занимается, где он сейчас. Рядом с ним я счастлив, что живу… – Мой голос сел, не в силах выразить чувства словами.

– Хорошо. Думаю, в конечном счете твоя любовь его спасет.

– Спасет? От чего?

Он ограничился улыбкой, и я понял, что больше на эту тему из него ничего не вытянуть. И я снова пообещал себе расспросить Эндо-сана о его жизни до отъезда из Японии.

И тут Танака попытался меня ударить: его кулак тенью мелькнул у моего лица, словно ястреб, сорвавшийся за добычей. Я избежал удара, сидя, отклонившись в сторону. Когда он подался назад, чтобы убрать руку, мое предплечье примкнуло к его предплечью, следуя за ним и переходя к нападению. Он развернул торс и принялся расширять мой круг, пока я не потерял равновесие. Я рывком пересел на корточки и нанес ему удар сбоку, сразу поняв, что совершил ошибку. Он легко отвел его в сторону и прижал меня лицом к деревянному полу. Проделывая это, он по-прежнему сидел в позе сэйдза с бесстрастным лицом.

– Твоя сувариваза – техника боя на коленях – еще слабовата. Тебе нужно чаще ее отрабатывать. Подумай, если ты сохраняешь силу, даже сидя в неудобной позе, то насколько ты станешь сильнее, когда встанешь, а?

Танака помог мне подняться, а я тем временем пытался унять охватившую меня ярость. Он был прав. Повернувшись, я поклонился ему, коснувшись лбом пола.

– Благодарю вас за наставление, – сказал я. – Вы бы взяли меня в ученики?

Он покачал головой:

– Учить тебя, когда ты являешься учеником другого сэнсэя, противоречило бы всякой этике. Однако, – он поднял взгляд на Кона, стоявшего в дверях, – правила не запрещают учиться друг у друга. Я считаю, что вам обоим будет очень полезно подружиться.

Кон улыбнулся, и я знал, что мы оба подумали о том, как смеялись вместе накануне вечером. Я нашел родственную душу.

Танака посерьезнел, в его голосе зазвучала настойчивость:

– Эндо-сан прекрасно тебя обучил. Теперь тебе нужно выяснить, зачем он это сделал.

Когда отсутствие Эндо-сана уже начинало меня беспокоить, я обнаружил записку, в которой он сообщал, что вернулся. У меня внутри словно что-то подпрыгнуло, как рыба выпрыгивает из воды, и к его острову я греб с ощущением танцующей легкости. Я с воодушевлением направился к рощице и, подойдя к дому, окликнул его.

Он выглядел потемневшим и обгоревшим на солнце, и от контраста его волосы казались еще светлее.

– С возвращением домой, сэнсэй, – приветствовал я его, зная, что он рад меня видеть.

Он пригласил меня войти, и мы уселись перед очагом.

– С тобой все было в порядке?

– Да, Эндо-сан, – ответил я.

Меня беспокоил разговор с Танакой, и я не знал, стоит ли говорить о нем Эндо-сану. Я колебался. Но потом решил, что не хочу ничего от него скрывать, и рассказал о встрече с сэнсэем Кона. Эндо-сан не особенно удивился, но, когда я спросил, хотел ли бы он навестить Танаку, его голос потерял теплоту.

– Я не хочу с ним встречаться.

– Но почему? Мы занимаемся одним и тем же искусством, оба наши стиля принадлежат будзицу, и вы с ним даже учились у одного человека.

Его голос похолодел, и я почувствовал, что слишком далеко зашел, пытаясь на него надавить.

– Довольствуйся тем, что оба эти стиля одинаково действенны. Пойми, что, в конце концов, вопрос не в том, в каком стиле ты ведешь бой, используешь один тип боевого искусства или несколько, – все зависит от человека. Например, ты не можешь сказать, что вчера китайское боевое искусство победило японское. Как может одно искусство победить другое? Разве можно сказать, что икебана «победила» живопись? Победить друг друга могут только люди. Но если тебе кажется, что ты много потеряешь, если не будешь учиться у Танаки-сана, я с радостью позволю тебе уйти. Ты ведь понимаешь, что иметь двух сэнсэев для обучения одному и тому же искусству невозможно.

Его отповедь заставила меня вздрогнуть; его слова впивались в меня, словно рикошет гранитных осколков.

– Нет, сэнсэй, нет. Простите, что ввел вас в заблуждение. Мне и в голову не приходило от вас уйти.

Его тон смягчился, и это было можно расценивать как единственное извинение.

– Этот парень, Кон, – сильный противник?

Я кивнул.

– Но тебе удалось его одолеть. Как?

Я сказал то, о чем думал ночью после встречи с Коном, разбирая наше столкновение, – что мой разум оказался сильнее и спокойнее, чем его. Танака сказал мне то же самое.

Лицо Эндо-сана засияло улыбкой, что бывало очень редко.

– Теперь я вижу, что недаром тратил на тебя время. Именно разум. Как только берешь под контроль разум противника, его тело становится беспомощным. В будзицу более высокого уровня бой ведется разумом. Помни об этом. Теперь ты понимаешь, зачем я настаивал, чтобы ты практиковал медитацию. Разум спасет тебя, когда тело будет бессильно. Я доволен, что ты так много тренируешься самостоятельно, и высоко ценю труд, который ты в себя вкладываешь. Ты без чьей-либо помощи осознал, что если не приложишь усилий – к чему бы то ни было! – то за тебя этого никто не сделает.

Его слова меня тронули. Отец за все годы ни разу так со мной не говорил; со мной никто так не говорил. Сидя в сэйдза, я низко поклонился, коснувшись лбом пола, настолько низко, насколько это было возможно, но я никогда в жизни не чувствовал себя на большей высоте.

У меня оставался один вопрос.

– Если более высокий уровень будзицу означает вести бой разумом, то что означает самый высокий?

Он на секунду прикрыл глаза, рассматривая что-то, чего никогда мне не показывал.

– Самый высокий означает обойтись без боя.

Глава 13

Ситуация в Европе ухудшалась. Гитлер направил в Польшу танковые дивизии, сделав надрыв, после которого ткани Европы предстояло быть разорванной в клочья. Однажды вечером, на острове, Эндо-сан вдруг позвал меня в дом. Он настроил приемник на заграничную службу Би-би-си, и я услышал, как голос Невилла Чемберлена, глухой от расстояния и помех в эфире, объявил, что Великобритания вступила в войну с Германией.

– Твоя семья в безопасности? – спросил Эндо-сан.

Через несколько дней после приема в доме Генри Кросса секретарь Альфреда Скотта сообщил мне точные даты отъезда нашей семьи.

– Они вышли из Саутгемптона две недели назад.

– Судоходные маршруты будут патрулироваться немецкими подводными лодками.

Я сверился с его календарем.

– Сейчас они уже на полпути отсюда, очень далеко от Европы.

Я пытался не показывать тревоги, но плавание действительно было слишком долгим, через огромные расстояния в незащищенных водах. Меня снедало чувство вины, потому что они должны были вернуться два месяца назад, но из-за моего отказа поехать с ними отец решил продлить пребывание в Лондоне, раз уж я не собирался пропускать начало учебного года. Я мысленно велел себе позвонить Скотту и узнать, есть ли у него новости от отца.

Мы слушали радио. Война была так далеко, что я даже не думал, что она как-то затронет нашу жизнь. Приходившие новости воспринимались как многосерийная постановка, которую слушали или читали за завтраком, а потом забывали до следующего утра, когда наступал черед следующей, еще более ужасной, серии.

Несмотря на начало учебного года, вернувшись из разъездов, Эндо-сан усложнил мои тренировки, словно стараясь уложиться в воображаемый график. Он согласился перенести их на вечер, чтобы подстроиться под школу, но потом доводил меня просто до исступления, и мне не с кем было об этом поговорить, кроме Кона.

Подружившись с Коном, я постепенно узнал истории, ходившие про его отца, Таукея Ийпа. Сплетни постоянно витали в воздухе, но я никогда не обращал на них внимания. Особенно наслаждался байками о предполагаемом предводителе Общества красного знамени дядюшка Лим.

– Ты не можешь остановиться, словно кухарка, – однажды не выдержал я, тем не менее сгорая от неутоленного любопытства.

Я узнал, что Общество красного знамени было триадой, китайской преступной группировкой под предводительством так называемой Головы Дракона. Многие первые китайские поселенцы состояли в подобных организациях; они привезли с собой традиции и правила триад и – за плату – помогали собратьям по эмиграции оставаться на плаву в чужой стране. Перакские войны в Малайе[57] в восьмидесятых годах девятнадцатого века велись при поддержке противоборствующих триад, каждая из которых стремилась отхватить больший кусок территории. Их доходы складывались из членских взносов, проституции и подпольных казино. Многие держали курильни опиума, сами же поставляя туда контрабанду.

– Ты – член триады? – спросил я дядюшку Лима.

Тот бросил на меня свирепый взгляд, оскорбленный тем, что я посмел задать ему настолько личный вопрос.

– Не зли Таукея Ийпа, – заявил он вместо ответа. – Говорят, власти у него больше, чем у губернатора Сингапура.

– И мой дед состоит в такой триаде? Ведь правда? Ты поэтому ему так предан?

Но дядюшка Лим заявил, что ему нужно искать запчасти для машины, и отказался продолжать разговор.

В короткие промежутки, когда Эндо-сан бывал занят, я гостил в доме Кона. Дом, находившийся в богатых китайских кварталах Джорджтауна, разделенных на Питт-стрит, Лайт-стрит и Чайна-стрит, стоял через два дома от La Maison Bleu, Голубого особняка, раньше принадлежавшего Чонгу Фатцзы, генеральному консулу Китая в Сингапуре, который состоял на службе у маньчжурского правительства. Отец рассказывал, что его похороны в тысяча девятьсот шестнадцатом году были самыми пышными из всех, когда-либо устроенных на Пенанге; даже голландские и британские власти приказали приспустить флаги на территории своих колоний.

– В том доме в двадцать втором году я встретил твою мать, – сказал он. – Сын Чонга Фатцзы продолжил традицию отца устраивать пышные приемы. И однажды на одном из таких приемов с танцами я увидел твою мать. Я подошел к ней, она улыбнулась и тут же, не сказав ни слова, оставила своего несчастного кавалера посреди зала, протанцевав остаток вечера только со мной.

Я смотрел, как он улыбается ее образу.

– Ты знаешь, что она сделала, когда сломала каблук? Сняла туфли и бросила в угол, устроила настоящий фурор среди остальных дам. А потом сказала: «Вы не хотите поступить как джентльмен и тоже снять ботинки?»

– И что ты сделал? – спросил я.

– Снял ботинки и танцевал с ней всю ночь, пока все не разошлись по домам, – ответил отец. Его глаза сияли от воспоминаний.

Голубой дом, дом маньчжура (его стены были выкрашены индиго, привезенным из Индии), помог мне найти дом Кона, оказавшийся чуть дальше по улице.

Я постучал в широкие деревянные ворота. Дом был окружен высокой беленой стеной, поэтому заглянуть внутрь было нельзя. Через секунду усилием старика-привратника створки распахнулись, и я переступил низкий порог. Ворота захлопнулись у меня за спиной, тут же приглушив уличный шум.

Здание было построено в китайском стиле, с крышей, выгнутой краями вверх. Терракотовая черепичная кровля потяжелела от застарелых наростов мха, в которых бойко копошились голуби. Кон выглянул с балкона на втором этаже. Я помахал ему, и он исчез в глубине комнаты.

Друг встретил меня у парадного крыльца и повел в гостиную. Вход в нее преграждала большая деревянная ширма с тысячью затейливых резных фигурок, покрытая позолотой. С перекрещивавшихся потолочных балок свисали красные фонарики, а на квадратных деревянных пьедесталах, инкрустированных перламутром, возвышались вазы и нефритовые статуэтки. Разувшись, я ступил босыми ногами на холодный пол из керамических плиток. Я понемногу остывал от уличной жары.

Таукей Ийп, отец Кона, вышел из-за ширмы и пожал мне руку. Тонким, с выдающимися скулами лицом и мудрыми темно-карими глазами он походил на ученого конфуцианской эпохи. До меня доходили слухи, что он, как и многие состоятельные китайцы старшего поколения, часто навещал городские опиумные курильни. Увлечение наркотиком часто приводило к тому, что плоть на лице истончалась, туго натягивая кожу на кости, и, глядя на него, я почти поверил слухам.

Он спросил, как дела у отца, упомянув о их совместных сделках.

– Он – один из немногих английских туан-бесаров[58], которые открыто имеют с нами дело, – заметил хозяин дома, почтив моего отца титулом «Большой босс», которым малайцы называли великих людей. – Я был на свадьбе твоих родителей.

Таукей Ийп казался добродушным, и я засомневался, что он мог отправлять врагов на смерть. Но тут я почувствовал, что он читает мои мысли, и вздрогнул. Чтобы еще больше меня смутить, он добавил:

– Пожалуйста, передай от меня привет своему деду в Ипохе.

Я вдруг открыл, насколько тесен мой мир, а Таукей Ийп загадочно улыбнулся и исчез в кабинете.

– У вас очень красивый дом, – сказал я Кону, когда мы поднимались по кованой винтовой лестнице во дворе, мощенном булыжником.

До меня донеслись женские голоса, болтовня ама на кухне за приготовлением обеда, стук металлического ножа по деревянной разделочной доске, а теплый сквозняк разнес по дому запах кипящего на пару клейкого риса. Залаяла, почуяв меня, собака, и мужской голос осадил ее: «Дямла!»

– Отец купил его у Чонга Фатцзы, который построил его для одной из младших жен. Он намного меньше, чем Голубой дом.

– Сколько у него было жен?

– Официальных восемь.

– Счастливое число.

– Для нас, китайцев, да. В этом доме всего десять комнат, а в доме Чонга – тридцать восемь. Но в остальном планировка и отделка почти одинаковы. Его строили те же строители.

Я считал, что моя комната завалена книгами, но в комнате Кона их оказалось еще больше. В отличие от моих среди его книг – в дополнение к английским – попадались томики на китайском.

– Прости за беспорядок. Я тут собирал книги по китайской истории и искусству. А когда стал учеником Танаки-сана, начал собирать книги по японской культуре.

Кон сдвинул стопку книг со стула и предложил мне сесть. Свет в комнату падал сквозь широкие окна и дверь, выходившую на балкон. До меня донеслись крики торговца лапшой с вонтонами, крутившего педали тележки напротив дома, и «тут-тук» его деревянной трещотки.

– Как ты познакомился с Танакой-саном?

– На церемонии гадания по пламени в Храме океанской жемчужины.

Увидев мое непонимание, Кон пояснил:

– В четырнадцатую ночь китайского нового года мой отец как попечитель храма проводит церемонию. В урну кладут несколько углей из священной бумаги и веером раздувают огонь. Храмовые монахи читают по пламени и предсказывают, насколько новый год будет удачлив. Часто люди собираются вокруг храма и ждут, когда монахи объявят предсказания. Я был там в ту ночь, когда развязалась драка. Увидев, как Танака-сан прекратил ее, я подошел к нему и попросил взять меня в ученики.

– И ты сразу после той ночи стал с ним тренироваться?

Кон покачал головой:

– Сначала он мне отказал. Но я выяснил, где он живет, и ждал у его дома каждый день после школы, до самой темноты. У меня ушло несколько недель, чтобы его уломать. А ты?

– Мне было проще. Эндо-сан пришел к нам в дом одолжить лодку, а потом предложил стать его учеником.

– Наверное, ты чем-то ему приглянулся. Каким-то особым качеством.

Мне было неловко об этом говорить. Я сам часто гадал, почему Эндо-сан решил взять меня в ученики. По простой ли случайности он арендовал у нас остров, а потом занял в моей жизни такое важное место?

– Как ты думаешь, то, что я его встретил и что мы встретились с тобой, – все это вообще случайно?

Кон дотронулся до одной из книг.

– Зависит от того, кого ты спросишь. Некоторые объясняют это последствием выбора, сделанного в прошлых жизнях.

– Эндо-сан как-то говорил про буддийское Колесо жизни. Я в него не верю. Разве наша судьба – в том, чтобы постоянно расплачиваться за одни и те же ошибки?

И тогда Кон сказал то, что заставило меня усомниться в утверждении, что каждая жизнь изначально так же чиста, как хочется верить.

– Дело в том, – сказал он, – что иногда ошибки бывают настолько серьезными, настолько ужасными, что мы вынуждены платить за них снова и снова, пока в конце концов, блуждая по жизням, не позабудем, за что именно мы расплачиваемся. Если же тебе удается вспомнить, ты должен изо всех сил постараться немедленно это исправить, пока не забыл снова.

Он встал.

– Хватит болтать. Пойдем потренируемся. Я хочу, чтобы ты показал, что умеешь.

Мы вышли из его комнаты, полной книг и тревожных рассуждений, и спустились по лестнице в тренировочный зал. Но я навсегда запомнил его слова, и мне было суждено услышать их снова, сказанные голосом Эндо-сана.

– Нужно быть внимательным. Это не забава, а вопрос жизни и смерти. – Голос Эндо-сана был резким от раздражения.

В последнее время в нас обоих подспудно кипело раздражение, готовое вырваться наружу, словно марлин на наживку. Я прикусил язык, про себя проклиная его, проклиная самого себя. Над нашими уроками то и дело повисала тень неуверенности и смятения. Он все чаще бывал озабоченным, его взгляд и мысли блуждали где-то вдалеке. Иногда я ловил на себе его пристальный взгляд, при этом чувствуя, что он не здесь и сейчас. Потом он возвращался оттуда, где бродили его мысли, и отворачивался, словно я сделал что-то не так. В результате мой разум был где угодно, только не в настоящем, и я терял концентрацию, что выводило его из себя еще больше.

На том уровне, которого достигли наши тренировки, недостаток осознанности был опасен. Неожиданным движением Эндо-сан швырнул меня через спину броском с захватом за запястье. Я не смог последовать за движением с нужной скоростью, чтобы обезопасить себя, и растянутое запястье пронзила острая боль.

Эндо-сан без слов понял, что я получил травму. Он отправился в дом и принес оттуда коробку с лекарствами.

Окунув палец в баночку, он принялся грубо и торопливо втирать травяную мазь мне в руку. Я поморщился, но по мере того как мазь впитывалась в кожу, растянутые связки начали прогреваться.

– Через несколько дней заживет, – резко бросил он и ушел в дом готовить ужин.

Я переоделся в сухое и последовал за ним. Только усевшись, я понял, что моя пострадавшая рука не в состоянии держать палочки. Я тяжело уронил их на стол, загремев блюдцами и плошкой с соевым соусом. Наши взгляды встретились, и Эндо-сан пересел ближе. Он осторожно взял ломтик семги и, придерживая мой подбородок, положил мне в рот. Я медленно жевал, по-прежнему глядя ему в глаза. Он аккуратно положил палочки на стол и сделал глоток чая.

Слышался только звук булькающего над очагом котелка. Эндо-сан сидел так близко, что я вбирал в себя каждый его выдох, а он забирал себе каждый мой. Я ждал, когда он продолжит, когда успокоит внезапно обуявшее меня смятение. Вслушиваясь в его дыхание, я понял, что следующий шаг зависел только от меня, – и, твердо встав на выбранный путь, я подался вперед, принимая то, что предлагала его рука.

Этот миг стал началом наших отношений, наших истинных отношений. Мы перешли грань, отделяющую учителя от ученика. С той минуты Эндо-сан стал обращаться со мной как с равным, хотя временами я чувствовал, что он сдерживался, словно не хотел повторить ошибку, сделанную в прошлой жизни.

Глава 14

День возвращения моей семьи настал раньше, чем я ожидал. Проснувшись однажды утром, я понял, что скоро дом снова наполнится звуками и смехом, снова пойдут чередой приемы, танцы и теннисные матчи с пикниками на траве.

Я ждал у ворот причала на Вельд Ки, рядом с черным «Даймлером», до блеска отполированным дядюшкой Лимом. Со смаком угощаясь банановым пончиком, я наблюдал, как лайнер Восточно-Пиренейской пароходной компании входит в гавань, возвращая членов моей семьи на Пенанг. Они были в отъезде полгода, включая восемь недель дороги туда и обратно. Все это время я был предоставлен самому себе, и это мне нравилось, и я надеялся, что их возвращение не нарушит ставшего привычным распорядка.

В доках кипел шум: перекрикивались грузчики и кули, рекламировали свой товар лоточники, обменивались приветствиями встречающие, лаяли собаки, а детвора носилась вокруг доведенных до крика дедушек и бабушек, пытавшихся ее образумить. Над нами с криками кружили чайки, пароход, подходивший к пирсу, изредка гудел. В какой-то миг мне захотелось, чтобы рядом со мной оказался Эндо-сан.

Меня встревожило число слонявшихся по набережной австралийских солдат. Они все были очень молоды, с красными от жары лицами и темными пятнами пота на оливково-зеленой форме. Но еще больше меня тревожило целеустремленность на их лицах; они явно знали, зачем они здесь, и мне было интересно, приобщат ли нас к этому знанию. Губернатор Сингапура уверял население Малайи, что присутствие солдат не должно быть поводом для беспокойства, что военное министерство всего лишь старается обеспечить сохранность каучука и олова. Оглядевшись, я засомневался, что это вся правда.

Дядюшка Лим вернулся из управления порта.

– Пароход подходит к причалу, – сообщил он.

Я испытывал к нему большое уважение; дядюшка Лим был тверд, как ящик с гвоздями, и он научил меня немалому количеству грязных уличных приемов. Тем не менее он был учтив и скромен.

– Вашему отцу не понравится, что вы столько времени проводите с этим японцем, – сказал он, словно чтобы снова мне об этом напомнить.

– Нам просто нужно сделать так, чтобы он об этом не узнал, верно? По крайней мере, он хороший учитель, – продолжил я, когда дядюшка Лим потер локоть в том месте, куда я его ударил накануне вечером, лишив возможности двигаться.

Он заметил мою ухмылку.

– Вчера вам повезло. Я был немного пьян.

Я преувеличенно громко фыркнул.

– С удовольствием устрою тебе матч-реванш, когда протрезвеешь.

Он покачал головой:

– Признаю, этот японец – хороший учитель.

Изабель появилась первой: с развевающимися волосами, как обычно, бегом – как ни бранила ее наша ама за эту привычку, – она вырвалась из толпы сходивших на причал пассажиров. В двадцать один год она полностью расцвела, и в ее лице отчетливо проступили отцовские черты. Мы с ней походили на него больше всех; Эдвард с Уильямом пошли в свою мать. Сестра бросилась в мои объятия, а дядюшка Лим сдержанно отступил в сторону, вернувшись к роли молчаливого водителя.

– Ты так изменился! – воскликнула она, легко переведя дыхание. – Мы по тебе соскучились.

Я не мог ей врать, поэтому не стал говорить, что тоже по ней соскучился. Изабель отпустила меня и повернулась посмотреть на остальных.

– Посмотри, вон отец. Он отправил мальчиков за багажом.

Мой отец, Ноэль Хаттон, широким шагом вышел из тени причала на солнце, нахлобучивая шляпу – типичный англичанин до мозга костей. Ростом всего на дюйм ниже шести футов, пропорционального телосложения, с наметившимся животом от изнеженного образа жизни. Должен признать, он был очень красив: холодные голубые глаза, решительный подбородок, чуть оттопыренные уши, которые только добавляли ему шарма. Волосы его совершенно поседели.

Первым делом он высмотрел свой любимый автомобиль, пробежавшись по нему изучающим взглядом, чтобы убедиться, что за время его отсутствия не случилось никакой поломки. Увидев меня, он на секунду оторопел, и его брови поползли к переносице. Потом улыбнулся, пожал мне руку, и я ощутил его знакомый запах. Годы спустя, после войны, я нашел в отцовской комнате запечатанный флакон лосьона после бритья фирмы «Берберри», которым он всегда пользовался, и открутил крышку. Мне в нос ударил его запах, такой внезапный, такой неожиданный, что я уронил флакон. Тот упал, и содержимое темным пятном растеклось по полу. И на миг мне показалось, что отец вернулся.

– Ну как, ты примерно себя вел? – спросил он меня, бросив взгляд на дядюшку Лима, который едва заметно кивнул.

– Конечно, – ответил я. И в свою очередь взглянул на дядюшку Лима.

Отец обнял меня за плечи, и мне не нужно было ни о чем спрашивать, чтобы понять, что он меня любит. Так почему я не мог ответить ему равным по силе чувством? Возможно, этот мой изъян стал результатом ожесточения из-за матери, чья смерть заставила меня чувствовать себя подкидышем в собственной семье?

Он отпустил меня и пожал руку дядюшке Лиму.

– Добро пожаловать домой, сэр. – С отцом дядюшка Лим говорил только по-английски, хотя и знал, что тот мог прекрасно объясниться на хок-кьеньском диалекте.

Вслед за носильщиком с багажом показались Эдвард и Уильям. Их тоже поразила перемена в моем облике. Я не видел Уильяма три года, но внешне он остался таким же, с улыбкой при мысли о новой, еще не опробованной шалости, с энергичными быстрыми движениями.

– Ты, я вижу, морил себя голодом, – сказал Уильям.

Он пожал мне руку и ткнул кулаком в плечо, но на этот раз в отличие от прошлого я легко избежал удара и поймал его за руку. Я развернул его кисть к запястью, защемив сустав и заставив его согнуть колени.

– Эй, отпусти, больно!

Я отпустил.

– Где ты этому научился?

– Кажется, наш младший братец научился давать сдачи, – сказала Изабель. – Молодец. – Она потянулась и быстро чмокнула меня в щеку.

В машине все разговоры были только о войне в Европе.

– Нам повезло, что мы успели уехать. Подлодки Гитлера топят слишком много наших судов, – сказал мне отец. – Нас ждут тяжелые времена.

– Британии потребуется больше сырья для заводов, – заметил я.

Пенангские коммерсанты считали, что война в Европе вытащит малайскую экономику из ямы, в которую та скатилась. Цены на олово, каучук и железную руду должны были подскочить до небес.

– Безусловно, но доставить все это туда будет проблематично, – возразил Эдвард.

– Здесь с нами все будет в порядке, – сказал Уильям. – До войны далеко.

В его голосе прозвучала горечь, и я понял, что ему не хотелось возвращаться на Пенанг. Он никогда не скрывал, что не горит желанием работать в семейной компании. Единственной причиной, по которой он проделал путешествие длиной в восемь тысяч миль и вернулся с ними домой, был прямой приказ отца.

Ноэль смотрел в окно, поджав губы.

– Знаешь, я бы предпочел, чтобы ты год-другой поработал в компании, прежде чем поступать на военную службу. И ты мне это пообещал перед отъездом. По крайней мере, узнаешь, откуда берутся деньги, которые ты спускал на своих лондонских друзей.

Уильям был уязвлен, и, прежде чем он успел ответить, я успел заполнить паузу:

– «Стрейтс-таймс» резко осудила внезапное нападение на военно-морскую базу в Скапа-Флоу[59].

– Чертовы немцы, – сказал Эдвард. – Семьсот жизней потеряно. Британских жизней, – добавил он, словно те имели бо́льшую ценность.

– А японцы – в Китае, – отец повернулся к нам. – Они раздирают страну на части. Как ваша семья, Лим?

Глаза дядюшки Лима посмотрели на нас в зеркало заднего вида.

– Они вроде в безопасности, сэр. Моя дочь уже здесь.

– Отлично. Тебе следует послать и за женами. Мне действительно кажется, что здесь им будет безопаснее. На Пенанге с ними ничего не случится. В данный момент Малайя – одно из самых безопасных мест в мире.

Я снова подумал про рассказы Мин. В последние недели дядюшка Лим усердно снабжал меня последними новостями о жестокости японцев, которые черпал в более радикальных китайских газетах. Мне хотелось попросить его прекратить это делать, но какая-то часть меня жаждала их услышать.

– Вы не думаете, что они вторгнутся в Малайю? – спросила Изабель, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Отец, посмотрев вдаль, ответил:

– Думаю, что попытаются. И у них ничего не выйдет. Сингапур вооружен до зубов и даст отпор кому угодно. В море смотрят тридцатидевятидюймовые пушки. На случай если какой-то глупый японец вздумает проскочить, океан патрулируют эсминцы, и везде полно солдат, даже здесь, на Пенанге. Мы в безопасности.

Такое мнение разделяли большинство живших в Малайе европейцев. Успокоенные его уверенностью, мы оставили эту тему и перешли на их путешествие.

– Так, – заявил отец, – вы знаете, чего в Лондоне мне не хватало больше всего? Никто не возражает, если мы остановимся у палатки Раджу с ми-ребусом?[60]

Напряжение среди пассажиров машины сразу же спало. Изабель с Эдвардом засмеялись и разрешили отцу полакомиться любимой индийской лапшой в единственном уличном ларьке, который он признавал.

За оставшиеся месяцы года жизнь вернулась в нормальное русло. Я перешел в выпускной класс и добросовестно готовился к экзаменам на аттестат зрелости. Эндо-сан стал проводить тренировки реже, чтобы высвободить мне время для учебы. Я делал успехи в латыни, математике и английском. Большинство моих домочадцев изумлялись, но не Эндо-сан. Он знал, чего я мог достичь, если поставлю перед собой цель. В конце концов, именно он меня этому научил.

Отец очень любил читать и гордился своей библиотекой. Как обычно, в багаже, который он привез из Лондона, была большая подборка книг. Он не смог распаковать их сразу же по возвращении из-за накопившихся дел в компании, и я знал, что ему не терпелось этим заняться. Однажды в декабре, после завтрака в выходные, он сказал:

– Ты сейчас ничем не занят. Пойдем, поможешь мне с книгами.

Отец знал, что я был рад ему помочь; когда мы ходили по библиотеке, ставя нужную книгу на нужное место, одновременно обсуждая ее, споря о ее достоинствах и недостатках, наши лица сияли одинаковым удовольствием.

Библиотека располагалась в западном углу дома, далеко от комнат, где мы обедали или принимали гостей. Несмотря на размер, она была тихой и уютной. Окна были открыты. Снаружи солнце разливало свет, какой бывает только на Пенанге, – яркий, теплый, живой, играющий красками моря. Ветер тихо раскачивал казуарину, на ветках которой танцевали воробьи, неистово хлопая крыльями.

У окна стоял стол красного дерева, отец часто за ним работал. Комнату занимали книжные полки до потолка, но одна из стен предназначалась для отцовской коллекции бабочек и кинжалов-керисов.

Пришпиленные бабочки в деревянных ящиках-витринах были снабжены аккуратными этикетками – ровные ряды papilionidae, чьим высушенным крыльям, пусть и сохранившим богатство красок, больше не суждено было взлететь. Отец был увлеченным лепидоптерологом и ездил по всей Малайе в поисках новинок для коллекции, пока моя мать не заболела, сопровождая его в очередной экспедиции. Тогда он надеялся найти Трогоноптеру раджи Брука[61], редкий вид, впервые открытый Альфредом Расселом Уоллесом в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году.

В той экспедиции он действительно нашел эту бабочку, и теперь она хранилась в собственном ящичке – большое красивое создание, размах крыльев которого, украшенных рядом ярко-зеленых клинообразных мотивов, достигал почти семи дюймов. Теперь отец проходил мимо нее и всех остальных, даже не глядя. С той последней экспедиции он перестал коллекционировать бабочек, перенаправив интерес на приобретение традиционных яванских и малайских кинжалов. Его коллекция насчитывала уже восемь штук.

Отец остановился перед волнообразными клинками, в основном с семью волнами, каждый из которых походил на застывшую змею. Керисы были короткими, длиной примерно в человеческую руку от локтя до кончиков пальцев. Рукоять кинжала, который он рассматривал, представляла собой мифологическое животное, вырезанное из слоновой кости и украшенное бриллиантами.

Он купил этот керис перед самым отъездом в Лондон у низложенного султана одного из малайских штатов, оказавшегося в стесненных обстоятельствах. Султан предупредил его о магических элементах кериса – у каждого кинжала был свой дух, защищающий его владельца от несчастий в обмен на регулярные жертвенные подношения в виде еды и питья. Но, поскольку кинжал переходил к европейцу, султан уверил его, что бомох, малайский шаман, изгнал душу кериса и выполнения ритуалов от него не потребуется.

Ноэль снял керис с крепления, и на его лице проступило благоговение, похожее на то, с каким Эндо-сан всякий раз осматривал свой Нагамицу. Теперь, когда у меня появился собственный меч, я понимал отцовское увлечение. Я взял его у него из рук и оценил искусность мастера, сделав несколько взмахов, колющих наотмашь. Керис был изящной работы, а особое сочетание железа, никеля и стали делало лезвие темным и маслянисто-глянцевым. Когда я поднял его вертикально, завитки, появившиеся в процессе ковки и закалки меча, поймали свет, став похожими на кольца дыма, поднимавшегося от рукоятки к кончику.

– Ты словно умеешь с ним обращаться, – заметил отец.

Я пожал плечами и вернул керис ему.

– Я навел справки в Британском музее, – сказал он. – Старый султан не обманул. Этот клинок выковали для одного из королей во времена империи Маджапахит[62], пятьсот лет назад. – Он вернул его обратно на стену и покачал головой. – Как думаешь, от современного мира останется что-то такое, что сохранит историческую и эстетическую ценность через пятьсот лет?

– Не знаю, – ответил я. – Никогда об этом не думал.

– А надо бы, раз ты так увлекаешься историей. Согласен, это не тот вопрос, на который легко ответить с утра пораньше.

Он подошел к открытому упаковочному ящику и сказал:

– Это тебе.

Я взял протянутую книгу. Около года тому назад, прочитав в «Стрейтс-таймс» об «Очерках истории цивилизации» Герберта Уэллса, я безуспешно пытался выписать их из книжных магазинов Куала-Лумпура и Сингапура.

– Как ты узнал?.. – Я никогда не говорил про эту книгу.

Он наслаждался выражением моего лица.

– Но я же твой отец, – сказал он.

Радость в его голосе почти скрыла чувства, содержавшиеся в этом простом заявлении. Но я их уловил и ответил так, чтобы он узнал, что я его понял, но сохранил при этом лицо. Мы оба знали, что имели в виду, и этого было достаточно.

– Спасибо. Можно я пойду читать?

– Ни в коем случае. Сначала поможешь мне с полками.

Все утро мы составляли каталог его свежих приобретений, над некоторыми из которых я в шутку глумился, вызывая у отца вялые возражения. Пришла горничная вытереть пыль, но тут же ушла, увидев, как мы смеемся и болтаем.

– Ты ходил в храм с тетей?

– Ходил.

– Отлично. Я просил ее проследить, чтобы ты не забыл. – Он был доволен моим послушанием. – У тебя отличные результаты. Жаль, что Уильям не может с тобой тягаться.

– Я старался как мог, – сказал я, слегка запинаясь от прилива уязвленной гордости. Он всегда был скуп на похвалу.

– В какой университет собираешься? С такими оценками ты сможешь выбрать любой.

– Я пока об этом не думал. Время же еще есть.

Отец задумчиво кивнул:

– Все равно придется ждать до следующего октября, к тому же отправлять тебя сейчас слишком опасно.

Одним из недостатков местного обучения было то, что наш учебный год был организован не так, как в английских школах, и чтобы продолжить образование, мне нужно было дождаться следующего учебного года в Англии. Кто знает, как долго продлится война в Европе?

На тот момент сложившееся положение дел меня вполне устраивало, потому что я не хотел прерывать обучение у Эндо-сана. Как он и предупреждал, наши отношения нельзя было с легкостью отмести в сторону, и я знал, что обязан выполнять свою часть уговора. Кроме того, я еще столькому хотел у него научиться.

– Я не хочу, чтобы ты тратил время впустую, как Уильям. Чем ты планируешь заниматься до поступления?

– Мне хотелось бы поработать в компании. Вместе с Эдвардом и Уильямом. Хочу побольше узнать о нашей семье.

Эта мысль крутилась у меня в голове уже довольно долго. А значение, которое отец придавал присутствию в фирме Уильяма, окончательно ее укрепило. Встреча с дедом пробудила во мне интерес к корням, и по искреннему счастью на лице отца я понял, что мой выбор был правильным.

– Чудесно. Мы подыщем тебе работу.

Уже почти пробило полдень, когда он произнес:

– Ну, мы с тобой закончили. Давай выпьем.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – начал я, наконец решившись.

Усевшись, я рассказал ему о своих занятиях с Эндо-саном: тот настаивал, чтобы я открылся отцу. И это оказался редкий случай, когда отец на меня рассердился. Всю его сердечность тут же смело гневом.

– Но он же чертов японец! – вскричал он, повысив голос.

– Которому ты сдал в аренду остров, – ответил я, отправив разум в точку слияния моря и неба, чтобы сохранить центр в спокойствии. До знакомства с Эндо-саном я бы накричал на отца в ответ.

– Ты знаешь, что они вытворяют в Китае. Что ему от тебя нужно?

– Научить меня своей культуре и приемам самозащиты.

– На что они тебе сдались? Я ему не доверяю.

– А я доверяю.

Он вздохнул:

– Я запустил твое воспитание. Ты совсем отбился от рук.

Я покачал головой:

– Ни от каких рук я не отбился. Посмотри на меня. Я в лучшей форме, чем когда-либо. Мой ум стал острее и прозорливее. Посмотри на меня.

Он сел и посмотрел мне в глаза. В его взгляде было столько отчаяния, что мне захотелось отвернуться.

– Когда ты родился, твоя мать заставила меня пообещать, что я никогда не буду подавлять тебя так, как отец подавлял ее. Но когда я вижу, что ты связался с японцем, то сомневаюсь, что поступил правильно.

– Если ты любил ее, то сдержишь обещание, – сказал я, цепляясь за приоткрытую им щель и пользуясь ею как преимуществом. – Войны здесь не будет. Ничего не случится. Ты сам так сказал.

У меня в голове звучал голос Эндо-сана: «Перенаправь силу противника против него самого».

Отец молчал, не зная, что сказать, и я понял, что снова вышло по-моему.

– Я познакомился с дедом, – сказал я.

«Веди разум», – говорил Эндо-сан. Во взгляде отца отразился живой интерес, и я понял, что его мысли приняли указанное мной направление.

– Как поживает Старец? – спросил он.

– Он еще очень крепок. Думаю, мы друг другу понравились, и я пригласил его на Пенанг. Кажется, он очень сожалеет о прошлом и о том, как обошелся с мамой.

– Я ведь любил твою мать. Люди думали, что я окончательно стал туземцем, такое не редкость. Но они не понимали наших чувств друг к другу.

– Я знаю, – вставил я, стараясь удержать внезапно возникшую между нами хрупкую связь.

Отец не очень много рассказывал мне о матери, и теперь, когда ему захотелось рассказать больше, в его голосе слышалась внутренняя борьба. Он отвел глаза от витрин с бабочками, но недостаточно быстро, и я успел заметить в его взгляде боль, словно он случайно порезался одним из керисов.

– Нам столько пришлось преодолеть. Я думал, у меня получится. Она с самого начала знала, как это будет трудно, но все равно вышла за меня. В тот день, когда она сообщила о дате нашей свадьбы, ее отец приказал вынести из дома все ее вещи. Она больше ни разу его не видела, – сказал он.

Я ждал продолжения.

– Местные европейцы плохо к ней относились, а соотечественники так и не приняли в свой круг. Но она держалась так стойко, так непреклонно, что, пока она была жива, я сам черпал в ней силы. Ей хотелось всем доказать, что они ошибались.

Его голос смягчился.

– Я никогда не показывал тебе реку за нашим домом?

– По-моему, я знаю, где она, – ответил я.

Но река не была для меня излюбленным местом уединения. Я предпочитал море. Тогда отец открыл мне то, чего я не знал, причину, по которой то место было особенным.

– Это было наше тайное убежище, тихая гавань, где мы спасались, когда становилось совсем невыносимо. Мы всегда отправлялись туда в сумерках, идя на запах красного жасмина, который она там посадила. Мы плыли вниз по течению, и она лежала в моих объятиях, и мы ждали в лодке, когда на деревьях вдоль берега появятся светлячки. Их были тысячи, и они разгоняли мрак, указывая нам путь.

Я мысленно представил их, двух таких не подходивших друг другу возлюбленных, которые пытались найти свое место в мире, окруженных защитным световым барьером.

– Однажды вечером, через несколько недель после свадьбы, я вернулся домой поздно. В доме было темно. Я вбежал внутрь, думая, что случилось что-то ужасное.

– А что случилось? – спросил я.

Сколько я себя помнил, по ночам в Истане всегда горела хоть одна лампа, и было трудно представить, как массивные контуры дома теряются на фоне черного неба.

– Она ждала меня со свечой в руке. Приложив палец к губам, отвела меня наверх в спальню. На пороге она задула свечу и открыла дверь. Я не мог поверить своим глазам, – голос отца превратился в шепот.

– Она полностью закрыла кровать распущенной москитной сеткой. И в темноте, в складках сетки, сидели сотни светлячков, которых она собрала на реке.

Он неловко замолчал, но продолжил, прочтя на моем лице понимание и жажду узнать, что было дальше.

– Мы провели ночь под дождем из света. В ту ночь был зачат ты.

Я откинулся на спинку стула и протяжно вздохнул, пытаясь скрыть от него слезы, набежавшие на глаза, словно прилив, исподволь затопивший сухую прибрежную полосу. Но взглянув на него, я увидел, что унаследованные мною глаза тоже блестят.

– Наутро она поймала всех светлячков, посадила в банки и вернула на реку, – сказал отец дрогнувшим голосом, но на его лице тут же проступила вымученная улыбка, подтверждавшая, как сильно ему не хватало моей матери и ее затей.

– Я часто думаю, как тебе трудно: ты всегда отстраняешься, пытаешься не быть частью семьи. Но ты тоже Хаттон. И тебе никуда от этого не деться. Ты хоть понимаешь, как мы все по тебе скучали?

Он взъерошил мне волосы, чего я уже давно ему не позволял. Потом встал и вышел, оставив меня в библиотеке наедине с книгами. Я пошел вдоль шкафов, глядя на корешки: «История» Геродота, «Пир» Платона, сборник рассказов Сомерсета Моэма. Здесь были собраны все великие книги, от художественных до истории с философией. Я открыл подаренный мне томик, но мелкий шрифт расплылся перед глазами. Тихие слова отца выбили меня из колеи, открыв, что я столько лет причинял ему боль. Он всегда был очень скрытным человеком, и, чтобы рассказать мне подробности моего зачатия, ему пришлось пойти против своей натуры. Как настоящий отец, он всегда терпел мое бессердечие молча и с достоинством, и мне оставалось только сесть, закрыть книгу и подумать о том, как загладить вину.

Глава 15

Я прервал рассказ; Митико смотрела в небо, освещенное бледной луной. Было за полночь, прошла уже неделя с тех пор, как я открыл дверь и впустил гостью себе в дом. У нас выработался неписаный распорядок, по которому я каждый вечер, окончив трапезу, все больше и больше рассказывал ей о своей жизни.

Наблюдая за ней, я сделал глоток чая. Она была очень красива, так, как бывают красивы только японки: внешне сдержанные, а внутри перевиты стальными жилами.

– Наша прогулка к реке… – прошептала она. – Подумать только, там когда-то бывали ваши родители, и мы видели тот же пейзаж, что и они. У меня такое чувство, будто в ту ночь нам светил тот самый свет хотару, который сиял над их ложем, почти как свет звезд, который уже миллионы лет озаряет все на своем пути, но достиг нас только сейчас.

Я никогда раньше об этом не думал; ее замечание пробудило во мне чувство, что мы действительно припали к сияющему источнику, который когда-то дарил покой моим родителям, а несколько ночей назад вновь сотворил чудо и передал похожее, пусть и не такое сильное, чувство успокоения мне.

– Хотите отдохнуть? – тихо спросил я.

Митико закрыла глаза. Когда она вновь открыла их, в них блестела влага.

– Мне бы хотелось послушать вас еще, но не сегодня. Я устала.

Я помог ей подняться и проводил в спальню.

Несмотря на то что мне не особенно хотелось спать, на следующее утро я встал поздно. Когда я спустился вниз, Митико была уже на террасе.

– Хорошо спали? – спросил я, наливая ей чашку чая.

Она покачала головой и, поморщившись, потянулась. Мне показалось, что со времени своего приезда она похудела, и это меня беспокоило.

– Таблетки больше не помогают?

Чашка, которую я передал, задрожала на блюдце, и Митико упрямо поджала губы.

– Терпеть их не могу, но иногда боль достает настолько, что у меня нет выбора. Даже дзадзэн не помогает.

– Вы консультировались у врачей?

– У всех врачей и специалистов, к которым можно попасть с помощью денег и влияния, – ответила она. – Откуда вы узнали? Про это никто не знает.

– Потеря веса, таблетки, которые вы глотаете, когда думаете, что никто не видит. Ваш приезд сюда, на Пенанг. Одно к одному, – пояснил я.

В голове крутились мысли о роли, которую мне выпало играть, роли рассказчика для старой, угасающей женщины, проводника по моему жизненному пути.

– Не беспокойтесь, я продержусь, пока вы не закончите.

– Придется рассказывать с пропусками, – попытался я вяло сострить, но она покачала головой.

– Нет, пожалуйста, не надо. Я хочу услышать все. Пообещайте, – сказала она, и я пообещал.

Я встал со словами:

– Увидимся вечером?

– Да, буду ждать с нетерпением. – Она тоже встала, и мы обменялись поклонами.

– Я подумала… – начала она.

– Да? – Я остановился у порога и обернулся.

– Мне бы хотелось увидеть те места на Пенанге, где вы бывали с Эндо-саном. Не беспокойтесь, я не настаиваю на поездке на его остров. Я вижу, что боль еще слишком сильна.

Я согласился исполнить ее просьбу. После войны я проехал по многим нашим местам, когда в безмолвии, наполнившем мою жизнь, особенно скучал по нему. Я надеялся, что они сохранили эхо его присутствия, его шагов, но находил лишь пустоту. Эхо гремело только в голове, ограниченное вселенной моего сознания.

Сидя за рабочим столом на Бич-стрит, я думал, что, рассказывая Митико про Эндо-сана, смогу выпустить это эхо за границы памяти, чтобы его сила наконец уменьшилась и навсегда растворилась в тишине. Часть меня горячо желала, чтобы Эндо-сан окончательно меня покинул. Но та часть, которая всегда будет его любить, противилась невосполнимой потере. Слова деда прозвучали так громко, что я невольно обернулся, словно дед стоял у меня за спиной. «После родителей учитель – самый значимый человек в жизни». А Эндо-сан был для меня большим, чем одним из родителей, намного большим, чем просто учителем.

– Господин Хаттон? – позвала Адель.

Я отвлекся от голоса деда и вернулся в настоящее.

– В чем дело?

– К вам пришла госпожа Пенелопа Се. И с ней репортер.

– Конечно, пригласите, пожалуйста, сначала госпожу Се.

После войны я постоянно проезжал мимо домов, оставленных владельцами; их владельцы зачастую погибли либо в лагерях, либо в море, когда корабли, уносившие их, были потоплены японскими истребителями. С наступлением мира такие здания часто выкупали компании, которые сносили их и строили на их месте новые магазины. Каждый раз, когда разрушали очередной дом, разумеется, совершенно уникальный, превращая его в груду бесполезного щебня, меня охватывало чувство утраты.

– А почему бы вам их не скупить? – спросила Адель, когда однажды утром я пришел на работу, горько жалуясь на очередной снос.

– И что мне с ними делать?

Она пожала плечами:

– Восстанавливать. Открыть для публики как музеи или переделать в дорогие гостиницы.

Я смотрел на нее, пока не вогнал в неловкость.

– Забудьте. Я сказала глупость.

– Вовсе нет. Это замечательная идея.

Вот так я учредил трастовый фонд «Наследие Хаттона», и за прошедшие годы спас от исчезновения бесчисленное множество зданий – от магазинчиков в Джорджтауне до особняков на Нортэм-роуд. Многие из них реставрировали с участием китайских и английских специалистов. Я старался выбирать материалы, наиболее близкие к оригинальным, порой колеся по китайской глубинке в поисках подходящей черепицы или мастера, знавшего старинную технику кладки. Некоторые собирают марки – я собирал старые дома.

Три года назад на грани сноса оказался дом Таукея Ийпа, построенный маньчжурским консулом для одной из его восьми жен. Я никогда не узнал, что случилось с отцом Кона. После войны Таукей Ийп исчез, его дом пришел в упадок и пустовал до тех пор, пока какой-то англичанин не решил устроить в нем картинную галерею. После смерти англичанина за дело взялись банки, и мне пришлось назвать самую высокую ставку в истории Пенанга, когда-либо предложенную за дом. «На этом аукционе я нажил себе врагов, – сказал я Адели. – Но я его купил!»

Для проекта восстановления дома Таукея Ийпа понадобился архитектор, потому что конструкция здания оказалась для моей обычной команды в диковинку. Наткнувшись в архитектурном журнале на интервью с Пенелопой Се, я связался с ней и пригласил на встречу. Это оказалась маленькая китаянка слегка за тридцать, с яркими проницательными глазами; в ее голове, как и в руках, было полно рулонов с планами, готовыми к воплощению.

Пенелопа Се показала, что сделала с домом своих предков на Лит-стрит, похожем на дом Таукея Ийпа, и ее работа мне понравилась.

Мы с ней ездили в Сток-он-Трент[63] в поисках плитки для пола, на литейный завод «Макфарлан и Ко» в Глазго в поисках мастеров, которые сумели бы воссоздать железные кованые решетки, и даже в провинцию Хок-кьень на юге Китая, чтобы нанять мастера для ремонта и восстановления сломанной черепичной кровли.

У меня был только один принцип: каждая деталь должна была быть подлинной или настолько близка к подлинности, насколько это возможно в наш одноразовый век. Потому что я навсегда запомнил отцовский вопрос, заданный тогда в библиотеке, после возвращения из Лондона: «Как думаешь, от современного мира останется что-то такое, что сохранит историческую и эстетическую ценность через пятьсот лет?»

Бывали дни, когда я, качая головой, вспоминал, сколько архитекторов и консультантов поувольнялось за время работы в фонде. Но в Пенелопе Се мастерство архитектора сочеталось с любовью к старым пенангским колониальным зданиям. Мы разделили с ней эту любовь, и в ней она находила поддержку, когда я бывал нетерпелив, требователен или неблагоразумен.

Адель пригласила Пенелопу Се в кабинет; ее улыбка была все такой же веселой и жизнерадостной. Она в одиночку продержалась дольше всех остальных архитекторов.

– Как идут дела? – спросил я.

– Мы почти закончили. И это будет лучшей реставрацией фонда. Говорят, что ЮНЕСКО может дать нам высшую премию за сохранение исторических памятников.

– Чудесно! И для меня это будет последняя реставрация.

– Не поняла?

– Я старею, я устал. Мне уже давно хотелось остановиться, но этот дом… с ним связаны особые воспоминания.

– Вы столько сделали, чтобы сохранить историю нашего острова! Будет ужасно досадно, если вы все бросите.

– Я тут думал: сколько еще можно цепляться за историю? Я все пытался остановить время, но может быть, это было неправильно и глупо.

– Вы помните, как мы впервые зашли в этот дом после того, как вы его купили? – спросила Пенелопа, в очевидной попытке вывести меня из меланхолии.

– Конечно. Это было ужасно, – подыграл я, тронутый ее вниманием.

Через неделю после оформления документов на покупку я стоял перед деревянными воротами дома Таукея Ийпа. И словно не было всех этих лет. С неба лился тот же свет, и когда я протянул руку, чтобы дотронуться до квадратной деревянной рукоятки, до меня донеслись крики торговца лапшой с вочтонами, крутившего педали напротив дома, и «тут-тук» его деревянной трещотки.

Я вошел в сад; хотя я успел повидать много заброшенных зданий, запущенное, нет, поруганное состояние этого дома повергло меня в шок. Крыша наполовину провалилась, и черепичные осколки, словно битая скорлупа яиц мифической птицы, засыпали голый, песчаный газон. Сквоттеры успели снять двери розового дерева и пустить их на дрова, витражные окна в стиле ар-деко оказались разбиты вдребезги.

Внутри было еще хуже. Там, где красивая позолоченная ширма избежала топора, она была выжжена огнем очага. От светильников остались только выступы-огрызки на стенах, как бутоны, которым не суждено было распуститься.

Вспомнив тот день, я покачал головой. Пенелопа улыбнулась общим воспоминаниям.

– Сейчас он выглядит совсем по-другому, – заметила она, не в силах сдержать гордость в голосе.

– Мне бы хотелось показать его другу. Когда все будет готово?

– Как насчет конца недели?

– Подходит, – ответил я.

Вошла Адель и напомнила об интервью журналисту местной газеты. Мне не хотелось его давать, но редактор готовила статью о фонде «Наследие Хаттона».

– Не уходите, – попросил я Пенелопу. – Вас это тоже касается.

Журналист оказался любезным молодым китайцем. Какое-то время мы беседовали о сохранении истории и коллективной памяти жителей острова, но потом он сменил тему, и я понял, что для интервью была еще одна причина.

– В этом году исполняется пятьдесят лет с окончания японской оккупации, – сказал он с неловким видом. – Как вы оправдываете свою роль во время оккупации?

– Это давно в прошлом, – ответил я.

– В прошлом ли? Некоторые считают вас военным преступником, уклонившимся от правосудия. Это представление верно?

Пенелопа запротестовала:

– Это не имеет никакого отношения к фонду!

Я взглядом заставил ее замолчать. Смакуя гнев, я знал, с каким устрашающим эффектом мог бы при желании его выплеснуть, и позволил пламени погаснуть.

– Сколько вам лет?

Ожидая нападения, он с опаской ответил:

– Тридцать четыре.

– Тогда вас здесь не было. Вы ничего не знаете. И это никак напрямую вас не коснулось. Потрудитесь ознакомиться с фактами.

– Проблема, господин Хаттон, в том, что в вашем случае фактов слишком много. И они все друг другу противоречат.

– Таков вопрос, – сказал я, видя, что еще больше его озадачил. И встал.

– Вам пора. Прошу вас.

У двери журналист остановился.

– Простите, сэр. Эти вопросы я задал по настоянию редактора.

Я его пожалел. Редактор, женщина моих лет, очень много вынесла под японцами и всегда ненавидела мою роль в той войне. Она обвиняла меня в том, что я безучастно смотрел, как убивали ее деда, когда реквизировал их пианино.

Журналист протянул мне руку.

– Мой отец прикован к постели, ему недолго осталось. Но услышав, что я встречусь с вами, он умолял передать вам свою благодарность за то, что вы спасли их с моей матерью от японских карателей.

– Как их зовут?

Он назвал имена, но я ответил:

– Я их не помню. Простите.

Я задержал его руку в своей, словно пытаясь восстановить через него связь с его родителями.

– Это неважно. Всех не упомнишь. Но вы ошиблись. Это коснулось меня напрямую. Если бы не вы, то сегодня я не стоял бы здесь и не говорил бы с вами.

Я крепче сжал ему руку.

– Кто знает, как бы все повернулось? Но передайте редактору… передайте, что если я был военным преступником, как вы сказали, то я ни от чего не уклонился. Я всю жизнь прожил здесь. Я никогда не бежал.

Я вернулся в Истану поздно вечером. Вошел в кухню и увидел, что Митико согнулась над раковиной, вцепившись руками в ее края с такой силой, что над кожей взбугрились вены. Я бросил портфель на пол и поддержал ее, пока она пыталась совладать с кашлем. Белая керамическая раковина была закапана кровью, той же, что и в уголках рта Митико. Ее лицо побелело, и она стала похожа на актера театра кабуки с намазанными пунцовой помадой губами.

Я усадил ее, стер с лица кровь и дал воды. Пить она не стала, поставила стакан на стол. Я молча вымыл раковину, пока не увидела Мария; она, как и многие, кто рос в японскую оккупацию, не выносила вида крови.

– Вы были там, когда сбросили бомбу.

– Да, – прошептала она, тяжело дыша.

Я дал ей нужные таблетки.

– Они уже еле помогают. Скоро они меня подведут, – сказала она.

– Выпейте воды, вам станет лучше.

– Спасибо, Филип-сан, – еле слышно поблагодарила она.

Мы вышли туда, где теперь было наше место, на террасу, где каждый вечер я на несколько часов отвлекал ее от боли, открывая собственную. Вначале я колебался, но мгновения, проведенные с Митико, оказались не такими трудными, как я боялся. Да, было больно, но, воскрешая в памяти детство и события, побудившие меня превратиться из мальчика в мужчину, я скидывал балласт возраста, поднимаясь, вырываясь на свободу из оков времени, чтобы оглянуться вниз, оглянуться назад и подивиться на путь, по которому прошла моя жизнь.

В ту ночь на реке мы разделили что-то особенное; словно светлячки осветили часть моей жизни, вечно погруженную во мрак. Вопросы журналиста вовсе не были дерзкими. Наверное, мне стоило все объяснить, расписать в подробностях, что я пережил во время войны. Но боль была слишком острой, а чувство вины – непреодолимым. Ну, и гордость, само собой. Мое англо-китайское воспитание требовало – повелевало – контролировать чувства, чтобы не создать неловкости и не поставить себя в глупое положение, не опозорить себя самого и семейную репутацию. Забавно, как две линии моей крови, текшие с противоположных концов стрелки компаса, слились в удивительный поток, утопивший в себе мою способность выражать чувства.

Возможность раскрыть все это незнакомке, нежданно появившейся на пороге, давала мне освобождение, ощущение почвы под ногами. Должен признать, однако, что это чувство омрачали дурные предчувствия.

Преодолеть страх помогало осознание того, что Митико не несла на себе груз истории моего острова, его жителей и их представлений о моей жизни. Я знал, что заставлю себя выложить ей все, как бы это ни было трудно. За проведенные вместе с ней часы мне не раз хотелось изменить правду, смягчить ее и представить себя в более выгодном свете. Но какой в этом смысл, в нашем-то возрасте?

Митико появилась без предупреждения, но она не была чужой. Она знала Эндо-сана и, наверное, из моего рассказа понимала, почему он столько лет продолжал жить в наших мыслях.

Глава 16

Я начал работать в «Хаттон и сыновья» в начале сорокового года, следуя по пятам за отцом и постигая азы бизнеса. Впервые в жизни я узнал его по-настоящему. Отец вел переговоры жестко и расчетливо, но при необходимости проявлял гибкость: в неписаных традициях и правилах малайских купцов он ориентировался, как рыба в воде, и ему не было равных в торговле с китайцами. Он знал, когда надавить на них, а когда ради сохраниния лица позволить одержать верх, тем самым обеспечивая бо́льшую победу для всех участвующих сторон.

Мне пришлось урезать поездки к Эндо-сану, потому что отец хотел, чтобы я придерживался такого же, как у него, рабочего графика. Он выделил мне отдельный кабинет, маленькую коморку, которую раньше ни к чему не могли приспособить. Сотрудники называли меня туан-кечил, «маленький начальник», и каждое утро, когда мы проходили в стеклянные с деревянными рамами двери, нас приветствовал охранник-сикх. Когда я впервые зашел в знание компании, меня охватило странное чувство. В детстве я иногда навещал отца и играл за его рабочим столом, но теперь все было по-другому. В тот день я почувствовал, что присоединился к традиции; я словно занял свое место среди тех, кто приплыл на Пенанг столетие назад. Шахматный черно-белый мраморный пол в холле, медленно вращавшиеся под потолком вентиляторы, большие круглые колонны и тишина, нарушаемая только стуком печатных машинок и телефонными звонками, меня взволновали, и я понял, почему отец сделал контору своим святилищем.

Он выразил мои чувства, сказав:

– Здесь чувствуется ход времени, верно?

– Да, – ответил я.

Отец протянул руку и резким движением поправил на мне воротник и галстук.

– Ну, давай. Пойдем, наживем побольше денег.

– Ты говоришь как настоящий китаец, – заметил я, и он широко улыбнулся.

Я во всех подробностях узнал о наших предприятиях. Мы владели тремя миллионами гектаров каучуковых плантаций по всей Малайе, четырьмя оловянными рудниками в Пераке и Селангоре, лесопилками, перечными плантациями, пароходной линией, фруктовыми садами и прочей собственностью. Отец практически постоянно был на телефоне, и госпожа Тэо, его незаменимая секретарша-китаянка, весь день проводила на ногах, бегая между кабинетами в поисках нужных папок. Моя помощь заключалась в составлении сводок по отчетам для господина Скотта и отца и проверке документации на экспорт, который целиком шел в Англию.

Иногда меня посылали в портовые склады на Вельд Ки, присмотреть за кули или проследить за разгрузкой товара. На складах – в длинных рядах пакгаузов, выходивших к гавани, – было темно и жарко, и большинство хранилищ были под крышу из рифленого железа заполнены мешками с душистым перцем и перцем-чили, гвоздикой, корицей или бадьяном. Там было терпимо, но я не выносил те склады, где хранились листы копченого каучука. Их вонь впитывалась в одежду и волосы. Я возвращался в контору с прилипшей к телу рубашкой и распущенным галстуком и тут же опрокидывал в себя чайник чая, приготовленного госпожой Тэо.

Вскоре мне пришлось ездить в порт каждый день, потому что компартия Малайи подбивала кули-индийцев отложить полотенца для пота и выйти на общенациональную забастовку.

Однажды утром отец позвал меня в свой кабинет. Он уже несколько минут разговаривал по телефону с управляющим, господином Цзинем. Тот находился в состоянии, близком к панике, и кричал в трубку так громко, что я все прекрасно слышал: «Чертовы красные снова заварили кашу, что мне делать?»

– Разве правительство не запретило эту партию? – спросил я у отца.

– Это не мешает им лезть к нашим рабочим, – ответил он, надевая пиджак.

Мы отправились в пакгаузы. Когда мы перешли Бич-стрит, чтобы выйти к порту, у ворот уже собиралась толпа. Отец выругался: «Ублюдки!» На деревянном ящике стоял индиец и выкрикивал антибританские лозунги. Увидев нас, оратор повысил голос:

– Вот идут те, кто вас угнетает, эксплуатирует вас, как рабов, и платит гроши, которых не хватит накормить собаку!

Рядом с ним стояла кучка опрятно одетых китайцев, хранивших молчание.

– Они из КПМ[64], – прошептал мне отец.

Некоторые рабочие поддержали было оратора, но, увидев Ноэля Хаттона, снизили голоса и стушевались. На фоне молчания толпы голос индийца звучал еще пронзительнее. Он потряс кулаком.

– Чего вы боитесь? Почему дрожите, как слабаки?

Отец вышел в центр расступившейся перед ним толпы.

– Всякий, кто захочет присоединиться к этим смутьянам, волен это сделать, – сказал он по-малайски, на языке большинства рабочих. – Только завтра пусть не выходит на работу.

Он повторил то же на хок-кьеньском и повернулся кругом, глядя в глаза каждому.

– Те, кто решил связаться с этой макакой, пусть немедленно убираются с моей территории. Ваши имена будут опубликованы, и я позабочусь о том, чтобы вас никто больше не нанял.

Рабочие рассерженно загудели.

Китайский кули поднял изогнутый железный лом, из тех, которыми рабочие снимали джутовые мешки с деревянных поддонов, и бросился к нам. Отец бесстрашно остался стоять на месте. Я был готов сорваться и оттолкнуть его в сторону, но тут кули занес лом, и отец нанес ему удар в лицо, с хрустом сломав нос. Кули упал на колени, прикрыв ладонями размозженный нос; лом со звоном упал на землю. Рабочие разразились криками и бросились на помощь поверженному товарищу.

Один из докеров схватил цепь и стал медленно обходить отца.

– Позволь мне, – сказал я, ожидая, что он прикажет мне замолчать и отойти в сторону.

К моему удивлению, он сказал: «Он твой», – и отступил.

Я подошел ближе, и рабочие принялись скандировать, двигаясь в унисон. Кули был мускулистым и широкоплечим мужчиной, закаленным тяжелым трудом, с огрызком косички, срезанной много лет назад, когда маньчжуров сбросили с Трона Дракона[65]. Я видел, как ему подобные поднимают на плечи и несут по сотне фунтов риса, по пути не переставая сквернословить, смеяться и распевать деревенские похабные песни.

Кули начал раскручивать цепь быстрее, а я терпеливо выжидал подходящего момента. Мне не хотелось начинать первому, потому что он мог хлестнуть цепью, как хорошо размятым кнутом, и оттяпать мне пол-лица.

Он замахнулся, резко согнув кисть, конец цепи мотнулся вперед, но я отклонил туловище и легко увернулся. Он подтянул ее обратно и снова завертел, еще быстрее, так, что цепь запела, выписывая в воздухе восьмерку. Кули поднял руку, чтобы стегнуть меня, но я шагнул вперед и, вытянув руки, с силой толкнул его, когда он отклонился назад для замаха, лишив равновесия. Мои руки обвились вокруг его, поймали цепь, и, когда он пошатнулся, я обхватил его запястья в замок. Все услышали громкий хруст – я сломал ему кисть. Кули страшно закричал и упал на колени, прижимая к себе руку, как подстреленный зверь лапу. Я упруго крутанулся на пятке и ударил его ногой в челюсть. Хруст размозженной кости был еще громче, чем когда сломалось запястье.

Рабочие и члены КПМ в ужасе застыли, но ненадолго. Прибыла полиция, и они бросились врассыпную по переулкам и проходам между пакгаузами.

Отец подошел ко мне и взял за плечи.

– Ты в порядке?

– Да, – ответил я.

Во время схватки я был совершенно спокоен, а теперь обнаружил, что весь трясусь, – и это привело меня в замешательство. Как реакция задергалась икроножная мышца. Я сделал несколько глубоких вдохов, втягивая их в самую глубину живота, и вскоре мир восстановил равновесие. Впервые в жизни я нанес травму другому человеку, и чувство вины во мне боролось с эмоциональным подъемом.

Образ отца, ломающего нос кули, было трудно принять. Думаю, дети меньше всего ожидают увидеть родителей дерущимися в кулачном бою и еще меньше – ломающими чужие носы. И я мог сказать про него то же: отец никогда не ожидал увидеть, как один из его сыновей делает то, что сделал я. Он уставился на меня неподвижным взглядом.

– Уроки господина Эндо?

Я кивнул, и он покачал головой.

– А это что было? – задал я встречный вопрос, имитируя боксерский удар.

– А, это? Кубок Оксфорда одиннадцатого года: я выступал за Тринити[66] в полусреднем весе.

Напряжение боя схлынуло, и я рассмеялся. И коротко обнял отца, чем удивил нас обоих.

* * *

Сороковой досчитал последние минуты, наступил новый год. Я в некотором замешательств следил за тем, как быстро мелькали месяцы. Несмотря на ухудшающуюся военную ситуацию в Европе и Китае, дел было невпроворот. Мне столькому нужно было научиться, а отец был строгим начальником: часто засиживался в конторе допоздна и ожидал от меня того же. Хотя он и согласился с тем, что я продолжу брать уроки у Эндо-сана, всякий раз, когда я уходил с работы раньше, чем справлялся со всем, что отец запланировал для меня на день, на его лице мелькала гримаса раздражения.

У Эндо-сана вдруг тоже появилось много работы; он все чаще отсутствовал на Пенанге, и нам было трудно придерживаться регулярных занятий, поэтому он очень сердился, если мне приходилось опаздывать, пусть даже совсем чуть-чуть.

Я понимал, что Ноэль использовал работу как средство заставить меня пропускать занятия. Однажды я вошел к нему в кабинет и сел напротив.

– В те вечера, когда запланирована тренировка с Эндо-саном, ты всегда заставляешь меня задерживаться на работе.

Он не стал это отрицать.

– Я бы предпочел, чтобы ты ездил к нему пореже. Мне делают замечания насчет компании, которую ты водишь.

– Кто?

– Люди в городе. Наши партнеры.

Отец имел в виду представителей китайской торговой диаспоры, с которыми у него были давние и обширные связи.

– И что ты им ответил?

– Что это их не касается.

Несмотря на раздражение, я был тронут его заступничеством.

– Моя дружба с японцем вредит компании? – осторожно спросил я.

– В настоящее время нет. Но рано или поздно тебе придется выбирать между обучением у господина Эндо и сохранением лица нашей фирмы.

– Этот выбор для меня невозможен. Я обещал, что выучусь у него всему, чему он может меня обучить, а ты сам нас всегда учил, не могу нарушить слово.

Я встал.

– Мне пора. У меня тренировка.

– Я беспокоюсь не только о фирме. Мне совсем не хочется, чтобы ты оказался между двумя враждующими сторонами и из-за этого пострадал.

Я остановился на пороге.

– Я найду способ удержать равновесие.

Мой голос прозвучал увереннее, чем я себя чувствовал.

Несмотря на первоначальное нежелание работать в семейной компании, Уильям, к удовлетворению отца, постепенно втянулся в работу. Я знал, что эта вынужденная капитуляция перед отцовскими требованиями по-прежнему его раздражала, но брат хорошо это скрывал.

Так или иначе, у Уильяма появилась другая страсть. Однажды в воскресенье, когда я не поехал к Эндо-сану из-за слишком сильного дождя, он вошел ко мне в комнату с маленькой коробкой и положил мне на кровать. Открыл ее и достал фотоаппарат.

– Посмотри! Я заказал его в Сингапуре, только что привезли.

Я взял у него «лейку» и стал ее рассматривать. Фотоаппарат Эндо-сана был предыдущей модели, но в целом такой же. Уильям разорвал коробку пополам.

– В чем дело?

– Здесь нет инструкции!

Он в отчаянии потряс коробкой, и я заметил:

– Ты сейчас похож на мартышку из ботанического сада, которая разорвала пакет с едой.

Вид у него был несчастный, и мне стало его жаль. Внезапно меня снова резанули отцовские слова, сказанные больше года назад в библиотеке, когда я помогал расставлять книги: «Ты всегда отстраняешься, пытаешься не быть частью семьи».

– Постой, – сказал я. – Я умею им пользоваться.

Брат не поверил, но я показал ему – и он скоро убедился, что я был почти профессионалом. Да и как было не быть им, после того как я столько наблюдал, как это делает Эндо-сан, и помогал ему.

– Ты мастер, – соизволил признать он.

– Должен же я был чему-то научиться за все то время, пока ты заставлял меня помогать разбираться с твоими игрушками и постройками.

– А ты всегда отлынивал. Тебе больше нравилось в одиночку слоняться по пляжу.

Я понял то, чего он не высказал. Уильяма всегда влекло к механизмам или чему-то затейливо сконструированному. Всякую новую штуковину он всегда показывал мне в надежде, что разделю его восторг. Но я не разделял, и мне сейчас пришло в голову, что на самом деле он не игрушками хотел меня увлечь, а укрепить то, что нас связывало. Мне захотелось сказать это, показать, что я все понял, но годы самоизоляции мешали сломать возведенные баррикады. Я чувствовал себя узником, который видит мир за пределами камеры, но не может до него дотянуться.

Да и смог ли бы Уильям понять мое положение? Он никогда не сомневался в собственном месте в жизни, занятом с рождения. Ему никогда не приходилось драться с одноклассниками из-за происхождения, никогда не приходилось ловить снисходительные взгляды окружающих, будь то слуги, или друзья, или деловые партнеры отца. Ему никогда не приходилось чувствовать себя подкидышем в собственном доме.

Под моим пристальным взглядом Уильям явно чувствовал себя неловко. Мне хотелось заговорить, сказать, что его усилия не пропали даром. Но тогда я не смог открыть ему, насколько сильно меня изменили уроки Эндо-сана, благодаря которым я все лучше понимал свои отношения с семьей. Мне казалось, что Уильям не поймет чувства уверенности, которое вселил в меня мой сэнсэй. Укрепляя мое тело, Эндо-сан, как и обещал, укреплял мой разум. Постепенно это дало мне способность объединить противоборствующие стихии своей жизни и достичь равновесия.

Уильям подошел к окну.

– Тучи уходят. Пошли, посмотрим, как он работает. Если ты его не сломал.

Остаток для мы провели в саду. Новый фотоаппарат оказался намного лучше того, что был у Эндо-сана. Делая снимки, Уильям сказал, что он рад тому, что я тоже начал работать у отца, потому что мы теперь сможем вместе обедать в городе. Эдвард часто бывал в отъезде в Паханге, или Селангоре, или в Куала-Лумпуре. Война в Европе повысила спрос на олово и каучук, и мы все, включая Изабель, были заняты заполнением заказов и организацией транспортировки и отправки грузов.

– Уже слишком темно, и дождь, кажется, пошел, – сказал я часом спустя.

Мы прикончили весь запас пленки, но теперь, по крайней мере, Уильям чувствовал себя с фотоаппаратом уверенно. На подъездной аллее, у фонтана, я остановился и рассказал брату про поездку к деду.

– Помнишь, когда мы…

– Ловили стрекоз? Конечно, – ответил Уильям. – Мы были просто засранцами.

– Теперь я знаю, почему мама так строго нас за это наказывала.

Он выслушал мой рассказ и вздохнул.

– Мне жаль.

– Мне тоже. Но теперь уже слишком поздно.

Он закинул руку мне на плечи и обнял. На миг я снова стал маленьким мальчиком, а он – старшим братом, с которым мы всегда влипали в неприятности, тем, кого отец встречал вопросом: «Ну, что вы на этот раз затеяли?»

Я протянул ладонь и поймал начало нового ливня.

– Твой фотоаппарат намокнет. Пошли в дом.

В течение дня мы с Уильямом редко виделись, хотя и работали в одном здании. Он предложил ходить вместе обедать в китайский ресторанчик за углом от конторы. Платил всегда он. «Я зарабатываю больше, чем те крохи, которые отец тебе платит. Нет, не спорь. Я тоже через это прошел». И я всегда заказывал фирменные банановые блинчики. «Ты каждый день ешь одну и ту же дрянь», – жаловался Уильям.

Обычно мы встречались в ресторане перед обедом, чтобы занять столик получше. Как-то раз он опоздал. Я сидел в ресторане и наблюдая за прибывающей толпой.

– Почему ты задержался?

Уильям сел, и я понял, что он чем-то взволнован.

– Тебе придется как-то исхитриться и сообщить старику, что я записался на флот.

Я знал, что Уильям по-прежнему был недоволен тем, что уехал из Лондона, хотя с тех пор прошло уже больше года, и на работе я старался облегчить его участь, перетянув на себя самые скучные обязанности, которые раньше доставались ему. Но его новость меня обескуражила. Если он покинет Пенанг, мне будет его не хватать.

– Черт, он будет в ярости! Почему я?

– Ну, потому что ты – самый младший, и я могу тебе приказать, и, э-э, еще… потому что он склонен тебе потакать.

– Он не мне склонен потакать. Эта честь принадлежит Изабель. Кстати, почему бы тебе не попросить…

– Мы так не думаем, – парировал Уильям. Было очевидно, что с Изабель он уже все обсудил. – В любом случае, не думаю, что он прямо полезет на стену. В Англию меня не пошлют. Это местный флот. Ну… в Сингапуре. На случай, если японцы сойдут с ума и нападут на нас. И я обещал проработать здесь год, и год прошел. Обещание я выполнил.

Он обвел рукой ресторан. Несмотря на заляпанный жиром плиточный пол, грязные лопасти вентиляторов под потолком и грубых официантов, еда в этом заведении была лучшей в городе.

– Заметил? Здесь одни старики. Вся молодежь ушла сражаться.

– Ну, и скажи ему сам. Тебе лучше выложить все напрямую, чем ходить вокруг да около. Он терпеть этого не может.

– Хоть постой рядом, когда я буду говорить.

Несмотря на уже возникшее чувство утраты, я не смог сдержать улыбки. Передо мной сидел мужчина, которому хватило смелости собраться на войну, но который все еще боялся отца. Вид у Уильяма был умоляющий, и я согласился.

– Правда? Постоишь?

– Да-да. Постою. Пошли. Работа ждет.

В тот же вечер, наблюдая, как отец гуляет по саду и кормит карпа, я размышлял о его жизни, о том, как ему должно было быть одиноко после смерти обеих жен. Если любовница могла согреть ему постель, то, возможно, она могла бы согреть ему сердце. Ради него я наделся, что могла бы. После нашего разговора в библиотеке я больше не сомневался, что отец любил мою мать и что они с ней обрели, пусть всего лишь на миг, свое место в мире.

Я позвал Уильяма.

– По-моему, сейчас удачное время ему рассказать.

Мы вышли в сумерки. Вниз по улице садовник Хардвиков жег листья, и запах дыма оттенял свет сладостью и печалью. Когда мы прошли мимо фонтана и пальмовой рощицы, гравий на дорожке захрустел, словно размалываемый лед. Я взглянул на фонтан и снова сравнил его со стоявшим в саду у деда. Мне хотелось думать, что он давал матери хоть какое-то утешение.

Я обернулся и посмотрел на дом, его громада давала ощущение безопасности. Дом нависал надо мной как кровный защитник. Я кожей чувствовал его присутствие и на более глубоком уровне нашу с ним связь. Пока мы махали отцу, я спрашивал себя, чувствует ли Уильям нечто подобное.

Закатное солнце, окутавшее все шафрановой дымкой, и деревья с травой казались припорошенными золотой пылью. Ряды лилий вдоль подъездной аллеи наполняли воздух тонким ароматом. Отец выбросил в пруд остаток хлебных крошек, отряхнул ладони друг о друга и спросил:

– Ну, что вы на этот раз затеяли?

Уильям начал говорить, и его срывавшийся поначалу голос набирал уверенность, как родник становится ручьем, а ручей – полноводной рекой. Я увидел лицо отца, когда река впала в море. Гнев сменился печалью, перешедшей в согласие. Он медленно качал головой, но Уильям понял, что гроза миновала.

– Думаю, нам всем стоит поступать так, как мы считаем правильным, – сказал отец, обняв нас за плечи, и мы пошли обратно. Дом успел наполниться теплым сияющим светом, как китайский бумажный фонарик, и вдруг показался таким же хрупким.

Когда мы вошли внутрь, отец спросил:

– Как насчет праздника? Мы уже так давно ничего не устраивали. Будет Уильяму прощальная вечеринка. Устроим что-нибудь экстравагантное и легкомысленное, а то неизвестно, выдастся ли еще такая возможность.

Судя по голосу, отец уже видел признаки того, что война придет в Малайю и что наш старый уклад навеки смоет ее волной.

– Вы все так быстро выросли, – продолжал он, переводя взгляд с меня на Уильяма и потом на Изабель, которая вышла сказать, что ужин скоро будет готов. – Ну, кто поможет мне все устроить?

– Я, – откликнулся я одновременно с Уильямом, который, указав на меня, заявил: «Он».

Отец улыбнулся, радуясь, что я наконец стал частью семьи.

Я стал реже видеться с Эндо-саном, который все чаще бывал в отъезде. Каждый раз по возвращении он усиливал интенсивность тренировок, но потом стал уезжать так надолго, что организовал для меня тренировки в японском консульстве с телохранителями.

Консульство располагалось не очень далеко он нашего дома, в тихом предместье Джесселтон-Хайтс по соседству с Пенангским жокейским клубом. Я отправился туда на велосипеде. Когда часовой взмахом руки пропустил меня внутрь, чтобы не наткнуться на Хироси, я припарковал велосипед за посадкой манговых деревьев. Додзё был в отдельном здании, в стороне от консульской службы, рядом с кухней. Запах пищи пробудил во мне аппетит, но стоило мне войти и взглянуть на партнеров по тренировке, как мой аппетит улетучился. Вид у них был крепкий и мрачный, и я скоро убедился, насколько они свирепы. Все они были военными. С самого первого дня, с той минуты, как я им поклонился, мне пришлось несладко. Мне пришлось изменить стиль и начать обдумывать каждый удар, целясь в их болевые точки, как показывал Кон, вместо того чтобы бить в грудь или лицо. Тем самым я оказался с ними почти на одном уровне, хотя некоторые, выходцы с острова Окинава, бились не на жизнь, а на смерть, используя технику карате – «путь пустой руки». Когда несколько веков назад Япония подчинила Окинаву, новые правители запретили жителям владеть оружием, поэтому крестьяне были вынуждены тренироваться с применением традиционных крестьянских орудий, таких как цепы и серпы. Их основным оружием стали руки, закаленные и огрубевшие за годы практики. Получить удар такой рукой было не шуткой. Горо, мой основной спарринг-партнер, пробил мою защиту и задвинул кулак мне под ребра, и я полетел на пол. Несколько секунд я переводил дух, грудина горела от боли, которая разливалась по ней ядовитым химикатом. Я знал, что должен встать. В голове прозвучал голос Эндо-сана: «Мы не можем позволить себе роскошь разлеживаться на полу».

Горо рассмеялся.

– Китаец! Хуже, полукровка! – заявил он и пошел тренироваться с друзьями.

Я с усилием встал и уселся на скамейку. Согнувшись, я пытался унять тошноту, чтобы не опозориться еще больше или, еще хуже, опозорить Эндо-сана. Горо относился к персоналу консульства, хотя я не знал, чем именно он занимается. Ему было слегка за тридцать, и в его лице была какая-то грубость, которая не вызвала у меня ни симпатии, ни доверия. Горо был ярым последователем карате и на другие стили боевых искусств смотрел свысока.

Вечером того же дня, на острове, Эндо-сан растер мне грудь своей камфарной мазью.

– Тебе предстоит встречаться с разными людьми. Некоторые – хорошие, некоторые же такие, как Горо-сан. Тебе нужно подготовиться.

Я больше не спрашивал, к чему нужно готовиться: полагаю, глубоко в душе я уже знал ответ.

Я наблюдал за тем, как учитель ходит по дому, готовя нам ужин. Я подумал про тот день, когда он, выйдя из моря, вошел в мою жизнь и совершенно ее изменил. За это время наша близость упрочилась, мы жили, подчиняясь установившемуся между нами страстному распорядку, хотя по-прежнему изо всех сил старались не появляться вместе на публике. Антияпонские настроения были на пике и постоянно подпитывались кампанией помощи Китаю. Но всегда находился повод, будь то прием или ситуация на работе, когда нам с ним приходилось сталкиваться. Тогда мы вели вежливые беседы, наполненные осторожными ссылками на нашу жизнь. Мы усовершенствовали наш собственный язык до такой степени, что разговор о проведенной накануне вечером тренировке на публике превращался в рассуждения о требованиях рабочих-докеров.

У Эндо-сана прибавилось седины в волосах, и вид был усталым. Я вспоминал о проведенных с ним вечерах и вещах, о которых мы говорили. Он освободил мой разум и заставил его запылать, использовав свой разум как спичку. Я поблагодарил его за мазь.

– Приятный запах.

– Не особенно привыкай. – Он убрал флакон и сел рядом со мной у очага.

– В чем дело?

Мне хотелось спросить его, почему в консульстве столько военных. Помимо прочего, это беспокоило меня больше всего. Те скупщики каучука, которых я встретил в Кампонг-Пангкоре, – чем они на самом деле занимались? Я вспоминал вопросы, которые Эндо-сан часто мне задавал, и перед мысленным взором всплыли коробки сделанных им фотографий. Меня тревожили его частые разъезды по стране. Чем именно он занимался?

Но как было спросить? И – этого я боялся еще больше – каковы были бы ответы и как они повлияли бы на нашу с ним связь?

Он повторил вопрос, и я понял, что никогда не смогу произнести вслух свои вопросы и сомнения. Возможно, уже тогда я знал правду, но предпочитал ее не замечать, отпихнуть в сторону. Моя привязанность к нему была так сильна, что я принимал его без нужды в объяснениях. Уже тогда я любил его, хотя и не понимал этого, потому что никогда никого не любил прежде.

– Помните, как в нашу первую встречу вы сказали мне, как красиво выглядит море? – тихо спросил я.

Через двери-сёдзи виднелся усыпанный звездами кусочек ночного неба, затерявшийся между крон деревьев. Вдали летел к берегу прибой, с шипением тая на песке.

Он улыбнулся и глухо промолвил:

– Помню. Я увидел, как растаял твой взгляд. Словно камень превратился в мед.

Мысли роились в голове, как рой одурманенных бабочек: заботиться о нем, готовить ему еду, провести всю свою жизнь, обучаясь под его руководством, – мысли, которые навсегда останутся мыслями, никогда не воплотятся в реальность, раз уж даже признавать наше знакомство на людях было рискованно. Простые вещи, которые другие принимают как должное.

– О чем ты думаешь? – спросил Эндо-сан, зевая.

И я ответил, без малейшего намека на грусть о том, как устроен мир:

– О бабочках.

Глава 17

Я стал чаще навещать Кона. В школе друзей у меня никогда не было, и только с Коном, впервые в жизни, я узнал, что такая дружба возможна.

Я многому у него научился. Мы проводили вечера за разбором наших боевых приемов и пробуя новые. Айки-дзюцу Танаки-сана показалось мне намного мягче, чем стиль Эндо-сана, с движениями, намного более круговыми, чем те, которым был обучен я. В свою очередь, Кон считал мои прямолинейные рывки очень действенными и быстрыми – и так мы нашли равновесие, гармонию между кругом и прямой. Я рассказал другу про свои тренировки со служащими консульства, на что он ответил:

– Ерунда. Тебе надо попробовать бои без правил, они проводятся раз в месяц.

– А что это?

– Каждый две недели триады устраивают поединок в одном из пакгаузов в порту. За плату допускается кто угодно. Там нет ни правил, ни каких-либо ограничений. Восемнадцать лет, младше, старше, мужчины, женщины – неважно.

– Ты уже пробовал?

– Да, один раз. Когда Танака-сэнсэй узнал, он так разозлился, что пригрозил перестать со мной заниматься. Я больше никогда туда не ходил и по его настоянию пожертвовал выигрыш храму.

– Мы слишком стараемся угодить учителям, – заметил я, и Кон меня понял.

Мы вытерлись и переоделись в сухую одежду, сменив пропитанную потом тренировочную ги. И, прежде чем я успел сдержать или переформулировать вопрос, у меня с языка сорвалось:

– Тебе случалось убить человека?

Он сложил одежду в аккуратный сверток, туго скрутив его ладонями.

– Нет. Но раз ты спрашиваешь, тебе приходилось?

– Нет, но я одного покалечил.

Признание вырвалось само собой, и я не уже не мог спрятать его обратно в тайник памяти. Я рассказал о случившемся, о том, что я был вынужден сделать, чтобы защитить нас с отцом.

– Теперь меня беспокоит, что мне будет легче переступить черту.

– Тебе не нужно было этого делать. Члены КПМ мстительны. Предупреди отца, чтобы был начеку.

– Думаешь, они отомстят?

Он покачал головой, потому что не знал, что ответить, но после этого разговора мне стало легче.

– Приходи на вечеринку. Вместе с отцом и Танакой-саном.

– Приду. Пойдем. Хочу кое-что тебе показать.

Вид у Кона был взволнованный, и я спустился за ним по кованой винтовой лестнице во внутренний двор, распугивая голубей, разлетевшихся по карнизам. Мы подошли к гаражу за домом. Он открыл ворота, и на серебристом капоте стоявшего внутри автомобиля заплясал свет.

– Ничего себе, – сказал я, в изумлении уставившись на «Эм-Джи»[67]. – Твоего отца?

– Нет. Моя. Подарок на день рождения. Нравится?

– Везет же некоторым!

Я погладил теплый металл низкого обтекаемого корпуса. Кон открыл верх и запрыгнул внутрь. Заработал двигатель, и ворота гаража внезапно показались слишком хлипкими, чтобы удержать басистый рокот.

– Прокатимся?

Мы медленно проехали по улицам Джорджтауна, осознавая, что стали центром внимания, и наслаждаясь этим. Выехав на дорогу вдоль побережья, мы открыли дроссель и рванули вперед по узкой извивавшейся трассе, с опаской притормаживая на поворотах. С одной стороны мимо проносилась отвесная каменистая твердь, а с другой – нас держал в напряжении страшный обрыв в море, ощетинившийся прибрежными скалами. Когда Кон обгонял армейский грузовик, навстречу вылетел пассажирский автобус, и мы едва успели втиснуться на свою полосу, чуть не царапнув по скале. Солдаты в грузовике разразились одобрительными возгласами, и я обернулся им помахать. Мы оставили их далеко позади и мчались под рассеянным солнцем, пробивавшемся сквозь узор листвы.

Дорога тонула в густой тени, отчего создавалось впечатление, что мы едем по прохладному, влажному тоннелю, пахнущему землей и дерном. Сквозь просветы в листве теплой синевой сияло море, и крошечные суденышки Пенангского яхт-клуба казались цветными булавочными головками на сверкающем полотне.

Кон оказался хорошим водителем, и сцепление с дорогой у «Эм-Джи» было прочное, все равно что у гусеницы с веткой. Мы ехали целый день, пока дорога не кончилась, мимо пляжей Танджунг-Бундаха и Бату-Ферринги – я едва мог различить оставшуюся вдалеке Истану. Он свернул на грунтовую дорогу, ведущую к Бухте отраженного света у северо-западной оконечности острова, поехал по ней, распугивая кур в малайской деревушке, и остановился только тогда, когда колеса начали вязнуть в песке.

Я перевел дух.

– Это было как… – Я покачал головой и рассмеялся.

Мы вылезли из машины и уселись на берегу, наблюдая за сияющими зелеными волнами и чувствуя, как исчезает наполнивший кровь адреналин. На песке стояли рыбацкие лодки, и мы слышали крики привязанных к ним бакланов. Рыбаки часто сажали бакланов на привязь, чтобы те ловили рыбу, дополняя улов из сетей.

Лицо Кона было полно радости, молодости, самой жизни. Теперь, состарившись, после всего что с нами случилось, именно таким я его вспоминаю; как в тот день, когда мы нарушили все правила дорожного движения, а потом сидели на краю света, глядя на море, и Малаккский пролив перед нами сливался с Индийским океаном.

– Ты ведь знаешь про моего отца, – без предисловия сказал Кон.

Я задумался над тем, что ему хотелось от меня услышать, и, не зная ответа, решил сказать правду.

– Ну… до меня доходили слухи и всякие байки.

– Ты слышал о триадах?

– Дядюшка Лим о них рассказывал. Но лучше расскажи сам.

Он глубоко вздохнул.

– Триады – это такая странная историческая штука. Название происходит от треугольной диаграммы, которой они пользовались и которая означала единство Неба, Земли и Человека. Впервые они появились во времена монгольского завоевания Китая как силы сопротивления. На триады очень повлиял буддизм, и в самом деле большинство из основателей были буддийскими монахами. Но со временем это выветрилось. Отец считает, что современные триады зародились в начале правления династии Цин. Когда в семнадцатом веке Китай захватили маньчжуры, они пытались подавить любые формы сопротивления…

Кон объяснил, что на протяжении веков триады постепенно стали частью преступного мира. Массовое переселение китайцев помогло расширить их влияние и власть за пределы Китая. Члены триад общались и узнавали друг друга на публике с помощью затейливых знаков пальцами рук.

Он замолчал, и я попытался осмыслить сказанное. Это было что-то сложное, тайное братство вроде масонов, про которых отец часто шутил, что господин Скотт – один из них.

В попытке усмирить триады англичане объявили вне закона любые тайные общества. Конечно, это оказалось бесполезно. Триады жили по собственным законам, и их не мог контролировать никто, кроме Голов Дракона, их предводителей.

– Твой отец – Голова Дракона? – спросил я Кона, переступив черту дружбы.

Но Кон уже ждал меня на другой стороне.

– Он – глава Общества красного знамени.

Дядюшка Лим был не единственным, от кого я слышал это название. Порывшись в памяти, я вспомнил, что когда-то в газетах подробно писали про насилие и беспорядки, устроенные враждующими бандами с целью расширить контролируемые территории. Общество красного знамени славилось хорошей организацией и особой жестокостью. Его корни уходили в китайскую провинцию Хок-кьень, выходцами откуда было большинство китайского населения Пенанга. Оно считалось одной из самых сильных группировок.

– Когда отец отойдет от дел, новой Головой Дракона стану я. Надеюсь, нашу дружбу это не испортит, – сказал Кон, и в его голосе сквозило беспокойство, что с ним я раздружусь.

Я был тронут и тут же его успокоил:

– Нет, даю слово.

Он с облегчением вздохнул, но тут же скрыл свои чувства – и я внезапно понял, насколько он был одинок, насколько отцовская слава мешала ему заводить друзей. Как и я, он предпочел собственную компанию. В нем было так много от меня самого, особенно внутренняя твердость, ставшая результатом решения идти по жизни в одиночку и не допускать сердечных уколов.

– Сейчас я тебе кое-что покажу, – сказал он.

Кон переплел кисти рук, оттопырив большие пальцы вперед, а мизинцы – вниз.

– Этот знак приведет тебя к моему отцу. Мы контролируем рынок в Пулау-Тикусе, и любой, кому ты его покажешь, будет обязан повиноваться.

Я попробовал воспроизвести знак.

– Зачем ты мне это сказал?

– Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, просто покажи этот знак, и ты ее получишь.

– Не думаю, что мне это понадобится.

– Выучи его. Мало ли как все обернется.

Я понял, что его предложение связало нас невысказанной клятвой дружбы или даже братства. Ее не надо было произносить вслух, отчего она была только крепче.

– Поехали. Поужинаем в городе. Вот, – он бросил мне ключи, – твоя очередь.

Под покровом темноты Джорджтаун был другим миром, и место, куда привез меня Кон, не походило ни на что, где я когда-нибудь бывал поздно вечером. Мы припарковали машину и пошли по Бишоп-стрит. Крытые пассажи шириной в пять футов перед магазинами были полны лоточников, готовивших еду под светом керосиновых фонарей. Меня предупреждали ночью не заходить в эту часть города, но с Коном я чувствовал себя в безопасности.

– А, Белый Тигр, ты сегодня оказал нам честь, – добродушно приветствовал его торговец рыбным супом, справившись о его отце.

Он вытер замасленный стол свисавшим с мускулистого плеча полотенцем, и мы сели на деревянную скамью, стоявшую вдоль тротуара. Толстяк в тельняшке окунал полоски теста в котел с бурлящим маслом и, когда они приобретали золотисто-коричневый цвет, выуживал оттуда с помощью деревянных палочек в фут длиной. Эти ю-чар-квэй полагалось макать в густой рисовый рыбный суп с луком-шалотом, зеленым луком, несколькими каплями кунжутного масла и имбирной стружкой.

– Почему он так тебя назвал?

Кон пожал плечами и показал на свою рубашку:

– Может, потому что мне нравится носить белое.

– А «Тигр»?

Мой вопрос явно его смутил, и я выставил вперед ладони:

– Я могу догадаться. Не говори.

– Давай поедим, – ответил он.

– Почему та женщина нам улыбается?

Молодая китаянка в красном ципао махала платком, стараясь привлечь мое внимание. Она стояла в дверном проеме, и падавший сзади свет ее старил.

Кон обернулся посмотреть.

– Это шлюха, хочет затащить тебя в постель.

– О, а я подумал, что это твоя приятельница.

Принесли еду, и мы жадно на нее набросились. Ю-чар-квэй были хрустящими, с пылу с жару и – после того как их размочить в супе – восхитительными на вкус.

– Мне еще порцию супа! – крикнул я торговцу.

Подъехавшие велорикши припарковали коляски у дороги и расселись вокруг нас, и атмосфера внезапно наполнилась шумом и добродушными перебранками.

– Тебе надо сесть как они.

– Это как?

Я посмотрел на рикш: они сидели, вытянув одну ногу на скамье, а колено второй держали согнутым, отчего оно возвышалось над столешницей, как вершина холма, и забрасывали еду себе в рот.

– Может, на следующем балу у резидент-консула.

Мы одновременно встали, и тут в борделе послышалась какая-то кутерьма. Над столами раздался грубый мужской голос:

– Убирайтесь! Вон!

Створчатые двери с хлопком распахнулись, из них, спотыкаясь, вывалился англичанин средних лет и врезался в опору галереи. Он развернулся, и тут из дверей вышел молодой китаец и врезал ему по голове.

– Довольно! – вступился Кон, заблокировав следующий удар.

Китаец отвел руку и сжал кулаки, но тут же узнал Кона.

– Господин Кон, простите. Этот анг-мо нарушал правила.

– Оставьте его мне, – сказал Кон.

Парень тут же повиновался и вернулся внутрь здания. Сидевшие вокруг рикши снова принялись за еду.

Кон подвел пьяного англичанина к нашему столу и налил ему чашку чая.

– Вы в порядке?

– Да-да… Девушки-милашки… Давай позабавимся… – бормотал мужчина.

Кон заставил пьяного проглотить чай, и через минуту тот вроде бы протрезвел.

– Вы меня спасли. Но кто вы, черт подери?

– Друзья, зашли поужинать, – ответил я.

– Вы можете подбросить меня до гостиницы?

Я крикнул, чтобы принесли счет, и англичанин бросил на меня оценивающий взгляд.

В машине он сказал, что его зовут Мартин Эджком.

– Как вы попали в тот квартал? – спросил я.

– Для европейца вы хорошо говорите на местном диалекте, – заметил он, проигнорировав мой вопрос.

– Моя мать – китаянка. – Я представился, и он прищурил глаза.

– Сын Ноэля Хаттона?

– Верно.

– А вы? – спросил он у Кона, который назвал свое имя.

– Чей он сын, вы тоже знаете? – с некоторым сарказмом поинтересовался я.

– Сын Таукея Ийпа, – ответил Эджком.

– Теперь наша очередь: кто вы, черт подери?

– Забросьте меня в «Азиатский и восточный», – сказал Эджком.

В лучших традициях легендарного «Азиатского и восточного отеля» Балвант Синг, портье-сикх, бесстрастно помог Эджкому, из разбитого носа которого шла кровь, подняться наверх в номер.

Кон раскрошил льда, завернул его в полотенце и подал Эджкому. Номер был роскошный: балкон выходил на бассейн, внизу за которым плескалось море. С берега дул ночной бриз, шурша листьями кокосовых пальм. Вдоль песчаной отмели белела оторочка прибоя, и луна, полная и круглая, казалась очень близкой и твердой.

– Какими языками вы владеете? – спросил Эджком, похлопывая по переносице свертком со льдом.

При виде его неуклюжих попыток Кон покачал головой, отобрал лед и с силой прижал к носу Эджкома. Тот вскрикнул от боли.

– Черт побери! Пустите!

– Перестаньте дергаться, нужно остановить кровь.

Я отвернулся, чтобы сохранить ему лицо, и сказал:

– Я знаю хок-кьень, английский, малайский, немного кантонский, но ни одного индийского диалекта. Мой друг знает те же языки, что и я, и еще мандарин.

– И мы оба умеем говорить и писать по-японски, – добавил Кон.

Я не знал, почему не перечислил японский. Возможно, в душе я считал это постыдным, тем, о чем не следовало особенно распространяться. Но, кроме того, мы с Эндо-саном настолько сблизились, что я практически перестал обращать внимание на его национальность и в разговоре часто не замечал, говорили мы на японском, или на английском, или на смеси одного с другим, – главное, как хорошо мы понимали друг друга. Утверждение Кона, что я сносно знаю японский, удивило меня самого.

– Какая редкость, – сказал Эджком. – Нас просто свела судьба.

Мы с Коном озадаченно переглянулись.

– Вы, наверное, не слышали про сто тридцать шестой отряд, так что я вам все сейчас расскажу. Должен предупредить, что информация секретная и обсуждать ее с посторонними запрещается. Ясно?

Мне захотелось выйти из номера. Я совершенно не хотел слушать то, что он собирался нам рассказать, но Кон уже ответил:

– Да, ясно.

– Это отряд, сформированный британским военным ведомством. Мы совершенно уверены, что японцы планируют вторжение в Малайю, хотя Министерство иностранных дел и считает это маловероятным. Но мы штанов не протираем. Мы начали набирать людей в подразделения, которые будут действовать в тылу противника, чтобы противостоять японцам, если они объявят нам войну.

– Организованное сопротивление, – сказал я, отчетливо представив нарисованную картину; смелость плана вызывала у меня восхищение, смешанное с едва уловимым чувством, что нас предали. Так, значит, британское правительство уже подозревало о возможном нападении, подозревало, что Малайя падет, но продолжало утверждать, что этого не случится и что сингапурские пушки отобьют любую попытку вторжения.

– Мы ищем тех, кто владеет малайским, тамильским, английским и любыми другими местными диалектами, – продолжал Эджком.

– И что потом? – спросил Кон.

План его явно увлек, и мне захотелось увести его от Эджкома. Между мной и Коном оказалось одно существенное различие: он был идеалистом, а я – нет. Для меня Эджком ничем не отличался от мандуров, вербовщиков, которые в восемнадцатом веке ходили от одной индийской деревни к другой, заманивая всех попавшихся отправиться в Малайю в качестве кули.

– Подразделения будут размещены в джунглях, чтобы объединиться с местными жителями из деревень и лесных поселений. Они будут собирать сведения о враге и, возможно, вести подрывную работу против японцев.

– И вы хотите, чтобы мы записались? – спросил Кон.

– По-моему, вы оба подходите идеально. Знание языков дает вам преимущество. Боже, вы даже по-японски говорите! Вы бы прошли у нас обучение, ну, основы рукопашного боя, ничего особенно сложного для таких молодых людей, как вы. Основные навыки владения огнестрельным оружием и выживания в джунглях.

Мне не понравилось, к чему он клонил.

– У нас был длинный день, и я очень устал. Как насчет того, чтобы разойтись по домам?

– Господин Эджком, мы с вами свяжемся, – сказал Кон.

Англичанин записал свой телефонный номер и протянул ему.

– Не откладывайте. Времени у нас немного, – сказал Эджком, и в эту минуту его голос был очень-очень трезвым.

Глава 18

Кон всю дорогу молчал, и, когда мы подъехали к Истане, вылезая из машины, я спросил у него:

– Что ты думаешь об этом Эджкоме?

Он заглушил мотор.

– Похоже на правду. Я подумаю над его предложением. А ты?

– Не знаю, честно. Такое нельзя обсуждать с Эндо-саном. Подумаю.

Предложение Эджкома меня встревожило. То, что у него уже были добровольцы, означало, что в Малайе имелись здравомыслящие люди, которые всерьез считали, что война неизбежна.

– Дай знать, что надумаешь. – Кон включил зажигание.

– Дам. Не забудь про вечеринку! – выкрикнул я, когда он поехал прочь.

Он помахал мне, и я подождал на крыльце, пока не померкнет свет его фар.

Как бы мне ни хотелось, случая поговорить с Коном про Эджкома мне больше не представилось. Мы с Изабель были заняты подготовкой приема, а если выпадала свободная минута, мне всегда говорили, что Кона нет дома или что он где-то со своим другом, Рональдом Кроссом.

Я позволил себе отвлечься от тягостных мыслей о будущем. Мы ездили в Холодильную компанию и в «Уайтуэй Лэйдлоу и Ко» и с веселым азартом, переходившим в манию, ящиками скупали шампанское и фуа-гра, звонили в Сингапур в «Робинсонз», заказывая свежую австралийскую клубнику, следили, чтобы дом был вымыт и нигде не осталось ни пылинки.

Работы было так много, что мы спросили у дядюшки Лима, сможет ли Мин за отдельную плату нам помочь. Она приехала на следующий день, и я с радостью отметил, что жизнь в деревне стерла с ее лица беспокойство и страх. Мин была помолвлена с рыбаком и казалась счастливой невестой.

Изабель собиралась привести своего гостя.

– Внеси его в список, – сказала она, протянув мне листок бумаги.

– Питер Макалистер, – прочитал я и посмотрел на нее. – Кто это? Кто-то из стрелкового клуба?

– Не твое дело. Просто включи его в список гостей.

– Хорошо, но ты прекрасно знаешь, что старик никогда не одобрит твой выбор, кого бы ты ни привела. Ему никогда не нравились твои дружки.

– Питер – не кто-то, и отцу он понравится.

– Так кто же этот Питер?

– Он – барристер в Куала-Лумпуре. Ему сорок семь.

– О боже! – поддразнил я ее. – В таком случае мы обязаны включить его в список.

– Я так рада, что мы это затеяли, – сказала Изабель, когда мы вышли из «Притчардз», где она выбирала столовые скатерти. Я взял выходной, чтобы ей помочь.

– Да, мы уже сто лет не устраивали ничего грандиозного.

– Я еще и об этом, – сказала она и провела рукой между нами. – О том, что мы делаем это вместе.

– Да, ничего так. Хотя у меня есть занятия поважнее.

Я напустил на себя отстраненный и скучающий вид, но долго не выдержал, и мы расхохотались.

До обеда оставался еще час, и мы решили зайти в бар «Азиатского и восточного отеля» на аперитив. Вошли, и я огляделся по сторонам, гадая, здесь ли еще Эджком. С тех пор как мы оставили его в номере с ледяным компрессом, уже прошла почти неделя. Мне очень хотелось обсудить его предложение с Изабель, но предупреждение Эджкома было недвусмысленным.

Сестра выбрала столик на веранде, поближе к морю. Деревянные жалюзи были подняты, и ветер с солнцем играли у нас на коже, как смешанный из воздуха и света бальзам.

«Азиатский и восточный» принадлежал братьям Саркис, двум армянам, которые также владели отелем «Раффлз» в Сингапуре. Отель мог по праву гордиться списком постояльцев, включавшим Ноэля Коварда и Сомерсета Моэма.

– Он бывал у нас в гостях, – сказала Изабель. – Помнишь?

– Кто? – Я оторвался от меню и мыслей от Эджкоме.

– Сомерсет Моэм, дурачок. Ты меня не слушаешь. Отец устроил в его честь небольшой ужин, и я так расстроилась, что потом он о нас ничего не написал. Наверное, решил, что мы слишком скучны, чтобы тратить на нас слова. Ты тогда был еще маленьким.

– Согласен. Мы – самая скучная семья в городе!

Мы смотрели, как кучка детворы плавает в море под бдительным надзором своих ама и сидевших под широкими зонтиками в традиционных черно-белых блузе и штанах – самфу. Радостный детский смех разносило ветром, и я нашел его заразительным.

– Тебе надо всегда быть таким, – сказала Изабель.

Я отвернулся от моря.

– Каким «таким»?

– Таким, как сейчас. В последнее время ты стал счастливее. Не знаю, как это описать, но ты стал больше одним из нас.

– Я всегда был частью семьи, – сказал я, внезапно почувствовав отторжение.

– Нет, ты всегда держался на расстоянии. Наверное, тебе было трудно после смерти тети Лянь, – сказала она, имея в виду мою мать.

Мои родители поженились в двадцать втором, когда Изабель было всего четыре года, и моя мать заботилась о ней с Уильямом, пока не умерла в тридцатом. Эдвард так и не оттаял, но Изабель как-то сказала, что Юйлянь была матерью больше для нее с Уильямом, чем для меня, потому что они, по крайней мере, были уже достаточно взрослыми, чтобы ее запомнить.

– У меня о ней остались только обрывки воспоминаний.

Она покачала головой и моргнула.

– У меня о моей настоящей маме даже обрывков воспоминаний нет. Мне так странно видеть дома все эти ее фотографии и портреты и тебе, наверное, тоже. По-моему, так даже лучше, по крайней мере, я не скучаю по тому, чего не помню.

В ее голосе прозвучала неожиданная горечь, и я на минуту задумался над словами сестры. Меня потрясла ее язвительность. И увидел ее такой, какой она была на самом деле, смятенная собственной необъяснимой злостью, пытавшаяся задавить злость выдуманной личностью: всегда готовой посмеяться, постоянно подыскивающей, чем бы интересным заняться, всегда старавшейся быть в центре внимания.

Я покачал головой:

– Ничем не лучше. Какова бы ни была наша потеря, каких бы воспоминаний нам ни хватало, внутри всегда останется пустота.

Она покатала бокал вина между ладонями, словно гончар, придающий форму своему творению.

– Может быть, ты и прав. Память – коварная штука. Когда я сказала, что у меня нет воспоминаний о маме, я имела в виду, что не помню ее здесь, – она коснулась рукой лба, – но тем не менее… – Ее руки вернулись к бокалу, продолжая придавать ему форму.

– Но тем не менее ты помнишь ее здесь, – сказал я, кладя руку на сердце.

Я остановил ее руки и крепко, едва не разбив бокал, сжал их, почувствовав сквозь плоть твердость стекла..

– Изабель, это не воспоминания. Это любовь.

Она снова заморгала и провела пальцами по глазам, пряча слезы. За эти несколько минут мы открылись друг другу больше, чем за предыдущие несколько лет. Было ли это частью взросления – то, что мы наконец увидели самых близких людей в другом, более ясном свете?

Она подняла глаза и сказала:

– Ты такой взрослый, когда говоришь такие вещи.

Я не обратил внимания на попытку меня задеть. Она наклонилась вперед и сказала, понизив голос:

– Значит, это и есть то великое откровение, которому научил тебя твой японский учитель?

– Ты от отца о нем узнала?

– Филип, ты всегда был таким скрытным. Мы с Уильямом узнаем все по крохам. Кто он?

За исключением отца, я не рассказывал о своем общении с Эндо-саном никому из домашних. Мы всегда жили каждый своей жизнью, поэтому мне было легко продолжать регулярные тренировки, не привлекая внимания. То, что я открыл, общаясь с Эндо-саном, было для меня драгоценно, и я боялся, что обсуждение этого знания размоет его силу и чистоту.

– Он арендует у нас остров. Он построил на нем маленький коттедж, и мы с ним познакомились, когда вы были в отъезде, – сказал я, ограничиваясь сухими фактами.

– Сейчас опасно водить дружбу с япошками, – сказала она.

Атмосфера между нами изменилась, и это меня покоробило. Было очевидно, что она повторяла чье-то мнение и, наверное, теми же словами.

– Кто тебя научил так говорить? Питер?

У нее хватило скромности опустить глаза и слегка покраснеть.

– У Питера большие связи, и он много знает.

– Знает о чем?

– Что япошки нападут на Малайю. Что у них здесь уже много лет есть шпионы. В городах и поселках вдоль всего побережья, расположенных рядом с военными стратегическими объектами. Они маскируются под лавочников, скупщиков каучука и рыбаков. Очень надеюсь, что твой японский друг не один из них.

– Нет, я вполне уверен, что мой «японский друг» не один из них. Все, что ты слышала, – это только слухи. Уже пора обедать. Ты будешь заказывать еду или нет?

Когда отец вышел из кабинета, я сидел у себя в отсеке.

– Как идет подготовка к празднику?

Я потряс коробкой с пригласительными открытками, которую забрал в типографии.

– Собираюсь вписывать имена гостей.

– Пошли приглашения господину Эндо и японскому консулу. Я решил пригласить еще кое-кого из местных японцев.

Это был благородный жест с его стороны, но я спросил:

– А это разумно? Мы же приглашаем столько китайских таукеев.

Я протянул ему список местных магнатов. Прошло всего несколько недель, как Императорская армия Японии захватила Кантон, и даже Мин непривычно помалкивала, беспокоясь о матери. Изабель пыталась ее утешить, повторяя, что мать наверняка успела бежать в какой-нибудь отдаленный сельский район. Китайская диаспора Пенанга и кампания помощи Китаю устроили марш протеста против живущих в Малайе японцев, требуя их депортации. Резидент-консул получил петицию с похожей просьбой от Китайской торговой палаты, возглавляемой отцом Кона. Однако, к ярости палаты, резидент-консул отказался переправить петицию губернатору в Сингапур. Редактор местной газеты заполучил текст этого документа и опубликовал все до последней строчки вместе с именами подписантов. Недееспособность палаты стала достоянием публики. Китайцы серьезно потеряли лицо.

Отец растянул губы в улыбке, которая мне не очень понравилась.

– Они – твои друзья, так что за мир будешь отвечать ты.

Я опустил коробку, гадая, каким образом смогу это сделать.

– Да, кстати, – сказал он, уже почти вернувшись в кабинет, – не забудь пригласить своего деда и тетю Мэй.

Вечеринка была назначена на последнюю субботу октября сорок первого года. Как и предсказывал отец, ей предстояло стать одним из самых выдающихся празднеств уходящего года. Все складывалось хорошо, Уильям должен был вернуться со своих военно-морских учений за два дня до события. Он не предупредил нас о приезде и прошел в дом, в столовую, когда мы ужинали. Отец поднял за него тост, а Изабель радостно вскрикнула.

Мы заставили Уильяма, одетого в форму, покрутиться перед нами, чтобы все рассмотреть. В глазах Эдварда мелькнула искорка зависти, и я заметил, что отец ее уловил.

– Меня прикомандировали к линкору в Сингапуре, – сказал Уильям. – Ни больше ни меньше, как сам «Принц Уэльский», тот, что потопил «Бисмарка»[68], гордость всего флота. На ближайшие месяцы мой дом там.

Мы принялись подшучивать над его короткой стрижкой и обгоревшим на солнце лицом.

– Кстати, – заметил он, глядя на меня, – нам преподавали рукопашный бой, так что я готов с тобой сразиться, когда пожелаешь, маленький братец.

Я презрительно усмехнулся, а Изабель заявила:

– Уильям, заткнись!

– Ну, как идет подготовка к моей вечеринке?

Я швырнул в него куском хлеба. Изабель рассмеялась и последовала моему примеру, к ней присоединились Эдвард с отцом, забросав Уильяма булочками.

– Кто сказал, что это твоя вечеринка?

– Ладно, тогда мне лучше вернуться в Сингапур, да? Хорошо-хорошо, хватит булок. Нас кормят только ими. Меня уже тошнит.

Он уселся на свое обычное место и жадно набросился на еду под наши язвительные замечания об умении матросов вести себя за столом. Вечер продолжался: мы отставили тарелки и продолжали беседу, разомлев от вина, жары и воодушевленных остроумных реплик. Отец светился довольством. Черты лица смягчились, голубое сияние красивых глаз потеряло стальной отблеск. Я окинул всех взглядом, одного за другим – в каждом отражались отцовские чувства. Заглянув в себя, я с удовольствием обнаружил, что тоже доволен и счастлив. Отец взглянул на меня через стол и едва заметно кивнул. Мы оба поняли, что после долгих лет искания собственного пути и отстранения я наконец-то вернулся в семью. Мы встречали Уильяма. Мы встречали меня.

Глава 19

Среди приглашенных на вечеринку были все важные лица: британский правящий класс Пенанга в лице резидент-консула с супругой, важных чиновников, армейских и флотских офицеров; несколько драматургов и музыкантов, редакторы газет и те, кто на самом деле управлял островом, – китайские магнаты, малайская аристократия и английские туан-беcары. Еще были японцы, которых пригласил я. Настоящее сборище друзей и врагов.

Мы ходили по дому, делая последние приготовления, и Изабель нервничала. У нее дрожали руки, и мне пришлось забрать бокалы, которые она начала было протирать.

– Полюбуйтесь, пятикратная чемпионка Пенангского стрелкового клуба в трясучке. Ты же хотела поймать кое-кого в прицел?

– Заткнись!

Она бросилась наверх к себе в комнату, а я рассмеялся, но я ей завидовал: встретив того, кто много для нее значил, она могла представить его отцу и гостям. Я отправился на обычный послеобеденный заплыв, проверяя в уме, все ли готово, и пытаясь вспомнить, не упустил ли чего-нибудь. Меня беспокоило присутствие Эндо-сана, потому что я не знал, как себя вести. Пришлось пригласить Сигэру Хироси, а я был уверен, что он так и не простил меня за потерю лица на приеме у Генри Кросса. А еще были Кон, его отец Таукей Ийп, сэнсэй Кона Танака и мой дед с тетей Мэй. Пока день клонился к закату и жару сменяла вечерняя прохлада, я торчал в бассейне и волновался все сильнее. В конце концов я решил, что пора вылезать. Тревоги Изабель вдруг показались мне не такими уж смешными.

Вечер был тих: небо переливалось умиротворяющей палитрой киновари, лилового и темно-синего, которую оттеняли длинные клочья облаков. На деревьях и в траве перекликались цикады, а над нами разлетались по домам стаи ласточек, легко рассекая воздух хвостами-ножницами. На деревьях вдоль подъездной аллеи висели китайские фонарики, напоминая нитку гигантских раскаленных жемчужин.

Мы с отцом стояли на ступенях и встречали гостей. В отличие от большинства европейцев, Ноэль Хаттон отказался от традиционного белого смокинга, предпочтя привычный для него черный, в котором выглядел безупречно; упавшая прядь волос щекотала ему левую бровь.

До нас доносились звуки оркестра из восьми музыкантов, игравшего в саду попурри из Ирвинга Берлина[69]. В промежутках между пожиманием рук и приветствиями мы разговаривали.

– Ты потрудился на славу, – заметил отец, напевая под музыку.

– После стольких вечеринок, на которых я побывал, это было нетрудно.

– Твоя мать бы так тобой гордилась, – сказал он, застав меня врасплох.

– Нет, она бы гордилась нами обоими. Спасибо за тот день в библиотеке, за то, что ты тогда сказал.

– Я горжусь тобой, – с чувством произнес отец и взял меня за руку.

Впервые в жизни я почувствовал, что мы действительно часть друг друга. И благодаря интуиции, которая развилась во мне через ученичество у Эндо-сана, я осознал, что отец любил меня всегда, с самого моего рождения, даже в годы, когда я отстранялся от него и своей семьи. Это был один из самых прекрасных подарков, полученных мною от Эндо-сана, – способность любить и чувствовать любовь других.

Я поморгал, быстро отгоняя набежавшие было слезы, и тут же, минута в минуту, в портик въехала машина японского консула. Сидевший за рулем Горо не удостоил меня вниманием.

Консул, Сигэру Хироси, был, судя по всему, в том же костюме, который надевал на прием у Кроссов. Эндо-сан представил меня, и мы оба притворились, что встретились впервые, но я знал, что все это игра с целью сохранить лицо. Я ответил на его вопросы по-японски, чтобы произвести впечатление на отца. Потом Хироси снова перешел на прекрасный английский.

– Добрый вечер, господин Хаттон.

– Добрый вечер, господин Хироси.

– Это мой заместитель, господин Хаято Эндо.

Отец с интересом посмотрел на Эндо-сана.

– Мы уже встречались, – сказал он.

– Совершенно верно, – ответил Эндо-сан.

Я поклонился ему.

– Добрый вечер, сэнсэй.

– Я здесь сам справлюсь, – сказал отец. – Почему бы тебе не проводить наших гостей?

Я провел их через дом в сад. Хироси ушел вперед, оставив меня наедине с Эндо-саном. Тот тоже был очень элегантен в угольно-сером костюме с темно-бордовым галстуком, оттенявшими серебро волос. Я взял у проходившего официанта два бокала шампанского. Потом зажег ему сигару, и он выпустил в темноту колечко дыма.

Мимо прошел официант-индиец; что-то в его внешности почти заставило меня его остановить, но тут Эндо-сан спросил:

– Как ты? Тебе не следует пропускать тренировки чаще, чем это необходимо.

Я предупреждал его, что мне нужно освободить от занятий неделю, чтобы подготовиться к приему. Я ответил ему, что скучал.

– Я тоже скучал по тебе.

К нам подошел отец. Эндо-сан поклонился ему, и он слегка наклонил голову в ответ.

– Как дела на острове?

– Все очень спокойно, – Эндо-сан бросил на меня насмешливый взгляд. – Надеюсь, вы пока не собираетесь отобрать его?

– Нет, конечно же. Я слышал, вы много путешествуете?

– Да, пытаюсь наладить связи с чиновниками из вашего правительства, убедить их, что мы не представляем опасности. Встречаюсь с владельцами компаний на предмет организации совместных предприятий. Япония очень интересуется возможностями инвестировать в Малайю.

– Мне сообщили о желании господина Саотомэ обсудить со мной нечто подобное, – сказал отец. – К сожалению, твердым завещанием моего деда было сохранить «Хаттон и сыновья» во владении семьи. У нас нет партнеров, и мы не продаемся.

– Ах да, принципы знаменитого Грэма Хаттона. Я передам это Саотомэ-сану. Он будет очень разочарован.

– Япония подумывает о вторжении в Малайю? – спросил отец.

Наверное, его слова подхватило ветром, потому что несколько человек тут же на нас обернулись.

– Не знаю. Такие вещи решает правительство. Я всего лишь скромный слуга своей страны, – ответил Эндо-сан, и я увидел в его словах выражение принципов айки-дзюцу.

Я осторожно тронул отца за плечо. Он кивнул и ответил улыбкой.

– Предлагаю на сегодняшний вечер в это поверить.

Его внимание отвлекла группа гостей, проходивших через открытые двери.

– Прибыл твой дед. Наверное, нам обоим стоит пойти поздороваться.

Мне всегда было интересно, как поведет себя отец при встрече с дедом. Я смотрел на то, как двое мужчин, причинивших столько страданий друг другу и женщине, которую оба любили, приветствовали друг друга с подчеркнутой учтивостью.

– Господин Хаттон.

– Господин Кху, – ответил отец так же бесстрастно.

Он осознавал, что они с дедом – один отправив приглашение, а другой приняв его – взаимно упрочили репутацию, сохранили лицо. Было бы напрасно ждать от деда прямых извинений, и отец смирился с этим, изменив тон голоса так, как часто делал при заключении сделок, когда все выходило по его желанию.

– Я очень рад, что вы пришли.

– Я решил, что пора уже повидаться с внуком.

– Да, давно пора, – ответил отец, обнимая меня.

Только тогда я понял, что он устраивал этот прием и для меня, надеясь таким образом снова навести сожженные мосты.

Двое мужчин смотрели друг на друга, и я знал, что каждый из них думал о моей матери, каждый перебирал собственные любимые воспоминания о ней.

Я шагнул вперед и тронул деда за плечо:

– А где тетя Мэй?

– Ее арестовали.

– Что? – хором переспросили мы с отцом.

– О, ничего страшного, – пожал плечами дед; я так часто видел этот жест в Ипохе. – Она была на демонстрации, протестовала вместе с членами кампании помощи Китаю против японцев. Полиция приказала разойтись, но они пошли дальше. Я предложил вытащить ее оттуда, но она отказалась. Кстати, шлет свои извинения. Молодежь нынче пошла, – вздохнул он, игнорируя тот факт, что тетя Мэй уже вышла из детородного возраста.

Я отправился искать Уильяма с Изабель, которые заставили меня пообещать, что я познакомлю их со своим дедом. Они оказались на кухне, где присматривали за прислугой. Изабель позвала Эдварда, и они все вместе последовали за мной туда, где стоял дед.

Они побаивались знакомства, и я понимал почему. Дед был одет в элегантную серую тунику-ципао мандарина, переливавшуюся блеском при малейшем движении. Рукава ципао были оторочены серебром, под цвет бровей, нависавших над холодными блестящими глазами. В своем одеянии он выглядел очень представительно.

Сразу же после взаимных представлений между нами повисло неловкое молчание, так как никто из нас толком не понимал, что говорить. Дед, похоже, не знал, как отнестись к моим братьям и сестре. В замешательстве он быстро моргал, что было для меня удивительным и располагающим одновременно.

От затянувшегося конфуза нас спасла Изабель.

– С тех пор как тетя Лянь умерла, нам очень ее не хватает. Она прекрасно к нам относилась, и я всегда считала ее своей матерью.

Дед склонил голову:

– Я рад слышать, что она так много для вас значила.

– Можно, мы тоже будем называть вас дедушкой? – спросила Изабель.

Дед удивился.

– Нет, нельзя, – ответил он, и Изабель оторопела, испугавшись, что чем-то его оскорбила.

Но я недооценил старика.

– Я бы предпочел, чтобы вы называли меня «акун», – сказал он.

Это означало «дед» по хок-кьеньски. Дед тут же улыбнулся, и моя обида сменилась восхищением и теплотой. Изабель с Уильямом вздохнули с облегчением. Потом они, извинившись, вернулись на кухню, а я повел деда на газон, где были накрыты столы.

Служанки сновали из кухни и обратно, вынося блюда с закусками. Мы решили совместить английскую и малайскую кухни, и отец выбрал свои любимые блюда: рыбное карри по-индийски, ренданг из говядины, рис в кокосовом молоке, карри-капитан, ассам-лаксу, жареную лапшу куай-теу, роджак и ми-ребус. Я нанял нескольких лоточников, чтобы те прикатили в Истану свои тележки, и теперь они готовили у нас на газоне. До меня долетал запах сатая: лоточник нанизывал на шпажки кусочки курицы и говядины и жарил их на углях. Каждый раз, когда он проходился по ним кистью из распушенного стебля лимонной травы, замоченного в арахисовом масле, над углями вздымалось пламя, освещая деревья поблизости и выбрасывая в воздух аппетитный аромат.

Дед взял у официанта бокал шампанского и сказал:

– Где твой японский учитель? Я хочу его увидеть.

Я пробежал глазами по террасе в поисках Эндо-сана и обнаружил его в группе японских бизнесменов. Он увидел меня и подошел.

– Мы уже встречались, Эндо-сан, не так ли? – спросил дед.

Тот кивнул. В тот миг, когда они пожимали друг другу руки, я почувствовал, как что-то вокруг сдвинулось, вышло из фокуса и тут же встало на место. Я словно опьянел, но при этом еще не сделал ни глотка алкоголя.

– Вы – тот, кто учит моего внука.

– Да. Учить его – одно удовольствие, он жаждет знаний. Это просто чудо, что я нашел такого, как он. Я много путешествовал, но еще не встречал никого с его способностями. Он схватывает все на лету.

– Почти как если бы уже учился этому в другой жизни, а?

Лицо Эндо-сана просветлело.

– Вы верите в это, господин Кху?

– Да, верю.

– Тогда вы понимаете, что некоторые вещи нельзя остановить, им надо позволить идти своим чередом, вне зависимости от последствий?

– Я знаю, что никому не дано сойти с пути на континенте времени.

Я слушал их странную беседу, и меня охватило чувство нереальности происходящего. Это было все равно что слушать двух монахов, споривших о существовании пустоты. В памяти всплыло сказанное Эндо-саном в Храме змей; каким же далеким и давним это теперь казалось!

– Я обучаю вашего внука так хорошо, как только могу, чтобы он мог посмотреть в лицо жизни, которая ему предстоит.

– Понимаю. Но ведь мы оба знаем, что совершенство недостижимо? В мире полно вещей, преодолению которых нельзя научить.

– Это будет зависеть от силы и крепости духа ученика и от того, насколько безысходным окажется его положение.

Дед был раздосадован.

– Это несправедливо, господин Эндо.

– Над этим я не властен, господин Кху, – сказал Эндо-сан, и в его голосе прозвучала невыносимая грусть.

– О чем вы говорили? – спросил я, когда Эндо-сан присоединился к группе гостей.

Вид у деда был отсутствующий, и он откликнулся, только когда я тронул его за рукав.

– Мы говорили о судьбе. Что никому не дано ее избежать.

– Вы, кажется, ему поверили.

– Он сказал правду. Но то, как он с ней обращается, делает его опасным.

– Дедушка, я вас не понимаю.

– Он когда-нибудь говорил с тобой о прежних жизнях?

– Да, один раз.

– И?

– Я ему поверил.

– Но у тебя остались сомнения.

Мне не нравилась тема, к которой свернул разговор. В такой великолепный вечер у меня не было никакого желания слушать о своем прошлом или будущем.

– Пойдемте. – Я потянул его за рукав.

Я привел деда к фонтану. Освещенные окна, отражаясь на пенистой воде, придавали ей цвет шампанского, которое подавали в доме. Он обошел вокруг него, так же как я в Ипохе.

– Ты не солгал. Я не вижу разницы.

– А вон там, наверху, ее комната. – Я указал на второй этаж. – Она видела фонтан из окон. И слышала тоже.

– Ты не оставишь меня ненадолго? – спросил он, присаживаясь на край фонтана.

– С вами все в порядке?

Он улыбнулся:

– Иди, помоги отцу. Позже поговорим.

* * *

Большинство гостей прибыли в одно и то же время, и, увидев меня рядом, отец вздохнул с облегчением.

– Резидент-консул с супругой; Монки Харгрейвз, редактор газеты; а вот и Таукей Ийп с сыном. Интересный будет вечер.

Я не слушал его; у меня в голове крутились слова, которыми обменялись Эндо-сан с моим дедом, пытались склеиться вместе, чтобы я мог их понять.

Таукей Ийп с Коном вышли из машины и поднялись по ступенькам. Пожимая руку отцу, Кон произнес:

– Мне нужно срочно вам что-то сказать.

Увидев выражение их лиц, я сказал отцу:

– Я приведу Уильяма с Эдвардом, чтобы они встречали гостей. Встретимся в библиотеке.

Когда я вошел в библиотеку и закрыл за собой дверь, отец стоял, прислонившись к столу красного дерева у окна.

– В чем дело? – спросил я у Кона.

– У нас есть сведения, что коммунисты заложили в доме бомбу.

– Где именно?

Кон покачал головой.

– Нам известно только, что это месть за то, что вы применили против них силу. Они знают, что на приеме много гостей, что здесь собрались все, кому они желают смерти: резидент-консул, туаны, пресса. Первая полоса выйдет что надо.

– Нам нужно попросить всех разойтись?

– Начнется паника, – возразил отец.

Я не стал спрашивать Кона, откуда они с отцом получили эти сведения. Кону я доверял, и спросить значило бы оскорбить их. Наверняка они внедрили в ряды коммунистов членов своего общества.

– Давайте подумаем. Бомбу, скорее всего, заложили туда, где соберется больше всего народу. Сначала проверим газон. Разобьемся на группы и обойдем весь дом, – решил Ноэль.

– Несколько наших людей ждут за воротами. Можно им войти, чтобы помочь в поисках? – спросил Таукей Ийп.

– Конечно. И потом, пожалуйста, попросите их присоединиться к гостям.

В этом был весь отец. Начавшись, вечер должен был продолжаться.

Кон вышел за мной. Дом и сад выглядели празднично и были полны народу, гости в белых и бежевых смокингах и белых рубашках смотрелись единым целым. На этом сплошном белом фоне выделялись только женщины в ярких оранжевых, голубых и красных платьях.

Мы начали со столов. Они были накрыты плотными белыми накрахмаленными скатертями, края которых были задрапированы с помощью голубых лент; на них клумбами ледяных кристаллов-цветов были выставлены бокалы для шампанского.

Кон заполз под первый стол и вылез, отряхивая колени.

– Ничего.

– А ты вообще знаешь, как она выглядит? – спросил я и совсем не удивился, услышав в ответ «да».

– У нас еще восемь таких.

Я направился к следующему столу. Мы заползли под каждый, тщательно все проверяя, чем привлекли внимание гостей, которые стали спрашивать, что мы делаем.

– Мы ищем щенка моей сестры, – ответил я.

– Нашли что-нибудь? – спросил отец, когда мы встретились на кухне.

Я покачал головой. В моих мыслях копошилось какое-то воспоминание. Но когда я попытался поймать его, оно ускользнуло прочь. Напрягаться и вспоминать было напрасно; я знал, что если успокою разум, то воспоминание сразу вернется.

– Мы проверили парк, гараж и помещения для прислуги, – сказал Таукей Ийп. – Все выглядит как обычно.

– Может быть, ее еще не заложили, – предположил Кон. – Возможно, они до сих пор носят ее при себе, поджидая нужного момента и подыскивая удобное место.

Таукей Ийп раскурил сигару.

– Нам нужно быть начеку.

Наблюдая за кончиком сигары, я слегка подвинулся, чтобы избежать облака дыма. И тут мне вспомнился разговор с Эндо-саном и официант, который меня отвлек.

– Тогда в доках был один индиец, – сказал я отцу. – Помнишь? Тот, который кричал и подбивал рабочих. Я сегодня его здесь видел. Это один из официантов.

– Покажи его нам, – сказал Таукей Ийп, глядя на сына, который последовал за мной, когда мы снова вышли в толпу гостей.

– Прибыл Танака-сан, – сообщил я Кону.

– Сейчас некогда, – ответил он, помахав сэнсэю перед тем, как нырнуть в толпу. Пару раз мне показалось, что я увидел того индийца, но оба раза ошибся. Музыка захватывала, и я заметил, что отбиваю такт рукой по бедру, пока мы с извинениями протискивались среди собравшихся.

– Все ищете щенка? – спросил кто-то.

– Нет, его мы нашли. Сейчас нам нужен официант.

Мы направились обратно в дом, не обращая внимания на Изабель, которая махала нам рукой. Дед похлопал меня по плечу.

– Что-то случилось?

– Я вам потом расскажу, – бросил я на ходу. И поймал взгляд Кона.

– Вон он.

Официант входил в дом. На его лицо падал яркий свет садовых фонарей, и я понял, что это тот самый человек из порта. Мы зашли следом, и Кон сказал:

– Позови моего отца и своего, встретимся в библиотеке.

Кивнув, я выбежал в парк и обнаружил их в окружении деловых партнеров. Отец увидел меня, и я сделал ему знак. Они откланялись и пошли за мной.

– Мы его нашли, – сказал я.

Мы вернулись в дом и вошли в библиотеку. Официант сидел на стуле; одна щека у него распухла, а его черные вьющиеся волосы, так тщательно напомаженные, теперь свисали на лоб жирными склеившимися прядями. Оружия у Кона не было, и я удивился, какого страха он нагнал на официанта, который вжался в стул, видя, как мы встали вокруг.

– Сначала наш друг Раманатан заявил, что не знает, что я имею в виду. Но потом передумал. Бомба все еще под задним крыльцом. Идите, достаньте, пока кто-нибудь ее не вытащил.

– Я этим займусь, – ответил Таукей Ийп и тихо вышел из комнаты.

Отец наклонился к официанту.

– Неужели я настолько плохо обращаюсь с рабочими, что вы решили нас убить?

– Пока существуют рабочие и хозяева – да, – ответил Раманатан.

– Ваш обычный ответ. Мне интереснее, что ты сам об этом думаешь. Давай, у тебя что, нет своего ума? – отец потряс кулаками. – Чертовы большевики! Предатели – вот вы кто!

Официант, приведенный в негодование отцовским презрением, выругался.

– Пукимак![70] Это я предатель? Посмотри на своего ублюдка – вот твой предатель!

Ноэль ударил его, но я успел удержать его руку, когда он занес ее снова.

– Что ты имеешь в виду?

Кон встал.

– Раманатан, слушай внимательно. Ты все нам выложишь, или я попрошу всех выйти и мы повторим наше представление. В библиотеке тебя никто не услышит, вокруг достаточно шума и музыки, и ты видишь, что недостатка в острых предметах здесь нет …

Кон небрежно указал на Ноэлеву коллекцию керисов. Я впервые услышал, каким твердым и жестоким может быть голос Кона, и вспомнил, как торговец супом назвал его Белым Тигром.

– Мне нужны деньги, – сказал Раманатан. – Когда они увидят, что бомба не взорвалась, то поймут, что я заговорил. Они меня выследят. Мне нужны деньги и безопасная переправа в Мадрас.

– Хорошо, – ответил отец. – Я тебе заплачу. И уверен, что Таукей Ийп сможет организовать твой отъезд.

– Кто приказал заложить бомбу? – спросил Кон.

– А ты как думаешь? – Раматан указал пальцем на меня. – Твои друзья, твои японские друзья.

Я оттолкнул отца.

– Кто именно? Какие друзья? – Мне удалось удержать голос, чтобы тот не задрожал.

– Вы просто идиоты, вы все, – покачал головой Раманатан. – Они скоро придут и вышвырнут вас, европейцев, вон.

– Так ты веришь их пропаганде? Что японцы хотят выгнать колонизаторов и вернуть страну их законным владельцам – народу? Что они хотят создать так называемую Азиатскую сферу взаимного процветания[71], чтобы распределить благосостояние по всему региону? Они хотят захватить все сами, а не делиться властью и богатством с теми народами, которых превратят в собственный скот, – устало сказал отец.

– Вы ошибаетесь. Они освободят нас от вас, европейцев. Они вырежут вас всех до единого.

– Кто отдавал приказ? Его имя? – спросил я.

– Не знаю, – Раманатан улыбнулся мне самодовольной, почти соболезнующей улыбкой. – Они же твои друзья, сам у них спроси.

На этот раз пришла очередь отца удерживать меня, чтобы я не врезал ухмылявшемуся официанту.

Глава 20

У двери библиотеки нас встретил Уильям.

– Куда вы пропали? Вас все ищут. Отец, Изабель хочет кое с кем тебя познакомить. И тебя тоже, – сказал он, поймав меня за руку, когда я уже начал двигаться в сторону.

В толпе гостей мы увидели Таукея Ийпа. Он кивнул головой в знак того, что обо всем позаботился. И тут из толчеи вынырнула Изабель, и я понял, что следовавший за ней мужчина и есть тот гость, кого она просила включить в список.

Когда Питер Макаллистер пожал ему руку, у отца под скулами заходили желваки. Он был высокий и широкоплечий, с наметившимся брюшком. Рядом с ним Изабель казалась маленькой девочкой. Она казалась напряженной, что не исправила даже обращенная к ней отцовская улыбка; но мы все знали, что отец никогда не поставит семью в неловкое положение на публике. Сейчас он держался с Макаллистером с подчеркнутым обаянием. Суровые слова должны были последовать после приема, но мне почему-то показалось, что на этот раз Изабель их не боялась.

Я ушел. Меня не отпускал вопрос, был ли Эндо-сан замешан в покушении на жизнь отца. Он стоял в одиночестве на краю газона под казуариной и смотрел на свой остров. Я отказывался поверить, что он хоть что-нибудь об этом знал. Это было так просто.

– Твой отец – хороший человек, – заметил он, когда я подошел к нему.

Мы подошли к краю бассейна. Я запустил в воду сотни масляных ламп, установленных на искусственных водяных лилиях, и их блеск переливался на поверхности воды. По всему парку статуи из отцовской коллекции были уставлены свечами, отчего казалось, что они двигаются как живые в бьющихся на ветру язычках пламени.

Выкатившаяся луна заставила звезды побледнеть. В миле от Истаны маяк резал лучом бескрайнее море. Я решил не говорить Эндо-сану про откровения Раманатана. С помощью дзадзэн я слой за слоем отфильтровывал шум вечеринки, представляя, что, кроме нас двоих, вокруг никого не было.

– Филип-сан, – раздался голос сзади.

Это был Танака, учитель Кона. Я поклонился.

– Конбанва[72], Танака-сан.

Он вернул мне приветствие и обратился к Эндо-сану.

– Как твои дела? Столько времени прошло, правда?

– У меня все хорошо. Да, времени прошло немало. Как поживает Уэсиба-сэнсэй?

– Боюсь, у меня нет от него новостей. Последний раз я получил от него письмо накануне его переезда на Хоккайдо.

– Хоккайдо?

– Он хотел оказаться подальше от войны, от генералов и министров, которые каждый день докучали ему, чтобы он начал обучать армейских новобранцев. Он передал мне сообщение для тебя, на случай, если мы с тобой встретимся.

Эндо-сан вздохнул, словно ожидал этого.

– Он сказал, что понимает твои действия, но это не значит, что он их одобряет. У тебя есть долг перед семьей, но ты не должен отклоняться от пути, на который он тебя наставил. Еще он сказал, что всегда будет считать тебя своим учеником.

Эндо-сан оставался бесстрастным.

– Как дела у твоего ото-сана? – продолжал Танака.

Я прислушался, стараясь не упустить ни единого слова. Эндо-сан никогда не распространялся о своем отце.

– Он выздоравливает от недавней болезни. Правительство обращается с ним хорошо, ему дают нужные лекарства. Спасибо за твою заботу.

Тон Эндо-сана ясно показывал, что тема отца закрыта, но Танака не обратил на это внимания.

– Нашему императору не следовало слушаться генералов, – сказал он. – Твой отец был прав, что твердо заявил о своих убеждениях, несмотря на цену, которую ему пришлось заплатить. Столько страданий. Скоро ли закончится война в Китае?

– Не знаю. Надеюсь, что да.

– Тебе нужно вернуться домой, друг мой.

– Я заключил договор с правительством, и я буду его выполнять, пока отец не выйдет на свободу. Скажи моей семье, что мне не нужен надзиратель в твоем лице.

– Я делаю это не только ради них. Мы все о тебе беспокоимся, даже те, кто не принадлежит к твоей семье.

Эндо-сан не нашелся с ответом, и стало ясно, что разговор подошел к концу. Они обменялись поклонами, и Танака-сан ушел, смешавшись с толпой.

– Вы никогда не рассказывали мне ни о своей семье, ни об отце.

– Когда-нибудь расскажу, – ответил он, отводя взгляд от удалявшегося Танаки. Он собрался с мыслями, вздохнул, посмотрел на часы и сказал:

– Скоро нам с Хироси-саном придется уйти.

– Вы пропустите отцовскую речь. Вы должны на нее остаться, его речи славятся остроумием, – сказал я, внимательно наблюдая за его лицом.

Внезапно меня затошнило, потому что, как я этому ни противился, в голове снова всплыла мысль, что ему известно о бомбе.

Он покачал головой.

– Нам завтра рано вставать. Но спасибо за приглашение.

– Я думал, что Хироси-сан его не примет.

– Почему нет?

– Я его как-то раз оскорбил.

Я вкратце передал ему наш разговор в доме Генри Кросса.

Эндо-сан недобро рассмеялся.

– Это было очень дурно с твоей стороны.

– Япония захватит Малайю? – Настала моя очередь задавать вопросы.

Учитель не колебался.

– Да.

Одно это слово изменило весь мир. Никакой попытки напустить туману и вплести правду в что-то удобоваримое вроде Азиатской сферы взаимного процветания, в которую верил Раманатан.

– Когда?

– Я не знаю. Но это произойдет очень быстро. – Он отвернулся к морю. – Тебе не о чем беспокоиться. Я обеспечу твою безопасность и безопасность твоей семьи. Но вы все должны будете с нами сотрудничать.

– Вы всегда это знали, да? – спросил я, пытаясь не выказать ярость.

Его глаза врезались взглядом в мои, и я шагнул назад.

– Где все те идеалы, которым вы меня учили, идеалы вашего сэнсэя? Любовь, мир, гармония? Где они?

Он не ответил.

– Твой дед… – Он запнулся, но потом продолжил: – Я как-то говорил тебе, что у нас всех были прошлые жизни. Помнишь?

Я помнил. Тогда, вернувшись из Храма змей, мы пошли по пляжу, только что отмытому дочиста наступившим отливом, и по безукоризненно гладкому песку за нами тянулась цепочка следов. Эндо-сан спросил меня:

– Что ты почувствовал, когда мы впервые встретились?

– Как будто я уже знал вас раньше. Возможно, мы встречались на каком-нибудь приеме.

Но я знал, что это было не так. Нет, ощущение было совсем другим. Будто время сложилось как телескоп.

– Верно, мы познакомились очень-очень давно, много жизней назад. И мы знали друг друга в течение многих жизней.

Он остановился, повернулся и указал на цепочки следов.

– Мы стоим в настоящем, а там – прожитые нами жизни. Видишь, как наши следы иногда пересекаются? – Он повернулся в другую сторону и указал на бескрайнюю полосу незапятнанного песка. – А вон там – жизни, которые нам предстоит прожить. И наши следы снова пересекутся.

– Откуда вы знаете, как вы можете быть в этом уверены?

– Это открывается мне, когда я медитирую. Проблесками и вспышками, уколами, иногда острыми, как катана, иногда едва уловимыми.

– Как заканчивались наши жизни? – спросил я, уступив любопытству.

Он посмотрел на море. Там, балансируя на канате горизонта, качалась парусная яхта.

– С болью и неудовлетворением, не состоявшись. Именно поэтому вы вынуждены жить снова и снова, чтобы встретиться и довести все до конца.

Я не поверил в сказанное им. Идея о невозможности контролировать собственную жизнь вызвала у меня отторжение, это было все равно что старательно копировать уже кем-то написанную книгу. Где же была подлинность, возбуждение при виде чистой страницы и заполнении ее чем-то новым?

Звуки вечеринки вернули меня в настоящее.

– Какое отношение все это имеет к вторжению в Малайю?

– Это значит, что мы не в силах ничего изменить. Наша судьба уже предопределена.

– Я отказываюсь в это верить.

– Ты считаешь, что наша встреча была простой случайностью и больше ничем? Тебе хочется превратить ее в банальность?

Я беспомощно покачал головой.

– Не знаю. Все, что я знаю, – это то, что ваша страна нападет на мою.

– Вторжение в Малайю означает, что мы снова станем врагами. Что мы скоро снова войдем в круг боли и попыток ее искупить. Именно это имел в виду твой дед.

Он замолчал, смотря на гостей, которые смеялись и чокались бокалами.

– Но я хочу, чтобы ты всегда, даже когда мы будем сражаться не на жизнь, а на смерть, помнил одну вещь. Всегда помни, что я тебя люблю и что эта любовь началась в глубине времен.

Эндо-сан протянул руку и осторожно тронул меня за плечо. Потом посмотрел на дом.

– Там твоя комната? – приподняв бровь, он указал на ряд смотревших на нас окон.

– Да.

– Можно взглянуть?

Вечеринка осталась у нас за спиной. Это была первая экскурсия Эндо-сана по нашему дому, но когда мы проходили по комнатам первого этажа и поднимались по лестнице, я видел, что он узнавал обстановку по моим описаниям. Мы поднялись на второй этаж в полумрак моей комнаты. Я открыл окна, позволив ветерку приподнять тонкие шторы. Повернулся и посмотрел на Эндо-сана, а оркестр внизу заиграл фокстрот «Сияние луны». Он потрогал корешки моих книг и мягко подшутил над моими опытами в каллиграфии.

– Ты делаешь успехи, – заметил он, кладя листы рисовой бумаги обратно на стол.

Потом взял другой лист и рассмеялся с удовольствием в голосе.

– Ты, я вижу, решил скопировать рисунок Мусаси.

Я посмотрел через его плечо на портрет Бодхидхармы, не понимая, что имелось в виду. Этот монах вместе с Забытым императором преследовали меня во сне с тех самых пор, как я услышал рассказ деда.

– Какой рисунок Мусаси?

– Портрет Дарумы, который висит у меня дома.

– Нет. Это портрет китайского монаха, Бодхидхармы, который отрезал себе веки, чтобы никогда не спать. Мне про него дед рассказывал.

– Филип, это один и тот же человек.

Я тут же увидел, что действительно бессознательно повторил рисунок Мусаси, тот самый рисунок, копию которого нарисовал Эндо-сан, и на долю секунды увидел, что все – и мы все, и каждый миг времени – были чем-то между собой связаны. Комната наполнилась золотистым светом ярче, чем солнце, и все вдруг стало таким ясным, таким понятным, что я тихо вздохнул и закрыл глаза, надеясь запечатлеть это в памяти своего сердца. Я чувствовал полный покой, поднимаясь выше и выше во всеобъемлющем понимании. Я видел все – от начала и до конца, а потом с нового начала. И тут миг вечности кончился, полная ясность и абсолютное умиротворение исчезли; и хотя тогда я этого еще не знал, мне предстояло искать их всю оставшуюся жизнь – и не найти.

Эндо-сан не сводил с меня неподвижного взгляда.

– Сатори, – прошептал он.

Я не стал провожать Эндо-сана, предпочтя пройтись среди гостей. После пережитого в комнате я всматривался в их смеющиеся лица, видел их жесты и телодвижения и чувствовал отчуждение и даже холод. Я не имел ни малейшего представления, насколько скоро и молниеносно все вокруг должно было измениться.

Роберт Ло, владелец консервного завода «Лаки-Форчьюн» в Баттерворте, напился и теперь отчитывал Монки Харгрейвза за то, что тот напечатал в своей газете список подписавших антияпонскую петицию членов Китайской торговой палаты. Монки, принявший на грудь не меньше, стукнул Роберта Ло кулаком, и оба свалились на землю. Другие гости вступились каждый за своего – и я понял, что два пьяных дебошира дали им повод выплеснуть накопившееся раздражение. Я слишком устал, и мне было плевать.

Китайский торговец оловом ударил японского фотографа, снимавшего драку, и дебош набрал обороты, приняв угрожающие масштабы. На помощь торговцу оловом пришли другие китайцы, а японцы сбежались поддержать своего. Раздались крики; я задумался, что предпринять, и тут прозвучал выстрел.

Все немедленно стихли и замерли. Проследив за их взглядами, я обернулся. На освещенном снизу балконе разгневанным ангелом стояла Изабель в медленно развевавшейся на ветру белой юбке. В руках у нее был винчестер.

– Довольно. Вы что, хотите испортить моему отцу праздник?

Я рассмеялся, и напряжение спало. Рядом взорвалась вспышка, кто-то ее сфотографировал. Дед зааплодировал, и другие последовали его примеру. Оркестр подхватил оборвавшуюся мелодию, а подошедшие официанты навели порядок.

– Ты пьян? – спросил меня подошедший сзади Кон. – Выглядишь потерянным.

– Так я себя и чувствую, – ответил я, радуясь его появлению. – Где твой отец?

Он указал туда, где Таукей Ийп разговаривал с моим дедом.

– Они друзья? – спросил я.

– Они познакомились в Гонконге перед Первой мировой войной.

– Так мы почти семья, – сказал я, и снова подумал о миге откровения и просветления, пережитом в комнате и показавшем, как мы все друг с другом связаны. – Спасибо, что предупредили нас о бомбе. Вы спасли жизнь моему отцу и, скорее всего, всем остальным. Я этого не забуду.

– Я тоже. Отец просил тебе передать, что мы какое-то время присмотрим за господином Хаттоном. Чтобы убедиться, что он в безопасности.

Я посмотрел на него долгим пристальным взглядом, в страхе за его будущее, за наше будущее.

– Сегодня мне сказали, что японцы скоро высадятся в Малайе.

– Знаю, и это заставляет меня кое о чем спросить.

Меня царапнула подавленность в его голосе, и я подумал: «Неужели этот вечер никогда не кончится»?

Убедившись, что мы стоим в удалении от толпы, он произнес:

– Ты решил? Насчет предложения Эджкома?

Я кивнул, спрашивая себя, окажутся ли наши решения одинаковыми. Уже несколько недель я думал над этим планом и пару раз едва поборол искушение спросить совета у Эндо-сана. Но это было невозможно. Мне не хотелось ставить его в затруднительное положение. Если бы его правительство действительно вторглось в Малайю, ему пришлось бы либо предать родину, умолчав о сто тридцать шестом отряде, либо предать мое доверие. Я горько посмеялся над собой, вспомнив слова учителя, сказанные этим вечером, и почувствовал облегчение, что ему не доверился. В то же время меня огорчало, что у меня появились от него секреты, ведь когда-то я рассказывал ему абсолютно все. Что-то изменилось, и я не был этому рад.

– Ты думаешь, нам надо вступить в отряд?

– Я прекрасно им подхожу, и ты тоже. У нас уже есть нужные навыки, чтобы выжить.

– И ничего, что тебе придется сражаться с соплеменниками Танаки-сана?

– Я испытываю к своему сэнсэю огромное уважение и привязанность, как и ты к своему. Но будет война, и если японцы планируют устроить здесь то же, что они творили в Китае, я сделаю все, чтобы защитить свой дом. Это правильный выбор. Я знаю, что Танака-сан поймет и между нами ничего не изменится. К войне он никак не причастен.

Мне хотелось сказать то же самое про Эндо-сана, сказать, что он невиновен, но он только что раскрыл мне свои истинные намерения, свою осведомленность о будущем.

– Надеюсь, ты решишь вступить в отряд. Мы сможем попросить записать нас в одну группу.

– Не знаю. Мне нужно еще подумать. Я не в восторге от этой идеи. Мне нужно будет остаться здесь и позаботиться о семье.

Когда я произносил эти слова, внезапное предчувствие, возможно, след испытанного сатори, подсказало мне, что я прав, что семье потребуется мое присутствие.

– Хорошо, я подожду связываться с Эджкомом, – сказал он, протянув руку.

Я взял ее в свою и крепко сжал, вдруг ощутив себя потерянным. Поняв обуревавший меня страх, Кон сказал:

– Мужайся, друг. Нам всем придется это сделать, и очень скоро.

Я смотрел, как он идет к своему отцу. Нам обоим было по восемнадцать лет.

Ноэль Хаттон забрался на тесную эстраду, и оркестр вежливо приглушил последние ноты. Он взял у певца микрофон и произнес:

– Спасибо всем, что пришли.

Послышались приветственные выкрики, и толпа постепенно затихла.

– Я чуть было не лишился возможность произнести эту речь по причинам, которые я предпочту не сообщать. – Он сделал паузу. – На ваших приглашениях написано, что этот вечер устроен в честь моего сына Уильяма, который поступил на флот. Но это не все. Этот вечер устроен в честь всех нас, наших сыновей, братьев, отцов, друзей и возлюбленных, которые решили вступить в вооруженные силы. Некоторые уже отправились на службу по всему миру и не могут сегодня быть с нами. Мы посылаем им наши благословения и молимся, чтобы они остались невредимы и скорее вернулись домой.

Ночь взорвалась одобрительными возгласами, гости захлопали и застучали ножами по бокалам.

– Сегодняшний вечер устроен и для тех, кто остался здесь, чтобы удержать экономику на плаву и укрепить наш дух, в ожидании дня, когда любимые снова будут с нами на улицах Пенанга, на плантациях и у себя дома.

Отец взглядом выцепил меня из толпы. Подмигнул мне и сказал:

– А теперь подарок от господина Кху, члена моей семьи.

Над нами взвились пять пылающих копий, разрывая небо, чтобы впустить свет грядущего дня. Они поднимались все выше, словно желая занять место рядом со своими звездными собратьями. Наконец они поднялись до предела и в тот же миг взорвались каскадом пылающих цветов, каждый из которых дал начало следующему, словно передавая огонь по цепочке, отбрасывая свет на наши поднятые кверху лица. Толпа разразилась одобрительными возгласами, свистом и криками.

Именно в этот момент желудок сообщил мне, что я ничего не ел с самого начала вечера. Почувствовав чье-то приближение, я обернулся.

– Старику пора спать. – Рядом стоял дед.

– Вы ничего об этом не сказали, – сказал я, указывая на небо.

– Сюрприз для тебя, – сказал он с довольным лицом.

– Спасибо, – ответил я, надеясь, что дед поймет, что я имел в виду не только фейерверк.

Он без труда уловил смысл моих слов.

– Кстати, твои братья с сестрой мне понравились. В них нет никакой английской заносчивости. Я даже пальцем не пошевелил, а у меня появилось еще трое внуков.

– Иметь внуков – это так важно?

Я знал, что у китайцев внуки считались большой ценностью, иначе кто бы ухаживал за могилами и делал подношения из еды и ритуальных денег, так нужных в загробном мире? Но мне было любопытно услышать его точку зрения.

– Сможешь навестить меня завтра? Я остановился в доме твоей тети Мэй.

– Да.

Я знал, что не нужно давить на него с ответом. Он даст мне его так, как сочтет нужным.

– Приходи ближе к полудню.

С этими словами дед повернулся и ушел в дом.

Глава 21

Солнечный зной прополз по постели, заглянув мне в закрытые глаза, и в сон ворвались крики чаек. Я понятия не имел, когда закончился прием, знал только, что лег спать в третьем часу. Я посмотрел на комнатные часы. Было уже позднее утро.

Я встал, потянулся и вышел на балкон, где плитки пола с делфтским рисунком тут же обожгли мне ноги. На садовом газоне царил беспорядок, стулья были составлены один на другой, словно брошенные колоды карт на игорном столе, а опустевшие шатры печально хлопали свисавшими занавесями. Бокалы позвякивали от ветра. Море было таким ярким, что почти не имело цвета, представляя собой колеблющееся световое полотно.

На кухне Мин, готовившая завтрак, предложила мне чаю.

– Это был чудесный вечер, – сказала она, передавая мне чашку. – Дома я никогда не посещала ничего подобного.

– Спасибо. Тебе не нужно этого делать, пусть этим займется прислуга, – сказал я, когда она начала убирать со стола. – Когда назначена свадьба?

Ее глаза практически исчезли, когда она, подумав о женихе, улыбнулась полной любви улыбкой.

– Мы еще не советовались с прорицательницей. Она назовет нам дату. Если хотите, мы вас пригласим.

– Хочу, – сказал я, широко улыбнувшись. – Советуйтесь с любой прорицательницей, какая понравится, только не с той, что сидит в Храме змей.

Она подняла бровь.

– Почему? Она считается лучшей в Малайе. Я слышала, что к ней приезжают даже из Сиама и Бирмы.

– Уж поверь мне на слово.

– Хорошо, поверю. Чуть не забыла: ваш дед сказал, что пришлет за вами машину.

– Тогда не буду заставлять его ждать, – сказал я, поднимаясь. – Спасибо за чай. Буду ждать приглашения на свадьбу.

* * *

Машина остановилась у храма Гуаньинь на перекрестке Чайна-стрит. Мощенный гранитом двор храма, посвященного богине милосердия, был заполнен стайками сизых голубей, продавцами благовоний, цветочными лавками и людьми, вымаливавшими себе счастье. Под тяжелым занавесом из дыма от сотен тлеющих благовонных палочек храм казался ускользающим воспоминанием – то четким, когда память освежал ветер, то туманным, когда дым восстанавливал свою власть. Я считал, что мы войдем в дымное нутро храма, но дед сказал:

– Давай пройдемся.

Он задал неспешный темп, позволявший впитать уличную атмосферу, пока мы шли мимо индийских храмов; над их входами слой за слоем вздымался резной каменный орнамент, изображавший богов и бессмертных, раскрашенных яркими красками, а изнутри выплывал звон колокольчиков, в которые звонили священнослужители. Мимо толкали тележки лоточники-велосипедисты, выкрикивая названия своего товара. Улочки становились все уже и уютнее, мы вышли на Кэмпбелл-стрит и свернули на Кэннон-стрит. Вдоль крытых пассажей, которые местные жители называли «пятифутовыми проходами», расположенными перед входами в магазины, играли дети, и на деревянных табуретках сидели старики и старухи, надзиравшие за внуками и за всем миром. Со вторых этажей свисало развешанное на бамбуковых палках белье, просеивая солнечный свет и превращая его в раскиданные на нашем пути заплатки ярких и приглушенных тонов.

– Почему мне кажется, что мы идем по лабиринту внутри крепости?

– Это и есть крепость, тщательно замаскированная под перенаселенные улочки. Сюда только один основной вход, но я провел тебя по боковому. Ты находишься на улицах и земле клана Кху.

Я никогда в жизни не бывал ни на одной из этих улиц. Здесь было китайское сердце острова, совершенно мне чуждое. Я провел детство среди европейцев, но в то же время понимал слова, которыми обменивались женщины на маленьком рынке, и ругательства, которыми обменивались мальчуганы, игравшие в полицейских и воров, – эти слова неизменно относились к матери противника и интимным частям ее тела. Я испытал тревожное чувство, словно долго спал и вдруг проснулся, понимая язык, но не уклад жизни тех, кто на нем говорит.

Мы прошли по пассажу, крышей которому служил верхний этаж деревянного магазинчика, и вышли на яркий свет в вымощенный гранитом внутренний двор. В центре него стояло здание, которое выглядело так, словно его пересадили туда прямо из самого дремучего китайского мифа.

– Просто чудо, – сказал я. – Что это?

– Леон Сан Тхун, Храм дракона гор, построенный кланом Кху.

Дед объяснил мне важность клана. Каждый китаец принадлежал к какому-нибудь клану, обычно по происхождению из определенной деревни или, чаще, по фамилии. Такие сообщества были распространены там, где оседали китайские переселенцы, и создавались для защиты своих членов, разрешения споров и помощи неимущим. Кроме того, кланы организовывали обучение детей, медицинскую помощь и погребальные церемонии. Каждое такое сообщество принимало участие в религиозных празднествах согласно лунному календарю и много вкладывало в собственность и торговые предприятия, откуда извлекало доход, обеспечивавший его деятельность.

– Приехав в Малайю, я прежде всего пришел сюда. Я попросил напутствия у Совета старейшин и с благодарностью принял их помощь. Здания вокруг храма принадлежат ему самому. Люди, мимо которых мы прошли у входа, носят ту же фамилию, что и я. Здесь имеем право жить только мы, и никто другой.

Проходя мимо, я погладил двух львов из серого камня, охранявших храм.

– Помнишь тот двор, о котором я тебе рассказывал, по которому мы с отцом прошли в Запретном городе? Этот двор чем-то его напоминает, но намного меньше.

Многоярусная крыша храма по краям загибалась вверх, как кончики усов у сикхов, и сверху на нас смотрели грозди затейливых резных фигур – драконов, фениксов, дев, героев, богов, богинь, фей, мудрецов, животных, деревьев, дворцов – изящных, с тонкими чертами, как у фарфоровых кукол; каждая фигура отличалась совершенством и была проработана до мельчайших деталей: ресниц, складок на ткани, драконьих чешуек.

Пространство под карнизом тоже украшал резной орнамент, который окаменелыми лианами-ящерами спускался по поддерживавшим крышу колоннам. Если какое-нибудь здание опустить в глубину океана, как восточную Атлантиду, продержать его там несколько веков и вынуть, облепленное яркими кораллами и морскими наростами, то в сравнении с этим храмом оно все рано смотрелось бы бледно. С деревянных балок, почерневших от копоти благовоний, воскуряемых десятилетиями, горящих свечей и просто от времени, через равные промежутки свешивались фонари цилиндрической формы, покрытые красными письменами, и их кисти слегка подрагивали на жаре.

Мы поднялись по ступенькам и последовали за запахом фимиама во внутренний сумрак. Сквозь резьбу под карнизами туда-сюда сновали ласточки, словно каменные создания вдруг обрели жизнь.

Нас встретил старый смотритель, горбатый, в очках в толстой оправе и с выражением тяжкой думы на морщинистом лице. Он открыто уставился на меня, явно не понимая, что такой, как я, забыл в его храме.

– А, господин Кху, – приветствовал он деда и с нескрываемой радостью получил от того «анг-поу», пакетик из красной бумаги с деньгами.

– Господин Кху, – приветствовал его дед.

Мы стояли посреди центрального зала под свирепыми взглядами богов, чье великолепие потускнело под вековым слоем копоти от спиральных струй висевшего вокруг благовонного дыма.

– Это могла бы быть одна из комнат попроще в Запретном городе моей молодости, – сказал дед, пока я старался избежать зловещих глаз и воздетых трезубцев и мечей с широкими лезвиями.

– Здесь… У меня нет слов.

– По свидетельствам старожилов, это ничто. Первоначальный храм был еще великолепнее, но его сожгли.

– Кто его сжег?

– Никто не знает, но говорили, что красота и богатство того здания прогневили богов, и они сровняли его с землей.

Дед подошел к краю алтаря и осторожно провел по нему руками, потревожив тонкий слой пыли, отчего деревянная поверхность словно задымилась под его пальцами. Во всем помещении не было ни одной просто пустой поверхности, потому что стены, потолок, колонны, дверные косяки, плинтусы и даже сами окна и двери изобиловали резьбой, статуями, рисунками и иероглифами.

К нам подошел другой смотритель.

– Господин Кху, – обратился он к деду.

– Господин Кху, познакомьтесь с моим внуком, – сказал дед.

Этот смотритель скрыл любопытство с большим мастерством, чем первый.

Он показал нам Зал предков, с поднимавшимися к потемневшему потолку ярусами табличек, поколениями нашей крови, просочившейся в меня через моего деда.

Одна из стен в помещении, примыкавшем к залу, была заполнена прямоугольными мраморными пластинами, на которых были в столбик написаны имена на китайском и на удивление часто на английском, с кратким описанием прижизненных достижений их обладателей. Я заметил несколько докторов медицины, много докторов наук, довольно много бакалавров права и одного королевского адвоката.

– Все они Кху, – сказал дед. – Я написал здесь и свое имя, смотри.

Я проследил за его пальцем.

– Рядом с моим – имя твоей бабушки, под ним – имена твоей тети и мамы. А вон там, под ее именем, – твое.

Он через дефис добавил к «Хаттону» «Кху» – и моя фамилия стала «Кху-Хаттон». Я испытал странное чувство, словно меня разделили на части и потом снова сложили в единое целое лишь с помощью штриха-дефиса. Дефис был похож на иероглиф, которым в японском и, как я узнал позже, в китайском обозначали цифру «один». И меня снова охватило ощущение причастности и единения, которое я испытал в своей комнате накануне вечером, хрупкое но сильное, как утренний туман.

– Когда ты заблудишься, в этом мире или на континенте времени, вспомни, кем ты был, и поймешь, кто ты есть. Эти люди – это ты, а ты – это они. Я был тобой до твоего рождения, а ты станешь мной, когда я умру. В этом – значение семьи.

Он взял мои руки в свои и сказал:

– История, которую я тебе рассказал, и этот храм – вот все, чему я могу тебя научить.

Я склонил перед ним голову, все еще ошеломленный тем, что он сделал с моей фамилией.

– Господин Эндо в глубине души – хороший человек, но он слишком растерян, сбит с толку всем, что с ним происходит, иллюзией материального мира. Вот почему он не может найти свой путь.

– А куда он идет?

Дед на миг погрустнел.

– Он хочет вернуться домой, как и все мы.

Я уже достаточно осознавал этот мир, чтобы понять, что он не имел в виду дом Эндо-сана в Японии, в деревне на берегу моря.

– Но он заблудился, и тебе, как бы ты ни был молод, придется его туда отвести.

Мне часто было любопытно, откуда деду столько известно про Эндо-сана, потому что он был совершенно прав. В поисках хоть какого-нибудь ответа, полнота которого никогда бы не стала доступна моему пониманию, я снова и снова возвращался к его рассказу о времени, которое он провел в вечном дворце. Запретный город – для кого и кем он был запрещен? Может быть, часовые у ворот воздевали вверх руки в перчатках, запрещая вход Времени? Что дед постиг за теми стенами? Что он увидел в комнатах, забытых людьми, забытых сменявшимися годами?

Дни после приема тянулись медленно и бесцельно. Когда Уильям упаковывал вещи, свой любимый фотоаппарат и оборудование для проявки, или когда мы сидели в саду и разговаривали за мятным чаем со льдом, или плавали в бассейне, возникало чувство, что что-то вот-вот подойдет к завершению. Уильям уже получил повестку с предписанием явиться к месту службы на линкоре «Принц Уэльский», и мы ждали этого дня, надеясь, что он не придет.

Дед остановился в доме тети Мэй и навещал нас почти ежедневно. Ему удалось поладить со всеми, даже с Эдвардом, чье высокомерие не выдержало перед стариком. Эдвард верил во врожденное превосходство европейцев над местными жителями, и мне доставляло тайное удовольствие наблюдать, как ослабевали его жизненные убеждения. Я сам так долго жил с похожими заблуждениями, что их разоблачение заставляло меня восхищаться дедом еще больше. С одной стороны, мне было жаль Эдварда: мой дед был ему никем, поэтому он ничем не был ему обязан. Однако другая часть меня – часть, унаследованная от матери, – была уверена, что дед заслуживал безусловного уважения просто в силу своего возраста.

Каждый раз, за несколько минут до того как в строго назначенное время за ним приезжал шофер, дед просил меня пройтись с ним по пляжу, и мы проводили наедине краткий миг, чем я очень скоро стал дорожить.

– Я скоро вернусь в Ипох, – сказал он однажды после обеда, когда мы смотрели на остров Эндо-сана. – Но в следующий раз мне бы хотелось задержаться подольше.

– Если у тети Мэй слишком тесно, вы всегда можете остановиться у нас.

Он покачал головой:

– Мужчина всегда должен быть хозяином в собственном доме, особенно если у него такой тяжелый характер, как у меня. Я подумываю открыть свой дом на Армянской улице.

– У вас там дом? – Я никогда не слышал, чтобы тетя об этом упоминала.

– Да. Мой первый дом в Малайе, до того как я переехал в Ипох, поближе к своим рудникам. Я никогда не думал его продавать.

– Тогда мама давно вас простила, ведь она выбрала «Арминий» моим вторым именем.

Мне никогда не нравилось это имя, я считал выбор матери нелепым. Но теперь мне показалось, что понял, какое сообщение она хотела таким образом передать отказавшемуся от нее отцу, – и это смягчило жестокую боль, которую мне пришлось вынести в детстве от одноклассников, постоянно дразнивших меня кличками вроде «вшивый Арминий» и считавших себя очень остроумными.

– Я никогда не думал, что это именно так, но, да, возможно, – ответил дед, хотя и без моей убежденности.

– Вам все еще не нравится отец? Вы всегда уезжаете до того, как он вернется домой.

– Ты очень проницателен. Годы, проведенные в горечи, не так просто смахнуть. Нам нужно время, чтобы снова привыкнуть друг к другу. По крайней мере, теперь мы разговариваем при встрече, а не шипим, как коты, перешедшие друг другу дорогу.

– Он любил ее всем сердцем, вы должны в это поверить. – У меня перед глазами непроизвольно засверкали рассыпанные по темноте светлячки.

Дед вдруг показался очень старым, почти иссохшим, и я с трудом удержался, чтобы не помочь ему устоять на ногах.

– Это означает, что со всем случившимся – моим потраченным впустую временем, ее смертью, его утратой, – со всем этим еще труднее смириться, разве не так?

У меня не было слов, чтобы его утешить, чтобы опровергнуть высказанную им правду. Я видел боль, которую он носил в себе с дня смерти моей матери; я знал, что эту ношу ему никогда не удастся сбросить. Меня пугало, что человек мог быть вынужден нести такой груз, потому что если то, что говорили они с Эндо-саном, было правдой, и груз увеличивался от одной жизни к другой, то как можно выдержать такое бесконечное нагромождение горя?

Еще хуже было то, что эту ношу нам не дано было по-настоящему разделить даже с самыми близкими людьми. В конце концов, наши ошибки принадлежали только нам и за их последствия мы должны были отвечать в одиночестве.

Скоро настал день, когда Уильям должен был нас покинуть, и провожать его было тяжело. Когда мы прощались под навесом крыльца, он был уже в форме, и набитые вещмешки жались к его ногам, как преданные гончие, не желавшие отпускать хозяина. Брат казался счастливым, его глаза сверкали, а волосы были тщательно напомажены до лакированного блеска.

Отец крепко обнял его:

– Уильям, я горжусь тобой.

Оторвавшись от отца, Уильям охватил взглядом дом, переведя глаза с одного его крыла на другое, а потом подняв их к окнам второго этажа. Оглянулся на сад, на фонтан моей матери, на карповый пруд отца и на цветы, распустившиеся в полную силу под чистым небом. Наверное, к нему наконец пришло понимание того, что ждало его за порогом, высветив все то хорошее, чем была наполнена его жизнь, потому что он вдруг посерьезнел и в его глазах промелькнула грусть. Поддавшись порыву и не заботясь о том, что может опоздать, он вытащил из мешка фотоаппарат и попросил дядюшку Лима сфотографировать нас всех вместе.

Дед был с нами, попросил разрешения приехать на проводы. Он пожал Уильяму руку, а потом решился его обнять. Изабель с Эдвардом тоже его обняли. Отец стоял рядом, и его глаза блестели синевой. Когда подошла моя очередь, я прижал Уильяма к себе, и осознание разлуки стало невыносимым.

– Позаботься о них так хорошо, как сможешь, – прошептал он мне на ухо.

– Позабочусь. Будь осторожен.

Он протянул мне фотоаппарат.

– Сохрани его для меня. Делай хорошие снимки и посылай их мне, когда будет возможность. Когда я вернусь, нам надо будет устроить путешествие. Съездим куда-нибудь. Обещаешь?

– Конечно. Обязательно съездим.

Мы смотрели, как дядюшка Лим, сидеший за рулем «Даймлера», увозит Уильяма прочь. Брат обернулся на заднем сиденье и помахал нам. Ноэль Хаттон обнял за плечи троих детей, и мы стояли так долго-долго.

* * *

Двухэтажный дом на Армянской улице был высоким и узким, с простыми железными воротами. Его никогда не доводили до запустения, несмотря на то что дед уже давно там не жил. Он заранее приказал сторожу, присматривавшему за домом, побыстрее привести его в жилой вид. Мы оба знали, без необходимости облекать это в слова, что он делал это, чтобы быть ближе ко мне, и я был ему благодарен.

– Здесь не так просторно, как у вас дома в Ипохе, – сказал я ему, когда первый раз пришел в гости.

– Мне не нужен большой дом. Чем старше становишься, тем больше хочется упростить свою жизнь. Этот мне вполне подходит.

Дед оглядел маленький сад. Мы сидели под манговым деревом, поспевавшие плоды привлекали струившиеся по веткам ручейки муравьев и наполняли воздух свежей сладостью.

– По правде сказать, хорошо вернуться сюда, откуда я начинал. Твоя мать любила играть на этом газоне.

У меня сложился ритуал: навещать его после работы, сидеть с ним и слушать, как затихает шум улиц, словно те тоже стали приверженцами дзадзэн и готовились к вечерней медитации, отстраняясь от дневной какофонии. Мне нравилось наблюдать, как вечер растворяется в ночь. В свой первый приход я сел напротив него, как подсказывал этикет, на что он очень раздраженно сказал: «Нет-нет. Иди, садись рядом». После этого я всегда садился рядом, не заставляя его напоминать. Потом дед принимался расспрашивать о том, чем занималась наша семья и есть ли новости от Уильяма, а я наливал ему чай. В первый раз, когда я это делал, наблюдая, как я наполняю чашку, он легко постукивал по столу костяшками согнутых указательного и среднего пальцев правой руки. Так повторялось каждый раз, и в конце концов я спросил его, что это значит.

– Так мы благодарим человека, который нам прислуживает, – ответил он. – Все китайцы это знают.

– Я не знаю.

– Никто точно не знает, откуда и когда началась эта традиция. По легенде, китайский император однажды решил прогуляться по городу как обычный человек, чтобы увидеть, как живут его подданные. Ему не нужно было закрывать лицо, потому что никто из простых смертных никогда его не видел. С ним отправился преданный придворный, и, когда в чайном доме им принесли чай, император сказал, что хочет попробовать себя в новой роли и прислужить придворному.

– Ничего особенного, – сказал я, но он погрозил мне пальцем.

– Это было огромным нарушением божественного порядка. Придворный воспротивился, но вынужден был уступить, и император налил ему чай. Не имея возможности продемонстрировать должное почтение, упав на колени, придворный мог только согнуть пальцы и стучать ими по столу, изображая коленопреклонение.

Я постучал по столу костяшками пальцев. Согнутые пальцы действительно напоминали коленопреклоненного человека.

– Ну, или это может быть удобным способом показать тебе, что ты налил уже достаточно, – добавил дед.

– Теперь я не знаю, верить мне вам или нет.

Он задумался.

– Те несколько раз, когда мы с Вэньцзы выбирались из дворца и заходили в чайный дом, он тоже хотел мне прислуживать, и я благодарил его именно таким образом. Мы с ним смеялись, что история повторяется.

Какое-то время мы молча пили чай, а потом он сказал:

– Ты знаешь историю соседнего дома?

– Нет.

Я снова наполнил чашку чаем. Он по-мальчишески хихикнул, и я обрадовался, что мрачное настроение его покинуло.

– Когда-то там располагался штаб малайского отделения Китайской националистической партии доктора Сунь Ятсена, Тунмэнхой, – сказал он.

Я счел шутку, которую сыграла с нами история, весьма забавной. Мой дед, бывший наставник наследника Трона Дракона, жил дверь в дверь со штаб-квартирой человека, который сыграл одну из главных ролей в разрушении этого трона.

– Именно здесь он планировал Кантонское восстание одиннадцатого года. Думаю, в этом была основная причина, по которой я купил этот дом, – сказал он, дав наконец волю смеху.

– Вам нужно пригласить его в гости, – сказал я, наслаждаясь его юмором.

Дед снова посерьезнел.

– Не знаю, жив ли он еще. Он вернулся в Китай возглавить правительство. Но в стране вспыхнула гражданская война, упростив японцам ее завоевание.

– Вы скучаете по Китаю?

– Да. Но я скучаю по старому Китаю. В новом для меня нет места. Может быть, я разок съезжу туда, когда закончится война. Составишь мне компанию?

– Конечно. Еще мне хотелось бы съездить в Японию.

– Как поживает господин Эндо?

– Я мало с ним вижусь. Он все чаще в отъезде. А когда возвращается, то все время работает.

Он взглянул на меня столько повидавшими глазами.

– И ты по нему скучаешь.

Я кивнул:

– Он уже давно со мной не занимался. По-моему, мой уровень понижается. Хотя я и тренируюсь в консульстве.

– Но это не одно и то же.

– Нет.

Он покачал головой:

– Что ты будешь делать, когда придут японцы?

– Не знаю. Может быть, этого и не случится.

– С нашей первой встречи я считал тебя очень умным мальчиком. Ты и должен быть умным, с такой кровью, как наша – моя, твоей матери и отца. Меня бы крайне огорчило, если бы такое сильное сочетание породило глупца. Кроме того, ты многому научился у господина Эндо, которого я уважаю, каковы бы ни были его намерения. – Он наклонился ко мне. – Так открой же свои глаза. Открой их так широко, как безумный монах, отрезавший себе веки. И прозрей наконец.

Я оторопел от его ярости. Он ясно понял то, на что я предпочитал не обращать внимания, – что в глубине души я знал, что японцы вторгнутся в Малайю. На это указывало все с той самой секунды, когда я встретился с Эндо-саном. И я вспомнил, что он сказал в тот вечер, когда мы с ним ужинали под гадюками в отеле на горе Пенанг: «Великая человеческая способность закрывать глаза». Признание, сделанное Эндо-саном на приеме, только усилило боль.

И из уважения к деду, но больше из любви к нему понял, что пора признать очевидное. Я рассказал ему об откровениях Эндо-сана о неминуемости вторжения. Однако признание не означало, что у меня был ответ на его вопрос.

– Я не знаю, что делать.

– Тебе скоро придется принять решение. Однажды это приходится делать каждому. Но я искренне тебе сочувствую, – сказал старик.

– Почему?

– Какой бы выбор ты ни сделал, он никогда не будет полностью правильным. В этом твоя трагедия.

– Вы мне очень помогли, – сказал я, пряча за сарказмом волнение, вызванное его словами.

Но его это не обмануло.

– Ты выживешь. Ты всю жизнь этим занимался. Уверен, что расти здесь ребенком смешанного происхождения было нелегко. Но в этом и твоя сила. Смирись с тем, что ты другой, что ты принадлежишь обоим мирам. И я хочу, чтобы ты помнил это, когда почувствуешь, что силы на исходе: ты привык к двойственности жизни. У тебя есть способность соединять отдельные элементы жизни в единое целое. Так используй ее.

Я в изумлении смотрел на деда. Он объяснил мне всю мою жизнь так, как я даже никогда не пытался. Мне показалось, что он многое упростил, но на миг я почувствовал, что ход моей жизни, само мое существование наконец-то обрело смысл.

– Ты считал, что мать назвала тебя по названию улицы, на которой она выросла. Не думаю. Мне всегда казалось, что этому есть другая причина.

Я ждал продолжения.

– Как я уже говорил тебе, после отъезда из Китая я провел три года в Гонконге. Я нашел прибежище в миссионерской школе и там узнал все о западном боге и его сыне. Сыне, который принес миру спасение. Там был один голландец, старый теолог, отец Мартин, который рассказал мне про учение другого голландца по имени Якоб Харменс, жившего в середине шестнадцатого века[73].

При жизни правоверные христиане считали Якоба Харменса еретиком, потому что он проповедовал мнение, что спасение человека зависит от свободной воли последнего, а не от милости божьей. Он восставал против мнения, что жизнь человека, его вечное спасение или проклятие предопределены еще до его рождения.

Я нетерпеливо заерзал на стуле. Дед взглянул на меня с укоризной и продолжил:

– Должен признать, что я так до конца и не понял, что старый теолог пытался мне рассказать. Но понятие свободной воли меня заинтриговало, даже несмотря на то, что я не поверил в теории Харменса. Я чувствовал, что ход и спасение человеческой жизни предопределены судьбой. Мы часто обсуждали это с твоей матерью, после того как я рассказал ей о пророчестве, когда она выросла достаточно, чтобы его понять. Она была совершенно со мной не согласна.

– Какое этот Харменс имеет отношение ко мне?

– Имя «Якоб Харменс» было переведено на латынь как «Якоб Арминий». Его учение получило название «арминианство». Выбирая тебе имя, мать пыталась доказать, что прорицательница и я ошибались.

– У нас всегда есть выбор. Нет ничего постоянного и неизменного.

– Твоя мать сказала мне почти те же слова. А то, что нам всегда дается только определенный выбор, разве не показывает, что наши возможности заранее ограничены посторонней силой?

– Тогда в чем смысл жизни? – спросил я, не в силах согласиться с его словами.

– Я обязательно скажу тебе, когда сам это выясню, – сказал он. Взяв меня за руку, он продолжил: – Твоя мама была замечательной, решительной женщиной. Может быть, она была права. Я совершенно уверен, что она никогда бы не назвала тебя в честь какой-то улицы. – Он допил чай. – Я слишком много говорю. Теперь я проголодался. Пойдем, мне хочется поесть в ларьках. Правду говорят: на Пенанге лучшая уличная еда во всей Малайе.

Благодаря почти ежедневным встречам между нами установились дружеские отношения, в которых больше не было места церемониям. Я встал и с притворным отвращением потер деда по животу.

– Вы жиреете. Только и делаете, что сидите, рассуждаете и наедаетесь.

– Оставь мой живот в покое! – зарычал он, но в его глазах плясало веселье, вызванное моей дерзостью.

У нас вошло в традицию собираться и перед сном сидеть вместе у дома. На опоясывавшей дом веранде, построенной, чтобы обеспечить прослойку прохладного воздуха, было свежее. Бамбуковые шторы были скатаны наверх, как женские бигуди, а у нас под ногами по полу стояли тлеющие противомоскитные спирали.

После отъезда Уильяма прошло уже около трех недель. Я прислонился к мраморной балюстраде и слушал, как Изабель рассказывает про Питера Макаллистера. Отец читал газеты, явно более достойные его внимания. Я видел, что сестра по уши влюблена в своего барристера из Куала-Лумпура. Накануне вечером он водил ее на танцы в Пенангском плавательном клубе и привел домой только утром, к немалой ярости отца. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что Изабель до сих пор хранила в себе красоту прошлой ночи, возбуждавшей ее мысли и чувства. Ноэль Хаттон, как и все отцы, глубоко сомневался, что мужчина, с которым встречалась его дочь, соответствовал его требованиям.

– Питер говорит, что возьмет меня в плавание на яхте вдоль побережья, – заявила Изабель. За ее веселостью я видел, как она волновалась, что скажет отец. – И я собираюсь поехать.

Но прежде чем он успел ответить, раздался голос дядюшки Лима:

– Господин Хаттон?

Дядюшка Лим стоял на ступеньках, и отец пригласил его войти. Изабель испытала заметное облегчение от этой заминки. «Спасена», – беззвучно прошептал я; несмотря на то что она подмигнула в ответ, чувствовалась не свойственная ей нервозность.

Дядюшка Лим подал отцу конверт.

– Это приглашение на свадьбу моей дочери в первый день декабря. Мы надеемся, что вы окажете нам честь своим присутствием.

– Все вместе? – спросил я с кривой усмешкой.

Дядюшка Лим кивнул.

– Сочтем за честь, – сказал отец, передавая мне открытку.

Как все приглашения на китайские свадьбы, открытка и конверт были красными, цвета радости, везения и счастья. Открытка едва уловимо пахла сандалом, и, когда я взял ее, запах пристал к моим пальцам. Значит, прорицательница наконец нашла дату, подходившую гороскопам помолвленной пары. Я улыбнулся дядюшке Лиму.

– Мы с радостью придем.

Когда он ушел, Изабель вдохнула поглубже, и я понял, что именно она собиралась сказать.

– Питер хочет на мне жениться.

– Он слишком стар для тебя, – ответил отец. – И я слышал о его репутации в отношениях с женщинами, поэтому забудь про поездки на яхте.

Они начали перебранку. Я оставил их и пошел к берегу. На острове Эндо-сана сквозь листву пробивался маленький огонек. Мы уже давно не виделись, и меня охватило внезапное желание провести с ним хотя бы миг.

Я вытащил лодку из сарая и переплыл на остров. Подо мной качалась толща воды, сверкавшая фосфоресцирующим блеском, прилипавшим к веслам при каждом гребке. Мне казалось, что я гребу по эластичной световой простыне.

В доме горела только одна лампа, и двери были открыты. Я обошел вокруг, оказался на каменистой площадке, выходившей к морю, и увидел на скалах темную фигуру. В руке Эндо-сана пойманной звездой вспыхивал огонек, а далеко в морском мраке виднелся огонек, мерцавший в ответ.

Я прокрался обратно к лодке, потому что желание увидеться с ним исчезло так же внезапно, как и появилось.

Глава 22

Я отправил в японское консульство записку и отменил занятия с Эндо-саном, о которых мы с ним договорились. Я не сумел бы посмотреть ему в лицо. Я больше не мог себя обманывать. Одно дело – выслушать его признание, что он знал о намерениях своей страны напасть на нас, и совсем другое – знать, как он сам принимает в этом активное участие. Я снова и снова видел, как он стоит на скале и подает тайные сигналы ждущему морю. Я наконец понял, чем он занимался, и ту роль, которую сыграл я сам, помогая ему.

Единственным человеком, который мог мне помочь, оставался Танака, сэнсэй Кона. Накануне свадьбы Мин я решил его навестить.

Я добрался до его дома в Танджунг-Токонге и немного подождал в тени веранды. Затем позвонил в музыку ветра и позвал:

– Танака-сан!

Отворив дверь с москитной сеткой, он вышел на порог.

– А, отлично! Я думал о тебе. Ты пришел очень вовремя.

Мы снова сидели на веранде, но на этот раз без чая.

– Прошу прощения, но я уже почти все упаковал, – сказал он.

– Вы уезжаете? Едете домой?

– Нет. Я решил перебраться в монастырь в горах вокруг Айер-Итама.

– Вы тоже думаете, что будет война.

– Войны – обычное дело.

– Перестаньте говорить как монах-послушник, Танака-сан, – сказал я и тут же извинился перед ним, потрясенный собственной грубостью.

Он наклонился ко мне и всмотрелся в мое лицо.

– Что тебя беспокоит?

Я рассказал все о том, чем занимался Эндо-сан, и о том, как он мной манипулировал. Было огромным облегчением наконец-то довериться кому-то, кто знал Эндо-сана раньше, тому, кто не стал бы меня судить.

Танака закрыл глаза, словно уснув, но тут же сказал:

– Твой долг перед семьей и домом велик, так же как и обязательства по отношению к своему сэнсэю. Я понимаю, что ты чувствуешь. Особенно по отношению к Эндо-сану.

– Откуда, ведь между вами столько вражды?

От удивления он открыл глаза.

– Вражды? Нет никакой вражды.

– На приеме вы едва заговорили друг с другом.

– Это не значит, что мы не общались. Эндо-сан был и всегда останется моим самым большим другом. Кстати, ваша дружба с Коном очень напоминает мне нас с ним в молодости.

– И что произошло потом?

Танака прислушался, как ветер играет в подвесках китайского колокольчика. Было так тихо, что я слышал его дыхание. Я с трудом верил, что в этот миг армия захватчиков готовилась высыпать на берег, как горох из мешка.

Наконец он заговорил:

– Пацифистские взгляды отца Эндо-сана сочли негармонирующими с замыслами императора, и его сняли с должности при дворе. Их семья была покрыта позором и вернулась в Ториидзиму, где начала заниматься торговлей.

Постоянная уклончивость Танаки-сана меня раздражала. Я решил, что в этот день узнаю правду, потому что другой возможности могло не представиться. Поэтому я твердо и решительно произнес:

– Это я уже слышал. Зачем вы здесь? Почему из всех мест на свете вы выбрали Пенанг? Вы что-то говорили, но я знаю, что это была ложь.

Он сверкнул зубами в быстрой виноватой улыбке, но глаза его остались грустными. Он понимал, в каком положении я оказался и что я не мог принять ничего, кроме полной правды.

– Прошу прощения за то, что не был полностью с тобой откровенен. Когда Япония начала подчинять своей власти Китай, отец Эндо-сана публично обличил правительство, что в Японии рассматривается как нападение лично на императора. Его посадили в тюрьму, где он заболел, а мать Эндо-сана ушла в собственный мир. Эндо-сан и его сестра Умэко остались единственными, кто мог позаботиться о младших братьях и сестрах.

Он замолчал, взяв паузу, чтобы подобрать слова, как мастер икебаны – цветы, переставляя, сгибая, дополняя или выбрасывая, чтобы достичь желаемого результата.

– Эндо-сан никогда не был близок с матерью, но даже его потрясло состояние ее рассудка. Она могла только сидеть на солнце и смотреть на озеро или наблюдать за тем, как крестьяне сажают рис. Я часто ее навещал. Иногда она пела мне или своим спящим детям.

Я услышал, как мой внутренний голос повторяет строки стихотворения, которое я подарил Эндо-сану в обмен на меч Нагамицу. Теперь я понимал, почему оно тронуло его намного больше, чем я ожидал.

– Здоровье отца Эндо-сана ухудшалось. В правительстве знали, что Эндо-сан много путешествовал, и решили извлечь из его опыта выгоду. Ему предложили работать на правительство в обмен на лечение отца и уход за ним. Когда Эндо-сана назначили в консульство на этом острове, его отец, Аритаки-сан, попросил меня прийти. Я пошел в тюрьму, чтобы с ним встретиться, и тогда он попросил меня сделать ему огромное одолжение.

– Он попросил вас присмотреть за его сыном. И вы поехали за Эндо-саном и обосновались здесь, – высказал я правильную догадку.

– Сначала я отказался. Умэко, сестра Эндо-сана, умоляла меня. Еще была одна юная девушка, Митико, которая была так сильно влюблена в Эндо-сана, а я… – Он замолчал.

– А вы были сильно влюблены в нее, – закончил я за него.

– Я хорошо понимал, что Митико не отвечала мне взаимностью. Но я ее любил и пообещал, что позабочусь об Эндо-сане, куда бы он ни поехал. Еще и потому, что он был моим другом. Аритаки-сан умолял нашего сэнсэя, чтобы тот помог меня убедить. Мой сэнсэй чувствовал, что Эндо-сану необходимо постоянное напоминание о его учении. Я стал этим напоминанием. Вот почему ему не нравится мое присутствие.

– Но вы не можете сейчас уехать. Сейчас Эндо-сану больше, чем когда-либо, нужен друг.

– Я увидел, как он изменился с тех пор, как начал здесь работать. Теперь у нас разные убеждения. Я не могу смириться с войной, которую развязала моя страна. Здесь наши пути расходятся. Я больше не стану за ним присматривать. Я пытался, но он никого к себе не подпускал.

– Вы бежите. – Я не мог поверить. – Вы отказались от своего долга.

Это было серьезное обвинение, но оно подкреплялось ясными и неоспоримыми фактами. Танака не стал возражать, просто сидел молча, с лицом непроницаемым, как маска Но.

– От войны не убежать, Танака-сан.

Он заглянул мне в глаза.

– А тебе не убежать от судьбы, мой юный друг. Нам с тобой пора попрощаться.

– Мы еще встретимся?

– Обязательно. Когда закончится это безумие; когда восстановится гармония, вы с Эндо-саном найдете меня здесь.

– Что я должен делать, Танака-сан?

– А что, ты думаешь, ты должен делать?

Я не знал ответа. Танака улыбнулся мне грустной, сочувственной улыбкой.

– Ты уже знаешь, что тебе делать.

Я сделал последнюю попытку изменить его решение.

– Вы же его друг, вы должны остаться.

Он покачал головой:

– Я ему больше не нужен. У него есть ты.

Мы ехали по карте, которую дядюшка Лим нарисовал на обороте пригласительной открытки. Деревня находилась в тридцати милях от города, на юго-западной оконечности Пенанга, которую местные жители называли Балик-Пулау, «Спина острова». Отец сидел за рулем «Даймлера», крепко сжав челюсти, и выражение его лица в точности повторялось на лице Изабель. Мне не нужно было спрашивать, как далеко за последние две недели продвинулось обсуждение помолвки с Питером Макаллистером.

Я был слишком занят своими мыслями, чтобы обращать на них внимание. Откровенность Танаки открыла пребывание Эндо-сана на Пенанге с другой стороны и еще сильнее нарушила мое душевное равновесие. То, что я чувствовал, было похоже на ощущение, которое я испытывал, когда Эндо-сан несколько раз подряд бросал меня в воздух в конце тренировки. Я падал, быстро поднимался и тут же наталкивался на очередной прием, пока не начинало казаться, что ток крови повернул вспять, и от головокружения я не мог отличить небо от земли.

Я принял решение избегать встреч с Эндо-саном, пока не смогу преодолеть смятение, даже если это означало усилить страдания. Неизвестно было, сколько времени на это потребуется, и я чувствовал сильную подавленность.

Вместо того чтобы ехать через джунгли, отец решил объехать вокруг острова до его западной оконечности, а потом повернуть на юг. Дорога взбиралась на плечи пологих холмов и тщательно следовала изгибам побережья. Внизу стелилась густая зелень древесных крон, притороченная к морской синеве белым швом бесконечного прибоя. Сквозь деревья над нами на нас падали веселые брызги света, а дувший в открытые окна ветер пах чистотой и свежестью с привкусом влажной земли, мокрых листьев и всегда-всегда – моря.

Мы проехали малайские поселки-кампонги, замедлив скорость, чтобы не наехать на игравшую на дороге голую детвору. Завидев машину, дети разражались восторженными возгласами. Потревоженные птицы вскрикивали и перелетали с одного дерева на другое. К поверхности утеса, окаймлявшего дорогу, цеплялись дикие орхидеи. У Телук-Баханга дорога растворилась в джунглях, и мы свернули на юг, к дуриановым и кокосовым плантациям. Колючие плоды дуриана, прицепившиеся к деревьям, как огромные репьи, наполняли воздух едкой вонью.

Следуя по маленьким указателям, расставленным местными жителями, мы свернули с главной дороги и въехали к Кампонг-Дугонг. На ветру развевались флаги – все до единого красные, – на которых мастер-каллиграф золотом написал приветствия. Дядюшка Лим в традиционных одеждах темно-красного цвета радушно нас встретил. В тот день в деревне мы были единственными европейцами.

– Господин Цай, отец жениха, – представил того дядюшка Лим. – Он – местный староста.

Цай оказался благообразным китайцем за пятьдесят с тонкой козлиной бородкой и жилистыми руками.

Отец пожал обоим руки.

– Пусть сын твой доживет до возраста Южных гор и будет богат, как Восточное море, – произнес он поздравления, традиционные в провинции Хок-кьень.

Цай с удивлением взглянул на него и расхохотался.

– Теперь я понимая, почему у вас такая солидная репутация, господин Хаттон.

В деревне насчитывалось около пятисот жителей, которые кормились морем и выращиванием фруктов и овощей. Под дружелюбные взгляды сельчан мы прошли на деревянную пристань, на которую, судя по ее виду, пошла каждая лишняя доска, бесхозная столешница или сломанная дверь. Пристань плавно покачивалась у нас под ногами, а наши тени распугивали стайки прозрачных рыбок в чистой зеленой воде.

Изабель отказалась на нее заходить.

– Ноги моей не будет на этой шаткой конструкции. Я лучше пройдусь по деревне с твоим дедом.

Мы с отцом прошли по косой пристани до самого конца. Несмотря на жару, он надел строгий костюм и настоял, чтобы я оделся так же. Я снял шляпу и прислонился к ободранному от веток побегу каучукового дерева, воткнутому в морское дно для устойчивости мостков. Небо было ясным и голубым, как мечта. Все лодки вернулись из моря и теперь выстроились вдоль причала, покачиваясь и поскрипывая, привязанные к шестам. Запах соленой рыбы и креветок, вялящихся на солнце, снова перенес меня в деревню, где мы с Эндо-саном останавливались по пути в Куала-Лумпур.

– Что ты думаешь? – спросил отец.

Я попытался угадать, что он имел в виду.

– О чем?

– О твоей сестре.

Я спросил себя, смогу ли когда-нибудь рассказать ему о нашей с Эндо-саном связи. Возможно, Изабель и Питер Макаллистер тоже были вместе в прошлых жизнях.

– Она любит его, и, по-моему, он испытывает к Изабель то же самое.

– Этого мало, – тут же ответил отец.

– Тогда всего всегда будет мало.

– Ей нужно больше времени, и она еще слишком молода.

– У нее больше нет времени. – И я рассказал о словах Эндо-сана, о том, что нас ждет вторжение. – Макаллистеру придется либо последовать приказу правительства и эвакуироваться, либо его интернируют японцы.

– Господин Эндо понятия не имеет, о чем говорит, – сказал он, тяжело глядя на море. – В Малайе войны не будет.

Я снова подумал о направленных в море шифровальных вспышках фонаря Эндо-сана, и мне стало страшно. Остров Пенанг был таким беззащитным, его было так легко захватить, все равно что ребенка, которого крадут из кроватки посреди ночи.

– Просто поговори с Макаллистером, выясни, что он за человек. Ты же знаешь, каково это – быть нежеланным возлюбленным чужой дочери.

– Посмотри, – сказал отец, указывая на море и, очевидно, не услышав моих слов.

Мимо промелькнула стая дельфинов, самые буйные выскакивали из воды и с шумом падали обратно. Они гонялись за рыбами. До нас долетали их щелканье и странные, словно детские, крики.

– Я всегда их любил, – сказал он. – Если бы у меня была еще одна жизнь, я бы хотел стать дельфином, вечно плавать в океанах и рассматривать то, чего никогда не увидеть глазам человека.

В голосе отца сквозила нежность, а в глазах ее было еще больше, и их голубизна больше не была отраженным светом: это была теплая, подернутая рябью влага, в которой не было видно дна.

Этот внезапно открывшийся в нем мечтатель испугал меня: ведь отец всегда казался таким прагматичным, способным справиться с любыми встречавшимися трудностями. А потом мне стало страшно за него, и я понадеялся, что прагматичная часть натуры всегда поможет ему, как бы ни повернулась жизнь, и что мечты будут посещать его только во сне, когда не смогут причинить ему вред.

Мы услышали, как нас зовет Изабель, и повернули обратно к деревне.

– Я знаю, каково это – быть нежеланным возлюбленным чужой дочери, – сказал он.

Свадебная церемония проводилась по китайскому обряду. Мин, наряженную в темно-красное с золотом традиционное длинное платье, спрятали под пологом из красной вуали и танцующих бахромчатых кистей. В ярко-красном деревянном паланкине ее отнесли к дому жениха, где она преклонила колени перед его родителями, подала им чай и пообещала повиноваться. Когда невеста проходила мимо меня, ее голова повернулась – и, зная, что под вуалью она на меня смотрит, я шевельнул губами, желая счастья. Она едва заметно наклонила голову и пошла дальше.

Изабель улыбнулась мне, и я сказал: «Все будет хорошо». Она сжала мою руку.

Свадебный обед был шикарным, как того требовало лицо. Мы вошли в дом деревенской общины и уселись за один из сорока столов, гадая, во сколько обошлось дядюшке Лиму все это изобилие. Изабель выхватила меню, лежавшее в центре стола.

– Что здесь написано?

– Жареный молочный поросенок, суп из акульих плавников, рыба на пару с имбирем, морские ушки, жареный цыпленок в кунжутном соусе, жареная утка в мандариновом соусе. Почти все что угодно. – Знание японского помогло мне расшифровать китайские иероглифы.

Раздались громкая музыка китайского оркестра и взрывы хлопушек. Два свободных места за нашим столом заняли Таукей Ийп с Коном. Я отложил меню, радуясь встрече с другом. Он тоже был одет в строгий костюм, но своего любимого белого цвета.

Кулисы деревянной сцены открылись, и началась опера. Звуки эрху и пипы[74], сопровождаемые ударами цимбал и барабанов, соревновались с высокими, «кошачьими» голосами певцов. Когда они царапнули особенно высокую ноту, отец подавил кислую гримасу, и мы все рассмеялись.

– Простите, – сказал он Таукею Ийпу, заливаясь краской.

– Я могу смело предположить, что вы совсем не знаете, о чем эта опера? – весело спросил тот.

Отец покачал головой.

– Это одна из самых популярных наших опер, «Влюбленные-бабочки». Сюжет очень трогательный.

Изабель наклонилась вперед со словами:

– Пожалуйста, расскажите.

– Однажды в Китае, много династий назад, жила одна девушка, госпожа Чжу, которая хотела учиться в школе высоко в горах. Конечно, раз она была девушкой, учиться ей было непозволительно. Она должна была оставаться дома, чтобы заботиться о семье, а потом – о муже, которого родители для нее выберут.

– Эту традицию надо было бы сохранить, – заметил я, широко улыбнувшись Изабель.

– Тихо, Филип, – сказала она.

– Госпожа Чжи была решительной девушкой, Изабель. Совсем как вы, как я слышал. – Глаза Таукея Ийпа сощурились в добродушной насмешке.

– Продолжайте, старина, – сказал отец, скрестив руки на груди и облокотившись на спинку стула.

Изабель, нахмурившись, взглянула на отца.

– Пожалуйста, расскажите, что было дальше, Таукей Ийп.

– Как я сказал, госпожа Чжи знала, чего хотела. И, обманув родителей и нарушив обычаи, она переоделась в мужское платье и поступила в школу. И там влюбилась в другого ученика, Ляна, который понятия не имел, кем она была на самом деле. В конце трехлетнего обучения они прощаются в павильоне в восемнадцати милях от школы, и госпожа Чжи говорит Ляну, что хочет, чтобы тот женился на ее младшей сестре. Она просит его приехать к ним в дом через год и попросить ее руки. В назначенное время Лян приехал и обнаружил, что никакой сестры нет и что на самом деле это госпожа Чжи хотела выйти за него замуж. Она открыла ему свою тайну, и он влюбился в нее. Это была встреча родственных душ, и госпожа Чжи с Ляном знали, что каждый из них нашел в другом того, кто последует за ним даже за грань смерти, через все последующие жизни.

Их родители скоро узнали об уловке госпожи Чжи, и ее семья была опозорена. Возлюбленных разлучили. Госпожу Чжи и Ляна заперли каждого в своем доме. Для госпожи Чжи быстро нашли мужа, чью семью не смутил скандал. Лян тосковал по ней. Он заболел и умер.

Госпожа Чжи услышала эту печальную новость в день своей свадьбы и бросилась к могиле Ляна, где рыдала так сильно и долго, что даже небеса сжалились. Небо закипело тучами и потемнело, поднялся ветер. Такой бури никто никогда раньше не видел. Прогремевшая молния разверзла могилу Ляна, и госпожа Чжи бросилась в нее как раз в тот миг, когда ее родители со свадебной процессией добрались до могилы.

Из могилы вылетела пара бабочек. Порхая рядом друг с другом, они поднялись высоко в небо, наконец-то получив возможность быть вместе, и оставили позади все печали этого мира.

– Какая ужасная постановка для свадьбы, – сказал отец.

Рассказ пробил брешь в его памяти, напомнив о позабытой страсти к бабочкам и о том, во что она обошлась ему самому, моей матери и мне.

Я знал, что быстро подавленная печаль отца не ускользнула от Таукея Ийпа. Он тихо сказал:

– Ах, Ноэль, вы упустили самое главное. Эта легенда прекрасна. О чем она нам говорит? О том, что любовь найдет свой путь, несмотря на препятствия. Она говорит о том, что любовь может выйти за границы времени и продолжать жить, когда не станет ни вас, ни меня. Это самое подходящее напутствие для свадьбы; да, впрочем, и для всей жизни тоже, разве вы не согласны?

Вспомнив слова Эндо-сана, я всей душой с ним согласился.

После того как подали последнее блюдо из жареных пирожков со сладкой бобовой пастой, мы с Коном вышли из зала. Высоко над нами плыло солнце, лучи пробивались сквозь разрывы в розоватой гряде облаков, словно пальцы, которые окунают в море, чтобы узнать, теплая ли вода.

Мы пошли по пыльным деревенским улицам. Вокруг не было ни души, все продолжали угощаться едой и щедрой выпивкой, которой неизменно сопровождались все свадебные банкеты. Дворняги, бегавшие вокруг нас, когда мы только приехали, принюхиваясь к нашему незнакомому запаху, теперь все до единой уснули под крыльцами домов и дергали ушами, отгоняя мух, которые пытались залететь в их сны.

Дойдя до кромки воды, мы остановились, наслаждаясь ветром. Мы сняли ботинки, ступив на грубый песок, похожий на раскаленную рисовую шелуху. В зале было очень жарко, и я выпил слишком много бренди.

В своем совершенно белом наряде Кон казался олицетворением чистоты; белизну нарушал только красный галстук, вздымавшийся, как рассерженная змея, при каждом порыве ветра.

– Ты так и не ответил, – сказал он с некоторым упреком в голосе. – Ты будешь вступать в сто тридцать шестой отряд?

– Прости. Я не смогу пойти с тобой. Мне нужно остаться. Мне необходимо убедиться, что моей семье ничто не угрожает, и я буду спокоен, только если останусь с ними. Если я застряну в джунглях, то сойду с ума от беспокойства.

На его лице отразилось разочарование, и я почувствовал, что не оправдал его ожиданий.

– Ты был у Танаки-сана. Он рассказал мне о вашем разговоре.

Я сделал вялую попытку объяснить, в каких обстоятельствах оказался. Он прервал меня и тихо сказал:

– Не слишком об этом беспокойся. Конечно же, ты прав. Твоя семья без тебя не справится.

Я кивнул, благодаря друга за то, что он все понял, несмотря на разочарование. Это была одна из удивительных черт Кона – он столько всего понимал без слов.

– Ты понимаешь, что, когда японцы займут Пенанг, мой отец больше не сможет защищать господина Хаттона? Что охрану придется снять?

– Естественно. Им ведь нужно будет защищать собственные семьи. Именно поэтому я должен остаться. Я уверен, что Эндо-сан ничего не знал о покушении на отца, но в Куала-Лумпуре есть некий Саотомэ – он уже давно присматривается к нашей компании.

Мы какое-то время сидели молча. Я наслаждался обществом Кона и радовался, что познакомился с ним, потому что он стал мне ближе обоих братьев.

– Мы еще увидимся до твоего отъезда? – спросил я.

Сидеть у моря было так безмятежно здорово, что мне захотелось продлить наше с ним пребывание в этой деревне, такой далекой от забот остального мира.

– Вряд ли, – ответил Кон.

– Наверное, это будет нарушением правил безопасности, но ты дашь мне знать, куда тебя направят?

– Я попробую, – сказал он.

То, что я сохраню его местопребывание в тайне, было ясно без слов. Я протянул ему руку, и он обхватил ее своими.

– Береги себя, брат.

– Хорошо. И ты не лезь на рожон, – мой голос стал напряженным. – Я помолюсь за тебя в храме.

Он улыбнулся:

– Будь осторожен, ты превращаешься в китайца.

Подумав о двойственности жизни, я спросил больше у себя самого, чем у кого-то:

– Это ведь не так уж и плохо, правда?

Мин переоделась в ярко-красное ципао и вместе с мужем ходила от одного стола к другому, благодаря гостей за то, что те почтили их своим присутствием. У каждого стола мужу приходилось поднимать тост, и, когда они добрались до нас, он был уже довольно пьян.

– Это Ахок, – сказала Мин, потянув его за плечо и широко улыбнувшись Изабель. Его имя означало «счастливый», и в тот день, когда он стоял рядом с Мин, я думал, что ему действительно повезло. Он был коренастым, с короткими непокорными волосами, торчавшими в разные стороны, и с кожей, потемневшей от ежедневной работы на рыболовном траулере. Длинные руки бугрились мускулами, и я сразу представил, как он стоит в лодке, упершись ногами в палубу, и вытягивает улов. Он был совсем не похож на своего отца.

– Поздравляю, – сказал отец, пожимая ему руку.

– Спасибо вам за добрые пожелания, – сказала Мин и улыбнулась мне: – Все хотят с вами познакомиться. Спрашивают: «Кто этот необычный юноша?»

– Можешь им рассказать про меня. Но только хорошее, учти.

– Уже рассказала.

– Что ж, уже поздно, и нам пора ехать. Пусть у вас будет много детей и счастья.

Она снова улыбнулась и перешла к другому столу. Я подумал, что мы вряд ли еще увидимся. Теперь у Мин была своя жизнь в удочерившей ее деревне.

Уже сидя в машине, когда мы выезжали из деревни, я снова пожелал им всем счастья, прочитал про себя молитву, в которой упомянул всех, кого знал, даже Эндо-сана. Я молился так истово, так ревностно, что, открыв глаза, почти ожидал увидеть, как мои мольбы обрели осязаемую форму и стоят, охраняя нас, как гигантское святилище, вздымавшееся над морем где-то у берегов Японии. Я молил богов, покровительствовавших Пенангу и его жителям, никогда не терять своей неослабной бдительности.

Книга вторая

Глава 1

Отец придерживался старой традиции Хаттонов начинать каждый понедельник с семейного завтрака: мы должны были собраться вместе на первую трапезу новой недели.

Спустившись в столовую восьмого декабря сорок первого года, мы даже не подозревали о том, что произошло, пока мы спали. Онемев от ужаса, мы сидели за столом, а отец под шуршание газеты в дрожащих руках читал нам новости. В четверть первого ночи японские войска восемнадцатой дивизии высадились в Кота-Бару, на северо-восточном побережье Малайского полуострова со стороны Сиамского залива. Часом позже был атакован Перл-Харбор. До того утра я никогда не слышал о месте под подобным названием.

Ожидаемое полномасштабное нападение на Сингапур не состоялось. Вместо этого японцы предпочли продираться через сотни миль густых непроходимых джунглей и карабкаться по отрогам гор, испещрявших сердцевину полуострова. Я знал, кто посоветовал им эту тактику. Это был классический прием айки-дзюцу: не искать прямого столкновения с силами противника в Сингапуре, а тайно высадиться на восточном побережье, куда Эндо-сан ездил, когда я вернулся из Ипоха после поездки к деду.

Все утро слуги двигались по дому молча, без обычных тихих разговоров, которыми они сопровождали выполнение своих обязанностей. Я спрашивал себя, знал ли об этом Эндо-сан и как бы он отреагировал на эту новость. По лицу Изабель я понял, что она задавала себе тот же вопрос, и отвернулся.

В конторе я открыл окно и посмотрел вниз на улицу. Он связал меня с войной, с амбициями Японии, и осознание этого давило на меня, словно Эндо-сан надел на меня другую личину, тянувшую меня ко дну океана. Я старался дышать по правилам дзадзэн, но это не помогало.

Адмирал Том Филлипс, главнокомандующий британским Восточным флотом в Сингапуре, направил навстречу японскому флоту два корабля. Линейный крейсер «Рипалс» и линкор «Принц Уэльский» были лучшими в составе британской эскадры. На втором из этих кораблей находился Уильям; мы не отходили от радиоприемника, ловя скупые сводки о сражении, пробивавшиеся сквозь треск помех, делавший их практически нечленораздельными. Оба корабля потопили японские бомбардировщики, о чем нам сообщили на следующий день. Было потеряно больше шестисот жизней, и у нас не имелось возможности узнать, спасся ли Уильям.

Отец положил телефонную трубку. Я вошел в кабинет. Хватило одного взгляда на его перекошенное горем лицо, чтобы все понять.

Он наконец заметил, что я стою на пороге.

– Звонили из военно-морского штаба в Сингапуре.

– Уильям?

– Его корабль уничтожен японской авиацией.

Отец опустил лицо в ладони. Я колебался, не знал, что делать. Потом подошел к нему сзади и положил руки ему на плечи. Сквозь открытые окна слышался шум проезжавших по улице автомобилей. С Вельд Ки доносилась сирена отплывавшего парохода – обычные звуки, наполнявшие нашу жизнь уже много лет.

Без долгих раздумий я взял все в свои руки. Не отвечая на сочувственные вопросы служащих, сообщил им, что контора закрывается до прояснения ситуации. Подтвердил, что они будут по-прежнему получать жалованье. Позвонил Эдварду в Куала-Лумпур, попросил его вернуться на Пенанг и отвез отца домой. Поймав в зеркале заднего вида взгляд дядюшки Лима, сидевшего за рулем, я вспомнил предупреждение его дочери, что японцы придут и заставят нас страдать. Я отвел глаза и стал смотреть в окно.

– Что случилось? – спросила Изабель, вставая с ротангового кресла на веранде.

Сидевший рядом с ней Питер Макаллистер, увидев нас, тоже поднялся.

– Уильям погиб, – ответил я.

Изабель выслушала то, что мы смогли рассказать. Она молчала, но Макаллистер почувствовал ее боль и потянулся к ней, чтобы обнять.

Я вошел в дом и налил отцу щедрую порцию виски. Он взял ее, выпил и осторожно поставил стакан на стол.

– Твоего брата больше нет. Нет! Его корабль затонул в море.

Я подумал о его мечте превратиться в дельфина и плавать в глубинах, отныне – в поисках погибшего сына.

Изабель прислонилась к Макаллистеру и тихо заплакала. Мы стояли, а вокруг продолжался день: по небу плыли равнодушные облака, цветы мудро кланялись на ветру, деревья шуршали кронами, на глаза отцу падала упрямая прядь. Моя рука потянулась и осторожно отвела ее в сторону.

Как устроить похороны без тела? Можно было только провести поминальную службу и сказать пустые слова, чтобы печально вспомнить о жизни, когда-то полной до краев. Ничего другого нам не оставалось. Отец попросил меня организовать ее.

– Я просто не могу этого делать. Прости, что перекладываю все на тебя.

– Знаю, отец. Я справлюсь.

– Я не хочу совместную службу с другими семьями, – сказал он.

Мы были не единственными в своем горе, потому что вместе с Уильямом служило много других сыновей Пенанга. Над всем островом и улицами Джорджтауна повисла тяжелая пелена отчаяния.

Торговцы, у которых я покупал необходимое для службы, выражали мне соболезнования. «Пожалуйста, передайте отцу, что мы сочувствуем его горю», – говорили многие, и я благодарил за проявленную доброту.

Министерство прислало личные вещи Уильяма. Мы открыли помятую жестяную коробку и обнаружили конверт с фотографиями, которые я ему выслал. Отец перебрал их, взял одну и показал нам. Это был снимок, сделанный в тот день, когда он уехал из Истаны в Сингапур. Тогда мы еще улыбались, позируя дядюшке Лиму.

Изабель проплакала всю службу в церкви Святого Георгия, и я смотрел, как Макаллистер ее успокаивал. Мы с Эдвардом стояли по обе стороны от отца, лицо которого не выражало никаких чувств. Несмотря на принятое решение больше не видеться с Эндо-саном, глубоко в душе я надеялся на его присутствие. «Но вы же стали моим врагом, – мысленно сказал я ему. – Как же вы были правы. Мы вошли в круг боли и горя».

Служба была короткой, как мы и просили. Сквозь сидевшую на скамьях толпу я разглядел Эндо-сана. Наши взгляды встретились. Я покачал головой и закрыл глаза. Они так устали. Так устали. С того дня, когда нам сообщили печальную новость, я практически не спал. Я думал о последних словах Уильяма, обращенных ко мне в тот день, когда он уехал из дома, и о наших несбывшихся планах. Боль потери измотала меня так, что я едва стоял на ногах. Я отправлял свой разум в далекую точку, указанную мне Эндо-саном, но для этого требовалось постоянное усилие, сводившее все на нет и изматывавшее меня еще больше. Мне удалось сдержаться и развернуть вспять нахлынувшую волну горя. Схватившись за спинку передней скамьи, я заставил себя проявить самообладание, достойное твердости отца и оставшегося брата. Я не мог стать тем, кто подвел бы их, тем, кто потерял бы лицо семьи, уронив ее честь, поколениями остававшуюся незапятнанной. Груз нельзя было облегчить, ношу нельзя было разделить.

Мы вышли из церкви и вернулись домой. Отец захотел, чтобы вместо церковного кладбища, где покоились предыдущие поколения семьи, надгробие установили в восточном углу Истаны. Я заранее приготовил большую деревянную шкатулку и теперь попросил Изабель, Эдварда и отца положить в нее что-нибудь, принадлежавшее Уильяму.

В том месте, над которым должно было быть установлено надгробие, выкопали яму. Прежде чем закрыть шкатулку, я положил в нее «лейку» Уильяма. И потом шкатулку осторожно, как младенца в колыбель, опустили в разверстую землю и засыпали. Я молча попрощался с братом.

Дед подошел к зятю. Двое мужчин посмотрели друг на друга.

– Теперь я наконец знаю, что вы почувствовали, когда она умерла, – сказал отец.

– Отцы не должны проходить через такое, – ответил старик.

Он обеспокоенно посмотрел на меня, и я чуть заметно кивнул, чтобы показать ему, что держусь. Дед отошел от отца и сказал:

– Мне нужно вернуться в старый дом в Ипохе, чтобы сделать приготовления и найти безопасное убежище для прислуги.

– Сколько времени вас не будет?

– Не знаю.

– Вам будет непросто сюда вернуться, когда начнутся бои. – Мне хотелось, чтобы он остался со мной. – Вам правда не надо уезжать.

Он покачал головой:

– Если меня не будет в доме, ты знаешь, где меня искать. Я буду в безопасности.

Я отчаянно искал причины, по которым ему следовало остаться на Пенанге, но он остановил меня, взяв за руку.

– Ты должен позаботиться о тете и об остальной семье.

Он открыл мне объятия, и я бросился в них, пытаясь заглушить предчувствие, что никогда больше его не увижу.

Над нашими головами патрулировали небо самолеты. Охваченные страхом жители Пенанга обратились в бегство. Люди искали безопасности в казавшемся неприступным Сингапуре, а некоторые пускались в плавание до самой Индии. Но, как я тогда сказал Танаке, разве можно убежать от мировой войны?

В тот же вечер, после унылого ужина, отец сказал:

– Вам всем нужно уехать в Сингапур. Там будет безопаснее.

– Мы не собираемся бросать тебя здесь одного, – заявила Изабель.

Мы с Эдвардом ее поддержали.

– Нам надо ехать всем вместе, – сказал я.

Но отец упрямо отказался.

– Кто-то должен управлять компанией, – заявил он, и на это было нечего возразить. – Здесь наш дом, и мы прожили в нем всю свою жизнь. Малайцы никуда не уезжают, китайцы с индийцами – тоже. Я их не брошу. Если бы я это сделал, я бы никогда не смог сюда вернуться.

– Но мы все слышали, на что способны японцы. Женщинам здесь оставаться опасно, – сказал Эдвард, глядя на Изабель.

– Эдвард, я никуда не поеду.

– Мы должны позаботиться о безопасности компании и о собственной, – сказал отец. Он повернулся ко мне: – Ты можешь найти способ обеспечить нам безопасность, не компрометируя нашу репутацию? Можешь поговорить с господином Эндо?

Мне хотелось сказать, что в войну о репутации беспокоиться нечего. Вместо этого я покачал головой.

– Чтобы обеспечить себе безопасность, у нас не будет другого выбора, кроме как сотрудничать с японцами. Они хотят нашу компанию. Они хотят всю Малайю.

– Это совершенно неприемлемо, – тут же возразил Эдвард, сердито посмотрев на меня. – С ними нельзя заигрывать.

– Когда их войска войдут в Джорджтаун, они все равно ее отберут.

– Наши парни развернут их восвояси, – сказал отец, но уже не таким уверенным голосом, его эмоциональное равновесие было нарушено.

Я увидел представившуюся возможность и ухватился за нее, беря ситуацию в свои руки, восстанавливая его равновесие с помощью своего.

– Все равно нужно принять хоть какие-то меры. На всякий случай.

Он откинулся на спинку стула и, помолчав, сказал:

– Эдвард, с завтрашнего дня начинай обзванивать плантации и рудники. Скажи управляющим, чтобы уничтожили все склады и оборудование. А ты, – он повернулся к Изабель, – обрежь волосы. И надень что-нибудь из вещей Уильяма. Но пока мы не убедимся, что здесь безопасно, я хочу, чтобы ты поднялась на гору Пенанг. Одно слово – и я отправлю тебя в Сингапур, – добавил он, когда Изабель открыла рот, чтобы возразить.

Меня охватило облегчение. После нескольких дней растерянности отец снова крепко стоял на ногах.

Потом я спустился на берег. В этот краткий миг безвременья песок был еще влажным и шелковистым от недавно прошедшего ливня. Темные тучи мчались к острову, очищая небо над морем. Уже взошла луна, составляя бледную компанию нехотя садившемуся солнцу.

Низко над водной гладью летали птицы, а некоторые прыгали по песку, склевывая недавно вылупившихся крабов-привидений, почти невидимых. Я не видел, как они разбегаются по пляжу, но различал оставленные ими следы, словно строки, написанные рукой-невидимкой.

Было довольно холодно, ветер принес с собой след дождя, ставшего таким же невидимым, как детеныши краба, словно кто-то натер тучи на мелкой терке. У воды стояла одинокая фигура, глядя на море, и волны разворачивались вокруг ее ног маленькими свертками шелка. Я пошел к нему, чувствуя холод воды.

– Небо горит, – сказал он.

Я поднял голову. Оно горело. Солнце расцветило горизонт красным и охрой. Время от времени в небе взрывались яркие, беззвучные вспышки.

– Что это? – спросил я.

– Воздушный бой. Японские самолеты против британских. Война на небесах.

Я смотрел, не испытывая никаких чувств, будучи не в состоянии представить сражение в воздухе. Оно казалось таким бессмысленным и далеким. Было странно думать, что оно имело какое-то отношение к этому миру.

Он обернулся. Подсвеченное сзади заходящим солнцем лицо оставалось в тени. Я не говорил с ним с той ночи, когда увидел его на острове посылавшим сигналы в океанскую тьму.

– Спасибо за то, что пришли на поминальную службу моего брата.

Он протянул руку и нежно коснулся моей щеки.

– Никогда не говори того, чего не думаешь. Мы должны всегда быть честны сами с собой. Возможно, тебе даже хочется причинить мне боль. – Он вздохнул. – Я тебя не виню.

– Но я виню вас. Вы мне лгали. Вы использовали меня, использовали мое знакомство с островом. Вы просили меня показать его вам, чтобы все сфотографировать. И ваша поездка в Кота-Бару в прошлом году. Теперь я знаю. – Я увернулся от его руки. – И все остальное – все было фарсом, разве нет?

Он казался подавленным. Он поднял руки, словно думая, что может меня исцелить, но я отступил назад, и руки упали, повиснув как плети по бокам.

– Я больше не могу вам доверять, Эндо-сан.

– Помни, что я сказал тебе на приеме в честь Уильяма, – начал он, но замолчал, не в силах продолжить.

Я восстановил в памяти то, что он сказал на приеме: несмотря на то что мы скоро станем противниками, я никогда не должен забывать его чувств ко мне. Теперь в этом было мало утешения.

– Почему я никогда не могу поступить правильно? – озадаченно спросил я.

– О, ты поступишь правильно, мой бедный мальчик. Ты поступишь.

А вспышки над морем становились все ярче и чаще, озаряя темнеющее небо дождем падающих звезд.

Глава 2

Когда я шел вверх по улице к дому Таукея Ийпа, надо мной пролетела эскадрилья, оставив позади хвост из белых лепестков, медленно плывших вниз. Некоторые осели на макушках деревьев, где хлопали на ветру, озадачивая птиц. Остальные усеяли улицу и газоны, и я подобрал один из них.

Это была листовка, напечатанная на английском, китайском, малайском и тамильском языках. Она убеждала нас мирно сдаться и приветствовать Императорскую армию. Если мы это сделаем, никто не пострадает. Я аккуратно свернул бумажку и положил в карман.

Эти листовки падали с самолетов по всему острову уже неделю, пока все больше и больше малайских территорий сдавалось японцам. Порт был полон пассажиров, побуждаемых невысказанной, но почти осязаемой истерией и садившихся на корабли, которые должны были доставить их в Сингапур.

Я позвонил, но мне не открыли. Толкнув двери, я вошел внутрь и пошел вокруг дома туда, где стоял отец Кона, глубоко погруженный в свои мысли, и разглядывал свои отмеченные наградами белые орхидеи. Он увидел меня, и его взгляд прояснился.

– Ты, наверное, ищешь моего сына.

– Я надеялся, что он сказал вам, где его искать.

Он покачал головой:

– Он уехал. У меня нет от него новостей, и сомневаюсь, что будут. Пожалуйста, присядь.

Я присел на край деревянного ящика для цветов.

– Он говорил, что даст о себе знать.

Старик кивнул.

– Вы пытались помешать ему вступить в отряд?

– Нет. Разве я мог? Ты лучше всех должен знать, что у каждого из нас – собственный путь.

– Вы не уезжаете туда, где безопаснее?

Он покачал головой:

– Мой путь – здесь. – На миг он показался намного старше своих пятидесяти лет. – Если я уеду, кто встретит моего сына, когда он вернется?

– Кон очень похож на вас, – сказал я, пытаясь придумать, чем бы заполнить молчание.

У нас никогда не бывало особых тем для разговора, но мое сравнение ему явно понравилось. Наверное, в этом и заключалось отцовское счастье. Мы смотрели, как самолеты в небе заходят на новый круг.

– Он мой единственный сын. Я очень сожалею об Уильяме. Только богам известно, что бы стало со мной, если бы я потерял своего мальчика. Думаю, я бы не смог жить дальше.

– Не знаю, переживем ли мы все эту войну.

Он улыбнулся почти зловещей улыбкой и поднял брови.

– У меня нет никаких сомнений, что если кто-то и выживет, то это будешь ты. И я не думаю, что дело только во влиянии твоего учителя. Нет, я встречался с господином Эндо и совершенно уверен, что он не берется учить слабаков. Думаю, ты всех нас еще очень удивишь.

Я встал с цветочного ящика, недовольный оборотом, который принял наш разговор. В словах Таукея Ийпа были кости, как в рыбном филе, которое кусаешь, не думая о последствиях.

– Мне пора. Пожалуйста, сообщите мне, когда узнаете, где ваш сын.

До нас постоянно доходили сведения о зверствах, чинимых наступавшими с севера японскими войсками, и, несмотря на то что отец держал их при себе, я видел на его лице страх. Он достал из оружейного шкафа в кабинете винтовку и держал ее под рукой полностью заряженной. Коллекция керисов исчезла из библиотеки. Наши оловянные рудники и плантации на севере Малайи были все захвачены японцами, и мне пришла мысль, что отец никогда не передаст им семейную фирму. Я начал опасаться за его жизнь, и этот страх вырос еще больше, когда однажды, возвращаясь домой во влажных сумерках, мы увидели на подъездной аллее штабную машину. Над ее капотом поник белый флаг с красным кружком.

– Ублюдки, – произнес отец, выйдя из машины прежде, чем дядюшка Лим успел полностью затормозить.

Я бросился за ним в дом. В коридоре мы сразу же услышали голоса, и я остановился, увидев, как по лестнице спускается Горо, офицер из японского консульства, и с ним кто-то еще. Увидев нас, они остановились на полпути.

– Убирайтесь из моего дома, – сказал отец.

Посмотрев на японца, стоявшего рядом с Горо, я испытал необъяснимый страх. У него были узкие, немигающие глаза, короткие усы и очень короткая стрижка. Больше всего меня ужаснула не его военная выправка, а то, что на нем не было формы. Я тут же понял, что перед нами стоит сотрудник кэмпэнтай[75], тайной военной полиции, которая пытала беженцев на севере Малайи. Положив руку отцу на плечо, я попытался его сдержать.

– Ему недолго осталось быть вашим, – сказал Горо. – Он очень понравился Фудзихаре-сану.

Мужчина заговорил с Горо по-японски. Я хорошо понял его, но Горо перевел:

– Когда вы все сбежите отсюда, мы получим и вашу компанию.

– Мы никогда не сбежим, – ответил отец.

– Что вы сделаете, нас не касается. Мы всех вас отправим в лагеря или расстреляем.

Он указал на меня.

– Даже вашего полукровку-сына.

Мне нужно было найти способ их успокоить. Я поклонился и заговорил с ними успокаивающим тоном, когда в коридор вышла Изабель, наставив на Горо отцовскую винтовку.

– Отец попросил вас уйти. Я просить не буду.

– Изабель, опусти ее.

По мнению Изабель, Горо с сотрудником кэмпэнтай двигались недостаточно быстро. Она выстрелила в стену, обсыпав их щепками и крошками штукатурки. Спускаясь по лестнице, Горо прикрыл своего спутника, и они оба не сводили глаз с лица Изабель, пока не вышли через парадный вход. Я знал, что их чувство чести потребует найти способ отмщения.

Я повернулся к Изабель, по-прежнему державшей винтовку наизготове.

– Я мог бы все уладить, не настраивая их против нас.

– Ты всегда пытаешься их защитить, – сказала она с возмущением, равным моему.

– Я не делал ничего подобного. Я защищал тебя, – взорвался я. – А ты подвергла всех нас опасности.

– А кто братается с япошками? Ты бы слышал себя, свой тоненький покорный голосок! Ты пресмыкался перед ними без всякого стыда!

– Довольно! – вмешался отец. – Сейчас же убери оружие! Почему ты до сих пор здесь? Ты должна была укрыться на Горе.

– Я осталась, чтобы помочь прислуге упаковать вещи. И собиралась уехать вместе с ними.

Теперь я еще больше, чем когда-либо, осознавал, что нам нужно покинуть Пенанг, покинуть Малайю. Японцы взяли нас на заметку, и, если бы мы остались, они бы стали нас преследовать.

– Нам опасно здесь оставаться. Мы должны немедленно уехать в Сингапур.

Отец был непреклонен.

– Мы не поедем. Если хочешь, давай, – сказал он без всякого выражения. – Но если ты хоть чуть-чуть понимаешь, что значит быть частью нашей семьи – чего ты никогда не понимал, – то ты нас поддержишь! – Он замолчал, пораженный собственными словами. – Прости меня. Я не должен был этого говорить. Прости.

Прошла вечность, прежде чем я заговорил снова:

– Я останусь. Это и мой дом, другого у меня нет. Я останусь. Но я сделаю это на своих условиях, – сказал я и медленно пошел прочь, точно зная, какой выбор мне придется сделать.

В конце концов, все оказалось так просто и очевидно.

Я взял велосипед и поехал в японское консульство. На улицах было полно машин, многие везли на крышах большие кожаные чемоданы, разгоняя по дороге листовки с японской пропагандой. Мне вспомнились китайские похороны, на которых мне пришлось побывать как-то раз, когда умер один из наших конторских служащих. Монах, проводивший церемонию, раскидывал на ходу пачки ритуальных денег, и клочки бумаги взлетали в горячий полуденный воздух, извиваясь и корчась, как заблудшие души, которых они должны были ублажить, и беззвучно опускались на землю. Теперь же, когда с каждой проезжавшей машиной воззвания японцев взмывали вверх и снова летели вниз, словно их качал невидимый маятник, этот образ вернулся, и мне стало страшно. На моих глазах совершался погребальный обряд по моей стране, по моему дому.

Я сообщил часовому у входа в консульство, что хочу встретиться с Эндо-саном. Он открыл ворота, и я нажал на педали и проехал внутрь, мимо посадок бамбука и маленьких павильонов. Звуки мчавшегося транспорта исчезли, оставшись за воротами без права на вход. Японское правительство купило этот участок накануне Первой мировой войны, когда Япония с Великобританией поддерживали более дружеские отношения. Они даже заключили между собой тайное соглашение, по которому японский военно-морской флот получил разрешение патрулировать малайские территориальные воды, соглашение, которое теперь сработало против Великобритании, потому что японский флот основательно изучил береговую линию.

Большими затратами, как физическими, так и материальными, в консульском саду была создана сказочная, идеальная Япония. Я часто проезжал мимо, не обращая на нее никакого внимания, но теперь эта красота на фоне творившегося вокруг разрушения заставила меня остановиться и залюбоваться.

Над прудом нависла ива, а по водной глади расходились круги от пузырьков, выпускаемых сверкающими карпами. На краю пруда сидел на корточках человек и кидал им крошки. Я прислонил велосипед к дереву и пошел к нему по травянистому склону. Увидев меня, он улыбнулся, выбросил в пруд остаток крошек и отряхнул руки о брюки.

– Ну, что ты на этот раз затеял?

Он сказал это теми же словами, какие отец так часто говорил нам с Уильямом, и мне пришлось стряхнуть ощущение, что каждый мой жизненный шаг был предначертан задолго до моего рождения. «Это из-за войны», – подумал я. Она сломала и сдвинула с места все, к чему я привык.

– Мне нужно поговорить с вами и Хироси-саном, – сказал я.

Эндо-сан кивнул, и я последовал за ним в консульство. По сравнению с садом в нем кипела бурная деятельность. Армейские офицеры, все как один в сизо-зеленой форме, с целеустремленным видом бойко носили документы. Мы прошли в кабинет Хироси. Он поднял взгляд, увидел позади меня Эндо-сана, и в его глазах промелькнул скрытый триумф.

– Я хочу предложить вашему правительству свои услуги. Полагаю, полномочный посол в Куала-Лумпуре, Саотомэ-сан, утвердит мою кандидатуру.

Я репетировал эти слова всю дорогу от дома, бормоча их себе под нос, пока крутил педали, но выговорить их все равно оказалось трудно. Они выходили наружу, не желая принимать нужную форму, лишь растворяясь в моем дыхании. Я выбрал путь, который дал бы всем нам, всей нашей семье, верный шанс на спасение, и сворачивать было некуда. Шла война, и, конечно, никто не стал бы меня обвинять или даже вспоминать об этом, когда все закончится.

– Мы рассматривали возможность попросить тебя посодействовать нам в организации управления островом, – сказал Хироси, знаком приглашая меня сесть. Я остался стоять. – Ты знаешь наш язык и понимаешь нашу культуру и сможешь помочь в проведении нашей политики.

– Он может быть моим помощником, – сказал Эндо-сан.

– У меня есть одна просьба: позвольте отцу управлять его компанией, когда вы захватите Малайю.

– Все предприятия будут переведены в подчинение японскому правительству. Но, полагаю, знания и опыт господина Хаттона будут полезны, – сказал Хироси. – Мы подыщем ему роль в вашей семейной компании.

Он вышел из-за стола и положил руку мне на плечо.

– Раз ты становишься сотрудником консульства, первое, что ты обязан сделать, – это проявить уважение.

Он развернул меня лицом к висевшему на стене портрету императора. Я понял, что от меня требовалось, и низко и уважительно поклонился.

Глава 3

Отец приказал мне убедиться, что перед путешествием на гору Пенанг Изабель изменила внешность, насколько возможно. Я наблюдал, как одна из горничных, которая иногда подрабатывала парикмахершей для других слуг, стригла ее во дворе перед кухней.

– Это унизительно, – жаловалась Изабель, сидя на высокой табуретке с выпуском «Стрейтс-таймс» на плечах.

– Приказ отца.

Она не ответила. После случая с двумя японцами, угрожавшими реквизировать наш дом, наши отношения стали натянутыми. У меня в ушах все еще звучали резкие и такие несправедливые упреки, и мне было трудно ее простить.

– Это для твоего же блага. Чем больше ты будешь похожа на мужчину, тем безопаснее для тебя. Я принес в твою комнату одежду Уильяма. Когда закончите, можешь примерить.

Я оставил сестру и ушел в дом.

С короткой стрижкой и в одежде брата Изабель могла бы сойти за Уильяма, и на миг мы остро почувствовали его отсутствие. Отец выдохнул: «Боже правый!» Даже Эдвард притих. Изабель слабо рассмеялась, чтобы стряхнуть с нас уныние. Питер Макаллистер обнял ее, и я отвернулся, чувствуя внутри пустоту. Меня волновало, как сообщить отцу новость о том, что буду сотрудничать с японским правительством.

– От япошек бежит все больше народа, – сказал Макаллистер. Он стал проводить в Истане больше времени в разговорах с отцом, который постепенно смирялся с его присутствием в нашей жизни. – Сегодня я видел людей на набережной. Большинство спасается с одним чемоданом.

– Мы могли бы разместить кого-нибудь здесь, – предложил отец.

Макаллистер покачал головой.

– Они не хотят оставаться на Пенанге. Они хотят уехать чем дальше, тем лучше. Кстати, и нам советуют сделать то же самое.

Мы почти постоянно слышали сообщения о новых победах японцев. Они заняли все восточное побережье, а также северные штаты Перлис и Калентан у границы с Таиландом. Спустя годы историки обнаружат, насколько неподготовленным оказалось британское правительство, с какой беспечностью оно проигнорировало планы Японии на вторжение. Но тогда речь шла только о потоке беженцев, в основном европейцев, обосновавшихся в Малайе.

– Питер, я не уеду, я же сказал, – заявил отец. Он посмотрел на меня: – Как я смогу посмотреть в лицо тем, кто на нас работает, если мы соберем вещи и сбежим, оставив их япошкам?

Я заметил перемену в том, как теперь называли соплеменников Эндо-сана. Сравнительно вежливое «японцы» уступило место «япошкам» или, еще чаще, «проклятым япошкам».

– Судя по всему, проклятые япошки разъезжают по всей стране на велосипедах, – сказал нам Макаллистер.

Я молчал, вспоминая наш с Эндо-саном разговор в поезде из Куала-Лумпура, когда вагон проезжал мимо влажно сверкавших джунглей.

«Ничто не сможет сюда проникнуть», – сказал он, указывая на проносившиеся мимо массивные колонны деревьев, укутанные в густой папоротник и высокую растительность. Многие фиговые деревья снизу были укреплены корнями, выпиравшими в виде треугольных клиньев, толстыми и высокими, словно стены.

– Это не так, – возразил я. – Многие местные жители здесь либо ходят пешком, либо ездят на велосипедах. В джунглях есть дорожки, хотя их и не видно. Уильям рассказывал, что в министерстве лесного хозяйства можно достать хорошие карты, где они размечены.

– И эти карты легко достать?

– Думаю, да. Я спрошу, – ответил я и через неделю после возвращения из Ипоха передал Эндо-сану нужные карты.

Макаллистер обнял Изабель.

– Я не смогу проводить тебя завтра, дорогая. Мне нужно вернуться в Кей-Эл и заняться фирмой.

– Не беспокойтесь, я поеду с ней, – сказал я.

– Ты должен позаботиться о сестре. Нет, вы только представьте, нашу страну захватывает орава узкоглазых обезьян на велосипедах! У них пока неплохо получается, разве нет? – спросил отец.

* * *

Отец настаивал, чтобы наша женская прислуга и сотрудницы фирмы укрылись у нас в доме на горе Пенанг вместе с Изабель. Большинство, хоть и было благодарно за предложение, предпочло остаться со своими семьями, но некоторые согласились.

– Как насчет Мин? – спросил я у дядюшки Лима, когда он вез нас на станцию фуникулера у подножия холма. Отец ехал следом на «Даймлере» с горничными, которые решили поехать наверх.

– В деревне ее защитят. Она слишком далеко от города, чтобы японцы обратили на нее внимание.

– А вы?

– Я, разумеется, останусь с господином Хаттоном, – ответил он.

Преданность дядюшки Лима Ноэлю была бесспорна, но я подозревал, что истинной причиной его решения были обязательства перед моим дедом, о которых он всегда отказывался говорить, несмотря на все мои попытки что-нибудь выведать.

На станции фуникулера мы встали в длинную очередь людей с грузом вещей и провизии. Было очевидно, что не нам одним пришла в голову мысль отправить женщин в горы.

– По крайней мере, эти не сбежали, – заметила Изабель.

Я промолчал, хотя снова почувствовал боль неловкости, которая развела нас по разные стороны. Было ясно, что сестра пыталась помириться, но мешали остатки моего упрямого гнева.

Толпа состояла из англичанок, китаянок и малаек. Англичанки взяли с собой собак, и те лаяли и рвались на поводках, усиливая шум от прощаний и детского плача. Отец отошел поговорить с ними.

– Какой ужас, – сказала Изабель, пока мы смотрели, как он успокаивал женщин. – Напомни мне потом, чтобы я не превратилась в выжившую из ума старуху, для которой собаки важнее людей.

– Вы, англичане, все равно под конец выживаете из ума, – бросил я, не подумав.

Она слегка ткнула меня кулаком в плечо, как часто делала, когда мои слова ее раздражали, и ни с того ни с сего во мне сверкнула обида.

– Прости меня за то, что я тогда сказала. – Она продела руку мне под локоть и притянула меня к себе. – Ты был прав, нам нужно было уговорить их уйти.

Я отмахнулся от ее извинений, обрадованный, что возникшая между нами холодность уходит.

– Мы все были на грани срыва.

– Только не ты. Я тебе завидую. У меня не получается так хорошо контролировать чувства. Уильям всегда говорил, что из нас всех ты был самым отстраненным и хладнокровным. Самым англичанистым англичанином, если на то пошло.

Ее слова лишили меня дара речи. Значит, вот как семья меня представляла, – холодным и бесчувственным, хотя я всего лишь пытался скрыть свою неуверенность в собственном месте в порядке вещей? Я чуть не расхохотался, недоверчиво и с горечью.

Отец вернулся к нам и обнял Изабель. Очередь двинулась.

– Будь осторожна. Когда все наладится, думаю, тебе надо выйти за Питера.

Изабель сжала его крепче.

– Спасибо, папа!

Он отпустил ее и обратился к горничным:

– Надеюсь, там вы будете в безопасности. Я буду молиться за вас. Да хранит вас бог.

Они поблагодарили его, некоторые прослезились. Он обернулся ко мне:

– Позаботься о них. Завтра утром я пришлю сюда машину, чтобы тебя встретили. – Он помолчал. – То, что я сказал позавчера… когда в доме были эти япошки… – начал он.

Я прервал его:

– Не надо больше ничего говорить.

Он посмотрел на меня с благодарностью и обнял так крепко, как – я с удивлением это понял – мне хотелось всю жизнь.

– Ты хороший мальчик, – сказал он и быстро поцеловал меня в щеку.

Он стоял рядом, пока мы все не залезли в деревянный вагончик фуникулера. Двери вагончика не закрывались, и одной из женщин – я узнал в ней госпожу Рейли, жену ювелира, – пришлось выйти и ждать следующего. Фуникулер дрогнул и пополз вниз по склону, но потом, когда вагон на вершине горы поехал вниз, канатные шкивы закрутились и медленно потянули нас вверх. Мы висели на поручнях; все сидячие места были заняты пышными дамами среднего возраста, которые яростно обмахивались веерами, словно птицы хлопали крыльями в переполненной клетке. Нас трясло по рельсам, и, пока направленная вниз сила спускавшегося вагона тянула нас вверх, я чувствовал, как жара постепенно сменялась прохладой.

На вершине, выходя со станции, мы увидели, как мимо пролетела эскадрилья истребителей-бомбардировщиков, спикировавших на Джорджтаун. Я насчитал больше пятидесяти. Солнце высвечивало кроваво-красные круги на фюзеляжах и крыльях, делая самолеты похожими на зиявшие раны. Когда они сбрасывали высоту, серебристые, похожие на рыб силуэты превращались в темные точки. Через несколько минут над гаванью поднялись клубы дыма.

– Они бомбят город, – сказала Изабель. – Будь они прокляты!

Облачка дыма превращались в густые и черные столбы. Самолеты летали над городом, сбрасывая новые порции бомб. В гавани маленькая флотилия нарезала бессмысленные круги, словно стая оглушенных уток в пруду. Некоторые корабли загорелись, взорвались и стали тонуть. Женщины вокруг нас обезумели, одна зашлась криком, что должна вернуться домой. «Они придут сюда, они придут сюда!» – повторяла она.

– Она права. Что, если они начнут бомбить гору? – спросила Изабель.

– Не начнут, – ответил я, вспомнив дом в псевдотюдоровском стиле, которым заинтересовался Эндо-сан, дом, откуда был виден весь окружающий океан, особенно если вооружиться мощными телескопами.

Изабель услышала в моем голосе уверенность и решила не спорить. Мы дошли до Истана-Кечила. Я помог распаковать запасы провизии и сказал:

– Пойду прогуляюсь.

Казалось, прошло уже очень много времени с тех пор, как я был здесь с Эндо-саном, показывая ему красоту горы. Теперь, когда все его действия стали мне понятны, я ощущал глухое чувство утраты. Странно: у меня не было к нему злости, только отчаяние. Оно было примерно таким, как я и ожидал. Эндо-сан предал мою невинность, тут же заменив ее знанием, силой и любовью. Я спрашивал себя, не было ли во мне какого-то изъяна, раз я смог принять его предательство так спокойно, или практика дзадзэн оказалась более эффективной, чем я думал, сделав меня таким хладнокровным, как заметила Изабель.

Я сошел с дороги на перекрестке, ведущем к псевдотюдоровскому дому, и осторожно спустился по травянистому склону. Дым из порта и отдельных районов города был виден даже отсюда, и я пытался унять беспокойство об отце, надеясь, что он поехал прямо домой, как и обещал. У заднего входа я притаился и почти припал к земле. Калитка проржавела, а железный забор был обвит вьюном. Я потряс забор, убедился, что он выдержит, и перелез на другую сторону.

Дом казался пустым, но я ждал, спрятавшись за розовым кустом, напрягая слух, чтобы услышать топот собачьих лап. Через минуту я перебежал к стене и прислонился к ней. В темных окнах ничего нельзя было разглядеть. Я продолжил двигаться вдоль стены, пока не достиг угла, где остановился. На газоне стояла большая металлическая конструкция, похожая на миниатюрный подъемный кран. На ней, словно неутомимая мухоловка, непрерывно вращалась квадратная сетчатая антенна. Однако было совершенно ясно, что эта штуковина ловит не насекомых-вредителей, а радиосигналы. Рядом с антенной стоял шест, на котором рыбьим хвостом развевался флаг. На фоне белизны флага красный круг в центре казался еще ярче и более угрожающим.

Двери балкона на противоположном углу дома открылись, и до меня долетели стук шагов, щелк зажигалки, а потом голоса. Вниз потянуло слабым запахом табака. Из своего укрытия я видел двух человек, они были похожи на гражданских.

– Флот получил сообщение?

– Хай, полковник Китаяма, – ответил голос помоложе.

– Бомбежка прошла успешно?

– Хай, полковник Китаяма.

– Сообщите генералу Ямасите.

Я решил, что услышал достаточно, и тихо вышел тем же путем, каким вошел.

Я ушел перед рассветом, попрощавшись с Изабель. Накануне вечером мы с ней засиделись при свете свечей и проговорили всю ночь, чего раньше никогда не делали.

– Каково это – любить? – спросил я. – Ты столько раз влюблялась: сначала – в того парня из «Стрейтс-трейдинг», потом – в американского писателя, а потом – в австралийского фермера…

– Ничего списочек, да? – насмешливо улыбнулась она. – То, что я чувствовала по отношению к ним, и мои чувства к Питеру даже нельзя сравнивать. У него много недостатков, у кого их нет, но любовь помогает не обращать на них внимания, видеть вместо них достоинства. Раньше у меня так не получалось – я бросала тех, кого думала, что люблю, при первой же слабости, проявленной ими. Кстати, я должна извиниться за его высказывание про узкоглазых обезьян.

Я отмахнулся и налил ей еще вина. Оставаясь собой, Изабель позаботилась, чтобы у нее был щедрый запас того, что делает жизнь вкуснее, пусть даже пока приходилось прятаться от японцев.

– Что ты нашла в том, кто настолько тебя старше?

Она не торопилась с ответом. Я видел, как она перебирала формы, в которые хотела его облечь, но потом отказалась от них и создала новую.

– Меня привлекли его мудрость, уверенность в себе и знание, чего хочет от жизни. Мне не нужны его деньги, хотя у него их полно.

– «Любовь не есть любовь, коль в ней преобладает расчет», – процитировал я одну из любимых строк отца.

– Хоть кто-то из нас что-то впитал за те долгие вечера, когда он читал нам «Короля Лира», – сказала она, посмотрев в сторону.

Тогда я решился рассказать Изабель о принятом мною решении работать на японцев в надежде, что она поймет. Но она сначала опешила, а потом пришла в ярость.

– Как ты мог? Зная, какие зверства они творят?

– Я думал, что так смогу защитить интересы нашей семьи.

Она долго сидела молча, и я стал бояться, что между нами снова возникнет та напряженность, от которой мы избавились на станции фуникулера. Потом она вздохнула.

– Маленький братец, ты дурак, – сказала она не без доброты, и я увидел в ее глазах жалость. – Я бы предпочла умереть, чем просто подумать о работе на них.

Мы раздвинули шторы затемнения и вышли в сад, давя босыми ногами жемчужины росы на газоне, наполнявшем ночь терпким запахом, словно ковер из пряностей. На миг мне показалось, что никакой войны нет и что мы снова приехали сюда на каникулы.

Городские огни внизу погасли, и свет шел только от бушевавших пожаров. Время от времени, когда они находили себе новый источник пищи, в воздух взвивались языки пламени, и свет поднимался выше, окрашивая небо багрянцем, выжигая скопления звезд.

– Надеюсь, дома нашим ничто не угрожает, – сказала Изабель.

Я потянул за накинутую ей на плечи шаль. Она посмотрела в глаза и прислонилась ко мне.

– Они в безопасности, – сказал я и повторил снова, словно стараясь убедить самого себя: – Они в безопасности.

Мы с отцом переждали несколько дней, прежде чем попытаться добраться до конторы, потому что нас предупреждали не делать этого, пока ситуация не стабилизируется. Полицейские, докеры и государственные служащие уже исчезли, и везде расцвело мародерство.

Одно дело, было смотреть на дым с Горы и совсем другое – видеть понесенный городом урон своими глазами. Дороги в Джорджтауне были разбиты. Магазинные ряды, вспыхнувшие во время бомбежки, все еще горели, потому что пожарная станция была разрушена. На улицах валялись трупы – в основном погибли люди, которые вышли из домов посмотреть, откуда взялся шум в небе, и их тут же разорвало на куски пулеметной очередью. В воздухе стояла ужасная вонь, смешанная с запахом дыма от горевших бревен и вулканизированной резины, кучами лежавших в порту. Я едва мог вынести зловоние.

Здание «Хаттон и сыновья» не пострадало, хотя у «Гётрис», шотландской каучуковой фирмы, находившейся позади нашей конторы, снесло крышу.

Мы отперли двери и принялись складывать документы в коробки, уничтожая все, что могло оказаться полезным японцам.

– В чем дело? – спросил отец, почувствовав мою нерешительность.

Я покачал головой и ответил: «Ни в чем», – надеясь, что он не раскусит мою ложь. На самом деле я чувствовал себя так, будто меня заставили выпить коктейль, состоящий из противоположных переживаний. Я был официально назначен помощником Эндо-сана и, разрывая отчеты и папки и бросая их в огонь, чувствовал, что предаю японцев. Но, решив работать на японцев, я предал жителей своего острова. Я снова разрывался между двумя противостоявшими сторонами, и мне было некуда примкнуть. Когда же мне было суждено обрести самого себя, целого и неделимого, которого не разрывали бы во все стороны, каждая из которых рассчитывала на мою безоговорочную преданность и верность?

– Ты в порядке? – снова спросил отец.

– Просто думаю о прошлом, – ответил я, кидая горящую пачку бумаг в огонь прежде, чем обжечь руку.

– Прежней жизни уже не будет. А она у нас была замечательная, верно?

– У нас была лучшая жизнь на свете, – ответил я, невольно вторя похожим, полным сожаления словам многих беженцев-европейцев. – А где Эдвард?

– Он уехал в Кей-Эл с Питером. Им тоже нужно уничтожить документы.

Я подошел к окну. Разрушенный Джорджтаун разбивал сердце. Люди, доведенные до отчаяния, бежали в порт, все еще надеясь на свободную койку на отплывающем судне.

Отец посмотрел на часы.

– Собирайся, пройдемся до порта.

– Зачем?

– Хочу тебе показать кое-что и надеюсь, ты больше такого никогда не увидишь.

Мы заперли контору и пошли к Вельд Ки. Я держал голову повыше, глядя прямо перед собой, заставляя себя не смотреть на лежавшие вокруг трупы, дыша так мелко, как мог. Мы протиснулись сквозь толпу и увидели, что ворота на причал заперты на замок и взяты под охрану.

– Ноэль Хаттон с сыном, – сказал отец молодому британскому солдату, протягивая какую-то бумагу.

Постовой сверился со списком и открыл ворота.

– Где ваш багаж, сэр?

– Он нам не понадобится.

Мы вышли на пирс Светтенхема. Порт систематически разрушали при отступлении, и везде лежали огромные кучи обломков. Перед нами были останки всего пенангского военно-морского флота: верхушка потопленного корабельного корпуса, обугленные скелеты-каркасы судов, не ушедших на дно – многие еще горели, обдавая нас черным дымом при каждом порыве ветра. На поверхности моря качались трупы и корабельные обломки.

Большая толпа направлялась по пирсу в сторону пришвартованного к нему старого парохода. В воздухе повисло отчаяние, звучавшее в воплях младенцев и женских рыданиях. Многие несли по одному чемодану, все время оглядываясь через плечо. Я видел их глаза, но они прятали взгляд. В толпе было поровну гражданских и военных. Но все они были европейцами, и я почувствовал себя не в своей тарелке.

Охранник, на вид не старше Уильяма, остановил пожилую пару с четырьмя бульмастифами.

– Мне ужасно жаль, сэр, но собак на борт брать запрещается.

Женщина обернулась к мужу.

– Дорогой, но мы же не можем их бросить. Нельзя оставлять их проклятым япошкам.

– Послушайте, вы не могли бы просто нас пропустить? Эти собаки хорошо вышколены, они никому не причинят неудобства, – сказал мужчина.

Постовой покачал головой и остался непреклонен, несмотря на угрозы и мольбы пожилой пары. Наконец мужчина что-то прошептал жене, которая вцепилась ему в руку, но кивнула. Они нежно заговорили с собаками, погладив и приласкав каждую. Потом мужчина поцеловал жену и стал смотреть, как она поднимается по сходням. Когда она скрылась из виду, он сунул руку в карман и достал револьвер. Потом взял собак и увел их сквозь людскую толпу к дальнему концу пирса. Когда через несколько минут он вернулся к сходням, он был один и по его щекам текли слезы.

– Почему постовой у ворот спросил наш багаж?

– Я получил от военного ведомства приказ упаковать вещи и проездные документы, чтобы попасть на борт одного из последних кораблей до Сингапура. Нам было приказано не разглашать эти сведения никому из местных сотрудников или друзей. Англичане сдают малайцев япошкам. Мы все уносим ноги. Вот так. Даже господин Скотт уехал. А Генри Кросс отправил сыновей в Австралию.

Он стоял на краю пирса, и корпус «Парнгкора», принадлежавшего сингапурской пароходной компании, нависал над нами, словно волна, готовая разбиться о берег.

– Я не могу в это поверить. Неужели вот так все кончится?

– Мы тоже поедем? – спросил я, надеясь, что он наконец увидел происходившее моими глазами.

Он покачал головой.

– Нет. Только не так. Только не так. Мы останемся. Будем высоко держать голову. Мы сохраним имя нашей компании незапятнанным и сохраним лицо.

Я подумал, что жизнь, прожитая на Пенанге, перестроила его образ мыслей на восточный лад.

– Этот корабль – последний. После того как он отчалит, мы сможем надеяться только на себя.

Толпа толкала и теснила нас, спеша вверх по сходням. Я уныло смотрел, как люди взбирались на борт. Скоро не должно было остаться никого, никого, кроме нас двоих.

Когда поднимали сходни, отец взял меня за плечо. Я подавил внезапный порыв взбежать на корабль и закричать матросам, чтобы те пустили меня внутрь, позволили спастись из хаоса, в который превратилась моя жизнь. Пароход прогудел и стал отходить от платформы, затрясшейся мелкой дрожью. Люди стояли на палубе и смотрели на нас. Не было ни цветных лент, ни надувных шариков, ни веселья. Маленький мальчик, державший мать за руку, поднял вторую руку и помахал нам на прощание. Я отошел на шаг от отца, к самому краю пирса, и помахал в ответ. Это было прощание не только с местом, но и с образом жизни, даже целой жизнью, и мне подумалось, что тот маленький мальчик уже тогда понимал, что дни, в которые он рос, играл, жил, ушли безвозвратно.

Несмотря на то что отец отказался от тайного переезда в Сингапур, многие европейцы согласились на такой шаг. Практически все британское население, как гражданское, так и военное, внезапно исчезло, оставив слуг и друзей с чувством, что их предали. От этого чувства брошенности им было не суждено излечиться; уехав, англичане потеряли немыслимое количество лица.

Остров стал обиталищем привидений. Многие местные жители отправились в джунгли и отдаленные деревушки в горах, надеясь избежать встречи с японскими солдатами. Те, кто остался в городе, ходили с потерянным видом.

В последующие дни на улицы продолжали со свистом сыпаться бомбы, взрывая здания и сотнями убивая людей. Я сидел в конторе, пытаясь уничтожить еще больше документов, когда услышал и почувствовал взрывы. От взрывной волны здание пошатнулось, несмотря на то что по звуку до места взрыва было не меньше мили. Подойдя к окну, открытому, чтобы впустить ветерок, невзирая на уличную вонь, я увидел клубы дыма, поднимавшиеся над казармами британской армии. В небе хищными птицами кружили самолеты. Люди на улицах стали кричать. Раздались новые взрывы, от которых задрожали оконные рамы, покрывшись зубцеобразными трещинами, словно замерзшими вспышками молний. Впервые с начала войны меня охватил настоящий страх. Скоро мне в ноздри потянуло едким запахом дыма, и я закрыл окно, не способный ни дышать, ни думать.

Зазвонил телефон, отчего я вздрогнул. Звук звонка был чудовищно неуместным. Город ровняли с землей, а у меня звонил телефон. Я отупело смотрел на аппарат. И наконец снял трубку.

Это был Эндо-сан.

– Что ты делаешь в конторе?

– Просто навожу порядок, – слабым голосом ответил я.

– Езжай домой. В городе оставаться опасно. Скоро войдут войска. Уезжай сейчас же. – Он повесил трубку.

Скоро должны были войти войска. Я этого ждал, но это все равно казалось невозможным. У нас же была армия, хорошо экипированная и хорошо обученная. Неужели она не могла дать бой?

Меня тряхнуло очередным взрывом. На этот раз он прогремел ближе. А потом еще одним. Нужно было ехать домой. Бог знает, что мне было делать, если бомбили Бату-Ферринги. Я выбежал на улицу и тут же чуть не решил вернуться в контору и спрятаться там.

Дорога была испещрена воронками. Некоторые машины провалились в них носом, и их кузова торчали вверх, как корма накренившихся кораблей в порту. По асфальту текла кровь, густая, как машинное масло. Окна во всех домах были выбиты, и осколки стекла рассыпались по разорванным телам, как кристаллизованный дождь.

Прозвучал свист ветра, сверкнула обжигающая световая вспышка, и часть здания «Эмпайр-трейдинг» оторвало прочь. Меня швырнуло на землю, где я сделал кувырок укэми и вскочил на ноги, потеряв ориентацию в пространстве; в ушах безумно шумело.

Я добежал до сарая за зданием, где охранник-пенджабец обычно держал свой велосипед. Я надеялся, что он оставил его там, когда эвакуировался в горы. К моему облегчению, велосипед стоял на месте, прислоненный к стене. Вся одежда охранника исчезла, остался только «чарпой» – холщовая раскладушка, на которой он спал.

Я забрался на велосипед и покатил домой по улицам, запруженным велорикшами и повозками, на которых люди бежали из города. Каждому пришла одна и та же идея – убраться подальше и спрятаться в горах или отдаленных деревнях. Солнце жалило плечи, словно кнутом, и рубашка скоро прилипла к телу. Позади раздался новый каскад взрывов, сотрясавших землю и самые потаенные уголки наших сердец.

По пути мне не встретилось ни одного военного, и я гадал, куда они подевались, почему бросили нас на произвол судьбы. Я подобрал оброненную какой-то женщиной соломенную шляпу, радуясь хоть такой защите от полуденного солнца, и сердце мое ныло при виде лиц, охваченных ужасом.

На Эспланаде я остановился, последовав примеру многих. В небе над проливом два брюстера «Буффало» – с военного аэродрома в Баттерворте – давали бой японским истребителям, но у тех было явное численное превосходство. Японцы преследовали «Буффало», поливая трассирующими пулями, которые снизу казались вспышками света. Один из самолетов загорелся. Пока он падал, огонь набрал аппетит и поглотил его от носа до хвоста, превратив в пылающего мотылька. Самолет упал в море, и, когда пламя поглотила вода, до нас донеслись громкий всплеск и змеиное шипение.

Оставшийся «Буффало» заложил вираж и улетел прочь, и у меня вырвался стон, слившийся со стонами сотен других людей, которые, как и я, молча его приветствовали. Много лет спустя я узнал, что те два самолета было всем, что осталось от нашей воздушной обороны: два стареньких «Буффало» против японских военно-воздушных сил.

Несколько дней спустя я узнал, что британская армия заранее оставила свои позиции, бросив нас, когда стало понятно, что череда японских побед в северных штатах продолжится на юг, до самого Джохора. В арьергарде оставили только горстку младших офицеров, остальные части отбыли морем в Сингапур. Именно там армия планировала оказать последнее сопротивление. Не здесь, не на Пенанге. Здесь никакого сопротивления не планировалось.

* * *

Когда я добрался до Истаны, отец мерил шагами веранду.

– Слава богу, с тобой все в порядке. Я пытался тебе позвонить, но телефон не работает.

– В городе теперь опасно. – Я описал увиденный воздушный бой, и отец уныло покачал головой.

– Изабель удалось дозвониться. Станцию фуникулера на Горе разбомбили.

– Непонятно зачем. У японцев там радиостанция.

– Откуда ты знаешь, что у них на Горе радиостанция? – резко спросил он.

– Я ее видел.

– Тогда они должны были целиться в «Бель-Ретиро», – сказал он, имея в виду официальную резиденцию резидент-советника.

– Остальные слуги разошлись по домам?

– Нет.

– Думаю, пока им безопаснее оставаться здесь. Они смогут вернуться к семьям, когда закончатся налеты.

Отец согласился, но когда он предложил это прислуге, остаться решили только несколько человек. Когда я пожелал остальным удачи, некоторые, те, кого я знал с самого детства, посмотрели на меня с подозрением. Отец заметил это и, когда они ушли, сказал:

– Они считают, что ты помогал японцам.

– Ты тоже так думаешь?

Он помолчал.

– Да. Возможно, господину Эндо нужны были сведения от кого-то, кто знал Пенанг и Малайю. И ты ему их предоставил.

Я упал в кресло и закрыл лицо руками. Это был хороший повод все ему рассказать.

– Когда японцы займут остров, я буду работать на их правительство. – Несмотря на мое намерение говорить медленно и спокойно, слова выкатились кубарем.

Отец склонил голову и закрыл глаза. Его плечи поникли, словно от поражения, и его разочарование во мне повернулось у меня в сердце клинком кериса, рассекая дыхание и кровоток. Все время до этого он сохранял силу, и теперь я увидел, что у меня получилось то, что не удалось японцам, – поразить его дух, сделав надрез, от которого он стал уязвимым.

– Тогда ты превратился в того, кем господин Эндо научил тебя быть. Вот что он с тобой сделал. Ты предал всех нас, всех жителей Пенанга, – сказал он.

И ушел, оставив меня сидеть в одиночестве и размышлять о том, что я наделал.

Глава 4

На улицах Джорджтауна японские войска не встретили никакого сопротивления. Британские солдаты давно эвакуировались, в спешке оставив аэродромы и нефтехранилища нетронутыми, словно в подарок новым хозяевам на новоселье.

Ночью мы по очереди сторожили дом. По всему острову прекратилась подача электричества; отец был уверен, что мародеры ограничатся магазинами в городе, но нам всем было спокойнее, если кто-то следил за происходящим.

На следующее утро я надел строгий костюм и отправился на велосипеде в Джорджтаун. Во время поездки запах росы на траве и на листьях деревьев и тишина на дорогах прояснили мой разум.

На улицах было тихо; ни шума лоточников, разжигающих печи, ни металлического грохота открываемых ставней над магазинами. Даже бродившие по улицам бездомные собаки казались запуганными. Без криков кули и снующих туда-сюда судов порт казался безмолвным. Те, кому хватило храбрости или глупости, вышли из домов поглазеть; я присоединился к людям на обочине.

До нас донесся еле слышный топот марширующих ног. Постепенно звук становился громче – и на улице, ведущей в гавань, показались первые шеренги японских солдат. Кое-кто в толпе вокруг меня разразился приветствиями – это были те, кто верил, что страна освободилась от колониального владычества. В конце концов, японцы обещали вернуть ее под малайское правление. Некоторые подняли самодельные японские флаги, на многих красный кружок в центре был нарисован из рук вон криво, словно цветок, который насильно заставили расцвести.

Я столько времени слышал о них – и вот наконец увидел – и, как и многим другим, мне показалось невероятным, что эта кучка плохо одетых, неотесанных с виду солдат победила британцев.

Они шли, одетые в мешковатые брюки, высокие резиновые сапоги и свободные рубахи, заляпанные грязью; головы были прикрыты матерчатыми кепи c грязными назатыльниками, мечи вяло болтались, стуча по помятым фляжками для воды. На марше солдатам разрешалось пить только один раз в день, и одежда была удобна для джунглей, через которые им пришлось пройти.

Эндо-сан потребовал, чтобы я присутствовал на торжественной церемонии сдачи острова в официальной резиденции резидент-советника. Я выбрался из толпы и пошел к дороге, ведущей к главному входу. Солдаты маршировали вдоль затененной падуками подъездной аллеи, проложенной через сад, где жена резидент-советника когда-то устраивала званые чаи в поддержку своих любимых благотворительных обществ. В ушах раздался звон чайных ложечек по тонкому фарфору, нарастающий шум голосов и захватывающий и счастливый смех, соперничавший с журчанием бившей из фонтана воды. От тех времен остался только шелест листьев на ветру.

Я занял место рядом с Эндо-саном в саду перед главным входом в резиденцию. День обещал быть ясным, и утренний свет забавлялся с бусинами росы на газоне, давая им на миг сверкнуть, прежде чем превратить в пар.

От прежнего штата резидент-советника осталось всего несколько человек. Его семья уехала из Пенанга с первой волной эвакуации.

– Вашему отцу будет за вас стыдно, – сказал он, увидев меня рядом с японцами.

– Ему стыдно за меня не больше, чем за трусость британской армии, которая оставила остров без защиты.

Солдаты остановились перед Хироси, и командовавший ими офицер поклонился ему. Хироси повернулся лицом к нам и стал зачитывать документ, подписанный генералом Томоюки Ямаситой, японским главнокомандующим в Азии.

Я переводил всю церемонию, не обращая внимания на гневные взгляды резидент-советника и его подчиненных. С того дня я стал известен как «прихвостень», так местные называли коллаборационистов. В моем присутствии не было особой необходимости, потому что Хироси, Эндо-сан и командующий офицер хорошо говорили по-английски; это был рассчитанный ход со стороны японцев, чтобы представить меня англичанам в новой роли. Военный фотограф попросил нас позировать и сфотографировал для газеты.

Мы стояли на газоне, наблюдая, как без дальнейших церемоний спускали флаг Соединенного Королевства и темно-синий флаг Стрейтс-Сеттлментс. Флаг Японии – капля крови на белоснежном фоне – медленно взмыл к небу под Кимигаё[76] в исполнении военного оркестра. Я не подпевал, несмотря на то что Эндо-сан давным-давно дал мне слова. Под моим безучастным взглядом резидент-советника и его сотрудников увели в лагерь военнопленных. Я так и не узнал, что с ними потом стало.

Японцы немедленно начали расправляться с рыскавшими по Джорджтауну мародерами. Их выявляли с помощью информаторов, арестовывали и обезглавливали. Отрубленные головы насаживали на шесты, расставленные вдоль улиц. Очень многие казненные были невиновны, но на них указывали те, кто хотел свести с ними счеты. Наша кухарка, Ацзинь, оставшаяся с нами, вернулась с рынка, и я слышал, как она пугала остальных на кухне:

– Цзипунакуи поймали двух парней, которые обворовывали магазин мотоциклов, и отрубили им головы на площади перед полицейским управлением. Сами можете посмотреть. Головы так и остались на шестах.

Ее слушатели застонали от ужаса, но Ацзинь еще не закончила:

– А крови-то было, словно от свиней, что режут на рынке в Пулау-Тикусе! Говорю вам, эти цзипунакуи – настоящие звери!

Она увидела, что я подслушиваю у двери, и, торопливо подхватив корзину, вышла во двор.

Был установлен комендантский час, и нарушителей расстреливали на месте. Продукты и промтовары выдавались по карточкам, а фирмы и торговые компании были переданы под управление военного командования, хотя некоторым, в том числе «Хаттон и сыновья», разрешили остаться под управлением владельцев. К ярости отца, всю продукцию следовало отправлять в Японию на военные нужды.

От Эдварда или Макаллистера не поступало никаких известий.

– Надеюсь, с ними все в порядке, – сказал отец по пути на встречу, организованную Эндо-саном. Туда были приглашены владельцы предприятий и управляющие, которые не сбежали в Сингапур. – Ты понимаешь, что теперь работаешь на второго по могуществу человека на Пенанге? И, возможно, пятого во всей Малайе? Полагаю, нанять тебя обратно на прежнее жалованье у меня не получится?

Я попытался оценить его слабую попытку пошутить и улыбнулся, надеясь, что отец понял, в чем был смысл моего решения.

– Прости меня. Мне нужно было сначала обсудить это с тобой.

– Что сделано, то сделано. Ты бы все равно пошел работать на них, – сказал он, и краткий миг юмора и теплоты, возникших было между нами, исчез, смытый горечью в его голосе.

Нас проводили в переговорную, где когда-то резидент-советник решал дела управления островом. Солдаты таскали мебель с коробками – в здание переезжала администрация японского консульства. Нас приветствовал Генри Кросс, глава «Эмпайр-трейдинг». Несмотря на обстоятельства, он был так же хорошо одет, как обычно, и благодаря росту и ширине плеч казался самым значительным из собравшихся, пока не вошел Эндо-сан.

Я занял место рядом с ним и оглядел сидевших за столом. Многие лица были мне знакомы: управляющие компаниями, банкиры, владельцы фабрик, крупные предприниматели – все они некогда бывали в Истане на приемах, и меня, в свою очередь, приглашали в их дома. Я слегка кивнул Таукею Ийпу, собрался с духом и перевел взгляд прямо перед собой.

– Японское правительство назначило меня оказывать им содействие в переходном периоде, переводить и помогать всем нам в межкультурных вопросах, – начал я. Раздался предсказуемый возмущенный шепот, но я не стал обращать на него внимания. – Рядом со мной сидит господин Хаято Эндо, или, как он предпочитает, Эндо-сан. Он – заместитель губернатора. Господин Сигэру Хироси, новый губернатор Пенанга, передает вам свои извинения, так как ему пришлось отбыть в Куала-Лумпур, который, как вы, возможно, еще не знаете, вчера капитулировал.

Все потрясенно застыли; почти сразу раздался громкий недоверчивый гомон. Потрясенный и разгневанный отец взглянул на меня. Я не поделился с ним новостью о капитуляции Кей-Эла, и по его глазам было ясно, что он думал об Эдварде.

– Ты знал это и промолчал? Зная, что там твой брат и что я до смерти за него беспокоюсь?

– У него был мой личный приказ хранить все в тайне, – тихо сказал ему Эндо-сан.

Я смотрел на столешницу, не в силах поднять взгляд ни на одного из них.

– Мы собрались здесь для того, чтобы обсудить вашу роль в восстановлении острова.

Эндо-сан сразу же перешел на японский. Я переводил медленно, благодарный ему за то, что он отвлек внимание отца. Я обвел взглядом лица собравшихся, избегая отцовского. Они все безупречно скрывали тревогу, как и подобает опытным коммерсантам.

Перед встречей я спрашивал Эндо-сана, зачем ему понадобился переводчик, и он ответил:

– Я хочу слышать их ответы дважды. Ты удивишься, сколько всего они скажут, если будут думать, что я их не понимаю.

Ответ был убедительным и имел под собой основания. Но я начинал понимать, что моим главным предназначением было служить рупором японской пропаганды.

– Генерал Ямасита планировал передать ваши предприятия в полное управление представителей военного командования. Однако, по моему мнению, солдаты несильны в коммерции. Я предложил ему просто назначить советников и позволить вам помочь нам вести дела в ваших компаниях.

Судя по всему, Генри Кросс говорил за всех:

– Это совершенно неприемлемо. Какие полномочия будут у ваших советников?

– Все полномочия. Ваше присутствие необходимо только для того, чтобы обеспечить эффективность в работе.

– А если мы откажемся?

– Тогда ваше дальнейшее присутствие будет необязательно и мы устроим так, чтобы вас интернировали в трудовые лагеря. Условия в них могут оказаться не такими приятными, как те, которыми вы продолжаете пользоваться.

И все пошло гладко.

– Ты блестяще справился, – сказал Эндо-сан после совещания.

Среди тяжелой английской мебели он казался не в своей тарелке, и у меня появилось неуютное ощущение, что я вижу его во сне: олицетворение всего японского, он откинулся на спинку кожаного «честерфильда» за массивной плитой дубового стола.

– Я знаю, как трудно тебе приходится. По крайней мере, эти люди видят в сотрудничестве смысл.

Мне захотелось сказать, что это не сотрудничество, а принуждение, но это означало бы указать на очевидное. Увидев удрученную улыбку Эндо-сана, я промолчал.

– Твоя семья будет в безопасности, – сказал он, протирая глаза.

– Это все, чего я хочу.

– Все устроится… в конце концов. – Он смотрел на меня в упор. – Надеюсь, ты не собьешься с пути.

Японская армия продвигалась на юг до города Джохор-Бару, там войска пересекли дамбу через Джохорский пролив и вошли в Сингапур. Пятнадцатого февраля сорок второго года по губернаторскому радио передали о его официальной капитуляции, и генерал Артур Персиваль предстал перед генералом Ямаситой Томоюки, командующим японскими войсками в Малайе[77].

Фотография сдачи Сингапура, сделанная на фабрике Форда, где подписывалось соглашение, обошла газеты всего мира. Мы снова стояли по стойке «смирно» под японский гимн. Началась японская оккупация.

– Как и обещал генерал Ямасита, – объявил Хироси с гордостью в голосе, – Сингапур был преподнесен Божественному Императору в качестве подарка на день рождения!

Эндо-сан как-то рассказывал, что в детстве Хирохито проводил лето на морской вилле, принадлежавшей семье Эндо-сана, где бродил по отмелям, высматривая экземпляры для коллекции, так как уже тогда увлекался изучением морских организмов. Мне оставалось только гадать, в какого человека вырос маленький император, раз на день рождения ему хотелось порабощения чужих земель.

Я давно не слышал известий от тети Мэй и начал беспокоиться, думая, что она уехала из своего дома на Бангкок-лейн. Пока я ехал на велосипеде в город по дорогам, запруженным японскими войсками, меня несколько раз останавливали на блокпостах. Удостоверение, выданное Эндо-саном, избавляло от неприятностей, и мне не приходилось кланяться так же низко, как остальным. Отъезжая от очередного блокпоста, я услышал, как мужчину, забывшего поклониться солдату, ударили прикладом винтовки. Я заставил себя жать на педали, не обращая внимания на резкие окрики японцев. «Он научится, – думал я. – Он научится. Мы все научимся».

Я постучал в дверь тети Мэй. Окна и деревянные жалюзи снаружи были закрыты. Все было так не похоже на прежние времена, когда жизнь на улице била ключом. Исчезли даже осторожные кошки.

– Тетя Мэй! Это я! – прокричал я в дверную щель.

У меня появилось чувство, что улица была не так пуста, как казалось, и что из соседних домов на меня уставились любопытные взгляды. Я постучал еще раз.

Дверь открылась, и меня впустили внутрь. В тени коридора я увидел распухшее и бледное лицо. Меня затрясло от гнева.

– Солдаты?

Тетя медленно кивнула, мешал синяк на лице. Я усадил ее и осмотрел.

– Как ты себя чувствуешь? Тебе нужны лекарства?

– Нет-нет. Со мной все в порядке, – сказала она сдавленным из-за распухшего лица голосом.

– Как это случилось?

– Я не проявила должного уважения к японскому солдату.

– Тебе хватает еды?

– Хватает.

– Ты должна переехать к нам. Я помогу тебе собраться.

Она покачала головой:

– Со мной правда все в порядке. Я не могу поехать с тобой. У меня еще остались определенные обязательства.

– Тебе пора перестать беспокоиться за учеников; уверен, у них хватит ума на какое-то время спрятаться.

Она отказалась от моего предложения, а я бросил настаивать.

– Как дела у деда? Ты от него что-нибудь слышала?

– У него все в порядке. Японцы не причинили ему вреда. Он не выходит из дома.

– Хорошо. Я узнаю, можно ли будет получить пропуск и съездить к нему.

Она бросила на меня проницательный взгляд.

– Мне говорили, ты работаешь на японцев.

– Мне показалось, что это хорошая возможность спасти нашу семью. Разве не этому учил дед, что семья – это все?

– Будь осторожен. Многие с тобой не согласятся.

– Ты считаешь, что мне или нам всем что-то угрожает?

Она не ответила.

– Скажи тем людям, что я пошел к японцам еще и для того, чтобы предотвратить излишнее кровопролитие.

– Сказать я могу, но это только слова.

– Значит, теперь ты откажешься от моей помощи?

– Думаю, будет лучше, если ты пока не будешь сюда приходить. Соседи. Они напуганы и будут болтать.

Я встал со стула, чувствуя, что отказ тети Мэй от дома отнял у меня часть силы.

– Понимаю. Не надо меня провожать. – Я взял ее за руку. – Можешь считать, что я поступаю неправильно, но я обещал деду позаботиться о тебе и тебя не брошу.

Глава 5

Как я ни пытался, мне не удалось напасть на след Эдварда и Питера Макаллистера. Они растворились в массе европейцев, отправленных в трудовые лагеря. Изабель, уже спустившаяся с Горы, была сама не своя от беспокойства. Отец переживал за Эдварда и почти перестал есть. Со смерти Уильяма он очень похудел.

– Я ничего не могу сделать, Куала-Лумпур находится под командованием Саотомэ-сана, – сказал Эндо-сан, когда я обратился к нему.

Из кабинета Хироси донесся жестокий кашель, и Эндо-сан поморщился.

– Можно ему позвонить?

– Думаю, будет вежливее, если ты встретишься с ним лично.

– Тогда я попрошу вас выписать мне пропуск.

– Он тебе не нужен. Твое удостоверение разрешает тебе передвигаться без каких-либо ограничений. Сейчас ты его получишь.

Эндо-сан вынул из выдвижного ящика деревянную шкатулку и достал из нее маленький квадратный блок бумаги. Сделав на листке надпись красными чернилами, он осторожно приложил к ней печать.

– Это моя личная печать. Просто покажи ее, когда тебя остановят. У тебя не должно возникнуть никаких затруднений.

– Спасибо, сэнсэй.

Намек на сарказм он пропустил мимо ушей.

– Надеюсь, ты их найдешь. Но они – военнопленные. Помни об этом.

– Хорошо.

Он остановил меня в дверях.

– Пожалуйста, распорядись на кухне, чтобы всю посуду и столовые приборы, которыми пользуется Хироси-сан, отделили от тех, что находятся в общем пользовании. И их нужно тщательно стерилизовать.

– Хорошо. Доктор был прав, это туберкулез?

– Хай, – вид Эндо-сана выражал сожаление. – Чего нам только не приходится терпеть в угоду нашим правителям.

* * *

Со времени возвращения с горы Пенанг Изабель изнывала от беспокойства и бродила по дому неприкаянная и злая. Мы запретили ей выходить в город, несмотря на то что для нее, с остриженными волосами и в бесформенной одежде, риска почти не было. Узнав, что я собираюсь в Куала-Лумпур, сестра заявила, что поедет со мной.

Отец тихо, но твердо воспротивился:

– Ты никуда не поедешь. Это еще слишком опасно. По стране бесчинствуют солдаты.

До нас почти каждый день доходили новости об изнасилованиях и обезглавливаниях. Беженцев и деревенских жителей, попадавшихся на пути солдат, насиловали и закалывали штыками, иногда даже в обратном порядке.

– Я сделаю все, что смогу, чтобы их найти, – пообещал я, прикоснувшись к ее руке.

Изабель подняла другую ладонь и погладила мои пальцы.

Железнодорожное сообщение было восстановлено, но билет можно было купить только через военную комендатуру, и кэмпэнтай неминуемо получала сведения обо всех пассажирах.

За городом все казалось таким же, как раньше. Вскоре после отхода из Баттерворта поезд въехал в грозу, и я поднял окно. Листва на деревьях вдоль путей отяжелела от дождевых капель и размазывала их по стеклу, превращая вид за окном в дрожащее мутное марево.

Я спал урывками, окруженный китайскими коммерсантами, которым удалось получить проездные документы; теперь они тихо обсуждали состояние экономики. Процветал черный рынок, и японцы уже начали печатать деньги, чтобы усмирить инфляцию. Тогда я впервые услышал о «банановых банкнотах», ничего не стоивших японских деньгах, напечатанных на бумаге с изображением бананового дерева. «Айя, на них даже банана не купишь!» – жаловались торговцы.

Им было любопытно узнать, кто я такой. Сквозь сон до меня долетал шепот на хок-кьене: они пытались догадаться, европеец я или нет. Открыв глаза, я положил конец их домыслам на том же языке, посмеявшись над застывшими от неловкости лицами.

– Зачем вы едете в Кей-Эл? – спросил один из них.

– Собираюсь выяснить у цзипунакуев, где находится мой брат.

Их лица нахмурились.

– Ты его не найдешь. Европейцев отправляют в Сингапур. Или, еще хуже, в Сиам.

– Почему в Сиам? Япония же его не захватывала.

– Нет, но, чтобы сохранить свою территорию, они подписали соглашение. В ответ они разрешили цзипунакуям построить на севере железную дорогу. – Его голос становился все тише, словно убавляемый огонек керосиновой лампы. – О той железной дороге рассказывают ужасные вещи. Ужасные. – Торговец покачал головой, обведя взглядом попутчиков, ища у них подтверждения своим словам.

– С кем вы собираетесь встретиться в Кей-Эл? – спросил другой.

– С Саотомэ.

Поезд вошел в туннель, и я несколько минут не видел никого и не слышал из-за чудовищной мелодии грохочущих колес. Когда мы снова выехали на свет, торговец, который заговорил со мной первым, сказал:

– С этим человеком вам нужно соблюдать осторожность. Он опасен, у него очень странные пристрастия. Его возбуждает страдание.

Мне снова вспомнился обед с Саотомэ и девочка, которую ему привели. Во рту проступил сладкий вкус угря.

– Обязательно, – ответил я и поблагодарил их.

Эндо-сан договорился о встрече, и на вокзале меня ждал военный автомобиль, чтобы отвезти к Саотомэ. Я снова прошел по тихим залам и натертым коридорам посольства. Однако на этот раз меня провели в кабинет, который выходил в маленький сад, где были только камни и мелкая галька. Акасаки Саотомэ разравнивал гальку граблями, издававшими звук, похожий на стук костей для маджонга, так часто раздававшийся на улицах Джорджтауна, когда игроки мешали кости на столах, «отмывая» их. «Сад камней», – подумал я, вспомнив, как Эндо-сан описывал мне свой семейный сад в Японии. Предполагалось, что завитки и рисунки, созданные граблями, успокаивают разум, являясь подобием океанских волн.

Я ждал на пороге двери в сад. Сорванная порывом ветра, в воздухе закружилась стайка листьев, прежде чем упасть на гальку с нарисованными на ней кольцами и волнами.

– Полюбуйся, – сказал он. – Словно души в ловушке времени, а?

– Мне больше нравится представлять, что это корабли, захваченные каменным приливом.

– Каждый видит то, что ему хочется, – заметил Саотомэ, вешая грабли на гвоздь.

Когда он проходил по краю гальки, его деревянные гэта издавали успокаивающий, почти пасторальный звук. Я снова обратил внимание на то, как он красив, но для меня его внешность была запятнана воспоминанием о том, как он облизывал губы, залегшим в недрах памяти, как крокодил под глиняной коркой.

– Я проверил списки заключенных. Мне не встретилось ни имени твоего брата, ни Питера Макаллистера.

– Они были здесь, когда город сдался.

– Здесь был хаос; не сомневаюсь, что мы могли их обоих просто упустить. Или они могли сбежать в Сингапур.

Я покачал головой.

– Я так не думаю.

Он протянул руку и погладил меня по лицу. Внезапное прикосновение заставило меня вздрогнуть; Саотомэ улыбнулся.

– Я очень хорошо знаю о твоих способностях. Ты бы легко мог сломать мне шею. Но видишь, – он хохотнул, – мне такие способности не нужны.

Я снова увидел его улыбку, маленькую, как надрез, вытянутую в тонкую красную линию.

Он наклонился ближе, и я вдохнул его запах. Так пахли костры из листьев, и это с такой силой напомнило мне вечера в Истане, что я с наслажденим вдохнул еще раз. Уступить было так просто, но я отклонил голову, и он остановился, все еще держа руку на моей щеке.

– Нет?

– Нет.

– Ты же знаешь, что я могу позвать охрану.

– Вы не стали бы этого делать. Вам нравится, когда жертвы уступают вам по собственной воле. Это намного приятнее, чем брать их силой.

Его рука оторвалась от моей щеки.

– Ты дрожишь. Я не понимаю, почему ты мне отказываешь. Думаешь, Эндо-сан сильно от меня отличается? Что только потому, что он твой сэнсэй, он будет охранять и защищать тебя? – Саотомэ покачал головой. – Между нами намного больше сходства, чем тебе кажется. Он тот, кем еще недавно был я; и он станет таким же, как я сейчас.

Это объясняло мое к нему влечение, но я подумал об Эндо-сане, и ко мне жаркой волной вернулись силы, смыв чары Саотомэ.

– Может быть, в другой жизни, Саотомэ-сан.

– Тогда я подожду. Твоего брата с Макаллистером отправили в тюрьму Чанги[78], и они останутся там до окончания войны. Ты ничего не можешь для них сделать.

Я поклонился, как того требовали приличия, и ушел, оставив Саотомэ в саду из гальки с душами, застрявшими в приливе времени.

* * *

В глубине души я знал, что Саотомэ мне солгал. Правда была для него драгоценным ресурсом, он не стал бы ее раздаривать. В ожидании поезда я поменял билет и нанял велорикшу из тех, что выстроились в ряд у дороги перед вокзалом.

– Куда ехать? – спросил рикша, согнувшись над рулем велосипеда. Через плечо у него висело грязное полотенце.

– Тюрьма Пуду.

Он побледнел и огляделся вокруг.

– Это не очень хорошее место.

Я предложил двойную плату, и рикша согласился, недобро бормоча себе под нос. Тюрьма располагалась недалеко от вокзала, но он ехал целую вечность. Подъехав к воротам тюрьмы, он развернул коляску.

– Подожди меня здесь. Я заплачу еще.

Рикша отъехал в тень рамбутана и стал смотреть, как я стучу в тяжелую дверь. Открылось окошечко, и я сказал на официальном японском:

– Мне нужно встретиться с главным надзирателем. – Я показал удостоверение. – Я – ответственный по культурным вопросам на Пенанге, действую согласно полномочиям, полученным от Эндо-сана, заместителя губернатора.

Я задержал дыхание, надеясь, что, как все японские служащие, он не станет подвергать сомнению авторитет, к которому я воззвал.

Окошечко закрылось, но открылась дверь. Я вошел внутрь и позволил охраннику меня обыскать. Пришел другой охранник и повел меня в тюрьму. У меня тут же началась клаустрофобия, потому что это место было пропитано страданиями. Мы вошли, и заключенные, в основном европейцы в грязных набедренных повязках, молча уставились на меня, держась за прутья решетки, которая закрывала несколько камер, построенных над сводчатым проходом. Тюрьма оказалась забита военнопленными, от их вони мне стало плохо.

Меня провели в кабинет старшего надзирателя. Свет проникал внутрь через сломанную деревянную оконную раму у него за спиной, и, когда хозяин кабинета поднялся, я заморгал. Я поклонился так низко, что почти коснулся лбом стола, и представился.

– Эндо-сан не предупредил о вашем визите, – сказал старший надзиратель Мацуда, когда я объяснил цель своего прихода.

– Это моя ошибка. Я занимаюсь его корреспонденцией и… Понимаете, я еще не выучил до конца свои обязанности. Надеюсь, что вы не сообщите ему о моем промахе.

– Вы очень хорошо говорите по-японски.

– Спасибо. Я с детства очень интересуюсь японской культурой. Мне кажется, мы можем почерпнуть из нее много полезного.

– Я рад, что вы так считаете, потому что мы – культурная нация. Итак, скажите мне имена тех, кого вы ищете.

Я назвал имена, подчеркнув, что их обладателей хотят перевести на Пенанг из-за их опыта и знаний в организации плавки олова. Он открыл толстый журнал и полистал страницы. Я успокаивал себя и старался побороть нетерпение. Он хмыкнул, и его пальцы перестали ползти по странице.

– Макаллистер, Питер, сорок семь лет, – прочитал он, сделав паузу, чтобы правильно произнести имя, но у него все равно не получилось.

Я заметил, что когда японцы говорили по-английски, они могли произносить раскатистый «р», на «л» они всегда спотыкались, в конце концов произнося его как «р». Старший надзиратель не стал исключением. Любопытно, но китайцы испытывали ровно противоположные затруднения.

Мацуда посмотрел поверх очков.

– Он был здесь, но потом его отправили в Сиам, на границу с Бирмой.

Я старался не показать, как у меня упало сердце, когда его пальцы снова набрали скорость.

– Хаттон. Он ваш родственник?

Я покачал головой, надеясь, что Мацуда не очень хорошо знаком с английскими фамилиями.

– Это распространенная фамилия, совсем как «Мацуда», – сказал я первое, что пришло в голову.

Он рассмеялся:

– Хай. У нас в тюрьме служат два Мацуды. Можете представить путаницу. А, вот и он – Эдвард Хаттон. Отправлен на бирманскую границу две недели назад, с той же партией, что и Питер Макаллистер.

– А что происходит на границе?

– Мы строим дорогу, чтобы соединить Китай с Малайей. Будет легче перебрасывать продовольствие и войска, нет?

– Что мне нужно сделать, чтобы этих двоих перевели на Пенанг?

Он почесал щеку.

– Вам нужно написать в управление Саотомэ-сана. Только у него есть полномочия переводить пленных. Он действует на основании распоряжения генерала Ямаситы.

Последний огонек надежды угас.

– Тем, кого вы ищете, очень не повезло. Я еще не слышал, чтобы кто-нибудь вернулся с границы живым.

Мацуда покачал головой. Было понятно, что, несмотря на свою работу, в душе он остался порядочным человеком и жестокости войны сильно его коробили.

Он проводил меня до выхода из тюрьмы. Прежде чем охрана успела закрыть тяжелые двери, он сказал:

– Мацуда – не такая уж распространенная фамилия. Второй Мацуда, который здесь служит, – он посмотрел мне прямо в глаза, – тот, другой Мацуда, приходится мне младшим братом. Очень сожалею, что не смог вам помочь. Мне было бы невыносимо потерять брата.

Я поклонился ему со словами: «Домо аригато годзаимасу, Мацуда-сан».

Он не стал кланяться, вместо этого протянув руку.

– Если вы смогли научиться кланяться, как мы, может быть, я смогу научиться пожимать руку, как вы, гайдзин?

Я пожал ему руку.

Когда я вернулся, Изабель выбежала на веранду.

– Их обоих отправили на строительство железной дороги в Бирму. Мне очень жаль.

Она слегка пошатнулась, но быстро обрела равновесие. Я протянул к ней руки, но она не двинулась с места.

– Твои японские друзья… – начала она. – Как Эдвард с Питером могли им навредить?

Мои руки упали вниз пустыми, а она отвернулась и ушла.

– Я знаю, что ты сделал больше, чем мог, – сказал отец, когда вернулся из конторы, где работал с представителями японской армии. – Остается только надеяться, что она тебя простит.

Он на секунду задержался, потом решил, что ему больше нечего сказать, и ушел в свою комнату.

Я спрашивал себя, действительно ли сделал все, что мог и что еще я должен был сделать. И решил встретиться с Эндо-саном.

Увидев, как я вытаскиваю лодку из приливных волн, он обрадовался.

– Я по тебе скучал. Саотомэ-сан чем-нибудь помог?

– Нет, ничем.

Я всмотрелся в лицо Эндо-сана, и в памяти всплыли слова Саотомэ: «Он – тот, кем еще недавно был я». Неужели Эндо-сан в конце концов превратится в него? Культурного, утонченного, но с налетом равнодушия, которое постепенно просачивалось в его кровь, чтобы в итоге завладеть всем существом?

– Но тебе все же удалось хоть что-то выяснить. Моя личная печать пригодилась? – спросил он, слишком хорошо меня зная.

– Да. Их отправили на строительство железной дороги.

Он со свистом втянул воздух.

– Мне очень жаль.

– Вы знали о… склонностях Саотомэ-сана?

– Да.

– Знали, и все равно послали меня туда, к нему?

– Я знал, что ты устоишь. Поэтому я был рад, что сестра с тобой не поехала. Если бы он не смог получить тебя, он бы взамен захотел ее, а о ее силе мне ничего не известно.

– Он сказал, что когда-то был таким же, как вы. И что вы со временем станете таким же, как он.

– А ты что думаешь?

– Думаю, что вы хотите, чтобы я этому помешал.

– Ты наконец-то становишься взрослым.

На меня навалилась усталость, накопившаяся за поездку в Куала-Лумпур. Мне было невыносимо вспоминать, с каким лицом отец меня выслушал.

– Можно переночевать здесь?

– Конечно. Давай пойдем приготовим ужин. У меня на вечер много работы. Хироси-сан все чаще отсутствует.

– Как он себя чувствует?

– Хуже. Я посоветовал ему попросить о переводе домой, но он отказывается.

– Может быть, он сможет восстановить силы в доме на горе Пенанг? – сказал я, не подумав.

Эндо-сан внимательно посмотрел на меня.

– В доме на Горе? Да, это хорошая мысль.

Мы шли по тихому пляжу к огоньку его дома, мерцавшему сквозь подвижные просветы между деревьями, а у нас за спиной погрузился в пучину день.

Глава 6

Через несколько месяцев, после того как японцы одержали победу над Малайей, жизнь постепенно наладилась, словно взвесь осела в пруду. Мы жили в постоянном страхе, окутавшем нас, как кокон, пока не перестали его замечать. Иногда что-то происходило, словно пруд взбаламучивали палкой, и мы снова становились перепуганными и взбудораженными, притупившийся было страх снова обострялся.

Я каждый день ездил на работу с Эндо-саном и его армейским шофером. И каждый день отец в угрюмом молчании наблюдал, как меня забирает черный «Даймлер», когда-то принадлежавший ему. Изабель со мной не разговаривала, оставшиеся слуги смотрели на меня, как на пустое место. Я никогда раньше не чувствовал себя в такой изоляции. В японской же администрации я чувствовал себя почти как дома. Там ко мне относились куда приветливее, чем в семье.

Мне выделили небольшой стол рядом с кабинетом Эндо-сана. В здании еще оставалась часть мебели и вещей, раньше принадлежавших резидент-консулу. Когда я занимался документами и отчетами, сверху на меня смотрел портрет императора Хирохито.

Я стал делопроизводителем: составлял документы и готовил черновики ответов военным и гражданским чиновникам по всей стране. Я переводил приходившие из Сингапура консульские инструкции: открыть школы и проводить обучение на японском; каждый должен кланяться японскому флагу и научиться петь Кимигаё на работе и в школах перед началом каждого рабочего или учебного дня. Мне также приходилось переводить сводки о казнях, что наполняло меня возмущением и выводило из себя. Эти сводки расклеивали в людных местах по всему Джорджтауну. Под всеми переведенными документами стояло мое имя. Мне было интересно, сколько еще было в Малайе тех, кто оказался в таком же положении, заработав дурную славу «джао-коу» – «прихвостней».

После работы я тренировался с Эндо-саном или персоналом консульства. Горо, офицер, обозвавший меня полукровкой, меня избегал, но в обшитом деревом додзё я видел, как он устраивал спарринг с другими офицерами на сосновом полу. Горо был грубым и быстрым, а его движения – жесткими, рассчитанными на уничтожение противника. Я изо всех сил старался, чтобы время наших тренировок не совпадало.

В один из дней, когда его самочувствие улучшилось, Хироси созвал владельцев крупных предприятий и видных представителей общин Пенанга и сообщил им, что Саотомэ в Куала-Лумпуре издал приказ, чтобы китайские коммерсанты каждого штата внесли в правительственную казну по пятьдесят миллионов малайских долларов.

– Но это нелепо, – возмутился Таукей Ийп. – У нас нет таких денег.

Ему вторил гул собравшихся.

– Этим вы продемонстрируете преданность императору. Нам продолжают сообщать, что отдельные антияпонские элементы пытаются нанести нам урон. Такую информацию получает Фудзихара-сан, – покашливая, сказал Хироси, имея в виду маленького тихого человечка, который возглавлял местный отдел кэмпэнтай.

Фудзихара был угрюмым, с проницательным взглядом и тонким ртом, окаймленным маленькими усиками той модной формы, которая особенно нравилась японским крайним националистам. Я пытался не иметь с ним дел, зная, что он не забыл день, когда Горо привез его в Истану и моя сестра в них стреляла. Эндо-сан заверил меня, что Истана не будет реквизирована, но мне не хотелось давать японской тайной полиции лишнего повода для конфискации нашего дома.

Кэмпэнтай пользовался дурной славой, и мне не хотелось знать, скольких невиновных его сотрудники ночью вытаскивали из постелей, потому что на тех указали информаторы в масках, и семьи больше никогда их не видели. Именно такие вещи баламутили осадок нашего существования.

Китайские предприниматели выходили с совещания, и я чувствовал на себе их презрение. В их глазах я оставался в достаточной мере китайцем и был все равно что бродячая собака, роющаяся в объедках.

Выходя из переговорной, я почувствовал, как Фудзихара направляется ко мне. Я напрягся, не зная, что ему нужно.

– Ты – находчивый парень, Филип-сан, – по тому, как он это сказал, было понятно, что он хочет довести до моего сведения, что кэмпэнтай держит меня под колпаком. – Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– Буду рад помочь, если это в моих силах.

– Мне необходимо пианино. Хорошее, самое лучшее, какое сможешь найти. Обыщи людей. Объясни им, что это мой приказ.

Он записал адрес реквизированного им дома. Адрес я хорошо знал. Этот дом принадлежал семье Торнтонов, которые предпочли оккупацию эвакуации.

– А что стало с теми, кто жил по этому адресу?

Фудзихара улыбнулся, и я попытался унять дрожь.

– Тебе и твоей семейке повезло, что я нашел другое жилье, которое пришлось мне по вкусу. – Он вышел из комнаты, бросив через плечо: – Найди мне пианино. Горо, мой помощник, поедет с тобой. Даю тебе неделю.

Я обсудил этот вопрос с отцом и сказал Горо, что мы готовы предложить Фудзихаре собственный инструмент. У нас дома стоял «Шуманн», небольшой кабинетный рояль, подходящий для гостиной; изначально его покупали для Изабель, которая уже много лет как потеряла к нему интерес. «Шуманн» пользовался на Пенанге популярностью из-за своей устойчивости к местному климату. Сначала отец не хотел его уступать – он все еще злился на мое решение работать на японцев, – но я знал, что его обостренное чувство справедливости потребует, чтобы жертву принесла именно наша семья, и ничья другая.

Узнав о моем предложении, Фудзихара вежливо отказался, сообщив, что, по его сведениям, данная марка не отличается особым качеством. Мне ничего не оставалось, кроме как вспомнить фамилии тех, у кого дома были пианино, и разослать им письма с просьбой нанести им визит и осмотреть инструменты.

Я прекрасно понимал, что и в этот раз истинным намерением Фудзихары было выставить меня напоказ, показать, как японцам удалось переманить сына известного семейства на свою сторону.

Разумеется, наши посещения вызывали немалый страх, и, несмотря на то что я старался сделать визиты как можно более краткими и деловыми, это удавалось мне реже, чем хотелось бы. Меня всегда сопровождал Горо, который явно получал удовольствие от всего происходящего. К моему удивлению, он пробовал звучание каждого инструмента, который мы осматривали, играя с мастерством, которое даже мне казалось более чем высоким и резко контрастировало с мозолистыми руками и отсутствием во время игры всякой мимики. Сцены получались странноватые: японский офицер играл на пианино, я молча стоял рядом, а вокруг собирались напуганные и возмущенные домочадцы, которым не разрешалось садиться и они должны были стоять и смотреть. Это навело меня на мысли о пьесе, предназначенной для голодных духов, которую мы с дедом видели на городской площади Ипоха. Мне казалось, что Горо играет для невидимой аудитории, чье зловещее присутствие было почти осязаемым.

Во всех домах, куда мы заходили, Горо действовал одним и тем же образом. Он широким шагом входил внутрь и требовал отвести его к инструменту. Потом садился за него и полчаса играл одни и те же монотонные произведения, снова и снова. В конце концов в четырнадцатом доме из списка мое раздражение дошло до точки, и я спросил:

– Вы не могли бы играть что-нибудь другое?

Искренне оскорбившись, Горо перестал играть. Потом поерзал на стуле и положил руки на колени.

– Фудзихара-сан считает, что Das Wohltemperierte Klavier[79] состоит из величайших когда-либо созданных музыкальных произведений, и я ним согласен. Präludium und Fuge[80] – особенно две пары из первого тома, которые я выбрал для пробы, – нравятся ему больше всего, и он часто их исполняет. Как я пойму, какой инструмент подойдет ему лучше всего, если я не оценю его с помощью музыки, которую он будет на нем играть?

Этот всплеск эмоций и беглый немецкий Горо застали меня врасплох.

– Уж тебе-то следовало бы знать, что мы – не нация бескультурных дикарей.

Я перевел тираду Горо о музыке Баха хозяину дома, китайцу средних лет. Несмотря на то что на первый взгляд он жил один, я почувствовал в доме присутствие женщин, которых он, без сомнения, спрятал, завидев наше приближение, – я всегда старался объявить о нашем приходе так громко, как только мог. Мы находились в гостиной на первом этаже, и, когда Горо снова принялся играть, я невзначай поднял глаза к потолку, который, как почти во всех домах, где мы успели побывать, был сделан из деревянных реек. Мой взгляд пробежал по всей его площади, и мне показалось, что я увидел глаз, пристально следивший за мной через дырку от сучка. Я на секунду задержал на нем взгляд, и хозяин это заметил. Чтобы отвлечь меня, он сказал:

– Японский офицер сделал очень осведомленное и правильное замечание, – тон у него был заискивающим. – Музыка Баха – безупречна.

– Я не спрашивал вашего мнения, – ответил Горо по-английски.

Он вернулся к клавишам и сыграл новую мелодию, только на этот раз объявил название по-немецки, словно чтобы подчеркнуть для меня утонченность своего народа:

– Präludium und Fuge VI d-moll.

Я пропустил сказанное мимо ушей и посмотрел прямо перед собой, отправляя разум в привычную точку для медитации, но на фоне боя по клавишам это оказалось непросто. Тут наступила зловещая тишина, и я вернул себя в настоящее. У меня по коже побежали мурашки в предчувствии чего-то ужасного, потому что Горо еще ни разу не останавливался, не доиграв произведение до конца.

– Мы возьмем это, – сказал он и встал. Он погладил пианино:

– Оно звучит лучше всех.

Он указал на меня, потом на хозяина инструмента:

– Переведи ему. Хватит на сегодня марать язык английским.

– Это «Бехштейн», – сказал хозяин, когда я перевел ему намерение Горо забрать инструмент. – На острове такого больше ни у кого нет.

– Кто на нем играл?

– Моя внучка. Ей тоже нравился Бах.

– В клавишах чувствуется знакомство с музыкой великого композитора. Но оно немного расстроено, – заявил Горо, нахмурив брови, отчего его лоб прочертила серпообразная линия. – Ты не выказывал ему уважения, обеспечив должный уход.

Он дважды ударил несчастного старика в грудь, и я отчетливо услышал звук сломавшихся ребер – два точных, необратимых щелчка. Старик вскрикнул, и я подбежал к нему из-за другой стороны пианино. Он корчился в конвульсиях на ковре, близкий к шоку, и я не мог ничего сделать, только стоять и смотреть. Мои глаза нашли дырку от сучка в потолке, и я медленно покачал головой, предупреждая того, кто там прятался, не спускаться.

Единственным шансом для старика остаться в живых был наш немедленный уход, чтобы семья могла оказать ему помощь. Я сдержал порыв ударить Горо и холодно произнес:

– Так вы доказываете мне, что вы – не нация бескультурных дикарей?

Он был слишком ошарашен, чтобы быстро найтись с ответом, и я воспользовался возможностью увести его разум в нужном мне направлении.

– Я хочу, чтобы мы ушли. Сейчас же. Я пришлю людей забрать пианино, – сказал я и вышел из дома.

К моему облегчению, Горо без промедления последовал за мной.

Потом от солдат, которых я отправил за инструментом, я узнал, что старик не пережил нанесенной травмы, – удары Горо смертельно повредили его сердце. Я отменил сделанные было приготовления заменить реквизированный инструмент нашим, потому что уже ничто не могло вернуть его к жизни.

Фудзихара оказался в восторге от «Бехштейна» и настоял, чтобы я пришел к нему в гости послушать его игру. Я не мог отклонить приглашение, потому что это означало бы оскорбить его. К своему разочарованию, я убедился, что Горо был прав относительно музыкальных предпочтений Фудзихары, когда мы выбирали пианино. Я с трудом высидел представление и, когда он пригласил меня снова, нашел предлог не прийти, что без сомнения заставило его почувствовать себя оскорбленным.

Но у меня были другие причины для беспокойства: Изабель по-прежнему отказывалась со мной разговаривать, даже когда я передал ей письма от Макаллистера с Эдвардом.

– Сегодня я получил их от Эндо-сана.

Отец открыл письмо Эдварда и пробежал его глазами.

– Ничего конкретного. Цензоры вымарали целые строчки. Он здоров, не в Малайе, но мы это и так знали. – Он отдал письмо мне.

Письмо было бессвязным, прерываясь на вымаранных предложениях.

– Как Питер? – спросил он у Изабель.

– Новости есть. Ничего хорошего. Он в Таиланде. Посмотри, он пишет: «Скоро ИАстма Моя обострилась…»

– Старый плут Питер, – сказал отец, и его лицо осветилось мимолетной улыбкой. – Пожалуйста, поблагодари господина Эндо.

Изабель сложила письмо, и я знал, что она еще раз перечитает его у себя в комнате, наслаждаясь каждым скупым словом.

– И включи мою фамилию в список тех, кто должен внести деньги, – добавил отец.

– Зачем? – Я не поверил своим ушам. – Это только для китайцев.

– До прихода япошек это было хорошее место, где мы работали вместе: европейцы, китайцы, малайцы и индийцы. Я не позволю японцам нас разъединить. Я внесу свою долю, пусть даже я не китаец. Если каждый внесет сколько может, мы соберем всю сумму.

– Я работаю на японцев в том числе для того, чтобы избавить тебя от подобных требований, – сказал я, сдерживая раздражение, но пальцы слабели один за другим. – Твое участие в подобных глупостях лишает мою работу смысла.

– Причина и предательство начинаются с одной буквы. Ты пошел работать на них по собственному желанию, и не смей использовать нас для оправдания своих действий.

– Разве ты не видишь, что это единственный способ обеспечить безопасность всем нам и нашей компании!

– Нет.

– Война закончится, – вставила Изабель. – Британская армия вернется.

Я с жалостью посмотрел на нее.

– Изабель, они ушли. Они оставили нас без защиты, тайно. Может быть, они и перейдут в контрнаступление, но пока нам нужно играть по чужим правилам.

Я посмотрел на отца.

– Ты как-то сказал, что я никогда не считал себя частью нашей семьи. Так зачем же я все это делаю? Думаешь, мне нравится, что меня считают японским прихвостнем? Нравится?

Он не ответил. Ответа и быть не могло. Он мог только сжимать в руке письмо Эдварда, поглаживая его большим пальцем.

Когда бывший дом резидент-консула был переделан в соответствии с запросами японцев, меня пригласили на ужин. Увидев, как я жду шофера, отец промолчал, сжав губы в тонкую линию.

Бывшая резиденция, где теперь разместились японские военная и гражданская администрации, снаружи выглядела как раньше, если не считать ряда знамен и японских флагов. Меня огорчало то, как она изменилась внутри. Я уже видел, как рабочие снимали картины Уильяма Дениэла[81] с пейзажами Пенанга, написанные в восьмидесятые годы девятнадцатого века, и вешали на их место унылые свитки с иероглифами, превозносившими добродетели императора.

Я обошел зал с гостями и завел разговор с начальником штаба полковником по имени Такума Нисида. По ходу нашей с ним беседы я заметил:

– Ваш план высадиться на северо-восточном побережье Малайи вместо Сингапура был гениален.

Он принял мою лесть благосклонно.

– Мои люди прошли акклиматизацию к жаре и влажности на острове Хайнань, и у нас были прекрасные источники информации.

Я сделал пробный намек:

– За это вам нужно благодарить Хаято Эндо-сана.

– Верно. Эндо-сан выбирал площадки для высадки, и он же посоветовал начать ее между декабрем и февралем, в период муссонов, когда волны особенно бурные и опасные. Тогда никто не ожидал нашего нападения.

Меня замутило, потому что я вспомнил, как рассказывал Эндо-сану, как в молодости отец пытался ходить под парусом по волнам за Кота-Бару в период муссонов, и его чуть не унесло в океан. Волны опрокинули яхту, и его носило по волнам почти сутки, пока его не нашли. Мои дед с бабкой уже стали считать, что он погиб.

Полковник Нисида отхлебнул вина и добавил:

– Если хотите знать мое мнение, если бы не Эндо-сан, генералу Ямасите не удалось бы так просто завоевать вашу страну. Своей репутацией Малайского Тигра он частично обязан Эндо-сану. Но это, разумеется, между нами.

– Разумеется, – согласился я.

Теперь я понимал, что мы с Эндо-саном совершили негласный обмен. Я пошел на сделку: обменял его защиту на свои знания.

И снова медитация не помогла. Мой разум перескакивал с одной мысли на другую, как обезьяны скачут по деревьям; мне никак не удавалось успокоить его трескотню. Эндо-сан все понял, когда я попросил его отвести меня к Хироси. Мне не потребовалось объяснять, почему я решил на него работать. Иногда мне казалось, что именно для этого он и взял меня в ученики: он предал меня, мой дом и мой образ жизни, предоставив взамен возможность обеспечить безопасность мне и моей семье. Одной этой причины было достаточно, чтобы я оставался предан ему и тем знаниям, которыми он со мной делился.

Но время от времени, подобно слабеющему язычку пламени, который хочет разгореться вновь, меня охватывала ярость, сжигавшая меня до основания, и только упорная практика дзадзэн помогала сохранить уважение и любовь к нему.

Я знал, что наступит день, когда и это средство мне не поможет, – и что же тогда со всеми нами будет?

Глава 7

Угрозы начались с трупа зарезанной собаки на ступеньках крыльца. Когда горничная ее обнаружила и закричала, над трупом уже начинали роиться мухи. Мы прервали завтрак, я потрогал собаку ногой, перевалив на бок, и вытащил из-под нее пропитанную кровью записку.

«Японские шавки, берегитесь за свою жизнь!» – прочитал я и скомкал бумагу.

Отец с Изабель молча смотрели на меня.

– Ничего особенного. Всего лишь пустые слова, – сказал я, заставив себя посмотреть им в глаза.

– Избавься от собаки, – произнес отец.

Через два дня он разбудил меня посреди ночи.

– В чем дело? Который час?

– В доме пожар.

Я бегом спустился следом в гостиную: в углу рядом с окном голодные языки пламени с треском подбирались к полкам и шторам. Мы залили огонь водой из кухни.

– Не нужно больше никого будить, – сказал отец и указал на окно: лежавшие на полу осколки в лунном свете напоминали лед.

– Я нашел вот это. – Он полез в карман халата и достал клочок бумаги. – «Мы до вас доберемся».

– Оставь себе. И сделай что-нибудь. Ты не имеешь права подвергать нас риску.

Наутро я принял решение. И постучал в дверь кабинета Хироси.

– Я хочу уйти со своей должности.

Он оторвал взгляд от стола, и мне едва удалось скрыть шок – так Хироси похудел. С недавнего времени он взял за правило уходить с долгих совещаний пораньше или вовсе их пропускать. Но он всегда знал, что там обсуждалось.

– Почему?

– Мне начали угрожать. Под угрозой – жизни членов моей семьи.

– Всем нам угрожают. Это не значит, что мы должны идти у них на поводу.

Он встал и пригласил в кабинет Эндо-сана.

– Наш юный друг хочет лишить императора своих услуг.

– Кроме того, я не согласен с вашими методами и действиями. Не было никакой необходимости казнить мародеров. Не было никакой необходимости арестовывать китайцев и отправлять их в трудовые лагеря.

– Эти люди действуют против нашего правительства, организуют сопротивление. Им нужно заткнуть рты. В переходный период, когда одна власть сменяет другую, всегда появляются очаги сопротивления, в этом нет ничего необычного. Твоему юному уму наши методы могут показаться жестокими, но в них есть необходимость, – сказал Хироси.

– Я достаточно вам помог. Все, чего я прошу, это освободить меня от занимаемой должности.

Хироси снял очки и начал протирать стекла.

– Сейчас твоя семья в безопасности, хотя кэмпэнтай сообщила нам, что твоя сестра замечена в подстрекательских беседах с жителями острова. Ты – самый известный коллаборационист на Пенанге. Думаешь, мы тебя так легко отпустим? Это выставит нас в дурном свете. И мы устроим тебе нелегкую жизнь. Никто не усомнится, если мы пустим слух, что ты лично указал на многих из тех, кого мы казнили. Ни один человек.

Холодные, четкие слова резали меня, словно самурайский меч, лежавший на специальной подставке позади него. Я взглянул на Эндо-сана, и он кивнул.

Я понял, что потерпел поражение. Мне оставалось только быстро поклониться и уйти, чувствуя спиной улыбку Хироси.

Оставался только один человек, к которому я мог обратиться. Я направился к палатке на рынке в Пулау-Тикусе, где чернозубый юнец торговал жалкими на вид бананами. Продуктов было мало, и люди перешли на жидкую похлебку и сами выращивали сладкий картофель с ямсом. Многие сбежали от японцев в джунгли Пулау-Тикуса. Город был практически пуст, если не считать тех, кому некуда было бежать. Я вытащил японскую пятидесятидолларовую банкноту и купил два банана; какая грустная ирония – покупать бананы на банановые деньги.

– Мне нужно сегодня увидеться с Таукеем Ийпом, – обратился я к юнцу. – Скажи ему, как меня зовут. – Я прошептал свое имя ему на ухо, но он словно ничего не слышал. – Подберите безопасное место.

Он не обращал на меня внимания, пока я не переплел пальцы, выставив большие наружу, а мизинцы опустив вниз, изображая знак Головы Дракона, который как-то раз давным-давно показывал мне Кон.

Юнец шумно втянул воздух сквозь зубы, выдохнул, посмотрел на меня с внезапным уважением и кивнул.

По пути с работы я заметил, что меня с обеих сторон догоняют двое мужчин на велосипедах. Я замедлил ход и позволил им с собой поравняться. Услышав их приближение, я напрягся, спрашивая себя, не решили ли те, кто посылал мне угрозы, привести их в исполнение.

– Твоя просьба услышана. Будь в доках в воскресенье утром. – И они укатили прочь, болтая друг с другом на ходу.

Они вывезли меня в море на сампане, лодке, которая под нашим весом стала плоской, как блюдце, и вода все норовила залиться внутрь, пока мы выбивались из сил, гребя по вздымавшимся изумрудным валам с белыми, будто из крема, верхушками. Вдали жирной влажной линией, размывавшейся в пустоту, виднелись сине-фиолетовые горы Кедаха. Мы перебрались на грязный траулер, вонявший рыбьими внутренностями. На склизкой палубе стоял отец Кона. Вокруг нас в разных концах палубы стояли рядовые солдаты Общества красного знамени, готовые защитить своего главу при малейшем моем движении.

– Если ты хотел со мной встретиться, ты мог просто прийти ко мне домой.

– Это было рискованно.

Я быстро описал ему положение, в котором оказался.

– У меня к вам предложение. Пока я работаю на японцев, какая бы информация ко мне ни попала, я буду передавать ее вам.

Из газет, проходивших через мои руки, я знал, что у триад уже были налажены структура и организация, чтобы противостоять японцам. Они взорвали несколько бомб, ударив по японским складам боеприпасов, и кэмпэнтай собирали на них досье.

– Разве мы можем тебе доверять? Всем известно, что ты помогаешь японцам.

– Жизни членов моей семьи. Моя жизнь. Вы знаете, где нас найти. Если я предам вас, я знаю, что скрыться нам будет негде. Ваш сын поручился бы за меня.

Он молчал, глядя на море, и его платье хлопало на ветру. Мне показалось, что Таукей Ийп очень постарел с тех пор, как я в последний раз его видел. В нем появилась хрупкость, присущая глубоким старикам, которой я раньше в нем никогда не замечал. В каком-то смысле он постепенно исчезал, словно в нем оставалось все меньше и меньше частиц, способных улавливать и отражать свет. От японских информаторов я слышал, что он продолжал посещать опиумные курильни.

– Я не хочу, чтобы моя семья хоть как-нибудь пострадала. Поймите, я не могу перестать работать на японцев. Они угрожают моей семье преследованием и тюрьмой. Еще я попрошу вас замолвить слово перед сопротивлением, чтобы оно прекратило угрожать мне и моей семье.

Он согласно кивнул:

– Очень хорошо. Мы прикажем прекратить угрозы.

– Я выполню свою часть уговора.

– Ты слишком молод для этого.

– Война неразборчива в жертвах. Кон тоже выполняет свою работу.

– Да, выполняет, – подтвердил старик и печально посмотрел вдаль. Он очень скучал по сыну.

– У вас есть от него новости?

Было видно, что он не хотел мне ничего говорить, сомневаясь, достоин ли я доверия.

– Со своей стороны я бы предпочел не раскрывать местонахождение сына. Но перед отъездом он настаивал, чтобы я держал тебя в курсе. Он в лагере рядом с Ипохом. Партизаны объединились с Малайской коммунистической партией. Его отряду уже не раз удавалось срывать планы цзипунакуев. – Он покачал головой. – Надеюсь, их успех не станет слишком велик, потому что тогда цзипунакуи непременно их выследят.

Таукей Ийп подошел к краю палубы на носу траулера, под которым вода разбегалась в белую пену.

– Пожалуйста, поблагодари отца за его взнос в фонд, созданный цзипунакуями. Я знаю, он не хотел, чтобы об этом стало известно.

– Я был против того, чтобы он платил.

– То, что он заплатил, – одна из причин, по которым угрозы в адрес вашей семьи так и остались угрозами. По крайней мере, твой отец – настоящий сын этого острова.

Он поманил меня к поручням. Мы посмотрели вниз, в воду, и я невольно отпрянул. Море отсвечивало маняще-зеленым, но под самой поверхностью висела армада бледных, полупрозрачных медуз, многие из которых были размером с открытый зонт со щупальцами, растянувшимися на десять футов. Они появлялись в определенное время месяца и были одной из опасностей, подстерегавших тех, кто решался поплавать у острова. Я встречал медуз много раз, но не в таком количестве – вокруг их было, наверное, под тысячу. Я смотрел, как пульсируют их купола, как они дрейфуют по течению, и мне вспомнилось, как медуза однажды ужалила меня в ногу. Боль была мучительной, и я едва выплыл обратно на берег.

– Красивые, правда? – сказал Таукей Ийп. – Если ужалит одна, можно выжить, но если сейчас упасть вниз, то это верная смерть.

– Нам незачем падать вниз, – сказал я, глядя ему в глаза.

– Будем надеяться, что так.

Я греб на остров Эндо-сана под растворявшимся в ночи солнцем и множившимися в небе звездами, наслаждаясь упругим состязанием воды с веслами. На миг путь показался мне бесконечным, словно я греб в дурном сне, где все движения были замедлены. Краем сознания я успел понять, что вошел в глубочайшее состояние дзадзэн и что больше не держусь за весла.

Я стоял на коленях на поле, таком зеленом, таком свежем после дождя, что от травы исходило изумрудное свечение. Легкий ветер гнул макушки деревьев, сдувая с них аромат и посылая его в мою сторону. Море было совсем рядом, потому что в аромате деревьев витал его нежный привкус. И я почти слышал, как надо мной царапали небо медленно плывшие облака. На солнце наползла тень, и я поднял голову, чтобы посмотреть Эндо-сану в лицо. И затаил дыхание, ибо его лицо было полно любви и грусти, смешавшихся как ветер с дождем. Он был облачен в парадное черное кимоно, отороченное по краям узкой каймой из тусклого золота. По камонам на его плечах[82] я понял, что он был одним из даймё[83] сёгуна Токугавы Иэясу, военачальником. Его белоснежные волосы были стянуты в самурайский узел, а руки держали катану, настолько красивую, что она казалась живой.

Он поднял ее, сделав замах «хаппо»: обе руки у правого плеча, ноги согнуты в коленях. Вокруг поля собралась толпа, и на ветру неистово полоскались знамена – их трепет напоминал шум бьющих крыльями журавлей, собирающихся вдогонку за ушедшим летом.

Он заговорил, и его голос разлетелся по всему полю.

– За участие в заговоре против сёгуна Токугавы ты приговариваешься к смерти. Тебе отказано в праве на сэппуку. Члены твоей семьи лишены всех титулов и владений и казнены.

Но глаза, его глаза! Они говорили совсем о другом, о том, что между нами было и чему настал конец. Его губы напряглись, вытянувшись в твердую, безжалостную линию, как лезвие его поднятого высоко над головой меча. Но в глубине его наполненных слезами глаз сияла любовь ко мне.

Я поднял шею, подставляя ее под дугу его удара. А потом я напряг свой дрожавший голос и произнес ясно и твердо:

– «Разделяют тучи друзей – двух диких гусей. Прощанье навек»[84].

Это было хайку Мацуо Басё, его любимого поэта.

Я почувствовал его вздох, а потом катана словно поймала в ловушку лезвия луч солнца, проносясь вниз, – и в следующий миг я был уже над полем, за пределами пространства и времени. Я видел свое коленопреклоненное тело, медленно падавшее на землю, и припавшего к нему Эндо-сана. Даже сквозь вуаль, разделявшую жизнь и смерть, я чувствовал его тоску. Мне хотелось утешить его, сказать, чтобы он не печалился, но достичь его было уже не в моих силах.

Я снова сидел в лодке; руки сжимали весла, а тонкий слой пота холодил лицо. Я находился на берегу острова Эндо-сана, не понимая, как я туда попал, и все части моего тела тряслись, словно хотели оторваться друг от друга. Шея горела от воспоминания о боли, и, попытавшись вздохнуть, я поперхнулся.

Открыв глаза, я увидел, что Эндо-сан стоит рядом с озадаченным видом. Его рука вытянулась и погладила линию на моей шее, по которой в семнадцатом веке он отрубил мне голову. Под прикосновением его пальцев кожа вздрогнула. Тишина, только звук волн и поскрипывание лодки.

– Тебе плохо?

– Да, – ответил я на глубоком выдохе.

Я понял тогда, хотя мне и было трудно это принять, что жизнь значила больше, чем жизнь. Что я любил его во всех наших воплощениях и что эта любовь приносила мне боль и смерть: раз за разом, жизнь за жизнью.

– Теперь ты видишь? – тихо спросил он.

– Почему меня казнили? Что я сделал?

– Ты предал правительство сёгуна, передавая сведения повстанцам.

Мне не хотелось верить в то, что только что со мной случилось, потому что принять это означало признать правоту деда, когда он в доме на Армянской улице объяснял происхождение моего имени. Но все пережитое было слишком реальным, и я до сих пор дрожал от оставшейся во мне тоски.

– Сколько жизней мы преследовали друг друга? Две? Три?

– Это имеет значение?

Я покачал головой.

– Все, что имеет значение, – это жизнь в настоящем, Эндо-сан. И воля принимать правильные решения.

Он помог мне выйти из лодки.

– Тебе лучше и дальше работать на нас. Я смогу защитить тебя только в том случае, если мы будешь полезен Хироси-сану. Я не оправдываю того, чем занимается армия, но Хироси-сан прав: в переходные периоды всегда бывают смуты, и их можно сдержать только с помощью силы. Если бы мы показали слабость, мы бы надолго не задержались.

– Уэсиба-сэнсэй бы это одобрил?

Он покачал головой:

– Никогда.

– Тогда зачем вы это делаете?

– Это мой долг и моя судьба. Почему из всех мест, где я бывал – Китая, Индии, даже отрогов Гималаев, – почему я оказался здесь? Потому что здесь ты; потому что наконец пришло время исправить наши жизни. На этот раз, – сказал он, крепко держа меня за плечи, – на этот раз у нас будут равновесие и гармония. Вот почему я так усердно тренировал тебя, вот почему так жестоко тебя подгонял. Чтобы ты стал мне равным.

Он отпустил меня. Я шагнул назад и оступился на песке.

– Я никогда не подниму на вас руки, Эндо-сан.

– Нет? Даже если твоей семье будут угрожать, причинят ей боль, даже убьют? Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать.

В тот вечер он обрушивал на меня катану с особой страстью, и я отвечал тем же. Избыток гнева с избытком страха заряжали наши движения энергией и давали ей выход. Он нападал снова и снова, вжимаясь в меня, врезаясь с такой силой, словно хотел запечатлеть себя во мне, оставить частицу своей души в моей. Мой меч встречал его натиск с такой же жаждой, и я открывался ему, как облака открываются перед солнцем.

Глава 8

По миру мягко барабанил дождь. За окном высилась гора Пенанг с предгорьями, закутанными в туманную шаль. Темные тяжелые тучи накатывали на горную гряду, как прибой, разбивающийся о морскую гальку. Прилепившиеся к склону Горы бунгало, видимые в ясную погоду, ушли под тучи, как ракушки, скрытые приливом; они словно решили оказаться отрезанными от лежавшего внизу города, предпочтя не замечать присутствия японцев, которые к тому времени оккупировали страну уже почти три года. У меня, однако, такой возможности не было.

Я сидел у себя в кабинете, и клерк передал мне папку. Надпись «Суцин»[85] ни о чем мне не говорила. Но по мере того, как я читал уведомление, его цель стала ясной. Хироси получил эти бумаги около часа назад. На заднем фоне слышались голоса секретарш, стук пишущих машинок и звон телефонов. Если не считать того, что голоса говорили по-японски, я мог бы представить, что сижу в конторе «Хаттон и сыновья» и готовлю распоряжение на отгрузку каучука.

Мне стало холодно, и не от бесконечного дождя. Я перечитал уведомление еще раз. По плану «Суцин» китайские коммерсанты и деревенские жители, подозреваемые в принадлежности к антияпонским группировкам, подлежали аресту и отправке в трудовые лагеря. Каждый малайский штат получил приказ провести подобную операцию. Так японцы мстили за бурные протесты местного китайского населения против войны в Китае.

В кабинет вошел Хироси.

– Ты прочитал уведомление? Это прямое распоряжение генерала Ямаситы.

Я кивнул. Он передал мне еще одну пачку бумаг.

– Вот первый список имен. Перепиши их и отправь Фудзихаре-сану.

– Да, – ответил я, но мой разум уже искал способ спасти людей из списка.

* * *

Я старался побыстрее разделаться с ежедневными обязанностями и, как только все доделал, договорился об очередной встрече с Таукеем Ийпом. Мы, как обычно, встретились на траулере, хотя нам нужно было остерегаться японских патрульных катеров.

– Вот фамилии тех, кто к завтрашнему дню будет арестован.

Я по памяти повторил заученный список из десяти имен, принадлежавших китайским коммерсантам. На каждом из них Таукей Ийп вздрагивал. Скорее всего, он поддерживал с этими людьми добрые отношения. Таукею хотелось узнать, когда настанет его черед, когда я приду к нему и назову его имя.

– Они все были в списке, опубликованном «Стрейтс-таймс», они подписали петицию против японского вторжения в Китай, – тут же понял он.

– Вам нужно их спрятать.

– Это навлечет на тебя опасность. Фудзихара поймет, что у них есть утечка.

– Придется рискнуть.

– Нам придется на тебя напасть. Это единственный способ.

Я понял. До сих пор благодаря его вмешательству я находился в сравнительной безопасности от нападок и травли со стороны антияпонского движения. Им было приказано оставить меня в покое. Теперь все должно было измениться.

– Пошлите своих лучших людей. Только тогда это будет выглядеть правдоподобно.

– Ты настолько хорош?

– Однажды я победил вашего сына.

Он осекся. В его глазах промелькнуло уважение.

– Тогда я пошлю лучших. Постарайся не нанести им слишком серьезных увечий.

Фудзихара оказался хитрее, чем я думал. Он нанес удар той же ночью, но Таукею Ийпу удалось предупредить трех человек из списка, и они покинули остров прежде, чем их уволокли сотрудники кэмпэнтай.

Наутро Фудзихара ворвался ко мне в кабинет в совершенной ярости.

– Кому ты показывал список? – проорал он.

– Только вам. А в чем дело? – спросил я, пряча страх и гадая, что случилось.

– Кто-то их предупредил. Я потерял троих. Их нет, дома пусты.

– Вы же говорили, что будете проводить аресты только сегодня.

– Не смей думать, что ты умнее меня!

Он вышел, и я дал волю отчаянию. Спаслись только трое. Я не знал, что случилось с остальными, но Фудзихара позаботился это исправить. Перед полуднем он вернулся.

– Пойдем со мной.

Я последовал за ним, стараясь не выказывать чувств, в штаб-квартиру кэмпэнтай на Пенанг-роуд, где японская тайная полиция заняла южное крыло бывшего полицейского управления. Мы поднялись по двум лестничным пролетам. Несмотря на ограничения военного времени, я заметил, что коридоры верхних этажей были забраны металлическими решетками. Проследив за моим взглядом, Фудзихара сказал:

– Это чтобы заключенные не прыгали вниз. Мы сами решаем, когда им умирать.

Он привел меня в камеру без окон, где находились два офицера кэмпэнтай, оба лишь на пару лет старше меня, и человек, привязанный к стулу; я узнал в нем Вильсона Ло, сына Джозефа Ло, торговца древесиной и одного из основателей кампании помощи Китаю. Вильсон Ло был избит, его глаза заплыли, а рот и ноздри были измазаны кровью.

– Заключенный продолжает настаивать, что не знает, где находится его отец, – сказал один из офицеров.

– Отлично, потому что я хочу, чтобы наш друг увидел, что будет дальше, – ответил Фудзихара, глядя на меня.

Они подняли Вильсона Ло и вытащили из камеры. Мы последовали за ними вниз в квадратный внутренний двор. Солнце освещало шесты, рядом с которыми обезглавливали заключенных. Тени от шестов растягивались по земле, как солнечные часы, показывавшие время. Мое сердце забилось быстрее, и я попытался сосредоточиться на своем центре, успокаиваясь методом глубокого дыхания, которому меня научил Эндо-сан.

Они положили Вильсона Ло на землю рядом с водопроводной трубой, к которой был подсоединен шланг. Заставив его открыть рот, они вставили в него шланг и открыли кран. Когда из наполненного рта потекла вода, Вильсон задергался. Один из офицеров вставил шланг снова.

– Он просил пить, – сказал Фудзихара.

Мы смотрели, как его живот раздувался от воды. К тому времени Вильсон перестал сопротивляться и лежал неподвижно. Я видел его глаза; они были похожи на глаза страдающего животного.

– Довольно, – скомандовал Фудзихара.

Кран завернули, и один из офицеров встал ногой на живот Вильсона. Он надавил на него всем весом, держась за руку напарника для равновесия, поставил на живот Вильсона вторую ногу и начал прыгать.

Крики Вильсона смешались с бульканьем воды, выливавшейся из его горла, и я отвернулся. Я поднял глаза к очищающему солнечному свету, и его сияние стало единственным, что я видел.

Мне пришлось убедиться, что изобретательность Фудзихары была бесконечна. Он пытал узников самыми разнообразными способами, и в следующие несколько месяцев постарался, чтобы я в деталях ознакомился с каждым. Все это время я сдерживал душевную боль, не желая терять перед ним лицо, когда мы стояли и смотрели на очередную медленную смерть. Кроме того, заключенных часто использовали в качестве живых мишеней для отработки навыков владения штыком; в это время Фудзихара мурлыкал себе под нос свои любимые прелюдии и фуги, забывшись от наслаждения и нарушая собственный приказ подчиненным хранить молчание. У него даже пальцы подергивались, будто бегали по клавишам. По ночам мне не давал спать непередаваемый звук штыков, вонзавшихся в живую плоть под аккомпанемент его бесконечного мурлыканья. Стоило мне закрыть глаза, как я снова видел все эти зверства.

Через неделю после смерти Вильсона ко мне пришел Горо.

– Пойдем.

– Куда? – спросил я.

Я запаниковал и вытер ладони о бока. Вызов офицера кэмпэнтай был тем, чего избегали даже сотрудники-японцы, не говоря уже обо всех остальных.

– Приказ Фудзихары-сана. Никаких вопросов.

Мы сели в «Роллс-Ройс», отнятый у одного из местных китайских магнатов в обмен на его жизнь. Время от времени Горо оборачивался и заговаривал со мной. В основном же он не обращал на меня внимания, сохраняя при этом вежливость. За нами ехал грузовик с двадцатью солдатами при полном вооружении. Мы проехали Балик-Пулау, «Спину острова», и свернули вглубь, мимо безмолвных буйных зарослей, сочившихся ранним утренним дождем, словно деревья кого-то оплакивали. Вскоре показалась возделанная земля. Вдалеке виднелась кокосовая плантация. А потом пояс зелени слился со сталью окропленного дождем моря. С небольшой возвышенности мы съехали в котлован деревни. Мне подумалось, что это место отлично подходило для организации сопротивления: хороший доступ с берега, вокруг густые джунгли. И еды достаточно – ее выращивали жители деревни. И тогда меня бросило в пот, потому что дорога показалась мне знакомой; я уже ездил по ней раньше. Несколько секунд мне казалось, что я снова переживаю сдвиг во времени, как тогда в лодке, когда греб на остров Эндо-сана. Но я не испытывал того чувства другой реальности, я был в настоящем, и все вокруг было здесь и сейчас.

Мы свернули на грунтовую дорогу, проехав мимо кучки детей, игравших в тени лачуги. Они уставились на нас, и я увидел широко открытые глаза маленького мальчика, зачарованного ехавшими перед ним огромными машинами. Он помахал мне, но я не смог помахать в ответ. Моя рука, все мое тело отказалось двигаться, потому что мы вскоре въехали под простую деревянную арку, которая вела в Кампонг-Дугонг, куда я приезжал на свадьбу Мин.

Я медленно вылез из машины. Когда мы заглушили двигатели, вокруг воцарилась полная тишина. Не слышно было даже лая собак. Жители деревни выглядели неотличимо от всех остальных. Но что я ожидал увидеть? Великанов-людоедов, строивших планы перебить японцев, всех до единого? Среди них были старики, были парни моего возраста; все они были встревожены внезапным вторжением в их мирную жизнь. Они казались худыми от недоедания, но я встречал подобных людей на улице каждый день даже до войны. Они были жителями острова Пенанг, и я был одним из них. И они это знали. Но что они думали обо мне, коллаборационисте? Помнили ли они, что я присутствовал на свадьбе?

Горо приказал выйти старосте. Тот вышел из своей лачуги и увидел меня. Я вспомнил его имя – Цай, – хотя мне хотелось бы его забыть. Позади меня вылезали из грузовика солдаты, вызвав первый всплеск страха.

– Всем жителям собраться здесь! – прокричал Горо. – Скажи им, – и он вытолкнул меня вперед.

Я перевел приказ. Цай нагнулся и что-то сказал мальчику, который тут же метнулся прочь. Солдаты принялись ходить от дома к дому, ногами вышибая двери и распугивая кур и собак. Вскоре к нам вышла вся деревня. В толпе стояла Мин; увидев меня, она не могла поверить своим глазам.

Горо принялся по-японски зачитывать список. Я стоял в растерянности, пока он не кашлянул и не посмотрел на меня. Тогда я повторил за Горо, словно слабое эхо: «По приказу генерала Ямаситы, командующего японскими вооруженными силами в Малайе, мы прибыли сюда произвести арест тех, кто причастен к оказанию помощи Антияпонской армии народов Малайи, ААНМ»[86].

Из грузовика вылез человек в невзрачной одежде, лицо которого было скрыто глухим капюшоном. В капюшоне было прорезано две дыры, сквозь которые виднелись глаза, шнырявшие по сторонам. Горо приказал ему войти в толпу. Человек медленно пошел вперед, и люди расступились перед ним, стараясь не смотреть. Он дотрагивался то до мужчины, то до женщины, и толпа разразилась плачем и криками.

Я видел, как человек в капюшоне шел к Мин и ее мужу, Ахоку. Я посмотрел ей в глаза, и ее рука взметнулась ко рту, чтобы заглушить рыдание, потому что Ахока выбрали. Под детский плач солдаты направились в толпу, вытаскивая выбранных мужчин и женщин на площадь. Все было понятно; мне не нужно было ничего переводить, мне вообще не нужно было там находиться.

Увидев, что Ахока выбрали, Цай вырвался из толпы и бросился ко мне.

– Мы никому не помогали, – повторял он. – Переведи им. Вы не можете увести моего сына. Он ничего не сделал. Никто ничего не сделал.

Я быстро сказал все это Горо, который пожал плечами.

– Дядюшка, пожалуйста… – умолял я его. – Отпустите их, пожалуйста. Вам нужно позаботиться об остальных.

– Почему ты это делаешь? – спросил он. – Я тебя помню. Ты – сын господина Хаттона. Ты – один из нас.

Я не нашелся что ему ответить.

– Что будет с моим сыном?

– Тюрьма, – ответил я.

Возможно, он знал натуру японцев и солдат на войне лучше, чем я, несмотря на мое непосредственное общение с ними. Он посмотрел на меня и сказал:

– Мне жаль, что ты в это веришь.

Горо оттолкнул его, но я схватил его за руку.

– Я делаю все, что могу.

Он кивнул:

– Возможно.

Он повернулся лицом к толпе и тяжело свесил голову. Его люди должны были довериться его решению, ведь разве не оказался среди пленников его сын? Когда солдаты принялись заталкивать тридцать человек, отмеченных информатором, в грузовик, по рядам прокатился стон.

Мин с криком выбежала вперед. Солдат отвесил ей две пощечины, но она продолжала кричать, и тогда он поднял винтовку, чтобы ударить ее прикладом. Я встал между ними, загородив Мин от удара. «Прости меня», – повторял я. Она билась в моих руках, зовя Ахока. Я повернулся к нему, увидев на его простом круглом лице растерянность и замешательство. Он был невиновен, этот рыбак, который пытался пережить наставшие времена, выбранный наобум кем-то из своей деревни, кем-то, кто хотел выслужиться перед кэмпэнтай. Мин дала мне пощечину, и боль вывела меня из ступора. Цай, по лицу которого текли слезы, подошел, чтобы увести ее от меня, но она ударила меня еще раз. Я стоял опустив руки по бокам, а она била меня снова и снова.

Горо стал терять терпение и заявил:

– Возьмите и ее.

Я должен был вмешаться.

– Нет. Пусть идет.

– Раз она так хочет присоединиться к мужу, пусть так и будет. – Горо отдал приказ одному из солдат.

– Вы не можете этого сделать. Ваш информатор на нее не указывал.

– Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать? – Он навел на меня пистолет, вдавив дуло в щеку.

Я оттолкнул дуло, одновременно развернув в его сторону. Пистолет выстрелил в деревья, отодрав кусочки коры. Я схватил Горо за запястье, сдавив его приемом «котэ-гаэси», и снова направил пистолет ему в лицо.

– Если кто-нибудь сдвинется с места, он лишится глаза, – тихо сказал я.

Офицеры кэмпэнтай, устремившиеся было ко мне, остановились.

– Отмените приказ, – выдохнул я. – Ради чести вашей семьи, сейчас же отмените приказ!

Горо посмотрел на солдат.

– Отпустите ее.

Я разоружил его и отпустил захват.

– Фудзихара-сан и Эндо-сан обо всем узнают, – прошептал он, растирая руку.

Я попытался сказать что-нибудь Мин, но не смог. Откидной борт был закрыт на задвижку, и грузовик с грохотом завелся, нарушив неестественную тишину.

Одна из женщин завыла, отчего собаки разразились бешеным лаем. Друзья удержали ее в толпе. Небритый пленный в грузовике покачал на нее головой. Я подвел Мин к кузову, и она протянула руку к руке мужа. Но борт оказался слишком высоким, чтобы они смогли дотянуться друг до друга, и преодолеть это расстояние смогли только их взгляды.

Я сел в машину, и мы вслед за грузовиком выехали из деревни под накрапывающий дождь. Проехав по дороге четыре мили, мы свернули на окруженную деревьями поляну.

– Что происходит? – спросил я у Горо.

Он посмотрел на меня с блеском в глазах.

– Я думал, ты прочитал уведомление.

Охранники приказали пленным выйти из грузовика. Они один за другим спрыгивали вниз, и я видел их глаза, когда они проходили мимо. Ахок, пытаясь совладать с ужасом, кивнул мне, благодаря за спасение Мин. Молодая женщина в меня плюнула. Когда охранники начали раздавать лопаты, я понял, что будет дальше. У меня подкосились ноги; они стали словно чужими, отделились от тела.

Пленникам приказали копать. Они копали все глубже и глубже, пока не ушли в землю по самые макушки, а рядом не выросла куча комьев глины и вязкой земли. Некоторые отказались копать дальше, и охранники забили их прикладами. Женщина, которая в меня плюнула, прикусила губу, не позволяя себе закричать.

Знали ли они, что копают собственные могилы? Как они могли продолжать это делать? Разве не лучше было бы остановиться и быть застреленными, зная, что в конце концов они все равно погибнут от пуль? Или их поддерживала надежда, что это была всего лишь жестокая шутка цзипунакуев? Что рано или поздно охранники от души посмеются, выкурят несколько сигарет и прикажут снова залезть в грузовик?

Им даже не приказали перестать копать. Горо поднял руку, и охранники начали стрелять. Выстрелы гремели, как сплошная череда фейерверков в китайский Новый год, и тела падали во влажную, обнаженную землю. Увидев, как дернулось тело Ахока, когда настала его очередь, я закрыл свой разум и поместил его между небом и землей, в ту иллюзорную точку, которая могла освободить меня от происходящего.

Я приказал себе не выказывать никаких чувств, только не перед теми людьми. Горо одарил меня улыбкой.

– Поехали назад. Я весь промок и хочу есть.

Он приказал солдатам остаться и закопать могилу.

В машине я наполовину опустил стекло, несмотря на жалобы Горо. Я все еще слышал голос старосты. Я видел лицо Мин и знал, что у меня не хватит мужества снова посмотреть ей в глаза. Но я был должен, у меня не оставалось выбора.

Закипал гнев, сжимая мне голову, словно в тисках. Я поверил Эндо-сану. Поверил всей его лжи. Он лгал мне с первой минуты. Все его философствование, наставления расширять свой горизонт, учиться – ради чего? Чтобы насытить его гордость? Ну и что, что я был связан с ним в наших прошлых жизнях? Был ли я обязан поддерживать нашу связь и в этой?

Фудзихара хотел наказать меня, но Эндо-сан этому воспрепятствовал.

– Он еще не освоился с такими заданиями, пусть привыкнет. Вы получили тех, кого хотели. Горо превысил свои полномочия.

Фудзихара посмотрел на нас обоих, но промолчал; в конце концов, Эндо-сан был его начальником. Он надел шляпу и вышел. Эндо-сан вышел из-за письменного стола и обнял меня. Я постарался не вздрогнуть.

– С тобой все в порядке?

– Это вы меня туда послали, да?

– Да.

– Зачем?

– Ты должен познать жестокость войны. – Он озабоченно посмотрел на меня. – Ты выглядишь больным. Ты хорошо себя чувствуешь?

Я бросился в ванную и склонился над раковиной, исторгая из себя все, что оставалось в желудке. Он вошел за мной и протянул мне полотенце. Я взял полотенце и сказал:

– Думаю, что не смогу завтра прийти на работу.

– Тогда иди домой. Вернешься, когда придешь в себя.

Когда он ушел, я открыл кран и вымыл два пальца, которые засунул себе в рот, чтобы вызвать рвоту. Я должен был обмануть его, потому что понял, что должен был сделать.

Я описал то, что случилось в Кампонг-Дугонге, Таукею Ийпу. Я рассказал ему все – от той минуты, как мы въехали в деревню, до последней. Он пришел в ужас, издав тихий горестный стон.

– Это месть япошек за ту помощь, которую мы оказывали Китаю во время их завоевательной кампании на континенте. Их цель – все китайцы, они убивают их деревня за деревней, город за городом.

– Я не мог их спасти.

– Я знаю Цая. Я не могу поверить, что его сын мертв.

– Это только начало. Я видел документы. Операции будут шириться. Не только здесь, а по всей стране. Вы должны что-то сделать.

– Я не… я не знаю, что делать.

Впервые за все время знакомства я видел Таукея Ийпа растерянным.

И тогда я понял, что существует чувство хуже, чем самый острый страх; это было унылое чувство безнадежности, неспособности что-либо изменить. Мною овладела усталость, словно кто-то набросил мне на плечи теплую шаль. Я так устал, что единственное, чего мне хотелось, это уснуть и после пробуждения обнаружить, что война закончилась или, еще лучше, что все это было ночным кошмаром. Таукей Ийп был напуган и растерян, но мне требовалось действовать дальше.

Я попросил его дать мне машину.

– Куда ты собрался? Уже темнеет. Это опасно. – Он поднял руку с костлявыми пальцами, которые подбиравшаяся дряхлость превращала в когти, словно у него была власть мне приказывать.

– Пожалуйста, скажите отцу, что сегодня я вернусь поздно. Я должен кое-что сделать.

Он понял, и его рука упала обратно к нему на колени.

– Будь осторожен.

Чтобы спрятать машину от посторонних глаз, я въехал в заросли лаланга[87] и колыхавшегося бурьяна высотой с меня. В этот час на закате лягушки начинали исполнять свой концерт, наслаждаясь дождем, по-прежнему падавшим мягкими нежными струйками, – под таким дождем и котенок бы играл с удовольствием.

Я пошел на огни деревни. Где-то залаяла собака. Грунтовая дорога из красной пористой глины шла под уклон, ухабистая от камней. Море насупилось перед толстым покрывалом из туч. Я прошел в ворота, и меня оглушила жуткая тишина деревни, еще не оправившейся от утренних потрясений. Двери домов были закрыты, словно это могло помочь отгородиться от возможных несчастий. До меня донеслись плеск волн о пристань и скрип лодок, словно беспокойно ворочался во сне старик.

Я выжал из памяти, где находился дом Мин, и направился к нему. Я гадал, знал ли уже дядюшка Лим и не приехал ли он в деревню. Если не считать огонька в единственном окне, деревянный дом стоял в темноте. Я зашел под навес перед входом и постучал в дощатую дверь, тихо, словно извиняясь. Перед огоньком заплясали тени, и дверь открылась. Увидев меня, она шагнула назад. Меня ужаснули яркие синяки у нее на лице. Неужели солдат нанес ей столько ударов и таких сильных?

– Я ошибался. Они не попали в тюрьму.

Я рассказал ей о случившемся, чувствуя тяжесть вины, которой предстояло идти в ногу со мной всю мою жизнь.

– Знаю.

– Я не понимаю, откуда.

Она видела мое замешательство, но покачала головой и отказалась ответить.

– Я должен увидеть Цая, – сказал я.

Она кивнула, и мы вместе пошли к дому старосты. По пути я пытался придумать подходящие слова. Я думал о той боли, которую испытал отец, когда погиб Уильям, и знал, что сказать мне будет нечего.

Постучав, я решил, что могу только описать случившееся. Дверь открылась, и по лицу Цая я понял, что даже этого делать уже не нужно.

– Когда их увезли, мы поняли, что они никогда не вернутся, – сказал Цай, когда мы сели в его простой столовой.

Напротив входной двери располагался высокий деревянный алтарь, и с него на нас смотрела триада богов, та же даосская троица Процветания, Счастья и Долголетия, которую я видел в доме деда. Цай зажег несколько палочек с благовониями, и под крышу из рифленого железа потянулись тонкие белые полоски дыма. В комнату, мяуча, вошла кремово-коричневая кошка с обрубленным хвостом. Она выгнула спину и хотела потереться о мои ноги, но вдруг напряглась и отпрыгнула в угол.

– Мне тоже нужно было это понять.

– Что бы ты сделал? Ты смог бы этому помешать? Ты, прихвостень?

– Дядюшке Лиму сказали?

Цай кивнул:

– Завтра утром он приедет и увезет Мин обратно в ваш дом. Но пока нужно подумать о похоронах, – он вздохнул, и я услышал надлом в его голосе. – У нас будут не одни похороны.

– Где лежит мой муж? – спросила Мин. Она все время плакала, но теперь вытерла глаза. – Ты нам покажешь?

Я взглянул на Цая, и тот сказал:

– Мин, я тоже хочу увидеть, где лежит мой сын, но лучше с этим подождать. Мы пойдем туда завтра.

– Я хочу пойти сейчас. Подождите меня здесь, я сбегаю в дом, возьму теплую одежду и лампу. – Она тихо закрыла за собой дверь, оставив нас перед тремя богами.

– С ней все в порядке? – спросил я.

Цай пристально смотрел на закрытую дверь.

– После того как вы утром уехали, тот человек, который хотел забрать Мин, вернулся вместе с тремя солдатами.

Горо исчез сразу после того, как составил на меня рапорт Фудзихаре. Я не хотел слышать, зачем он вернулся в Кампонг-Дугонг. Я это знал. И пожилой староста видел, что я знаю, но все равно сказал:

– Он вернулся, и они ее изнасиловали. А потом сказали ей, что расстреляли моего сына… расстреляли их всех.

– Это наказуемое преступление. Мы должны сообщить об этом. Горо и остальные будут наказаны.

Он ударил по столу, прогнув тонкую фанеру крепким рыбацким кулаком. В тишине звук показался кощунственным.

– Ты дурак! Неужели ты до сих пор ничего не видишь даже после того, в чем сегодня принял участие?

Я молча уставился на собственные колени под взглядами богов с алтаря. Кошка понюхала воздух и мягко вышла из комнаты.

Мы шли в сумерках, Мин, я и те жители деревни, которые захотели пойти на братскую могилу своих семей. Я возглавлял хмурую процессию, и наш путь освещало только несколько керосиновых ламп. Рядом шагали гнев и скорбь, взявшись за руки с виной – три стены моей тюрьмы.

Мы вышли на просеку, и я остановился, пытаясь сориентироваться. Сквозь круглый разрыв в облаках полумесяц бросил на нас слабый свет. Земля выглядела свежевскопанной, словно ее подготовили под посадку. В призрачном свете жители деревни зарыдали.

– Где был Ахок? – спросила Мин.

Я подвел Цая и ее к восточному краю поля.

– Он стоял здесь.

Она опустилась на колени и голыми руками принялась копать.

– Сейчас ты ничего не сможешь сделать, слишком темно, – сказал я, но она продолжала пригоршнями выбирать землю.

Цай осторожно подтянул ее на ноги.

– Мы вернемся утром и совершим над ними положенные обряды. Мы приведем монахов успокоить их души.

– Я не могу оставить его здесь одного.

– Он не один. С ним его друзья. Все, кого он знал с самого детства. Пойдем, дочь моя, – сказал Цай и взял ее за руку. Он поймал мой взгляд: – Ты не можешь сейчас ехать домой. Начался комендантский час. Я найду тебе место переночевать. Надеюсь, на полу не будет слишком жестко.

Я проснулся до рассвета, закоченев от холода. В доме Цая было тихо, и на алтаре в стеклянном кубке с маслом горел фитиль, распространяя вокруг теплый, прозрачный золотистый свет, словно сияние сердца Будды. Я спал мало, держась начеку на случай, если солдаты снова вернутся. Кроме того, из спальни Цая всю ночь доносились тихие рыдания.

Я открыл дверь и вышел на крыльцо. Лужицы дождевой воды блестели, как сброшенная драконья чешуя. У дальней линии горизонта просматривались первые проблески солнца, а в море неуверенно вспыхивали, то и дело пропадая, маленькие точки света с возвращавшихся рыбацких лодок. Ночной дождь остудил воздух. Я шагнул на мокрую дорожку, ведшую мимо дома Цая, и пошел к дому Мин. В окнах горел свет, и, постояв снаружи, я решился и постучал в дверь. Ответа не было, и, зная, что в деревне дома никогда не запирались, я вытер ноги о коврик и толкнул открывшуюся вовнутрь дверь.

Я оказался в маленьком коридоре. Пол был покрыт линолеумом, и мебель, пусть и дешевая, была новой. Все плошки с маслом перед богами на алтаре были зажжены, и все вокруг было аккуратно прибрано. Контраст с предыдущей ночью был разительным. У двери в спальню стояли коробки с одеждой.

Я вышел из ее дома и пошел в направлении поля с захоронением, с полпути перейдя на бег. Глинистая почва была скользкой после дождя, и я один раз упал, испачкавшись в грязи. Заставив себя подняться, я побежал дальше, чуть не пропустив поворот на дорогу, которая вела к полю. Деревья качались от ветра, обдавая меня холодными каплями. Я выбежал на просеку, осматриваясь в поисках Мин.

Поле было пустым и ровным, за исключением земляного холмика. Я направился к нему, сжимаясь от жути при мысли о лежавших под моими ногами телах. За холмиком оказалась яма, в которой была Мин. Она откопала Ахока и развернула его лицом вверх, так что его глаза смотрели сквозь меня, упираясь взглядом в небо. Она лежала рядом с ним, подставив глаза ласковому дождю, и ее руки обнимали мужа. Я не увидел крови, но почувствовал ее запах. Спустившись в яму, я схватил запястья Мин, скользкие от разрезанных вен. Она еще дышала, ее веки дрогнули раз, другой, словно у статуи, которая, не успев ожить, снова обращалась в камень. Я поискал в карманах платок, чтобы перевязать ей запястья, но ткань сразу же почернела. Она покачала головой. «Останься со мной», – прошептала она. Я взял ее за руку и сел рядом в холодную грязь.

Ближе к рассвету ее рука сжала мою, и она шевельнула губами. Я наклонился к ней и спросил:

– Что?

– Похорони нас вместе.

Я пообещал и стал ждать утра, вдыхая запахи разрытой земли, теплой свежей крови и очищающей прохлады дождя.

Когда жители деревни вытащили меня из ямы, которую Мин вырыла голыми руками, вид крови, пропитавшей мою одежду, заставил их отпрянуть.

Я посмотрел в глаза дядюшки Лима и понял, что не могу выдержать его взгляд. Он оттолкнул меня и шагнул к могиле, и я услышал его крик, нечеловеческий, исполненный горя и боли. Так кричать мог только отец. Цай стоял рядом с ним, и оба отца сотрясались от горя.

Я сел на камень; кто-то подошел ко мне и предложил чаю. Взяв чашку, я увидел, что мои руки дрожат от усталости.

В конце толпы ждала группа даосских монахов, готовившихся к погребальному ритуалу.

– Так быстро? – спросил я у человека, принесшего мне чай. – Разве тела не должны полежать какое-то время?

– У них много работы, – ответил тот. – Им нужно успеть на другие поля.

Его голос смолк, и я последовал взглядом за его повернутой головой.

Сквозь толпу шел мой отец. Он прошел мимо меня и обнял дядюшку Лима и Цая, осторожно отведя их от могилы детей. Мне хотелось подойти к нему, но по его лицу я понял, что он для меня потерян.

Глава 9

Таукей Ийп держал слово: я продолжал получать послания с угрозами и как-то раз, когда я шел по городу, на меня напала банда головорезов. Я отбился, но получил глубокий порез на предплечье. Отец был в ярости. «Ты должен прекратить работать на япошек, черт подери! Что, если они нападут на Изабель, на кого-то из нас? Ты хочешь, чтобы снова подожгли дом?»

Атмосфера дома стала удушающей. После произошедшего в Кампонг-Дугонге мои отношения с отцом испортились еще больше, а продолжавшие приходить угрозы подливали масла в огонь, ведь только один я знал, что они были безобидны.

Отец смотрел на меня с презрением, но я мог только молчать. Разве я мог рассказать о нашем уговоре с Таукеем Ийпом? Став свидетелем ужасов, которые творили Фудзихара с кэмпэнтай, я хотел, чтобы отец знал о моих делах как можно меньше. Я вступил в игру, где напряжение зашкаливало: с одной стороны, я вроде как предал собственную семью, но с другой – я предавал и японцев. Мне некому было довериться, и больше, чем когда-либо, мне хотелось, чтобы Кон был здесь, со мной, а не в мокрых непролазных джунглях.

Иногда мне казалось, что я больше не контролирую повороты и развязки своей жизни. Я устроил в ней такой хаос, такой ужасный хаос. Где же я свернул не туда?

Через месяц после смерти Мин я получил сообщение от Таукея Ийпа с просьбой о встрече в старом доме Танаки в Таджунг-Токонге. Я допускал, что это ловушка, подстроенная в качестве мести за причастность к бойне в деревне Мин, и приехал туда на час раньше, до захода солнца.

В хижине было пусто, и на фоне морского простора она казалась совсем заброшенной. Судя по всему, Танака выполнил свой план укрыться в Горах Черных Ручьев. Но музыку ветра он не снял, и маленькие латунные трубочки-колокольчики кружились на ветру. Попав в зарево заката, они заплясали быстрее, став инструментом для превращения света в музыку. Я заморгал от отраженных лучиков.

Газон превратился в заросли, и я затаился в траве, наблюдая за домом, пытаясь с помощью энергии ки почувствовать любое движение. Шороха за спиной я не услышал, но ощутил незаметное приближение другого человека. Я встал во весь рост, чтобы встретить противника лицом к лицу, но это оказался мой друг Кон.

– Тебе никогда не удастся подкрасться ко мне незамеченным.

– Я знал, что ты придешь раньше назначенного времени.

Он выглядел изможденным, его голова была выбрита наголо, и только улыбка осталась прежней. Он рассеянно почесал голову, поймал мой взгляд и сказал:

– Прости. Вши. Поэтому пришлось все состричь.

– В «Азиатский и восточный» в таком виде не пустят, – заметил я, не скрывая радости от встречи. Мне все еще не верилось, что это был сам Кон, во плоти.

– Что ты здесь делаешь? Я думал, что иду на встречу с твоим отцом.

– Это я попросил нам ее устроить.

– Что-то не так?

– Слишком много всего. – Он вытянул руку в направлении дома Танаки: – Не хочешь ли выпить чаю?

Когда мы поднялись по ступенькам на веранду, в дверном проеме возникла фигура. Из сумрака вышла молодая женщина, шагнув в квадрат света, оставленный садившимся солнцем. Даже убогость одежды не могла скрыть ее необычную красоту. Широкие черные глаза придавали ее лицу огромную выразительность. Она была не чистокровной китаянкой, а смешанной крови, как я.

– Суянь, это друг, о котором я столько тебе рассказывал, – сказал Кон.

Он быстро представил нас друг другу, и мы вошли внутрь, закрыв за собой дверь. Я не сразу привык к темноте. Но Кон все равно проверил окна, убедившись, что шторы плотно задернуты. Он зажег свечу, и мы уселись на пол.

– Суянь – партизанка из Коммунистической партии Малайи. Сто тридцать шестой отряд и КПМ заключили договор, что будут сотрудничать против японцев.

– Знаю. Я читал донесения японских шпионов.

Информация о сто тридцать шестом отряде была разрозненной, но японская разведка выяснила, что он был сформирован англичанами перед самой войной и что его бойцы происходили из самых разных слоев общества. Банкиры, ремесленники, учителя, коммерсанты – все, обладавшие любыми познаниями, которые хоть как-то могли пригодиться, направлялись на военную тренировочную базу в Сингапуре, где их наскоро обучали ведению партизанской войны в джунглях. Это был новый метод военных действий, почти революционный. Потом новобранцев забрасывали в очаги сопротивления по всей Малайе.

Мне были известны только эти скупые факты, и Кон дополнил их подробностями. Британское правительство заключило соглашение с лидерами МКП, по которому поставляло вооружение в обмен на совместные действия со сто тридцать шестым отрядом с целью нападения на японцев.

Полагаю, война уложила бывших врагов в одну постель. Коммунистическая партия Малайи, известная среди помешанных на аббревиатурах англичан как КПМ, действовала с конца двадцатых годов, вела пропаганду среди рабочих на плантациях и оловянных рудниках. Партия организовала несколько масштабных забастовок, которые были жестоко подавлены правительством. Уйдя в подполье, КПМ обустроилась в джунглях, поклявшись взять страну в свои руки.

По словам Кона, партизаны действовали очень успешно. Нападениям, бомбежкам и разрушению подвергались военные базы, тюрьмы, правительственные учреждения и дома высокопоставленных чиновников. Иногда деревни за пределами небольших городов снабжали сто тридцать шестой отряд продуктами и медикаментами. Но в ответ кэмпэнтай незамедлительно проводила в таких деревнях карательные операции.

– С этим я хорошо знаком.

Я рассказал ему про деревню Мин и про многие другие, куда ездил с Горо.

– В кэмпэнтай это называют зачисткой, и она все еще продолжается.

– Ты знаешь, куда уехал Танака-сан? В горы, как и собирался?

– Не знаю. Наверное, да.

– А твой сэнсэй?

– Он второй человек на Пенанге.

Кон сделал большие глаза, и я решил все ему рассказать.

Когда я закончил, он горько рассмеялся.

– Нам с Танакой-сэнсэем часто было любопытно, чем он с тобой занимался. Теперь будем знать. А ты все возил его по острову… – Он покачал головой. – Значит, это правда, что ты на них работаешь. До нас доходили слухи, что ты им помогал. Но я всегда говорил, что это неправда.

Слово «кэмпэнтай» оставалось невысказанным, но висело между нами, как противная вонь.

– Думаешь, я поступил неправильно?

Он покачал головой:

– Уверен, у тебя были на то причины.

Я бросил взгляд на Суянь, но все равно решился спросить у Кона:

– Разве это разумно – сотрудничать с КПМ?

– Не менее разумно, чем работать на японцев, – отозвалась Суянь.

– Думаю, я это заслужил. Но почему вы здесь? Это большой риск.

– Мы вышли из джунглей впятером. Все сейчас на Пенанге, но мы не знаем точного местонахождения друг друга. Через два дня мы должны встретиться в условленном месте и выполнить наше задание.

– И вы хотите, чтобы я вам помог.

– Мы должны уничтожить военный радар и радиостанцию на севере. Ты как-то говорил, что они – на горе. Нам нужно знать, где именно.

Я встал и подошел к окну, заглянув в щелку между шторами. Уже стемнело, и море слилось с сушей, если не считать полоски мерцающей пены, возникавшей в том месте, где океан сдавался земной тверди, снова и снова.

– Я не могу этого сказать.

– Это необходимо. Мы должны лишить японцев возможности следить за нашими кораблями и самолетами. Они будут сбрасывать нам припасы, а потом нам нужно будет расчистить полосу для высадки.

– Я не могу позволить вам взорвать установку. Знаешь, что будет, если у вас получится? Месть жителям Пенанга будет ужасной. Пострадают невинные люди. А вас кэмпэнтай выследит и перебьет.

– Это цена за победу в войне, – ответил Кон. – У нас нет выбора.

– Нет, есть. Не выполняйте задание.

– Если он провалит задание, КПМ его убьет, – сказала Суянь.

– Спрячьтесь здесь, на Пенанге.

– Не могу, – тихо ответил Кон. – Я взял на себя обязательства и должен их выполнить.

Я сжал виски.

– И так слишком много людей погибло.

– Сделай это, Филип. Для меня. Скажи, где находится установка.

Ему не нужно было напоминать, что я находился перед ним в долгу за спасение жизни отца. И я сказал, где находится дом на горе Пенанг, который я показал Эндо-сану, тем самым рекомендовав его Императорской армии Японии.

– Вы не сможете подняться на фуникулере. Станция пострадала во время бомбардировки, и там стоит охрана.

– И как тогда?

– Пешком, через Лунные ворота. – Я объяснил, как их найти. – Берегитесь патрулей.

– Это тот путь, который ты показал своему сэнсэю, – догадался он.

Я кивнул.

– Мне пора.

Кон в темноте проводил меня до дороги.

– Нам больше нельзя здесь встречаться.

Я не удержался от вопроса:

– Что случилось перед капитуляцией Пенанга? Я искал тебя, но твой отец сказал, что ты уехал.

Кон рассказал. На следующий день после свадьбы Мин он уехал в Сингапур, чтобы встретиться с Эджкомом в штаб-квартире Управления специальными операциями, под эгидой которого действовал сто тридцать шестой отряд. Его отправили на короткую общую подготовку вместе с полицейскими, плантаторами, рудокопами, школьными учителями – кем угодно, кто знал страну и говорил на местных языках.

– Эджком именно так все и описывал. В тот день, когда пал Куала-Лумпур, нас сбросили на парашютах в джунгли. Там нас встретили партизаны. Странный получился набор: белокожие хилые англичане, угрюмые китайские коммунисты, добродушные гуркхи и аборигены-темиарцы[88].

– Первые недели все шло хорошо, это было что-то новое и увлекательное; мы считали это приключением. Но потом началось однообразие, мы постоянно перемещались, постоянно должны были быть начеку. Провизии не хватало, и я не понимал, как наша горстка может изменить ход войны.

Но хуже всего было во время муссонов. Дождь не кончался по несколько недель, и нам приходилось дни напролет сидеть в мокрых залатанных палатках. А когда мы несли дозор, то прятались под дождевиками или под гигантскими папоротниками, и этим мучениям конца не было. Я был готов все бросить. Многие сошли с ума.

Он сделал долгую паузу.

– Они стали угрозой для безопасности, и мне пришлось их пристрелить.

Наше положение улучшилось, когда Чин Пен[89], глава КПМ, приказал нам объединиться с Йонгом Кваном. Мы добрались до его укрытия, и оно стало нашей базой на… какой сегодня день?

Я сказал ему, и он умолк. Потом присел на корточки и что-то нацарапал на земле палкой.

– Октябрь сорок четвертого, – растерянным голосом повторил он. – Значит, я партизаню уже три года.

Когда он поднял взгляд, в его глазах была усталость.

– Все скоро закончится, – сказал я, но слова вышли пустыми.

Йонг Кван сразу же проникся к Кону неприязнью. Коммунисты давно враждовали с триадами.

– Все в отряде видели, что я больше понимаю в тактике и сражаюсь лучше, чем Йонг Кван. Мы сделали столько успешных налетов на япошек, что нам пришлось на несколько месяцев залечь на дно. Нам удалось уничтожить несколько важных объектов. А из тех гарнизонов, на которые мы нападали, мы брали еду и медикаменты. Я хорошо кормил свой отряд. Все стало еще хуже, когда я встретил Суянь. Мы стали друзьями, а поскольку мы были молоды и одиноки, то и любовниками.

– Она – женщина Йонг Квана?

– Да.

– Ты сошел с ума. Зачем ты взял ее сюда?

– Она беременна.

– От тебя?

– Мы не знаем. Но от ребенка надо избавиться. Неизвестно, сколько еще протянется война. Она не может рожать в джунглях.

– Пусть останется здесь. Ты не должен заставлять ее избавляться от ребенка.

– Я не заставляю. Она сама настояла. – Он увидел выражение моего лица.

– Не беспокойся об этом. Я сам разберусь. У меня есть знакомые в городе. Спасибо, что дал нам нужную информацию. Теперь мы с тобой в расчете.

– Да, в расчете.

– Пойдем с нами. Ты же знаешь, что именно так надо поступить.

– Я больше ни в чем не уверен, Кон.

Я не знал, когда снова его увижу и увижу ли вообще. Меня раздирало между желанием пожелать успеха в выполнении задания и надеждой, что он не станет его выполнять. В конце концов я решил ничего не говорить и просто поклонился.

Радарная установка была уничтожена через три дня. Это случилось в полдень, и в Джорджтауне взрыв был хорошо виден и слышен. Я отчасти ликовал и надеялся, что Кону удалось скрыться. Но мне стало страшно. Японцы отреагировали решительно, забирая всех подряд, и меня снова и снова вызывали зачитывать имена в городе и окружающих деревнях. Я знал, что люди, которых вытаскивали из толпы, были невиновны, но ничего не мог сделать. И злился на Кона, потому что ему не приходилось мириться с последствиями.

Во мне пустил глубокие корни страх, ставший постоянным спутником. Когда же я позволил ему войти, пробраться внутрь и прилепиться к себе? Были дни, когда я с трудом дышал, словно кровь теряла текучесть, свернувшись от страха.

Я каждый день сопровождал Горо на операции по плану «Суцин», с которых он возвращался с победоносным видом. Мой гнев разгорался все больше, мне хотелось его убить.

Я знал, что спас бесчисленное множество жизней благодаря информации, которую передавал Таукею Ийпу. Но я не мог спасти всех. Кому-то приходилось отправляться на казнь, чтобы в глазах Фудзихары и кэмпэнтай я оставался незапятнанным. Тайная полиция организовала за мной слежку, даже не позаботившись замаскироваться. Я с обидой пожаловался на соглядатаев Эндо-сану.

– Это для твоей же безопасности. Ты знаешь, что антияпонские группировки угрожают тебя убить? Тебе же нечего от меня скрывать, верно?

Я кивнул, но отвел взгляд в сторону. Знал ли он про мое пособничество триадам? Знал ли о роли, которую я сыграл в уничтожении радарной установки на Горе? У меня не было совершенно никакой возможности что-нибудь у него выпытать. Он был слишком осторожен, обладал хитростью и зрелостью человека в три раза меня старше. Он во всем меня превосходил, и я слишком поздно понял, что так было с самого первого дня.

Гуляя с ним после работы по берегу, в миле от Истаны, я спросил:

– Вам ведь известно, чем занимается Фудзихара-сан?

– Да, известно.

– И вы ничего не чувствуете?

– Я чувствую огромный стыд и боль. Но у меня есть свои обязательства. Идет война. Это – часть пути, которую нам надо преодолеть. И да, путь нелегок.

Над нами пролетела эскадрилья «Зеро», крошечных, как москиты, над землей, которую они облетали с дозором.

– Когда меня не станет, что во мне ты будешь вспоминать больше всего? – спросил Эндо-сан, провожая взглядом исчезающие вдалеке самолеты.

Я взвесил его вопрос.

– Не знаю. Я даже не знаю, что мне теперь о вас думать, откуда же мне знать, как я буду о вас вспоминать?

Остров отошел от первой вспышки арестов и затаился, наблюдая за происходящим. Из-за того что я сопровождал Горо, меня стали бояться, и, ходя по городу, я чувствовал на себе всеобщую ненависть.

Город был практически пустым, потому что большинство населения либо скрылось в джунглях, либо перебралось в деревни, где японцы показывались редко. Пустовали целые улицы: их жители либо попрятались, либо были арестованы кэмпэнтай. С продуктами было трудно, и цены на черном рынке взлетели до небес. Люди стали сажать в садах сладкий картофель и ямс. Инфляция продолжала расти, и печатный станок печатал все больше банановых денег. Я перестал приносить с работы продукты, несмотря на то что имел на это право, потому что ни отец, ни Изабель к ним не притрагивались. Это меня злило и порождало чувство беспомощности. Если они не хотели моей помощи, зачем мне было иметь дело с нашими новыми хозяевами? Я молча смотрел, как они поглощают водянистый суп из ямса с ботвой сладкого картофеля, который слуги выращивали в огороде за домом. В конце концов почти каждый вечер я стал проводить на острове Эндо-сана. Я все больше нуждался в его поддержке, и все больше просто молчал, сидя рядом с ним и избавляясь от одиночества и гнева. Забавно, но он сам был их причиной.

– Скажите, что однажды все будет хорошо, – попросил я, убирая со стола остатки еды.

– Обязательно. Но чтобы туда добраться, тебе понадобится пересечь страну воспоминаний на континенте времени, – тихо ответил он.

– Если только вы будете меня направлять.

– Только иногда. Как сейчас, например. Иногда ты будешь один, иногда – с другими. Но в самом конце буду я, и я буду тебя ждать. Никогда об этом не забывай.

– Что, если я вас забуду?

– Но ведь до сих пор не забыл. Ты не можешь забыть то, что живет в тебе. А я живу в тебе. Посмотри внутрь себя, когда почувствуешь, что сбился с пути, и ты найдешь там меня.

– Эндо-сан, мне так страшно. Так страшно. Мне не хватит на это сил.

Он подошел и обнял меня. Я слушал внутренние звуки его тела: стук сердца, чередование вдохов и выдохов в легких, гул бегущей по венам крови. Это была целая вселенная, каждую секунду умиравшая и возрождавшаяся вновь.

Его короткий смешок тоже был окрашен иронией.

– И мне тоже страшно.

Он осторожно оттолкнул меня и подал мне письмо.

– Сегодня пришло. Мне очень жаль.

Я прочитал письмо Эдварда.

– Нет, – выдохнул я. Я так устал от войны, меня от нее воротило. – Я должен им рассказать.

– Не завидую твоему бремени.

– Часть этого бремени взвалили на меня вы, Эндо-сан. Вы и ваши соплеменники.

Я вышел из дома под разгоравшиеся звезды.

– Мне нужно вернуться домой.

– Конечно.

Я сидел за столом с завтраком и ждал отца с Изабель. Увидев мое лицо, они тут же сели. Я передал письмо отцу. Он прочитал его, сложил и произнес:

– Питер мертв. Его убили при попытке к бегству. Эдвард считает, что не сможет долго продержаться. Он страдает от дизентерии и голода. Лекарств у них нет.

Изабель сжала вилку, воткнув ее в поверхность стола. Я потянулся, чтобы взять ее за запястье, но она повернула вилку и вонзила ее мне в руку.

– Не трогай меня! – сказала она, пока я старался не вскрикнуть от боли.

– Ты не должна винить его, Изабель, – сказал отец, но его слова прозвучали вынужденно, с чувством долга, а не с уверенностью.

– Эдвард умирает, а он продолжает помогать этим убийцам, этим чудовищам, которые убили Питера. – Она встала, оттолкнув стул.

– Убирайся. Убирайся из этого дома. Ты больше не имеешь права здесь находиться.

– Возможно, тебе пока лучше пожить в другом месте, – сказал отец. – Пока ты не определишься, кому служить.

Я наблюдал, как на коже проступили четыре кровяные точки от зубцов вилки и раненая кисть онемела, словно утренняя прохлада воспользовалась проделанными во мне отверстиями, чтобы проникнуть внутрь. Я знал, что у отца разрывалось сердце, и – из любви к нему – согласился.

– Да, возможно, так будет лучше.

Я аккуратно свернул салфетку, положил ее обратно на стол и вышел из столовой.

Никто не хотел сдавать мне комнату. В гостиницах и пансионах мне отвечали, что у них нет мест. И, пройдя по улицам Джорджтауна, я понял, что не смог бы там поселиться, даже если бы мне удалось найти где. Меня слишком ненавидели и не желали терпеть мою компанию. Даже Таукей Ийп отказался сдать мне комнату, когда я постучался к нему на порог, сказав, что не хочет, чтобы люди узнали, что он дал мне приют.

– Это цена игры на два фронта. В конце концов ты теряешь доверие и тех и других.

– Но вы же мне доверяете?

Он посмотрел на меня и закрыл дверь.

Я направился к дому тети Мэй, и, как и в прошлый раз, она нехотя открыла дверь и захлопнула ее тут же, как я вошел.

– Я же говорила не приходить сюда, пока есть опасность, – сказала она, не скрывая раздражения.

Я понял, что что-то не так, словно она что-то скрывала. Открыв свои ощущения и отправив ки на разведку, я почувствовал, что у нее был гость.

– Я не могу поселить тебя здесь.

– Откуда ты узнала, что я ищу жилье?

– Я… слышала разговоры в городе, вот и все. Теперь тебе нужно уйти. Твое присутствие здесь нежелательно.

Уходя, я поднял глаза и увидел фигуру, прятавшуюся в тени веранды на втором этаже. Изабель. Я стоял на солнце, надеясь, что она спустится. Мы простояли так довольно долго. Я поднял руку и сделал попытку ей помахать. Она закрыла глаза и вернулась во мрак дома.

Дойдя до конца улицы, я подозвал рикшу.

Я собирался просить приюта у Эндо-сана. Мне нужно было с самого начала обратиться к нему.

Эндо-сан так и не дал острову названия, и я спросил его почему.

– Мне никогда не хотелось как-то его называть. Посмотри вокруг. Разве всему этому можно дать имя?

Мы вылезли из моря, сделав заплыв после тренировки, и теперь отдыхали в тени изогнутой кокосовой пальмы, чьи остроконечные листья шуршали на ветру, как тысяча майских жуков. Мы сидели в молчании, наблюдая, как бакланы ныряют за рыбой.

Мои руки прикоснулись к скале, на которой я давным-давно вырезал свое имя. Мне было сложно постичь скорость, с которой бежало время, принять, что мы уже два месяца жили в сорок пятом. Японская оккупация Малайи длилась уже четыре года; я был знаком с Эндо-саном уже почти шесть лет. Наша с ним жизнь текла по установившемуся, удобному для нас распорядку, хотя я все время волновался, что выдам себя как информатор Таукея Ийпа.

Я на миг подумал о Коне и прочитал молитву, чтобы отвести от него опасность. Мне было интересно, куда делся Танака; подумав о нем, я вспомнил его рассказ о том, как он последовал за Эндо-саном на Пенанг.

– Скажите, зачем вы сюда приехали? Я уже спрашивал раньше, но вы не ответили. Пожалуйста, скажите, зачем?

Он покачал головой.

– Когда-нибудь в другой раз, когда все закончится.

Видя мое разочарование, он добавил:

– Обещаю, что расскажу, когда придет время.

Я подумал о том мгновении на уступе, как я отпустил себя и решил ему довериться. То чувство осталось со мной навсегда, снова и снова давая мне силы, когда его действия меня задевали.

– Вы дали мне слово.

Но он смотрел на бакланов и, казалось, совсем меня не слышал.

Глава 10

Что-то изменилось в воздухе, что-то неуловимое, словно к нему добавился новый химический элемент и медленно распространялся в нем, как одно время года приходит на смену другому. Из доходивших до нас из Индии и Австралии радиосводок мы знали, что в столкновениях с Соединенными Штатами в Тихом океане Япония несла серьезные потери. Когда я ходил в город за покупками, лица окружающих казались посветлевшими и решительными.

Торговцы начали мне дерзить.

Нападения на японцев участились, приводя Фудзихару в буйное бешенство. Он устраивал ежедневные облавы, выслеживая спрятанные радиоприемники и передатчики, транслировавшие обрывки новостей. Несмотря на это, на Пенанге сохранялась сеть антияпонского сопротивления, распространявшая по стране новости и передававшая точные сведения партизанам в джунглях.

Основная часть этой информации поступала от Таукея Ийпа, который получал ее от меня, но я был уверен, что у него были и другие информаторы в разных отделах японской администрации.

В дни арестов Фудзихара возвращался к нам в управление либо с непроницаемым лицом, если ему удавалось найти запрещенный передатчик, либо в плохом настроении, если обыск оказывался напрасным.

Но вне зависимости от того, находил он что-нибудь или нет, зачастую его сопровождала группа арестованных, и тогда он на несколько дней пропадал на площади в полицейском управлении. Сопровождавший его Горо возвращался довольный, как отобедавший тигр.

– Тебе нужно ходить с нами, – говорил он. – Иногда я на них тренируюсь. – Он ударил кулаком в воздух, имитируя бокс. – Ничто не сравнится с удовольствием удара по живому противнику.

В документах, ежедневно поступавших по телексу, живучим сорняком начало мелькать одно и то же имя. Было очевидно, что среди разрозненных групп сопротивления самых больших успехов добилась одна, под названием «Белый Тигр».

В конце концов генерал Ямасита дал понять, что эта группа должна быть уничтожена.

Это был отряд Кона. Сидя в своем маленьком закутке, я размышлял, не совершил ли я ужасную ошибку, не должен ли был вступить в сто тридцать шестой отряд. Тогда отец с Изабель и все остальные жители острова не считали бы меня предателем.

Я скучал по ним, скучал по Истане. Они занимали мои мысли каждую минуту, минуты эти складывались в часы, а часы – в дни. Я старался скрыть это от Эндо-сана и притворялся, что все хорошо. Каждый вечер я выходил на берег, обращенный к полуострову, и смотрел на внушительное здание, которое когда-то было мне домом, на одинокую казуарину, посаженную в день моего рождения и теперь одиноко стоявшую на утесе. Иногда, когда бог света решал меня побаловать, я видел фигуру, бродившую по газону, – своего отца, и внутри меня зияла пустота утраты.

Ко мне в кабинет вошел Фудзихара, за которым следовал дядюшка Лим. Мне стало страшно. Дядюшка Лим очень постарел. Его волосы почти полностью побелели, а одежда болталась, как пожухлые листья. Я снова почувствовал вину за смерть Мин, совсем свежую, словно все произошло накануне.

– Это ваш водитель? Он заявил, что у него есть для нас полезная информация, – сказал Фудзихара, весь трепеща от предвкушения свежей добычи.

– Дядюшка Лим, что бы вы ни собирались сообщить, надеюсь, вы тщательно обдумали возможные последствия, – сказал я, стараясь сохранять спокойствие.

Он мне не ответил, вместо этого сказав твердым, ровным голосом, который дрогнул только один раз и тут же снова был взят под контроль:

– В Истане есть радиопередатчик. По-моему, дочь хозяина дома использует его, чтобы передавать информацию на континент.

– Он лжет, – быстро возразил я. – Он не может смириться со смертью дочери.

– Давайте проверим, – сказал Фудзихара. – Думаю, тебе стоит поехать с нами.

Фудзихара вышел собрать своих людей, а я пошел в кабинет Эндо-сана и рассказал ему о намерениях шефа кэмпэнтай.

– Он действует в пределах своих полномочий, ты не можешь рассчитывать на мое вмешательство.

– Вы можете предотвратить дурное обращение с моей сестрой.

Он знал о стычке между Фудзихарой и Изабель в Истане перед капитуляцией, но я еще раз ему напомнил.

Он покачал головой.

– Мандат Фудзихары-сана выдан представителем императора в Малайе, и это…

– Саотомэ, – закончил я за него.

– Который выказал личную заинтересованность в этом расследовании, – произнес Фудзихара, входя в комнату. – Я только что с ним разговаривал. Он сообщил, что хочет лично присутствовать на допросе этой девицы Хаттон.

Он улыбнулся мне; я впервые в жизни видел его улыбку.

– Твоей сестры. Поехали?

Я умолял про себя Эндо-сана, направляя к нему свои невысказанные мысли: «Поезжай со мной, только поезжай со мной, и дай мне силы!»

– Думаю, я тоже поеду с вами, Фудзихара-сан, – сказал он.

Шеф кэмпэнтай, победоносно раздув ноздри, сразу же согласился.

– Вы всегда желанный гость, Эндо-сан. Я подожду вас снаружи.

– Принеси мое пальто, – сказал мне Эндо-сан.

Я вышел в гардеробную и остановился, прислушавшись. Убедившись, что вокруг никого нет, я позвонил Таукею Ийпу.

– Предупредите мою сестру, чтобы уничтожила все, что у нее есть. Сейчас приедет кэмпэнтай.

Я думал, что это была ошибка. Зачем Изабель было поддерживать связь с антияпонским сопротивлением? Она вряд ли знала кого-нибудь, кто был с ним связан, и никогда не пошла бы на такую глупость, подвергая опасности себя и свою семью. Торопливо вылезая из машины, я пытался убедить себя в этом, но все мои усилия оказывались напрасны перед всепоглощающим ужасом.

Всю дорогу до Истаны я видел только трепещущий на ветру флажок на капоте. Две машины въехали на подъездную аллею между каменными колоннами, которые теперь зияли пустотой, как беззубый рот. Все железные детали и украшения в стране были реквизированы, переплавлены и отправлены в Японию. Меня опечалило запущенное состояние сада: деревья разрослись почем зря, неподстриженный газон усыпали опавшие листья. А ведь до войны отец так гордился своим садом! Окна в доме были закрыты, за исключением одной ставни, и тонкий край занавески то вылетал за нее, то исчезал внутри, как язык у собаки, будто посмеиваясь надо мной.

Я стоял у машины, сомневаясь, что это все еще мой дом, сомневаясь, что они меня здесь признают.

Два офицера кэмпэнтай поднялись по ступеням и постучали в дверь. Дядюшка Лим смотрел прямо перед собой, возможно, вспоминая, как впервые вошел в эти двери, чтобы познакомиться с хозяином дома. На меня он смотреть отказывался.

Отец открыл дверь, увидел меня, и его плечи обмякли. Я отчаянно надеялся, что Таукей Ийп успел его предупредить.

Фудзихара оттолкнул его и вошел внутрь.

– Мы приехали обыскать ваш дом. Вот этот человек, – он указал на дядюшку Лима, – уверен, что ваша дочь передает информацию тем, кто сочувствует нашим врагам.

Офицеры поднялись на второй этаж.

– Позаботьтесь, чтобы никто из слуг не вышел из дома, – сказал им Фудзихара.

Я попытался пройти следом, но Эндо-сан остановил меня, тронув за плечо.

Отец перевел взгляд на дядюшку Лима и снова на меня, но его голубые глаза оставались непроницаемы. Сказать было нечего. Я чувствовал тяжелую тишину в доме, нарушавшуюся только звуками открываемых и закрываемых дверей. Из библиотеки до нас донеслись звон разбитого стекла и треск дерева – офицеры уничтожали коллекцию бабочек, – но отец оставался бесстрастен.

Они спустились вниз.

– Там никого нет. И мы ничего не нашли.

– В лодочном сарае, – сказал дядюшка Лим.

Мы спустились на берег, и морской ветер, навевавший воспоминания о беззаботных, счастливых днях моего детства, совсем не вязался с причиной нашего там появления. Мы подошли к сараю. Это была простая деревянная хижина, достаточно большая, чтобы вместить мою лодку и маленькую парусную яхту отца, которой тот уже давно не пользовался. В шкафу, где мы хранили лески и удочки, нашли ящик. Еще они нашли Изабель, спрятавшуюся в каюте отцовской яхты. Когда ее вытаскивали наружу, она пиналась и пыталась вырваться. Фудзихара вытянул руку и, прежде чем я смог ему помешать, отвесил ей две пощечины и повалил на песок.

– Где сейчас твоя винтовка? – спросил он и пнул ее в лицо.

Я удержал отца, чтобы тот не бросился к Изабель.

Ящик открыли, и я молча выругался. Из него выпал маленький передатчик и наушники с микрофоном. Порыв ветра разметал стопку листков бумаги, и офицеры бросились ловить их, словно гоняющие по пляжу мальчишки.

– Нет, – прошептал отец. – Лим, что ты наделал? Зачем?

– Ваш сын виновен в смерти Мин, господин Хаттон. Это справедливость.

– Все было совсем не так, – возразил я, но меня никто не слушал.

– Теперь у нас есть неопровержимые доказательства, – заявил Фудзихара. – Благодарю вас, господин Лим.

– Изабель… – Я взял ее за руку и поднял на ноги. – Зачем? Зачем тебе понадобилось так рисковать своей жизнью?

Она посмотрела на меня с такой осязаемой ненавистью, что я вздрогнул как от удара.

– Уильям с Питером мертвы, Эдвард день за днем умирает в лагере, а отец работает до изнеможения, чтобы сохранить компанию и жизни сотрудников. Каждый играет свою роль в борьбе с этими животными. Каждый, кроме тебя. Ты выбрал легкий путь – работать на япошек. Мне жаль тебя, потому что когда англичане вернутся и вышвырнут твоих друзей, этот дом, этот остров, эта страна больше никогда не станут для тебя своими. Ты будешь слишком много помнить. И слишком многие никогда не забудут то, что ты сделал.

Я подумал о Саотомэ и Фудзихаре, которым не терпелось ее допросить.

– Разве ты не знаешь, что тебя ждет? Ты когда-нибудь думала о последствиях?

– Помнишь, что я сказала тебе, совсем недавно, в ту ночь на Горе?

Я понял, я помнил. Но она повторила это снова, словно чтобы убедиться, что я запомню навсегда: «Я бы предпочла умереть, чем просто подумать о работе на них».

Эндо-сан грубо дернул Изабель и сказал:

– Пошли, хватит нести чушь. Фудзихара-сан, соберите радио и все, что вам еще потребуется, и поедем обратно. Солнце печет.

Изабель вырвалась и обняла отца.

– Прости меня, – прошептала она.

Отец погладил ее по голове, втянул запах ее волос.

– Ты поступила правильно. Мы найдем способ тебя вытащить.

Я стоял в одиночестве, в стороне, зная, что у меня не было права сейчас быть рядом с ними.

Фудзихара вынул из футляра фотоаппарат и ходил вокруг лодочного сарая, делая снимки и напевая себе под нос. Эндо-сан обратился к Изабель так тихо, что мне показалось, это просвистел ветер:

– Ты не должна сбежать.

Отец резко поднял взгляд. Эндо-сан повторил: «Ты не должна сбежать». Он один раз похлопал себя по нагрудному карману пальто, словно решил потрогать сердце. Я не понял, что он имел в виду, но Изабель поняла.

Она отпрянула от отца, который вытер ей слезы, и медленно кивнула Эндо-сану. Потом ее взгляд встретился с моим.

– Прости меня, – прошептал я, вдруг с ужасом все поняв.

Она протянула руку, и я задержал ее в своей, как мне показалось, на бесконечно долгое время. Мне не хотелось ее отпускать, но она вырвала пальцы, повернулась и побежала вдоль линии прибоя, и ее сверкающая фигура отражалась на влажном гладком песке, оставляя за собой цепочку следов. Их смывали набегавшие волны, но она все бежала, создавая новые, бежала в вечность, застыв в непрерывном движении. Мир в моей голове лишился всех своих звуков. Единственным, что я слышал, было ее дыхание, или, возможно, ее и мое собственное. Мы дышали в унисон, и я чувствовал ее напряжение, ее страх и ее возбуждение. Она бежала с неестественной быстротой, так легко, что казалось, будто ее ноги едва касались мокрого песка, ни разу не наступив на него всем весом.

Эндо-сан криком предупредил Фудзихару, потом сунул руку в нагрудный карман пальто и достал пистолет. Он поднял его спокойным, естественным движением, которому учил меня в джунглях около Кампонг-Пангкора. Эндо-сан прицелился прежде, чем Фудзихара успел бросить фотоаппарат и остановить его.

Он сделал всего один выстрел. Она падала медленно, и тело продолжало двигаться, словно она на бегу тонула в песке. Мои ноги наконец обрели способность двигаться, и я поспешил к Изабель, а тем временем ее омыли набежавшие волны, осторожно шевеля руки и волосы, двигая тело, будто она все еще была жива. Но я знал, что она умерла в тот же миг, как Эндо-сан в нее выстрелил. Он никогда не промахивался.

Я поднял сестру, и по мне ручьями потекла вода. Эндо-сан прицелился так тщательно, что я едва заметил рану у нее в спине, остановившую сердце. Выстрел был сделан так мастерски, что пуля закрыла рану, как пробка, потому что кровь уже перестала течь. Только ярко-алое пятно качалось на воде в том месте, где я стоял, пока не распалось и волны не унесли его в море. Изабель словно не пострадала: ее глаза были спокойно закрыты, на ресницах повисли капли морской воды, а губы приоткрылись для вдоха, которого ей не суждено было сделать.

Я поцеловал ее в лоб и положил на песок вне досягаемости волн. На те несколько секунд, которые понадобились японцам, чтобы нас достичь, я полностью отдался душевной боли, понимая, что это сам толкнул сестру к действиям, которые привели к такому концу. Внутри меня нарастало сдавленное чувство, которое рвалось на свободу. Мой рот открылся, но из него не раздалось ни звука. Это был молчаливый плач, который слышал только я сам и, может быть, Изабель.

Я сказал себе, что никто никогда не сможет понять, как сильно я страдал, а смотреть на подобное горе без понимания означало бы его оскорбить. Значит, моя боль должна была остаться внутри, как пуля в Изабель. Я запечатал свою рану. Из нее не должно было выступить ни капли крови.

Я медленно встал, расправил мокрую одежду и повернулся к офицерам кэмпэнтай. Испугавшись моего взгляда, они попятились. На миг повисла полная тишина. Никто не знал, что делать дальше. Молчал даже Фудзихара. Я разыскал взглядом отца, но его лицо было таким же застывшим и непроницаемым, как мое. Голос Фудзихары вернул меня в чувство.

– Вы ее упустили! Как вы посмели в нее стрелять?! Саотомэ-сан обо всем узнает, когда приедет!

Я впервые видел с его стороны такой всплеск эмоций, и то, что это Изабель стала его причиной, нарушило его самоконтроль, принесло мне пусть и крохотное, но утешение.

– Ваша арестованная сбежала, и я выстрелил, чтобы ей помешать. Пожалуйста, сообщите об этом Саотомэ-сану, – произнес Эндо-сан с невозмутимостью придворного. – Конечно, со своей стороны я подготовлю ему письменный рапорт о том, как вы позволили девушке ускользнуть.

Фудзихара пнул радио, разбив его корпус.

– Заберите тело! Она не будет похоронена по обряду. Я хочу, чтобы ее выбросили на свалку.

Я запротестовал, но Эндо-сан произнес:

– Успокойся. Больше ничего нельзя сделать. Это всего лишь тело. Твоей сестры больше нет.

Ее больше не было. Они подняли ее тело и понесли его вверх по ступенькам. Мы шли следом, и мне пришлось поддерживать отца, потому что он не мог идти сам. Но когда мы выбрались наверх, он вырвался, остановил Эндо-сана и поклонился ему, прежде чем повернуться ко всем нам спиной.

Кэмпэнтай не смогли извлечь никакой пользы из документов, которые Изабель не успела уничтожить, но дядюшка Лим назвал имена двух ее связных. На них Фудзихара и выпустил все свое разочарование и ярость. Одним из связных оказалась тетя Мэй; он заставил меня сидеть и смотреть, как ее пытали. Она начала кричать только в конце и ничего существенного не выдала.

Я находился рядом с ней, когда она стала умирать; нос был сломан, один глаз ослеп. Я обнимал ее, согревая своим телом, и поил водой из чайной ложки.

– Ты должен простить сестру, – прошептала она.

Я в недоумении покачал головой, и она ответила:

– В тот день, когда ты пришел искать у меня приют, это не Изабель велела мне тебя прогнать. Нет, она никогда этого не хотела. Она пришла, чтобы предложить свою помощь в войне. – Она прервалась, сделав глубокий вдох. – Она сказала, что должна была что-то сделать, что угодно. И пришла ко мне, своей тетке, своей старой учительнице…

– Чтобы уравновесить вред, который причинил я, чтобы восстановить доброе имя семьи, – оцепенело произнес я.

– Да. Это я предложила ей спрятать для нас радиопередатчик и передавать новости, которые мы получали из Мадраса, в Сингапур. Лим с самого начала обо всем знал.

Она вскрикнула от боли, пытаясь повернуться.

– Война скоро закончится. Новости приходят каждый день. С Японией покончено.

Дверь открылась, и тесную камеру накрыла тень Фудзихары. Я остался сидеть на жестком каменном полу, а тетю Мэй потащили на площадь. Когда ее выволакивали из камеры, ее повисшая рука нежно прикоснулась к моей.

Дядюшка Лим отомстил за смерть Мин; больше мы никогда его не видели. Некоторые рассказывали, что его убили, а некоторые – что он сбежал, чтобы его не покарал мой дед. Но иногда мне кажется, что он вернулся в Китай, и я всей душой надеюсь, что на закате жизни он обрел там хоть немного счастья.

Отца продержали в заключении больше недели. Я приходил к нему в форт Корнуолис каждый день после обеда, но мы редко разговаривали. Эндо-сан использовал все свое влияние, чтобы помешать Фудзихаре применить к отцу свои чрезвычайные методы.

В камере было влажно и жарко, а стены исцарапаны именами и прощальными посланиями заключенных, отправившихся из нее на смерть. Я поставил судок с супом на пол и встал перед отцом на колени. На подоконнике снаружи запрыгал воробей, постоял между прутьями решетки, наклонил голову, глядя на нас, и улетел.

– Тебя скоро отпустят. Фудзихара просто хочет с нами поиграть. Ты не знал ни про радиопередатчик, ни про то, чем занималась Изабель.

– Та старуха была права. Она сказала правду.

Он тихо рассмеялся. Я задержал дыхание, надеясь, что отец не сошел с ума.

– Именно ты положишь нам всем конец.

Ко мне вернулись слова деда и бессмысленное бормотание гадалки в Храме змей. И я проклял ее за то, что ее бездумные реплики предопределили мою жизнь. Я проклял свою судьбу, написанную раньше, чем я мог как-то на нее повлиять. И я проклял день, когда познакомился с Эндо-саном.

Отец сжал мне руки.

– Мой бедный мальчик!

Глава 11

Акасаки Саотомэ прибыл в Баттерворт, и я встречал его на причале парома. Нас снова накрыл сезон муссонов, и в потемневшем небе подспудно бушевала стихия. Тучи то и дело пронзало молнией, и ветер гнал по тротуарам обрывки мусора.

Саотомэ широким шагом сошел по трапу, такой же полный энергии, как небо у нас над головой.

Мы поклонились друг другу, и он произнес:

– Ты по-прежнему считаешься преданным сотрудником нашего правительства. Мне жаль твою сестру. Но предатели должны получать по заслугам.

– Мне тоже жаль. Ее застрелили при попытке к бегству.

Он остановился.

– Фудзихара-сан не упоминал об этом.

– Это случилось несколько дней назад. – Я видел, что он разочарован, и меня обдало волной отвращения. – Боюсь, вы приехали напрасно.

– Чего это Фудзихара-сан тебе наговорил, а? Я приехал поймать тигра. – Он справился с разочарованием и рассмеялся. – Пойдем, давай уедем, пока мы не промокли до нитки. Как же я ненавижу эту страну с ее бесконечным дождем!

Рабочее совещание проводилось в главном конференц-зале, украшенном только икебаной работы Хироси. Это было пышное, почти безобразное творение, не похожее на простые, строгие композиции, которые нравились Саотомэ. Все цветы были исключительно малайскими, и сочетание гибискуса с папоротником и орхидеями выглядело довольно грубо.

Когда мы вошли, Хироси в спешке поправлял композицию, сотрясаясь всем телом от кашля. Приступы мучили его все чаще; о том, что он болен туберкулезом, знали только некоторые, но я был уверен, что сотрудники передавали эту информацию из уст в уста. Он так исхудал, что при кашле видно было, как его ребра ходят ходуном. Бывали дни, когда Хироси не мог встать с постели, и основную часть его обязанностей взял на себя Эндо-сан.

Усевшись, Саотомэ произнес:

– Хироси-сан, прошу, оставьте нас. Я не хочу дышать вашими бациллами.

Воцарилось долгое молчание; Фудзихара даже не пытался скрыть удовольствие. Мне стало неловко за Хироси, и я уставился в стол. Такое публичное унижение было совершенно недопустимо. Хироси оттолкнул стул, сложил разложенные на столе заметки, поклонился и закрыл за собой дверь.

– Отлично, – заявил Саотомэ. – Мы собрались сегодня, чтобы раз и навсегда покончить с одной из повстанческих группировок. Она называется «Белый Тигр» и представляет собой одну из ячеек сто тридцать шестого отряда и ААНМ, которая наносит нам серьезный урон. Согласно полученным мною отчетам, группировка несет ответственность за уничтожение местной радарной установки. Мы внедрили в нее надежного крота.

Саотомэ передал Эндо-сану с Фудзихарой коричневую папку. И махнул рукой, приказывая мне уйти.

– Я всегда присутствую на совещаниях, – возразил я. Мне нужно было выяснить больше, выяснить, что они задумали против моего друга Кона.

– Не сегодня, – отрезал Саотомэ.

Я закрыл за собой дверь, пройдя мимо Горо, стоявшего за ней с другой стороны. По коридору прошел в свой в кабинет и в задумчивости уселся. В соседней комнате влажно кашлял Хироси, и я решил пойти спросить, как он себя чувствует. Положив руку на приоткрытую дверь в его кабинет, я замер, потому что мне показалось, что я слышу голоса. Это было странно, потому что одним из них был голос Саотомэ. Я расслышал, пусть и с трудом, как он сказал: «…послужит приманкой, и наши люди сообщат им, что второй по рангу японец в стране проезжает по их территории. Как только они попытаются меня захватить, наши войска вступят в бой и схватят их. Мы вспорем им животы и повесим на паданге[90] в Куала-Лумпуре, чтобы их участь стала примером для других отрядов, выступающих против нас. Это покажет им, что мы намерены остаться хозяевами этой страны, сколько бы сражений мы ни проиграли. Мне нужна голова Белого Тигра».

Послышался смех Фудзихары, а за дверью Хироси зашелся кашлем. Вот как ему удавалось быть в курсе дел своих подчиненных. Хитрый маленький ублюдок установил в конференц-зале микрофон. Сообразив, что прибор был спрятан в икебане, я улыбнулся.

Последние несколько дней стояла типичная для сезона муссонов погода, теплые дни после обеда тонули в обильных ливнях. Было душно и жарко. Я ушел с работы пораньше, до окончания совещания, чтобы не попасть под дождь. Выезжал на велосипеде с территории армейского штаба, мимо салютующих часовых я в полном смятении. Как мне было предупредить Кона, что его отряд хотели заманить в засаду?

Я приехал в город и поставил велосипед рядом со ступенями здания «Эмпайр-трейдинг». Окна «Хаттон и сыновья» были закрыты ставнями – контора закрылась до возвращения отца. Сотрудники ждали его, потому что, если бы не его присутствие во время оккупации, японцы отправили бы их в трудовые лагеря. Петляя по переулкам между зданиями, я сделал несколько обходных маневров. Оказавшись перед обшарпанным шопхаусом[91], я быстро постучал в дверь. Через несколько долгих минут мне открыли и впустили во внутренний сумрак. Я тут же утонул в аромате горящего опиума, приторно-сладкого, как пахнут переспевшие фрукты.

У меня закружилась голова, и мне пришлось сделать несколько глубоких, размеренных вдохов. Старая карга провела меня наверх по скрипучей лестнице, мимо пожелтевших календарей, на которых девушки в обтягивающих ципао с разрезами до бедер продавали пиво и виски. Я оказался в помещении, разделенном деревянными ширмами на отдельные кабины. Из трещины в ставне бил луч солнечного света. Снаружи на водосточном желобе били крыльями голуби, и это подчеркивало давящую тишину внутри. Звуки дыхания, затяжек и оттянутых выдохов были похожи на призрачный шепот, словно стены бормотали что-то друг другу через пространство. Темные фигуры, лежавшие на деревянных кушетках, шевелились в клубах дыма из трубок. В воздухе плавали тихие стоны и вскрики. Я решил, что это обычные звуки опиумной курильни. И попытался внутренне от них отгородиться.

Таукей Ийп лежал передо мной на опиумной кровати[92], на его лице застыло выражение покоя, а щеки западали при каждом насыщенном наркотиком вдохе. Перед ним стояла на коленях совсем юная девушка, не старше двенадцати лет, с тоненькой талией, в гриме, старившем ее до безобразия, и скатывала в шарики кусочки темного липкого опиумного теста. Он докурил трубку, она взяла ее у него и зажгла новый опиумный шарик; ее движения выдавали мастерство, а лицо – скуку. Девушка передала трубку обратно, и вместе с разогретым опиумом вспыхнул воздух. Пряди волос Таукея Ийпа легонько подрагивали под ленивыми лопастями вентилятора, слишком медленными, чтобы остудить воздух. Они вращались без всякой цели, как цветы на ветру.

Он предложил мне трубку, но я отказался. Он одарил меня коварной довольной улыбкой.

– Какие новости ты мне сегодня принес?

– Ваш сын скоро умрет, – тихо произнес я.

Мне показалось, что он не расслышал, потому что, судя по всему, он был очень занят трубкой слоновой кости. Когда я заговорил, он снова открыл глаза.

– Мой сын – непобедим.

Я фыркнул:

– Вы слишком долго курите трубку.

Он лениво взглянул на меня. Отложив трубку в сторону, он одним движением слез с кровати и повел меня еще глубже в сумрак курильни. Когда мы вошли в комнату, он закрыл за нами дверь и сел.

– Ты еще ни разу мне не солгал. Какая опасность угрожает моему сыну?

Я быстро рассказал ему о засаде и о спрятанных солдатах.

– Вам нужно послать к ним кого-то из своих людей и предупредить.

– Моих людей… что от них осталось… остались одни старики… молодые погибли или перешли в триады, которые соперничают с моей. Они от меня отказались, сказали, что я слаб и бесполезен. Сам видишь…

– Это же ваш сын, Таукей Ийп, – нетерпеливо сказал я.

Он был растерян, как опавшие листья, которые крутит ветер, и я испугался, что он не протянет до конца войны.

Он положил руки мне на плечи.

– Тогда я попрошу у тебя одолжения.

Я понял, чего он хотел, и покачал головой:

– Нет. Я не могу его спасти. У меня нет ни нужных навыков, ни возможности. Как вы думаете, что случится с моей семьей, стоит японцам обнаружить, что я уехал?

– Я найду тебе проводника. Кого-нибудь из племен, которые живут в джунглях.

– Нет. – Я встал, чтобы уйти, но он задержал меня:

– Ты – его друг. У тебя нет выбора. Кроме тебя, это сделать некому.

* * *

Мы с Эндо-саном сидели на каменной скамье на Северной Береговой дороге, и он разбирал пачку документов, принесенных из своего кабинета. В администрации царила гнетущая атмосфера, и я обрадовался, когда он попросил меня пойти с ним.

Я обдумывал трудности попытки спасти Кона. У меня не было подготовки к боям в джунглях, хотя я понимал, что то, чему меня обучил Эндо-сан, сослужило бы мне хорошую службу. Но что случится с отцом, если я полностью исчезну на несколько недель? В случае неудачи мне бы тоже пришлось уйти в джунгли, а это определенно мне не улыбалось.

Море обмелело от отлива, и стаи чаек и ворон, хлопая крыльями, садились в жидкую грязь в поисках мидий и морских улиток. С аналогичной целью к птицам присоединились мужчины и женщины в резиновых сапогах по колено и с ротанговыми корзинами в руках, проваливаясь в песок при каждом шаге. В небе начали сгущаться высокие тучи, непобедимые, словно средневековые башни и бастионы.

– Тебя что-то гложет, – заметил Эндо-сан.

– Просто думаю о своей жизни с тех пор, как вы в ней появились.

– И хорошая вышла жизнь?

– Да. У нас были хорошие дни, – тихо ответил я и, протянув руки, дотронулся до его ладони, когда он отложил документы. – И другие дни – тоже.

– Посмотри, – сказал он.

За проливом, в Баттерворте, начался дождь, смывая очертания побережья, словно художник, недовольный своим творением. На наших глазах по безводному морскому дну застучали миллионы дождевых капель.

– Нам пора, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Мы промокнем.

– Нет. – Я удержал его за локоть, и он сел обратно.

Мы открыли зонты, и дождь пришел, накрыв нас своей пеленой, твердой, как стекло, но вместе с тем распадавшейся на полоски ткани. Мужчины и женщины на топком берегу пропали из вида, птицы разлетелись, а позади нас лоточники, выкрикивая предупреждения, закрывали свои тележки. Жара ощутимо спала, сдутая ветром. Дождь падал на нас и вокруг, капая с зонтиков нам на бока и колени. В те несколько минут, окруженные водой, мы с ним были одни в целом мире.

– Что бы ты сделал, если бы твой друг оказался в беде? – спросил он, и этот вопрос запустил в моем сердце барабанную дробь.

– Это зависит от крепости дружбы, но если узы сильны, друга нужно спасать, – ответил я, не понимая, что он хотел мне сказать.

– Невзирая на опасность?

– Невзирая. Разве не так посоветовал бы ваш сэнсэй Уэсиба?

– Хай, – прозвучало в ответ.

Обмениваясь этими фразами, мы ни разу не взглянули друг на друга. Мы сидели в дружеском молчании, поймав тот редкий миг, когда могли просто наслаждаться присутствием друг друга, словно все эти годы войны смыло дождем и мы были просто учителем и учеником, никем больше.

А потом, так же внезапно, послеполуденный ливень сдвинулся в глубь острова и прекратился. Люди выбежали из-под навесов перед магазинами, вода хлынула по тротуарам в муссонные стоки, от дорог пошел пар.

В тот краткий миг любви, воды и молчания, когда мы сидели на скамейке, уединившись от мира во дворце дождя, я наконец понял, что должен сделать. Я решил предупредить Кона.

Я решил, что больше не буду прятаться за спиной Эндо-сана, а открыто сыграю свою роль, как сделала Изабель. Пришло время сделать правильный выбор, я больше не собирался позволить сбить себя с толку ни страху, ни растерянности, ни даже любви. Я понял, что учение Эндо-сана, его вера во всеобъемлющую силу гармонии и равновесия не оправдали моих надежд. Теперь мне нужно было от них отказаться; и, как только я это принял это решение, я понял, как все просто. Словно прошедший ливень дочиста отмыл мой разум, я начал понимать происходящее.

Я осознавал, что это означало конец всему, что у нас с Эндо-саном было общего, потому что, отказываясь от принципов, которым он подчинил свою жизнь, я предавал его и все, чему он старался меня научить. И если бы меня поймали, то он ничего не смог бы для меня сделать. Совсем ничего. Но я должен был освободиться от вечного узла, которым мы были связаны; это была единственная возможность шагнуть вперед.

Что стояло у меня в глазах – капли дождя или слезы осознанного отказа от того, что стало неотъемлемой частью моей жизни? Я действительно не хотел этого знать.

Эндо-сан поднялся и сказал, не глядя на меня:

– Побудь здесь еще немного. Мне пора на работу.

Необычный тон его голоса заставил меня повиноваться. Откинувшись назад, я смотрел, как он идет к ждавшей его машине и как уезжает прочь.

Опустив глаза, я увидел на скамье оставленную им коричневую папку, забрызганную дождем, похожую на шкуру животного. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никому нет до меня дела, я открыл ее. Он забрал основную часть документов, потому что папка стала намного тоньше, чем была у Саотомэ на совещании.

Я прочитал несколько листов. На каждом стояла красная печать Саотомэ, как шрам от удара. Они подтверждали то, что я услышал за дверью кабинета Хироси, и кое-что еще.

Боясь, что Кон не проглотит наживку, Саотомэ приказал схватить сэнсэя Кона, Танаку. Конвой, сопровождавший Саотомэ обратно в Куала-Лумпур, должен был доставить Танаку к месту казни за то, что тот не передал себя в распоряжение японских властей после захвата острова и не стал с ними сотрудничать. Обвинение было безосновательным, сфабрикованным Саотомэ с единственной целью – выманить Кона из джунглей, чтобы спасти учителя, который уехал так далеко от Японии, потому что некто попросил его приглядеть за Эндо-саном и потому что когда-то давно, в детстве, они были друзьями.

В тот вечер я вышел на лодке в океан, наблюдая за огоньками рыболовецких траулеров, выходящих на лов. Мои мысли качались на плаву, как рыболовные сети, захватывая все попадавшееся на пути.

Я подумал о братьях и об Изабель, понимая, что страдания Эдварда в лагере и смерти Уильяма и Изабель отчасти случились из-за меня и моей связи с японцами. Я спрашивал себя, как бы все получилось, не встреть я Эндо-сана, но не находил ответа.

Внезапно нахлынули мысли о событиях последних недель, против которых, как мне казалось, я отгородился непробиваемым барьером. Силы были на исходе, я понял, что бой пора прекратить, и всецело отдался горю. В тот миг я ясно увидел, что готовило мне будущее, что сколько бы жизней я ни прожил и как бы ни пытался искупить свои грехи, ничто не поможет мне вновь обрести мир в душе. Изабель была права: я никогда не смогу забыть.

Я провел ту ночь на берегу острова Эндо-сана, не в силах войти в дом и посмотреть ему в глаза. Когда на рассвете я вернулся, в доме царила тишина. Я позвал его, но он уже уплыл на собственной лодке. Меня кольнуло чувство утраты, но я не обратил на него внимания. Скатав футон, на который так и не лег в ту ночь, я положил его в шкаф. Собрав всю свою одежду, я огляделся. Меча Нагамицу, подаренного мне Эндо-саном, на месте не было, но его меч лежал на подставке. Я смотрел на него, не понимая, как творение такой красоты могло в то же время быть совершенным орудием убийства.

Я быстро вернулся на берег и сел в лодку. Вставшее над морем солнце тут же растворилось в неподвижных тяжелых тучах. Море было враждебным и топило каждый луч света, коснувшийся его поверхности.

Приблизившись к берегу, я направил форштевень лодки на Истану и предоставил волнам и воле океана нести меня домой. Оглянувшись на остров Эндо-сана, от которого меня относило все дальше, я гадал, вернусь ли туда еще когда-нибудь.

Лодка ударилась о песок в шаге от того места, где умерла Изабель. Я ступил на него и прочитал короткую молитву в ее память. Подняв взгляд на дерево, я увидел прислонившегося к нему отца; они стояли рядом, дерево и тот, кто его посадил. Я поднялся по узкой лестнице и подошел к нему, не давая себе труда скрыть шок. Он чудовищно постарел, волосы висели безжизненными поникшими прядями, глаза ввалились, превратившись в окруженные морщинами воронки. Вся моя решимость рухнула, и мне пришлось напрячься, чтобы собрать ее снова.

– Мне придется ненадолго уехать. Увидеться с дедом… и кое-что исправить.

– Понимаю. Рано или поздно каждому приходится это делать. И прости меня.

Я сказал, что не понимаю, что он хочет этим сказать.

– Я обещал отвести тебя на реку, где мы с твоей матерью нашли светлячков. Но так и не отвел.

– Неважно. Мы сможем пойти туда после войны, и ты мне все покажешь. Но сейчас ты должен поехать со мной. Я найду безопасное место, чтобы ты мог спрятаться.

Он покачал головой:

– Делай то, что должен, и возвращайся обратно. Я буду ждать тебя здесь. И мы вместе пойдем на реку.

Он наклонился, и я увидел футляры с его коллекцией бабочек, составленные один на другой, все сломанные и раздавленные людьми Фудзихары. Он уже вытряхнул разбитые стеклянные крышки и теперь зачерпнул пригоршню засушенных крыльев.

– Пора выпустить их на волю.

Он помедлил, глядя на макушки деревьев, чтобы оценить направление ветра. Дождавшись нужного момента, отец взмахнул рукой, и ветер подхватил невесомых бабочек, унося их в потоке на небо, где ранние лучи солнца вернули им цвет и жизнь, и они словно вновь замахали хрупкими крыльями в поисках неуловимого аромата цветов.

Я тоже наклонился, мы оба взяли еще по пригоршне, и еще по одной, и еще, пока они не кончились, и стали смотреть, как ветер тянет ленту из крыльев все дальше и дальше в море, пока она не исчезла из виду. Я про себя прочитал молитву, чтобы бабочки летели вечно.

– Осталась еще одна.

На отцовской ладони лежала Трогоноптера раджи Брука, бабочка, за которой он охотился перед тем, как заболела мать. Ее огромные черные крылья были изрезаны осколками битого стекла, но она казалась по-прежнему элегантной и полной сил, готовая снова взмыть в воздух.

Он повернул мою руку и положил бабочку мне на ладонь.

– Делай с ней что хочешь.

Я погладил ее крылья, все еще гладкие и шелковистые. По взгляду отца я понял, что нужно сделать. И я выпустил ее в невидимое воздушное течение, где она потянулась, расправляя залежавшиеся без дела крылья, с почти осязаемым томящимся наслаждением. Когда мы наблюдали за ее воскрешенным полетом, я почувствовал на плече руку отца. Она поднималась выше и выше, пока не затерялась в сиянии нового дня.

* * *

Я заранее подкупил начальника крематория, чтобы тетю Мэй кремировали отдельно, а не вместе с телами других заключенных, регулярно убиваемых японцами. Меня приводило в ярость то, что я не мог сделать того же для Изабель; ее тело исчезло.

Войдя в кабинет Эндо-сана, я сказал ему, что обязан сообщить деду о смерти тети Мэй и передать ему ее прах, чтобы над ней выполнили положенные обряды.

– Понимаю. Еще раз скажу, что мне очень жаль, что тебе выпали такие испытания. Эта ноша невыносима.

Из сада в кабинет заглянул утренний свет, осветив висевший позади Эндо-сана флаг его страны. Я вздрогнул, потому что он стоял прямо перед красным кругом в центре флага, и мне показалось, что из него сочится кровь, собираясь в лужицу на белом полотнище.

Он опустил руки по бокам и медленно поклонился. Поколебавшись, я вернул ему поклон. Когда он выпрямился, солнце зацепилось за набежавшие на его глаза слезы, и мы откуда-то знали, что когда встретимся снова, все будет иначе. Былые времена исчезнут навеки.

– Желаю тебе удачи в пути. Закончи то, что решил осуществить.

Самым твердым голосом, на какой я был способен, я сказал:

– Пожалуйста, позаботьтесь о моем отце.

– Позабочусь.

Мы оба на секунду замерли, не в силах пошевелиться. Я знал, чего жду, хотя мне и было стыдно в этом признаться. Если бы в тот миг он попросил меня остаться, я бы повиновался. Он открыл было рот, но решил промолчать и ничего не сказал. Я покачал головой, сокрушаясь собственной слабости, и повернулся к двери.

– Подожди. – Эндо-сан подошел к шкафу с выступавшей полкой. – Чуть не забыл.

Он поднял Кумо, мой меч, в традиционной манере: меч всей длиной парил в воздухе, и только конец острия и рукоять лежали на раскрытых ладонях.

– Я посылал его отполировать и смазать. Вообще-то, эти вещи полагается делать хозяину, то есть тебе, но… считай это моим прощальным подарком.

Мне ничего не оставалось, как принять меч.

– Спасибо.

– Возьми его с собой. Он может пригодиться. Я исправил твои проездные документы, чтобы у тебя было право его носить. Словно древним японским воинам, – медленно произнес он; ему было трудно смириться с мыслью, что меч может мне пригодиться, ведь он жил и учил меня путям гармонии.

– Я буду его беречь.

– «Мой дух в борьбе несокрушим, Незримый меч всегда со мной…» – прошептал он.

Мне никогда не удавалось ничего от него скрыть. Он знал, что обманул мои ожидания и что я выбрал собственный путь, освободившись от моральных правил, завещанных ему его сэнсэем и переданных мне.

Я поднял меч, салютуя на прощание, кивнул и вышел.

Глава 12

Мы с Митико сидели на скамье, установленной вдоль улицы Гурни-драйв, которая когда-то называлась Северной Береговой дорогой, повернувшись лицом в сторону пролива, и занимались тем же, чем и большинство окружающих: «манкан-анджин» – «глотали бриз»[93]. Променад пользовался популярностью. Юные влюбленные парочки совершали вечерний моцион. Лоточники выстроились вдоль дороги, торгуя индийским роджаком, жареной лапшой, рисом и соком из сахарного тростника. Почти каждый прохожий что-нибудь ел или держал в руках пакет с едой.

Мы долго сидели в молчании; мы уже достаточно хорошо узнали друг друга, чтобы нуждаться в словах.

Потом Митико сказала:

– Так вы не используете фамилию вашего деда, которую он соединил с вашей в клановом храме? Ни имя Арминий, которое вам дала мать?

– Нет, я их никогда не использовал. Мне казалось, что это было бы неправильно. Они предназначались для человека, которого я не знал, – ответил я – и споткнулся, потому что мне в голову пришла новая мысль. – Нет, потому что оба эти имени, каждое по-своему, должны были обозначить мое будущее, и в том будущем я не имел бы права голоса.

– Но ваша мать хотела, чтобы вы прожили жизнь в соответствии с собственной волей.

– И уже самим этим желанием она навязывала мне представление о том, как я должен прожить эту жизнь.

Когда война закончилась, я принял обдуманное решение избавиться от этих двух имен, словно сам этот жест мог обеспечить мне новую личность, даровать мне свободу как от мечты матери, так и от жизни, которая, как был уверен мой дед, была мне предначертана. Все это я и объяснил Митико.

– Теперь вы прожили без них почти всю жизнь. Думаете, что-то в ней изменилось?

– Не знаю.

– Нет, знаете. – Она указала на мое сердце. – Здесь у вас пустота, я права? Словно чего-то не хватает.

Я поерзал на скамье, смущенный данной оценкой. На нас никто не обращал внимания: мы были просто двумя стариками, сидящими на скамейке и мечтающими о молодости, провожая и встречая отпущенные нам недолгие дни.

– Это то самое место, где сидели мы с Эндо-саном, когда я решил спасти Кона.

– Как вы смогли остаться жить здесь, ведь на острове столько всего напоминает о войне?

– Куда еще мне было деваться? По крайней мере, здесь воспоминания не дают мне скучать. А когда становится невмоготу, я всегда могу уехать и вернуться обратно, когда полегчает. Лучше так, чем остаться вообще без дома, разве нет?

– Да, это так, – ответила она и замолкла.

– Простите меня. Это было жестоко с моей стороны.

– Я совсем не помню свой дом. Иногда мне кажется, что война испепелила не только его, но и все мои воспоминания. Все обратилось в прах.

Начинался прилив, и на мутной плоской поверхности замелькали белые кудряшки от набегающих друг на друга маленьких волн, подбиравшихся к берегу. Линия прибоя отражалась на гладкой влажной поверхности пляжа. Крики индийских скворцов и ворон, обосновавшихся на деревьях, соревновались с криками лоточников. Митико пила сок из большого молодого кокоса, тяжесть которого давила ей на колени. «Словно отрубленная голова», – подумал я и тут же отогнал эту мысль. Она слабела с каждым днем, и меня это беспокоило.

Она осторожно погладила мне руку. Мне нравилось ее теплое прикосновение. Ветер играл у нее в волосах, и она рукой отвела их от лица.

Я развернулся в другую сторону и указал на ряд бунгало, выходящих фасадами на дорогу.

– Этот дом когда-то принадлежал семье Се. – Я направил ее взгляд на обветшалый двухэтажный особняк, обнесенный колючей проволокой. – Они владели самой большой бисквитной фабрикой на Пенанге. А вон то здание стоит здесь уже сто десять лет. Через неделю его снесут и построят на его месте двадцатиэтажный жилой дом, – в моем голосе сквозила горечь. – И тот тоже. Там жил друг отца. У его семьи был банк.

Улица была застроена великолепными домами, возведенными в двадцатые годы двадцатого века. Многие уже снесли, но на карте своей памяти я видел их каждый день нетронутыми, во всем великолепии, гордо выстроившимися в ряд. И я помнил людей, которые в них жили, ходили из комнаты в комнату, с этажа на этаж, помнил скандалы и трагедии, случавшиеся в их жизнях.

Все ушло. Даже я не мог скупить все эти здания. Теперь они превратились в бары, кофейни, закусочные, рестораны морепродуктов с заоблачными ценами и торговые центры.

– Вы очень любите этот остров.

– Когда-то любил. Сейчас я чувствую, что потерял с ним связь. Это уже другой мир. Мы должны уступить место молодым. Может быть, поэтому я трачу столько денег и времени на скупку и реставрацию старых домов. Мне хочется оттянуть неизбежное.

Мы встали, вернулись к машине и поехали к центру города, через Кимберли-стрит, полную магазинчиков, торгующих благовонными палочками и блюдами чаошаньской кухни[94], на Чулиа-стрит и дальше по узким улочкам. Между Кэмпбелл-стрит и Цинтра-стрит был отрезок, когда-то носивший название «Цзипун-кай», Японская улица. Когда мы, припарковав машину, пошли по ней, я перенесся в прошлое, потому что именно сюда Эндо-сан впервые привел меня на обед. До войны здесь были чайные домики, где прислуживали гейши, а также необычное скопление магазинов, торговавших фотоаппаратами, к которым местные относились с подозрением, считая их прикрытием для шпионских действий.

Меня каждый день преследовали слова, сказанные мной Эндо-сану в первые дни нашего знакомства: «Я хочу запомнить все». И я запомнил, как предсказала мне Изабель. Мне посчастливилось обладать даром памяти. Подспорьем служило то, что остров не особенно изменился, по крайней мере, в этой части города. Иногда я хожу по этим улочкам и переулкам, слушаю звуки, вдыхаю запахи и жарюсь на солнце и, поворачиваясь к Эндо-сану, чтобы сказать ему что-то, в шоке понимаю, что нахожусь не в прошлом. Хозяева магазинов – узких индийских лавок с подержанными книгами, от которых избавлялись возвращавшиеся домой бэкпекеры, дешевых гостиниц и интернет-кафе, магазинчика, торгующего изделиями из ротанга, где я купил трость, которую хозяин предусмотрительно укоротил, чтобы приспособить к моей походке, – все как один меня узнавали.

Я стал завсегдатаем этих мест. Часто меня удивляло, что путеводители не включают меня в список достопримечательностей квартала: седой старик, который бродит по древним нестареющим улицам и непрестанно ищет то, чего больше нельзя найти.

Мы вышли из La Maison Bleu, бывшего особняка Чонга Фатцзы, поблагодарив смотрителя за экскурсию. Солнце обесцвечивало выкрашенные в индиго стены, придавая им пудрово-пыльный оттенок.

– Вон там дом Таукея Ийпа.

Я указал на здание ниже по улице. Потом взял Митико за руку и повел туда.

– Я купил его несколько лет назад, и с тех пор мы пытаемся сделать с ним то, что сделали те, кто восстановил La Maison Bleu. Видели, он выглядит так, словно Чонг Фатцзы снова устраивает там приемы и даже собирается взять девятую или десятую жену? Вот так я хотел бы восстановить и дом Таукея Ийпа.

Нас ждала Пенелопа Се. Я представил ей Митико. И тихо ждал, пока архитектор, отвечавшая за реставрацию, откроет решетчатые двери. Я не знал, чего ожидать. Но когда двери открылись, я вернулся назад – назад в тот день, когда впервые пришел к Кону. Все было таким же, как тогда. Для реставрации архитектору пришлось погрузиться в глубины моих воспоминаний, и я знал, что она изучала фонды Музея Пенанга и Китайской торговой палаты, чтобы опираться на фотографии и картины. На стене у двери в держателе стояла благовонная палочка, чей дым посылал Всевышнему вьющееся послание.

Охваченный неожиданным страхом, я встал на пороге. Митико взяла меня за руку и произнесла:

– Пойдемте, он ждет вас.

Держась за руку Митико, я шагнул внутрь и остановился в зале для гостей. Вход в него преграждала большая деревянная ширма с тысячью затейливых резных фигурок, покрытая позолотой. С перекрещивавшихся потолочных балок свисали красные фонари, а на квадратных деревянных пьедесталах, инкрустированных перламутром, возвышались вазы и нефритовые статуэтки. Разувшись, я ступил босыми ногами на холодный пол из керамических плиток, понемногу остывая от уличной жары.

На боковой стене висел портрет Таукея Ийпа. И, прежде чем я повернулся, мое сердце знало, что я увижу. Напротив отцовского портрета висел портрет Кона – и я снова увидел его юношескую улыбку, блестящие черные глаза и белоснежный костюм с любимым красным галстуком.

– Где вы это нашли?

– В одном из хранилищ в Китайской торговой палате, – ответила Пенелопа Се. – Его положил туда его отец.

– Это ваш друг Кон? – спросила Митико, подходя ближе.

– Это он.

– Кажется очень знакомым.

– Наверное, это потому, что вы так много о нем слышали.

Я вышел во внутренний двор, залитый солнцем, и встал у винтовой лестницы. Кованые железные перила были новыми, но практически неотличимыми от тех, за которые когда-то держался Таукей Ийп. До меня донеслись женские голоса, болтовня ама на кухне за приготовлением обеда, металлический стук ножа по деревянной разделочной доске, а теплый сквозняк разнес по дому запах кипящего на пару клейкого риса. Залаяла, почуяв меня, собака, и мужской голос осадил ее: «Дямла!»

Я поднялся в комнату Кона.

«Прости за беспорядок. Я тут собирал книги по китайской истории и искусству».

Я резко повернулся и нахмурил брови.

– В чем дело? – спросила из-за моей спины Пенелопа Се.

Я поднял руку, знаком велев ей замолчать.

«Как ты думаешь, то, что я его встретил и что мы встретились с тобой, – все это вообще случайно?»

Я ждал его ответа.

«Иногда ошибки бывают настолько серьезными, настолько ужасными, что мы вынуждены платить за них снова и снова, пока в конце концов, блуждая по жизням, не позабудем, за что именно расплачиваемся».

А потом, словно доброе божество добавило последний штрих к моему наваждению, снаружи проехал лоточник, и до меня снова донеслись крики торговца лапшой с вонтонами, крутившего педали тележки напротив дома, и «тут-тук» его деревянной трещотки.

Я скучал по тебе, друг мой.

«И я по тебе тоже».

Было еще сравнительно рано, когда мы решили поужинать в популярном ресторане «Ньоня»[95]. Еда там, как обычно у китайских переселенцев, прибывших в Малайю во времена британского владычества и впитавших малайские традиции и обычаи, была смесью китайской и малайской. Китайцы-ньоня славились умением готовить превосходные блюда, я нигде в мире не пробовал ничего подобного. Я с предвкушением смотрел, как на лице Митико смешались изумление, восторг, восхищение и наслаждение, когда она пробовала куриное карри-капитан с легкой подливой из кокосового молока, откусывала отак-отак[96]и дже-ху-чар[97], запивая все горячим жасминовым чаем. Она попробовала все блюда, но я заметил, что она клала их на тарелку очень маленькими порциями; хотелось надеяться, что этот день не очень ее утомил.

– С тех пор как я заболела, я не могу много есть. Но здесь все очень вкусно. Неудивительно, что мне говорили, что еда – это местное хобби.

– Еще одна причина, почему я так привязан к этому месту, – улыбнулся я.

– Вам нужно чаще улыбаться. Вас это очень молодит.

Рестораном заправляли три дамы; Мэри Чонг, самая молодая из них, принесла чайник с чаем и остановилась перекинуться с нами парой слов. Она тоже знала меня с давних пор. Но Сесилия, старшая, увидев меня, нахмурилась и ушла на кухню.

– Как дела в ресторане? – задал я обычный вопрос.

Внутри помещение было закоптелым и обшарпанным. Я помнил, как они открылись, почти двадцать лет тому назад. Куда бы я ни уезжал, первым местом, в которое я заходил по возвращении, был этот ресторанчик.

– Не очень, – вздохнула она. – Молодежь все больше сидит по новым американским кофейням. У нас же в основном старая клиентура. Мы вас давненько не видели, хотя слышали кое-что.

– Да, Мэри, все эти слухи – чистая правда. Я решил спиться до смерти.

– Тогда лучше просто объешьтесь до смерти у нас в ресторане. Наша еда уж точно повкуснее будет вашего совиньон-блана.

Я поднял бровь. С вином они угадали. Митико рассмеялась.

Мэри обратилась к ней, слегка посерьезнв:

– Вы ведь японка? Филип рассказывал вам, как во время войны спас моего мужа?

– Черт побери, Мэри, – произнес я.

– Вам меня не остановить. Я всем говорю, и знакомым, и туристам, которые к нам заходят. Многие думают, что во время войны он был коллаборационистом, но он спас жизнь моему мужу и многим моим соседям.

– Не все думают, как вы. И у них есть на то причины. Вы же знаете, почему Сесилия отказывается меня обслуживать. – Я знал, что Митико заметила ее уход. – Я был с японцами, когда они выволокли из толпы ее отца и убили его. Я должен был зачитывать фамилии осужденных.

– Они вас не знают, – быстро и уверенно ответила Мэри.

– Я ем здесь в последний раз.

– Ха! Вы всегда так говорите, но вы нигде не найдете такой же кухни, как моя, и вам это известно, – заявила Мэри и, зная, что последнее слово осталось за ней, вернулась на кухню.

– Прошу прощения за все это, – сказал я Митико.

Она пожала тонкими плечами, не давая себе труда скрыть, что ситуация ее забавляла.

– Как вы спасли ее мужа?

– Это не имеет значения, – ответил я.

Мне не хотелось об этом говорить. В ресторане было жарко, и от чая меня бросило в пот.

– Теперь вы знаете, что стало с отцовскими бабочками. Но я так и не узнал, что стало с его коллекцией керисов. Он слишком хорошо их спрятал перед обыском кэмпэнтай.

– Вы искали их в доме?

– Проверил каждый дюйм, но безуспешно. Может быть, кэмпэнтай все же забрала их. Во время оккупации владение оружием было запрещено. Как в феодальной Японии.

Лицо Митико стало отстраненным, и это меня обеспокоило.

– В чем дело, вам плохо?

Она покачала головой:

– Кажется, я знаю, где ваш отец спрятал кинжалы.

Я ни капли ей не поверил, но решил подыграть.

– Где? Вы мне скажете?

– Не скажу. Покажу.

Она отказалась продолжать разговор на эту тему и через какое-то время попросила меня вернуться к рассказу.

Глава 13

Дорога из Баттерворта в Ипох заняла три часа: мы часто останавливались, чтобы проверить рельсы. Железнодорожные пути и главные дороги, а также армейские лагеря и рудники были любимыми целями ААНМ. Все что угодно, чтобы помешать японцам.

Я весь сжался от страха. Когда крошечные малайские деревушки и городки, состоящие из одной улицы, остались позади, я усомнился в своем мужестве. Кто из нас был сильнее? Кон, который бросил все привычное ему с детства, чтобы сражаться с японцами, каждый день страдавший от неописуемых тягот и ходивший под угрозой смерти? Или я, принявший японцев, их победу и владычество и старавшийся жить в безопасности? Чье решение было правильным?

Все чаще и чаще мне приходило в голову, что Кон жил той жизнью, которой должен был жить я, делал выбор, который должен был стать моим. Он свернул там, где надо, занял верную позицию, а я все сделал наоборот. Он вернется с войны героем под всеобщие приветствия, а что люди скажут обо мне?

На железнодорожном вокзале в Ипохе, большом здании цвета слоновой кости с башнями по бокам, увенчанными минаретами и куполами в мавританском стиле, стояла тишина. В зале сидела маленькая группа индийцев в традиционных белых дхоти и длинных рубахах и читала газеты, а под потолком между железными балками и затененными нишами парили ласточки. Город кишел велорикшами и велосипедистами. Я заплатил за номер в привокзальной гостинице и нанял рикшу, чтобы доехать до дома деда.

Я долго стучал, пока не понял, что дом пуст. Обошел его кругом, но обнаружил только сарай для инструментов и помещение для прислуги. Стоя на солнцепеке, я размышлял, что делать дальше. В надежде найти нужное, я открыл сарай. У стены стоял велосипед, ржавый, тяжелый, с высоким седлом. Подогнав седло по росту, я поехал в известняковые холмы Ипоха.

Спрятав велосипед, я пошел вверх по склону, пытаясь вспомнить тропу, которую однажды показал мне дед. На вершине я чуть не прошел мимо храма, потому что его стены уже начали сливаться по цвету с окружающими скалами. Я постоял снаружи, зовя деда. Но никто не появился, и тогда я отодвинул ветви гуавы, разросшейся настолько, что сделать это оказалось довольно трудно, и вошел в заброшенный храм. Сидевшая на полу белка прекратила умываться, бросила на меня сердитый взгляд, мол, как я посмел ее потревожить, и побежала вверх по стене, нырнув в трещину. Я прошел по туннелю и вышел на закрытую круглую площадку. Дед ждал меня, улыбаясь своей плутовской улыбкой, при виде которой я испытал приступ острой тоски.

– Я скучал по тебе, – сказал он.

Услышав звук его голоса и увидев заплясавшие в его глазах искорки, я понял, насколько сильно сам по нему соскучился. Вблизи я обнаружил, что не могу выдержать его пристальный взгляд.

– Что произошло?

Я рассказал обо всем, что произошло после похорон Уильяма. Потом я рассказал о том, как японцы казнили тетю Мэй, и он сел на маленький каменный выступ. Я вручил деду помятую жестянку из-под печенья «Хантли и Палмер», в которой хранился прах тети Мэй. Это был единственный контейнер, который я сразу смог найти. Он взял ее и стал баюкать, как свою дочь, когда она была еще младенцем.

– Спасибо, что принес ее мне, – сказал он, и я нежно погладил его по голове.

Его рука сжала мою. На ощупь ладонь была прохладной и мягкой; она точно никогда не была рукой рудокопа.

– Ее предал Лим, да?

Я кивнул.

– Из-за меня и того, что случилось с его дочерью. Мне очень жаль, – произнес я, ненавидя бессодержательность этих слов, зная, что их никогда не будет достаточно, чтобы заглушить боль утраты.

И я согнул указательный и средний пальцы на коробке из-под печенья, надавил, чтобы они приняли коленопреклоненное положение, и осторожно постучал по крышке, безмолвно прося прощения.

Дед посмотрел на мои согнутые пальцы и обеими ладонями накрыл мне руку. Потом поднес мою руку себе ко лбу, принимая мое убогое подношение.

– Твоя тетя сама выбирала, как ей жить. С этим ничего нельзя было поделать.

Он сказал это бесстрастно, и я понимал, каких усилий ему стоило не сорваться. Я добавил еще одну гирю к грузу его страданий, и мне было мучительно осознать, что пусть даже один человек никогда не сможет разделить боль другого, своей беспечностью может легко ее усилить.

– Ты не должен себя винить, – продолжал дед. – Я уже как-то говорил, что у тебя есть способность соединять отдельные элементы жизни в единое целое. Помнишь? Однако сейчас ты должен отвергнуть традиции народа своего отца. Чувство вины – это изобретение Запада и его религии.

Я покачал головой:

– Чувство вины – это человеческое качество.

– Мы, китайцы, куда прагматичнее. У твоей тети и сестры была такая судьба. Вот и все, – очень твердо сказал дед.

Я мог бы возразить, что это чувство вины заставило его впервые связаться со мной и пригласить меня к себе в гости. Оно и еще сожаление, которое, в конце концов, – еще одна разновидность вины. Но чего бы я достиг, если бы стал с ним спорить, отстаивая свою точку зрения? То, во что верил дед, давало ему покой, и если я не мог облегчить его ношу, то, по крайней мере, не хотел делать ничего, что могло бы ее утяжелить.

Вместо этого я сказал:

– Я заходил к вам, но в доме никого не было, и он был заперт. Вы теперь живете здесь, в пещере?

– Да. Она напоминает мне юность в монастыре. Ты ведь знаешь, что она волшебная. Иногда по ночам ко мне приходят гости.

По коже побежали мурашки, а волоски встали дыбом; мне хотелось надеяться, что он не впадал в маразм.

Дед фыркнул:

– Не смотри на меня так, словно я потерял рассудок. Иногда меня навещают духи древних мудрецов и отшельников, и мы с ними беседуем. Посмотри, я нашел это по подсказке одного из них.

Я подошел за ним к скале, поверхность которой выглядела так, словно по ней недавно прошлись стамеской. На камне были вырезаны строки из символов, на вид китайских, расположенных квадратом четыре на четыре.

– Мне было велено снять верхний слой – и вот что я обнаружил под ним.

Дед прочитал и перевел мне шестнадцать иероглифов:

Я прошел этот мир вдоль и поперек,

Видел много волшебных вещей,

И много людей повстречал,

И я узнал, что в пределах четырех морей

Все люди – братья[98].

– Я это знаю. Это очень известное выражение, разве нет? – спросил я.

– Да.

– Должно быть, оно было написано до того, как поэт осознал, какими жестокими мы можем быть по отношению друг к другу, – сказал я.

Оптимизм стихотворения теперь казался совершенно неуместным.

– Оно было написано в один из самых бурных периодов китайской истории, за тысячи лет до того, как Иисус Христос сказал почти то же самое.

– Дедушка, что вы хотите этим сказать?

– Не позволяй ненависти управлять своей жизнью. Как бы тебе ни было трудно, не становись таким, как Лим или японцы. Я вижу, что ненависть уже зреет в тебе и скоро выплеснется наружу.

– Но что же мне делать?

– Ты растерялся, но, думаю, ты снова начинаешь различать правильный путь. Тебе нужно быть сильным, потому что самые большие твои испытания – еще впереди.

Откуда-то я знал, что эти слова были не его, что их передал мне через него кто-то другой. Я вздрогнул, но руки деда держали меня крепко. Силы его возраста и мудрости нашли себе место внутри меня, и мой страх отступил.

– Мне больше нечего тебе сказать. А теперь тебе пора идти, делать то, что велит твой долг. Тебя зовут узы дружбы.

– Вы уверены, что вы – мой дед, а не бессмертный мудрец из тех, что бродят здесь по холмам?

– Разве есть что-то лучше такой судьбы? Ходить по этим прекрасным холмам, быть свободным, как само время?

– Пожалуй.

Дед достал нефритовую булавку, ту самую, которая однажды спасла ему жизнь.

– Я хочу, чтобы ты ее взял.

Я покачал головой:

– Нет. Вы должны оставить ее себе, чтобы проверять чай, который мы будем пить, когда война закончится.

Сказав это, я понял, что он перестал делать это с того вечера, когда мы впервые встретились, и что за все время, которое мы провели вместе, когда бы я ни наливал ему чай, я ни разу не видел, чтобы он ею воспользовался. Дед всегда был во мне уверен.

– Мне она больше не пригодится.

Он положил булавку на мою ладонь и прикрыл, согнув мне пальцы.

Я сжал ее изо всех сил, не желая его отпускать, и вспомнил дни, которые мы провели в доме на Армянской улице. Я потер деда по животу.

– Вам надо питаться как следует. Он совсем сдулся.

– Оставь мой живот в покое, – строго изрек он, и на один краткий миг нам почти удалось улыбнуться друг другу.

Больше я никогда не видел деда, даже после войны, когда перевернул вверх дном весь Ипох. По словам местных жителей, в последние дни войны его схватили японцы, потому что он активно поддерживал антияпонское сопротивление.

– Мой брат рассказывал, что его выдал японцам родной внук, – уверенно заявил мне торговец цитрусами-помело.

Но бродя по вечным холмам и выкрикивая его имя, я был уверен, что японцы его не схватили. Нет, он что-то нашел здесь и принял это. И – самое странное – несмотря на то что старые монахи из близлежащих монастырей признавали существование такого места, я больше никогда не мог найти дедушкин храм.

Глава 14

Я вернулся в привокзальную гостиницу и отправился в бар. Его двери открывались на веранду шириной в десять футов, шедшую вдоль фасада здания. Широкие бамбуковые жалюзи сдерживали солнечный свет, насколько это было возможно, и пыльные вентиляторы под потолком крутились и крутились, отбрасывая тени на пол из шахматной плитки. Вокруг бара в конце веранды были расставлены низкие ротанговые кресла с подушками, на которых, нагоняя ужас на официантов, пили и пели японские солдаты. Напротив вокзала люди входили в здание муниципального управления и выходили обратно. Ветра не было, и флаг Ниппон с красным солнцем посередине повис, обмотавшись вокруг флагштока.

Отец Кона дал мне указание выйти в город и побродить по центру. Завернув меч в ткань, я перешел главную дорогу и углубился в оживленные улочки. Меня приветствовали жара и запахи. В ларьках торговали жареным ямсом и таро, ставшими для многих основой рациона. Большинство покупателей носило в корзинах пачки денег даже для самых мелких покупок. Женщины, как и на Пенанге, не давали себе труда выглядеть привлекательно, намеренно применяя одну и ту же тактику, чтобы не привлечь взгляд цзипунакуев. Какая-то девушка пристально на меня посмотрела, повернулась и пошла прочь.

Я пошел за ней. Она шла, не ускоряя шаг. Мы сворачивали за углы и заходили в переулки, пока я не заблудился и уличный гам не превратился в отдаленный гул. Девушка постучала в деревянную дверь магазина, стены которого были сделаны из сколоченных деревянных щитов. В двери открылся маленький квадратный проем, и девушка переступила через порог и вошла внутрь. Я последовал за ней.

Деревянная створка захлопнулась, и чьи-то руки, я насчитал несколько пар, крепко меня схватили и стали толкать туда-сюда. Я подавил естественное желание дать сдачи. Мы вошли в другую комнату, а потом в коридор, пока я не запутался в поворотах. Тут мы оказались во дворе, и я заморгал от солнечного света, уже еле сдерживая раздражение.

На деревянной скамье сидел парень моего возраста и ковырял в носу. Мои кулаки соединились в знаке триады, который показал мне Таукей Ийп. Меня толкнули на бетонный пол.

– Посмотрите, кто пришел предупредить нас про цзипунакуев, – ухмыльнулся он. – Полукровка.

По движениям за спиной я догадывался, что, кроме нас двоих, во дворе находилось еще трое человек, которых я не мог видеть. Ковырявший в носу вышел вперед.

– Давай, говори.

Я покачал головой. Таукею Ийпу было ясно сказано, что я скажу это только Кону лично. Ведь у нас не было возможности выяснить, кем был крот Саотомэ. Я почувствовал внезапное движение за спиной и повернулся, чтобы заблокировать удар, но опоздал. Нападавший попал мне в висок, отчего у меня в мозгу прогремел взрыв, который тут же сменился тьмой.

Меня разбудил комар. Я открыл глаза и отогнал его ладонью. Воздух сочился невидимой влагой, и мне показалось, что я тону. Поняв, что меня несут на носилках, я перевернулся и упал на землю. Рывком поднявшись, я оказался лицом к лицу с четырьмя незнакомцами: все они были китайцами и отличались особой брутальностью, выдававшей привычку к уличным дракам. В руках они держали проржавевшие автоматы «стен», взмахом которых мне приказали вернуться на практически неразличимую тропинку. Мой меч нес ковырявший в носу, и я поклялся, что отберу оружие, даже если мне придется его убить.

Мы шли молча. В лесу стояла тишина, которую нарушали только стук дятла и птичьи трели. Лучи света – был ли это тот же самый день? – оседали рябью на листьях и ветках; я никогда раньше не видел столько оттенков зеленого и коричневого. Мы продирались сквозь пятнистые папоротники выше нас ростом, их стебли смыкались у нас за спиной, скрывая дорогу. Под ногами у нас хрустели устилавшие землю листья величиной с тарелку.

Мы шли, пока свет между деревьями не померк, указывая на приближение вечера. Боль в виске, куда пришелся удар прикладом, начала ослабевать, и я уже не так страдал от головокружения. Каждый раз, когда шедший впереди разведчик поднимал руку, мы останавливались. Один раз нам пришлось нырнуть в мокрые заросли, чтобы не нарваться на двигавшийся через джунгли японский патруль. Я был уверен, что мы направлялись к известняковым скалам, потому что растительность понемногу редела и тропинка пошла на подъем. Я промок насквозь и тяжело дышал. Мы шли уже около трех часов, но у меня не было возможности это проверить.

Тропинка круто поднялась и нырнула в долину. Ветви деревьев сходились у нас над головами, образуя естественный навес, который давал надежную защиту от пролетавших самолетов. Наш вожатый-разведчик поджал губы, и с них сорвался птичий крик. Мы остановились на просеке, и из кустов вокруг поднялись партизаны. Мы подошли к внешним границам лагеря Белого Тигра.

В сопровождении партизан мы пошли быстрее. Спустившись в долину, тропа снова начала подниматься, выведя нас к утесам, где и закончилась.

– И что теперь? – пробормотал я, отгоняя от лица мух.

Кон возник прямо из твердого камня. Вход в пещеру был замаскирован изгибом скалы, похожим на завиток панциря морской улитки. Увидев меня, он улыбнулся, но, когда я начал было поклон, быстро замотал головой.

– Здесь нельзя вести себя по-японски, – предупредил он шепотом на ухо.

Мне вернули меч, и, увидев его, Кон усмехнулся:

– Ты хорошо подготовился.

Согласно прочитанным мною отчетам разведки, лагерь Белого Тигра первоначально возглавлял Йонг Кван, но прославился лагерь благодаря впечатляющему мастерству Кона в партизанском деле.

– Почему у этого лагеря твое имя? – спросил я.

Он пожал плечами, и я с болью отметил, насколько исхудал мой друг.

– Так получилось после одной из первых вылазок. Мы сожгли военную базу и отступали бегом целую ночь. К рассвету мы выдохлись и вырыли яму, чтобы спрятаться. И тут появился тигр-альбинос. Зрелище было просто поразительное, никто из нас даже не думал, что такие бывают. Тигр просто стоял и смотрел на нас, а потом исчез в деревьях, как привидение. Один из наших людей когда-то слышал мое прозвище и рассказал остальным. Они решили, что это хороший знак, и назвали отряд «Белым Тигром».

Мы вошли в пещеру. Внутри было холодно, и по стенам текла влага. Эхо капели делало темноту еще глубже. Узкий коридор расширился, и внутри скалы открылась небольшая круглая площадка, похожая на пещеру моего деда, но меньше.

– Мы готовим еду внутри, чтобы дым не выходил из расселины.

Сквозь отверстие в листве над скалой падал свет, и, когда лица сидевших в круге повернулись нам навстречу, мне показалось, что я выхожу на сцену, сопровождаемый верными огнями рампы. Запах готовившейся еды сопровождался сильным запахом помета летучих мышей. Они висели целыми гроздьями высоко в тени, похожие на странные волосатые шевелящиеся фрукты. Время от времени одна из мышей срывалась вниз и с писком взмывала вверх, перед тем как выпорхнуть в отверстие наверху.

Я насчитал человек тридцать, но в пещере было тихо. Все хранили молчание. Среди партизан были китайцы, поровну мужчин и женщин – и женщины в большинстве выглядели так же свирепо, как и мужчины, – и несколько индийцев и малайцев.

– Где Йонг Кван?

– На вылазке, убивает японцев. Мы встретимся с ним вечером.

– Здесь есть где вымыться?

Кон вывел меня из пещеры к месту, где изгиб реки образовал мелкую заводь. Я с наслаждением погрузился в воду.

– Меня послал твой отец.

Он кивнул:

– Я догадался. Как он?

– Неплохо, – солгал я.

Он недоверчиво поднял бровь. Я почувствовал печаль дорог, которыми пошли наши судьбы. Отец Кона был прав: мы оба были слишком молоды. Мне хотелось бы знать, сумеем ли мы восстановиться после войны. Или пережитый опыт искорежил нас на всю оставшуюся жизнь?

– Серьезно, что ты здесь делаешь? – спросил Кон.

– Япошки закинут вам наживку, чтобы выманить из леса. Ты слышал о Саотомэ?

Он упреждающе поднял руку:

– Расскажешь Йонг Квану сегодня вечером.

– Что он собой представляет?

– Когда-то преподавал математику в китайской школе. Возможно, прошел подготовку в Китае. Меня бы не удивило, если он и учеников пытался обратить в свою веру.

Странно, что мы говорили о собственном народе, подчеркивая непринадлежность к нему. Разве мы с Коном не были китайцами? Но общались друг с другом только на английском.

– И он полный мерзавец. Коварный и безжалостный. У меня такое чувство, будто он ввязался во все это ради чего-то еще, а не только во славу коммунизма.

Я окунулся в воду с головой и вынырнул, чувствуя себя лучше и чище. Потом вылез из реки, обсох и оделся.

– Как дела на Пенанге?

– После того как вы взорвали радарную установку, японцы казнили несколько сот человек, – сказал я, чтобы он узнал цену, заплаченную за его действия. Но тут же об этом пожалел. Вина лежала и на мне.

– Я сказал, не подумав. Прошу прощения.

Кон покачал головой:

– Я это заслужил. Тебе не нужно было приходить. Я же сказал, что мы с тобой квиты.

– Между друзьями разговоры о долгах и расплате неуместны.

Я рассказал про Танаку и роль, которая ему отводилась в ловушке, спланированной Саотомэ.

– Он и есть та наживка, на которую Саотомэ хочет тебя выманить.

Его лицо напряглось.

– Когда мы в последний раз виделись, я тебе не сказал… Уильям погиб, утонул вместе со своим кораблем. Эдвард – в трудовом лагере, а Изабель…

Я рассказал ему про Изабель, прерываясь на каждом слове, а он молча слушал.

– Знаешь, твоя тетя была права. Англичане строят планы отбить Малайю. У нас в отряде есть солдаты, которых забросили к нам на парашютах. Все готово к наступлению.

– Ты еще доверяешь англичанам после того, как они предали нас, оставив японцам? Я прочитал столько документов, которые они бросили, в спешке эвакуируясь. Вся оборона страны была в хаосе. Были даже приказы европейскому населению ночью тайно покинуть город, сесть на корабли и уплыть.

– А на кого еще нам надеяться? – спросил он с горечью в голосе.

Позади раздался шорох, и Кон схватился за нож.

Я узнал Суянь, партизанку, с которой познакомился в доме Танаки.

– Я тебя искала, – сказала она Кону.

– Мы могли тебя убить, – откликнулся он.

Она подошла к нему и поцеловала. Он оттолкнул ее.

– Хватит, мы же решили, что продолжать слишком опасно.

Она пожала плечами.

– Йонг Кван не вернется до вечера, а твой друг всегда может найти себе другое развлечение.

Она бегло взглянула на меня, и в ее глазах я увидел предостережение: не стоять у нее на пути.

Но Кон непреклонно отослал ее прочь.

– Ребенок?

Он едва заметно кивнул.

– Всю дорогу обратно она истекала кровью. И она так изменилась. Теперь она ненавидит всех и вся. Думаю, после действий акушерки Суянь потеряла больше, чем просто ребенка.

Я правда не хотел больше об этом слышать. Мне нестерпимо хотелось выбраться из леса. Он пугал меня, этот огромный, бесконечный, но ограниченный ландшафт, где было не за что зацепиться взгляду. Мне бы не удалось долго здесь продержаться, и мое уважение к Кону выросло еще больше.

До нас донеслись голоса и смех.

– Должно быть, это Йонг Кван. Пошли, пора возвращаться, – сказал Кон и тут же остановил меня, тронув за плечо: – Никому не говори, что Танака-сан – мой сэнсэй. Йонг Кван использует это против меня.

– Не скажу.

Йонг Кван оказался лысеющим мужчиной под сорок, коренастым, с холодным взглядом. Как и у всех остальных, его форма ААНМ видела лучшие дни.

Я подробно рассказал ему о западне.

– Саотомэ поедет по автостраде между Ипохом и Камерон-Хайлендс, солдаты будут ехать за ним на небольшом расстоянии. Его план – выманить вас из леса, и ему особенно нужен Кон.

Я заметил, что Йонг Кван был явно недоволен тем, что Саотомэ не счел его достаточно важной птицей.

– Возможно, о том, когда и где проедет Саотомэ, вам сообщит его крот. Среди вас есть предатель, и вы сможете поймать его только тогда, когда он поведает вам эти новости. Теперь мне пора возвращаться на Пенанг. Пожалуйста, прикажите кому-нибудь из ваших людей проводить меня обратно.

Йорг Кван покачал головой и дал знак двум партизанам. Они подошли ко мне сзади и схватили за руки. Один из них вытащил свернутую веревку и связал меня.

– Ты – известный коллаборационист. Мы не позволим тебе уйти, пока не убедимся, что ты сказал правду.

Я выругался на него. Он шагнул вперед и залепил мне ладонью в лицо. От удара я крутанулся и упал на землю.

– Прекратите! – рявкнул Кон. – Его послал мой отец.

– Твой отец, – ухмыльнулся Йонг. – Бессильный старик, подсевший на опиум, держатель борделей? Послал его нас предупредить? Я отвечаю за безопасность всего лагеря. Он останется связанным, пока мы не схватим Саотомэ.

Когда я попытался встать, он меня пнул.

Кон сделал движение в сторону Йонг Квана, но я тихо сказал по-японски:

– Оставь его. Я говорю правду.

Эти слова, бессмысленные для Йонг Квана, привели его в ярость.

– Что тебе сказал этот японский шпион? Ты что, тоже японский прихвостень?

Кон неторопливо обвел взглядом людей, собравшихся вокруг Йонга Квана, и вышел из пещеры.

Я пролежал связанным всю ночь. К рассвету все тело затекло, я окоченел. Запястья саднило, а лодыжки, которые мне тоже связали на ночь, начали кровоточить, пачкая веревку. Мне нестерпимо хотелось освободиться. Оставаться было нельзя, потому что Йонг Кван убил бы меня. Но если бы я вернулся, меня бы убил Фудзихара. Меня не было на Пенанге уже слишком долго, и мое отсутствие наверняка заметили.

Я лежал и думал о последствиях связи с Эндо-саном. И у меня не было ни малейшего сомнения, что если мне была уготована смерть, то я бы предпочел, чтобы мою жизнь оборвал именно он.

Кон принес мне плошку горячей каши, присел рядом на корточки и накормил. Потом отослал часового.

– Мы получили сообщение. Конвой будет на дороге завтра в полдень. Йонг Кван схватил человека, который принес донесение.

– Кто это?

– Крестьянин с рисовой плантации из деревушки в миле отсюда. Там нам дают еду и медикаменты. Он признался, что работал на японцев за деньги. – Он открыл свой нож и перерезал мои путы. – Нам потребуется вся помощь, на которую мы можем рассчитывать. Ты видел Саотомэ вблизи, поэтому ты его нам опознаешь.

Я встал, разминая затекшее тело. Когда мы вышли из пещеры, солнце поднялось уже высоко. Йонга Квана, стоявшего перед картой, окружила группа партизан. Он нас увидел, но не стал прерывать инструктаж. Я заметил, что большинство явно признавало авторитет Кона: они поглядывали на него, чтобы понять, одобрил ли он план Йонга Квана. Но, по-моему, план был простым и действенным, и Кон думал так же.

– Мы разделимся на две группы. Одна захватит машину, в которой едет Саотомэ, а другая разберется с грузовиком с солдатами. И ты, – он указал на меня, – будешь в группе, которая пойдет за Саотомэ. Он нужен мне живым.

– А как же солдаты из его конвоя? – спросил Кон.

– Солдаты? – Йонг Кван рассмеялся. – Нет никакой необходимости тащить их сюда.

– Я тоже буду в той группе, – твердо заявил Кон.

Мы оба считали, что, скорее всего, Саотомэ посадит Танаку в одну машину с собой.

В каждой из групп было по четыре человека. Йонг Кван шел первым, а мы с Коном и еще один партизан – следом. Во вторую группу, отделившуюся от нас после часа пути, входило трое китайцев из ААНМ и один малаец. Они должны были расположиться выше по автостраде.

Мы пробирались по джунглям, и наше продвижение затруднялось полным отсутствием всяких троп. Вокруг высились сплошные заросли, сочившиеся водой. Моя рубашка и ремень винтовки пропитались потом. Меч я брать не стал, что облегчило ходьбу. Москиты изводили нас, с наслаждением танцуя вокруг лиц. Один раз мы спугнули птицу-носорога; улетая, она раздраженно вскрикнула и захлопала широкими крыльями со звуком, похожим на тот, с которым женщины отбивают мокрую одежду на речных камнях при стирке. Вскоре мы выбрались из джунглей, и сквозь нависшие ветви деревьев стало просматриваться черное полотно гудронной дороги.

До войны это шоссе было популярно у тех, кто ездил в Камерон-Хайлендс на отдых. Йонг Кван решил устроить засаду на перекрестке с дорогой на Хайлендс. Машины всегда тормозили там перед поворотом. Отцу очень нравились эти места, потому что местный климат давал передышку от бесконечной жары, а Изабель любила бродить по земляничным фермам, огородам и окутанным дымкой холмистым чайным плантациям. Я знал, что за поворотом имелось укромное место, где вода из водопада собиралась в скалистый водоем. Мы часто устраивали там пикники, плавали в холодной чистой воде, сдирая с себя пиявок после купания, и гонялись за бабочками и прочими насекомыми. От нахлынувшего чувства утраты я сник, и Кон спросил:

– Что-то не так?

– Ничего, просто воспоминания.

Он понял.

– Дорога на Камерон-Хайлендс. Вы, англичане, неплохо здесь веселились, – сказал он ироничным тоном.

Мы скатились вниз на дорогу и перебежали в канаву на противоположной стороне. Я посмотрел на часы. Была половина двенадцатого. По нашим расчетам, Саотомэ должен был выехать из Ипоха через несколько минут, и ему потребовалось бы три четверти часа, чтобы доехать до перекрестка.

Мы сидели в тени лаланга, вслушиваясь в приближавшийся шум двигателей. Мимо дважды проезжали машины, но они оказались маленькими грузовиками, в которых сидело по несколько солдат. Проверив их, я отрицательно качал головой, делая знак Йонгу Квану. Послышался тихий гул, и я поднял голову, но это были всего лишь грозовые тучи в небе.

– Будем надеяться, что дождя не будет. Снова начинаются муссоны, – сказал Кон, изучая небо.

– Ты вчера говорил, что война скоро кончится? – спросил я с надеждой, но и со страхом перед тем, что принесет мне окончание войны.

– Думаю, да. Мы сотрудничаем с другими отрядами, которые встречают британские войска, высаживающиеся из подводных лодок в Малаккском проливе. До прихода японцев некоторые дальновидные люди устроили в джунглях склады оружия и боеприпасов. Как ты думаешь, нам удается сражаться так долго? Мы приведем англичан к этому оружию и, когда получим приказ от малайского командования в Индии, уничтожим все основные японские базы и военные объекты.

Я посмотрел на часы. Был полдень, хотелось есть. Я уже собирался открыть фляжку с водой, но тут на крутом подъеме завыли двигатели.

Саотомэ позаботился, чтобы у партизан не осталось сомнений в его важности, потому что машину украшали два флажка – свидетельство статуса пассажиров. Когда машина притормозила на перекрестке, я подал Йонгу Квану сигнал, и мы встали из канавы, наставив на нее дула, и окружили ее.

Саотомэ открыл дверцу и вышел, очень элегантный в парадной форме. К его бедру прильнул меч, а сапоги были начищены до блеска. Увидев меня, он удивился:

– Надо же, юный Филип! Не ожидал тебя здесь встретить.

Зная о приближавшемся подкреплении, он не волновался. В этот миг раздались выстрелы, и мы оглянулись на дорогу. Практически сразу же показался первый из партизан-китайцев, потрясая в воздухе кулаком. Саотомэ понял, что произошло, и его рука потянулась к мечу. Кон нацелил на него дуло винтовки и сказал по-японски: «Не двигаться».

– Белый Тигр! Посмотри, что я тебе приготовил.

– Пожалуйста, выходите, Танака-сэнсэй, – сказал Кон.

Дверца с противоположной стороны открылась, и я увидел выбритую голову Танаки-сана. Я не стал ему кланяться, как и Кон.

Нас остановил неожиданный гул ехавших в гору грузовиков.

– Еще машины? – спросил Кон.

Саотомэ улыбнулся. И тут дорога наполнилась японскими солдатами, во главе их я увидел Горо. Тот бросился прямо ко мне. Саотомэ предугадал наш план.

Я выстрелил в Горо, но промахнулся. Саотомэ снова потянулся за мечом, но я пнул его в голень. Он пошатнулся, сделав шаг назад, и я воспользовался этой возможностью, чтобы вытащить его меч. Повернувшись, я оказался лицом к лицу с Горо. Йонг Кван пристрелил троих солдат, и китайские партизаны, услышав выстрелы, выбежали у нас из-за спин. Все принялись стрелять. Кон встал рядом и сказал:

– Отведи Саотомэ и Танаку-сэнсэя обратно в лагерь. Живее!

Я наставил кончик меча Саотомэ на его горло.

– Пойдем.

Танака уже карабкался по насыпи в джунгли. Я подтолкнул Саотомэ в ту же сторону, и мы заспотыкались по скользким зарослям. Я ослабил захват меча, и Саотомэ выбил его у меня из рук. Расстегнув пуговицу кобуры, он поднял пистолет, но в этот миг Танака ущипнул нерв у него на шее. Глаза у Саотомэ закатились, веки опустились, и он потерял сознание. Я поднял меч и попытался определить, в какую сторону идти. Подняв Саотомэ, мы направились в джунгли. Выстрелы позади нас становились все тише, и вдруг наступила полная тишина, потому что обезьян и птиц распугал шум.

– Ты знаешь, в каком направлении нам двигаться? – спросил Танака.

– Понятия не имею, – ответил я, пытаясь найти ориентиры, которые я запомнил.

Кон дотронулся до меня сзади, и я подпрыгнул.

– Я ранил того офицера, но нам надо поторопиться. Подъезжает еще больше солдат.

– Его зовут Горо, и он меня знает.

– Тогда тебе нельзя возвращаться на Пенанг.

– Я должен. Отец остался там совсем один.

Двое партизан погибли, но Йонг Кван широко улыбался. Захват Саотомэ добавил ему огромное количество лица. Мы вошли в лагерь, и все бросились прятаться, по опыту зная, что скоро японские войска станут прочесывать местность.

– Это место они не найдут, – уверил меня Кон.

– А что с тем шпионом, крестьянином с рисовой плантации?

– Он мертв. Йонг Кван убил его перед нашим уходом.

Саотомэ пришел в себя, и Йонг Кван ударил его по лицу. Он покачнулся на стуле, не имея возможности стереть боль со щеки связанными руками. Оглянувшись по сторонам, он увидел меня.

– Похоже, Горо-сана среди нас нет. Если он не погиб, твое положение становится очень шатким.

Я не стал отвечать и подошел ко входу в пещеру.

– Где Танака-сан? – спросил я Кона.

Тот обвел нас взглядом и сказал:

– Пойдем со мной.

Я последовал за ним на просеку, где стояла маленькая, вся в заплатах, палатка. Кон махнул часовому, откинул полог и нырнул внутрь. Танака, как и Саотомэ, был привязан к стулу, грубо сколоченному из нескольких досок.

– Сэнсэй, – позвал Кон.

– Танака-сан, – присоединился я к приветствию.

Мы развязали ему руки, и он с благодарностью принялся их разминать. В отличие от Эндо-сана, за прошедшие годы он внешне почти не изменился. Мне хотелось узнать, что с ним случилось, потому что с нашего расставания ничего о нем не слышал.

– Так вы уехали тогда в Горы Черных Ручьев, как собирались?

Он кивнул:

– Да, уехал в горы и остановился у монахов. Я бы никогда не спустился оттуда, пока все это безумие не закончится. Но Саотомэ-сан меня нашел. Не знаю, как ему это удалось.

– Это моя вина. Я рассказал Эндо-сану, куда вы уехали.

– Неважно.

– Но Эндо-сан хотел, чтобы я предупредил Кона и спас вас. Я не понимаю…

На миг лицо Танаки осветилось позабытой радостью, и я понял, что ему вспомнилась молодость, проведенная с Эндо-саном.

– После стольких лет тебе уже пора знать своего сэнсэя.

– Он связан долгом своего положения, – сказал я, обдумывая сказанное Танакой. – Но долг дружбы и принципы его учителя тянут его в другую сторону.

– И вот через тебя он нашел способ привести свои жизненные противоречия в согласие. Когда снова его увидишь, скажи ему, что я по нему скучал. Скучал по нашим вечерам за выпивкой и беседой. Когда война закончится, – тут на его лице появилось тоска, – когда война закончится, нам всем нужно будет собраться снова и пить и беседовать, как будто мы снова стали молоды.

– Я передам ему, Танака-сан.

Он улыбнулся Кону стариковской улыбкой.

– А у тебя как дела? Вижу, ты сделал то, что собирался. Хорошо. От лица моего народа я приношу вам извинения за те ужасные вещи, которые здесь творились. – Он с трудом поклонился.

– Сэнсэй, прошу вас, – страдальчески произнес Кон.

Танака вздохнул и спросил:

– Что со мной сейчас будет?

– Я поговорю с начальником лагеря, и вас отпустят.

Танака печально посмотрел на Кона.

– Не будь так уверен. В такие времена, как сейчас, все желают нам смерти.

– Даю слово, что вытащу вас отсюда, – сказал Кон.

Мне было интересно, что он задумал. Потому что, сколько я его знал, он никогда не разбрасывался обещаниями.

Тем же вечером, когда над нами уже час кружили японские самолеты-корректировщики, между Коном и Йонгом Кваном разгорелся спор. В тот вечер решил начаться сезон муссонов, и пошел дождь, сначала накрапывая, а потом все сильнее и сильнее, пока не повис в темноте непроглядной пеленой. Сквозь буйство стихии до нас долетали их голоса. Партизаны смущенно поглядывали друг на друга, и я вспомнил малайскую поговорку, которой меня научил отец: «Когда в джунглях дерутся слоны, страдает оленек».

Кон вышел из спального помещения Йонга Квана. Я накинул потрепанный дождевик, который пропускал больше воды, чем отталкивал, и побежал ему навстречу.

– Что случилось?

– Йонг Кван хочет допросить их сегодня вечером.

– И Танаку-сана тоже? Но ты же сказал ему, что он невиновен?

– Ему это безразлично. Йонг Кван – как те японцы, на которых он любит охотиться. К тому же он узнал о моей связи с Танакой-саном от Суянь.

Кон замолчал, и я видел, что он собирается с силами, чтобы что-то у меня попросить. Я прервал его прежде, чем он заговорил:

– Тебе не нужно просить. Я это сделаю. Я заберу Танаку-сана с собой, когда буду уходить.

– Тогда я буду перед тобой в долгу. Ты не представляешь, насколько Йонгу Квану нравится издеваться над своими жертвами. Я не могу позволить, чтобы Танака-сан пострадал. Возьми его обратно на Пенанг, когда будешь возвращаться. Спрячь его в горах.

Мы сидели перед холодным ужином из ямса и жилистого мяса дикого кабана. В лагере уже было несколько британских солдат, часть авангарда, не так давно высаженного с подводных лодок вдоль Малаккского пролива. Обгорелые лица выдавали в них новичков; бывалые партизаны-европейцы все как один отличались светящейся бледностью, словно духи джунглей, от слишком долгого пребывания в полутьме деревьев.

– Мне нужно уйти как можно быстрее, – сказал я Кону.

Я беспокоился за отца. То, что Горо спасся, означало, что он уже в пути на Пенанг. Он меня видел, и, чтобы меня наказать, Хироси с Фудзихарой используют его показания по полной.

– Тогда пойдем сейчас и подготовим Танаку-сана. Я покажу тебе путь к автостраде.

Мы пробрались к палатке, где держали Танаку. Земля насыщалась водой, превращаясь в грязь. Часового не было, палатка опустела. Мы опоздали.

Мы бросились обратно в пещеру, и Кон стал грубо расталкивать толпу. У входа в коридор нас остановил один из партизан: «Вам сюда нельзя. Приказ командира Йонга». Мы остались ждать, вздрагивая от криков, эхом разносившихся по пещере. Через час пленников вывели наружу. У Саотомэ была сломана челюсть, и из носа и рта шла кровь. Он был в сознании, как и Танака, который не мог идти, потому что Йонг Кван переломал ему ноги. Их вытащили под дождь и привязали к молодому дереву. Дождь усилился, смывая с них кровь.

– Оставьте их на ночь там, – распорядился Йонг Кван. – Завтра продолжим.

Мы остались под дождем, а он вернулся в пещеру. Кон снял плащ и накинул его на Танаку.

– Осталось недолго, сэнсэй. Пожалуйста, мужайтесь.

Он медленно побрел в свою палатку и начал паковать вещи.

– Что ты делаешь?

– Ты видел, в каком он состоянии. С одним тобой ему отсюда не выбраться. Думаю, мне пора вернуться на Пенанг. Я хочу снова пройти по отцовскому саду, по улицам Джорджтауна, – в его голосе звучала тоска, как у маленького мальчика, который очень соскучился по дому и по своей кровати. – Мне просто хочется домой. Кроме того, – Кон поднял взгляд на скаты палатки, – я сыт по горло этим бесконечным дождем.

Мы прождали всю ночь, но дождь и не думал заканчиваться. Ближе к рассвету мой друг сказал:

– Пора идти.

Он нашел еще один кусок брезента и превратил его в плащ. Мы опять вышли под дождь, и Кон захватил меч Саотомэ. Я разрезал веревки на Танаке своим мечом, и мы осторожно его подняли. Я увидел, что у него сильно шла кровь из раны, которую раньше не заметил. Оторвав рукав рубашки, я попытался остановить кровь. Он открыл глаза и слабо кивнул.

– С ним что делать? – Я указал на Саотомэ.

– Оставим его Йонгу Квану.

Но Танака прошептал: «Нет».

Он дотронулся до моей руки и сказал:

– Ты знаешь, что надо сделать.

Я покачал головой:

– Он получает только то, что часто учинял сам.

– Это не Путь, – возразил Танака. – Ты же теперь последователь айки-дзюцу, и у тебя есть обязательства. Прояви милосердие.

Я заглянул Саотомэ в глаза, но увидел Изабель, бегущую по бесконечному пляжу. Я увидел Питера Макаллистера и Эдварда – и понял, что мой брат никогда не вернется домой на Пенанг. Саотомэ не мог двигать челюстью, но я знал, чего он от меня хотел.

– Нет, я этого не сделаю.

Я вложил свой меч в ножны, и он закрыл глаза, признав поражение.

– Куда мы пойдем?

– Мы дойдем до реки и пойдем вдоль нее до Ипоха. Это недалеко.

Мы вдвоем подняли Танаку и направились прочь из лагеря. Несмотря на свои страшные раны, Танака ни разу не вскрикнул. Мы почти добрались до реки, когда поняли, что нас преследуют.

– Стой, – сказал я. – Слышишь?

Река гремела течением, и нам было трудно расслышать хоть что-нибудь.

– Я вернусь обратно и выясню, – сказал Кон. – Продолжай идти к реке.

Танака обхватил меня за плечи, и мы продолжили путь к речному берегу, естественной насыпи, которая оканчивалась крутым обрывом. Десятью футами ниже бурлящая вода размывала берег, неся с высокогорий стволы поваленных деревьев, ветки которых высовывались из неумолимого потока, словно руки утопающих. Река гремела, растягиваясь и перекручиваясь бесконечным выбросом чистой энергии. За спиной раздался шорох, но под весом Танаки поворачиваться было сложно.

– Это я, – сказал Кон. – Ты был прав. За нами идут Йонг Кван с Суянь и еще несколько. Они очень близко. Наверное, Саотомэ поднял тревогу.

– Опусти меня, – попросил Танака.

Я осторожно спустил его на землю, и он едва не застонал от боли.

– Я больше не могу. Вам нужно идти. Особенно тебе. – Он обратился ко мне. – Ты должен вернуться к отцу.

– Мы не можем вас здесь оставить, – возразил Кон. – Йонг Кван будет вас мучить так долго, как только возможно.

Между учителем и учеником промелькнул миг полного понимания, и наконец Кон сказал:

– Я сделаю это, сэнсэй.

Танака снял с шеи круглый амулет. Это был мон, его семейный герб.

– Это тебе.

Кон протянул руку, и я заметил, как она задрожала, сжимая подарок в ладони. Он обнажил меч Саотомэ, и под дождевыми каплями блестящая поверхность тут же превратилась в бурлящий расплавленный металл, словно клинок разогревался перед использованием.

С помощью Кона Танака встал на колени. Испытываемые им муки приводили меня в ужас, но ему удалось удержаться прямо и неподвижно.

– Ты не можешь этого сделать, – сказал я Кону голосом, глухим от гнева и горя. – У нас еще есть большой шанс скрыться. Не будь дураком!

Танака покачал головой:

– Я хочу, чтобы он это сделал. Не суди друга так строго. Возможно, настанет день, когда ты поймешь, насколько я ему благодарен.

Мне больше нечего было сказать, поэтому я поклонился и прошептал:

– Сайонара[99], Танака-сан. Знакомство с вами – честь для меня.

Ему удалось выдавить кривую улыбку.

– Кто знает, может быть, мы встретимся снова?

– Надеюсь на это, – сказал я и уступил место рядом с Танакой Кону.

– Ты встал правильно?

– Да, сэнсэй, – ответил Кон, и я услышал, что у него такой же сдавленный голос, как был у меня.

– Перенеси еще немного веса на правую ногу. Следи за дыханием. Ослабь захват рукояти – да, отлично.

Я смотрел, как Кон успокаивается, закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться, в точности выполняя инструкции Танаки. В этот миг ничто не имело значения, кроме выполнения поставленной перед ним задачи. Он отдавал прощальный долг Танаке и был намерен выполнить его так, как нужно. Он поднял меч в исходную позицию.

У меня за спиной зашуршала листва. Смахнув воду с глаз, я увидел вышедшую из джунглей Суянь. Она навела на Кона пистолет.

– Не думаю, что Йонгу Квану это понравится, Кон, – хрипло заявила она. – Ты бежишь и бросаешь меня здесь, ничего не сказав и не предложив пойти с тобой?

Кон опустил меч, и я увидел в его глазах боль. Но мне подумалось, что ко всему прочему я увидел тень позорного облегчения, словно он был рад, что его прервали.

– Ты собираешься меня пристрелить? – поддразнил он ее.

Суянь в сомнении колебалась.

Кон снова высоко поднял меч, но пошатнулся от выстрела и отступил к краю реки. Из-за деревьев вышел Йонг Кван и направился к Кону. Я злился на себя, что на миг потерял осознанность, что не почувствовал присутствия Йонга Квана.

– Останови его, – бросил я Суянь. – У тебя же пистолет!

Но девушка только тупо смотрела на происходящее. Быстрым непреклонным движением я обнажил собственный меч. Хлыстом из света он пересек расстояние между нами, и его кончик мягко уперся в шею Йонга Квана, готовый ее рассечь.

– Опусти пистолет, – сказал я сквозь дождь. И слегка надавил на меч, выпустив каплю крови.

Йонг Кван вздрогнул и повиновался.

Не выпуская его из вида, я крикнул Кону:

– Ты в порядке?

– В порядке, – ответил он, опираясь на меч, чтобы встать с земли.

Все это время Танака оставался неподвижным, словно был абсолютно уверен в исходе.

Уголком глаза я смотрел, как Кон собирает всю свою волю, всю решимость, которая вряд ли бы нашлась у меня. Он снова поднял меч к небу, встав в правильную позицию. Сквозь его рубашку сочилась кровь от пулевой раны, и ее тут же смывал дождь, словно вид крови оскорблял богов.

Он махнул мечом вниз настолько совершенным движением, что Танака не преминул бы его похвалить. Я увидел, как его сэнсэй улыбнулся, в самую последнюю секунду закрыв глаза, и у меня возникло чувство, что Кон заслужил его одобрение. Тело упало на бок, я выдохнул и закрыл глаза. Я не видел, как Суянь снова подняла пистолет. Она выстрелила дважды, и Кон зашатался, повернулся кругом и упал с края насыпи в реку. Когда я оказался у края, он уже исчез в бурном потоке.

Йонг Кван удовлетворенно улыбался.

– Эта девушка знает, кто о ней позаботится. Так ведь, Суянь?

Он протянул ей руку, и, секунду поколебавшись, она пошла к нему.

Меня пронзила невероятная боль, которая тут же дала выход всепоглощающему гневу, бурному, как река. Я ударил Йонга Квана рукоятью меча в лицо, отправив в нокаут. И посмотрел на Суянь.

– Мне надо было тебя убить, шлюшка, – сухо сказал я.

Ее лицо не выражало никаких чувств, полузакрытое свисавшими на него прядями. Под дождем было невозможно разобрать, плакала ли она, когда я уходил прочь.

Я прошел вдоль реки в поисках друга, выкрикивая его имя. Но по течению крутились только стволы деревьев с обломанными ветками. Все было напрасно. Я повернул обратно в джунгли и пошел домой к отцу.

Чтобы найти дорогу в Ипох, мне потребовалось три дня. Я мысленно повторял указания Кона, иногда слыша его голос и думая, что сошел с ума, что в меня вселились духи джунглей, которые, как рассказывала ама, часто подшучивали над заблудившимися путниками, заставляя их ходить кругами дни напролет, отвлекая ложными звуками и смехом. Иногда дождь внезапно прекращался, и с листьев начинало капать, как из не до конца завернутых кранов. А потом солнце выпаривало из зарослей влагу, создавая странный туман, не холодный, а горячий и тяжелый, который невозможно было вдохнуть.

Понимая, что заблудился, я сел на корень, потеряв способность двигаться, одеревенев от горя. Тропический лес отказывался меня выпускать, и прямые колонны тысячелетних деревьев, расставленные вокруг, продолжали тянуться к солнцу. Я горевал о друге, но меня некому было утешить.

Я говорил с Эндо-саном, умолял о помощи, зная, что вот-вот сдамся. Но мысль об отце заставила меня встать на ноги, и я побрел дальше, пытаясь определить направление по солнцу. Через несколько ярдов я нашел убежище в пустом стволе смоковницы. Я сел, замедлил дыхание и начал медитировать.

Не знаю, сколько я там просидел, но гул самолетов вернул меня к реальности. Я открыл глаза, посмотрел вверх сквозь навес из листвы и увидел, как надо мной с ревом пролетели два самых больших самолета, какие я видел. Заметив направление, в котором они полетели, и почувствовав, как внутри встрепенулась надежда, я последовал за ними между деревьев. Через час до меня донеслись взрывы – и я понял, что англичане вернулись, чтобы на этот раз завершить то, что они когда-то бросили. Я пошел на поднимавшиеся в небо перекрученные столбы густого черного дыма, зная, что Ипох близко.

Самолеты – потом мне сказали, что это были «Ланкастеры» и «Галифаксы», способные пролетать большие расстояния и использовавшиеся для бомбардировок, – кружили над Ипохом, сбрасывая бомбы на занятые японцами здания. Я прочел благодарную молитву Изабель и ее друзьям, которые передавали англичанам точную информацию. Я вышел на возвышенность, и Ипох оказался передо мной как на ладони, с холмами, потускневшими в серых облаках. Разгорались пожары, и ветер донес до меня слабый вой сирен, похожий на плач разбуженного младенца.

Я сел и стал ждать, пока самолеты не сделают последний круг и не улетят на запад, обратно в Индию. И пошел в город Ипох, пройдя по пути несколько маленьких кампонгов, где дети мне улыбались, а старики махали руками. Они знали, что с японцами покончено.

В центре города перед падангом я зашел на вокзал и направился в гостиницу. Стол администратора обступили истеричные японские дамы, и мне пришлось их растолкать, чтобы попросить ключ. Администратор-индиец пристально посмотрел на меня, держа ключ в руке.

– Может быть, вам не стоит возвращаться в номер.

Протягивая руку за ключом, я поблагодарил его.

– Я должен.

Они меня ждали, Горо и офицеры из кэмпэнтай. Он широко улыбнулся и приказал надеть на меня наручники.

– Эндо-сан предупредил нас, что ты вернешься за отцом. Тебя ждет обвинение в шпионаже, помощи ААНМ и убийстве Саотомэ-сана. Если тебя признают виновным, то ты и члены твоей семьи будете публично обезглавлены.

Его улыбка превратилась в ухмылку.

– Тебя признают виновным, уж поверь на слово. И я сам тебя казню.

Глава 15

На армейском грузовике меня привезли в Баттерворт, где Горо приказал пересадить меня в катер. Когда мы плыли через пролив к Пенангу, меня охватило странное умиротворение. На сердце было спокойно, как и на море, и казалось, что мы скользим по стеклу. Даже парившие в зеленой глубине медузы зависли в неподвижности. Не было ни ветра, ни облаков, обычно цеплявшихся за макушку горы Пенанг, где сверкали и переливались на солнце крошечные домики.

Сначала раздался звук – глубокий, почти неслышный гул, вибрирующий в мембранах воздуха, – и следом показались «Галифаксы», специально летевшие на малой высоте, уверенные в собственной неуязвимости. Их тени пролетели по катеру и по морской глади, словно под нами двигались какие-то огромные существа. Потревоженный воздух смешался с водой, и мне в лицо дунуло водной пылью. Выбежавший из-под палубы Горо смотрел, как самолеты направляются к докам. Он сразу же нырнул обратно, и я слышал, как он лихорадочно пытается связаться по радио с военно-воздушными силами.

Первый «Галифакс» достиг доков. Пару секунд спустя гавань содрогнулась от взрывов. Мы были так близко, что меня обдало палящим жаром взрывной волны. Остальные два самолета полетели дальше на город. Когда в небо взвились клубы дыма, у меня заныло сердце, потому что я подумал, какие разрушения они причинят. Во время беспорядочных бомбежек в Европе силы союзников убили тысячи мирных граждан. Но, наблюдая за взрывами, я понял, что на этот раз, так же как в Ипохе, они били только по стратегическим объектам, сбрасывая бомбы точно в цель. Была полностью уничтожена японская военно-морская база, и воздух над армейскими казармами вокруг форта Корнуолис светился отблесками пламени, пожиравшего военный городок. Сам же форт, где находились военнопленные, которых не отправили на строительство Дороги Смерти, чудесным образом остался невредим. Такая точность наведения зажгла во мне яркое пламя надежды. Я почувствовал, что Изабель и тетушка Мэй со своими друзьями были каким-то образом причастны к этому и что их смерти не были напрасны. Ветер донес до меня смех Изабель, смех, который я знал всю свою жизнь. Он был таким звучным, в нем звенело столько радости и наслаждения жизнью, что у меня полегчало на сердце.

Когда мы подплыли, порта уже не было. Катер качался на мелководье, и за нами с берега пришел сампан. Пока мы подходили к берегу, о его борта бились обломки. От горевших зданий шел удушающий смрад, а воздух стал черным от огромных столбов дыма. Ветер разносил горячую золу, в которой еще попадались тлеющие угольки. У здания «Хаттон и сыновья» оторвало угол, открыв кабинеты на последнем этаже.

Меня толкнули вверх по каменным ступенькам, начинавшимся прямо у кромки воды. Я стоял на причале, пытаясь оценить и осознать масштаб разрушений. Все вокруг казалось обугленным. Дороги полностью провалились, машины разбросало взрывами; некоторые перевернулись на крышу, колесами в воздух, некоторые были раздавлены всмятку.

«Галифаксы» развернулись и заходили снова. Мы увидели, как у них из нутра падают черные яйца, сопровождаемые тонким свистом. Первое ударило в арсенал, и нас сбило с ног цепью взрывов от сдетонировавших боеприпасов.

Конвоир-японец вцепился в перила. Он вскрикнул, и в ту же секунду у него из груди вышел жуткий на вид кусок шрапнели в два фута длиной. Из горла хлынула кровь, он развернулся вокруг своей оси и упал. На ряд пакгаузов позади нас обрушились взлетевшие обломки, и по жестяной крыше, как дождь, забарабанила дробь. Стены из тонкого гофрированного железа прогнулись под их натиском и, сминаясь, обрушили крышу. До меня донесся звон сотен оконных стекол, разлетевшихся на мелкие, как порошок, осколки, наполнив воздух пылью, как от тщательно выбиваемого ковра.

Я распластался на земле между двумя перевернутыми бочками машинного масла. От пролетавших самолетов содрогнулась земля. А потом самолеты улетели.

Назойливый звон в ушах постепенно стих. Сначала я услышал свое дыхание, потом бешеный стук сердца. Когда я встал, ноги у меня были ватными. Горо удалось сохранить достоинство, даже когда он пытался сохранить равновесие. В его глазах я увидел то, что еще ни разу не видел ни в одном японце: поражение.

Он собрал своих солдат, и мы вместе начали утомительный путь по горящим дорогам. Остановив первую же машину, он вытащил из-за руля несчастного малайца и повез нас к зданию администрации. По пути я смотрел на лица жителей Пенанга. Надежда стерла усталость от японской оккупации. Плечи казались прямее, подбородки выше. Это неуловимое превращение меня порадовало.

В администрации все было спокойно. Здесь словно не слышали про бомбежку; возможно, ее сочли чем-то вроде прежних разрозненных вялых ударов.

Меня привели в кабинет Эндо-сана. Он смотрел в высокие застекленные окна на газон с бугенвиллеями. На блестящей траве сидела макака, поедавшая рамбутан, легко постукивая хвостом по земле. «Наверное, из колонии в Ботаническом саду», – отстраненно подумал я.

Я заметил, что волосы Эндо-сана сияли ярче, чем раньше. Он был одет в серую юкату, отделанную тонкой золотой строчкой, и черную хакаму.

– Вон, – приказал он Горо и сел за стол.

Я собрался с духом:

– Танака-сан, ваш друг детства, погиб.

Эндо-сан вздрогнул, не успев скрыть волнения.

– Как?

Я поведал обо всем, начиная от событий, повлекших столько напрасных жертв, до предсмертных слов Танаки. Эндо-сан смотрел на свои руки, лежавшие на столе. Наконец он произнес:

– Тебе не следовало оставлять Горо в живых. Он направил рапорт не мне, а в управление Саотомэ-сана. Этого можно было бы избежать.

– Значит, все было напрасно.

– Ты знаешь, почему арестован, – тихо сказал он.

Я кивнул.

– Что с моим отцом?

– Он в тюрьме.

– Вы же обещали о нем позаботиться, – сказал я, не сумев сдержать закипевший в голосе гнев. – Дайте мне его увидеть!

Он взял со стола документ.

– Ты обвиняешься в передаче военных и правительственных секретов триадам. Ты это признаешь?

Я не ответил, думая об отце.

– Какой триаде? Таукея Ийпа?

– Эндо-сан, это не имеет значения. Война проиграна. Вам пора вернуться домой.

Он вдруг сделался усталым.

– Надеюсь. Я хочу вернуться домой. По крайней мере, когда война закончится, мой долг будет выполнен, – тон смягчился, а следом – и выражение лица. – Я хочу снова увидеть остров Миядзима. Хочу пройти по полям, на которых вырос, по улицам, где играл, поговорить с соседями по деревне. Мне просто хочется домой.

Меня внезапно пронзила тоска, потому что слова Эндо-сана вызвали тихий отзвук, словно старый монах легко ударил в колокол в далеком храме, и мне вспомнилось то, что сказал Кон. Он тоже хотел просто еще раз увидеть свой дом.

– Дайте мне увидеться с отцом, – сказал я, обессилев.

Он подошел ближе и протянул мне руку. Поколебавшись, я взял ее. Он подтянул меня к себе и нежно обнял. Я спрятал лицо у него на груди, и на несколько минут мы притворились, что все – как раньше, до войны.

– Дорогой мой мальчик, – прошептал он.

Я оттолкнул его.

– Выполняйте свой долг. Выполняйте и возвращайтесь домой.

Меня отвезли в форт Корнуолис, в нескольких шагах от конторы «Хаттон и сыновья». По насмешке истории, форт, когда-то построенный для британского гарнизона, теперь служил местом заключения для остатков британской армии и гражданских, избежавших Дороги Смерти. Заключенные, исхудавшие до костей, в лохмотьях, наблюдали из глубины камер, как меня вели в темноту форта.

Я звал отца, перекрикиваясь с узникам в соседних камерах, но про Ноэля Хаттона никто не слышал. Я увидел его только в день, когда предстал перед трибуналом, собравшимся выслушать о моих преступлениях.

Его вид меня опечалил. Он шел, как старик, мелкими, робкими шагами, словно не зная куда. Но когда его посадили рядом со мной, на его лице появилась тень былой улыбки, и он спросил:

– Ты сделал то, что было нужно сделать?

– Да, отец. С тобой плохо обошлись?

Он покачал головой:

– Они обращались со мной очень гуманно. Думаю, в основном благодаря вмешательству господина Эндо.

Японцы ничего не делали наполовину. За время работы с ними я видел, на что они способны пойти, просто чтобы настоять на своем. Так было и с моим приговором.

Хироси заявил, что улики против меня, в большинстве своем основанные на показаниях Горо, неопровержимы. Я передавал информацию врагу и был причастен к убийству Саотомэ, труп которого подбросили ко входу в штаб-квартиру кэмпэнтай в Ипохе, когда я еще блуждал по джунглям. Меня ожидала казнь на площади перед фортом. Как отец предателя, дававший ему приют, Ноэль Хаттон приговаривался к заключению.

Ради отца я собрал все силы, чтобы хладнокровно выслушать приговор. Когда я повернулся к нему, он кивнул сам себе, и на его лице появилось то же выражение, какое всегда появлялось, когда его деловые переговоры заходили в тупик. В переговорах ему часто удавалось найти решение, но не сейчас. Решения не было.

– Я найду способ тебя вытащить, – сказал отец.

Я испугался за его рассудок. Его глаза блестели чересчур ярко, светясь уверенностью, которая казалась мне неуместной. Он обратился к Эндо-сану:

– Вы знаете, что война практически закончена, и все равно устроите этот фарс?

– Я должен выполнять свой долг до конца войны, – ответил Эндо-сан.

Нас вывели на солнце и увезли обратно в сумрак форта.

Эндо-сан навещал меня каждый день. Я просил разрешения увидеться с отцом, но мне было отказано. В последний вечер перед казнью я понял, что скоро потеряю самообладание. Время текло прочь, и я ничем не мог его удержать.

В тот день Эндо-сан пришел позже обычного. Загремел замок, дверь открылась. Он вошел, и я встал с деревянной койки, служившей мне постелью.

– Позвольте мне с ним увидеться.

– Ты увидишься с ним завтра. Не беспокойся об отце. С ним все в порядке. Мы с ним разговаривали все эти дни. Я только что был у него в камере.

– Что он сказал? Он что-нибудь передавал мне?

Эндо-сан покачал головой.

Несмотря ни на что, я надеялся, что отец как-нибудь все исправит, как делал всегда, когда я был ребенком. Но сейчас я мог надеяться только на себя.

– Вы позаботитесь о его безопасности? Что ему не причинят вреда?

– Я позабочусь, что у него было все, что ему требуется.

– Я не хочу видеть его завтра. Не хочу, чтобы он был там. Это-то вы можете устроить?

– Попытаюсь. Я также попросил, чтобы мне вернули твой меч.

– Я никого им не убил.

А следовало бы. Мне нужно было вспороть горло Йонгу Квану. Возможно, тогда Кон был бы все еще жив.

– Хорошо.

– Значит, все закончится так, как всегда. В каком-то смысле вы снова меня убьете.

Мне пришлось собрать все силы, чтобы не уступить страху, но он увидел мою борьбу.

– Хочешь, я останусь с тобой сегодня?

– Да, – ответил я. – Хочу.

Глава 16

В таком маленьком месте, как Пенанг, новости расходятся быстро. Я помню, что все когда-то приходились друг другу родственниками, или любовниками, или просто знакомыми. Откуда-то все всегда знали, что кто-то из мужчин завел интрижку или какая-нибудь дама слишком любит выпить. Однажды я прогулял школу и провел день, шатаясь по Джорджтауну. Когда вечером я вернулся домой, отец меня уже ждал. Меня увидели, и новость дошла до того, кто решил, что обязан ее сообщить.

Я был уверен, что цзипунакуи сами помогли людям узнать о судьбе последних Хаттонов. В тот день, когда меня привели на поле у форта Корнуолис, там уже собралась нетерпеливая и неугомонная толпа. Отец был там; у меня упало сердце. Значит, Эндо-сан подвел меня, несмотря на мольбы.

Толпа реагировала по-разному. Многие считали меня предателем, сотрудничавшим с японцами. Они глумились надо мной и кидали камнями, и японские солдаты тут же оттаскивали их прочь и избивали. И я снова усомнился, поймем ли когда-нибудь этих диких, культурных, жестоких, но утонченных людей.

В толпе были и те, кому я помог, они стояли молча. Мне показалось, что в море лиц мелькнуло лицо Таукея Ийпа, и мне стало жаль, что я не смог рассказать ему про Кона, про то, как тот хотел вернуться домой.

Я переносился из одного времени в другое и видел свою мать, умиравшую на простынях, видел улыбку тети Мэй, когда мы сидели с ней у нее дома. Я видел Эндо-сана в тот день, когда он привез меня к себе на остров, но мы все гребли и гребли, а потом он исчез, и я остался в лодке один и почему-то с веслами в руках. Я закрыл глаза и попытался собрать остатки сил.

Когда зачитали, что я передавал информацию тайным обществам, глумление стихло, и шепотом, еле слышным, как дуновение ветерка, толпа начала скандировать нашу фамилию. Звук все усиливался и заполнил небо, сильный, как муссонный ветер. Горо несколько раз выстрелил в воздух, но воцарившееся угрюмое молчание оказалось даже сильнее слов.

Когда-то безупречно чистый паданг, где обычно играли в крикет, теперь был усеян камнями, и сквозь пожухлую траву пробивались залысины из песка. В центре устроили квадрат, посыпанный ослепительно-белым песком, идеально ровным. Посреди квадрата размещалась деревянная стойка, выступавшая из него, словно сухой ствол дерева в пустыне. Меня заставили встать на песок на колени, и Горо привязал меня к стойке. Я посмотрел отцу в глаза, задержав взгляд, и прошептал:

– Прости меня. Тебе не следует этого видеть.

Он едва заметно покачал головой:

– Ты сделал то, что должен был, то, что мог.

– Мне очень, очень жаль.

Я чувствовал подступившие слезы и пообещал себе, что их никто не увидит.

Ко мне подошел Эндо-сан. Время снова повернуло вспять: ведь разве он был не в той же самой одежде, как тогда, когда я был в глубоком дзадзэн и когда он готовился отрубить мне голову? Черное одеяние с красивой золотой оторочкой показалось мне знакомым, только на этот раз волосы были короткими, не было самурайского узла на затылке, и в руке он держал меч Нагамицу.

Он встал передо мной. Это была правда. Все это действительно происходило, время бежало вспять. У него на лице было то же самое выражение, которое я уже видел. Я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание, но страха не было, только признание его правоты. Он сказал мне:

– Твой отец умрет. Но ты будешь жить.

– Нет! Я не этого у вас просил!

Он обернулся на отца. Они обменялись взглядами, и я понял, что был заключен еще один договор, в котором я не принимал участия. Отца подвели ко мне, и он с трудом опустился на колени; я даже услышал хруст его суставов. Я пытался вырваться из пут, крича на Эндо-сана.

– Кричать бесполезно. Ты ничего не сможешь сделать, и все останется, как есть, – тихо произнес отец. – Прояви достоинство перед жителями Пенанга.

Я прекратил борьбу.

– Почему?

Он улыбнулся мне своей красивой улыбкой, но на вопрос не ответил. Вместо этого он спросил почти детским голосом:

– Это больно?

– Нет, – ответил я. Воззвав к опыту прожитых жизней, к глубинам познания, я мог сказать ему точно: – Это не больно. Они сделают все как надо.

А потом толпа снова принялась шептать нашу фамилию, и этот шепот был словно волна, начинавшаяся далеко в море и набиравшая силу по мере приближения к берегу. Эндо-сан предупредил Горо и солдат, чтобы те не стреляли. «Хаттон! Хаттон!» – летело ввысь, прибавляя в звуке и накале чувств.

– Слушай! – сказал отец. – Сделай так, чтобы наше имя жило. Пусть оно навсегда сохранит те качества, которые с ним связаны. Только самые лучшие.

Эндо-сан снял с отца кандалы и помог встать поудобнее. Горо запротестовал, почувствовал себя обманутым, но Эндо-сан заявил:

– Он умрет свободным.

Отец сложил руки за спиной, схватившись за запястья. Как часто я видел, как он ходил, любуясь нашим садом, соединив руки в замок за спиной? Он выпрямил спину и поднял подбородок.

Эндо-сан встал прямо, на миг склонил голову и вынул катану из ножен. Она вышла тихо, словно луч солнца, пронзивший гряду дождевых туч, и с таким же блеском. Эндо-сан низко поклонился отцу.

– Я почту за честь, если вы позволите мне привести приговор в исполнение.

Отец наклонил голову, выражая согласие, и открыл глаза, сиявшие ярче, чем когда-либо. Он взглянул на солнце, быстро поднимавшееся над горизонтом, в последний раз почувствовав его тепло. Часы на башне пробили половину девятого, и утренний ветер охладил наши горящие лица и пошевелил его волосы.

Он протянул руку и погладил меня по голове.

– Никогда не забывай, что ты – Хаттон. Никогда не забывай, что ты – мой сын.

Эндо-сан снова поклонился и занес меч. Я узнал его стойку. «Хаппо». Обе руки подняты к правому плечу, ноги упираются в землю, меч воздет к небесам, как молитва. Толпа скандировала быстрее, и мои губы двигались в такт нашему имени.

Я заставил себя смотреть. Я сказал себе, что не отвернусь, что останусь с отцом до конца. Эндо-сан сделал вдох и опустил клинок. Толпа умолкла. Высоко в небе, пока еще невидимая, рокотала эскадрилья «Галифаксов», совершая ежедневный моцион.

* * *

Эндо-сан устроил так, чтобы отца похоронили на территории Истаны, рядом с надгробием Уильяма, а не бросили на всеобщее обозрение, как того хотели Хироси с Фудзихарой. Через несколько дней после его смерти меня вывели из форта Корнуолис, слабого и полуслепого от света, отражавшегося от стен, божественного света Пенанга, который я так любил. Я ничего не ел, а вода, которую ежедневно приносил Эндо-сан, застаивалась, пока я, скрючившись, лежал в углу. Я не говорил с Эндо-саном во время его посещений и не отвечал на его вопросы.

Меня освободили и поместили под домашний арест, что означало, что я не мог покидать Истану и находился под надзором Эндо-сана.

– Это Хироси приказал меня освободить?

– Хироси-сан умирает. Приказ отдал я.

По дороге в Истану я опустил стекла и – впервые за долгое время – вдохнул чистый, настоящий воздух. Я все еще не мог прочувствовать все случившиеся события, слоями навалившиеся друг на друга.

В камере я спал плохо, преследуемый яркими снами и воспоминаниями. Теперь же, когда мы ехали по извилистой прибрежной дороге, боль от ран утихала, смягченная моим старым другом, морем. Сколько раз я проделывал этот путь с отцом? Он часто делился самыми невероятными сведениями: «Вон там стоит дерево, откуда на машину резидент-советника свалилась ветка и переломала ему руки». «В том доме есть тайный проход на берег». «Вон в том ларьке продают лучшую ассам-лаксу[100], какую можно купить за деньги».

Все, что я знал о своем доме, я узнал от отца.

И мне больше не суждено было его увидеть.

Эндо-сан положил руки мне на плечи и развернул к себе. Я постарался не вздрогнуть, но он успел увидеть выражение моего лица и отпустил. Я вышел на балкон своей комнаты – плитки на полу еще не остыли от дневного зноя, и на них было приятно стоять. Солнце окунулось в море, окрасив его в красный цвет, и остров Эндо-сана лежал так невинно, охваченный огнем света, словно горшок, обжигаемый в горне. Над ним кружили стаи птиц, слетевшихся со всех уголков неба. В разогретом воздухе парили браминские коршуны. Не торопясь возвращаться домой, они бесконечно взмывали ввысь, подобно мифическим созданиям, которым никогда не нужно прикасаться к земле, ни единого раза за всю жизнь.

– Спасибо за то, что организовали похороны, – сказал я казенным тоном и поклонился Эндо-сану.

Перед моим внутренним взором продолжали парить коршуны, и я им завидовал.

Он достал из складок юкаты конверт.

– В мое последнее посещение твой отец попросил принести ему письменные принадлежности.

Я принял конверт обеими руками. Эндо-сан продолжил:

– Разумеется, ты все еще под домашним арестом. Тебе не позволено покидать Истану без моего разрешения. Твой меч хранится у меня. Тебе не позволено его носить. Пожалуйста, соблаговоли следовать этим распоряжениям. Мне будет затруднительно ходатайствовать за тебя еще раз.

Он снова обвил меня руками и крепко обнял. И оставил меня на балконе, в одиночестве, если не считать редких вечерних звезд.

Через несколько секунд он показался на берегу: его шаг был скованным и оставлял на песке длинные следы. Он спустил лодку на воду, забрался в нее и погреб к себе.

Я открыл конверт и стал читать написанные дрожащим почерком решительные слова.

«Тюрьма форта Корнуолис,

Пенанг

31 июля 1945 года

Мой дорогой сын,

Между нами осталось столько недомолвок, и теперь время распорядилось так, что у нас больше никогда не будет возможности их озвучить.

Поначалу я был очень расстроен твоими отношениями с господином Эндо и японцами. Они – жестокий народ, возможно, кто-то и поспорит, что не более жестокий, чем англичане или китайцы, но я никогда не смогу полностью понять их и их неуместную жестокость. Мое огорчение от твоей близости с господином Эндо немного уменьшилось, когда я увидел, какое влияние он на тебя оказывал. Учись у него, потому что он может многое тебе дать, но решения принимай сам. Не позволяй узам прошлого – или страху перед будущим – направлять течение своей жизни, потому что, сколько бы жизней нам ни предстояло еще прожить, чтобы искупить и исправить свои ошибки, я считаю, что мы обязаны перед богом прожить эту жизнь настолько праведно, насколько это возможно.

Я уже довольно давно знаю о твоей гуманитарной деятельности: отец твоего друга часто сообщал мне о тех добрых делах, которые ты совершал, работая на господина Эндо. И это значит, что в день своей смерти я смогу пройти с гордо поднятой головой, твердо зная, что никто из моих детей – ни один – никогда не выбирал легкого пути; что все они боролись за то, чтобы в эти печальные времена сохранить здравость рассудка, разум и сострадание.

За эти дни мы с господином Эндо много раз беседовали. Я наконец понял, кто он и что он есть и кем был прежде, и думаю, что могу доверить ему свою жизнь. У нас такая разная вера! Но, проведя всю жизнь на Востоке, я считаю, что в его вере есть не одна крупица истины.

Я заключил с ним сделку. Он сообщил, что у него есть возможность добиться помилования только для одного из нас, потому что, судя по всему, ты нанес японцам серьезный урон. Я знаю о твоих просьбах со мной увидеться, но я попросил господина Эндо не разрешать этого, потому что боюсь, что ты поймешь мои намерения.

Ну вот, время на исходе. Я уже слышу толпу снаружи. Я уверен, что впоследствии они тоже узнают о том, чем мы пожертвовали, и простят нас за связь с японцами. Я ни разу не пожалел, что остался здесь защищать наш дом. Мы поступили правильно, и История рассудит нас по справедливости и с благодарностью.

Сын мой, скорби, сколько сможешь, но не очень долго. Я боюсь за тебя и за бремя, которое налагает на тебя долг. Я христианин, но в последние минуты жизни мне искренне хочется верить, что нам всем суждено жить снова и снова и что в какой-то из этих будущих жизней, на дальнем краю рассвета, мне может быть даровано счастье встретить тебя еще раз и сказать, как сильно я тебя люблю.

С огромной любовью,

твой отец».

Я отчетливо услышал его голос, полный любви ко мне, ко всем своим детям. Я облокотился на перила балкона, и внезапно внутренние силы погасли, словно задутое пламя свечи. Внутри меня зияла пустота; я весь задрожал и сжал кулаки, наконец-то отдавшись горю.

Глава 17

Мне пришлось подождать, после ужина в ресторане прошло несколько дней, прежде чем Митико достаточно окрепла, чтобы показать мне, где отец спрятал коллекцию керисов. Теперь она все дни проводила в доме, и я стал уходить из конторы пораньше, чтобы уделять ей больше времени.

– Это было жестоко с моей стороны – показать вам меч Эндо-сана. Я не знала, что им он казнил вашего отца, – сказала она однажды вечером, когда я окончил рассказ о смерти Ноэля.

Мы оба были мрачны. Я столько времени не думал об этом, но помнил все до мельчайшей детали.

– После этого я его больше никогда не видел. Я не знал, что он с ним сделал. Когда после стольких лет он снова оказался у меня в руках, я испытал шок. Мне захотелось, чтобы вы немедленно ушли.

– И что заставило вас изменить решение?

Мне потребовалась не одна минута, чтобы обдумать ответ.

– Я посчитал, что для вашего появления здесь должна была быть причина. И прогнать вас означало бы проявить грубое неуважение к памяти Эндо-сана.

Мне тоже хотелось кое о чем у нее спросить, и теперь мы знали друг друга достаточно хорошо, чтобы я мог это сделать.

– Чемоданы, с которыми вы приехали, – это все, что у вас осталось?

– Да. Я привела в порядок все свои дела. Компания моего мужа – в надежных руках.

– Должно быть, трудно вот так от всего отказываться.

Я размышлял о времени, когда мне придется сделать то же самое. Я уже начал делать необходимые приготовления, чтобы обрезать лишние звенья своей жизни, но все еще колебался, не решаясь на последний шаг.

– Это было необходимо. По большому счету это и есть старость. Начинаешь раздавать накопленное, пока не останутся только воспоминания. В конце концов, что еще нам может понадобиться?

Я тщательно обдумал ее слова, и ответ пришел медленно, но верно.

– Тот, с кем можно разделить эти воспоминания, – сказал я, удивившись сам себе.

На самом деле я никогда намеренно не отказывался обсуждать свои действия во время японской оккупации. Нежелание тревожить застывшие воспоминания и озвучивать их пришло само собой, постепенно зацементировавшись сочетанием чувства вины, утраты, безысходности и уверенности, что никто никогда не сможет понять, через что мне пришлось пройти.

И в этот миг я осознал, что результатом такого положения стала потеря способности доверять, одного из краеугольных камней айкидо. Во время ученичества в Токио я настаивал – всегда, когда это было возможно, – быть «нагэ», тем, кто принимает атаку и контролирует исход поединка. Это противоречило этикету додзё, который требует равного выполнения противоположных ролей. Поэтому я не пользовался популярностью среди других учеников, хотя сам считал свой выбор проявлением сильного характера, которым гордился. Став инструктором, я никогда никому не доверял роль «нагэ» и никогда не был «укэ», тем, кого подбрасывают в воздух, чем я когда-то так наслаждался.

Это понимание, как все и великие и полезные озарения, относящиеся к человеческой природе, было горько-сладким и пришло слишком поздно.

– Я очень ценю то, что вы делаете. И знаю, как это для вас трудно, – сказала Митико, и ее нежный голос ворвался в мои мысли, как птица, низко скользнувшая над гладью пруда.

Я отмахнулся от ее слов.

– От вас тоже потребовались немалое мужество и сила, чтобы приехать сюда. Я рад, что вы это сделали.

– Мне понадобилось много времени, чтобы решиться. Приехать сюда и потревожить ваш жизненный покой не было спонтанным действием.

Она попросила помочь ей подняться.

– Завтра утром я покажу, где ваш отец спрятал кинжалы.

Когда я закончил утреннюю тренировку, она уже ждала меня в панаме, затенявшей лицо, и с лопатой в руке. Я просил ее составить мне компанию на тренировках, и поначалу она так и делала, но потом силы стали ее покидать, и вместо практики она предпочитала гулять по берегу, наблюдая за началом нового дня.

Опираясь на лопату, как на трость, она привела меня на реку, где мы с ней смотрели на светлячков. Несмотря на то что солнце было скрыто облаками и мы шли в тени нависавших над нами деревьев, утро было жарким. Воздух стал прохладнее только у самой реки. Она остановилась у красного жасмина, который посадила моя мать.

– Копайте вокруг него.

– Почему вы так уверены? – Меня снедали сомнения, но в то же время мне хотелось доставить ей удовольствие.

– В том, что вы мне рассказали, было полно подсказок.

Я принялся копать землю вокруг дерева, стараясь не повредить корни. Фута на четыре вглубь лопата ударилась обо что-то, похожее на металл. Я бросил лопату и начал разгребать землю руками и в конце концов вырвал из земли ржавый сундук.

Сундук оказался тяжелым, и мне понадобилось напрячь все силы, чтобы поднять крышку. Внутри, завернутые в несколько слоев промасленной ткани, лежали восемь керисов, собранных отцом. Они все были в хорошем состоянии, если не считать легкого вкрапления ржавчины на лезвиях. Я поднял керис, купленный Ноэлем у низложенного султана, и окунул его в полоску солнечного света. Бриллианты на рукояти разбросали свет по деревьям, и мне показалось, что это вдруг зажглись светлячки, соперничая с сиянием дня. Один из лучиков света затанцевал на щеке Митико.

– Я понимаю, чем они так привлекли вашего отца. Они великолепны. Что вы будете с ними делать?

Я покачал головой:

– Не знаю.

Я сбросил вырытую кучу земли обратно в яму. Под конец у меня разболелись руки. Мы сидели на берегу, а сундук стоял между нами. Во мне росла необъяснимая грусть, и Митико это почувствовала.

Приезд гостьи с катаной Эндо-сана, которую я считал давно потерянной, обнаружение керисов отца – все это, казалось, подчеркивало в моих глазах тот неизбежный факт, что у меня никогда не было выбора. Все было предопределено заранее, задолго до моего рождения. Надежды моей матери, скрытые в выбранном ею и теперь позабытом имени, не оправдались.

Я поделился этим с Митико, и она сказала:

– Если это правда, то вы – очень счастливый человек.

Увидев, что я ее не понимаю, она попыталась объяснить.

– Уверенность в том, что наши судьбы направляет высшая сила, должна давать огромную поддержку. Знание, что мы не просто мечемся по жизни, как мыши в лабиринте, должно придавать смысл жизни. Мне стало бы спокойнее, если бы я знала, что все это, – она постучала себя по груди, – моя болезнь, моя боль и утрата, и да, наша с вами встреча, имеет свою причину.

– Никогда не считал себя счастливым, – упрямо возразил я. – У нас должна быть свобода выбора. Вы знаете стихотворение про две дороги, одна из которых остается не выбранной?[101]

– Да. Оно всегда меня забавляло: кто тогда создал те две дороги?

Над этим вопросом я никогда не думал.

Глава 18

Эндо-сан однажды сказал: «Любой бой вращается вокруг взаимодействия сил», – и я начал понимать, что про войны можно было сказать то же самое. Равновесие сместилось, и силы союзников, утомленные, но упрямые, уверенно наступали на японцев. «Галифаксы» теперь прилетали ежедневно, чередуя бомбы с листовками, в которых рассказывалось об успехах союзных войск. Мы слышали про пилотов-камикадзе, воинах «Божественного ветра», но даже они не смогли остановить наступление. Несмотря на изоляцию в Истане, до меня доходили обрывки новостей. Ход войны читался по лицам слуг.

Я вошел на кухню и обратился к Ацзинь, нашей кухарке:

– Съезди в город и купи мне на черном рынке несколько банок краски. – Я протянул ей пачку банановых денег и сказал, какие цвета мне были нужны.

Через несколько часов кухарка вернулась.

– Айя, сэр, город сошел с ума, все тратят, тратят и тратят. За черствую буханку хлеба просят пятьдесят тысяч японских долларов.

Она вручила мне шесть банок краски, но я велел ей оставить их на площадке под лестницей на чердак, вместе с кистями.

– Все стараются избавиться от банановых денег. Ты знаешь, что это значит?

Она выглянула из окон кухни туда, где стоял переехавший в Истану Эндо-сан, вглядываясь в небо и море через окуляры бинокля.

– Йа-ла, скоро цзипунакуев всех прогонят.

Я пошел в кабинет и вернулся с новой порцией банановых купюр.

– Возьми это и раздай остальным. Потратьте все так быстро, как захотите.

Она расплылась в улыбке и побежала на кухню; вскоре раздались ее крики, созывавшие остальных слуг.

На следующее утро я вышел из своей комнаты и убедился, что Эндо-сан еще спит. Потом отнес шесть банок с краской на чердак, осторожно лавируя между старой мебелью и морщинистыми кожаными чемоданами, на многих из которых по-прежнему красовались наклейки Восточно-Пиренейской пароходной компании, а размер каждого позволял мне улечься внутри. Мои шаги потревожили только молчаливую пыль. Я открыл маленькое окошко и выбрался на карниз. За окном сонно дышал ветер, и солнце, казалось, еще не решило, стоит ли ему подниматься.

Я пополз вверх по отвесным черепичным плиткам на крыше. Страха высоты больше не было. Я узнал, что в жизни были другие поводы для страха, куда важнее. Открыв одну из банок, я окунул в нее кисть.

Мне пришлось карабкаться туда-сюда много раз, и каждый раз у меня перехватывало дыхание. Выкатилось солнце, и меня стал заливать пот. К тому времени, как я закончил, под моим весом треснуло восемнадцать плиток. Но я стоял на карнизе, довольный результатом своих трудов.

На скате крыши, выходящем к морю, откуда часто прилетали самолеты, на поднимавшемся солнце ярко сиял красным, синим и белым довольно примитивный «Юнион Джек».

Больше заняться мне было нечем. Мне запрещалось покидать Истану, поэтому я проводил дни на пляже, глядя на море. В воздухе голодным привидением витало предчувствие чего-то жуткого – и, хотя потом стали говорить, что это был просто плод моего воображения, в том, что я увидел в тот день, я был уверен.

Свет на востоке неба вздрогнул, став ярче, словно кто-то резко прибавил пламени в горелке керосиновой лампы. Яркое до жути сияние пульсировало красным, фиолетовым и невиданными оттенками, которым не существовало названия. На острове Эндо-сана птицы в панике сорвались с деревьев, дружно захлопав крыльями. Меня вдруг охватил холод, шедший из глубины моего существа; я судорожно вдохнул, будто на несколько секунд лишился дыхания. Мир замер в таком гнетущем молчании, что даже волны прервали свой вечный марш на берег.

И этот миг кончился, оставив меня в безмятежности. Мир зазвучал по-другому, не так уверенно.

В тот же вечер до нас дошли новости о бомбардировке Хиросимы. Я точно знал, что у прислуги в доме было спрятано радио, потому что настроение в Истане неуловимо менялось и мрачный настрой предшествовавших недель ощутимо отступил.

Я подождал Эндо-сана на газоне, и под горький чай он рассказал мне о полном масштабе разрушений в том городе. «Словно моей семьи никогда не было, словно меня самого никогда не было. Ты говоришь с привидением. Прошлого больше нет, меня ничто ни с чем не связывает». Его вычеркнули из истории.

Я попытался представить Пенанг стертым с лица земли: дороги и здания превращены в песок, песок переплавлен в стекло, стекло выпарено пеклом в пыль, развеянную жутким ветром, в котором не было ничего божественного, и ядовитый воздух убивал с каждым глотком.

– У нас был свой божественный ветер, и теперь американцы создали свой.

В тот день война закончилась, и мы оба это понимали.

На этот раз пришла моя очередь обнимать его, когда он содрогнулся в рыданиях. Я нашел в этом странное утешение. Мой палец нежно стирал слезы с его глаз, но они набегали снова. В тот день из него хлынула скорбь, накопившаяся за целую жизнь. Я лизнул палец, пробуя его слезы на вкус, и совсем не удивился, обнаружив, что в них не было ничего незнакомого. Я уже пробовал их раньше, очень-очень давно.

Последовавшую бомбардировку Нагасаки Эндо-сан принял хладнокровно. Я знал, что он плохо спал. Он часто выходил на балкон, глядя в сторону родины, словно тоскующий моряк. Мне не нужно было гадать, что его тяготило и не давало отдохнуть.

Спустя три дня император Японии, который маленьким мальчиком лазил по отмелям рядом с имением отца Эндо-сана, выуживая образцы для коллекции морских организмов, объявил о капитуляции.

Я взял свиток и развернул его. Его написали совсем недавно, и запах чернил еще не успел выветриться. Он пришел от Фудзихары, и моим первым побуждением было порвать его и сжечь. Вместо этого я дал краю бумаги плотно скрутиться обратно, чтобы встретиться с противоположным концом.

Я не слышал о Фудзихаре с тех пор, как покинул Пенанг, чтобы предупредить Кона. При оглашении моего приговора он не присутствовал, и я не мог вспомнить, приходил ли он на казнь отца. Теперь он просил у меня одолжения, и это привело меня в бешенство. Но я снова развернул свиток и собрался с мыслями.

К назначенному времени я подошел к его дому на Скотт-роуд. Сквозь открытые окна было слышно, как он играл на фортепьяно – марки «Бехштейн», которое мне когда-то было приказано для него реквизировать, – своего обычного Баха. Эта музыка была полна страха, она стала для меня частью тех ужасов, свидетелем которых меня принудили стать, и мне захотелось повернуться и уйти прочь. Но я знал, что было не время для слабости. Я позвал с веранды.

– Входи, – сказал Фудзихара, не прерывая игру.

Он сидел в гостиной, где рояль остался единственной мебелью. У одной из стен лежал тростниковый мат, и на нем, словно рыбины, пойманные на леску, лежали два меча, длинный и короткий.

Он доиграл, и на его лице появилось умиротворение. Оторвав пальцы от клавиш, Фудзихара осторожно закрыл крышку.

– Спасибо, что пришел.

На нем был белый хлопчатобумажный халат, и, когда он встал на колени на мате, я спросил:

– Почему вы именно меня выбрали помочь вам?

– Я хотел выбрать того, кто хотел бы увидеть, как я умру. А ты – ученик Эндо-сана, и у тебя должны быть отличные навыки.

Я шагнул к нему и поднял мечи. Коротким он собирался проткнуть живот и разрезать его, а я бы стоял за ним с длинным, наготове, чтобы завершить ритуал, если бы он дрогнул или потерял решимость.

Он улыбнулся.

– Тебе представилась возможность ублажить души своей сестры и тетки. – Его ладонь потянулась за коротким мечом.

Я не выпустил мечи из рук.

– Я не собираюсь вам помогать. Снаружи стоят несколько человек из антияпонского сопротивления. Они позаботятся ублажить души всех, кого вы замучили, все до единой.

Он отшатнулся от меня в потрясении, переведя взгляд на тех, кто встал у меня за спиной.

– Вы проиграли войну, Фудзихара. Но, что еще хуже, вы потеряли человечность. Я не позволю вам умереть достойной смертью.

Положив мечи на пианино, я обратился к предводителю группы:

– Делайте с ним что вам угодно.

Они подошли к Фудзихаре, чтобы его связать, и по их суровым, но довольным лицам я понял, что он будет страдать много и долго.

На пороге я остановился, оставалось еще кое-что.

– Когда закончите, сожгите рояль.

Я знал, что больше никогда в жизни не смогу слушать Баха.

* * *

В консульском отделе царил бедлам. Сотрудники лихорадочно пытались уничтожить письма, документы и все компрометирующие доказательства. Эндо-сан не принимал в этом участия, и Хироси огрызнулся на него:

– Чего вы стоите сложа руки? Помогите нам жечь бумаги.

– Нас погубят не бумаги, а людская память, Хироси-сан. А ее вам никогда не уничтожить.

Хироси, с мертвенно-бледным от болезни лицом, закашлялся и сел.

– Мы напрасно тратим время, да? Мы что, превратились в нацию уничтожителей бумаг?

Он встал и тяжело оперся на свой письменный стол. Когда он открыл выдвижной ящик, Эндо-сан произнес:

– Хироси-сан, у вас остался ваш долг. У нас всех.

Но Хироси не обратил на него внимания и поднес к виску пистолет. Клерки прекратили работу. Машинистка уронила кипу документов, и те разлетелись по всему полу, выложив его плиткой с затейливым орнаментом.

Я отвернулся и не увидел, что случилось дальше, но у меня в мозгу щелкнул выстрел, и воздух в комнате неожиданно загустел от запаха крови и смерти.

В тот вечер многие сотрудники последовали примеру Хироси. Остальные остались ждать прихода англичан.

– Не делайте так, как Хироси, – сказал я Эндо-сану. – Пожалуйста, не делайте этого.

По его глазам я видел, что ему этого хотелось, но его сдерживало великое чувство долга, необходимость довести дело до конца, передать управление Пенангом возвращавшимся англичанам.

Мои способности снова понадобились, когда пришло время вернуть Пенанг Великобритании. Дороги были украшены обрывками праздничных гирлянд и всем, что жителям Пенанга удалось найти, с фонарных столбов и уличных указателей свисали флаги. Все приметы японской оккупации были сорваны и сожжены в сложенных вдоль дорог кострах, жар от которых переливался в воздухе, как улетавшие души. Под радостные крики жителей в Джорджтаун вступили британские войска.

Я стоял у входа в бывшую резиденцию резидент-советника; по подъездной аллее прогромыхала маленькая колонна из трех военных грузовиков и машины, которая, как я потом узнал, называлась «джип». Из джипа выпрыгнул краснолицый офицер с крючковатым носом и с подозрением посмотрел на меня.

– А вы кто, черт подери?

Вместо ответа я подвел его к Эндо-сану. Когда мы поднимались на веранду, до меня донесся стук откидываемых бортов и хруст гравия под армейскими ботинками. Повернувшись, я увидел роту британских солдат, которые со штыками в руках высыпали из грузовиков и строились в шеренги на газоне. Они были совсем не похожи на тех людей, которые бросили Пенанг четыре года назад. На них были новенькая оливково-зеленая форма, приспособленная для джунглей, и широкополые шляпы с красно-белыми плюмажами. Их отличало еще кое-что, кроме здорового вида и победных улыбок. И тут я понял: большинство из них были моложе меня. Я вдруг острее, чем когда-либо, ощутил потерю четырех лет жизни.

– Подполковник Милберн. Четвертый дивизион. Королевский нортумберлендский фузилерный полк, – представился офицер. – Мы приехали, чтобы помешать вам убить оставшихся заключенных. Генерал Эрскин будет в порту Пенанга через два дня. Тогда вы официально капитулируете. Пока же мы выставим караул, чтобы вы не сбежали.

– У нас нет таких намерений, – по-английски ответил Эндо-сан. – Хотите чаю?

В назначенный день мы ждали в порту. Я смотрел на собравшихся вокруг людей, на их испитые войной лица. Некоторые мне улыбались. Меня наполнила легкая радость, и захотелось, чтобы отец тоже был здесь.

Генерал Артур Эрскин ступил на деревянную платформу, построенную солдатами взамен разрушенного причала. Я рассматривал его плотную фигуру, здоровые кожу и волосы и задавался вопросом, что он мог подумать о кучке тощих японцев, отнявших у британцев колонию.

Эндо-сан подошел к нему и через меня ради остальных японцев сказал:

– От лица императора Японии я, Хаято Эндо, сдаю вам себя, своих людей и остров Пенанг. Я также освобождаю японского военнопленного, господина Филипа Хаттона.

Когда я переводил его слова, из толпы японцев выбрался Горо. Он спокойно пошел к нам, а тем временем Эндо-сан наклонился, чтобы подписать документ о капитуляции. Я увидел, как Горо поднял пистолет и прицелился в Эндо-сана.

– Сдавшись, вы покрыли нас позором, – произнес он, гневно прищурив узкие глаза, отчего они практически исчезли в складках лица.

Я прыгнул к Горо, но тот уже выстрелил, и пули пробили землю, взметнув облачка пыли. Один выстрел попал в Эндо-сана, и тот замычал от боли. Врезавшись в Горо, я выкрутил ему руку, но он оказался быстрее. Бросив пистолет, он вытащил из голенища нож. Размахивая им, он шагнул вперед, и я почувствовал на животе легкое жжение. Рубашка оказалась разрезана, и на коже проступила тонкая красная полоса.

Генерал Эрскин оттолкнул солдат, сгрудившихся вокруг него, чтобы защитить. Я упреждающе поднял ладонь.

– Пожалуйста, прикажите своим людям не стрелять.

Следующий удар не дал мне договорить. Но я был готов: дав клинку войти в свой круг, я ударил по запястью Горо ребрами обеих ладоней, целясь в нервы, расположенные по бокам. Его рука тут же онемела, и нож упал, как сгнивший сучок с дерева. Я отпихнул его подальше и схватил Горо за запястье, готовый сломать его захватом «котэ-гаэси». Он бил ногами и задел меня за бедро. Сжав зубы, я постарался унять боль. Мои руки двинулись вверх по его рукам, словно змея по ветке за добычей, и схватили его за локоть, чтобы рывком подтянуть к себе для удара в лицо коленом.

Горо вырвался и нанес мне два метких удара. На несколько драгоценных секунд земля ушла у меня из-под ног, и я зашатался, как пьяный. Я понимал, что больше не мог позволить ему до себя дотронуться, но он не терял хватки. Мы переставляли ноги, меняли стойки, восстанавливали равновесие, наклонялись, ни на миг не останавливаясь, и вокруг нас клубилась пыль. Уголком глаза я заметил, что Эндо-сан закрыл глаза, и понял, что именно он пытался мне передать.

Я резко прекратил движение, отправив себя туда, где море сходится с землей. Я стал центром. Я открыл себя. Горо увидел представившуюся возможность и нанес мне удар кулаком в грудь, который должен был непременно разорвать мне сердце. Но он просчитался.

Когда Горо выбросил кулак, я уже обходил его сбоку, и моя ладонь врезалась ему в лицо снизу, сломав нос. Он упал на колени, и я закинул руки ему на шею, перекрыв доступ воздуха. Меня охватила осознанная ярость, обострив мои чувства, и я ощущал каждый толчок пульса на его шее. Мне хотелось схватить его еще сильнее, давить до тех пор, пока в него не смог бы проникнуть ни единый атом кислорода. Я усилил захват, и его тело забилось в предсмертных спазмах.

Мне послышался голос деда, повторявший слова, которые он сказал мне в нашу последнюю встречу: «Не позволяй ненависти управлять своей жизнью». Но порыв гнева был силен, как коварное морское течение, выносившее меня все дальше на глубину. Я сдавил сильнее. Я решил, что Горо должен умереть.

В эту секунду заговорил Эндо-сан, и его голос вернул меня в порт:

– Отпусти его.

Я отпустил Горо, и он тряпкой распластался на земле, захлопав глазами, когда воздух ринулся в вакуум его легких. Мне было тяжело дышать, все тело била дрожь, в глазах помутилось. Я почувствовал, как Эндо-сан взял меня за плечи, и распавшийся на части мир снова склеился в единое целое.

Из раны шла кровь, но – на краткий миг – улыбка вернула Эндо-сану молодость.

– Почему так долго?

– В следующий раз справлюсь быстрее, – ответил я, и на несколько секунд мы снова стали просто сэнсэем и учеником.

Глава 19

Эндо-сана увезли в центральный военный госпиталь, где армейский врач вынул пулю из его ноги. Впервые за долгое время он глубоко спал под щедрыми дозами морфина. Я сидел с ним каждый день и, чтобы скоротать время, рассматривал цветы в больничном саду за окном. Случались дни, когда шел дождь, и тогда мое внимание гипнотизировали капли воды, ползущие по стеклу.

Однажды вечером, когда на горе Пенанг начали зажигаться огни, нас навестил генерал Эрскин. Он был коренастым, с короткой стрижкой и лицом, на котором читалось, что он привык настаивать на своем. По плиткам пола заскрипели армейские ботинки, и часовой у двери встал навытяжку и отдал честь.

– Мы до сих пор не можем решить, арестовывать вас или нет. К нам поступает слишком много противоречивых сведений. Некоторые говорят, что вы помогали в массовых убийствах, а другие – что вы спасали целые деревни.

– Когда решите, вы знаете, где меня найти. Я никуда не собираюсь, – устало сказал я.

Я не знал, что думать. Годы, разделенные с Эндо-саном, казались целой жизнью. Мне не верилось, что эта жизнь скоро закончится.

Генерал Эрскин указал на спящего Эндо-сана.

– Кто он вам?

– Мой учитель и друг.

– Это он научил вас драться, как позавчера в порту?

– Да.

– Опасный тип. Мы позаботимся, чтобы он и его подчиненные за все заплатили. Создан трибунал по военным преступлениям. Его будут судить, как военного преступника.

– Я многим ему обязан. – Я посмотрел в окно, словно не слыша его, и это пробудило в нем раздражение.

– Он и его соплеменники убили всю вашу семью, – сказал он, и его голос стал тише, но не мягче. – Я люто их ненавижу. Мой брат сидел в тюрьме Чанги. Они пытали заключенных, развлекаясь от скуки. А теперь я слышу, что вы на них работали. Позор.

– Вы отправите его в Токио?

Генерал Эрскин покачал головой.

– Он не настолько важная птица. Трибунал пройдет здесь.

– И кто будет председателем? Вы?

Он довольно кивнул. Заглянув генералу в глаза, я понял, каким будет приговор.

Я отпер дверь и вошел в контору «Хаттон и сыновья». Урон, причиненный бомбежками, еще не был возмещен, и все внутри было испорчено японцами: стулья сломаны, картины порезаны. Канцелярские шкафы лежали опрокинутыми, бумаги рассыпались по полу. Я вошел в кабинет, где всегда сидел отец и который теперь стал моим. Меня утешили оставленные там безделушки, которые не украли и не сломали: нож для писем, запасной галстук с эмблемой Тринити-колледжа, который отец держал в ящике стола, блокнот, куда он записывал пришедшие в голову идеи. Я убрал все следы японского управляющего и навел порядок так тщательно, как только смог.

Прозвенел звонок, и я спустился вниз открыть дверь. На лестнице в нерешительности стояла бледная молодая девушка. Собравшись с духом, она сбивчиво заговорила:

– Я ищу работу. Я очень трудолюбивая и немного умею печатать.

– Как вас зовут?

– Адель.

– Можете приступить прямо сейчас?

Она с облегчением улыбнулась, а я принял первое решение в качестве хозяина отцовской компании.

Я пустил слух – и постепенно старые сотрудники вернулись, приводя с собой родственников или друзей, которые искали работу. О моей роли в войне никогда открыто не говорили, но я знал, что жители Пенанга никогда ничего не забудут. Некоторые видели во мне мужественного человека, который противостоял японцам, как только мог. К своему удивлению, я обнаружил в этой точке зрения много правды. Другие думали обо мне с презрением и ненавистью, рассказывая о смертях, причиной которых я стал. В этом тоже была звенящая правда, и я никогда ее не опровергал.

Я работал до изнеможения, совершая опасные путешествия на наши плантации и рудники. Стоя на песчаной, изрытой оловянными рудниками земле за Ипохом, я понял, что пока не могу полностью восстановить компанию. На подходе был новый шторм. И поэтому, когда коммунисты начали партизанскую войну против британского правительства, мы не особенно пострадали. У нас имелось достаточно средств, чтобы держаться на плаву, но не так много, чтобы потерпеть большие убытки, когда коммунисты нападали на рудники или каучуковые плантации. Я вспоминал, как Кон предупреждал меня, что эти террористы, которые во время войны союзничали с англичанами, в конце концов захотят перебить в Малайе всех европейцев. Удивительнее всего было то, что они стали называть «прихвостнями» местных жителей, которые отказывались им помогать, предпочитая англичан.

Я скучал по Кону. Однажды вечером я пошел к нему домой. Я стучал в ворота, но к дверям никто не вышел. Вскарабкавшись по наружной стене, я сел наверху, глядя на дом друга. Он был пуст, без единого огонька, и большие фонари не горели, несмотря на сумерки. Таукей Ийп исчез. Я сидел на высокой стене, пока не зажглись уличные фонари, отбросившие мою тень на заброшенный сад, на белоснежные орхидеи. Я бросил на них последний взгляд, спрыгнул на дорогу и пошел домой.

Я навещал Эндо-сана все прошедшие недели. Его продолжали держать в центральном военном госпитале, несмотря на то что его нога хорошо заживала. Он по-прежнему держался с большим достоинством. Иногда мы выходили на прогулку, и я катал его в кресле по саду, а иногда просто молча сидели, наблюдая за движением мира, слушая невысказанное друг другу и находя в этом утешение.

Однажды вечером он сказал:

– Я когда-то пообещал тебе, что расскажу, почему я все это делал.

Я прижал пальцы к губам, подавая знак, что необходимости больше не было.

– Я понимаю, почему вы работали на свою страну. Вы делали это ради отца и своей семьи. Из любви к ним.

– Как и ты.

– Проще от этого не было.

– Нет, не было. Но попытаться все равно стоило.

– Да. Это был единственный путь. Другого никогда не было.

– Ты еще тренируешься?

– Нет.

– Тебе нельзя лениться.

– Я жду, когда мы снова будем тренироваться вместе.

– Тогда тебе лучше поддерживать себя в форме, а не тратить мое время.

Он попросил меня подвезти его к зарослям гибискуса.

– Хорошо быть на воздухе, даже в такую погоду. Я бы никогда не смог жить запертым в четырех стенах. Ты это понимаешь?

– Да, понимаю, – наконец сказал я, смахнув с глаза дождевую каплю.

– Хорошо. Теперь, пока мы еще здесь, мы продолжим твои уроки. Сделай упражнения для ног и покажи, насколько ты деградировал.

В день суда над Эндо-саном я одевался, будто совершал ритуал, прислушиваясь к тишине в доме. Я сел за руль и медленно поехал по прохладным предрассветным сумеркам, наслаждаясь душистым запахом росы на деревьях, которые росли вдоль дороги на Танджун-Бунгах. Оставив машину за зданием «Хаттон и сыновья», я вышел на эспланаду и сел на каменный мол, свесив ноги над скалами и морем. Жирные серые голуби вразвалку бродили по тротуарам, поклевывая в поисках корма. Несколько обступили меня, и, когда я замахал на них руками, они, хлопая крыльями, отпрыгнули в стороны, словно оскорбленные моей грубостью.

За несколько секунд до боя часов я вошел в здание суда. Несмотря на то что за трибунал по военным преступлениям отвечали военные, генерал Эрскин решил провести слушание в здании Высокого суда, возможно, чтобы накинуть на процесс мантию правосудия.

Внутри уже собралась толпа; когда я прошел мимо, все затихли. С первого дня слушаний секретарь суда за небольшую плату держал для меня место в первом ряду. Там я и сел, чувствуя направленные на меня взгляды. У меня не оставалось никаких сомнений, что Эндо-сана признают виновным, потому что в свидетелях недостатка не было; даже мои показания вывернули наизнанку, отчего я сам стал выглядеть военным преступником.

Толпа в галерее для публики жаждала крови и, когда подсудимого ввели в зал, разразилась свистом. В четверть десятого появились члены трибунала под предводительством генерала Эрскина, и зрителей заставили замолчать.

Когда генерал Эрскин зачитывал приговор, я видел только затылок Эндо-сана. Его признали виновным в массовых убийствах гражданского населения и военнослужащих и приговорили к пожизненному заключению. Ему больше не суждено было увидеть Японию.

Когда Эндо-сана выводили из суда, толпа разразилась радостными возгласами и криками и застучала ногами. Наши глаза встретились, и я кивнул. Здание скоро опустело, и про меня все забыли. Я сидел в одиночестве, пока секретарь суда не прошептал, что он очень извиняется, но ему нужно закрывать зал.

Через три дня я встретил в Истане генерала Эрскина: он сидел в моем ротанговом кресле в патио, гневно сжав челюсти. Уголком глаза я заметил солдат, рыщущих по дому и вокруг него.

– Что вы делаете в моем доме?

– Где господин Эндо?

– Полагаю, он больше не у вас под стражей, если вы задаете мне такой вопрос.

– Он сбежал, когда его переводили из госпиталя в тюрьму. Избил пятерых конвоиров до потери сознания. Думаю, он вполне мог укрыться здесь.

– Нет, ко мне он не приходил.

– Где он жил во время войны?

– В японском консульстве, – сказал я, уверенный, что ему не было известно об острове Эндо-сана.

Генерал достал из бумажника смятую фотографию и показал мне. Это был снимок Истаны с воздуха, и на нем были четко видны полосы «Юнион-Джека», нарисованные мной на скате крыши.

– Когда я сегодня увидел это на вашей крыше, я не поверил своим глазам. Снимок сделал пилот «Галифакса». Он заработал гору денег, продав по штуке всем английским солдатам на Востоке. Они говорят, что это напоминает им, ради чего они сражаются. Возможно, это спасло ваш дом от бомбежек, – генерал в изумлении покачал головой. – Странно, какие чудеса иногда происходят на этой войне.

– Да, мы видели много странного, – подтвердил я, думая об Эндо-сане.

– Это вы его нарисовали?

Я снова сосредоточился на нем и кивнул.

– Должно быть, опасно было залезать на такую высоту. Что вами двигало?

Я на секунду задумался о последних днях войны.

– Я сделал это в память об отце.

И с этими словами почувствовал, что, где бы он ни был, отец их услышал и улыбнулся.

Глава 20

Состояние Митико ухудшалось, и, несмотря на то что она старалась его скрыть, я все видел. Я слышал ее боль в ночной тишине, когда она считала, что я сплю. Сидя в кровати, я вспомнил время, когда моя мать умирала в муках, и понял, что нужно сделать. На этот раз я не собирался убегать и прятаться.

Я вошел в комнату к Митико и сел к ней на постель. Выспаться той ночью нам не грозило.

– Вы были там, когда сбросили бомбу? – спросил я, беря ее за руку.

Рука была холодной, влажной и закоснелой от боли, и я нежно ее погладил.

– Достаточно далеко, чтобы не умереть на месте. Но теперь мне кажется, что недостаточно далеко, – ответила она, позволив мне помочь ей сесть, опершись на изголовье кровати. – Мне казалось, что я избежала самого худшего, но доктора сказали, что уже видели подобные случаи. Организм отвечает на повреждения, когда захочет, хоть много лет спустя. По крайней мере, таково было их заключение, потому что другой причины они не нашли.

– А ваша семья?

Она закрыла глаза и вытерла рот шелковым носовым платком.

– Я потеряла всех. Братьев, сестер, отца с матерью. Семья Эндо-сана и все, кто остался в Ториидзиме, погибли.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже. Я не любила Танаку-сана, но все же использовала его чувства ко мне и попросила отправиться сюда за Эндо-саном. И вы рассказали мне, что я стала причиной его смерти.

– Он бы умер на войне или когда разрушили вашу деревню.

Она покачала головой:

– Я была эгоисткой.

Я дал ей таблетки, которые она продолжала принимать по привычке, даже когда они перестали оказывать действие.

– Я обвиняла Эндо-сана за то, что он согласился работать на правительство в обмен на свободу отца. После войны я ждала, что он вернется домой. Но он так и не вернулся, и никто не знал, что с ним случилось. Но я никогда не переставала о нем думать. – Она поморщилась от боли.

– Он делал только то, чего требовал его долг, – сказал я, чуть сильнее сжав ее руку. – Он пытался внести гармонию в противоборствующие стихии своей жизни.

Я не мог смотреть на страдания Митико. И меня охватил себялюбивый страх, что я не смогу рассказать ей все до конца. Я так долго ждал, чтобы выпустить из себя все это: вину, сожаления, сумрак, уже целую вечность наполнявший мои дни. Никому другому я не смог бы рассказать о сделанных в жизни ошибках – и она, знавшая и даже любившая Эндо-сана, была чудом, на которое я никогда даже не смел надеяться.

– У меня остается все меньше времени.

– Утром мы поедем на остров Эндо-сана, – сказал я, чтобы чем-то ее отвлечь, заставить чего-то ждать.

Мое первоначальное нежелание показывать ей остров исчезло, стоило мне лучше ее узнать. Не отвезти ее туда было бы жестоко.

– Да. Я так сильно хочу его увидеть. – Она закашлялась. – Можно я поживу там, пока не…

– Конечно, – быстро сказал я, не дав ей закончить то, что она хотела сказать.

– Мы поедем на вашей маленькой лодке? Мне бы очень хотелось.

Я покачал головой и рассказал про свою лодку, ту, что столько раз перевозила меня на остров Эндо-сана. Дерево прогнило и стало разваливаться, образовав течь, которую нельзя было починить. В последний раз я вышел на ней в море на восходе солнца. Остановившись как раз напротив острова Эндо-сана, я стал ждать, пока лодка медленно наполнится водой, и гладил ее расщепленные борта и трещины в корпусе, тихо с ней разговаривая. Море наполняло ее с уважением, понемногу, и я почувствовал, как вода дошла мне до лодыжек, потом – до голеней, потом – до коленей. Все это время я наблюдал, как свет нового дня прикасается к деревьями на острове, пока не набежала волна и я не всплыл на поверхность. Я задержал дыхание под водой и смотрел, как лодка моего детства беззвучно падала вниз и, подняв тучи песка, ударилась о морское дно. Как и одинокой казуарине, ей было столько же лет, сколько мне, и я ни разу не пожалел, что не дал ей имя. Это была моя лодка, и этого мне было достаточно.

Нам не пришлось собирать много вещей. Вся ее одежда была в чемоданах, и Мария помогла мне их донести. Я поддерживал Митико за руку, и мы осторожно спустились по лестнице к лодочному сараю. Она оделась потеплее. Прямо перед рассветом налетел шторм, и воздух еще не прогрелся. Сидя в ее комнате, мы наблюдали за молниями и гадали, что принесет нам день.

Путь к острову Эндо-сана, который в молодости я проделывал так часто и с такой легкостью, теперь меня утомил.

– Он кажется так далеко, – сказала Митико, прикрывая глаза сложенной козырьком ладонью.

– Мы скоро будем там. Это кажется далеко из-за моих старых костей, только и всего.

– Я рада, что приехала сюда, и рада, что мы познакомились. Спасибо вам за прошлую ночь.

Я кряхтел, и капли пота принялись жалить мне глаза. Митико наклонилась вперед и стерла пот краем рукава. Мы проплыли мимо скал, которые когда-то казались мне похожими на ряд гнилых зубов, но, как я потом понял, на самом деле были очень красивы, словно древние путевые знаки, предупреждавшие держаться подальше от места, которое они охраняли.

Я вытащил лодку подальше от водной кромки и помог ей вылезти на берег. Ее глаза тут же обратились к ориентирам, которые я ей описывал.

– Вот скала, на которой вы написали свое имя! – Она пробежала пальцами по моим каракулям. – Она существует, – прошептала она с изумлением в голосе. – Здесь все настоящее.

Я повел ее в бамбуковые заросли. Садовники Истаны каждую неделю исправно выполняли свои обязанности, и пышная зелень вокруг поддерживалась в полном порядке. Мы подошли к дому, и у нее вырвался тихий вскрик:

– От выглядит точно так же, как домик для гостей в имении его отца!

Она остановилась, окидывая дом взглядом.

– Вы хорошо о нем заботитесь.

Я помог Митико войти в дом. Внутри все осталось почти так, как было. Старые изношенные татами заменили, но рисунок с изображением Дарумы, монаха с отрезанными веками, висел в той же самой нише, в которую его повесил Эндо-сан, когда был жив.

Я достал из шкафа футон и раскатал его на полу, чтобы Митико могла прилечь. Ее дыхание стало затрудненным, и я попытался скрыть тревогу.

– Что с вами? – спросила она.

– Мне страшно.

С тех пор как мне довелось пережить подобное по силе волнение, миновало уже столько времени, что я перестал думать о нем, перестал его чувствовать.

– Я боюсь рассказать вам о том, чем все кончилось. Я хочу, и мне нужно это сделать, но мне так страшно.

Она видела мое смятение, и нежное сочувствие на лице заставило меня поверить в то, что она потом сказала.

– Я не собираюсь вас судить. Я не могу ни вынести вам приговор, ни простить. У меня нет таких прав. Ни у кого их нет.

Теперь пришла ее очередь держать меня за руку.

– Я приехала сюда, потому что когда-то любила одного человека и так и не перестала его любить – вот и все.

Она сильнее сжала мне руку, и на ее лице заиграла улыбка, и я понял, что бояться мне нечего. Если кто-то на земле и мог меня понять, то это была она.

– Расскажите.

Глава 21

Муссон вернулся, как семейный гость, с которым кто-то мирился, кто-то терпеть не мог, а отдельные чудаки даже любили, – и былое сияние солнца снова стало темным воспоминанием, когда в небе бросил прочный якорь прибывший флот грозовых туч.

Перед рассветом я каждый день бегал по берегу сквозь утренний моросящий дождь, не выпуская остров из поля зрения. Один раз я увидел направлявшийся к нему маленький сампан, и мое сердце забилось быстрее. Но когда сампан пробился сквозь вуаль дождя, я обнаружил, что это был всего лишь рыбак, отважно рассекавший бурные волны, с бакланом на носу лодки. Он помахал мне, и я помахал в ответ, пожелав хорошего улова.

С визита генерала Эрскина прошло меньше недели, и Эндо-сана еще не нашли. Я не беспокоился напрасно: он вполне мог о себе позаботиться, и у него наверняка было безопасное укрытие, чтобы спрятаться. Я собирался ждать его, сколько бы ни потребовалось.

– Могу ли я поговорить с хозяином дома?

Я слегка вздрогнул. В наступивших сумерках моросил мелкий дождь. Я сидел под зонтом на террасе, держа в руках письмо, извещавшее о смерти Эдварда в лагере четыре месяца тому назад, и рассматривал небо, наблюдал за тяжелыми облаками, пытавшимися прогнуть горизонт. Эти слова, пусть и сказанные тихим голосом, выдернули меня из моих грез.

Я положил письмо на стол и поднял глаза на Эндо-сана.

Вот так время – озорное, жестокое, всепрощающее – снова и снова играет с нами шутки.

– Я хотел бы одолжить у тебя лодку.

Он вытянул руку, и я потянулся к ней через стол, через время и схватил так крепко, как только мог. Он притянул меня к себе и обнял. Потом он слегка отстранился и коснулся моей макушки.

– Ты так вырос с тех пор, как я впервые тебя увидел! В тот день, когда сидел здесь, не двигаясь, и смотрел на море. Ты был таким грустным.

– Знаете, вы были правы, когда говорили, что нам придется пережить ужасы. За эти годы случались дни, когда я вас ненавидел и даже хотел убить. Мне приходилось напоминать себе о своем истинном пути. Иногда я с него сворачивал. И я не оправдал ничьих ожиданий.

Он не смог спорить с правдой, которую я сказал, и просто спросил:

– Чем ты собираешься теперь заняться?

Я покачал головой.

– Точно не знаю. Думаю, восстановлю компанию, восстановлю свою жизнь. – Помолчав, я добавил: – Это все зависит от вас.

– Я не смогу быть с тобой. Отныне наши дороги расходятся.

– Я могу пойти с вами по вашей.

Он покачал головой:

– Это только отсрочит нашу судьбу. – Он повернулся и взял меня за руки, изучая взглядом мои пальцы и ладони. – Мы должны достичь гармонии сейчас, достичь равновесия, чтобы когда я встречу тебя в следующий раз, песок был девственно-гладким. И тогда мы сможем пойти по бесконечному берегу далеко-далеко, к самому горизонту.

Согласиться с этим было трудно, но в то же время я видел это так же ясно, как парившую в небе птицу.

Тучи отнесло ветром, и мы прошли по саду между статуй. У могилы отца Эндо-сан поклонился, и его сердце сказало слова, которые я отчетливо расслышал и которые зазвенели у меня в ушах, словно эхо в каньоне.

Он встал под казуариной, одиноким деревом, пристально смотревшим на остров Эндо-сана. На нас капала вода, неся с собой аромат листьев.

– У тебя самый красивый дом на свете.

Мне было тяжело дышать, воздух бурлил в легких, как вспененное ветром море.

– Ты готов?

Я схватился за мокрую кору дерева, словно пытаясь прильнуть к нему, привязать себя к его неподвижной сущности, чтобы мне не пришлось делать следующий шаг. Но я видел боль в лице Эндо-сана и не мог отказать ему.

Мне оставалось только взять с собой белую ги с черной хакамой, и то и другое – подарки Эндо-сана. Я снова сидел на веслах, а он сидел лицом ко мне, лицом к своему острову, с неизменным бесстрастием на лице, а лодка плыла по смеси течений, скрытых от нас дождем. Весла вибрировали и пели с каждым гребком. Я увидел наше суденышко с огромной высоты, с двумя фигурками, которые, я знал, были мы сами. Мы казались такими маленькими, а лодка прошивала морскую гладь, словно игла, оставляя за собой белую нитку. И я увидел в огромном море зеленый остров, а границы моря отсвечивали подкладкой из света, словно гигантский лист рисовой бумаги, края которого трепещут, подрубленные красными угольками, готовые вспыхнуть пламенем.

Я упал с неба обратно в себя, в лодку. Волны вспухали, толкая нас обратно и обдавая брызгами. Он продолжал смотреть в открытое море, его глаза были открыты, но ничего не видели.

С краев неба натянуло тишину, ветер превратился в воспоминание, а настойчивая рябь растворилась, став плоской. Но я продолжал грести; мы подплывали все ближе к острову, не оставляя следов на воде. Наша лодка скользила вперед, но мы не оставляли ни кильватерной струи за кормой, ни водных завихрений под носом, обычно расходившихся латинской буквой «V». Два временных потока изворачивались и перекручивались, сливались и расходились, но оставались нераздельны. Я знал, что мы с Эндо-саном отчасти несем ответственность за этот сверхъестественный парадокс.

Потом я услышал, как по песку в оглушительной, непререкаемой тишине распласталась волна, и время снова побежало вперед. Мы гребли мимо ряда выступающих скал, и теперь волны мягко толкали нас к берегу. Лодка со скрежетом врезалась в сушу, словно нож в мыльный камень. Я вылез из лодки и вытащил ее как можно дальше. Эндо-сан ступил на мягкий песок.

Мы пошли вверх по узкой галечной тропинке, которая вилась вокруг бамбуковых зарослей. В листве пел птичий хор. Он остановился.

– Послушай, – тихо сказал он. – Как же я по ним скучал!

Мне хотелось спросить о том, что случилось в лодке, о той необъяснимой тишине и как ему удалось ее создать. Прежде чем я успел открыть рот, он упреждающе поднял руку.

– Не знаю. Смирись с тем, что в мире есть вещи, которых нам не дано объяснить, и ты поймешь жизнь. В этом ее насмешка. И красота.

Мы подошли к дому, и я снова залюбовался его элегантностью. Эндо-сан как-то сказал, что дом был построен по принципу движения айки-дзюцу, и только теперь я смог по-настоящему понять, что он имел в виду. Крепкий фундамент, надежный, волнующий, в полной гармонии с миром.

Мы открыли раздвижную дверь, выпустив наружу запах плесени и сырость. На каждой поверхности лежал тонкий слой пыли. Я радовался, что генерал Эрскин и его люди не обнаружили это место. Эндо-сан подошел к нише, встал на колени и поклонился. Он почтительно развел руки, словно в мольбе, и осторожно снял мой меч Нагамицу с подставки. Это было единственное оружие в доме, и мне стало интересно, что он сделал с собственным мечом.

Он слегка вынул катану из ножен, и мне показалось, что я услышал вздох, звук ее дыхания. Даже в сумраке дома лезвие ухитрилось поймать снаружи кусочек солнечного света и бросило его в комнату, с презрением ее осветив. Он задвинул клинок обратно и положил на мат передо мной.

Мы оба переоделись в хлопчатобумажную ги с черной хакамой и исполнили ритуал обвязывания поясов на талии, в котором каждый взмах, каждая петля, затяг и узел означали движения вселенной. Задняя часть хакамы, заткнутая за поясницу, заставляла стоять прямо.

Я поднял меч, мой меч Нагамицу, брат меча Эндо-сана, созданный тем же мастером. Его вес внушал уверенность. Я на дюйм выдвинул лезвие из ножен, как сделал Эндо-сан. И в темной комнате возник источник света, единственная звезда во вселенной тьмы. Я втолкнул меч обратно в ножны, и он вошел в них, не издав ни звука.

Мы вышли на засыпанную песком площадку, где проходили мои тренировки, тренировки, которые столько мне дали, требуя несоразмерной отдачи взамен. Когда ноги ступили на прохладный влажный песок, меня окружила память о потерянных днях – и чудовищность того, что мне предстояло сделать, ударила меня как кулак.

– Я не могу этого сделать.

Эндо-сан вышел из себя.

– Не будь ребенком! Ты перестал им быть, когда я взял тебя в ученики. – Он издал вздох, усталый и отчаянный. – Если ты не завершишь того, что необходимо, нам придется снова пройти через боль и страдания. Ты не оправдаешь моих надежд.

Он опустился на колени в песок, и впервые за все время нашего знакомства показался поверженным.

Я долго стоял, не двигаясь, с мечом в руке. Я вспомнил тот день на горе Пенанг, и мне наконец пришлось признать правоту Эндо-сана. Мне нужно было продлить доверие к нему еще на один шаг, в другую жизнь.

Я пошел в дом и принес полотенце. Встав перед ним на колени, я осторожно вытер ему лицо; он продолжать сидеть, поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы облегчить мне задачу. Солнце нашло дыру в облаках, и песок засверкал, белый, как кости ангелов.

Он поднял пригоршню песка и развеял ее по ветру.

– Сирасу, – прошептал он, словно одалживая голос струйке утекающего песка.

Когда я закончил, он протянул руку и коснулся моего лица.

– Мне так много надо вам сказать, – начал я, но он меня прервал:

– Думаешь, нам все еще нужны слова, после стольких лет?

Я покачал головой. Он притянул меня к себе и крепко обнял. Потом поцеловал меня в щеку, погладив по голове. Мне хотелось задержать каждую его частицу, каждый запах, каждое ощущение. И я попытался, но это было так трудно. Я наполнил легкие его запахом, пытаясь сохранить его там. Я обнажил каждый нерв, чтобы его почувствовать, навсегда запечатлеть в себе ощущение его тела. Но, конечно же, тщетно.

Он мягко оттолкнул меня, и я воспротивился.

– Пусти меня. Дай мне уйти.

Он был прав, и я отпустил его. Подобрав меч, я встал в древнюю стойку «хаппо». Он закрыл глаза и произнес на ветер:

– Разделяют тучи друзей – двух диких гусей. Прощанье навек.

Мои руки перестали дрожать, и я почувствовал, как он укрепляет мой дух, направляет меня. Меня наполнило самое чистое, самое прозрачное чувство из всех, что мне довелось испытать. Во мне запел золотой свет, и я почувствовал, как он охватывает всего меня, до самого кончика меча. Я закрыл глаза и вобрал в себя красоту этого мига. Открыв их снова, я увидел его нежную улыбку и в последний раз встретился с ним взглядом.

Эндо-сан был прав. В конце концов, нам, товарищам по путешествию через страну воспоминаний на континенте времени, были не нужны слова.

Глава 22

Мой рассказ был окончен. Я с усилием встал. У меня все болело: тело, кости, сердце.

– Вы оправдали его ожидания, – сказала Митико.

На ее щеках блестели слезы.

Я не знал, что на это ответить. Когда я вытер меч, вложил его в ножны и встал на колени рядом с телом Эндо-сана, я был совершенно уверен, что не разочаровал его. В конце концов, я оказался на высоте положения, как он и требовал, к чему он меня и готовил. Но с каждым годом уверенность все больше разъедало ощущение неудачи.

– Вы сделаете то же самое для меня? – спросила она, нарушив молчание.

Этого я не ожидал и отошел от нее, притворившись, что вытираю полотенцем свою чашку.

– Нет, не сделаю.

Она удивилась:

– Почему?

Я внезапно разозлился на нее за то, что она загнала меня в тупик.

– Разве мой рассказ про Эндо-сана ничему вас не научил?

– Из него я узнала, что для друга, к которому вы испытываете наивысшую привязанность, вы согласны выполнить последний долг.

Я покачал головой:

– Я бы никогда не смог повторить то, о чем он меня попросил. Не проходит ни дня, чтобы я так или иначе не пожалел о своем поступке.

– У вас не было выбора. Все было давным-давно предопределено. Смиритесь с этим. Эндо-сан смирился. И ваш дед тоже.

– Я не могу с этим смириться. Это слишком просто. У всех нас есть власть выбирать. Я несколько раз подряд ошибся с выбором, и это привело меня сюда, на этот остров, где Эндо-сан встал передо мной на колени.

– У вас был выбор из двух дорог, и обе были созданы до того, как вы на них ступили. Разве христианский бог не сказал: «…и нет подобного Мне. Я возвещаю от начала, что будет в конце, и от древних времен то, что еще не сделалось…»?

– Никогда не слышал.

– Исайя, глава сорок шестая, стих десятый, – быстро и уверенно ответила она. – И дальше: «Мой совет состоится, и все, что Мне угодно, Я сделаю. … Я сказал, и приведу это в исполнение; предначертал, и сделаю».

Я подошел к сундуку, вырезанному из павловнии, и открыл крышку. Оттуда я достал тканевый сверток и развязал намотанную на него тесьму. Внутри лежал мой меч Нагамицу, уютно лежавший в складках, словно все это время мирно спал. Он казался таким драгоценным, каким в действительности и был. Я поднес меч к Митико и опустился перед ней на колени.

– С того дня я больше никогда его не использовал. Но каждый день я ощущаю его присутствие. Иногда мне ужасно хотелось выйти в море и бросить его в глубину.

– Зачем же тогда вы его сохранили?

– Потому что боялся… – начал я и остановился. Но заставил себя продолжить: – Что будет, если я забуду его, забуду все, что случилось?

Объяснение было недостаточно ясным, и я в отчаянии сжал кулаки.

Она легко кивнула, и я увидел, что она поняла, что я пытался сказать.

– Вы не забудете. Он сделал вам самый большой подарок, какой только мог. Он научил вас всему, что знал, и это дало вам силу, безопасность и бесстрашие на всю жизнь. На всю жизнь. – Ее голос стал тверже, подчеркивая важность слов.

Я погладил рукоять меча, впитывая в себя то, что она сказала.

– Помните, что он сказал, когда впервые показывал вам, как делать «укэми»? Он сказал, что если он вас подведет, тогда, по крайней мере, вы будете в состоянии защититься, упасть без травмы и снова встать на ноги.

Несмотря на обстоятельства, я был поражен цепкостью ее памяти. Мне казалось, что она могла бы повторить все, что я ей рассказал.

– Вот что он вам завещал. А не вашу вину, боль и скорбь, – сказала она, и я знал, что она говорит правду.

Все это время я не видел этой правды, но сейчас мои глаза снова открылись.

Митико взяла мою руку в свои.

– Помните, что вы сказали своей сестре? Разум забывает, но сердце будет помнить всегда. А что такое память сердца, если не сама любовь?

Поначалу я не сообразил, что это было, у меня в глазах забурлил жаркий влажный поток, остудивший, однако, кожу вокруг глазниц. И когда я понял, что это слезы, выработанные с годами привычка и дисциплина заставили меня сделать попытку остановить их, удержать на краях век и не дать им выхода.

Увидев мою борьбу, Митико обеими руками потянулась к моему лицу. Большими пальцами она нарушила дрожащую пленку, и я согласился принять слезы. И они наконец потекли.

Я не издал ни звука, стоя словно статуя в саду Истаны, чувствуя, как из меня изливается поток скорби, и вместе с ним текут образы – то ли забытые воспоминания, то ли вспомненные сны. Я почувствовал, как поднимаюсь вверх, сначала на всю стопу, потом на цыпочки. Лежавшая на футоне Митико дотянулась до меня и схватила за руку.

Я ошибался: груз можно было облегчить, вес можно было уменьшить. Я закрыл глаза надолго, зная, что слезы никогда не вернутся.

Она с усилием встала. В молодости – и до сих пор – она была очень красивой женщиной, но болезнь поставила на ней свое клеймо. Как бы она ни старалась бороться, я чувствовал, что она устала от битвы.

Она достала катану Эндо-сана и положила ее рядом с моей.

– Они всегда должны быть вместе. – Она печально улыбнулась. – Это их судьба.

Она была права. Теперь я видел, чего ждал, настоящую причину, по которой все эти годы хранил свой меч. Я пододвинул мечи ближе друг другу, чтобы они почти соприкасались: Облако и Иллюминация, тень и свет.

Она положила письмо Эндо-сана, то письмо, что привело ее ко мне, на татами.

– Вы так его и не прочитали.

Я не отрывал от него глаз, пока плетение татами не заплясало волнами перед моим неподвижным взглядом. Я отвел глаза и наконец сказал:

– Не думаю, что хочу знать, что в нем. Наверное, мне пора его отпустить.

Я помог Митико подойти к двери, и она прислонилась к косяку. Я указал ей на землю под деревом, где я похоронил Эндо-сана.

– Я не поставил ни знака, ни надгробия. Когда меня не станет, никто никогда не узнает, где он лежит.

Все ее внимание обратилось к безымянной могиле, и на миг, быстрый, как камень, пролетающий над гладью озера прежде, чем пойти ко дну, я увидел воспоминание ее любви к Эндо-сану.

Она рыдала у меня на руках. Мы чувствовали его присутствие, чувствовали, как нас обнимают его руки, – и впервые с окончания войны, полвека спустя, я понял, что мы наконец-то обрели мир. Больше ничто не могло причинить нам вред.

Глава 23

Я принял приглашение Исторического общества Пенанга посетить прием, посвященный пятидесятой годовщине окончания японской оккупации, который должен был состояться в резиденции губернатора Пенанга. С объявления независимости в пятьдесят седьмом году этот пост занимала череда малайских и китайских назначенцев. Правление англичан осталось только в теплых воспоминаниях.

За несколько дней до приема мне позвонила секретарь общества и спросила, не смогу ли я передать им в дар какой-нибудь предмет, напоминающий о войне. Я ответил, что подумаю, что можно сделать.

Я сообщил Адель и всему штату сотрудников «Хаттон и сыновья», что нашел подходящего покупателя для своей семейной компании и что их трудоустройству ничто не угрожает, потому что это стало одним из условий сделки. Рональд Кросс, теперь возглавлявший «Эмпайр-трейдинг», который после войны вернулся из Австралии, чтобы принять бразды правления у Генри Кросса, был очень заинтересован в расширении семейного предприятия для своих внуков. Я был уверен, что Рональд, проживший на Пенанге всю жизнь, с уважением отнесется к памяти всех Хаттонов, связанных с мечтой моего прадеда.

После объявления Адель вошла ко мне в кабинет и обняла меня.

– Я буду ужасно по вам скучать.

– Вам нужно выйти на пенсию, – ответил я.

Мне вспомнилось, что она ненамного моложе меня.

– И что я буду делать? Сидеть дома и нянчить внуков? – При этой мысли ее передернуло, и я рассмеялся.

– На завершение продажи уйдет несколько месяцев. Я по-прежнему буду жить на Пенанге. Я никогда не уеду. Приезжайте ко мне в Истану в любое время.

Она отстранилась.

– За все эти годы вы впервые пригласили меня в гости.

– Мне давно нужно было это сделать.

* * *

На празднование годовщины пришли все, кто сражался на войне, все, кто еще был жив. Это было странное сборище: в основном старики, встретившие друзей, возможно, в последний раз. И поэтому, когда они с нежностью вспоминали о выходках и причудах умерших друзей и потерянных возлюбленных, их голоса были громче, смех – раскатистее, а слезы – горше, но радостнее, чем в предыдущие годы. Я обошел застекленный стенд с коллекцией керисов моего отца, которую я передал в дар Историческому обществу Пенанга от его имени. Кроме них, здесь была выставка памятных предметов и документов военной эпохи. Мое внимание привлекла выцветшая фотография, к которой я подошел.

На фото был молодой парень европейской внешности, как мне показалось, чуть ли не мальчик, стоявший в ряду суровых японских чиновников, наблюдая за подъемом японского флага. Среди них он казался потерянным и не в своей тарелке, но на его лице читались сила и решимость. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что этим молодым человеком был я сам. Я попытался найти Эндо-сана, но его давно вырезали из снимка.

Президент Исторического общества Пенанга в довольно длинной речи поблагодарил господина Филиппа-Арминия Кху-Хаттона за усилия по защите исторического наследия острова и за щедрость, поскольку он передал Обществу пару бесценных образцов оружейного мастерства. Впервые в жизни попросив использовать свое полное имя, я пережил миг изумления– чуть ли не повернулся посмотреть, о ком это говорят, – а затем подошел к подиуму и передал президенту мечи Нагамицу. Под светом прожекторов казалось, что в них нет ничего примечательного. Щелкнуло несколько фотовспышек, и я отпустил мечи, молча с ними попрощавшись.

Дома я не отправился спать, а вместо этого вышел к своей одинокой казуарине. Я достал нефритовую булавку деда, которую не снимал с той минуты, как он мне ее подарил. Она лежала на таинственных линиях ладони, прохладная и невесомая, и я подумал о своей жизни, обо всем, что со мной случилось, и о каждом, кого я знал.

В этот вечер на приеме было много и тех, кто продолжал считать, что во время войны я был другом японцев, и тех, кто знал о бесчисленных жизнях, которые я помог спасти. Но, в конце концов, какое это имело значение? Скоро все эти люди, как и я сам, превратятся в пепел воспоминаний, чтобы подняться в небо и покинуть этот мир.

Прорицательница, давным-давно умершая, сказала, что я был рожден с даром дождя. Теперь я понимаю, что это значит. Ее слова не были проклятием, но и благословением тоже не были. Подобно дождю, я многим принес несчастье, но даже чаще дождь приносит облегчение, ясность и обновление. Он смывает боль и готовит к новому дню, даже к еще одной жизни. Состарившись, я обнаружил, что дожди следуют за мной и приносят мне утешение, словно души всех, кого я знал и любил.

В тот вечер, впервые услышав свое имя, свое полное, дорогое имя, данное мне обоими родителями и дедом, я испытал чувство целостности и полноты, которое всю жизнь от меня ускользало. С осторожностью бабочки, влетающей в грезы почтенного китайского философа и садящейся на самый нежный из лепестков, это чувство искало и нашло во мне постоянный приют, навеки успокоив пустое эхо спящего сердца.

Ночь была такой звездной, а море таким темным, что я не мог различить, где океан сходился с небом. Остров Эндо-сана, такой тихий, ждал меня, как ждал еще до моего рождения. Я знал, что пришло время провести на нем остаток своих дней. И я с нетерпением это предвкушал.

«Я хотел бы одолжить у тебя лодку».

Я снова подумал о нашей первой встрече в этом мире. Я не винил Эндо-сана в том, что он вошел в мою жизнь. И я не мог винить его за то, что он ее покинул, оставив меня наедине с последствиями своего выбора и своих действий во время войны.

Дед пытался донести до меня эту истину, рассказав историю Забытого императора: сколько бы предупреждений мы ни получали, наши жизни будут следовать в направлении, им предначертанном, и ничто не сможет этого изменить.

После смерти Митико я часто думал о словах деда и пришел к заключению, что он не был абсолютно прав в том, что касалось неизбежности человеческой судьбы. Несмотря на то что я теперь признаю, что ход нашей жизни определяется задолго до нашего рождения, я чувствую, что письмена, диктующие нам направление, всего лишь повторяют то, что уже написано в наших сердцах; большего им не дано. И все мы – Эндо-сан, Танака, Митико, Кон, я сам и все мои погибшие родные – мы были созданиями, способными прежде всего помнить и любить. Эта способность – наш самый большой дар, и самое лучшее, что мы можем сделать, – прожить воспоминания своих сердец.

– В этом и есть смысл жизни, – прошептал я в ночь, надеясь, что дед меня услышал.

Дыхание ветра доносит до меня аромат душистого дерева, и когда я осторожно сжимаю пальцы вокруг булавки деда, нарастающая легкость поднимает мое сердце туда, где оно еще не бывало. И я знаю, что это чувство больше никогда меня не покинет.

Благодарности

Я выражаю благодарность моему агенту Джейн Грегори, Мэри Сандис и Бру Доэрти за их непоколебимую веру в меня и поддержку.

Я также хочу выразить благодарность за их доброту, гостеприимство и дружбу профессору Яну Боте, Луизе Боте, судье Эдвину Кэмерону, Нейти и Соне Ресс, Иэну Хэмильтону, Уэйду ван дер Мерве, профессору А. Арчеру, Полу ван Херревенге, профессору Джону Макри, Ферди и Эльзе ван Гасс, Кобе Дидериксу, Дэвиду Клопперу и Тео Бон Квану.

Примечание автора

Все главные персонажи книги вымышлены, и их сходство с реальными людьми, живыми или умершими, может быть только случайным.

Все представители армии и правительства, выведенные в романе, являются вымышленными, за исключением адмирала сэра Тома Филлипса, генерала Ямаситы Томоюки, генерала Артура Персиваля и сэра Фрэнсиса Лайта, основателя Пенанга, которые являются частью исторической канвы повествования.

Однако историкам сразу же станет понятно, что моя трактовка событий довольно произвольна. Например, церемония капитуляции перед Императорской армией Японии на Пенанге не проводилась, и ее описание основано на реальной капитуляции, проведенной в Сингапуре.

Кроме того, несмотря на то что император Гуансюй и вдовствующая императрица Цыси являются историческими лицами, забытый император Вэньцзы – целиком и полностью мой вымысел. Реформаторское движение в эпоху династии Цинь имело место только однажды, в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, и описание его возрождения в ослабленной форме восемь лет спустя является просто допущением для создания драматического эффекта.

Морихэй Уэсиба является основателем современного айкидо, Уэсиба-рю. Но я заявляю, что последствия использования его боевых техник, описанные в данном произведении, ни в коем случае не отражают его философию.

La Maison Bleu, особняк Чонга Фатцзы, где познакомились родители Филипа, существует и по сей день. Приглашаю всех, посетивших Пенанг, осмотреть его и оценить усилия реставраторов, благодаря которым мы можем сегодня восхищаться его красотой.

Примечания

1

И судье А. Дж. Байзу, который научил меня жить (африкаанс). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Перевод с французского Н. А. Светидовой.

3

Всемирная штаб-квартира айкидо в Токио, занимается популяризацией и развитием айкидо во всем мире.

4

Белый в Японии – цвет траура.

5

Японская боевая техника, предшественник айкидо.

6

Синтоистский храм на одноименном острове во Внутреннем Японском море в префектуре Нагасаки; ворота-тории – выкрашенные в красный цвет (чаще всего) ворота без створок из двух столбов, соединенных двумя перекладинами, символический птичий насест и вход в «потусторонний мир».

7

Зал для тренировки.

8

Деревянный меч.

9

Легендарный ронин (1584–1645), считается одним из самых искусных фехтовальщиков в японской истории, изобрел технику боя с двумя мечами, автор «Книги пяти колец» о тактике, стратегии и философии военного искусства.

10

Умение страховать себя при падении, «наука падения».

11

Легкие закуски – овощи, морепродукты, рулетики из рисовой лапши, вонтоны (китайские пельмени) – традиционно подаются к чаю на завтрак во многих азиатских странах.

12

Осафунэ Нагамицу – кузнец, яркий представитель школы мастеров эпохи Камакура (XIV век), создал собственный стиль изготовления мечей.

13

Запеченная рыба (малайск.).

14

Выдающаяся оперная певица австралийского происхождения.

15

Молуккские острова – индонезийская группа островов между Сулавеси и Новой Гвинеей, получили историческое название в основном благодаря мускатному ореху, произраставшему на архипелаге Банда.

16

Настоящее имя Андреа ди Пьетро (1508–1580) – великий итальянский архитектор Позднего Возрождения.

17

Фуцзянь.

18

Нянька, служанка (кит.).

19

Восклицание, передающее удивление, раздражение или нетерпение (кит.).

20

Большое двадцатиместное каноэ с головой и хвостом дракона.

21

Главные орудия живописи в китайской традиции.

22

Представитель Британской короны на Пенанге до 1941 года, подчинялся губернатору Стрейтс Сетлментс.

23

Другое имя Бодхидхармы (440–528), основателя дзен-буддизма.

24

Старинный китайский смычковый инструмент – скрипка с двумя металлическими струнами.

25

Китайские колокольчики.

26

В 1853 году экспедиция военно-морского флота США под командованием командора Перри под угрозой артиллерийского обстрела Эдо (Токио) вынудила Японию подписать соглашение, открывшее доступ в страну иностранных торговых судов.

27

Занимающийся айки-дзюцу (яп.).

28

Стихотворение Уильяма Блейка «Новый Иерусалим» из предисловия к эпической поэме «Мильтон» стало неофициальным гимном Великобритании. Перевод С. Маршака.

29

Галангал, или галага, или калган – корень растения семейства имбирных, пряность и краситель.

30

До 1951 года Сингапур был частью Малайи. Позднее – отдельное государство в составе Британской империи, с 1965 года – независимое государство.

31

Японское блюдо, готовится из тонко нарезанного мяса и овощей, которые бросаются в кипящую воду (по принципу фондю) и по готовности вынимаются. В получившемся бульоне варится лапша, из которой получается второе блюдо.

32

Построена в конце XVIII века солдатами из войск Ост-Индской компании, которые стали первыми мусульманскими поселенцами на Пенанге.

33

Храм примечателен статуей лежащего Будды, третьей по величине в мире (33 метра).

34

То есть Куала-Лумпур.

35

Указ, запрещавший носить мечи всем, кроме военнослужащих, полицейских и участников торжественных церемоний.

36

Мечи, оправленные в этом стиле, носили засунутыми за пояс. На ножнах имелся выступ, через который пропускался шнур.

37

Перевод Ю. Качалкиной.

38

Еврейский поэт и переводчик (1870–1927), публиковался под псевдонимом Йехоаш.

39

Соломон Блюмгартен писал на идише.

40

Огромное спасибо (яп.).

41

Светлячки (яп.).

42

Современное название – Порт-Кланг.

43

Имеется в виду Малаккский пролив.

44

Да (яп.).

45

Здравствуйте (яп.).

46

Прошу прощения (яп.).

47

Чай улун, выращивается в провинции Фуцзянь (Хок-кьень).

48

Стенной шкаф (хинди).

49

Представитель наследственной военной касты «Восьми знамен» в эпоху Цин, изначально – маньчжурской армии.

50

Территория Шанхая, с 1840-х до 1940-х годов находившаяся в международном управлении.

51

Или «восстание ихэтуаней».

52

Денежная единица в Юго-Восточной Азии, вышла из употребления.

53

Имеется в виду Библия: Эккл. 10:16.

54

Празднуется в седьмой день седьмого лунного месяца.

55

Имеется в виду Нанкинская резня. В декабре 1937 года в ходе японо-китайской войны японская армия устроила в городе кровавую резню мирных жителей и обезоруженных военнопленных, в результате которой погибло от 300 до 500 тысяч человек.

56

Towkay – «господин», форма обращения (китайск.).

57

Имеются в виду скорее войны между местными кланами с участием китайских иммигрантов за контроль над добычей олова, которые вспыхивали постоянно в 1840–1870 гг. и привели в 1874 году к заключению Пангкорского договора с Великобританией, по условиям которого Перак стал британским протекторатом.

58

Богатый европеец в колониальной Малайе (малайск.).

59

Гавань в Шотландии. В октябре 1939 г. немецкая подводная лодка торпедировала британский линкор «Ройял-Оук», линкор затонул, большая часть экипажа погибла.

60

Тонкая яичная лапша в густом кисло-сладком соусе со сваренным вкрутую яйцом и мелко нарезанным зеленым чили.

61

Бабочка названа в честь Джеймса Брука (1803–1868), первого раджи Саравака из династии Белых раджей.

62

Средневековая империя с центром на острове Ява.

63

Город в графстве Стаффордшир на западе центральной Англии, центр гончарного производства.

64

Коммунистическая партия Малайи.

65

После завоевания Китая маньчжурами в 1644 году правительство маньчжурской династии Цин обязало все мужское население страны заплетать маньчжурские косы в знак покорности завоевателям. Ношение традиционных длинных волос каралось смертью. Маньчжурские косы были отменены только после свержения маньчжурского режима китайцами в ходе Синьхайской революции 1912 года.

66

Тринити-колледж, один из колледжей Кембриджского университета в Англии. Выше упоминается, что Хаттон учился в Оксфорде.

67

«MG Car» – английская марка спортивных автомобилей.

68

Линкор военно-морского флота Германии. Во время своего единственного похода в мае 1941 года потопил в Датском проливе британский флагманский линейный крейсер «Худ».

69

Ирвинг Берлин (1888–1989) – знаменитый американский композитор-песенник.

70

Малайское ругательство.

71

Паназиатский проект правительства и вооруженных сил Японской империи в период правления императора Хирохито до окончания Второй мировой войны. Заключался в создании в восточной Евразии блока азиатских народов, возглавляемого Японией, свободного от западных держав.

72

Добрый вечер (яп.).

73

Якоб Германзен (1560–1609), получил известность под именем Якоба Арминия, основоположник арминианства. Протестантский богослов, полемизировал с кальвинистами о вопросах спасения души. В одном из трактатов утверждал, что человек волен сам обратиться к спасению благодаря наличию свободной воли.

74

Китайский четырехструнный музыкальный инструмент, напоминающий лютню.

75

Военная полиция Императорской армии Японии в 1881–1945 годах.

76

Государственный гимн Японии с 1880 года.

77

По требованию японцев генерал А. Персиваль лично вышел с белым флагом для переговоров о капитуляции.

78

Тюрьма для военнопленных в Сингапуре, где также располагалась штаб-квартира кэмпэнтай.

79

«Хорошо темперированный клавир» – цикл произведений И. С. Баха.

80

Прелюдия и фуга (нем.).

81

Английский живописец и мастер гравюры (1769–1837). Действительно писал пейзажи Пенанга, но в конце 10-х – начале 20-х годов XIX века.

82

Камон, или мон, – родовой знак, традиционно изображавшийся на кимоно представителей благородного сословия в Японии, представляет собой стилизованное изображение цветов, животных и пр., обычно вписанное в окружность.

83

Крупнейший феодал в Японии до эпохи реставрации Мэйдзи.

84

Перевод с японского Д. Смирнова-Садовского.

85

Целенаправленное истребление антияпонски настроенного китайского населения в Сингапуре и Малайе японцами в годы Второй мировой войны.

86

Военная организация КПМ, действовавшая на оккупированной японцами территории Малайи во время Второй мировой войны.

87

Императа цилиндрическая, травянистое растение, распространенное в Юго-Восточной Азии, Китае и Японии, сорняк.

88

Темиар – племя, обитающее на Малаккском полуострове, в основном на территории штатов Перак, Паханг и Келантан, общая численность не превышает 40 тысяч человек.

89

Чин Пен (1924–2013) – политический деятель Малайзии, в годы японской оккупации возглавлял Малайскую народную антияпонскую армию.

90

Имеется в виду поле для крикета в центре города.

91

Дом с магазином на первом этаже и жилыми помещениями выше, типичный для городской застройки в Юго-Восточной Азии в начале XX века.

92

Специальная кровать или кушетка, приспособленная для курения опиума.

93

Малайское выражение; здесь: убивать время.

94

Чаошань – регион на востоке провинции Гуандун в Китае.

95

Термином «ньоня» часто обозначают китайско-малайскую кухню, возникшую на основе рецептов китайских переселенцев, которые женились на малайках.

96

Запеканка из рыбы или морепродуктов в банановых или пальмовых листьях.

97

Хикама с каракатицей, порезанные мелкими кусочками и обжаренные, подаются в салатных листьях.

98

Выражение «В пределах четырех морей все люди – братья» взято из книги высказываний Конфуция. «Четыре моря» – водные массивы, мыслимые древними китайцами как граница мира, по одному с каждой стороны света: озеро Байкал – на севере, Южно-Китайское море – на юге, озеро Цинхай (Кукунор) – на западе и Восточно-Китайское море – на востоке.

99

Прощайте (яп.).

100

Кисло-острый суп-лапша на рыбном бульоне.

101

Имеется в виду стихотворение «Другая дорога» американского поэта Роберта Фроста (1874–1963).

Content

Тан Тван Энг
Дар дождя

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Благодарности

Примечание автора

Примечания