Лев Вершинин

Россия против Запада. 1000-летняя война

В оформлении обложки использована фотография: коуа979 / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Вершинин Л.Р., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Глава I. Вопросы теории

«Агрессивность России», с точки зрения либеральных мыслителей, аксиома. В первую очередь – в направлении культурной, цивилизованной и глубоко интеллигентной Европы. Но не только. Причем основной аргумент – своего рода «последний довод королей» – удивительно прост: а если она – то есть Россия – не агрессивна, то каким образом ухитрилась так вырасти?

Примерная сумма претензий выглядит так:

«Сколько раз Россия воевала с Турцией, и что же – неужели всегда турки нападали?»

«Кто куда-то прорубал окно, и на чьих землях стоит СПб?»

«Что надо было русским войскам в городе Берлин? И с какой стати Суворов шлялся по Альпам, грабя до последней нитки мирных крестьян, до сих пор помнящих эти грабежи?»

И наконец:

«А результаты Венского конгресса? Роль России как жандарма Европы? Самого миролюбивого жандарма в истории человечества, конечно же… И в подавлении восстания венгров? Что на это скажете?»

Слыша подобное из раза в раз, уже даже не пытаешься спорить, сознавая, что тщетно. Но тем не менее надо. Хотя бы потому, что из 11 русско-турецких войн, случившихся в XVII–XIX веках, восемь раз войну объявляла именно Турция, причем, как правило, официально объявляла, уже фактически начав боевые действия. Это не значит, что какой-нибудь Сулейман-паша атаковал города-герои Смоленск, Курск, Новгород, Суздаль. Но…

Первая из одиннадцати началась с прихода некоего Кара-Мустафы-паши с регулярной армией Порты на берега Днепра. Последующие, вплоть до 1787 г., по приказу из Стамбула начинали крымские Гиреи, конница которых (еще до формального объявления войны) разоряла южные окраины России, доходя как раз до города-героя Курска. Что, собственно, делали и в «мирные» промежутки времени – по той простой причине, что работорговля была едва ли не важнейшей статьей экспорта Крымского ханства и главным источником дохода для вечно голодных перекопских кочевников. В итоге довольно скоро военные действия переносились на турецкую территорию, и вот тогда-то начиналась «агрессия». Кое-кто, правда, считает исключением вторую (Крымские походы Голицына и Азовские походы Петра) и десятую (она же Крымская) войны. Однако походы Голицына осуществлялись в рамках борьбы с ежегодными набегами тех же Гиреев, а поводом к Крымской стал ввод Россией войск в вассальные султану Молдову и Валахию, на что Турция, дескать, закономерно ответила объявлением войны. Но – опять «но». Вассалы вассалами, однако по условиям Ункяр-Искеселийского договора 1833 года Россия была гарантом неприкосновенности автономного статуса Дунайских княжеств, и войска были введены в ответ на попытку Стамбула этот статус изменить. К тому же сам проект был задуман Англией и Францией, подтолкнувших Турцию к войне с целью разгромить и расчленить Россию. Таким образом, безусловное (оно же и единственное) исключение: война 1877–1878 годов. Та самая, которая «Турецкий гамбит». Тут уж никуда не деться, это мероприятие было и объявлено, и начато Россией, после того как Турция отказалась подчиниться требованиям России, Франции и Англии о прекращении геноцида балканских славян. Всем, кто назовет это агрессией, рекомендую поговорить с болгарами, сербами и македонцами. Они найдут лучшие формулировки для ответа.

То же и насчет «окна в Европу». Чтобы понять, недурно вспомнить, что Швеция, при династии Ваза (XVII век) резко рванув вперед, стала региональной сверхдержавой с претензиями на общеевропейское влияние. Она активнейше участвовала в Тридцатилетней войне, порвав на куски и разорив дотла Германию, где ее солдатами по сей день пугают детей. Она отняла у Польши почти все Поморье, брала штурмом Варшаву, жгла Вильно. Она оттяпала у Дании половину исторической датской территории (Сконе). Ну и Россию, известное дело, не обошла вниманием: пока Московию терзала Смута, шведы ввели на русскую территорию войска (правда, по договору, который тут же нарушили) и захватили практически весь Северо-Запад, включая Новгород. Новгород, впрочем, вернули, но взамен вынудили слабенькое, только-только ожившее русское правительство отдать всю Ижорскую землю, ту самую, где нынче расположен Петербург, то есть полностью закрыли России дорогу к Балтике. В принципе, конфликт можно было уладить миром, поскольку Москва задолжала Стокгольму за некоторые услуги в период Смуты, а заплатить вовремя не смогла. Однако впоследствии Романовы раз за разом предлагали выплатить задолженности с процентами (что не исключалось статьями Столбовского договора), однако шведы всякий раз от операции «долг в обмен на территории» уклонялись. Неудивительно, что к концу XVII века ВСЕ соседи, униженные и ограбленные шведами, объединились в Северную Лигу – ради обуздания агрессора и возвращения своего, кровного. В январе 1700 года Польша и Дания атакуют Швецию – и получают по мозгам. Сильно. Дания мгновенно выбита из войны, а Польша истерически просит помощи – и получает ее от России. Дальнейшее известно. Не уверен, что войну за возвращение собственных земель, захваченных соседом в дни, когда страна была на нуле, можно всерьез называть агрессией. Тем более, что преференции по итогам Северной войны достались всем. Даже почти не воевавшая Дания и постоянно битая Польша вернули себе кое-что, а вообще не воевавшая Пруссия под сурдинку отхомячила Померанию (Польша была против, но кто ж ее спрашивал?). Естественно, не осталась внакладе Россия, вытянувшая воз фактически на себе. Это вполне в порядке вещей – не только по меркам того времени, но и по правилам более поздних времен. Так что, думаю, нет оснований считать Россию более агрессивной, нежели Данию, Польшу или – тем паче – Пруссию. Кстати, Польша и Пруссия зарились еще и на Курляндское герцогство, но именно Россия выступила гарантом его независимости.

То же по поводу «визита в Берлин». Семилетняя война – практически калька с войны Северной. В Европе появляется новый хищник. Очень зубастый. Фридрих Гогенцоллерн, объясняющий начало своих войн «наличием хорошей армии и живостью своего характера». Война эта фактически (по тем временам) мировая, поскольку за спиной Фридриха стоит Англия, щедро снабжающая его средствами и – пока Пруссия громит Францию и Австрию, – прибирающая к рукам французские колонии. России эта война, в принципе, совершенно не нужна (Фридрих на Восток не смотрит, ему бы Австрию обкорнать), но у Петербурга, черт побери, договор о взаимопомощи с Веной, а договоры, черт же побери, должны выполняться. Тем не менее воевать Россия не хочет и тянет до упора. Вступает лишь тогда, когда французы крепко потрепаны, а австрийцы фактически размазаны в пыль. И вновь очень удачно. Если проигрыши Фридриха (он не был совсем уж непобедим) союзникам имели тактическое значение, то после российских побед прусская военная машина фактически перестала существовать, а Кенигсберг и Берлин оказались под русским управлением. Фридрих умолял о мире. Австрия и Франция не соглашались, ориентируясь на добивание. Но Россия сказала «да». И не просто заключила мир, но и увела войска со всех занятых и уже присоединенных к Империи территорий. Без аннексий и контрибуций. Позже станет модным обвинять Петра III, заключившего этот мир, в измене России и ее национальным интересам, но если по совести, то этот невезучий царь, судя по всему, просто понимал: нельзя брать чужое, то, что в Россию не интегрируется, потому что в итоге получится болезненный нарыв. Вопрос по итогам: можем ли мы считать в данном случае Россию агрессором?

И наконец о Суворове. Вспоминаем прописи. Конец XVIII века. Революция во Франции ломает все правила и крушит все устои. А заодно и границы. Республика переворачивает вверх дном мир. Площади Парижа залиты кровью, во рвах лежат тысячи обезглавленных «врагов народа», а в обозе революционных армий едут передвижные гильотины. О диких грабежах на «революционизированных» территориях умолчим. Особенно страдает ближайший сосед Франции – Св. Римская империя (Австрия). Французы захватили Италию, заняли Швейцарию, вошли в Тироль. В этой ситуации Австрия умоляет Россию о помощи. России, в принципе, на фиг эта война не нужна. Но – гильотины и прочая дребедень нужны еще меньше. А главное: договор. Павел Петрович – не тот мужик, который нарушает слово. Так что русская армия идет в Италию. И побеждает. Не для себя – для Австрии. Каких-либо территориальных интересов у Павла в этой войне нет. Сложные политико-дипломатические нюансы опускаю за ненадобностью, но факт в том, что у корпуса Суворова, ни единого поражения не потерпевшего, в конце концов возникла необходимость отступать. А отступать получается только через Швейцарские Альпы. И русская армия совершает свой знаменитый переход. Суворов, как известно, прорывается и уходит. После чего Австрия вскоре мирится с Францией, Павел рвет договор с Веной и заключает мир с Республикой. За что его вскоре и душит английская агентура. Скажите на милость, есть ли в этой истории хоть малейшие признаки русской агрессии? И еще – насчет «грабежей». Отступая через Альпы, войска Суворова не имеют никакого обоза. Ни обуви, ни теплых вещей, ни продовольствия. Австрийцы ничего не дают, хотя и обязаны. Так что действительно по ходу подъема-спуска происходят реквизиции. И официальные – под расписку (после войны, кстати, по этим распискам СПб аккуратно расплатился), и неофициальные (курка, млеко, яйки). Грабят то есть. Но вот вопрос: кто решится утверждать, что в таких условиях другая армия вела бы себя иначе? И еще вопрос: если в самом деле «крестьяне по сей день помнят эти грабежи», то откуда берутся букеты цветов, постоянно обновляемые у памятника «чудо-богатырям» в Швейцарских Альпах?

Впрочем, теория теорией, а есть предложение ненадолго отвлечься от рассуждений и посмотреть, как ярко проявляло себя «русское варварство» в столкновении с европейской цивилизацией…

Глава II. Звериный оскал России

Господа союзники

Генерал Иоганн Рейнгольд фон Паткуль, лифляндец на русской службе, командующий русским вспомогательным корпусом в Саксонии, крайне докучал курфюрсту Августу и его двору, регулярно информируя Петра I о нежелании саксонцев исполнять союзнические обязательства и, паче того, готовности их при первой возможности выйти из войны, а то и вступить в комплот с Карлом XII против России. Это вполне соответствовало истине, и в конце концов царь, веривший саксонцу, но все же далеко не глупый, изучив ситуацию, приказал Паткулю вывести войска из Саксонии в Россию через Польшу, или, если это окажется невозможным, передать их временно на службу австрийскому императору. Дрезденский гофкригсрат это, однако, никак не устраивало: уход почти 7000 русских солдат лишал их важного козыря в сложных играх с Последним Викингом, а потому, после нескольких безуспешных попыток подкупить или запугать русского генерала, его, заманив в ловушку, арестовали и заключили в крепость Кёнигштайн, назначив командовать корпусом полковника Генриха фон дер Гольца, наемника из Пруссии. Отношение к русским солдатам с этого момента стало откровенно скотским; «расходы на их содержание были урезаны вшестеро, из-за чего мундиры не только солдат, но и офицеров превратились в лохмотья, сапоги стали мечтой, единственное, что по русской привычке содержалось в полном порядке, – это оружие». Письма офицеров корпуса в царскую ставку перехватывались и уничтожались, их депутации было разъяснено, что «они командуют не союзниками, но рабами, почему любые жалобы будут считаться изменой и караться разжалованием, лишением чести и виселицей».

Апофеоз войны

13 февраля 1706 года, во время Северной войны, у Фрауштадта состоялось генеральное сражение русско-саксонских войск со шведами, спустя 45 минут завершившееся переходом французских и швейцарских наемных частей на сторону шведов и паническим бегством саксонцев. Удар драбантов Карла выдержал только левый, русский, фланг. Несмотря на то что полковник фон дер Гольц, бросив своих солдат, бежал и сдался врагу в самом начале боя, под шквальным огнем недавно еще саксонской артиллерии, развернутой против них шведами, русские войска во главе с полковником фон Ренцелем, принявшим командование на себя, сражались до самой ночи, дважды переходя в контрнаступление и разрывая кольцо окружения. Лишь с наступлением темноты, когда стало ясно, что Август II, стоявший с двенадцатью тысячами отборных солдат совсем недалеко от поля битвы, не подойдет (он к этому времени уже поспешно отступал на Краков), Самуил фон Ренцель приказал идти на прорыв. Вырваться из кольца удалось 1920 бойцам (чуть меньше трети), остальные (около 4000), в основном раненые, были взяты в плен и по приказу шведского командующего графа фон Рёншильда поголовно перебиты. «Швейцарцев и французов, – пишет современный шведский историк Питер Энглунд, – тотчас поставили на довольствие, велено было накормить и саксонских солдат, предложив им выбирать, расходиться ли по домам или записаться в шведскую армию, но русским не приходилось ждать никакой милости». В соответствии с приказом графа, солдаты генерала Карла Густава Рооса, назначенного ответственным за экзекуцию, окружили пленных. Затем, согласно воспоминаниям очевидца, «около 500 варваров тут же без всякой пощады были в этом кругу застрелены и заколоты, так что они падали друг на друга, как овцы на бойне, так что трупы лежали в три слоя». После прибытия на место самого Рёншильда акция стала более упорядоченной – солдаты Рооса уже не стреляли и не кололи наобум, а укладывали обреченных на землю «сэндвичем» и прокалывали штыками по трое зараз. Только небольшая часть «объятых ужасом русских, укрывшись среди саксонцев, попытались избежать такой судьбы, выворачивая мундиры наизнанку, красной подкладкой наружу». Но их хитрость была разгадана, и, как рассказывает еще один очевидец, «генерал велел вывести их перед строем и каждому прострелить голову; воистину жалостное зрелище!». Вместе с солдатами были убиты и офицеры, в том числе несколько немцев, в ответ на предложение Рёншильда отойти в сторону и перекусить ответивших по-немецки: «Нет, среди нас нет немцев, мы все – русские». Точное количество перебитых пленных неведомо, оценки исследователей колеблются на уровне 4000 плюс-минус, но известно, что шведские офицеры, съехавшиеся поглазеть, оживленно комментировали происходящее, аплодируя особо удачным ударам. «Забыв о своем бедственном положении, – вспоминает Томас Аргайль, шотландский капитан, бившийся вместе с русскими и взятый в плен раненым, – я решился приблизиться к фельдмаршалу и именем Господа напомнить ему о человечности и законах войны. Снизойдя до ответа, сей рыцарь снегов объяснил мне, что ни человечность, ни законы войны не распространяются на животных, каковыми были, есть и останутся русские. Впрочем, добавил он, если на то есть мое желание, я могу разделить их участь. Признаюсь, малодушие мое возобладало над совестью, и я предпочел умолкнуть».

О, эти русские…

А потом было потом. Из тех солдат, которым посчастливилось уйти из-под Фрауштадта, был сформирован полк под началом Самуила фон Ренцеля (никому другому солдаты не подчинялись «даже и под угрозой порки и расстрела»), В августе 1706 года саксонская армия, так больше и не попытавшись драться, отступила в Австрию, где и была интернирована, однако русский полк отказался сложить оружие. После чего фельдмаршал фон Шуленбург «сложили с себя всякую ответственность за русских», а курфюрст Август заявил, что «русские должны быть переданы для удовольствия его величеству Карлу, коль скоро он того настойчиво требует». На офицерском совете было решено пробиваться в Россию, «хотя бы союзники и станут тому препятствовать». Этот поход длился шестнадцать месяцев, согласно рапорту, «через разные тракты через Бранденбургскую и Цесарскую землю того ради, что в Саксонии и в городы пускать не стали и провианту не дали вовсе». Позже за проявленную доблесть полковник фон Ренцель был произведен в генерал-майоры, а потом и в генерал-лейтенанты, затем отличился героизмом при Полтаве и принял участие во взятии Риги. Иоганн Рейнгольд фон Паткуль, более года просидев под арестом и наотрез отказавшись перейти на службу к Августу, был, согласно сепаратному Альтранштедтскому миру и вопреки многократным протестам Петра, передан шведам и по приказу Карла «как изменник Европе» колесован и четвертован. Фельдмаршал фон Рёншильд и генерал Роос за Фрауштадт были награждены по-королевски, затем оба попали в плен под Полтавой (причем генерал – о судьба! – пленен лично Самуилом фон Ренцелем). Оба прошли по улицам русской столицы во время триумфального шествия, устроенного Петром I в ознаменование победы, оба получили солидный пенсион «на проживание» и оба благополучно вернулись домой: фельдмаршал в 1718-м, по «особой просьбе шведского правительства во имя человеколюбия», а генерал в 1721-м, после заключения Ништадтского мира. Правда, до родного Стокгольма Карлу Густаву Роосу добраться все же не удалось: заболев по пути, он умер в Або, так и не повидав семью, но оставив путевые заметки, вскоре изданные под названием «Воспоминания доброго и честного шведского солдата о храбрых сражениях, горестном пленении и ужасных муках, испытанных им, а также его друзьями, в стране жестоких диких варваров».

Впечатляет? Меня, не скрою, тоже, когда узнал – передернуло. А ведь это, прошу учесть, один из самых щадящих примеров. Впрочем, вернемся туда, откуда свернули – к Венскому конгрессу, «жандарму Европы» и так далее.

Глава III. Похвальное слово жандармерии

Собственно говоря, сложно понять, какие претензии могут быть к жандармам и почему «жандарм» – это плохо по определению. Если только потому, что так считал Александр Герцен, обитавший в Лондоне на средства Форин Офиса и выплюнувший сей афоризм на полосу своей газеты, издаваемой там же и на деньги той же организации, то меня это уже не убеждает. Больно уж мутной фигурой был Александр Иванович и слишком уж – не менее нынешних профи-либералов – ненавидел Россию. А если рассуждать здраво, так ведь, напротив, любой жандарм миролюбив по определению, поскольку его функция не война, а охрана правопорядка. Однако начнем сначала. Вспомнив, что в конце 1812 года, когда Великая Армия уходила (вернее, убегала) из России, всем мало-мальски разумным людям в верхах было понятно: в Европу идти не надо. По той простой причине, что без русских войск добить Наполеона было невозможно, а добивание Наполеона (и, соответственно, выведение Франции – хотя бы на время – из ряда великих держав) усиливало Англию и Австрию, создавало предпосылки для усиления Пруссии, но России решительно ничего не давало. Напротив, сохранение Империи в ослабленном виде автоматически превращало СПб в «европейского арбитра». Об этом государю твердили все, мало-мальски умевшие смотреть дальше, чем на два шага вперед. Даже Кутузов на смертном одре, во время последнего свидания, когда царь просил у него прощения, просил в ответ одного: не пересекать западные границы Империи. Александр, однако, поступил по-своему. Почему? Точного ответа мы не узнаем никогда. Основное мнение: личная ненависть царя к императору (было за что). Лично я убежден, что дело было куда серьезнее, ибо Александр, если и не был – есть основания для таких подозрений – агентом (и хорошо, если только влияния) Англии, то во всяком случае англичан, погубивших отца, боялся, в связи с чем старался не идти против воли Вестминстера. Но этот вопрос сейчас не так важен. Важно, что Наполеона добили, после чего на повестку дня встал вопрос послевоенного устройства взбаламученной Европы. То есть о создании Священного Союза.

По сути дела, организация эта была предтечей нынешнего Европейского Союза, некоей попыткой создать – только от имени не суверенных наций, а просто суверенов – наднациональный орган (без явного гегемона), который обеспечивал бы континенту мир без войн и порядок без революций с их гильотинами и беззаконными переделами собственности. Суть договора заключалась в том, что все подписанты являются гарантами порядка, обязываются совместно (или кому ближе) подавлять попытки изменения государственного строя насильственным путем и решать спорные вопросы без войны, переговорами и арбитражем. Несколько лет так оно и было. В частности, «революционные» вспышки в Испании, Пьемонте и Неаполе были подавлены, соответственно, французами и австрийцами. Подавлены с беспощадной, так сказать, азиатской жестокостью. И никто никого при этом почему-то «жандармом Европы» не обозвал. Напротив, рукоплескали. Россия к этим акциям никакого отношения не имела. Более того, когда в 1821 году в православных Дунайских княжествах началось очень серьезное восстание против Турции, а русский генерал Ипсиланти (по собственной инициативе) начал восстание за освобождение Греции, Россия не просто не поддержала эти движения, а приняла жесткие меры по нейтрализации «этеристов». Хотя, с политической точки зрения, поддержать румын и – особенно – греков ей было не просто выгодно, но очень выгодно, а формально препятствий не было (Османская Империя пакта не подписывала), Россия не считала возможным действовать вопреки договору.

«Цивилизованные», однако, такой щепетильностью не страдали. Пока Николай, вопреки своей и Империи пользе, отвергая многочисленные просьбы греков и румын о помощи, гарантировал Турции невмешательство Европы в ее дела, Европа, поправ всяческие договоры, решала свои вопросы. Австрия, угрожая войной, выдавила из Стамбула преференции в Дунайских княжествах, а Англия, пользуясь глупой принципиальностью России, «перехватила» на себя греков, начав аккуратно спонсировать их восстание. В итоге когда Греция все-таки стала независимой, она ориентировалась уже не на Россию, а на Англию, а лидеры пророссийской партии были просто и без затей перебиты – как показывают исследования, не без английского влияния. Более того. В 1830-м произошло сразу несколько событий. В июле во Франции случился бунт, поставивший точку на династии Бурбонов, а в конце августа бельгийские сепаратисты отделились от Нидерландов. Это были вопиющие нарушения принципов Священного Союза. Но отреагировала соответственно только Россия (знаменитое: «Господа, седлайте коней, во Франции революция»). Для Европы, как выяснилось, выгода опять оказалась важнее подписанных договоров. Луи-Филипп быстро убедил Лондон, что готов вести Францию в британском фарватере (хотя не исключено, что они его к власти и привели), а бельгийцы согласились принять в качестве короля английскую кандидатуру (хотя, опять же, возможно, они интригу и затеяли). После чего переворот во Франции как бы перестал считаться переворотом, а Нидерландскому королевству (одному из подписантов Священного Союза) Лондон и Париж не просто предложили заткнуться, но и помогли бельгийцам (англичане финансами, а французы войсками) утвердить свой новый статус. В итоге Россия не стала лезть в пекло вообще уже непонятно ради чего, а англичан и французов, кроивших по своему усмотрению те границы, нерушимость которых они как бы обязались защищать, никто не назвал «жандармами Европы».

По сути, в результате всего этого уже к 1831-му Священный Союз, никем не отмененный официально, существовал только на бумаге. Все решали актуальные для себя проблемы, исходя из соображений собственной выгоды. И только нехорошая Россия сохраняла верность принципам и данному слову. Как ни странно, опять-таки вопреки собственной выгоде. В 1833-м, например, случился 1-й Египетский кризис, когда Мухаммед-Али, паша Египта, фактически уничтожив султанскую армию, вышел на ближние подступы к Стамбулу. Он был мудр и хитер: он заручился согласием Англии, Франции и Австрии, обещав им после – как виделось, уже неизбежной – победы жирные куски, и державы отказали султану в помощи. Кроме России. Мухаммед-Али предлагал ей (только за невмешательство) Дунайские княжества, Румелию (Болгарию и Македонию), базу в Стамбуле, то есть контроль над проливами, а также всю Армению и Колхети до Трабзона. И никаких нарушений! – ведь Порта, повторю, документы Священного Союза не подписывала. Но принципы, принципы! Николай отказался. Русский флот вошел в Босфор, русская армия заняла позиции в Анатолии, и египетский паша был вынужден примириться с султаном, Европа осталась с носом, а Николай вывел войска, ничего, кроме выгодного договора, не попросив взамен. Такая же схема повторилась и в 1839 г., во время 2-го Египетского кризиса. Только на этот раз Европа повела себя умнее: Лондон, Вена и Париж в нужный момент «кинули» египетского пашу, забрав у султана все, что хотели, и только Россия по-прежнему осталась глупо принципиальной. Что характерно, «жандармом Европы» по-прежнему никто никого не называл.

Глава IV. Принуждение к миру

Быть свободным! Быть мадьяром!

В феврале 1848 года Европу накрыло. Все скелеты полезли из шкафов галопом. Во Франции грянула революция – причем не верхушечная, а «снизу», и довольно радикальная, «король-груша», послушный английский протеже, бежал из страны, и Лондон ничем не смог ему помочь: на Острове тоже не все было просто, так что перехватить инициативу британская агентура в Париже сумела лишь много позже. В Берлине и по всей Германии покатились мятежи, заволновались поляки прусской Померании (их, кстати, подавили огнем на поражение, но обзывать Берлин «жандармом» никто, разумеется, не подумал). Однако хуже всего пришлось лоскутной Австрии. Там полыхнуло и в Праге, и даже в самой Вене – но самым опасным для Дома Габсбургов стал сепаратистский мятеж в Венгрии, на тот момент втрое большей, чем ныне. К слову, как выяснилось позже, на раскрутку венгров несколько лет до того подбрасывал деньги все тот же Лондон (на всякий случай, как всегда), но в создавшейся ситуации сэры и пэры решили все же не очень рисковать. И когда грянуло, ограничились сочувственным молчанием, хотя революционная элита, тесно с ними связанная, просила большего. Революция, надо сказать, была демократическая донельзя. «Истинные патриоты Венгрии» – Миклош Вешшелени, Михай Танчич (этнический хорват), Дьёрдь Аппони, Лайош Баттяни, Лайош Кошут (этнический словак), Шандор Петефи (тоже этнический словак) – твердо стояли за упразднение пережитков феодализма, но главное – за «национальную автономию». Хотя очень скоро сей лозунг обернулся требованием «национального государства».

И вот тут-то возникли нюансы. Действительно, в руководстве Империи немцы занимали очень солидное, можно сказать, непропорциональное удельному весу место, и действительно, проблема местного самоуправления давно назрела и перезрела. Пикантность ситуации, однако, заключалась в том, что вопрос этот беспокоил не только мадьяр и чехов. Того же, естественно, хотели и «малые нации» – хорваты, румыны, словаки и, наконец, «русьские», не столь уж далекие предки тех, кто ныне именует себя украинцами. Обитали эти «пробуждающиеся нации» – так уж вышло – в границах исторически сложившегося Венгерского королевства, но, в отличие от венгров, посылавших депутатов в сейм и наделенных некоторыми привилегиями, считались, да и были, никем и ничем – притом, что составляли, на круг, примерно две трети населения земель короны Святого Иштвана. Ясно, что воплощение в жизнь принципа национального равноправия мгновенно лишило бы венгров лидерства и гегемонии, в связи с чем депутациям «братьев меньших» из Хорватии, Словакии, сербской Воеводины и румынской Трансильвании, явившимся в Буду делить пирог свободы, был дан жесточайший отлуп. Наглецам подробно объяснили, что и революция венгерская, и демократия венгерская, и земля, на которой они по недоразумению живут, тоже, натурально, венгерская. В связи с чем превращение «недоразумений» (именно так!) в «добрых, полноправных венгров» весьма приветствуется, а вот за глупости – чай, не при старом режиме живем – отвечать придется по самым справедливым законам военного времени. Именем великой венгерской нации. Что интересно, наиболее усердствует в таких объяснениях тот самый Шандор Петёфи, в девичестве стопроцентный словак Александр Петрович.

Горячие точки

Реакция униженных и оскорбленных понятна. Против мадьяр поднимается Хорватия: ее бан, Йосип Елачич, требует равенства с венграми и немцами, и Вена мгновенно откликается: будет вам равенство, только помогите. В Воеводине берутся за ружья сербы, куют косы на пики словаки, но самая крутая каша заваривается в Трансильвании ака Семиградье. Там вообще дико. Там всякой твари по паре.

Княжество – так получилось – в свое время вылетело из состава Венгрии под власть непосредственно имперской короны и в этническом смысле превратилось в адский котел, где смешались католики-немцы, православные-румыны и венгры, как обычные, так и полукочевые, именуемые секеями, – в основном кальвинисты. При этом на примерно 1,3 миллиона румын приходилось где-то 600 тысяч венгров и тысяч двести немцев, но в Диете – сейме княжества – «официальной нацией» не признавались, считаясь «испорченными венграми». Насчет языка, прав, даже песен не было и речи, образованные румыны либо «уходили в венгры», либо спивались в нищете. Как любили румыны венгров, да и немцев, видимо, понятно. «Четыре племени, – писал позже в дневнике русский офицер Павел Гримм, – столь разнородные, жили на таком тесном участке земли, чураясь друг друга. Несколько сот лет не могли их сблизить: сосед не узнал языка соседа, ни разу не породнился; один и тот же город называется каждым племенем по-своему. Такие отношения, конечно, породили вражду, недоверчивость, презрение или ненависть одного народа к другому». Так что после первой вспышки надежд (а вдруг теперь все изменится?) румынам стало ясно: ловить нечего. Правами «чужаков» наделять никто не собирался, землей – тем паче. И вот в таких условиях Диет – голосами венгров и примкнувших к ним немцев (а никого больше там и не было) – принял акт о «воссоединении с Матерью-Венгрией».

Ну, и… Уже ранней весной румыны созвали Великое Собрание, собственный «парламент», и будущий известный политик, а тогда еще просто студент Симион Бэрнуциу, выступив с прочувствованной речью о славе Рима и славе Дакии, заявил делегатам, что «румынская нация не хочет властвовать над другими, а желает иметь равные права со всеми». Это понравилось – кому ж не понравится быть потомками и даков, и римлян? – и народные представители единогласно присягнули на верность «императору Австрии и великому князю Трансильвании» Фердинанду и румынской нации, поклявшись защищать ее от «любого нападения и угнетения», по ходу объявив мадьяр, секеев и немцев «тиранами». Из Вены мгновенно прилетело «да». А тем временем в деревне уже делили землю. Естественно, мадьярскую, ибо других помещиков в крае не имелось, и еще естественнее, что посланный гасить бунт в зародыше отряд секеев, не ограничившись порками, вырезал от мала до велика несколько деревень. Шутки кончились. Когда из Буды пришел приказ набирать рекрутов в революционную армию (что предстоит драться, понимали все), румынские села начали создавать отряды самообороны, куда влились и «граничары» – нерегулярные войска, охранявшие кордон, скорее таможенники, чем пограничники. Православное, униатское и лютеранское духовенство благословило ополченцев «биться честно за императора и князя», вскоре поддержали румын и немцы, которых мадьяры, использовав, выбросили из Диета, лишив всех прав. Второе Великое Собрание, вошедшее в историю как «ружейное», поскольку делегаты-румыны собрались при огнестреле, объявило правительство Венгрии «террористами», уполномочив молодого адвоката Аврама Янку создавать «румынскую армию» и присвоив ему звание генерала.

Священное поле

Это уже война. Вена изнывала в восторге: немецких рекрутов просто не хватало, а чешские были не очень надежны и использовались главным образом в Италии. Кайзер издает указ об уступках «верным народам короны», и у венгров начинаются серьезные сложности. Но с этим они справляются. У них есть деньги (и сами скинулись, и казну вскрыли, и Лондон втихую подкидывает, о чем позже Вена будет кричать на всех перекрестках), у них хорошая профессиональная армия плюс «гонвед» (ополчение, куда записывают добровольцев с военным опытом) – и они атакуют. Горят словацкие села, горят хорватские села, в Трансильвании вдоль дорог стоят «леса виселиц» с «плохими» румынами. Попытки сопротивляться, как правило, неудачны: ополченцы всего лишь крестьяне, а «граничары» только таможенники. Разгромив «румынскую армию» под Регином, секеи сожгли город, перебив всех мужчин. Под Тырнавой перекололи штыками несколько сотен пленных, а заняв город – очевидно, во имя «национальной демократии», – расстреляли уже и большинство женщин. В ответ озверевшие румыны, ранее крови особо не жаждавшие, сровняли с землей венгерский городок Златну. И было ясно, что все только начинается, а венгры всерьез настроены побеждать. Во всяком случае войска кайзера терпели одно поражение за другим. И тогда император – уже не Фердинанд, отрекшийся от престола, а наследовавший ему юный Франц-Иосиф, вернее его правительство, – обращается за помощью к Николаю Павловичу, апеллируя, естественно, к соответствующим статьям Священного Союза.

В Петербурге, однако, спешить не стали. В ответ на запрос императора, стоит ли вмешиваться, военный министр Чернышев идею не одобрил, протестуя против самого факта вмешательства во внутренние дела соседей. «Вступление войск наших, – указал он, – не вынуждено крайней необходимостью, неминуемо затруднило бы общие в Европе политические отношения и могло бы послужить на будущее время поводом к подобному вмешательству во внутренние дела соседних государств». Примерно в том же ключе высказался и фельдмаршал Паскевич (высший для Его Величества военный авторитет), честно сообщив: дескать, австрийцы «хотят, чтобы Ваше величество соизволили всю тяжесть войны взять на себя», на что государь изволил ответить в том смысле, что «Коли так, входить в Трансильванию нет причины. Это дело прямо австрийцев… Когда все дело ими же испорчено, было бы до крайности глупо исправлять русской кровью их ошибки». Тем не менее русская разведка, весьма активно работавшая, присылала доклады, изобиловавшие жуткими деталями. «Немецкое и валашское население, – доносил агент Дюгамель, – пылко объединились вокруг австрийского знамени, в то время как секеи признают только приказы Пешта. Враждебные действия начались с обеих сторон… Там, где валахи наиболее сильны, они учиняют неслыханные жестокости по отношению к венграм; венгры, со своей стороны, вырезают валахов повсюду, где последние находятся в меньшинстве. Это ужасающая расовая война. Секеи, хотя по численности и уступают валахам, привычны чуть ли не с раннего детства к ремеслу, связанному с оружием, и гораздо воинственнее последних». По всем донесениям получалось так, что единственная надежда у мирного населения только на Россию, о вмешательстве которой проводили молебны в румынских церквях и немецких кирхах. В декабре 1848 года полковник Непокойчицкий квартирмейстер 5-го корпуса, съездив на разведку к соседям, докладывал: «Повсюду в Трансильвании с нетерпением ожидают русские войска, и спасения ожидают только от нашей вооружейной интервенции». Через границу волной потекли беженцы, и Петербург, по-прежнему храня молчание, приказал принять меры. После чего, – «не войны ради, но ради защиты мирных домов и жизней обывателей», – в Венгрию вошел не слишком большой (6 тысяч штыков и сабель) отряд генерал-майора Энгельгардта и полковника Скарятина, быстро зачистивший от вольных секейских банд уезды Брашов и Сибиу. «Наших солдат, – рапортовали командиры, – встретили с распростертыми объятиями, вышли навстречу им с хлебом и солью… Большое число немецких и валашских эмигрантов, готовых перейти границу, поспешили вернуться к своим очагам». Однако на подмогу революционерам из Матери-Венгрии подоспели войска под командованием опытного польского мятежника Юзефа Бема, имевшего свои счеты с Россией, и после поспешного отступления австрийцев русские, хотя и не побежденные, были вынуждены отступить, а тон молящего о скорой помощи Франца-Иосифа стал вообще истерическим.

Миротворцы

И вот вопрос: что делать в такой ситуации России? Ежели по уму, так расклад для нее настолько выгоден, что подобное порой и за сто лет не бывает. Она может ВСЕ. Ни Англия, ни тем более Франция не вякнут. Ей самой революция не угрожает. Даже в Польше: перепуганные прусскими расстрелами поляки сидят тише воды, ниже травы. Венгры нащупывают возможность переговоров: они, конечно, республиканцы, но готовы принять одного из великих князей в качестве конституционного короля. Аккуратно интересуются и чехи: они, конечно, лояльны Вене, но ежели СПб не станет возражать, тоже хотели бы стать хоть немножко независимыми, разумеется, с русским великим князем в роли короля. Вена пугает: дескать, независимая Венгрия рано или поздно подпалит Польшу. Но кроме того, не веря в бескорыстие, предлагает за помощь златые горы: хотите Галицию со Львовом и даже Краковом – берите, хотите Дунайские княжества – вводите войска хоть сейчас, только спасите. Излишне говорить, что развал Австрийской Империи на два государства – Австрию и Венгрию – вообще-то сверхвыгоден России, получающей в итоге на западной границе вместо одного мощного и недоброго (ибо масса интересов пересекается) соседа двух, каждый из которых сам по себе России не противник (да еще и люто враждующих между собой). Опять же, православные Молдова с Валахией, почитай, в кармане, Львов, где «русофилы» плачут в предвкушении, – тоже, а насчет «подпалит Польшу» – так это еще бабушка надвое, если не натрое – сказала. Но принципы, принципы! Николай отвергает идею Нессельроде устроить «концерт», и в мае 1849 года наконец отдает приказ, после чего войска двумя крыльями, – переходят границу. При первых же вестях о случившемся «революционная» венгерская пресса взрывается шквалом истерики насчет «казачьих нагаек» и «варварских зверств славян» – но в Венгрии никаких насилий и расстрелов нет, а в Трансильвании русские войска встречают колокольным звоном, цветами и вином, а много где и крестными ходами. «Жители Германштадта, – писали участники похода, – вышли навстречу в село Шелемберг, откуда много народа и много экипажей провожало нас до города. Там встречала нас музыка. Из окон осыпали нас венками цветов. Это триумф на манер Римского, но и это не идет в сравнение с любовью к нам в Галиции».

Собственно, на том все и кончилось. Непобедимый до сих пор гонвед пришел в норму очень быстро. Венгерский командующий Артур Гергей, потратив два месяца на маневры, так и не посмел сразиться с Паскевичем, в конце концов, сдав армию при Вилагоше. Реальная кровь пролилась только в Трансильвании, где бой Лидерсу дал фанатик Бем, однако и он, разбитый под Германштадтом и Шегешваром, ушел в Турцию, где вскоре принял ислам. «Революционеры» – кому не повезло – пошли на виселицу, кто успел – исчез, вскоре всплыв почему-то в Лондоне, а Вена, вернув контроль над всей территорией Империи, понемногу начала реформы. Видимо, по инерции в Петербург посылают подтверждение на предмет готовности к конференции о судьбе Дунайских княжеств и передаче «Галиции с Лембергом, но желательно все же без Кракова», однако Россия выводит войска, отказавшись (принципы, принципы!) от всяких оплат и компенсаций, как «не предусмотренных статьями Священного Союза». Разве что в качестве трофеев Николай забирает только знамена дивизий, капитулировавших у Вилагоша.

Международное сообщество

Далее все пошло как положено. Венгры спустя какое-то время замирились с Веной и зажили дружной Австро-Венгрией, навеки обидевшись на Россию. Румыны по чуть-чуть и не без помощи России доползли до независимости, сразу после того развернувшись к Парижу передом, а к Петербургу задом. Но это было уже намного позже. А всего четыре года спустя после описанных событий Турция объявляет о превращении Дунайских княжеств из «умеренно независимых» государств в обычные вилайеты с прямым управлением из Стамбула. Это вопиющее нарушение статей Священного Союза, примерно, как образование Бельгии, но на сей раз впрямую нарушающее интересы России. Следовательно, casus belli. Ясно, что турки обнаглели не сами по себе. Ясно, что проект не турецкий, а англо-французский (Англия из кризиса уже вышла, во Франции установилась Вторая империя, и, на их взгляд, Россию надо бы обуздать, а то чересчур сильна стала). В СПб все это понимают, учитывают даже возможность столкновения, но не сильно напуганы. Сил достаточно, а западная граница спокойна: Австрия-то по гроб жизни благодарна, что и официально подтвердила, заявив о строгом нейтралитете. Увы. Сразу после высадки в Крыму англо-французского десанта Вена мобилизует войска, стягивает их к российской границе и вводит несколько дивизий в Молдову и Валахию, вытеснив русские гарнизоны. Ответ на запрос с брегов Невы входит в историю дипломатии: «Австрийская Империя имеет намерение действовать в своих интересах, удивив мир величием своей неблагодарности». С этой минуты Священный Союз – кстати, по сей день официально никем так и не денонсированный – мертв. Эпитафией ему можно считать эпическую фразу Николая Павловича: «Самым глупым королем Польши был Ян Собеский. Он спас Австрию. Но я еще глупее, поскольку ничему на его примере не научился».

Осталось, наверное, добавить, что к тому времени вся «просвещенная публика» и в клубах, и в пабах – уже именовала Россию, «запятнавшую себя позорным подавлением венгерской революции», не иначе как «жандармом Европы». Ярлычок быстро прижился, и не только потому, что был – из песни слова не выкинешь – хлёсток. Он еще и пришелся к месту: над Европой веяли новые ветры, от позиции «общественности» начинало зависеть многое и обойтись, как в старые добрые времена, только желанием высшего света было уже довольно затруднительно. Приходилось понемногу учиться «формировать мнение», что, безусловно, было не так просто, как, скажем, лет за шестьсот до того, когда противостояние «цивилизованного мира» с еще даже не Россией, а просто русскими только начиналось…

Глава V. Интервенция

В общем, все дело, конечно, было в элементарной конкуренции. Европа (вернее, католический мир) стремилась расшириться. Где-то это получалось легко, где-то не без труда, а где-то движение и замирало, столкнувшись с преградой. А поскольку преграда в этом случае, естественно, ломала планы Абсолютного Добра, она столь же естественно становилась в его, Абсолютного Добра, понимании Абсолютным Злом. Как, например, случилось в начале XII века от Р. X. в тогда еще «ничейной» Прибалтике…

Соседушки

Это сейчас посмотришь в сторону «суверенной» Эстонии – и смешно. А тогда, на рубеже X–XI веков, когда у народа, именовавшего себя эстами, случился всплеск, говоря словами Гумилева, «пассионарности», были они теми еще булочками с изюмом. По факту, предки будущих ветеранов СС заняли на берегах серого моря место, освобожденное норманнами, которые уже в вик почти не ходили, благополучно выйдя в солидные, всей Ойкуменой уважаемые наемники-варанги, а то и сицилийские доны. Были эти эсты уже не совсем дикие, голышом не бегали, промискуитет не культивировали и даже имели шесть княжеств – не княжеств, но вроде того – именовавшихся «маакондами». Но жить рядом с ними удовольствия не доставляло. Ибо грабили все, что по морю плывет и по земле бродит, не глядя (берсерки, да), с кем имеют дело. Хоть шведы, хоть Русь – без разницы. С Русью, правда, шутки были коротки. Князь Ярослав с ними своей мудростью поделился, построив вслед за тем город Юрьев, чтобы гарнизон присматривал за поведением воспитуемых. Те поняли и слегка притихли. Зато мелким племенам неэстийского происхождения – ливам, латгалам и прочим куршам – приходилось крайне несладко. Доведенные до полного отчаяния таким соседством, обиженники искали помощи у тех же русских. По их просьбе и с их согласия полоцкие князья выстроили на берегах Двины два укрепленных городка, Кукейнос и Герсик, князьям которых (младшие сыновья полоцких младших сыновей) окрестные племена платили умеренную и вполне посильную дань. Эстам, однако, было плевать и на русских. Они ощущали себя круче некуда, доказывая это при первой возможности. Хотя, как правило, себе же на голову. В 1176-м «вся чудь земная приходила под Плесков» со смелым планом взять город под себя, но, естественно, получила по ушам и «ушла с великим уроном». В 1190-м история повторилась: «многая чудь водою пришла», однако на сей раз, если верить псковским летописцам, вообще «ни един чунец вживе не ушел», однако другому отряду эстов, атаковавшему параллельно, удалось захватить Юрьев, который псковичи и новгородцы смогли отбить только спустя год и общими силами, устроив вслед за тем прогулку по маакондам, «полону уведя без числа».

Но только в 1192-м, когда псковичи, играя на добивание, вновь опустошили Чудскую землю и забрали у эстов городище Медвежью Голову, лихие парни слегка образумились и начали исправно платить дань, не неся, впрочем, никакого убытка, поскольку все уплаченное с лихвой возмещалось добычей, регулярно отнимаемой у ливов, латгалов и прочих. Кроме, естественно, находившихся под крышей Полоцка. А жизнь между тем готовила беспределыцикам урок и науку. Поскольку помимо Руси, шведов и ливов с латгалами была, на их беду, еще и Западная Европа, где истерически не хватало земли, и поэтому младшие сыновья очень не любили язычников, землей располагавших – тем паче под боком.

Мигранты и оккупанты

Первый человек с мандатом, вернее патентом на будущее епископство, – миссионер Мейнгард – высадился на берега пустынных волн в самом конце XII века. Однако успеха не стяжал, разве что шпротами угостили, но слушать не стали. На смену незадачливому неумехе пришел новый, более серьезный кандидат в апостолы, Бертольд – уже не только с крестом, но и с мечом. Сразу убивать его опять-таки не стали, но когда стало ясно, что батюшка просто так не отстанет, пришлось. Третьим назначенцем на перспективное, но проблемное место стал в 1199-м бременский каноник Арнольд – и вот тут-то все совпало: попик, хоть и совсем молодой, с места в карьер проявился дико энергичным и, как модно говорить, крайне эффективным менеджером с задатками административного гения. Основав сразу по прибытии в устье Двины город-крепость Ригу, он начал всеми правдами и неправдами заманивать в будущее «Царство Небесное» немецких колонистов, не обращая внимания на качество будущих подданных. Всем им, чем бы они ни занимались дома – хоть с петли сорвавшиеся, хоть с костра снятые, – специально выхлопотанная у Папы булла гарантировала отпущение всех грехов, а епископ – нижайшие налоги желающим землю, не желающим же пахать – все возможные городские вольности. Следующим креативом стало основание ордена «Братьев Христова рыцарства», в просторечии, из-за алых мечей на эмблеме, «меченосцев». Единственный среди всех такого рода, этот орден не подчинялся напрямую Ватикану, а считался вассалом епископа Риги, получив в пользование треть всех земель епископства, и был очень, так сказать, легким на подъем. Во всяком случае его первый магистр, Винно фон Рорбах, потерял голову на плахе в итоге какой-то внутренней склоки, чего вообще-то в организациях такого плана не случалось никогда. В общем, когда в Полоцке, как бы гегемоне окрестностей, сообразили, что новые пришельцы могут быть реально опасны и собрались наконец принимать меры, оказалось, что боржоми пить поздно. Уже в 1203-м русские войска, пришедшие наводить порядок, так и не сумев взять крепость Гольм, ушли восвояси несолоно хлебавши, а ливы, почуяв новую силу, способную усмирить соседей, пошли креститься толпами (их князек Каупо даже вошел в орденские хроники как «образцовый новый христианин»), С этого момента начались «весенние» походы против язычников. Сперва против латгалов, которых сломали очень быстро (всего через два-три года) меченосцы, прогнав из Кукейноса и Герсика полоцких вассалов, Вячеслава (Вячко) и Всеволода Борисовичей. Затем пришел черед «ближних» эстов из мааконда Уганди. Однако ни «дальние» эсты, которых просили о помощи угаласцы, ни новгородцы, которых просили о том же полочане, увлеченные традиционными драками на меже, на происходящее внимания не обращали. А зря.

Евро стандарт

Укрепившись в Ливонии и Латгалии, меченосцы понемногу расширяли lebensraum, ставя на занятых землях каменные замки, покорившихся крестя, противящихся крепостя, а самых непокорных туземцев обнуляя вместе с семьями. Война становилась все более ожесточенной, что, учитывая социальный состав «воинов Христовых» с одной стороны и нравы аборигенов с другой, даже не удивляет. «Они убивали мужчин, и женщин, и детей, – со скромной гордостью сообщает Генрих Латвийский, – во всех деревнях и местах, и убивали тех, кого они нашли, с утра до вечера… пока уставшие руки не обессилели от избиения». Эсты, естественно, в долгу не оставались, в связи с чем быстро прослыли «бессердечными дикарями», каковыми, впрочем, считались и до того, однако против «железных людей» устоять было сложно, и к 1209-му большая часть мааконда Уганди оказался во власти людей епископа, а его крепость Отепя превратилась в орденский замок. Дальше больше. В 1210-м агентура Альберта достигла серьезного успеха и на полоцком направлении. Между Ригой и князем Владимиром Мстиславичем был заключен договор о дружбе, а через пару лет – еще один, фактически поставивший княжество в зависимость от епископства. После чего Псков и Новгород, осознав, что шутки кончились, зашевелились. Князю сперва пришлось бежать в Ригу к зятю (он успел выдать дочь замуж за епископского брата), затем, когда там оказалось плохо, каяться перед псковичами. Немцы же тем временем заявились в новгородские земли, захватили Медвежью Голову и поставили там замок Оденпе. В 1214-м русские ответили адекватно и пропорционально, однако штурмовать Ригу, где собрались все уцелевшие немцы, учитывая мощь ее каменных укреплений, не решились. В конце концов, в начале января 1217 года дело кончилось битвой, где меченосцам досталось так здорово, что им пришлось вернуть не только Медвежью Голову, но и Вильянди, признав местных эстов данниками Пскова и Новгорода. После чего раскачались наконец и горячие эстонские парни, лишь к этому времени сообразившие, что их скоро будут бить, а помочь почему-то никто не хочет. Из числа вменяемых, мысливших по-новому старейшин выдвинулся и лидер – весьма харизматический старейшина Лембиту из мааконда Сакала, имевший уже опыт серьезных побед над «железными людьми» в крупной битве на реке Юмере (1210-й) и разорения орденских укреплений. Связавшись с русскими, он объяснил им, что эсты теперь хорошие и все понимают, принял участие в «январской победе» и, став после того непререкаемым авторитетом во всех континентальных маакондах, предложил план общего похода на Ригу, чтобы сбросить немцев в море раз и навсегда. Идея пришлась по нраву. Возможно, какие-то уважаемые люди и не были в восторге, предвидя рост влияния коллеги Лембиту, но определяли ситуацию не они. Летом 1217 года севернее крепости Вильянди, что на берегу реки Навести, начали собираться дружины из Сакала, Харьюмаа, Ярвамаа, Рявала, Вирумаа, Ляанема – всего в итоге около 6000 человек, по тем временам и местам – огромная сила. Не пришли только из Уганди, где немцы навели такой порядок, что и мышь опасалась пискнуть, да еще островитяне, на которых очень надеялись, видимо, решив, что дела тех, кто за водой, их не касаются. Зато гарантировали приход новгородцы и не отказались от участия в кампании псковичи. В такой ситуации Альберту оставалось только играть на опережение.

Большая стрелка

Были ли у эстов Лембиту хоть какие-то шансы? Не знаю. Нет, наверное. Слишком мощная машина уже крутилась, и им, попавшим в жернова истории, по большому счету, ловить было нечего. Даже Ригу взять, скорее всего, не сумели бы. Но раскрученному проекту Альберта тяжелые на руку мужики, очень похожие на героев саг, вполне могли навредить, и очень сильно. На счастье немцев, разведка у епископа, следует признать, была поставлена отменно. Получив вести о намерениях Лембиту и сборе «варварского» ополчения, он немедленно собрал всех, кого мог (меченосцев, «гостей ордена», горожан), придал им в помощь многочисленные отряды крещеных ливов и латгалов (для этих эсты были почти как в будущем ацтеки для таскаланцев) и послал их на перехват, приказав магистру любой ценой дать бой «дикарям» до подхода «русских еретиков». Всего набралось 3000 бойцов, в том числе человек 700–800 немцев, включая примерно две сотни тяжелой конницы, меченосцев, «гостей» и народа попроще. С такой силой можно было не только надеяться на победу, но и верить в нее. В день святого Матвея – 21 сентября 1217 года, – двигаясь тремя параллельными колоннами в направлении крепости Вильянди, крестоносцы (3000 бойцов, в том числе до трех сотен «железных людей») вышли к лагерю Лембиту около местечка Пярсти. Внезапности не было, оба войска имели возможность выстроиться в боевые порядки, после чего немецкая тяжелая конница (сотни две, может быть, чуть-чуть больше), выстроившись «свиньей» и прикрывая в «желудке» кнехтов, ударила в центр ополчения маакондов.

Отдадим должное эстонскому «хирду»: он не рассыпался, но остановить «железных людей» или хотя бы взломать их ряды, добравшись до пехоты, не получилось. Меченосцы медленно, со скрипом, но все же прорубались сквозь ряды противника. На флангах все шло совсем иначе. Атака латгалов не удалась, и началась длинная кровавая рукопашная, зато на правом фланге ливы, как аккуратно пишет Генрих, «внезапно решили сражаться вместе с немцами», то есть просто сломали строй и побежали под защиту клина, что дало эстам возможность даже нанести удар по оголенному участку «свиньи». Однако, судя по всему, именно в этот момент погибли Лембиту и его заместитель, после чего немецкий клин, пользуясь временным замешательством противника, все же пробил строй «варваров» и вывел им в тыл пехоту, под ударом которой эсты дрогнули и побежали. Общие потери убитыми – считая погибших и на поле боя, и в ходе преследования – составили почти 1000 человек, победителям достался весь обоз эстов и более 2000 лошадей, что само по себе было тяжелейшим ударом по экономике маакондов. Орден, впрочем, тоже понес значительные потери: рыцарей, правда, погибло немного, но немецких кнехтов, не говоря уж об ополчениях союзников, пало гораздо больше. А ведь это был «золотой фонд» епископства, достойные немецкие переселенцы! Эсты же, хоть и разбитые, хоть и потерявшие лидера, еще далеко не встали на колени, да и «русская проблема» никуда не делась. Стало ясно, что своих сил не хватит, и Альберту пришлось пойти на шаг, от которого он долго уклонялся: принять помощь датского короля. Естественно, в обмен на часть территории.

О, эти русские…

Датчане не отказались. В 1219-м они оккупировали часть островов, высадились на побережье в районе городка Колывань, взяли его и основали крепость Ревель ака Танне Линн («датский город»), по ходу дела помогая немцам усмирять мааконды. Теперь вся надежда эстов была на русских. Они каялись во всем и просили, забыв обиды, помочь. В Новгороде ситуацию понимали. Несмотря на то что ситуация в городе на Волхове была не лучшая для активной внешней политики (всего за шесть лет, с 1218-го по 1224-й, там сменилось пять князей), «мужи новгородчи» дважды, в 1219-м и 1222-м, приходили на помощь соседям. Однако и две осады Вендена, ключа к Риге, и осада Ревеля были неудачными, мощные укрепления и тяжелые камнеметы спасали гарнизоны. Более того, в 1223-м немцы, отвечая ударом на удар, взяли Вильянди, повесив всех пленных «на страх и ужас другим русским», а в 1224-м, максимально мобилизовавшись, двинулись на самую сильную русскую крепость – Юрьев, где княжил Вячеслав Борисович – тот самый «Вячко» из Кукейноса, принявший под свою крышу отряды еще непокоренных эстов во главе со старейшиной Мээлисом, вроде бы сыном покойного Лембиту.

Силы были несопоставимы, помощи из Новгорода или Пскова, не говоря уж о Полоцке, не предвиделось. Однако предложения немцев о капитуляции, весьма, между прочим, выгодной и почетной – свободный выход со всем имуществом, семьями, оружием и казной, и все это всего лишь за то, что князь покинет «отступников-эстов», – были отвергнуты наотрез: «Како стоим заодно, тако и ляжем». Несколько попыток штурма ничего не дали. Тогда, после прибытия подкреплений, было решено устроить еще один штурм, окончательный, с участием всех, вплоть до высшего состава ордена. Единогласно была принята также идея двух рыцарей, Фридриха и Фредегельма, недавно прибывших из Германии: «Взявши город, жестоко наказать жителей в пример другим, чтобы задать этим другим великий страх, князя же, покровителя язычников, вознести выше всех, повесив на самом высоком дереве». А затем был приступ, долгий и кровавый. Бились жестоко, без пощады, но немцев было больше, и они сумели ворваться в город, а потом на плечах начальства ворвались леты и ливы, и началась резня. Никому не было пощады. Бой продолжался до глубокой ночи. Уйти из крепости не удалось никому, да никто особо и не пытался. Все пленные, около сотни мужчин и женщин, русских и эстов, были повешены, тело павшего в бою князя выбросили в овраг на корм зверью. В живых оставили лишь одного пленника, «слугу» (полпреда) суздальского князя, – ему дали лошадь, еды на дорогу и отпустили в Новгород – рассказать своим, что «убиша князя Вячка немцы в Гюргеве, а город взяша». Над землей эстов, ставшей наконец частью Единой Европы, вставала заря новой жизни.

Глава VI. Оккупация

Мнение свыше

Гибель Лембиту и падение Юрьева для Прибалтики означали многое. Если уж у драчливых эстов, да еще и при русской поддержке, не хватило сил справиться с «железными людьми», это, в понимании тех мест, означало, что лучше никому не рыпаться. Используя, как нынче говорят, благоприятную конъюнктуру, епископ Риги и его вассалы-меченосцы начали прибирать к рукам что плохо лежит, благо в Полоцке начались серьезные усобицы и «русский фактор» на какое-то время стал неактуален. Побежденных эстов, правда, особо щемить не стали, ограничившись обязательным крещением, данью и поставкой войск для своих походов (против чего эсты, надо сказать, возражали куда меньше, чем против крещения и дани), а вот предков латышей обнулили круто. Ливы и так были уже прижаты к ногтю, теперь их судьбу разделили курши, а потом и земгалы, попытавшиеся было заполнить «вакуум силы» и тут же надорвавшиеся. Себе на беду, вдохновленные успехом братья-меченосцы ввязались в войну и с резко идущими на взлет литовцами – и вот тут-то белая полоса кончилась. В 1236-м, при Шавлях, Орден Меченосцев был бит (не без помощи эстов, в решительный момент ударивших в спину господам) с такой силой, что перестал существовать, а его остатки перешли в ведение западного, Тевтонского, ордена, в статусе «регионального» Ливонского. Поскольку братья-тевтоны напрямую подчинялись Папе, а братья-ливонцы – рижскому епископу, начались скандалы, ослаблявшие «железных людей». К тому же приоритетом Тевтонского ордена были земли пруссов, а бывшие меченосцы (ныне «ливонцы») требовали натиска на Восток и покорения Пскова, Новгорода, а там и еще чего-нибудь, тем паче что аккурат тогда по Руси гуляли татары, в связи с чем дело казалось верным. Кончилось все, как известно, поражением на Чудском озере, после чего «ливонцы» присмирели и подчинились Кёнигсбергу в полной мере. Однако и у «тевтонов» все было не слава богу. Реагируя на чересчур опасное усиление все той же Литвы, они в 1260-м устроили тотальный поход на Миндаугаса Объединителя и, зарвавшись, получили под городком Дурбе свои «Шавли». А как следствие – знаменитое Великое Прусское восстание, поставившее орден на грань гибели, каковая, наверное, и не замедлила бы, не снаряди заинтересованные лица прямую интервенцию из Германии.

В конечном итоге от больших походов пришлось отказаться. Литовцев пару десятилетий «братья» вообще так боялись, что не рискнули связываться даже когда «король Литвы» погиб, а в жемайтских лесах и болотах началась драка за право быть новым Миндаугасом. Но и позволять себе застаиваться на месте орден не мог, так что действовал потихоньку, отгрызая кусок за куском у не умеющих объединиться мелких местных племен, на что, в очередной раз, столкнулся с русскими, которые, без спора, вовсе не были непорочными ангелами, никого никогда не обижавшими, а в походы ходившими исключительно обороны ради. Все у них было как у всех. С соседями на межах резались только так – и по поводу, и без повода, типа удаль показать да барахлишком разжиться. Однако в 1268-м все было чуть иначе. Зимний поход «в немцы», запланированный Господином Великим Новгородом, имел некоторую специфику: конкретно насекомить предполагалось не всех «немцев» подряд, а исключительно «даньских». То есть датчан, владевших тогда, как мы уже знаем, третью будущей Эстляндии. Были у мужей новгородских с датскими фохтами какие-то серьезные разногласия, разрешить которые без крови не получалось. Орден же по предвоенной диспозиции оказывался как бы в стороне. С Данией у него был договор о союзе, однако предполагал сей документ совместные действия только в случае, если союзника атаковали вовсе без причины, а у датчан какой-то пушок на рыльце имелся. К тому же разведка донесла куда надо информацию о том, что в кампании примут участие и низовские дружины. Так что еще в разгар подготовки к походу Новгород посетило полномочное посольство ордена и епископа Рижского, сообщившее, что в предстоящей войне участвовать genossen не хотят, и поклявшееся не помогать датчанам. Позже, уже в Риге, на встрече с ответным посольством, епископы и Великий магистр Отто фон Роденштейн клятву подтвердили, скрепив целованием креста и печатями. Это считалось надежной гарантией.

Датчане, однако, забеспокоились и, понимая, что в одиночку не устоять, приняли меры. Их тайное (русские о нем так и не узнали) посольство предложило братьям-рыцарям не думать о глупостях, а взвесить все, как пишет Магнус Стодтхольм, «с точки зрения уникально удобно для Европы сложившейся ситуации». Взвешивать, в самом деле, было что. Для похода на Раковор, а затем, если повезет, то и на Ревель, русские стянули практически все имеющиеся силы. Резервов, по факту, не оставалось ни в Новгороде, ни в Пскове, ни даже «на низах» у великого князя. Таким образом, сломав русскую рать и, как формулирует тот же Стодтхольм, «нанеся русским максимальный урон в боеспособных мужчинах», можно было рассчитывать по горячим следам, на плечах бегущих, быстро оккупировать Новгородскую и Псковскую земли. Даже, если повезет, занять и оба города – и тогда уж не менее года спокойно закрепляться в новых владениях. На что и Папа, и император, и князья Священной Римской Империи, несомненно, прислали бы и денег, и людей. Особый упор делался на то, что все продумано и неудача попросту невозможна, поскольку русским придется столкнуться с «войском, вдвое большим, нежели они рассчитывают, к тому же занявшим позиции по своему усмотрению; для успеха осуществления плана нужно только соблюдать полную тайну».

Аргументы датчан были убийственно логичны. Они вдохновляли и соблазняли. Препятствием была только клятва на кресте, преступить которую в те времена было непросто. О ходе дебатов в капитуле ордена ливонские хроники умалчивают, но, слава богу, Стодтхольм в своей монографии использует редкие документы из датских архивов, причем не летописи, а деловую переписку, из которой, как правило, можно узнать куда больше. «Выгода предложений была бесспорна, – пишет он, – по поводу же клятвы на кресте епископ, выслушав мнения совета, вынес решение, что нарушение обета, данного еретикам, не грех, если от этого будет польза Христианскому Миру. После этого общему решению противился только Конрад фон Целле, комтур Пайды, трижды повторивший, что русские никогда своих клятв не нарушали, а коль скоро так, то рыцарям свои клятвы нарушать неблагородно». Реакция коллег на столь неуместные речи мне неведома, но результат известен. 18 февраля 1268 года от Р. X., встретившись под Раковором (ныне Раквере) с объединенным (как и предполагалось) – вдвое большим – вражеским войском, занявшим (как и предполагалось) исключительно выгодные позиции, русские, выстояв в ходе жесточайшего сражения, не просто опрокинули союзников, но буквально растерли их (в том числе и уважаемого Конрада фон Целле, которого мне искренне жаль) по снегу. Вслед за тем пустив в дым всю Ливонию (что, как вы понимаете, никак не предполагалось), а в следующем году орден, попытавшись взять реванш, дал задний ход при первом же появлении русских стягов на горизонте, выпросив мир «на всей воле новгородской». Вот, собственно, и все. Пошли, правда, по итогам событий среди братьев-рыцарей – и даже попали в хроники – нехорошие шепотки. Дескать, все эти напасти суть наказание за грех клятвопреступления. Однако епископу Риги удалось погасить разговорчики в строю в самом зародыше, отправив запрос в Рим, откуда пришла булла с разъяснением, что, мол, ничего подобного, всякое бывает, а клятвы варварам, действительно, силы не имеют. Однако, несмотря на такой однозначный ответ, конфликты ордена с русскими соседями с этого времени сводились к обычным – когда большим, когда меньшим – драчкам на меже, великий же Drang воинов Божьих nach Osten прекратился. Ибо булла буллой, а Бог не фраер…

Хороший, плохой, злой

В общем, котел кипел вовсю. Кое-как устаканилось все только в предпоследнем десятилетии XIII века, когда пруссов все-таки общими силами нагнули, в Литве начались разборки на тему, кто теперь Миндаугас, а «русское» направление после неудачной битвы под Раковором вообще было закрыто, как стратегическое. Главной целью ордена отныне стало окончательное покорение будущих латышей (это сделали быстро и без особого труда) и аккуратное продвижение в Литву, а если получится, то и в Польшу. Эстам, подвластным ордену и епископам Риги и Дерпта, в таком раскладе по-прежнему мирволили, держа в положении, конечно, людей второго сорта, но полезных и с привилегиями. Да и вообще, в то время братья-рыцари особо шкур с податных, не считая предков латышей, не драли. Зато в датских землях, на севере Эстонии и островах, включая город Ревель, все было совсем иначе. Короли Дании в тот момент были слабы, датские вассалы их не слушались, шведские соседи допекали вовсю, так что ставку господа из Копенгагена делали на немцев. Им доверяли, их приманивали, их возвышали, а поскольку свободных земель в самой Дании не было, фьефы переселенцам предоставлялись в Прибалтике, считавшейся «королевской землей». И вот там-то эстам приходилось туго. Мелкие безземельные дворяне, обретя наконец и земли, и как бы крепостных, устанавливали в крае даже не орденские, а «ординарные» германские порядки, что было для земледельцев крайне неприятно. Описывать не стану, что такое ужасы средневекового крепостничества – каждый, в принципе, может представить и сам. Скажу лишь, что было введено даже давно забытое почти во всем цивилизованном мире право первой ночи. При этом местной специфики новые хозяева не знали и знать не желали. А зря. Поскольку «датские земли» населяли все-таки не на все уже согласные ливы и прочие курши, а серьезные люди, к тому же знающие, что их сородичей в землях ордена и епископов хоть сколько-то, но уважают, и не считавшие себя хуже кого-то. Короче говоря, тлело. Тлело долго и сильно. Вопрос был лишь в том, когда пламя прорвется.

Капли датского короля

Прорвалось в 1343-м. Причем именно пламя. В буквальном смысле слова. Естественно, эсты не могли знать, что такое «Сицилийская вечерня». Но, судя по тому, что в Юрьеву (на 23 апреля) ночь по сигналу – на одном из холмов вспыхнул заброшенный дом – поднялась вся «датская» Эстония, подготовка к мероприятию была не менее долгой и тщательной, нежели за 60 лет до того на Сицилии. И резали точно так же, как там французов – не щадя никого, не различая старых и малых, мужчин и женщин. Еще до рассвета были захвачены и разгромлены все усадьбы. Всего погибло около 3000 (или даже больше) немцев и датчан, спастись удалось очень немногим. Заодно с поместьями жгли церкви. Мятежникам удалось захватить даже хорошо укрепленный, запертый на ночь монастырь в Пайдисе, где погибли почти три десятка монахов. Не смогли, правда, взять с налету сильный замок Витгенштейн, гарнизон которого был поднят на ноги «несколькими немецкими женщинами, в непристойном виде явившимися у ворот». Устоял и Хаапсалу, где дозорные подняли тревогу, увидев на горизонте зарево. А также, разумеется, Ревель. Правда, в стычке у стен города небольшой отряд защитников был разбит, но взять штурмом достаточно крепкие по тем местам стены без специальных навыков и оборудования было непросто. Лидеры эстов («четыре короля» – скорее всего, из штаба подготовки восстания), понимая это, тратить людей, бросая их на заранее обреченный штурм, не стали. Они копили силы, объявив Ревель сборным пунктом ополчения, и всего за два-три дня в лагере было уже около 10 000 вооруженных мужчин из бывших маакондов. По тем временам и местам – огромная сила. Хотя, конечно, в военном отношении не слишком убедительная – боевой опыт имелся мало у кого, конницы не было вообще, да и оружие оставляло желать лучшего.

На некоторое время установилось затишье. Из Ревеля во все стороны шли панические просьбы о помощи. Что на законного короля надежды нет (в Дании ситуация была хронически непростая), там понимали очень хорошо, поэтому, не согласовывая действия с сувереном, умоляли о спасении всех, на кого была хотя бы малейшая надежда, упирая на христианский долг и обещая решительно все. Соседи не отказывались. Буркхард фон Дрейвеле, магистр Ливонского ордена, пообещал прийти незамедлительно. Аналогичное обещание прислал и епископ Дерпта. Со своей стороны, не теряли времени и «короли» эстов. Были отправлены послы в финский Або, к шведскому наместнику и во Псков. И шведов, и русских, – видимо, по принципу «кто раньше успеет» – приглашали «прийти и взять страну под свою власть вместе со славным Ревелем». Ни те, ни другие не отказали, и, как указано в летописях, «радостные послы вернулись к войску». Похожие предложения были посланы и магистру – типа датские люди совсем достали, а во владениях ордена порядки справедливые, и ежели орден заберет их под свою крышу, ополчение будет только радо. Дальше в обеих хрониках начинается мутное. Можно сделать вывод, что идея магистру понравилась и он, в чем-то соглашаясь с жалобами эстов на «чрезмерное угнетение», был поначалу не против. Но слишком уж много церквей сожгли бунтовщики, дав основания считать считать себя «вернувшимися в язычество», а с такими у братьев-рыцарей разговор был короткий. Да и совершенно однозначная позиция дворян, потерявших в северных землях родных и друзей, не позволяла идти на серьезные переговоры с убийцами. Вместе с тем традиционная трактовка дальнейших событий («заманил на переговоры и коварно убил») тоже не совсем верна. Действительно, «короли» по приглашению фон Дрейвеле прибыли в замок Пёйде на переговоры и, действительно, там погибли. Однако, судя по всему, не были «подло казнены», а погибли в стычке, отказавшись исполнять распоряжение магистра о пребывании в его ставке и попытавшись пойти на прорыв.

Друг в беде не бросит…

Как бы то ни было, в первых числах мая войска ордена двинулись к Ревелю. Путь их шелками выстлан не был: эсты, избрав новое руководство, организовали довольно теплую встречу, сумев даже разбить отряд под командованием оберпаленского фогта, но, когда начали подходить основные силы братьев-рыцарей, отступили от стен города, заняв позиции в болотистых пустошах. В общем-то умно и правильно. С орденской пехотой эсты, даже без особых доспехов, могли бы посостязаться на равных, но пришла еще и конница – не менее 17 (или даже 22) братьев-рыцарей и около 200 «железных людей» рангом поменьше, – так что вся надежда была на грамотную оборону. Какое-то время расчет оправдывался. Кони рыцарей вязли в топях, им не удавалось реализовать свои преимущества. Но одно из болот, Канавере, было невелико, и немцам удалось его окружить, после чего, когда фогт Гервена, командовавший орденским авангардом, предложил сдаваться, обещая пощаду, а надежды на помощь извне уже не было (другие отряды не сошли бы с удобных позиций), эсты согласились. Однако рыцари, «поддавшись на уговоры осиротевших женщин и детей», нарушили обещание и перебили всех сдавшихся, около 1600 человек. Спустя три дня, после прихода самого магистра, состоялось генеральное сражение на болоте Сыямяэ, где упорно сражавшиеся эсты, хотя и сумели нанести карателям немалый урон (не говоря о латышской пехоте, которую никто не считал, в бою погибло «6 добрых дворян и один орденский брат»), но сами потеряли почти 3000 бойцов. В целом, после боев у стен Ревеля ополчение, успевшее отступить, уменьшилось наполовину. Но разбегаться не собиралось, и осада Хаапсальского замка снята не была.

В такой ситуации напуганные датчане, опять-таки не запрашивая мнение короля, осыпав магистра цветами, подписали прошение к ордену о переходе под его «верховное покровительство». В замки Ревеля и Вейсенберга были введены орденские гарнизоны, датского монарха уведомили, что готовы «по справедливой цене возместить утрату земель». Теперь у ополчения, все еще не собирающегося сдаваться, оставалась надежда только на помощь извне. В первую очередь на шведов, которым верили и которых считали своими. У шведов, однако, были иные планы. Их флот с довольно сильным войском подошел к Ревелю спустя пару дней после сражения на Сыямяэ, однако вместо высадки и соединения с эстами, что было предусмотрено договоренностями, тренеры «Тре крунур» вступили в переговоры с магистром и очень быстро нашли общий язык. Было подписано соглашение о «прочном перемирии… как на море, так и на суше» на девять месяцев, до «решения его величества короля шведов и ётов». Однако Магнус Эриксон решил быстрее. Уже 5 сентября 1343 года он заключил с орденом как «повелителем Эстляндии» и городом Ревелем «вечный мир», одобрив «примерное наказание взбунтовавшихся язычников» и вытребовав в обмен торговые льготы плюс клятву не поддерживать датчан. Совсем иначе обернулось дело на востоке. Псковское вече, выслушав послов магистра, обещавших в случае сохранения нейтралитета «добрый мир на пять лет и честную торговлю», постановило все-таки «помочь чуди по старой приязни и по древней памяти». 26 мая дружины псковского князя Ивана и изборского князя Евстафия, усиленные «охочим людом» (в общем, около полутора тысяч человек), вступили на территорию Дерптского епископства и подошли к Оденпе, взятие которого открывало дорогу на Ревель. Встревоженный магистр начал спешно стягивать силы, отменив приказ о преследовании мятежных бунтовщиков. Иван же с Евстафием, узнав от местных крестьян и купцов о разгроме эстов, приняли вполне естественное (бобик сдох, чего уж там…) решение отступать. Однако 1 июня близ Вастселийна (Нейгаузен) столкнулись с объединенным войском ордена и епископа, пытавшимся перерезать им дорогу домой, дали сражение на марше и победили. Немцы отошли, понеся тяжелые потери, в том числе и нескольких орденских братьев. Псковичи и изборцы благополучно вернулись в родные пенаты, а эсты, вовсе не собиравшиеся считать себя вовсе уж побежденными, получили время для жизненно необходимой им передышки, отступив, в частности, и на до сих пор спокойные острова.

Битва за острова

Насколько можно судить, новой вспышки уже подавленного бунта никто не ждал. Орден, в отличие от слабосильного датского наместника, репутацию имел серьезную. По всему краю были распространены сообщения о том, кому отныне следует подчиняться, подкрепленные рассуждением, что, дескать, поскольку «перед орденом вины нет, то и наказывать ордену сдавшихся и вернувшихся к мирной жизни христиан не за что». Это было логично. Это было убедительно. Мало кто сомневался, что обстоятельные эсты, убедившись в провале своего начинания и полном отсутствии надежд на помощь хотя бы откуда-то, примут эти, по сути, вполне приличные условия. Однако вышло иначе. В Якову ночь, на 24 июля, началось и на островах. По той же схеме: огонь в ночи и всеобщее восстание с полным истреблением всего, говорящего по-немецки. Дворян просто убивали, католических священников, раздев догола, топили в море. На Сааремаа мятежникам удалось даже захватить предвратные укрепления крупного замка Пёйде, того самого, где двумя месяцами раньше магистр встретился с «королями». Припасов в замке не осталось, осада была плотной, и спустя десять дней комендант дал согласие сдаться, потребовав взамен гарантий свободного прохода к кораблям без оружия и поклажи. Ему это торжественно обещали, поклявшись на «кресте и камне», но слова не сдержали. Все вышедшие из замка были перебиты поголовно, причем самому коменданту, прежде чем зарезать, эсты, как порядочные люди, разъяснили мотивы своих действий: дескать, «Христос отныне тут власти не имеет, а наш камень нас простит». Полностью зачистив территорию, островитяне принялись возводить систему укреплений в удобных для вторжения местах – десанта ждать не приходилось, но все знали, что такое орден, и никто не сомневался в том, что зимой, когда замерзнут проливы, отряды магистра неизбежно придут. Воодушевленные событиями за проливом, вновь оживились остатки ополчения и на континенте. Все это быстро сгладило противоречия между «железными людьми». Длинная пауза, мастерски выдержанная мудрым Буркхардом фон Дрейвеле, сыграла роль. В начале декабря все епископы Ливонии, включая Рижского и Дерптского, публично согласились «с этого времени и всегда преданно поддерживать орден, без власти которого нет возможности защищать местную Церковь» от «неверных новокрещеных и мерзостных язычников». Примерно в те же дни и датский король, отправивший Папе жалобу на беспредел его рыцарей, видя, что Эстонию уже ни в каком варианте не удержать, отозвал письмо, вместо того попросив Святой престол гарантировать выплату не «справедливой цены», как предлагал магистр, а конкретно 25 000 марок серебром (позже сошлись на 19 тысячах).

А пока шли окончательные терки, войска магистра уже приступили к делу. Уже в конце ноября «железные люди» вошли в Гарриен, уже замиренный, но восставший снова и, как «вторично отпавший от веры», приговоренный к «примерному наказанию». Если раньше братья-рыцари, беспощадно казня взятых на поле боя, к женщинам и детям относились вполне по-христиански, то теперь и здесь пощада считалась не только слабостью, но и прямым нарушением приказа и воли Божьей. Хронисты еще много лет спустя называли этот мааконд «опустошенной и заброшенной землей». В феврале 1344 года, запасшись осадными машинами, орденские кнехты по льду перешли на Сааремаа, однако, прорвав первую полосу земляных укреплений, завязли в боях и к исходу зимы, опасаясь оттепели и окружения, вернулись на материк. Учитывая потери эстов, это было преддверием победы, но туземцы стратегии не понимали: после отступления с острова вновь начались мятежи на материке, даже в землях полностью, казалось бы, затурканных ливов. Но теперь орден не торопился и не напрягался сверх меры. Аккуратно задавив недовольство в своих старых землях, за новые он принялся лишь месяцев восемь спустя, когда лед в проливах встал качественно, и на сей раз довел дело до конца. За восемь дней непрерывного сражения были взяты все укрепления Сааремаа, их защитники поголовно перебиты. Затем, опять же без спешки, занялись другими островами, и к Рождеству 1344 года магистр отслужил торжественный молебен, благодаря Господа за дарование окончательной победы.

Стабилизец

Общее количество немцев, включая датчан, погибших в ходе этих событий, если хронисты не ошиблись, известно до последней души – 4631 человек, в том числе «11 братьев, 14 орденских дворян, 29 орденских всадников, 68 орденских людей, 47 людей епископских, 29 ревельцев, из них 21 стражник». Насильно и не насильно мобилизованных куршей и ливов, естественно, никто не считал, но там счет явно шел на тысячи. Как, разумеется, и у эстов, хотя цифра «более 30 000 бунтовщиков», озвученная орденским хронистом, кажется все-таки завышенной. Однако, как ни странно, такой итог парадоксальным образом сыграл на пользу выжившим. Наведя порядок, орден, естественно, принялся обустраивать новые земли. А людей не хватало катастрофически.

И завозить было неоткуда. Цена рабочих рук выросла, и выживших приходилось как-то заинтересовывать. К тому же не хватало и дворян-управленцев: многие погибли, многие, перепуганные навсегда, вернулись в Германию, а орденские фогты могли разве что осуществлять общее руководство. В связи с чем, вдобавок ко льготам, орден предоставил эстам бывшие датские территории и минимальное самоуправление, о котором и мечтать не могли ни ливы, ни курши, ни даже эсты «старых» орденских земель. Естественно, от греха подальше, перестали брать их и с собой в походы, запретив даже иметь дома какое-либо оружие, кроме вил, топоров и кос, без которых в хозяйстве никак, что тоже было немалым облегчением. Так что лет 50–60 после мятежа потомки погибших могли считать, что жертвы все же принесены не напрасно. Однако все забывается. По мере увеличения поголовья земледельцев и роста претензий братьев-рыцарей, понемногу забывавших былую скромность в быту, порядки, принятые в Ливонии, Курляндии и южной Эстонии, явочным порядком распространялись на весь край. «История Ливонии, – писал Карамзин, пересказывая хронистов начала XV века, – говорит, что сия земля могла тогда справедливо называться «небом дворян, раем духовенства, золотым рудником иностранцев и адом утесненных земледельцев». Естественно, такое развитие сюжета аборигенам не нравилось, но их никто не спрашивал. Ливы и курши тянули лямку безропотно, за эстами жестко присматривали, в корне давя любые намеки на недовольство, вплоть до песен, где совершенно забитые крестьяне вспоминали про «оп hea sxber Pihkva» – «хороший друг Псков». И так сто лет. А потом еще сто. То есть двести. И даже чуть-чуть больше.

От рассвета до заката

Большие войны Руси с орденом, начавшиеся при Иване III, по идее, должны были бы охладить симпатии эстов к Востоку. Русские, как, впрочем, и братья-рыцари, на руку были тяжелы. Но, поскольку немцам приходилось намного хуже, злорадство перебивало злость. А потом началась Ливонская война. В январе 1558 года русская армия тремя «змеями» вошла в пределы Дерптского епископства, рассыпавшись на десятки рейдовых отрядов, – и вдруг, неожиданно для ордена, все пошло совсем иначе. По мнению специалистов, весь восток Эстонии всего за полгода оказался во власти Ивана Грозного не в последнюю очередь еще и потому, что эсты, в отличие от ко всему равнодушных будущих латышей, – хотите верьте, хотите нет – встретили их как родных. В обширных архивах ордена сохранились десятки докладов с мест: фогты жалуются магистру, что «эсты заражены изменой», охотно «показывают московиту путь через леса и болота, и выдают многие иные важные тайны». С другой стороны, российские архивы сохранили списки 500, так сказать, «официальных» лазутчиков из крестьян-эстов, состоявших на армейском учете накануне вторжения, а уж сколько их стало после начала военных действий, одному Господу ведомо. Дело в том, что «московиты» резко изменили концепцию. По отношению к немцам отряды Шах-Али Касимовского были по-прежнему крайне жестоки, однако «чинить обиды чуди мелкой» было теперь жесточайше запрещено. Дальше – больше: 31 мая 1558 года в докладе из Ревеля магистра поставили в известность, что «московские начальники охраняют и защищают крестьян, выслушивают их жалобы, дают им без оплаты зерно и семена для посадки, а также одалживают волов и лошадей», так что «близ крестьяне уже строят себе хижины и дома». Наконец, при заключении временных перемирий (скажем, в 1559-м) в текст по требованию Москвы включались пункты, запрещавшие немцам насилие над жителями окрестностей Дерпта, Вейсенберга и других городов, остававшихся во власти ордена.

Неудивительно, что «эсты повсюду принимали присягу на подданство Москве» и даже пытались присоединяться к русским отрядам, от чего воеводы, не заинтересованные в неквалифицированной живой силе, правда, отказывались. В какой-то момент вслед за ними потянулись и ливы с куршами, а в тех местах, куда русские войска не дошли, осенью 1560 года – в глубоком тылу ордена – полыхнул нешуточный мятеж, очень похожий на «Юрьеву ночь». Такое же выступление по единому сигналу – как бы ниоткуда. Такое же невесть откуда взявшееся, очень хорошо скоординированное ополчение, правда, на сей раз только с топорами и вилами. Опять «король» (разве что теперь только один). Опять осада крупнейшего в тех местах города. И – как двести лет назад – обращение за помощью к русским. Кто знает, как обернулись бы события, успей кто-то из воевод вовремя. Но фон Кетлер, маршал ордена, оказался проворнее. Он успел погасить пожар в зародыше, малыми силами ударив по главному «скопищу» эстов, собравшемуся у стен Коловере, разбил их, уничтожив до двух тысяч человек и, пленив, жесточайше казнил «короля», завоевав в результате колоссальное уважение всей немецкой Прибалтики. Спустя несколько лет это помогло ему, уже в ранге Великого магистра, стать самому себе Лютером, плюнуть на Ватикан, распустить орден и объявить себя герцогом ни от кого, кроме Речи Посполитой, независимого герцогства Курляндского. Что же до эстов, то им, после резни под Коловере (кто уцелел) притихшим, осталось только ждать исхода войны, а потом новых войн и – по секрету от «юнкеров» – в ожидании лучших времен петь протяжные песни про «on hea sxber Pihkva».

Глава VII. Доктрина ограниченного суверенитета (1)

Подстилка и прокладка

Ну что ж. Поговорив об эстах, которые, славно подравшись с немцами и сразу, и потом, в итоге надломились, не следует забывать и о прочей мелочи, обитавшей у серых вод Балтики, – и, думаю, вполне логично начать с рассказа о ливах. Народа этого, родственного эстам, сегодня, правда, уже нет: последние вымерли – в смысле, забыли язык и потеряли самоидентификацию совсем недавно при «второй независимости» Латвии, где обитали. Но все-таки жили же они, даже и название краю дали, – Ливония, – так что умолчать, не пробросив хотя бы пару слов вскользь было бы как-то некрасиво.

В принципе, под конец жестокого XII века от Р. X., когда «железные люди» впервые появились у берегов нынешних балтийских самостийностей, эти самые ливы, равно как и эсты, и предки нынешних латышей, пребывали в самом расцвете т. н. «военной демократии». Община понемногу разлагалась, появлялись первые намеки на государственность и претенденты в первые персоны, платя малую дань полоцкому князю, увлеченно резали друг дружку, борясь за выигрыш высокого звания первого парня на деревне без второго тура.

Но вот ведь что интересно.

Когда, высадившись на дюнах, чужаки в белых плащах с алыми крестами и проявили себя, случилось странное. Не рядовые общинники, от мнения которых мало что зависело, а вожди и вождики, выслушав из немецких уст предложения о горе пряников, в абсолютном большинстве не купились на посулы. Более того, начали совещаться, отбросив вековую вражду. То есть, конечно, понемножку продолжали строить друг дружке всяческие козни, но по вопросу, как относиться к чужакам из-за моря, почти сразу возник консенсус: драться. И хрен с ним, что они в железе.

И дрались.

Насчет эстов вы, дорогие друзья, уже в курсе. И пруссы, о которых в этой книге речи не будет, тоже стояли насмерть, даже более того, «насмерть» в полном смысле слова, потому что в итоге были выбиты все, так что только имя от них и осталось. И даже предки нынешних, тогда еще не существовавших латышей, какое-то время трепыхались, пытаясь защищать свои городища. А уж как бились литовцы, сумевшие, по ходу дела, создать государство и отмахаться, так это вообще сага: притом что грызня в благородном семействе не утихала, стоило на границе подняться столбу дыма, о склоках забывали, в один строй вставали все и в итоге, как известно, сломалась не Литва, но орден.

И только ливы, о которых разговор, сразу же, без намека на попытку мяукать, повели себя иначе. Не совсем все, о чем позже, но как система. Простой люд, разумеется, никто не спрашивал, и при возможности он пытался сохранить достоинство, но вот элиты мгновенно, чуть ли не заметив паруса на горизонте, вприпрыжку помчались на поклон. Практически в полном составе.

Самым же сметливым и дальновидным оказался Каупо, распластавшийся ковриком под немецкий сапог мгновенно, самозабвенно и так безусловно, что аж сами целинники вздрогнули, на некое время заподозрив неладное.

Креститься? Без вопросов – и неважно, что как молился камням, так до конца жизни им и молился, главное, что построил в городище церковь, кормил патера и прилежно ходил на службы.

Признать себя вассалом епископа? С радостью – и взамен признан quasi rexґ et senior’om Lyvonum de Thoreida, то есть «почти королем», а позже удостоился даже вывоза напоказ в Рим, где сам Папа, полюбовавшись забавным туземцем, допустил его до туфли и подарил шейную цепь, знаменующую «вечную покорность помянутых ливов Святому Престолу ».

Поделиться землей? Сколько угодно – и хрен с ним, что земля общинная, главное – подпись, потом немцы сами свое возьмут, а под сурдинку и выдадут справку, что все остальное уже не принадлежит «всем ливам», как раньше, а законная собственность «почти короля».

Земли без людишек не надо? Никаких проблем – и дружинники Каупо вылавливали собственных собратьев, сбежавших из-под немецкого сапога, под конвоем возвращая бывших вольных людей в новое, уже потомственно крепостное состояние.

Еще чем помочь? Ja, ja, natuerlich – и те же дружинники исправно, везде и всюду с примерной охотой, в первых рядах (в одном из сражений пал даже старший сын Каупо) ходили в походы против всех, кто не понимал всей прелести немецкого сапога: и пруссов, и литвы, и жмуди, и куршей, и земгалов, и родичей-эстов, и даже против ливов, посмевших проявлять непокорность.

Скажем, некий Ако – очень рано, уже в 1200-м, – по самым первым признакам уловил, что пришли совсем не друзья, а претенденты в хозяева, призвал к сопротивлению ливские племена и вполне мог сбросить немногочисленных еще немцев в море. И сбросил бы. Но Каупо, давший слово участвовать в войне, «как подобает ливу», поступил совсем наоборот, не дожидаясь даже ответа на донос, посланный в Ригу, – и ливские отряды были разбиты порознь, на подходе к месту сбора, их вожаки развешены на стенах рижского замка, их села выжжены дотла, а голову «лихого зачинщика и возбудителя всего зла» победоносный Каупо, измазав дерьмом, отослал епископу. Взамен получив «милостивую похвалу и позволение взять себе земли, населенные дикарями, а их население сделать рабами, но прежде того истребить до последнего дитяти, хотя бы еще не отнятого от груди, всю родню лиходея Ако, чтобы впредь на этой земле не осталось никого, кто посмел бы не поклониться немцу».

Такое ценится. Когда Каупо в конце концов таки нарвался: на реке Юмере злые эсты проткнули его копьями – славные bundesritten неложно по своему верному слуге скорбели. Правда, посмертно отняли все владения: мол, «сей лив Якоб, как истинный праведник, завещал все бренное имущество церкви» – но потом, устыдившись, в знак благодарности пару поместий наследникам вернули, даже даровав сиротам полноценное немецкое дворянство, со временем ставшее родом графов Ливенов.

Короче говоря, мужик, почуяв благой запах немецкого сапога, буром попер к успеху и таки пришел, хоть и в потомстве, а вслед за ним гурьбой кинулся и весь туземный политикум. Народишко-то еще как-то брыкался, то земгалам помогал отбиваться, то литовцам, но элита лизала взахлеб. И таки выбилась в люди: за два поколения народ в основном «ушел в немцы» – кто в мелкие дворяне, кто в мещане, – а оставшиеся стали обычными крепостными неудачниками, которых, как лузеров, отдаленная родня предпочитала не помнить.

Одна беда: на много столетий вперед создалась репутация. И все, без малейшего исключения, – выжившие народы-соседи в песнях и сказаниях, и (много позже) созданная немцами и русскими «национальная интеллигенция стран Балтии» в публицистике и научных трудах – все поминали имя Каупо с омерзением, как синоним подлеца и предателя, продавшего за коврижки все, что только можно было продать.

И лишь в последние лет двадцать все изменилось: теперь ливу Каупо ставят красивые памятники, как «отцу независимой Латвии», а официальная история именует его «дальновидным руководителем, правильным выбором политического вектора предопределившим процветание латышской нации в составе Единой Европы».

И нечего тут комментировать. Осталось добавить только, что позже, уже по итогам Северной войны, Эстляндию с Лифляндией, а заодно и Ригой с прилетающими областями Россия вовсе не отняла силой. То есть и силой тоже, но, хотя и выиграв неимоверно тяжкую схватку, предпочла не отбирать по праву победы, а честно купить. Вместе со всем движимым и недвижимым имуществом, флорой и фауной. Повторяю: и фауной. Оптом. Без уточнений. Заплатив законным хозяевам-шведам три миллиона ефимков, сумму совершенно невероятную, а по ценам нынешнего дня, так и вовсе запредельную.

Около нуля

И вот, зная уже и про эстов, и про ливов, пришла пора уделить внимание и прочей живой жизни, традиционной для того хмуроватого, но милого ареала. То есть латышам и литовцам, которые ведь тоже, согласитесь, не твари дрожащие, но Homo Sapiens. Иными словами, люди – и, стало быть, на доброе слово право имеют. Тут, однако, возникают объективные сложности.

Скажем, литовцы – потомки жемайтов и аукштайтов, – более чем красиво стартовав (история Великого Княжества ярка, мрачна и самобытна не менее истории, скажем, Шотландии) и даже, включив в себя значительную часть западно-русских земель, став, скажем так, «альтернативной Русью», на финише потеряли самостоятельность, формально войдя в состав федеративной Речи Посполитой, фактически же став частью Польши, – и, соответственно, о какой-то отдельной их инкорпорации в состав России говорить не приходится. Были в составе, в составе и вошли. Но все же были.

А вот латышей попросту не было. То есть имелись, конечно, племена, от которых нынешние автохтоны Трехзвездочной Республики ведут свою уважаемую родословную, – куры, земгалы и латгалы («земиголь» и «летьгола» русских летописей) – и как-то жили себе, но на том и все. В интересующем нас контексте говорить попросту не о чем, поскольку все эти достойные народы, слегка – совсем чуть-чуть, но все же упорнее ливов – побрыкавшись в самом начале, легли под немцев и, расслабившись, принялись получать удовольствие. Довольно сомнительное, поскольку в итоге немцы, литовцев опасавшиеся, эстов как-то все же уважавшие, а ливов признавшие «достойными онемечивания», предков латышей, исходя из их покорности, вообще за людей не считали.

Так что, если уж о Латвии, сразу определимся: речь пойдет не о населявшем ее «коренном» народе, но исключительно о тамошних территориях, традиционно принадлежавших кому угодно, кроме автохтонного населения, – а следовательно, все, о чем пойдет разговор, так или иначе связано с Западной Европой. Латгалия, по итогам бурного XVI столетия, ушла под Великое княжество Литовское, и ее история стала его историей, а Курляндия и Земгалия – прочие осколки ордена – в понимании современников остались всего лишь осколком Большой Германии, населенной немцами – только немцами и никем, – кроме немцев, по злой воле судьбы ушедшими под крышу Варшавы.

Реконструктор

Итак, напоминаю: Готгард Кетлер, последний Великий магистр некогда могущественного ордена, по ходу Ливонской войны правильно уловив тенденции, сжег все, чему ранее поклонялся, послал на хрен, объявил себя, во-первых, лютеранином, а, во-вторых, наследственным герцогом – и тотчас присягнул на верность польскому королю. Взамен получив два малых ошметка былой роскоши, Курляндию и Земгалию – узкую полосу земли со столицей в крохотной Митаве, несколькими городишками, маленьким выходом к морю и совершенно открытыми границами. Ригу, на которую его светлость попытался разевать варежку, поляки новому вассалу, естественно, не отдали, зато помогли устоять в борьбе с неким Иоганном фон Рекке, тоже очень хотевшим стать герцогом, и на том большое спасибо. Ибо могли вообще отнять все, но не отняли же.

Вся дальнейшая жизнь герцога Готгарда – отдадим должное, работяги, не лишенного чувства ответственности, – была подчинена двум задачам: укрепить свою власть, передав ее не Варшаве, а по наследству, и хоть как-то привести в порядок доставшуюся ему полупустыню. А это было совсем не просто. Восстанавливать бывшую «блаженную страну» приходилось буквально с нуля. Бывшие братья-рыцари, став просто рыцарями, рвали одеяла на себя, мечтая о правах польской шляхты, в связи с чем – а куда денешься? – герцогу приходилось играть с городами как с партнерами, а этому следовало учиться на ходу. И герцог, понимая, что абсолютизм не пройдет, учился, создавая систему сдержек и противовесов. Города, ранее как бы вольные, а по факту – зависимые от владельцев окрестных земель, «ушли» под его личные контроль и опеку, став достаточно надежной опорой. А недовольное этим фактом дворянство взамен получило давно желанный «полномочный ландтаг» по варшавскому образцу, обретя право не только давать герцогу советы, но и оспаривать его решения. После чего наконец был подписан Privilegium Gothardinum, четко определивший не только права дворянства, но и обязанности, которые оно должно исполнять, если желает пользоваться правами.

В общем, 17 мая 1587 года, отдавая душу Господу, первый Кетлер, сделав все что мог по самому максимуму, мог с полным правом надеяться на Рай. Естественно, в лютеранском варианте, ибо Ватикан кинул по полной программе, но, полагаю, это его волновало мало. А в мире суетном бывший последний Великий магистр оставлял более или менее восстановленное герцогство под надежной крышей могущественной Речи Посполитой и двух хорошо воспитанных сыновей, Фрица и Вилли, которым завещал поделить Курляндию пополам, но жить дружно и, самое-самое главное, никогда не ссориться с Варшавой. Большего в те темные, кровавые времена сделать было невозможно, и, как пишут в хрониках, «весь народ, одевшись в траур, проливал слезы по заботливому герцогу Готгарду». Разумеется, исключительно по-немецки.

Сложности мирного времени

Любой, кому хотя бы раз в жизни доводилось работать на производстве, подтвердит: смена менеджмента легко не проходит, даже если новое руководство преисполнено самых лучших побуждений. Так и тут. Наследники покойного – 18-летний Фридрих, получивший по завещанию отца Земгалию со стольной Митавой, и 15-летний Вильгельм, которому досталась непосредственно Курляндия, – были вполне приличными молодыми людьми, а Вилли даже, по свидетельству современников, «еще в ранней юности подавал признаки недюжинного ума». И больше того, оба стремились следовать примеру разумного батюшки. Но справиться со сложностями управления, к которому рвалась властная мама, окруженная желавшей порулить (и естественно, погрязнуть в коррупции) свитой, им было сложно. Тем паче что оба были молоды и хотели попробовать жизнь на вкус: вырваться из дому, мир посмотреть и себя показать (тогда это называлось «перегринацией») – и если Фридрих еще в какой-то мере как-то уделял время и делам, то Вильгельма мама с советниками сплавили в «матушку Германию». А чтобы пацан не скучал и подольше не возвращался, разрешили ехать в веселой компании друзей детства.

В итоге, как и следовало ожидать, ничего хорошего не вышло. Никаких трагедий, правда, тоже не случилось, но хозяйство герцогства пошло на спад, особенно в Земгалии, вмешиваться в дела которой Фридрих не имел права. К тому же Вильгельм в своих странствиях, хотя и учился только на «отлично», а при дворах, которые посещал, нравился решительно всем, научился пить по-крупному, в чем спутники его полностью поддерживали, и домой не спешил. И когда все-таки вернулся, оказалось, что дома все очень и очень не в порядке: мамины советники – в основном «варяги» из Германии – довели маленькую страну почти до дефолта, и в Варшаву потоком шли жалобы от «сословий», требовавших взять герцогство под прямое управление. Причем особо наезжали даже не на вдовствующую герцогиню, которая разрешала всем все, а на бедного рачительного Фридриха, пытавшегося как-то вразумлять и что-то пресекать. И наезжали так жестко, что Фриц в конце концов в 1597-м плюнул на все и уехал в Варшаву служить в войсках Польши, которой был без лести предан, оставив обе части герцогства на брата, очень кстати вернувшегося из-за кордона. Причем с любимой, умной и очень властной женой, сумевшей если и не вовсе отучить суженого от алкоголя, то, по крайней мере, вогнавшей запои в рамки.

Решение, надо сказать, было разумным. Как и Фриц, Вилли был человеком ответственным и – фактор умной жены – бережливым, однако, в отличие от брата, неплохо разбирался в финансах, налоговой системе и законах, а также умел стоять на своем. Так что разобраться в делах, прогнать маминых советников, отправить на отдых саму маму и повысить доходы казны он, пусть и не без труда, но сумел. Но вот чего не сумел, так это найти общий язык с полностью потерявшими берега местными лендлордами, разворовавшими к тому времени половину герцогского земельного фонда. А когда стало ясно, что коса нашла на камень, рассердившись всерьез (он, не в пример брату, был вспыльчив), начал попросту конфисковывать все, на что у дворянства не было должным образом оформленных документов.

И вот тут коса опять нашла на камень. Вильгельм, сознавая свою правоту, похоже, не сознавал, что отдавать свое, даже краденое, не нравится никому, и в результате рассорился со всей элитой края, включая неких братьев Нольде, самых близких друзей, а некогда и собутыльников. Шутки кончились. Лавиной потекли доносы в Варшаву: Вильгельма обвиняли во всех грехах, от «тирании» до «симпатий к шведам», а когда за брата вступился Фридрих, имевший в Варшаве прекрасную репутацию, курляндские лендлорды озверели окончательно, начав на территории герцогства прямой саботаж, включая избиения герцогских чиновников. Напряжение росло и кончилось, как следовало ожидать, скверно: в августе 1615 года слуги Вильгельма, посланные арестовать братьев Нольде, перестаравшись, убили их «при попытке к бегству».

Панду гать!

И рвануло. Получив свою «голову Гонгадзе», курляндское дворянство отыграло ситуацию по полной программе, поставив Варшаву в ситуацию, закрыть глаза на которую не было никакой возможности. Да и желания, поскольку представлялся очевидный случай еще прочнее привязать вассала к своей повозке. Король назначил следственную комиссию, и та, прибыв на место, изучила все обстоятельства дела, придя к выводу о полной невиновности Фридриха (на которого тоже капали вовсю, обвиняя в соучастии). А что до Вильгельма, то, как гласил окончательный вердикт, хотя приказа убивать он не отдавал, «несет на своей душе ответственность», в связи с чем «должен оставить исполнение должности и на некоторый срок покинуть страну, оставив управление уделом на брата». При этом подразумевалось, что уезжает Вильгельм не навсегда. Но тут он сам сделал огромную глупость: дав волю чувствам, уехал не в Германию, где можно было бы тихо пересидеть, а – демонстративно – в Стокгольм, к злейшим врагам Варшавы, и после такого очевидного проявления нелояльности – при всем том, что никакой помощи у шведов опальный герцог не просил, – возвращение его стало невозможным. Так что в итоге он убыл в Штеттин, получил от тамошнего коллеги маленькое имение и аж до кончины в 1640-м, жил тихой жизнью мелкого помещика, изредка переписываясь с сыном Якобом, как и Земгалия, оставшимся на попечении брата. А между тем «кризис Нольде», помимо решения личной судьбы слишком вспыльчивого герцога, повлек за собой и куда более серьезные последствия.

Полностью оправдав безупречно верного Фридриха и окончательно определив, кто в герцогстве дворяне, а кто нет (повезло по итогам 119 родам), польские власти, однако, сделали все, чтобы урезать автономию Курляндии, максимально расширив права «шляхетства» и тем самым урезав власть герцога. В частности, согласно новому Die Regimentsformel, – уставу о государственном устройстве, – отныне все свои решения правитель обязан был согласовывать с Oberrate – четырьмя советниками (ландгофмейстер, канцлер, бургграф и ландмаршал), избранными дворянством. Они же (плюс несколько докторов юстиции) составляли Oberhofgericht, высший придворный суд, а плюс к тому и высшая власть на местах переходила к Oberhauptleute, «предводителям дворянства». Правда, в качестве компенсации (делать верного вассала совсем уж марионеткой Варшава не хотела) «уставы» были даны и городам, переведенным в прямое подчинение герцогу.

Что резкие ограничения полномочий мало кому из глав государств понравятся, ясно. Однако Фридрих был из меньшинства. В отличие от брата-изгнанника, спокойный, рассудительный и склонный к взаимовыгодным компромиссам, он очень точно уловил, что в новациях для власти есть и прямая польза. Во-первых, отныне дворянству, ранее только капризно требовавшему печенек, но ни за что не отвечавшему, предстояло принимать решения и вместе с герцогом – если не в первую очередь – нести груз ответственности за свои действия. А во-вторых, с этого момента стало ясно, что Варшава строит планы – не сейчас, так позже – упразднить автономию Курляндии как таковую, чего потомкам крестоносцев совершенно не хотелось, и при таком раскладе своевольные «юнкеры» становились естественным союзником какого-никакого, но своего герцога. Так что, по крайней мере, власть Митавы окрепла, а некто Отто Гротгус, многолетний вождь радикальной оппозиции «тиранам», стал ближайшим, очень доверенным советником герцога, без поддержки которого Фридриху едва ли удалось бы добиться главной цели жизни – сохранения власти за родом Кетлеров, то есть передачи престола племяннику Якобу, сыну Вильгельма, которого Фридрих воспитывал лично и очень любил. И надо сказать, было за что.

Просвещенный абсолют

Судя по всему, юный Якоб, родившийся 28 октября 1610 года, был человеком из разряда «штучных». Одаренный во всех отношениях, с правилами и моралью, получивший прекрасное образование в Кенигсберге и Берлине, с опальным отцом он был почти не знаком, делал жизнь с дяди и под диктовку матери, с раннего детства объяснившей ему, что при всех талантах без «сухого закона» в жизни не преуспеть. А что из парня будет толк, все признали, когда он, вернувшись из «перегринации», первым делом начал обустраивать морские порты, восстанавливая разрушенные войнами терминалы и строя (на собственные, от своих имений, деньги) судостроительные верфи. При этом нос не задирал, с предводителями дворянства общался уважительно, предлагал сотрудничество и долю в задуманных проектах – так что в 1638-м, когда старенький дядя Фриц решил сделать племянника соправителем, «общество» а», скинувшись на бакшиш варшавским магнатам, дабы те не позволили королю Владиславу IV, желавшему назначить герцогом Курляндии своего брата Яна Казимира, реализовать такую несправедливость. И те без особых проблем помешали.

Короче говоря, когда в августе 1642 года престарелый дядя, пережив младшего брата, наконец скончался, и Якоб, получив утверждение Варшавы, стал полноправным герцогом, подданные имели все основания ждать золотого века. И таки да. Прогресс, и без того очевидный, рванул в галоп. Якоб знал, чего хочет, и Якоб знал, как добиться своего. В первую очередь «призвали учителя»: по всему герцогству открывались школы, в Митаве даже женские, а также государственные (бесплатные) больницы. Дальше – больше, всего и не перечислишь: уже несколько лет достаточно захолустная, нищая, разрушенная недавней шведско-польской войной Курляндия стала, скажем так, «прибалтийским тигром». Один за другим росли заводы, производя товары обеих групп, «А» и «Б», со стапелей одно за другим сходили на воду самые современные суда, как торговые, так и военные. На пике бума, в 1658-м, торговый флот Якоба состоял из 60 крупных судов, а ВМФ – из 44 «линкоров», – и заказы на постройку кораблей поступали аж из Франции, а на фрахт – из самой Венеции. Правда, очень мешало воровство, однако и эту проблему молодой герцог решил успешно, перестав приглашать менеджеров из забугорья, а доверив руководство собственным подданным (разумеется, немецкого происхождения, но про туземцев никто не вспоминал по умолчанию).

Все? He-а. Помимо прочего – в соответствии с духом времени – Якоб, как большой, инициировал поиск колоний. Сперва, правда, попросился в партнеры к британской Ост-Индской компании, но затем, сообразив, что с жуликами толку не будет, начал играть в реальную конкисту. И очень даже не без успеха: в Африке у местного царька был куплен островок и участок земли на материке, близ реки Гамбии, построены форт и поселок, началась торговля – всем, чем душа пожелает, кроме (особый приказ Якоба) невольников. Такая щепетильность, кстати, крайне бесила капитанов работорговых флотилий, шаставших у берегов Черного континента на предмет скупки, но чиновников, рисковавших за взятки нарушать запрет, согласно инструкциям из Митавы, увольняли с конфискацией и без пособия. Ну и примерно то же происходило в Вест-Индии, где на купленном у англичан островке Тобаго выросли укрепленные поселки, именуемые исконно по-латышски – Якобсфорт, Казимирсгафен и Фридрихсгафен, – и обо всем этом, кстати, нынешние латвийские историки обожают поминать, как о свидетельствах славного прошлого их маленькой, очень суверенной нации.

Помни о Поликрате

В общем, как писал современник, проезжавший через Курляндию примерно в 1655-м, когда Якоб праздновал пятнадцатилетие пребывания у руля: «Нет слов, чтобы описать блаженство и богатство этих благословенных краев. Достаточно сказать, что в тавернах почтенные бюргеры, мастера, торговцы и знатные господа, владеющие землями, совместно с матросами, портовыми поденщиками и прочим простым людом, дружно поднимают кружки с добрым пивом за здравие любимого герцога». И было отчего. Любимый герцог ежедневно и ежечасно оправдывал доверие подданных. Справедливо именуя себя «первым работником Курляндии», он пахал как вол: лично курировал основные объекты, не позволяя себе даже послушать музыку, до которой был крайне охоч, вел активную дипломатическую работу, простив долги императору Священной Римской империи, получил наследственный титул германского имперского князя, тем самым введя род Кетлеров в сливки европейских элит. И сверх того, крепя авторитет в «верхах», умел, не притворяясь, добиваться признания «низов». Во всяком случае после 28 февраля 1648 года – когда герцог едва не погиб, спасая из проруби нескольких либавских детишек, – его популярность в массах достигла максимума, вообще возможного для человека, который еще жив.

Неудивительно, что в какой-то момент имя Якоба Кетлера стало своего рода критерием успеха. Якобу завидовали. Якобом восхищались. На Якоба старались равняться мелкие германские князьки, а князья покрупнее вступали с ним в уважительную переписку, прося совета и консультации по самым разным вопросам. И только сам Якоб – это видно по сохранившимся письмам периода расцвета – смотрел на ситуацию трезво. Не знаю, слышал ли он что-то о Поликрате и его перстне (скорее, как культурный человек, слышал), но даже если и нет, оснований для тревоги хватало. Дальновидный аналитик, он наблюдал, как страшно разорила Европу беспощадная Тридцатилетняя война, по счастливому случаю, не затронувшая Прибалтику, предвидел неизбежность очередной, окончательной схватки Швеции с Польшей – и боялся. Прекрасно понимая, что его крохотное «княжество в табакерке» может быть уничтожено в любой момент, и поделать с этим ничего нельзя. Разве что попытаться объявить нейтралитет и добиться от потенциальных участников будущей войны гарантий уважения этого нейтралитета.

Вот ради этого зыбкого, почти невероятного шанса, проявив чудеса дипломатического искусства и не жалея денег, герцог добился созыва специального конгресса в Любеке. А там, пару лет поговорив, представители заинтересованных сторон, включая Польшу, при участии Франции, главной победительницы в прошедшей войне и практически гегемона Европы, дали-таки гарантии, что Курляндия, ежели что, вправе остаться в стороне от конфликта, при том единственном условии, что дом Кетлеров станет снабжать всех, кто потребует, продовольствием. И это, конечно, было огромной дипломатической победой, но в реальной жизни, где правила диктует сила, победа была хуже поражения. Просто потому, что когда война все-таки началась, в первые же ее дни генерал Роберт Дуглас, командующий шведскими войсками в Прибалтике, без всяких разговоров ввел в Курляндию войска, в ночь с 28 на 29 сентября 1658 года овладел Митавой и, после категорического отказа герцога присягнуть Стокгольму, объявил Якоба и его семью «пленниками Трех Корон» – и плен, сперва в Риге, а потом в Ивангороде, оказался далеко не формальностью: Кетлеров, вымогая присягу, держали в настолько тяжелых условиях, насколько это допускали приличия времени, порой угрожая и казнью. Тем не менее Якоб твердо отказывался признать верховную власть Швеции, заявляя, что лучше умрет на плахе, и в конце концов стойкость оправдала себя: война, окончившись ничем, оказалась все же выгоднее для Польши, и по Оливскому миру герцога в июле 1660 года освободили, взяв на прощание клятву, что «мстить шведам не будет, а будет верным другом».

Глава VIII. Доктрина ограниченного суверенитета (2)

Горький привкус полыни

По свидетельству очевидцев, в герцогстве Якоба встречали на коленях, как Спасителя. В него верили исступленно, и только сам он, видимо, понимал, что вернуть старые добрые времена нельзя: все, созданное годами упорных трудов, было разрушено. Заводы обратились в прах, лучшие кадры погибли или, если повезло, разбежались. Флот погиб, а что осталось – угнали, торговля ушла в глубокий минус. Колонии и на Гамбии, и на Тобаго – явочным порядком присвоили то ли голландцы, то ли англичане, а отдавать, естественно, не собирались, и никакие арбитражи тут никакой роли уже не играли. В общем, герцог вернулся на пепелище в полном смысле слова: первое время, пока не нашелся сколько-то подлежащий экспресс-ремонту особняк, пришлось даже жить на съемной квартире. Все это не могло не сказаться на уже совсем немолодом человеке: буквально за два-три месяца герцог, стойко перенесший тяготы плена, полностью поседел, ссутулился, стал хуже видеть и, как говорят, «постарел на десять лет».

Тем не менее, что бы ни было на душе, в работу он впрягся мгновенно, стараясь подавать пример уцелевшим подданным, и хотя, конечно, строить не ломать, кое-что получалось. Тем паче что дворянство, потерявшее в годы войны практически все, особо права не качало, доверив герцогу, таланты которого были общеизвестны, практически диктаторские полномочия, которыми тот и воспользовался, взяв под контроль города. С этих пор местное начальство вновь, как при Готгарде, утверждалось в должностях герцогом, и герцогские же чиновники курировали налоговую сферу, включая мельничные сборы. И телега стронулась. Понемногу вновь вступали в строй заводы и фабрики, ожил, хотя, конечно, не в старых объемах, торговый флот, а в 1664-м, в результате долгих и сложных переговоров с Лондоном, Митаве удалось добиться пусть и не возвращения краденых колоний, но, по крайней мере, неких «преимущественных прав» в торговле с Гамбией и Тобаго.

В целом, судя по церковным метрическим книгам, четко зафиксировавшим медленный, но стабильный рост населения в третьей четверти XVII века, с этого момента на пепелище, еще недавно называвшемся «блаженной Курляндией», вновь начинается подъем, экономика и производства крепнут – но за все нужно платить, и Якоб дряхлеет день ото дня. А в 1676-м, после смерти любимой супруги, переносит инфаркт, после чего понемногу отходит от дел, стараясь лишь, насколько хватает сил, подбирать толковых и не очень вороватых сотрудников. Сам Якоб в письмах именует это время «грустной моей осенью», теряет интерес к жизни и в начале 1682 года умирает, высказав перед смертью надежду на то, что сыновья, Фридрих Казимир и Фердинанд, «постараются работать на благо Курляндии не хуже, чем старался я».

Тусклые краски заката

Определенные основания у бедняги Якоба были. Сыновей своих – к моменту смерти отца уже взрослых – он воспитывал в тех понятиях, которых придерживался сам, включая верность Варшаве, ответственность перед Курляндией и полный отказ от алкоголя. К тому же наследник, кронпринц Фридрих Казимир, по общему мнению, многое унаследовавший от покойного батюшки, искренне хотел продолжать его труды. Вот только масштабы не совпадали. Фридрих был копией Якоба даже внешне, но, так сказать, в уменьшенном варианте, и случись ему принять край в процветающем состоянии, он, безусловно, смог бы поддержать стабильность. А вот в имеющейся ситуации, увы, не тянул. Хотел, но все время что-то срывалось. И к тому же, пережив тяжелые времена, да еще и женившись, после смерти супруги, по любви, на молоденькой, лет на 20 младше, прусской принцесске, хотел наконец-то пожить по-людски. Чтобы дворец сиял, как у взрослых, чтобы были шикарные обновки, балы, праздники и настоящая соколиная охота, чтобы при дворе пели кастраты из Италии, а на парадах блистала настоящая армия, пусть хотя бы небольшая – 66 конных лейб-гвардейцев, 95 пехотинцев и 70 драгун. А на все это требовались деньги, и все, что удавалось получить с возрождаемых предприятий, вместо того чтобы идти в дело, вылетало в трубу под сладкие песни импортных скопцов, так что – донерветтер! – приходилось лезть в долги, закладывая имения, и повышать налоги, а это никак не укрепляло любви подданных к его светлости. В связи с чем подданные усиленно стучали в Варшаву, науськивая поляков на законного суверена, который-де мог бы материально поддержать матушку-Полыпу, а вместо того тратит деньги непонятно на что.

Впрочем, на век Фридриха Казимира хватило. Он ушел из жизни 22 января 1698 года, оставив престол маленькому, очень позднему сынишке Фридриху Вильгельму, всего пяти с половиной лет от роду. По закону регентство должно было перейти к верховным советникам, избранным ландтагом, но Варшава внесла свои поправки, передав должности опекуна и временного правителя младшему брату Фридриха Казимира – принцу Фердинанду, мужику пожилому, считавшему себя незаслуженно обойденным и тоже желавшему красиво пожить. Что крайне не нравилось местным элитам, с которыми Фердинанд еще и не дружил. Но поляки исходили из того, что верность претендента несомненна, а это, сто дзяблув, самое главное. И надо сказать, были правы: когда грянула Северная война и Карл XII разбил поляков под Ригой, где принц Фердинанд командовал артиллерией и стоял до конца, когда и конница, и пехота Речи Посполитой уже обратились в бегство, регент Курляндии отказался от контактов со шведами и предпочел эмигрировать в Данциг. Это было красиво, но не более того, – а герцогство, оставшись без верховной власти (маленького Фридриха Вильгельма успели вовремя увезти в спокойную Германию, к прусским родственникам мамы), стало добычей гоняющихся друг за другом русской и шведской армий, причем «ординарные» бедствия войны были усугублены жуткой эпидемией чумы. А на фоне всего этого кошмара несчастные Курляндию и Земгалию, помимо «большой», терзала еще и маленькая, «внутренняя» война: герцогиня-мать, объявившая себя регентом, и Фердинанд, сидящий в Данциге, боролись друг с другом за власть, и бед от этих разборок было очень много. Разумеется, именем герцога, плотно запертого у германской родни без права переписки.

И вот в такой-то ситуации на симпатичного, очень толкового и доброго – его письма сестрам это подтверждают – мальчишку обращает внимание лично Петр Алексеевич, проходящий курс лечения на немецких водах. А обратив, всерьез заинтересовывается. Война за «окно в Европу» уже идет полным ходом, и Курляндия царя весьма интересует, тем паче что дома имеют несколько племянниц на выданье, и юный герцог – очень хорошая партия, особенно если его правильно воспитать и ориентировать. Решение стремительный государь принимает быстро, а далее – уже дело техники: в Берлин идет запрос, Берлин не возражает, после чего верховные советники, не спрашивая ни маму, ни тем более Фердинанда, в ноябре 1709-го, за год до положенного срока, объявляют принца совершеннолетним. А в мае 1710-го года юноша, уже в статусе полноценного герцога, прибывает в Курляндию, где уставшее от постоянных разборок население встречает его овациями, тем паче что очень скоро становится ясно: Фридрих Вильгельм не только тактичен и умен, но и реально намерен работать на благо страны, мечтая быть таким, как ставший легендой дедушка Якоб. Однако долго длить идиллию времени нет: герцога уже ждут в Петербурге – женить, знакомиться по-настоящему и давать инструкции.

Анютины глазки

Казалось бы, все складывается, как нельзя лучше. Жених пришелся ко двору, понравившись решительно всем; в невесты из имеющихся царских племянниц выбрали Анну, приятную, по тогдашним отзывам, очень скромную девушку; ребята – это отмечено в посольской переписке – глянулись друг дружке, и И ноября 1710 года состоялось венчание, а затем, как положено, свадьба, затянувшаяся на два месяца. Вот только беда – праздновали по-русски, со всеми полагающимися нюансами, и открутиться от неизбежного юнец, ни разу в жизни (как и дед, как и отец) не пробовавший ничего крепче легкого пива, не мог ни при каких обстоятельствах. Новая родня – в первую очередь дядя Петер, не выпить с которым было немыслимо, – просто не понимала отказа. Так что пришлось. Не пригубляя для приличия, а наравне со всеми, под бесконечное «А теперь за…». И в конце концов, с честью выдержав испытание и признанный своим в доску, Фридрих Вильгельм, едва успев (если успев, – тут мнения разнятся) стать реальным мужем, скончался по пути домой 21 января 1711 года, не успев даже вновь увидеть свое герцогство. Кто-то на эту тему уклончиво пишет «от некоей болезни», кто-то более конкретно – «застудившись», но многие, особенно современники, предпочитают многозначительно ссылаться на волю Божью, которая неисповедима.

Естественно, все были огорчены. Естественно, Анна в первую очередь. Она долго плакала, а потому, похоронив супруга, попросилась домой, но дядя имел иные планы, на всяческие ми-ми-ми ему было плевать, и молодая герцогиня, деваться некуда – осталась в Курляндии в ранге вдовствующей и правящей. Естественно, под присмотром людей из России, шефом которых был лично Александр Меншиков, завязавший оживленную переписку с митавской элитой, в основном о политике, но, в частности, и на предмет возможного выдвижения себя, любимого, в герцоги. Ясно, что такое положение дел нравилось не всем. В первую очередь выдвигал претензии беглый Фердинанд, интересы которого лоббировала Варшава, причем на крайний случай «данцигский сиделец» готов был удовлетвориться и доходами с герцогства – но на его метания в Петербурге внимания не обращали. Меншиков уже вполне открыто чистил место под себя, и как только Петра Великого не стало, занялся вопросом всерьез. Однако не преуспел: опасаясь попасть в полный ощип, курляндское «шляхетство» пригласило на смотрины Морица Саксонского, внебрачного сына польского короля Августа Сильного, прославленного силача, красавца и бабника. И очень мудро поступили: молодой орел, внешне похожий на фатера, но куда талантливее (позже он станет великим полководцем), мгновенно обаял крошку Анхен настолько, что она не отказала ему решительно ни в чем, а спешно собравшийся ландтаг единогласно проголосовал за стремительного бастарда, рекомендовав и так на все уже готовой Анне отдать ему руку, а также сердце. Параллельно в Варшаву помчался курьер с просьбой срочно утвердить выбор сословия и герцогини, тем паче, что данный выбор был подтвержден и специальным посланником Парижа.

В Петербурге такому повороту, естественно, совсем не обрадовались. Меншиков посовещался с Екатериной, императрица высказала Августу «фэ», и польский король, прочно сидящий на русских грантах, мгновенно изменил свое мнение, велев сыну возвращаться и не делать глупостей. Правда, судя по всему, принимая столь взвешенное решение, Август на минуточку забыл себя в молодости, а Мориц, хоть и бастард, во всех отношениях – кроме мозгов, которых у него хватало, – будучи копией отца в юности, берегов не видел. Так что на требования папеньки он отвечать не стал (от слова «вообще») и продолжал принимать присяги на верность, параллельно выезжая с герцогиней на долгие прогулки с ночевками. В итоге дошло чуть ли не до войны. Сильный отряд, посланный из Варшавы вразумлять шалопая, приблизившись к дому Вельмница, где шалопай снимал этаж, напоролся на огонь, отошел, перегруппировался, начал атаку по всем правилам военного искусства, и хрен знает, чем бы все кончилось, не пришли Анна еще больший отряд, выручивший милого друга из осады. После чего милый друг вообще переселился во дворец и заявил, что вступает во все права, включая супружеские.

Глава IX. Доктрина ограниченного суверенитета (3)

Леди Макбет Митавского уезда

Скандал вышел знатный, на всю Европу. Морицу аплодировало все «высшее общество» от Лиссабона до Дрездена, над Августом деликатно посмеивались, а по поводу России возмущенно качали головами: дескать, нельзя терпеть столь наглое вмешательство во внутренние дела чужих вассалов. И вполне возможно, любовники добились бы своего – тем паче что Екатерина скончалась, Меншиков пал, а избрание Морица было подтверждено вновь внеочередным ландтагом, умей лихой бастард хоть чуточку спорить с гормонами. Этого, однако, от Бога дано не было. Вместо того чтобы какое-то время вести себя прилично и дождаться формального бракосочетания, после чего дать волю натуре, он пошел по бабам столь беспардонно и вразнос, отмахиваясь от занудливой невесты, что Анна, хоть и любившая без памяти, оскорбилась. А страшнее обиженной и разлюбившей женщины, известное дело, зверя нет, и Морицу пришлось ощутить этот факт на себе в полной мере. Анна сказала «Нет!», а когда бывший возлюбленный уперся, собрал сторонников и заявил претензии на престол, в Питер, к «братцу Петеньке» пошло письмо с просьбой о защите и в конце концов из Риги явились войска, окружившие укрепления, воздвигнутые Морицем на маленьком островке, так что ему пришлось спешно спасаться – речь вполне могла идти и о Сибири, – переодевшись в непонятно чьи обноски.

Ближайшим итогом всей этой оперетки стало резкое изменение характера Анны. Переболев тяжелой «нервической горячкой», герцогиня встала на ноги совсем иным человеком: полная, немного замкнутая и очень доверчивая молодая дама сделалась вспыльчива, надменна, крайне властна, сурова до бессердечия, начала попивать крепкое – и перестала кому бы то ни было верить. Кроме очень красивого парня по имени Эрнст Иоганн, по фамилии Бюрен, а по происхождению – то ли такого мелкого дворянина, что зарабатывать на жизнь ему приходилось на конюшне, то ли и вовсе простолюдина. Впрочем, вопросы генеалогии герцогиню не волновали: ей вполне доставало и того, что Эрнст Иоганн по собственной воле сидел рядом, когда она валялась в бреду, был с ней неподдельно (по письмам это видно) искренен, нежен и, судя по всему, действительно ее любил. При этом ничего не прося для себя – да и просить у нищенки было, в общем, нечего. С этого момента и навсегда личная жизнь Анны определилась, а в 1730-м, как известно, золушка из Митавы сделалась всемогущей российской императрицей, увезла с собой в Петербург всех, кто был к ней хоть сколько-то добр в трудные времена, – и все пошло совсем иначе, нежели раньше. Курляндия, которую она особо не любила, отныне интересовала ее только с точки зрения интересов России, и вопрос с уже не нужной ей самой маленькой короной она рассматривала исключительно в этом ракурсе, уже в качестве главного арбитра, уже имея собственное мнение насчет наилучшей кандидатуры.

Далее пошла форменная чехарда. Морица, рискнувшего приехать в Петербург поиграть на старых струнах, практически пнули под зад, старому, но законному герцогу Фердинанду, при всех реальных правах и польской поддержке, порекомендовали «здорова ради» в оставшуюся без высшей власти Курляндию носа не совать – что он и выполнил. И когда стало понятно, какое конкретно решение этого вопроса нравится Анне, новый король польский Август III, плюнув на все права еще живого Фердинанда, предложил курляндскому дворянству «лучшую кандидатуру из возможных». Ага. Именно. «Благородного рыцаря Эрнста Иоганна Бирона». С приложением справки от французского герцога, подтверждавшего, что шевалье Бюрен на самом деле его родственник, потомок Биронов, отбывших крестить балтийских язычников еще во времена епископа Альберта. Тем самым вопрос был принципиально решен, а приятные подарки из России окончательно убедили митавскую элиту в том, что от добра добра не ищут. Вот только сам Бюрен – вернее, Бирон – согласия не давал. И не из кокетства: Анна настаивала и даже бранила, но при живом Фердинанде он занимать престол отказывался. Возможно, конечно, что не хотел нехороших шепотов в Митаве, но вряд ли: переезжать туда он все равно не собирался – так что, скорее всего, таки по этическим соображениям. Очень не исключаю: при всем том, что о Бироне и «бироновщине» полагается говорить только плохо, есть основания считать, что это в основном наветы, а был Эрнст Иоганн вполне порядочным человеком.

Без руля и без ветрил

Как бы то ни было, 4 мая 1737 года, когда со смертью 82-летнего бездетного Фердинанда род Кетлеров пресекся, согласие наконец было дано. Вскоре Эрнст Иоганн, давший наконец согласие, был единогласно признан сословиями Курляндии и утвержден польским сувереном, после чего в совершенно нищий край пошли русские дотации, герцог, хотя и издалека, вникал в дела, уделял особое внимание городским элитам – и жить стало легче. Но, как известно, ненадолго, всего лишь до 1740 года, когда не стало Анны. У Эрнста Иоганна начались неприятности, завершившиеся поездкой в Сибирь, а в герцогстве, оказавшемся этакой «соломенной вдовой», наступила эпоха хаоса. Вновь один за другим пошли тощие годы, все грабили всех, обзавестись хоть каким-то гарантом не позволяли соседи – и что самое интересное, лучшим вариантом, при всех разногласиях, считался все-таки «сибирский сиделец», которого любили горожане и очень многие «юнкеры».

Впрочем, пока была жива Елизавета, об этом можно было только мечтать, а поскольку безвластие становилось уже совсем невыносимым, по просьбе все того же Августа III могущественная союзница сочла возможным не возразить против приезда в Митаву его сына Карла, который в 1759-м и был торжественно провозглашен герцогом. Но далеко не всеми: основная часть курляндских элит по-прежнему симпатизировала Бирону, да к тому же новый босс решил собирать налоги для Варшавы и в конце концов стычки между «эрнестинцами» и «каролинцами» на улицах городов начали напоминать гражданскую войну. Но все-таки пронесло. Елизавета скончалась, после чего состарившийся, но все еще очень красивый Эрнст Иоганн был срочно возвращен из ссылки и получил разрешение уехать в свою столицу.

Решительно все современники событий и большинство исследователей сходятся на том, что старый герцог возвращался в Митаву с самыми лучшими намерениями, толковыми планами и финансами для их реализации. В связи с чем, когда после разоружения русскими войсками гвардии «саксонского гостя» Эрнст Иоганн в январе 1763 года въехал в свою столицу, встречали его вполне радостно. Однако, разумеется, не все. «Польская партия», предвидя ротацию и потерю кормушки, злилась, польский сенат обвинил «эрнестинцев» в совершении политического преступления и на улицах уже позвякивали саблями, – однако в самый решительный момент у «альтернативного герцога» не выдержали нервы. Карл отрекся, уехал из Митавы, а через несколько месяцев умер его отец, Август III, почил в Бозе, после чего «саксонская интрига» исчерпала себя. Новый же пан круль, Станислав Понятовский, ставленник России, естественно, Бирона признал. Но мира в герцогстве все равно не было, причем позиции противников были сугубо меркантильны, то есть при пустой кормушке непримиримы, и в конце концов престарелый Эрнст Иоганн в 1767-м «во имя спокойствия и примирения» отрекся от престола и навсегда покинул Митаву, передав пост сыну Петру, – и началась полная анархия. Денег не было, закона не было, зато при дворе на питерские дотации веселились вовсю, никакого интереса к политике не проявляя, а в конце концов устав от докучливых подданных, его светлость вообще плюнул на все и на целых три года укатил в Европу, где по пути приобрел несколько престижных и доходных имений.

Трофейная Германия

По сути, начиная с этого времени государства уже не было. Была пародия, усугубленная анархией. Ландтаги собирались, прерывались в связи с мордобоем и распускались, а через месяц все шло по новому кругу. Торговля сошла на нет в связи с грабежами на дорогах, а поскольку за бандами стояли местные лендлорды, жаловаться было некому. Уголовщина, крышуемая с самого верха, процветала и в городах, где стало опасно ходить даже днем, в сельской местности закона и правил не было вовсе, а жалобы в Варшаву, после первого раздела ушедшую в глухое пике, уже не помогали. А самое страшное, в ситуации форменного голодомора, впервые за пять веков взыграл инстинкт самосохранения у «туземцев», ранее смирных и совершенно незаметных: они не выдвигали никаких лозунгов, они просто толпами врывались в поместья, забивали палками всех, кто сопротивлялся, и растаскивали все съестное и не съестное, а бороться с ними было некому (прикормленные банды сами боялись озверевших крестьян), и ждать помощи тоже ниоткуда не приходилось.

В такой ситуации, когда герцогская власть формально была, но фактически не существовала, а в Варшаве о Курляндии просто-напросто забыли и вспоминать не хотели, дворянство края, по ходу склок, как-то незаметно задумалось о том, что с суверенитетом нужно кончать. Вопрос заключался только в том, как сделать это юридически красиво (тут всем было ясно, что следует дождаться конца Польши, который прогнозировали все), а главное, под кого лечь после того. Тут мнения, естественно, расходились: городские «нобили», мастера и торговцы, а также примерно две трети дворян победнее симпатизировали России, «магнаты» (27 семей) предпочитали слиться с родственной Пруссией. Однако в Берлине к идее отнеслись без ажиотажа. То есть против присоединения пары вкусных портов никто ничего против не имел, однако брать на себя заботы по восстановлению совершенно разрушенной экономики края хозяйственные «старшие братья» не намеревались категорически, разве что в случае, если Россия выдаст беспроцентный долгосрочный кредит. Россия же, со своей стороны, ничуть не возражала против ухода Митавы под Берлин, но оплачивать это удовольствие категорически отказывалась. И в конце концов, в очередной раз разбив лоб о берлинские стены, барон Отто Герман фон Ховен, бывший лидер «каролинцев», вождь «прусской» партии, потомственный враг Биронов и России, лично поехал к Екатерине, которую, в ходе аудиенции, умолял «пощадить и спасти Курляндию». На что Матушка в тот момент – лето 1792 года – не ответила ни «да», ни «нет», но былого врага обласкала и дала денег на восстановление хозяйства. После чего все сомнения «прусской» партии рассеялись, как роса на рассвете, и она перестала существовать, слившись с «российской».

А в январе 1795 года, когда, в связи упразднением Речи Посполитой, курляндский ландтаг освободил себя от присяги Польше, объявив о полной независимости герцогства, наступила развязка. Пышно отметив сбычу вековых мечт, господа делегаты при полном непротивлении сторон утвердили и обращение к Екатерине, «препоручая Ее Величеству дальнейшее устройство Курляндии и Земигалии таким образом, каким ей самой будет угодно». О живом и законном герцоге Петре не вспомнил никто, разве что два министра отказались подписать манифест, заявив, что полностью согласны со всеми принятыми решениями, но, будучи на государственной службе, хотят сохранить уважение его светлости. Объяснение было принято, герцогу, незадолго до того уехавшему в Петербург, направили курьера с сообщением, что отныне он – никто и может опять стать кем-то, только ежели в Петербурге так решат, и в Петербурге решили. В конце марта второй и последний Бирон был приглашен к императрице, спрошен, предпочтет он герцогство или деньги, выбрал деньги (очень большие), отрекся от титула и в августе навсегда покинул Курляндию, уехав в одно из своих саксонских имений. Матушка же, приняв в апреле присягу представителей курляндской элиты, милостиво указать соизволила, что население вновь учрежденного Курляндского наместничества обретает – «в соответствии с сословием» – все права дворянства и мещанства российского, сохранив за собой и все привилегии, ранее ему принадлежавшие. О латышах, конечно, не было ни слова – за отсутствием латышей, – но особая оговорка о «надобности впредь избегать тиранства над крестьянами под угрозой гнева Государыни» в одном из актов содержалась, и это был первый в истории документ, где вопрос о недопустимости превращения туземцев в скот хоть как-то поднимался.

Вот и все.

Но память обо всех этих событиях, в частности, разумеется, и о наглости «русских варваров», захвативших кусочек Европы и помешавших Европе разрастись на восток, никуда не девшись, легла в коллективное цивилизованное подсознание, стала основой для непреходящей неприязни. Хотя, следует отметить, на тему Курляндии, весьма пребыванием в составе Империи довольной, в XIX веке претензий России не предъявляли. Ее активно поругивали, а затем и хором осуждали – главным образом за «угнетение бедной Польши», по сей день считающееся показательным, можно сказать, хрестоматийным примером «русской агрессивности».

Глава X. Очень белый орел

Скажем сразу: изначально никто никого не тиранил. Воевали стародавние русичи со стародавними же ляхами еще во времена былинные, но по-соседски, даже, пожалуй, по-братски, как все тогда – за право рэкетировать порубежные области. Поляки, правда, аппетит имели покруче. Если русичи даже в периоды, когда Польша лежала в руинах (как было в конце XII века), а Русь, наоборот, сияла и порхала, ни на что, кроме десятка мелких городков, не претендовали, то польские братья при малейшей возможности добирались аж до Киева, как правило, по приглашению группы товарищей (в 1015 году – Святополка, в 1069 году – Изяслава), однако оба пытались задержаться навсегда, и выставлять «интернационалистов» русичам приходилось методами, далекими от политкорректности. Однако, повторюсь, все было в рамках правил. Тем более понять поляков можно: грабить хотелось, как всем, а шкала возможностей была обидно коротка: ежели русичи при желании могли хоть на Хазарию сходить, хоть аж на Царь-град, то Польшу с запада подпирали хмурые немцы, с юга – чехи, с немцами тесно повязанные, а с севера – вообще море. Да и позже особо делить полякам с Русью было нечего.

Зато Великое княжество Литовское (ВКЛ) – совсем иное дело. Если поляки от всех русских земель отщипнули близлежащую Галичину, успешно переварив которую дальше не двинулись (далеко и сил маловато), то ВКЛ (к собственно Литве имеющее отношение примерно такое же, как нынешняя Нормандия к викингам), наряду с Московией, оказалось одним из двух центров формирования русской государственности. И, натурально, конкурентом. А коль скоро так, то войны разгорались часто и с ожесточением тем большим, чем острее свежая, с пылу, с жару, «литвинская» элита ощущала потребность в самоидентификации. В смысле, чем больше хотела отличаться от восточных собратьев. Именно поиск самоидентификации в конце концов привел верхушку ВКЛ (мнение большинства населения мало кого волновало) к уходу из православия в католичество, а затем и к полной интеграции с элитой Польши. Впрочем, излагать подробности этого процесса не время и не место (кстати, нынче на Украине «верхи» при полном пренебрежении мнением «низов» идут тем же путем, что и пятьсот лет назад, – с той, правда, разницей, что сами далеко не Рюриковичи).

Главное для нас то, что к концу XVI века, точнее – в 1596 году, Польша съела Великое княжество. При полном непротивлении тамошних элит. Юридически, конечно, не совсем уж съела, но по факту – съела безусловно, став фундаментом и ведущей силой нового союзного государства – Ржеж Посполиты (РП). И помимо разных приятных преференций – ясен пень – унаследовала от него геополитическую концепцию. Однако с начала XVII века парадигма радикально изменилась. Если для ВКЛ речь шла о воссоединении русских (православных) земель, то в понимании Польши «натиск на Восток» был элементарной конкистой, по сути, мало чем отличавшейся от экспансии первых крестоносцев в Палестину или испанских идальго в Америку и точно так же оформленной идеологически (цели, как всегда, были вполне прозаическими, но официально маскировались заявлениями о необходимости обращения «схизматиков» в истинную веру и защиты Европы от «восточных варваров»), С этого момента противостояние стало, так сказать, мировоззренческим, а значит – непримиримым. К слову, этим и объясняется, в частности, продолжительность и ожесточенность «смутных времен» в России: Москва вполне готова была принять польского королевича в цари и пойти на объединение с РП, как наследницей ВКЛ, но не стать владением Польши, как «форпоста Европы»; Польша же, со своей стороны, рассматривала Московию как лакомый кусочек и неисчерпаемый ресурс наделов с крепостными для безземельных «младших сыновей». Так что поступок Сигизмунда, не отпустившего в Россию своего наследника, уже юридически объявленного царем, а самолично двинувшегося с войском на Москву был вполне закономерен.

Впрочем, эти нюансы, при всей их важности, нас интересуют как констатация, вдаваться в подробности незачем. Отметим лишь, что в течение XVII века Ржеж Посполита, воюя на всех фронтах, в том числе и с собственным православным населением, не желавшим быть «индейцами», надорвалась, а к середине XVIII столетия о ней едва ли можно было говорить как о независимом государстве. Более того, и как о государстве вообще – тоже. Даже не потому что страной правили саксонские курфюрсты (они как раз носили корону на правах личной унии, так что ни о каком подчинении Саксонии речи не шло), а в том, что страной никто не правил. В итоге непростых перипетий РП в смысле внутриполитического устроения оказалась всемирным уникумом, аналогий не имеющим. Король был пешкой. И, как правило, ничтожеством (обжегшись в конце XVII века на Яне Собеском, солидные люди зареклись повторять ошибку, выдвигая в зиц-председатели тихую серость). Страной правило дворянство. Все, без исключений. И магнаты-сенаторы, и шляхетная мелкота, и вообще безземельные голодранцы при гербе формально были абсолютно равны; каждый мог избирать на местных сеймиках депутатов большого сейма, и каждый мог быть депутатом избран.

Это была в полном смысле слова Res Publica, управляемая всем народом. То есть, конечно, не всем, но огромной его частью. Ибо польская шляхта была весьма и весьма многочисленна, и в процентном отношении соотношение политически полноправных граждан к населению государства в целом намного превышало соответствующие показатели в таких классических республиках, как швейцарские кантоны или провинции только-только возникших Нидерландов. Более того, решения как сеймиков, так и сейма считались действительными лишь при условии полного единогласия. Даже один голос «против» отменял решение, вне зависимости от того, кто крикнул «Veto!», почему и насколько важен был для государства запрещенный законопроект. В таких условиях демократия бушевала вовсю. Магнаты – равные среди равных, один голос у каждого – сидели на сеймах, даже не прося слова; рвали рубахи на груди рядовые шляхтичи. Но эти новенькие рубахи, как, впрочем, и все остальное, было подарено им теми же магнатами, в чьих владениях проходили сеймики. В итоге, разумеется, проходили только проекты, предварительно согласованные «большими братьями», если же согласовано было не все, дело доходило до роспуска сейма, а то и до сабельной рубки. А поскольку интересы магнатских групп были противоположны, никаких серьезных решений на сеймах не принималось вообще; дела делались на местах, закона не было, а магнатские группировки, стремясь нарастить потенциал, шли на любые компромиссы с совестью. Что, естественно, не могло не вызвать интерес иностранных дипломатов. И не только…

Глава XI. Русская рулетка

Что состоянием Польши (для краткости будем говорить так) не могли не воспользоваться соседи, понятно. И не только соседи. Однако более всего бардак был выгоден России, в отличие от католических стран справедливо считавшей Польшу врагом идейным и постоянным, а следовательно, заинтересованной в ее максимальном ослаблении. Что, по указаниям из СПб, и претворялось в жизнь. Благо особенно и вмешиваться не нужно было. Достаточно было играть на местных противоречиях. А с 1734 года, после смерти Августа Саксонского, старого и покорного друга России, и провала операции по продвижению на престол кандидатуры Версаля, российское посольство стало в Кракове примерно тем, чем является амбасада США в сегодняшнем Тбилиси, – вплоть до последнего слова в вопросе о кандидатуре «пана круля». Сперва им стал сын Августа, тоже Август, а позже, в 1764-м, Станислав Понятовский, отставной «милый друг» российской Императрицы и ее прямой ставленник. Вместе с тем рост влияния России очень не нравился другим соседям Польши. В первую очередь и по очевидным причинам, естественно, Австрии. Но и Пруссии, в эпоху Фридриха II быстро поднимающейся с колен, не меньше. Пруссия стремилась к Балтике, поставив основной политической целью на северном направлении «связать» собственно прусские земли с Бранденбургом, и обойти Польшу в рамках этой задачи не могла. Так что Фридрих интриговал вокруг «больного человека Европы» вовсю. Системно. От массированного вброса на польский рынок фальшивых, но очень качественных денег до агитации среди немецкого населения польской Померании, заявляя при этом о своей готовности стать гарантом интересов польских протестантов, прозябавших в статусе людей второго сорта, довольно близкого к нынешнему статусу «неграждан» в странах Балтии.

Действовал Берлин аккуратно, но очень напористо: руки у России к 1766 году были связаны назревающей и уже практически неизбежной войной на Балканах. Однако и оставить прусские претензии без внимания СПб не мог. В итоге была инициирована встречная инициатива, ставящая во главу угла судьбу православного населения. Благо поводов имелось достаточно: к середине XVIII века положение «схизматиков» в ультракатолической стране стало из неприятного – невыносимым. Земли Правобережной Украины, оставшиеся после войн минувшего века «пiд ляхами», активно раздавались польским шляхтичам. Естественно, вместе с мужиками. При этом, в отличие от выбитых в Хмельниччину магнатов «литвинского корня», новые паны видели в живой собственности только скот. Былые вольности ушли в легенду; от казачества как сословия осталась только пара тысяч стремительно вырождающихся запорожцев да «надворные казаки» – дружины православных наемников, охранявших усадьбы хозяев-католиков от налетов гайдамацких банд, которыми кишмя кишел край. Удавку накинули даже на православную церковь, фактически ведя дело к ее выживанию с Правобережья – крещение «схизматиков» в «правильную веру» рассматривалось как прививка от симпатий к православной России (что, кстати, опять-таки напоминает происходящее на современной Украине). Однако, в отличие от XVII века, теперь «быдло» оставалось быдлом, даже согласившись креститься слева направо.

Неудивительно, что в столь нервной обстановке чудовищный бандитизм, терзавший Правобережье, приобретает политический оттенок. Гайдамаки, в сущности, вульгарные криминалы, в глазах совершенно затюканных аборигенов становятся идейными борцами за православие и хоть какую-то справедливость, шайки разрастаются в многотысячные скопища, а православные батюшки святят ножи головорезам. Борьба с бандитизмом из разряда полицейских операций переходит на уровень армейских, а поскольку ведется силами частных армий, уровень озверения с обеих сторон зашкаливает за все представимые рамки. Вмешательство России становится абсолютно неизбежным: с одной стороны, ей совсем не выгоден хаос на границе, к тому же и потенциально опасный для самой Империи, с другой же – ситуация создает возможность разыграть ту же карту, что и Берлин, но в собственных целях.

В 1767 году, реализуя указания СПб, князь Репнин, российский посол в Варшаве, инициирует созыв сейма (впоследствии так и названного «Репнинским») с целью разработать меры по преодолению кризиса. Итогом работы сейма стало принятие «Кардинальных законов» – первой польской конституции, – включавших, в частности, и положение о свободе вероисповедания и уравнении православных и протестантов в правах с католиками. Это было великолепным упреждающим ходом, выбивавшим козыри из рук Берлина. Но это же вызвало истерику как у практически всемогущей Церкви, так и у душевладельцев Правобережья, чья безраздельная власть над жизнью и имуществом «быдла» слегка поколебалась. Правда, оспаривать мнение большинства в Варшаве, где «прогрессистов» надежно подпирали российские штыки, блюстители традиций не рискнули. Но на Правобережье полыхнуло всерьез. Провозглашенная в городе Бар «конфедерация» – военно-политическое объединение патриотов, готовых спасать Ойчизну от тлетворных влияний, – начала войну против всех подряд. Против гайдамаков (этим, впрочем, ее участники занимались и до того), против пана круля, «пляшущего под дудку москалей» и, натурально, против самих «москалей».

Дрались конфедераты не слишком умело (все же не регулярная армия), но храбро и довольно квалифицированно, поскольку неплохо натренировались на гайдамаках. Правда, помощи им не оказали ни Франция, на которую они очень надеялись, ни Турция, хоть и начавшая войну с Россией, но с самого начала ее терпящая поражения. Зато, вопреки надеждам, негласно поддержала Австрия, позволив разместить на своей территории штаб и базу движения, что мгновенно и реально усложнило операцию по принуждению конфедератов к миру. Более чем прозрачный намек на неудовольствие «излишним» влиянием СПб на Польшу был тотчас подхвачен Пруссией, уже без всяких ссылок на права человека и в едва ли не ультимативной форме потребовавшая «удовлетворения своих законных притязаний». Россия, разумеется, раздела не хотела. Но и идти на обострение резона не было: учитывая войну с Турцией, ресурсов на борьбу с конфедератами хватало в обрез, а ведь немало сил отнимало и усмирение гайдамаков, в 1768 году впавших в полное головокружение от успехов и всерьез вообразивших себя высокой договаривающейся стороной. Так что любой ценой сохранять status quo, гарантируя территориальную целостность Польши, у России не было возможности. Да, видимо, и заинтересованности, поскольку регионы, приоритетные для Берлина, СПб ни с какой стороны не волновали.

6 февраля в Вене было подписано российско-прусское соглашение о признании Россией прав Пруссии на соучастие в «польских делах», а 19 февраля 1772 года там же состоялось подписание «Пакта Черных Орлов» – договора об аннексиях, вполне устроивших Берлин. А также и Вену, которая, вполне справедливо опасаясь усиления Пруссии, требовала адекватных «компенсаций», взамен обещая более не помогать конфедератам. Ясно, что и СПб не собирался «блистать благородством» в ущерб себе. Так что в начале августа российские, прусские и австрийские войска одновременно вошли в «свои» области, после чего конфедераты, брошенные Австрией на произвол судьбы, сломались. Их операции становились все хаотичнее, и наконец 28 апреля 1773 года российские войска при поддержке австрийцев и войск короля Станислава взяли последний оплот сопротивления – Краков – спустя почти четыре месяца после того как Сейм, созванный по требованию Трех Орлов в конце 1772 года, оформил свершившийся факт юридически, ратифицировав соглашения о территориальных «уступках» Трем Черным Орлам. В целом по итогам событий Пруссия получила земли польского Поморья (с немалым числом жителей немецкого происхождения) и обширные земли Великой Польши, к Австрии отошли немалые территории Западной Галиции и южной, Малой, Польши, Россия же овладела большей частью современной Белоруссии и небольшими районами, примыкающими к ее балтийским губерниям. С точки зрения «качества» паритет был соблюден: самые большие по размерам территории достались России, самые населенные – Австрии, а наиболее экономически развитые – Пруссии. Однако следует отметить, что если Вена и Берлин наложили лапу на коренные польские земли, никогда им не принадлежавшие и населенные поляками, то СПб, сопротивлявшийся разделу до тех пор, пока это было в его силах, всего лишь сделал очередной шаг в традиционном противостоянии с наследниками ВКЛ за объединение «православных» регионов.

Нельзя сказать, что поляки совсем уж не сделали выводов из случившегося. Быстро набирала влияние «патриотическая» партия; с легкой руки ее лидеров в стране понемногу пошли реформы, направленные если не на установление твердой власти (это было попросту нереально), то, по крайней мере, на приведение системы управления хоть в какой-то порядок. Государственная структура из хаотичного непонятно чего была приведена в состояние, близкое к современной парламентско-президентской республике. Исполнительная власть передавалась Постоянной Раде из 36 избираемых сеймов (поровну от магнатов и шляхетства) советников под председательством избираемого пожизненно короля; Рада, разделенная на департаменты, являлась прообразом чего-то, более или менее похожего на нормальное правительство. Реальные преобразования начались и в экономической, и в культурной, и в военной сферах. Была упорядочена налоговая система, установлено регулярное жалованье чиновникам, что позволило наладить нормальный, хотя и не слишком полномочный государственный аппарат; вместо полностью изжившего себя ополчения и отрядов наемников появилась небольшая (30 тысяч), но постоянная армия, созданная на основе рекрутского набора.

И самое главное – пусть не сразу, но все-таки – дворянская «республика» признала необходимость ограничения собственных политических прав в пользу ранее бессловесного, но уже достаточно развитого в собственно Польше «третьего сословия». Итогом неспешных, но неплохо продуманных реформ стала принятая 3 мая 1791 года т. н. «Четырехлетним сеймом» новая Конституция, отменившая «репнинскую». Согласно новому Основному Закону, право на внутренние реформы провозглашалось исключительной прерогативой сейма, необходимость согласования их с Россией отменялась, РП из парламентско-президентской республики становилась республикой чисто парламентской (роль короля опускалась до кукольной). Постановлением «О сеймиках» из процесса принятия решений наконец-то исключалась мелкая шляхта, зато постановлением «О мещанах» в политику вводились крупные торговцы и предприниматели. Поскольку же главной политической целью «патриотов» было возможно более скорое «восстановление конституционного порядка на временно оккупированных территориях», регулярная армия была увеличена втрое, численность ее к концу 1791 года составила 100 тысяч штыков и сабель. В общем, все бы хорошо. Однако деятельность «патриотов» опиралась на активнейшую как политическую, так и экономическую поддержку прусского посольства. А бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке…

Глава XII. Берлинский эндшпиль

Уместно отметить: из всех прямых и опосредованных участников раздела 1772 года менее всех выиграла Россия. Десятилетиями выстраивавшаяся система контроля над Польшей рухнула в одночасье. Опасные соседи серьезно усилились, и это никак не компенсировалось территориальными приращениями, поскольку доставшееся России аграрное захолустье не шло ни в какое сравнение с богатыми и развитыми регионами, отошедшими к Австрии и Пруссии. К тому же и Польша в случае успеха реформ могла стать серьезной головной болью на будущее. Чего «патриоты» даже и не отрицали, понимая под грядущим «восстановлением справедливости» в первую очередь противостояние с Россией. Претензии к Австрии и Пруссии, естественно, тоже имелись, но решить вопрос с ними предполагалось в отдаленном будущем, «цивилизованными методами», а вот «унижение перед варварами» для польской гордости было нестерпимо. Впрочем, новый расклад формировался не слишком быстро. Заинтересованные стороны искали новые точки совпадения и противостояния интересов. И наиболее успешной в этом смысле нельзя не признать стратегию Пруссии. Предпосылки для чего были, и немалые. Овладев большей частью Поморья, Берлин взял под контроль около 80 % польского внешнеторгового оборота, фактически получив возможность регулировать (путем увеличения или уменьшения таможенных пошлин) всю экономику Польши, что сделало упрочение связей с Пруссией жизненно важной задачей для польского правительства. Опиравшихся, в частности, на «третье сословие», для которого вопросы торговли были приоритетны, «патриоты» ради укрепления взаимопонимания с Берлином готовы были даже позволить себе некоторый склероз по поводу роли Пруссии в организации и осуществлении недавнего раздела. Тем более что пруссаки вели свою линию очень тонко, идя на серьезные уступки в таможенных вопросах, приватно выражая сочувствие «великому народу, ставшему жертвой варваров» и даже намекая на готовность при определенных обстоятельствах «понять» вероятные меры, направленные на восстановление суверенитета Варшавы над восточными территориями. В итоге летом 1790 года по предложению Берлина между Польшей и Пруссией был подписан договор, фактически ставящий Польшу в полную зависимость от партнера, однако, с другой стороны, твердо обязывающий Пруссию гарантировать безопасность Польши – в случае любой угрозы – всеми средствами вплоть до оказания военной помощи.

Заключение этого союза, имеющего очевидно антироссийскую направленность, не вызвало немедленной реакции СПб, увязшего сразу в двух войнах, с Турцией и Швецией, что укрепило в поляках уверенность в своих силах. В сущности, принятие Конституции 1791-го стало прямым следствием договора 1790-го. И это было роковой ошибкой «патриотов». По той простой причине, что Россия просто не могла оставаться в стороне от событий, а недовольных новыми порядками в Польше было более чем достаточно. Обычно – как в самой Польше, так и в трудах большинства историков – этих оппозиционеров именуют «эгоистичными вельможами» и «предателями национальных интересов». Это, однако, не совсем верно. Безусловно, Конституция 1791 года, фактически поставившая крест на всевластии магнатов, сделала их вожаками протеста («гетманская партия»), но весь парадокс в том, что в ряды диссидентов массами вливались мелкие шляхтичи, искренне считавшие себя «борцами за демократию». И что интереснее всего, не без оснований, поскольку вековой польский бардак, практически уничтоживший государство, в то же время способствовал формированию в массах нищей шляхты чувство собственного политического достоинства. Укрепление власти в ущерб собственным гражданским (об экономических и речи не шло) правам эти люди воспринимали как беззаконную «тиранию», а защитников новой Конституции – как «приспешников диктатуры». Мало того, законодательное закрепление престола (пусть сто раз номинального) с правом наследования за Саксонским домом вызвало неприятие со стороны немалого числа поляков, помнивших времена Августов как эпоху абсолютного бессилия власти и желавших видеть монархом поляка. Такие настроения, вполне совпадавшие с мнением Станислава Понятовского, желавшего закрепить корону за своими наследниками, стали отправной точкой еще одного сектора оппозиции – «королевской партии». Излишне говорить, что возмущение как «демократов»-гетманцев, так и националистов-королевцев было с полным пониманием встречено в СПб. Так что после некоторой подготовки колесо закрутилось по нарастающей.

18 мая 1792-го Екатерина II выступила с протестом против новой польской Конституции и призвала поляков к гражданскому неповиновению «диктатуре», причем текст протеста едва ли не дословно совпадал с текстом листовок, распространяемых на территории Польши диссидентами. В тот же день польскую границу перешли российские войска – в количестве, скорее, декоративном, но большего и не требовалось: «гетманцы», объявив «войну тиранам», создали Тарговицкую конфедерацию – временное альтернативное правительство, немедленно поддержанное множеством поляков, и войска, посланные «патриотами» на подавление, быстро увязли в мелких безуспешных стычках. Стоит повторить, что российский контингент от участия в боевых действиях воздерживался, предоставляя «тарговичанам» самим решать свои проблемы, однако в случае нападения со стороны польских войск отпор следовал незамедлительный и жесткий. В связи с чем Варшава запросила о вмешательстве Австрию, в пику России поддержавшую новую Конституцию, и Пруссию, призвав ее оказать помощь, предусмотренную договором.

Вене, однако, было не до польских проблем, она все глубже увязала в войне с революционной Францией, успевшей ввести войска в Баварию и Нидерланды, Берлин же (о чем в Варшаве, естественно, не знали) еще за год до событий сообщил СПб о готовности «не препятствовать вразумлению смутьянов». Разумеется, в том случае, если Россия «готова учесть законные интересы Прусского королевства». Для «патриотов» это означало крах. Когда же в июле 1792-го к конфедерации официально присоединилась «королевская партия» и король Станислав издал указ о роспуске армии, все было решено окончательно. «Тарговичане» подошли к Варшаве и при поддержке российской артиллерии взяли ее штурмом, не встретив, впрочем, особого сопротивления: лидеры «патриотов» покинули страну еще до штурма Варшавы. Власть в стране перешла в руки конфедератов. Такой эндшпиль (status quo по состоянию на 1790 год) вполне устраивал Россию. Но, как выяснилось, не устраивал Пруссию. Спустя несколько дней, Берлин официальной нотой потребовал от СПб и Вены согласия на аннексию ряда территорий северо-запада Польши с жизненно важным для страны портом Гданьск. В подкрепление претензий прусские войска без предупреждений вошли в пределы Великой Польши, объявив в качестве обоснования, что считают это компенсацией за вступление в войну против Франции. Коллизия сложилась уникальная. «Французская зараза» на тот момент считалась самой крупной головной болью европейских монархий, тем более что к власти в Париже все увереннее рвались радикалы, король Людовик уже находился под арестом, а революционные армии бесцеремонно ломали границы. Поражение у Вальми сделало положение австрийцев отчаянным, предоставляя Берлину возможности для практически неограниченного шантажа. Чем он не преминул воспользоваться в полной мере, заодно загнав в тупик и Россию. СПб вовсе не был заинтересован в очередном разделе Польши, автоматически вводящем Пруссию в ранг великой державы, однако сорвать формирование антифранцузской коалиции Императрица не могла, тем более что выгнать пруссаков с уже занятых территорий дипломатическими методами не представлялось возможным. «…Если мы сделаем ему какую-либо помеху, – говорил русский дипломат Морков о прусском короле, – то он немедля заключит мир с этими французскими негодяями, нисколько не отказываясь от своего приобретения в Польше, откуда его можно будет прогнать только оружием».

Максимум, что оставалось в таком варианте, не будучи ни дилетантом, ни альтруистом, это извлечь из ситуации наибольшую пользу. Что и было сделано. 13 января 1793 года Пруссия и Россия подписали конвенцию о втором разделе, условия которого были официально объявлены полякам 27 марта в Волынском местечке Полонном и – по требованию держав – летом 1793 года ратифицированы в Гродно т. н. «Немым сеймом». Под власть Пруссии переходили не только все Поморье и Куявия с городами Торунь и Гданьск, но и Великая Польша, колыбель польской государственности с городом Гнезно – первой столицей древнего княжества племени лехов. В свою очередь, России отошла вся Белая Русь, почти вся Русь Черная и практически полностью Правобережная Украина. На щедрое предложение прусского короля поживиться за счет коренных польских земель из СПб последовал категорический отказ. Что касается Австрии, то все намеки Вены на «желательность компенсаций» в виде Кракова на сей раз зависли в воздухе. Берлин, собственно, не очень возражал, но возражала Екатерина, обещавшая руководству конфедератов уберечь их хотя бы от потери Малой Польши. Так что Австрии пришлось удовлетвориться твердым обещанием Пруссии все-таки объявить войну французам, успевшим к тому времени стать и цареубийцами. Пикантнее же всего, что главной виновницей очередного унижения польское общественное мнение почти единогласно объявило Россию. Совершенно позабыв о роли в событиях Пруссии. Завидное единство в этом вопросе выказали и «патриоты», и большинство лидеров «тарговичан». Что, впрочем, понятно: первым было никак не с руки лишний раз поминать Пруссию, в интригах с которой они запутались, доведя дело до катастрофы, а вторым не оставалось ничего иного, кроме как объявить себя жертвой «вероломного союзника», независимо от того, имело ли место «вероломство».

Глава XIII. Французский роман

Потрясение, вызванное в польском обществе событиями 1792 года, трудно описать словами. Уместнее всего, наверное, сравнить общественный шок с ситуацией в сегодняшней Грузии: для нормального поляка земли Великой и Малой Польши были примерно тем же, что Абхазия и Южная Осетия для нормального грузина. А тот факт, что армия, на создание которой ушло столько сил и средств, в которую так верили и которой так гордились, капитулировала, даже не дав генерального сражения, воспринимался (в сущности, справедливо) как предательство. Авторитет власти упал ниже плинтуса. Короля презирали. Правительство «тарговичан», согласившееся (неважно, что под давлением) на аннексию коренных польских земель, ненавидели; оно держалось не столько даже на штыках российских гарнизонов, размещенных в Варшаве и Вильно (они были невелики), сколько на глубочайшем кризисе политической элиты. Партии, недавно еще бойкие и активные, фактически перестали существовать, их лидеры (не пожелавшие признать случившееся) или отошли от активной деятельности, или бежали из страны в Саксонию, где уже мало кому было дело до того, кто раньше был «гетманцем», кто «королевцем», а кто «патриотом»; лидерство в эмигрантских кругах вполне закономерно перехватили самые радикальные представители бывшей «патриотической» партии, идейно близкие к французским якобинцам. И, соответственно, именно с революционной Францией связавшие свои надежды на освобождение Отчизны.

Практически сразу после второго раздела между дрезденскими эмигрантами и Парижем завязывается активная переписка, польские эмиссары едут в столицу Республики, где их встречают с полным сочувствием; их принимают Сен-Жюст, Лазар Карно и, кажется, даже сам Робеспьер. Политические взгляды сторон предельно близки, так что переговоры идут, как говорилось встарь, в братской, сердечной обстановке. Реакция якобинских лидеров однозначна: да, безусловно, поможем, у нас есть и силы, и желание. Смерть тиранам! Короче говоря, вы там только начните, а уж за нами со свободой, равенством, братством не заржавеет. Выслушав подобное из уст людей, перед которыми уже понемногу начинала трепетать Европа, эмигранты активизируются до предела. Их подпольные сети, развернутые в Польше, раскручивают широчайшую агитацию по всем направлениям. Что очень важно – при активном участии духовенства, с трудом терпящего унижение католического народа русскими «схизматиками» и прусскими «еретиками». И вполне естественно, что главнейшим объектом агитации становится армия, которую, собственно, и агитировать не надо. Армия унижена, урезана вшестеро, разбросана по периферии, подальше от столиц. Армия уверена, что, не случись измены, она могла бы победить. Короче, настроены люди в мундирах были примерно так, как португальские капитаны накануне Апрельской революции, если не круче, и если на «гражданке» агитаторам приходится работать с оглядкой, то в офицерских собраниях, где каждый знал каждого, а чужим входа нет, путч готовился практически открыто.

В марте 1794-го нарыв прорвало. Восстали войска, расквартированные на юго-западе, близ новой австрийской границы. В без труда занятом Кракове «диктатором» был объявлен один из лидеров радикалов, генерал Тадеуш Костюшко, двинувший быстро растущую армию на север и 4 апреля одержавший блестящую победу над более чем вдвое превосходящим его силы отрядом Тормасова. При первых же вестях о победе под Рацлавице восстали Варшава и Вильно; немногочисленные русские гарнизоны, понеся тяжелые потери, оставили обе столицы. Впрочем, излагать события во всех подробностях резона нет; для нас важно, что после взятия войсками Костюшко Варшавы, падения правительства «тарговичан» и сформирования органов власти радикальным крылом «патриотов» восстание превратилось в полноценную войну Польши против Трех Черных Орлов, и война эта, при всей несопоставимости сил, велась поляками достаточно удачно, поскольку «левые», действуя в соответствии со своими убеждениями, сумели привлечь на свою сторону подавляющее большинство населения, особенно после принятия 7 мая Полонецкого универсала, упразднившего личную зависимость крестьян и значительно облегчившего их повинности. И тем не менее силы оставались слишком неравны; поляки могли бить разрозненные русские отряды, но не способны были даже изгнать их со своей территории, а с юга и севера уже наступали австрийцы и пруссаки. Главной надеждой Польши по-прежнему оставалась Франция. Правда, в Париже – когда восстание уже разгорелось вовсю – произошли серьезные изменения: правительство радикальных якобинцев, идейных близнецов Костюшки со товарищи, пало, на смену ему пришли более прагматично настроенные термидорианцы, однако гарантии, данные Робеспьером, новые власти Республики не отменили, а напротив – подтвердили, попросив «польских братьев» лишь продержаться хотя бы два-три месяца. И поляки держались. Им, собственно, ничего иного и не оставалось, хотя с каждым днем ситуация становилась все хуже, особенно с сентября, когда командование русскими войсками принял Суворов. 10 октября польские войска были разбиты при Мацеевице, потеряв своего диктатора (тяжело раненный Костюшко попал в плен). Варшаву, отказавшуюся сдаваться (надежда на помощь Франции все еще оставалась, из Парижа регулярно поступали депеши о том, что, мол, все готово и вот-вот…), армия Суворова взяла 5 ноября.

Отмечу в скобках: резня, устроенная победителями по ходу штурма, до сих пор остается одним из основных аргументов в пользу тезиса о «русском варварстве». Не оспаривая ни факта резни, ни участия в ней суворовских «чудо-богатырей», отмечу, однако, что печальные инциденты имели место в варшавском предместье Прага. Это предместье, населенное низами «третьего сословия», опорой радикалов, в том числе и евреями, при Костюшко впервые почувствовавшими себя людьми, было превращено в сплошной укрепрайон, защищаемый не столько армией, сколько собственным населением. Прагу пришлось брать в буквальном смысле от дома к дому, прорываясь через баррикады. А в уличных боях (азбука военного дела) страдают не только комбатанты, но и – коль скоро их никто не позаботился вывезти – мирное население домов, превращенных в боевые точки. Тем более если практически вся взрослая часть этого мирного населения (и не только мужская) принимает в боях самое активное участие.

Итак, все было кончено; последнюю подбадривающую депешу из Парижа принял и прочитал уже Суворов. Что, впрочем, мало огорчило вождей Республики. В отличие от «террористов», которые, вполне возможно, хотя и не наверняка, сдержали бы обещание, исходя из принципа революционной солидарности, термидорианцы мыслили реально. Реальность же заключалась в том, что Прекрасная Марианна уже второй год воевала с коалицией, объединяющей практически всю монархическую Европу, и вела несколько войн на внутренних фронтах. Конечно, общий, доходящий до надрыва и подбадриваемый с помощью походных гильотин подъем духа позволял ей не проигрывать и даже время от времени переходить в наступление, но силы la belle France были не безграничны. Страна остро нуждалась в передышке. Или хотя бы в раздроблении сил противника – как это случилось в самом начале войны, когда события в той же Польше, сковав руки ведущим державам коалиции, фактически спасли Париж и Революцию. Иными словами, Парижу нужна была не столько свободная Польша, сколько Польша сражающаяся. А поскольку без гарантий Конвента польские радикалы могли бы и не решиться на выступление, такие гарантии были даны и подтверждались вплоть до самого конца. Примерно такой же сценарий чуть позже был разыгран и с ирландскими «якобинцами» – с той разницей, что у ирландцев своей армии не было вообще, и для того, чтобы подтолкнуть их к выступлению Директории, все-таки пришлось пожертвовать парой тысяч солдат, отправив их (фактически на заклание) на Зеленый Остров. В общем, Париж знал, чего хотел, и получил по полной. Связанная необходимостью усмирять Польшу, Австрия не смогла послать подкрепление на Рейн. Пруссия, от Франции удаленная, посылки войск тщательно избегала, требуя совершенно нереальных компенсаций. 60-тысячный российский корпус, уже полностью готовый к походу, в поход не выступил (а позже уже и не мог выступить в связи с обострением дел на Кавказе и необходимостью спасать от полной гибели православную Грузию). В итоге французы в июне одержали яркую победу при Флерюсе, перечеркнув все предыдущие успехи австрийцев, вывели из войны Нидерланды и Пьемонт и получили время для переформирования армии. А что касается польских проблем, так ведь что значила эта частность на фоне мировой Революции…

После падения Варшавы надежда умерла. Деморализованные ополченцы толпами разбегались по домам. Регулярные части терпели поражение за поражением, остатки их либо капитулировали, либо отступили за кордон; генералам оставалось только спиваться или (ежели Бог таланта дал) писать печальные полонезы. А страну рвали на куски. Предложение России – вернуть ситуацию к status quo начала года, отняв на крайний случай чего-то по мелочи, – пруссаки отвергли с порога: они уже вошли в Варшаву и Краков и покидать их не собирались. Чем определили и позицию Австрии, к Варшаве решительно равнодушной, но не собиравшейся терпеть прусского присутствия в Малой Польше – зоне своих стратегических интересов. Дело дошло практически до холодной войны – освобождать Краков прусский король отказывался категорически, угрожая в противном случае выйти из антифранцузской коалиции. Позицию Берлина не смягчило даже решение Англии прекратить выплату субсидий: Фридрих-Вильгельм явно предпочитал толстую синицу в руках. Однако ухода Кракова «под Пруссию» вовсе не хотели и в СПб: там опасались растущих амбиций Берлина, а кроме того, Австрия была традиционным союзником против Турции и непримиримым (ибо граничащим) врагом французских цареубийц.

Исходя из этих соображений, Екатерина, не уведомляя Берлин, заключила с Австрией договор об окончательном разделе Польши, поставив Пруссию перед свершившимся фактом и заставив принять свои условия. 25 октября 1795 года был подписан очередной договор Трех Черных Орлов. Россия получила территории еще Белоруссии и Украины, а также «литвинскую» Литву и остаток Курляндии, то есть все территории бывшего Великого княжества Литовского, поставив тем самым точку в пятисотлетием споре о том, кому стать собирателем русских земель. Вместе с тем СПб вновь категорически отказался от присоединения хотя бы клочка этнических польских земель и литовских, отдав пруссакам Варшаву и не сделав исключения даже для Львова. Менее щепетильной Пруссии достались территории, населенные этническими поляками – вся Великая Польша и часть Мазовии вместе с Варшавой, а также наиболее «литовские» районы Литвы (Жемайтия). Австрии отошли Малая Польша и Западная Галиция с городами Люблин и Краков, около половины Мазовии и большая часть Подляшья. 25 ноября интернированный в Гродно король Станислав, убедившись в бессмысленности протестов, отрекся от престола, а спустя пару недель Три Черных Орла заключили «петербургскую конвенцию», подведя черту под существованием польского государства как такового и приняв «вечное» обязательство никогда не использовать в своих титулах название «Королевство Польское». Крах Польши был полным и окончательным. Хотя сами поляки пока еще так не считали. По крайней мере, не все.

Глава XIV. Венский вальс

Жизнь в бывшей Польше налаживалась по-всякому. Как где. В соответствии с доброй (или недоброй) волей новых хозяев. Жестче всех повели себя пруссаки. Из польских земель были нарезаны три провинции, незатейливо названные Западной, Южной и Новой Восточной Пруссиями. Дело вполне соответствовало слову: Берлин безотлагательно взял курс на онемечивание новых владений. Возможность поступления на государственную службу была для этнических поляков резко ограничена, официальным языком стал немецкий, были введены прусское право и прусское судопроизводство, особое внимание обращалось на скорейшее вытеснение польского языка из сферы образования. Несколько мягче, но в том же направлении обустраивала новые территории Австрия: бывшие воеводства были разделены на 12 изолированных округов, получивших общее название «Галиция и Лодомерия»; личные и имущественные права польского населения особо не ущемлялись, сохранялись и определенные возможности карьерного роста, но немецкий язык, как и в Пруссии, стал официальным, польское право сменилось австрийским и, конечно, началась активная германизация системы просвещения. Отличие австрийского подхода от прусского, в сущности, заключалось в том, что если протестантский Берлин откровенно заставлял поляков поскорее перестать быть поляками, то Вена, католическая и к тому же имеющая намного больший опыт обращения с «инородцами», делала то же самое намного мягче, не навязывая, а вкрадчиво предлагая. Иначе обстояло дело на территориях, вошедших в состав российских Курляндской, Виленской и Гродненской губерний. Здесь были сохранены традиционная правовая система, выборность судей и местное самоуправление (сеймики). Неприкосновенными остались имущественные права польского населения, а также система образования на польском языке. Любой, желающий поступить на военную или государственную службу, при наличии минимальной подготовки мог сделать это без особого труда.

Ярко различались также подходы к пленным лидерам восстания. Если в Пруссии и Австрии их (непонятно на каких основаниях) приговаривали к многолетним срокам, то в Петербурге мятежных генералов освобождали под честное слово не воевать против России (сам Костюшко дал обещание лично Павлу I, и, к чести своей, слово сдержал). Гордецов же, отказывающихся от предложения, расселяли по городам европейской части Империи, выплачивая весьма солидные пенсии. Неудивительно, что в среде мыслящих людей, не сумевших или не пожелавших эмигрировать, понемногу складывалось впечатление, что с Россией, в принципе, поладить можно. И не просто поладить. Особенно укрепились такие настроения после воцарения Александра I, либерала, не скрывающего сочувствия к судьбам Польши, в кружке ближайших и влиятельнейших друзей которого был, среди прочих, и князь Адам Чарторыжский, потомок одной из знатнейших польских фамилий, близкий родственник последнего короля и убежденный патриот. В лагерь «русофилов» уходили даже некоторые непримиримые эмигранты вроде графа Огиньского, командира одной из повстанческих армий, более известного потомству как автор знаменитого «Прощания с Родиной». Таких, впрочем, было немного.

Если в 1792-м несколько сотен беглецов приютил Дрезден, то в 1795-м Меккой польской эмиграции – десяткам тысяч озверевших мужчин, мечтающих любой ценой взять реванш, – стал Париж. Франция, пусть не оказавшая (не сумевшая, как хотелось думать, оказать) помощь вовремя, все-таки воевала с обидчиками Польши, и воевала всерьез, на уничтожение. Без нее надеяться было не на что, значит, ей следовало помочь. Так возникли польские легионы, сражавшиеся на всех фронтах под сине-бело-красным и красно-белым знаменами. Мало кто из них всерьез верил, что Директорию интересуют нужды Польши, но термидорианская Республика давно исчерпала себя. Эмигранты ждали перемен, искали путь в ближний круг популярных генералов, отчаянной храбростью завоевывали уважение – и ждали. Явление Наполеона они восприняли на ура, и… в принципе, пусть позже, чем хотелось, но ожидания как будто начали оправдываться. В 1807-м, после войны с Пруссией, на основании Тильзитского мира из «прусской» Польши по воле Наполеона было создано Великое Герцогство Варшавское. Через два года, по условиям Эрфуртского мира, к герцогству, как союзнику Франции, были присоединены и «австрийские» регионы Польши. Как было заведено Наполеоном, «освобожденные территории» получили и Конституцию, составленную на манер французской и по тем временам максимально либеральную – с разделением властей, независимостью судов, двухпалатным парламентом и широкими гражданскими правами.

И все бы хорошо, но бочка меда оказалась не без ложки дегтя. Независимость, или хотя бы статус королевства, пусть и под протекторатом Франции, о чем мечтали политически активные поляки, Бонапарт дать не пожелал. Не помогли ни храбрость польских легионов, ни заслуги князя Юзефа Понятовского, одного из лучших генералов и потенциального кандидата на престол, ни просьбы любимого маршала Мюрата, мечтавшего перебраться в Варшаву из опостылевшего Неаполя, ни даже чары Марыси Валевской, подарившей ему хоть и незаконного, но сына. Император не то чтобы совсем отказывал, но говорил на эту тему уклончиво, а порой и просто хамовато, однажды сказав даже, что полякам, дескать, «надо еще доказать, что они достойны иметь свое государство». До тех же пор пока доказательства не будут предъявлены, главой польского квазигосударства было доверено стать королю Саксонии, на основе личной унии сделанному герцогом Варшавским. Впрочем, Наполеон был умелым игроком, великолепно владевшим всеми градациями не только кнута, но и пряника. В конце мая 1812 года, совсем уже накануне вторжения Великой Армии в Россию, король Саксонский и герцог Варшавский, неожиданно для своих славянских подданных приехавший «на отдых» в Польшу, сообщил встречавшим его министрам о «нежданно явившемся» решении отречься от престола, передав полномочия правительству герцогства. Пояснений не последовало, но всем было ясно, чьи уши грозно торчат из-за угла. В связи с чем спешно собранный сейм единогласно принял закон о восстановлении Королевства Польского и отослал его на утверждение в Париж, присовокупив нижайшую просьбу рекомендовать кандидатуру короля. Ни утверждения, ни рекомендаций не поступило, однако не поступило и запрета на восстановление королевства. Этого было вполне достаточно: решением сейма армия герцогства была увеличена вчетверо, и 100 тысяч поляков стали самыми верными солдатами Бонапарта, сражавшимися с европейской коалицией вплоть до дня подписания капитуляции в Фонтенбло. Их боевой дух не подорвало даже то, что еще в начале 1813 года территория герцогства была занята российскими войсками, и царь Александр, выступая перед сеймом, твердо-натвердо пообещал быть защитником польских интересов.

Царь сдержал слово. На Венском конгрессе он неприятно удивил Австрию и Пруссию, надеявшихся на возвращение к до-тильзитской ситуации, заявив о претензиях России на большую часть освобожденных польских земель. Это никак не укладывалось в привычную, сформулированную еще Екатериной, геополитическую концепцию России, раз за разом отказывавшейся от присоединения земель с этническим польским населением, но Россия, учитывая ее вклад в победу над Бонапартом, была одним из ведущих – если не ведущим – участников конгресса, а потому требование приняли. По итогам конгресса коренные польские земли были перекроены заново, в соответствии с новыми реалиями. По-прежнему спорный Краков был «во избежание» объявлен вольным городом. Австрия осталась практически «при своих», получив Малую Польшу, Берлину отошло Поморье, безо всякой автономии включенное в состав Пруссии под наименованием Великого Герцогства Познанского, но большая часть территории бывшего Варшавского герцогства, включая Варшаву, была, в соответствии с требованием Александра, передана России.

Глава XV. «Спасибо» по-польски

22 мая 1815 года, за пару дней до завершения Венского конгресса, русской делегацией были обнародованы подписанные Императором «Les bases de la Constitution du Royaume Polonais» – «Основы конституции Королевства Польского», согласно которым Польша провозглашалась независимым государством, связанным с Россией личной унией через особу монарха и на основе Конституции. Берлин и Вена были неприятно шокированы: «петербургские конвенции» отменялись в одностороннем порядке, и «навеки упраздненное» KrylestwoPolskie реинкарнировалось (даже на картах его было определено окрашивать цветом чуть более бледным, нежели основная часть Российской империи). Однако на этом неожиданности не закончились. Напротив, прибыв в ноябре в Варшаву, Александр объявил, что не намерен покидать Польшу, не подписав Конституцию, и объявил конкурс на лучший проект оной, предупредив, что ни о каком возвращении к временам «золотой шляхетской вольности», liberum veto и прочих безумств речи быть не может; Основному Закону надлежало быть основанным на принципах Конституции 3 мая 1791 года (отстаивая которую сражался Костюшко) и, более того, с учетом «французских» дополнений. Особое внимание предписано было уделить вопросам развития местного самоуправления, политических прав «третьего сословия», защиты польского языка, культуры и католической Церкви. Создавалась наконец польская территориальная армия, подчиненная польскому же военному министерству. Однако, предупредил Александр, составителям проекта следует учесть, что полномочия сейма должны быть ограничены в пользу Императора как субъекта верховной власти. Эта оговорка, впрочем, подразумевалась, так что проблем не возникло, тем паче что полномочия русского царя, как было определено тогда же, вступали в законную силу лишь после отдельной, помимо основной, коронации его в Варшаве короной польских королей.

27 ноября Конституция, признанная современниками – как в Польше, так и за рубежом – наиболее демократичной в Европе, была подписана в окончательной редакции, а 24 декабря, уже после отъезда Императора, опубликована и вступила в силу. Следует отметить, что Александр не обошел стороной и кадровый вопрос. Назначения на важнейшие административные посты оказались яркими, круто превышающими самые смелые ожидания общества.

Наместником стал популярнейший генерал Зайончек, друг и сподвижник Костюшко, прославленный наполеоновский генерал, один из вождей легионов, министром-статс-секретарем (премьером) – видный юрист из числа «радикальных патриотов» Игнаций Соболевский, из той же когорты были набраны и остальные паны – члены Административного Совета (правительства). Все это, вместе взятое, в полной мере претворяло в жизнь мечты поляков, по крайней мере, мысливших реалистически. Пиком эйфории взаимопонимания стал первый сейм королевства, собравшийся в марте 1818 года, в ходе которого Александр изящно польстил Польше, назвав ее лабораторией демократизации России и пообещав со временем расширить пределы королевства. Однако уже в это время в польском обществе появляется и начинает нарастать недовольство «гнетом варваров-москалей».

Понять, как известно, можно все. Каждому хочется жить в сказке. Но жизнь куда грубее мечты. Уния с Россией, разумеется, не сделала Польшу раем земным. Сотрудничество местных властей с неповоротливой и косной российской бюрократией налаживалось со скрипом, порой переходящим в скандалы. И тем не менее порядки в «конгрессовой» (русской) Польше не шли ни в какое сравнение с реалиями Австрии, где поляков держали на строгом поводке, на корню пресекая самые слабые намеки на желательность хоть какой-то автономии, не говоря уж о Пруссии, где поляки почти официально считались унтерменшами, исполнение польских песен – серьезным правонарушением, а попытка организовать польскую школу – преступлением, «тянущим» лет на 10 каторги. Более того, «русская» Польша на фоне тогдашней Европы была уникумом, безо всякого труда, на блюдечке получившим все то, за что спустя пять лет погибали, так и не добившись успеха, карбонарии Неаполя и Пьемонта, не говоря уж об испанских «эксальтадос»; по большому счету, права, полученные поляками из рук Александра, народы других стран Европы (да и то отнюдь не все) окончательно обрели лишь после волны революций 1848 года. Чего-то еще в реальности тогдашней – постнаполеоновской – Европы, желать было, мягко говоря, неразумно. Польское общество, однако, желало. Полагая то, что имелось, само собой разумеющимся, оно требовало большего, причем прямо сейчас. По какому праву, гневно вопрошали в салонах и кофейнях, из Конституции вычеркнуты некоторые симпатичные статьи, имевшиеся в эпоху герцогства, а присутствовать на заседаниях сейма посторонние лица могут, лишь имея пригласительный билет? Как смеет комиссар, представляющий особу царя, участвовать в заседаниях правительства? По какому праву введена цензура, а республиканцев, избранных в сейм, в административном порядке лишают мандата? С какой стати, наконец, после смерти генерала Зайончека наместником назначен не поляк, а великий князь Константин Павлович?

Да потому, с достойным уважения терпением – устно и через прессу – разъясняли власти, что Россия в целом, в отличие от наполеоновской Франции и ее сателлитов, пока еще абсолютная монархия. А значит, царь – фигура, стоящая над Конституцией одной из частей Империи, и, кроме того, соответствующие статьи вычеркнуты и из французского Основного Закона, а всех подряд не допускают и на заседания британского парламента. Потому что критика критикой, но издевательства над православием, оскорбление монархии и призывы к учреждению республики являются преступлением, так что пусть излишне бойкие журналюги радуются, что их материалы всего лишь уходят в корзину, а не ложатся в основу уголовного дела. Потому, блин, что статус королевства предполагает соответствующий личностный статус наместника, что-то вроде принца Уэльского, а Константин Павлович, великий князь, успевший даже какое-то время немножечко побыть императором, идеально удовлетворяет этому требованию, самим фактом своего пребывания на посту подчеркивающий исключительность положения Польши в составе Империи. Что еще не ясно?

Объяснения были исчерпывающе обстоятельны, но вся беда заключалась в том, что все претензии, в сущности, были второстепенны. Главная причина бурления в обществе заключалась в желании поляков видеть «милую Ойчизну» единой, причем не просто единой, а в границах 1772 года – не только с «коренными землями», отторгнутыми Берлином и Веной, но и с «восьмью воеводствами» Литвы, Белоруссии и правобережной Малороссии. По большому счету, идея недовольных заключалась в том, что Александр на Венском конгрессе «предал» Польшу, не вынудив австрийцев и пруссаков отказаться от Познани, Гданьска, Люблина и прочих коренных территорий, и ежели желает теперь «заслужить прощение», то обязан немедленно и безусловно прирезать к Королевству Польскому «восемь воеводств», затем (но не откладывая дело в долгий ящик) начать войну с Австрией и Пруссией за «коренные земли» – опять же ради воссоединения их с королевством, а потом, в идеале, предоставить возрожденной Речи Посполитой право самой решать, нужна ей уния с Россией или нет, а если не нужна, то на кого из европейских держав ориентироваться впредь. Только при выполнении Александром этих несложных условий «униженные и оскорбленные» готовы были на какое-то время успокоиться. И вот тут уже любые разъяснения были бесполезны. Ни о том, что Польше пора учиться быть обычным национальным государством, а не «малой империей», где православные приравнены к тягловому скоту, ни о том, что раздел польских земель осуществлен не злой волей России, а решением «европейского концерта», нарушать которое недопустимо, ни о том наконец, что воевать с Австрией и Пруссией непонятно ради чего, еще не восстановив силы после войны с Наполеоном, как минимум неразумно, польская общественность слышать не желала, все более проникаясь ненавистью к «угнетателям».

Дальнейшее общеизвестно. О подпольных обществах, заговорах, закулисных связях с австрийской (!) и прусской (!!!) разведками на предмет оказания помощи в борьбе с «варварами», короче говоря, о возне, предшествовавшей ноябрьскому (1830 года) мятежу в Варшаве, как и о самом мятеже, писать незачем. Достаточно отметить, что мятеж этот очень быстро перерос в самую настоящую войну, не самую легкую из войн, которые довелось вести в XIX столетии Российской империи. Войну, проиграть которую Россия не могла себе позволить по той простой причине, что разорвавшая унию Польша неизбежно оказалась бы заклятым врагом, имеющим серьезные территориальные претензии и опирающимся на поддержку основных геополитических конкурентов. Войну, выиграв которую России неизбежно приходилось решать: что дальше? Своего опыта такого рода не имелось. Ближайшим же и самым соответствующим случаю прецедентом было решение Лондоном «ирландского вопроса» (после восстания 1798 года Зеленый Остров был лишен довольно широкой автономии, собственного парламента и поставлен под прямое управление, а наиболее активным в мятеже графствам присвоен статус «подозрительных»). Не стремясь выдумывать велосипед, СПб воспользовался английским опытом. Обойдясь, правда, на первый раз без массовых расстрелов и виселиц в британском стиле (вожди мятежа, в том числе и военные, нарушившие присягу, отделались недолгой ссылкой, самые отпетые радикалы – каторгой). Что, впрочем, не помешало очередной волне польской эмиграции взбудоражить общественное мнение Европы рассказами о «русских извергах», а прессе Лондона, Парижа, Вены и, разумеется, Берлина – с полного одобрения правительств – затянуть многолетний плач о растерзании Польши…

Глава XVI. Четвертый раздел (1)

Ну и – куда ж денешься? – завершать польский сюжет придется обращением к временам много более поздним, когда, по мнению некоторых, «многострадальная Польша вновь была разделена». То есть к событиям, связанным с т. н. «пактом Риббентропа-Молотова», обойтись без чего, на мой взгляд, будет нечестно и неправильно. Ибо у всего на свете есть начало.

Вот с начала и начнем.

После прихода Гитлера к власти отношения Германии с СССР, до тех пор весьма тесные, были разорваны. Берлин заявил о реванше как о главном приоритете своей политики. И не только на словах. В марте 1935 года Германия явочным порядком вводит всеобщую воинскую повинность и начинает реализацию программы перевооружения армии. Это грубейшее нарушение военных статей Версальского договора и, по факту, начало ревизии всей Версальско-Вашингтонской системы мироустройства. В этот момент Германия предельно слаба, остановить ее для держав-гарантов никакой трудности не представляет, однако державы реагируют более чем странно. Франция слегка протестует, но больше на уровне прессы, Великобритания вообще молчит. Однозначно отрицательное отношение к происходящему показывает только СССР: наркомом иностранных дел демонстративно назначается Литвинов, хорошо известный как сторонник сдерживания Германии и стабилизации обстановки путем создания «системы коллективной безопасности» подписания перекрестной системы двусторонних договоров с целью поддержания Версальской системы. Настойчивая работа нового наркоминдела дает плоды: 2 мая 1935 года заключен договор о взаимной помощи с Францией, 16 мая подписан аналогичный договор с Чехословакией, подразумевающий роль СССР как второй (наряду с Францией) страны-гаранта. В ответ (что совершенно неудивительно) Германия в ноябре 1936 года подписала «Антикоминтерновский пакт» с крайне враждебной СССР Японией (чуть позже к пакту присоединяется Италия). Между прочим, еще в 1934 году аналогичный – если и не по букве, то по духу – договор подписан немцами и с Польшей, настроенной не менее антисоветски, нежели Япония (на основе этого документа развернулось масштабное военно-политическое сотрудничество). В конце 1936 года Италия и Германия начинают оказывать открытую военную поддержку мятежникам в Испании. Одна из основных целей очевидна: обкатка войск и испытания новых вооружений. Однако Англия и Франция по-прежнему молчат. И не просто молчат: объявленная ими политика «строгого нейтралитета» (в условиях, когда немцы и итальянцы ни о каком нейтралитете и не помышляют) фактически обрекает законное правительство Испании на гибель. Пытается бороться только СССР, но, по множеству объективных причин, его помощь республиканцам не может быть достаточной. После аншлюса в 1938 году Австрии (уже не просто нарушение «Версаля», а мощная мина под сами его устои) не надо быть Сталиным, чтобы задаться вопросом: чем объяснить столь поразительную пассивность западных «демократий»? Учитывая же возможности Сталина, нетрудно предположить, что ответ у него был. Хотя бы в общих чертах. А чуть позже, когда одна за другой – несмотря на весьма обширный спектр (как бы) предлагаемых уступок – сорвались попытки прощупывания Берлина на предмет «А не помириться ли нам?» (миссия Канделаки и другие аналогичные шаги) – видимо, уже и не в общих.

Стало вполне ясно, что какие-то гарантии от «демократий» Гитлер имеет. Что подтверждается и ширящимся потоком англо-американских инвестиций в тяжелую (читай: оборонную) промышленность Германии. Далее следует Мюнхен и сдача «демократиями» союзной Чехословакии, пышно названная «политикой умиротворения агрессора». Чехословакия расчленена под гарантии со стороны Берлина, что более никаких претензий нет, а со стороны Лондона и Парижа, что если она подчинится общему решению «больших», то уж впредь-то они дают самые настоящие, окончательные гарантии. Следует особо подчеркнуть, что по ходу событий СССР несколько раз предлагает Праге помощь, оказать которую был обязан в соответствии с Договором 1935 года: сперва, как предполагалось документом, совместно с Францией, потом – когда стало ясно, что Франция (несмотря на то что обязана) вмешиваться не будет – в одностороннем порядке. Необходимо всего лишь две вещи: (а) официальная просьба Праги, (б) согласие Польши на проход советских войск через ее территорию, поскольку общей границы у СССР и Чехословакии нет. Прага, как известно, согласия не дает (под прямым давлением «демократий»), а Польша отвечает категорическим отказом. Объяснения Варшавой даны пышные и причудливые, но суть проста: сразу после подписания «Мюнхена» (и даже до того, как немцы вступают в подаренные Западом Судеты) польская армия входит в пределы расчленяемой соседки, при благожелательном молчании Германии и полном равнодушии Англии с Францией, только что давших Праге «окончательные гарантии», и занимает Тешинский край.

Отметим в скобках: если действия Германии, пусть стократ агрессора, в данном случае абсолютно законны, то Польша – безусловный агрессор и оккупант; не будет ошибкой сказать, что именно вторжение поляков в Тешин стало первой безусловно военной акцией в рамках кризиса, и, соответственно, именно Польша может быть признана стороной, реально развязавшей Вторую мировую войну на территории Европы. За что, впрочем, тут же и подвергается нападкам: тотчас после присоединения Судет, Гитлер впервые заявляет о том, что отношения с Польшей «нуждаются в уточнении». Державы по-прежнему молчат.

В такой ситуации оставаться святее папы римского уже просто смешно. 10 марта 1939 года Сталин выступает со знаменитой речью «о жареных каштанах», охарактеризовав позицию «демократий» крайне жестко. Заявив, что таскать каштаны из огня в непонятно чьих интересах СССР не будет, а ситуация как никогда близка к войне, потому что Германия останавливаться на достигнутом не собирается. Ближайшие события показывают, что Иосиф Виссарионович вновь не ошибся: 15 марта Гитлер, уже ни с кем ничего не согласовывая, оккупировал «имеющую гарантии» Чехию. Практически сразу после этого Литвинов предлагает Англии и Франции созвать конференцию шести заинтересованных стран с целью обсудить меры по сдерживанию Гитлера, однако Чемберлен отказывается, назвав предложение «преждевременным», а Париж «выражает солидарность» с мнением Лондона. После чего 22 марта Гитлер занимает литовский Мемель, ровно через сутки после того, как Берлин устами Риббентропа сформулировал ранее расплывчатые претензии к Польше: от Варшавы требовалось уступить Данциг, предоставить Германии экстерриториальный коридор для сообщения с Восточной Пруссией и подписать договор с Антикоминтерновским пактом, иными словами – разорвать имеющиеся договоры с «демократиями». С этого момента отмалчиваться – при понятной истерике Варшавы – Париж и Лондон уже просто не могут; 31 марта Чемберлен заявляет о предоставлении Польше «нерушимых» гарантий; 6 апреля подписана соответствующая конвенция. Однако на выдвинутое 17 апреля очередное предложение Литвинова о срочном подписании трехсторонней военной конвенции о взаимопомощи между Англией, Францией и СССР (в которую могла бы при желании войти и Польша) Лондон отвечает вежливым отказом.

После чего 28 апреля Гитлер разрывает Договор о ненападении с Польшей и Морское соглашение с Лондоном; борьба с Великобританией с этого момента объявлена им «вопросом жизни и смерти». Уже и ребенку ясно, что «концепция Литвинова» исчерпала себя, а в Москве сидят далеко не дети. 3 мая Литвинова отправляют в отставку, наркомом иностранных дел становится Молотов, сторонник жесткой линии, сразу же заявивший, что СССР готов к миру со всеми, кто хочет мира с СССР. Это означает, что шутки кончились, и «демократии» сие отлично понимают. 27 мая Чемберлен направляет послу в Москве инструкцию, дающую «добро» на обсуждение пакета документов о взаимопомощи и гарантиях. Переговоры, добиться которых за три года так и не смог Литвинов, наконец начинаются. Советские предложения предельно конкретны: совместные действия предполагается начинать только в случаях (а) нападения «одной из европейских держав» на договаривающуюся сторону, (б) ее же нападения на одну из стран, имеющих гарантии защиты от одной из договаривающихся сторон (Бельгия, Греция, Турция, Румыния, Польша, Латвия, Эстония, Финляндия), и, наконец, (в) «косвенной агрессии» – если одна из сторон будет вовлечена в войну в связи с оказанием помощи по просьбе третьей европейской страны. Кроме того, учитывая имеющиеся политические разногласия, Москва настаивала на немедленном заключении военной конвенции. Лондон и Париж, в принципе, не возражали, однако требовали для себя права в случае обострения решать, может ли данный случай считаться «агрессией» и, соответственно, следует ли им вмешиваться в конфликт, и, кроме того, решения в первую очередь политических вопросов, а потом уже обсуждения военных. Что, исходя из прецедентов с Австрией, Чехословакией и литовской Клайпедой, никак не устраивало СССР, справедливо предполагавшего – и открыто заявившего об этом, – что «демократии» готовы связать потенциального союзника обязательствами, но сами брать на себя конкретные обязательства не желают.

Переговоры вновь тормозятся. Тем временем страны Балтии (кроме Литвы) сообщают, что «не готовы» принимать какие-либо гарантии и срочно подписывают пакты о ненападении с Германией, предполагающие, в частности, широкое военное сотрудничество. Еще пикантнее позиция Польши: несмотря на обострение отношений с Германией, Варшава официально заявляет, что не хочет связывать себя какими-либо соглашениями с СССР. Историки позже справедливо назовут эту линию самоубийственной, но о причинах такого поведения у нас будет случай поговорить. А пока что достаточно отметить, что тактика проволочек и затягивания, явно проводимая «демократиями», встречает в Москве крайне жесткую реакцию. Если Литвинов готов был идти на уступки, вплоть до самых унизительных, то Молотов и Сталин в конечном итоге (2 августа) однозначно заявляют, что ситуация не терпит отлагательств, а потому либо державы начнут всерьез обсуждать военные вопросы, либо хватит болтать, и пусть каждый ищет тот выход из кризиса, который его устраивает.

Столь «досадная поспешность» (именно так позже назовет позицию Москвы сэр Энтони Иден в своих записках) вызвала в Лондоне «огорчение», однако уклоняться более возможности не было. Лондон и Париж наконец выслали в Москву военную делегацию. Впрочем, со стороны Великобритании это было похоже на издевательство в чисто английском стиле: хотя возглавить делегацию вызвался сам Иден, главой миссии был назначен второстепенный чиновник МИД Стрэнг, не имеющий никаких полномочий, а представителем Генштаба – третьестепенный генерал Драке (притом что на переговоры с Польшей вылетел генерал Айронсайд, начальник имперского Генштаба). Больше того: хотя СССР, учитывая напряженность обстановки, резонно настаивал на скорейшем прибытии делегации и просил, чтобы она вылетела самолетом, англичане спешить не сочли нужным, и миссия отплыла из Лондона на комфортабельном лайнере, прибыв в Москву только 11 августа. Французы, надо признать, подошли к делу куда серьезнее, но они полностью зависели от англичан, а у тех были свои резоны: 7 августа в Лондон в глубоком секрете прибыла германская делегация, имеющая полномочия урегулировать все спорные вопросы между рейхом и королевством. Таким образом, для Чемберлена московские переговоры были в первую очередь средством «нажима» на Гитлера с целью сделать его более податливым. Однако хитроумный премьер перехитрил сам себя, недооценив Адольфа Алоизовича: понимая, что бритты будут задирать цену до предела и не факт, что сдержат слово, «фюрер и рейхсканцлер» подстраховался, параллельно с отправкой переговорщиков намекнув советскому полпреду о «возможности возникновения предпосылок для улучшения отношений», что, естественно, тотчас было передано в Москву.

Тем временем (12 августа) долгожданные переговоры по военным вопросам начались. И тут же выяснилось, что если у советской стороны имеется детально разработанный план действий на все возможные случаи (вплоть до конкретных номеров дивизий), то у англичан и французов отсутствуют не только полномочия на подписание, но даже инструкции, на какую тему можно говорить, а на какую нет. И уж вовсе «мертвой точкой» оказался вопрос о Польше. Поляки, вопреки нажиму французов (но при благожелательном молчании англичан), категорически отказались пропускать советские войска через свою территорию даже в случае нападения немцев на Францию, мотивируя свой отказ… «соображениями высшего, духовного порядка». 17 августа глава французской военной миссии генерал Думенк сообщал из Москвы в Париж: «Не подлежит сомнению, что СССР желает заключить военный пакт и не хочет, чтобы мы превращали этот пакт в пустую бумажку, не имеющую конкретного значения». 20 августа его тон стал паническим: «Провал переговоров неизбежен, если Польша не изменит позицию». Однако после срочных консультаций с властями Франции Польша вечером 21 августа подтвердила, что ни о каком изменении позиции речи быть не может. Тем временем произошли два более чем важных события: лондонские англо-германские переговоры к 14 августа зашли в тупик – бритты ставили заведомо неприемлемые для Германии условия примирения, проявляя привычную тенденцию к затягиванию процесса до бесконечности; а советская разведка передала в Москву информацию о факте ведения Англией «параллельных» переговоров. Результатом стал крах «концепции Чемберлена», перемудрившего самого себя.

Доверять Британии у Кремля не было более никаких оснований. Зато появились все основания выслушать появившиеся с германской стороны предложения. 15 августа посол Шуленбург зачитал Молотову послание Риббентропа, выражавшего готовность лично приехать в Москву для «выяснения германо-русских отношений» и «решения всех проблем». В ответ Молотов поинтересовался, насколько далеко готова идти Германия и какие гарантии готова дать. 17 августа последовал ответ: Германия готова подписать пакт высшего уровня сроком на 25 лет, причем хоть сегодня, а в качестве гарантий согласна подписать торговое и кредитное соглашения на условиях, «наиболее приемлемых» для СССР. 19 августа такое соглашение было подписано. В тот же день Молотов выразил согласие принять Риббентропа 26–27 августа и передал для ознакомления проект договора. Однако Гитлер уже очень спешил: план польской кампании не допускал промедлений. 20 августа Гитлер направил Сталину личную телеграмму, в которой просил принять Риббентропа 22-го или 23-го числа. 21 августа пришел ответ: пусть рейхсминистр приезжает 23-го. Параллельно, по прямому указанию Сталина, Ворошилов прямо спросил глав «демократической миссии»: готовы ли Париж и Лондон до конца месяца подписать договор о взаимопомощи? Ответ, как и следовало ожидать, был однозначно отрицательным…

Глава XVII. Четвертый раздел (2)

По-моему, ясно все. Если кто-то готов еще говорить, что «Сталин намеренно затягивал переговоры», я ему не доктор. Скажу лишь, что Уинстон Черчилль считал подписание договора «единственно верным шагом», обосновывая свое мнение практически так же, как и Сталин: «Мы предпочитали соглашение с так называемыми демократическими странами, и поэтому вели переговоры. Но англичане и французы хотели иметь нас в батраках, и притом ничего не платить! Мы, конечно, не пошли бы в батраки и еще меньше, ничего не получая».

Впрочем, вернемся в август 1939-го…

Риббентроп прилетел в Москву в полдень 23 августа, а к вечеру документ был уже подписан. После чего имел место банкет и знаменитый, поколениями профессиональных демократов поминаемый тост Сталина: «Я знаю, как немецкий народ любит фюрера. Поэтому я хочу выпить за его здоровье». Предвидя звон бубенцов издалека («Вот, вот! Он пил за здоровье этого чудовища!»), сразу напоминаю: в 1939-м еще никто не знал, на что способен Гитлер. Не было еще ни лагерей смерти, ни массовых расстрелов. Было, конечно, скверное отношение к евреям, но пока еще не Холокост, а вполне умеренное, в чем-то даже Европой поддерживаемое, и уж во всяком случае затмеваемое изумительно сделанной Олимпиадой в Берлине, званием «Человек Года» по версии «Times» и еще много чем хорошим. Так что ни Чемберлен, ни Даладье ничуть не комплексовали, пожимая руку будущему чудовищу, которое, кстати, даром что непьющее, учтиво подняло бокал и даже слегка пригубило «за здоровье Его Величества», хотя самочувствие короля Георга, надо полагать, волновало фюрера примерно так же, как меня здравие пана Ющенко. Ибо есть на свете такая штука – дипломатический протокол. Что же до наших баранов, то Договор, от одного упоминания о котором иных трясет, не содержал в себе никакой крамолы. Стандарт. Никаких отличий от, скажем, договора, заключенного Гитлером в 1934 году с Польшей, которую никто за это никогда не упрекал. Придраться, конечно, можно, но только при очень, очень большом желании. Иное дело, что у профессиональных демократов такое желание есть. Их претензии сводятся к тому, что даже этот стандартный текст указывает на «сознательное поощрение Советским Союзом агрессора». Действия «демократий» до Мюнхена, во время Мюнхена и после эти «исследователи», видимо, «сознательным поощрением» не считают. Зато уверены в том, что: (1) пункт, отменяющий его действие в случае, если одна из сторон совершит агрессию, отсутствует неспроста; (2) договоренность о нейтралитете даже в том случае, если одна из сторон станет не объектом нападения, но «объектом военных действий со стороны третьей державы», означает гарантию нейтралитета СССР в случае не только обороны, но и агрессии со стороны Германии; (3) отсутствие в тексте оговорки о том, что данный договор не отменяет действия ранее заключенных договоров с третьими странами свидетельствует, что пакт отменяет предыдущие союзы СССР с противниками Германии, привязывая СССР к Германии в ущерб отношениям с ее противниками. Кому как, но на мой взгляд – эти придирки несостоятельны. Хотя бы потому, что договор, заключаемый двумя равноправными сторонами и регулирующий их отношения между собой, не может ограничивать свободу их действий в отношении какой-либо третьей стороны, какими бы эти действия ни были. Никто не обязан играть роль матери Терезы. По крайней мере, если ранее не заключил с этой третьей стороной договор о взаимопомощи. Но таких договоров у СССР не было. Даже договор 1934 года с Францией подразумевал взаимодействие в рамках помощи Чехословакии, и явочным порядком был дезавуирован Парижем в Мюнхене, куда представителей СССР не удосужились пригласить. А потом уже и окончательно утратил силу в связи с исчезновением самой Чехословакии.

Иное дело закрытое приложение к пакту, традиционно именуемое «секретный протокол» (употребляю кавычки в первый и последний раз, поскольку не имею оснований считать его фальшивкой). Сама по себе договоренность о разграничении сфер интересов (или, если угодно, зон влияния) не есть что-то криминальное. Такое практиковалось с древнейших времен вплоть до XX века. В 1900 году «концерт» европейских держав с участием США и Японии официально делил на зоны влияния Китай, на «русскую» и «английскую» зоны была вплоть до 1917 года поделена Персия. Нечем иным, как разделом сфер интересов стали позже и согласованное вторжение СССР с севера и Великобритании с юга в невоевавший и не собиравшийся воевать Иран, завершившееся свержением законных властей, и договоры в Ялте и Потсдаме. Да, собственно, и сейчас мало что изменилось. Раздача триумфаторами-янки лицензий на добычу иракской нефти, подкрепленную наличием войск соответствующих стран-союзниц в соответствующих регионах, тоже из этого ряда. Иное дело, что сейчас – не тогда. Если раньше все делалось официально, напоказ, с подписанием бумаг и прочими удовольствиями, то нынче подобные вещи обговариваются за чашечкой кофе в узком кругу интересантов, не всегда облеченных формальными полномочиями. По мнению юристов-международников, соглашение о разделе сфер влияния становится предосудительным лишь с того момента, когда в качестве обязательного следствия предполагает изменение формального статуса третьих стран.

А вот об этом в протоколе нет ни слова. Советской стороной там определены только линии, за которые Германии заходить не следует: это границы Латвии, Эстонии и Финляндии. Ни слова о каком-либо «изменении статуса» этих стран нет, нет и пункта о желательности денонсации пактов о военном сотрудничестве, заключенных Берлином с Ригой и Таллином – они остаются в силе точно так же, как и пакт с Литвой. Грубо говоря, СССР не желает, чтобы жизненно важные для него с военной и экономической точки зрения балтийские порты (Либава, Вентспилс, Таллин) оказались под чужим контролем. Не менее. Но и не более. Аналогично и с Бессарабией. С Польшей сложнее. Ее статус сохранять никто не собирается. Вопрос о том, желательно ли с точки зрения интересов высоких договаривающихся сторон сохранение польского государства, предоставлялся «ходу дальнейшего политического развития». То есть, если сражаться будет хорошо, то выживет, но если ей предстоит выжить (что до войны не исключалось), «преобразования» неизбежны. Некрасиво, конечно. Но (о Германии говорить не будем, это не наша тема) нельзя не учитывать, что для СССР Польша – враг. Явный, очевидный и безусловный.

У власти там после смерти мудрого Пилсудского стоят «люди 1920 года», слепо ненавидящие «московитов» как явление. С 1934 года одним из приоритетов польской политики, декларируемым и подтверждаемым (в ходе контактов между военными и политическими ведомствами Варшавы и Берлина) на деле, было намерение стать союзником Германии в ее гипотетическом походе на Восток и партнером в дележе добычи после «неизбежной» победы. Что подобные инициативы полностью противоречат принципам Версальской системы, как и острейший территориальный спор с Германией, варшавскую «элиту» не интересует вовсе.

В такой ситуации болеть за Польшу у Москвы не было ни малейших оснований. А вот разграничить сферы влияния, умерив претензии Германии и предотвратив ее чрезмерное усиление в ущерб собственным интересам – наоборот, все основания были. Нельзя забывать к тому же и о мине, подложенной польской элитой под себя самое двумя десятилетиями раньше, когда возрожденная Польша, не обращая никакого внимания на попытки «международного сообщества» хоть как-то ее урезонить, играла роль главного, если не единственного, агрессора и аннексиониста послевоенной Европы. История удушения ею Западно-Украинской Народной Республики и аннексии через образование квазигосударства «Срединная Литва» (кстати, до деталей повторяющей недавнюю ситуацию на Южном Кавказе) Вильнюса, признанного Лигой Наций литовским, весьма красноречива. Кстати, привычно возмущаясь маршем Тухачевского на Варшаву в 1920 году, мы как-то привыкли забывать, что атакующей стороной в этой войне была все-таки Польша, мечтавшая о «границах 1772 года» и в итоге оттяпавшая таки у Советской Украины обширные земли восточнее Линии Керзона. Даже при беглом взгляде на карту будущего раздела можно увидеть, что красная линия на ней примерно соответствует Линии Керзона. То есть Сталин не затребовал ничего, чего Польша не отняла бы ранее, опираясь на право силы и вопреки международным договоренностям. Более того, первой же статьей протокола договаривающиеся стороны, как ни парадоксально, реанимируют попранные права Литвы, признавая необходимым вернуть ей аннексированные Польшей территории. Причем если со стороны Германии тут была некоторая заинтересованность (режим Антанаса Сметоны ориентировался на Берлин), то Советский Союз от этого никаких преференций не получал. Как ни странно, но со стороны Москвы согласие на возвращение Вильнюса трудно оценить иначе как жест доброй воли. Во избежание упреков в умолчании, отмечу: позже Литва все же оказалась в зоне советского влияния. Однако это случилось позже, когда Гитлер, успехи которого в польской кампании превзошли все ожидания, заявил претензии на Варшавское и Люблинское воеводства, отказавшись от каких-либо интересов в Литве. Ясно, что до войны никто не мог знать, до какой степени быстро и бесповоротно рухнет Польша, а следовательно, нет оснований говорить о каких-то «многоходовках», задуманных Сталиным в момент подписания пакта.

Как бы то ни было, руки у Гитлера были развязаны. Что стало ударом в первую очередь даже не для Польши, которая была убеждена, что союзники обязательно помогут, закрыв глаза на все варшавские пируэты, а для самих союзников. Вернее, для Англии, поскольку французы многое понимали, но не могли переубедить англичан. Лондон, как ему тогда представлялось, вел «тонкую игру нервов» в полном убеждении, что проигрыш просто невозможен. Сегодня линия Чемберлена кажется несусветной глупостью, почти равной глупости варшавской «элиты», но до 23 августа включительно подумать об этом не мог никто. Позже выяснится, что британский премьер, первоклассный специалист по социальным вопросам и полный профан во внешней политике, был, в сущности, пешкой в Большой Игре, разыгрываемой людьми из-за океана. Но до знаменитого признания Джозефа Кеннеди («Ни французы, ни англичане никогда бы не сделали Польшу причиной войны, если бы не постоянное подстрекательство из Вашингтона… Летом 1939-го президент непрерывно предлагал мне подложить горячих углей под зад Чемберлену») утечет еще немало воды. А пока Польша осталась один на один с Гитлером, Англия, фактически спровоцировав войну, оказалась не готова включиться в события немедленно, а Франция – при всем желании самостоятельно действовать – не рискнула. Вернее, все же рискнула, но…

Впрочем, об этом позже. Главное, что война началась, и началась более чем странно. Польша не потерпела поражения. Польша рухнула. Рухнула непостижимо, фантастически. Германия ведь была еще очень слаба, боеспособность ее пехоты оценивалась как немецкими, так и внешними экспертами как неудовлетворительная, танков было не слишком много, в подавляющем большинстве – легких. В целом, преимущество немцев в живой силе и технике количественно равнялось 1,5:1, а качественно силы были примерно равны (легенды о храбрых гусарах, с саблями наголо атакующих танки, оставим романтикам). Мужество польских бойцов ставить под сомнение смешно. Наконец, Польша располагала сетью первоклассных – еще царских времен – крепостей, что сильно затрудняло жизнь атакующей стороне. И тем не менее Польша посыпалась. Лично я склонен согласиться с исследователями, объясняющими это нижайшим моральным и профессиональным уровнем польского руководства. В самом деле, уже 1 сентября, в первый день войны, Варшаву покинул президент Мосьцицкий (фигура, конечно, номинальная, типа английской королевы, но, как ни крути, символ государства). А всего три дня спустя, 5 сентября, когда немцам до Варшавы было еще пилить и пилить, его примеру последовал премьер и главнокомандующий Рыдз-Смиглы, укрывшийся в Брестской крепости, где имелись великолепно защищенные от бомбежек бункера, но совершенно не было средств связи.

Грех смеяться над такими вещами, но накануне бегства сей герой «чуда на Висле» еще и издал циркуляр, фактически упразднивший польскую армию как единое целое. После чего, между прочим, французы, двинувшие все же войска (без англичан!) на Германию и даже занявшие ряд районов Саара, вновь ушли за «линию Мажино». А 10 сентября, после нескольких дней «брестского сидения», когда Варшава, большинство крепостей и немало полевых подразделений еще сражались и не думали сдаваться, польское правительство во главе с Верховным, потерявшим связь с войсками и дипломатами, вновь бежало – на сей раз в Коломыю, откуда на рассвете 17 сентября эвакуировалось в Румынию. Формально именно эта дата считается днем падения «версальской» Польши, но, думаю, правы авторы, датирующие крах ее как государства 5 сентября. Однако в данном случае вот что важно отметить и подчеркнуть. Польская армия, даже утратив единое руководство, сражалась. И сражалась так упорно, что уже в первые, более чем удачные дни ОКВХ встревожился, а Риббентроп, по поручению Гитлера, 3 сентября намекнул Москве, что, дескать, самое время начинать. Ответ был краток: считаем, что преждевременно. Аналогичный ответ следует и на нервный запрос «Когда же?!», сделанный 10 сентября и подкрепленный угрозой приостановить наступление и заключить мир с Польшей. Больше того, Молотов обращается к польскому послу Гжибовскому с просьбой связать его с Рыдз-Смиглы. Как бы ни трактовать мотивы кремлевской медлительности, Москва явно выжидает. Дает Польше шанс. Вовсе не собираясь (еще один излюбленный тезис профессиональных демократов) «бить в спину». И лишь 17 сентября, когда немецкие отряды действуют уже в глубине «советской» зоны влияния, после известия о переходе польского правительства в Румынию и признания польского посла в отсутствии всякой связи с премьером, части РККА получают приказ перейти границу и взять под контроль территории восточнее Линии Керзона. Что и происходит. Не без сопротивления (польские части не трусливы), но без труда. Причем, как отмечают абсолютно все – вплоть до польских – очевидцы, восторженно встречаемые населением восточных воеводств бывшей Польши.

Спустя две недели выступая по радио, Уинстон Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, отметит: «То, что русские армии должны были встать на этой линии, было совершенно необходимо для безопасности России против нацистской угрозы. Как бы то ни было, эта линия существует, и создан Восточный фронт, который нацистская Германия не осмелится атаковать. Когда господин Риббентроп на прошлой неделе был вызван в Москву, ему пришлось узнать и принять тот факт, что осуществление нацистских планов по отношению к прибалтийским странам и Украине должно быть окончательно остановлено». А всего лишь за день до этого, 31 октября, Молотов, подводя итоги операции, заявил: «Оказалось достаточно короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем – Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора». Хлесткая фраза эта по сей день поминается как яркий пример изощренного кремлевского цинизма. Увы, профессиональным демократам невдомек, что «молотовский цинизм» всего лишь намек, вполне понятный слушателям, – перефраз знаменитой некогда «фрашки» Пилсудского насчет «искусственно и уродливо созданной Чехословацкой республики». Что ни говори, а Вячеславу Михайловичу трудно отказать в чувстве юмора…

Глава XVIII. Так сказать, даки

Как-то незаметно, коснувшись Польши и ее обид, из XIX века мы прыгнули в век минувший. Что не предполагалось изначально, но, коль скоро уж случилось, стало быть, не зря. Поскольку, коснувшись «пакта Риббентропа-Молотова», вполне логично закольцевать сюжет, осветив и вопрос об – как любят говорить нынче политики в Кишиневе – «ограблении Румынии». То бишь о возвращении в состав СССР – вслед за Западом Украины и Белоруссии – милого города Кишинев с окрестностями.

Цыганы шумною толпой

Для тех, кто не в курсе. Бессарабская губерния, небольшой, пестро заселенный (молдаване, русские, включая будущих украинцев, евреи, немцы, гагаузы) треугольник, включающий в себя междуречье Прута и Днестра. А также Буджак – клочок земли в устье Дуная, доставшийся России по итогам двух войн с Турцией. В Империи считалась одним из самых бедных, отсталых и дотационных регионов. Однако, известное дело, и пейзанки чувствительно любить умеют, под сению дерев пляша. К началу XX века какая-то своя интеллигенция имелась и там. Так что вскоре после отречения государя в Кишиневе, как и на других национальных окраинах, началась бурная политическая жизнь, многократно усилившаяся после событий 24–25 октября. Советы, до тех пор – сравнительно с другими местностями – относительно тихие, воспрянули духом, признали случившееся с огромным воодушевлением и заявили претензии на власть в крае. С чем, разумеется, не могли смириться политически осмысленные интеллигенты. 21 ноября (4 декабря) 1917 года на «военно-молдавском» съезде (что бы ни значило это странное название) представители местных ячеек общероссийских партий сформировали «высший краевой орган власти» – Сфатул Цэрий (Совет Земли), нечто вроде временного парламента. Сей орган первым делом объявил о создании «автономной демократической республики в составе России», после краткой дискуссии назвав ее не «Бессарабской», как предлагалось, но аж «Молдавской». Согласно официальному объяснению, «из уважения к численно преобладающему народу». И быстро получили от Петросовета и Совета Народных Комиссаров, во главе с Ульяновым-Лениным, признание новой автономии, после чего 7 декабря Сфатул Цэрий сформировал Совет Генеральных Директоров, назначил уездных комиссаров, заявил о формирования армии. Однако реальных сил у этой говорильни не было, а Советы, уже имеющие Красную Гвардию и приступившие к разделу «боярских» усадеб между крестьянами, хотя и не проявляли враждебности, но на все попытки Сфатул Цэрий проявлять инициативу отвечали в стиле «А ты кто такой?». Аккерманский уезд вообще предпочел, заявив, что «молдаванам доверия нет», уйти под власть возникшей тогда же Одесской Советской Республики, созданной « Румчеродом» (рабоче-солдатским комитетом под руководством большевиков).

Край решал свои вопросы, не слишком оглядываясь на Кишинев. Каждое местечко и каждое село объявляли себя частью того, чего левая пятка желала: кто-то поднимал над управой триколоры Российской Республики, кто-то биколоры Центральной Рады, кто-то красные флаги Советской России или Одесской Республики. Кое-какие села и вовсе провозгласили суверенитет. Красота ситуации усугублялась еще и тем, что под знамена «автономной Украины» ушла и значительная часть русских войск, сражавшихся на Румынском фронте, а ныне получившая указание занять Жемчужину у Моря. Так что на территории Бессарабии, помимо прочего, началась еще и одесско-украинская война, протекавшая с переменным успехом, но все же с преимуществом сил «вольного города». Обиженные на жизнь и совершенно не понимающие, что делать, лидеры Сфатул Цэрий (в основном национал-демократы, хотя и республиканцы, однако неровно дышащие к пусть королевской, но Румынии) втайне запросили Яссы (Бухарест был занят немцами) о введении в МДР войск Его Величества. Однако инфа просочилась в прессу, и население, совершенно не желавшее уходить под Румынию, о порядках в которой было хорошо осведомлено, начало немножко свергать «национальное правительство», немедленно впавшее в истерику и сообщившее в Яссы, что готово принять помощь на любых условиях. После чего уже безо всяких переговоров 7 декабря 1917 года под предлогом закупки продовольствия два полка румынской армии пересекли Прут и заняли обширный плацдарм на левом берегу, однако на Кишинев двинуться не смогли, поскольку дорогу им закрыли несколько сотен добровольцев, а румыны есть румыны. Зато начали активно зачищать села, не желавшие присягать королю Каролю. 21 декабря влиятельнейшая газета региона, «Бессарабская жизнь», опубликовала репортажи с мест, сообщив, что «села Погэнешть, Сарата Рэзешть и Войнешть окружены румынскими армиями, которые стреляют по населению и колют штыками людей». Сразу после этого по всей территории МДР начались демонстрации очень активного протеста. «Молдавское население, – отмечал лояльный к властям «Вестникъ», и в особенности солдаты-молдаване возбуждены и разгневаны тем, что идут румыны, чтобы отобрать у них землю, добытую в результате революции, и свободу».

Новые центурионы

28 декабря в Кишиневе, через улицу от Сфатул Цэрий, появился «фронтовой отдел Румчерода», объявивший, что Одесская Республика не позволит «румынским боярам поработить дружественную Бессарабию», в ответ на что не на шутку перепуганный явной перспективой потерять власть Сфатул Цэрий большинством голосов постановил «просить Его Величество милостиво оказать помощь Республике для охраны складов, железных дорог и заключения иностранного займа» – и через три дня, 2 января 1918 года, две румынские дивизии, откликаясь на «призыв законных властей», перешли границу, сломили сопротивление постов милиции и заняли города Болград, Кагул, Леово и Унгены, а также несколько сел, где милиции не было вообще. Однако при попытке войти в Кишинев авангард королевских войск был остановлен частями одесской армии, поддержанной молдавскими частями, отказавшимися подчиняться Сфатул Цэрий, и без единого выстрела разоружен, а пленные под конвоем отправились в Одессу. Однако силы все-таки были неравны. Румынский Генштаб ввел в дело еще одну дивизию, и 13 января, после четырех дней жестоких боев одесско-молдавские части покинули столицу, отступив в Болград. 15 января Сфатул Цэрий организовал пышное чествование «спасителя свободы» генерала Емиле Броштяну и опубликовал воззвание с призывом встретить «румынских братьев, как друзей и самых надежных защитников». Со своей стороны, бравый генерал Броштяну подписал распоряжение о «полной конфискации всего имущества, ранее принадлежавшего Российской империи, и всех запасов продуктов питания в счет компенсации затрат и жертв, понесенных героической королевской армией», отдал приказ расстрелять в административном порядке, «за антирумынизм», пятерых видных политиков, в том числе одного депутата Сфатул Цэрий (четырех молдаван и одного украинца – ничуть не большевиков, обычных демократов, имевших несчастье голосовать против заигрываний с братьями из-за Прута), и велел правильно мыслящему большинству быстро-быстро провозглашать независимость. Что и было сделано в ночь с 23 на 24 января, сразу после получения Сфатул Цэрий известий о занятии румынами (силами уже четырех дивизий) Болграда и Измаила. Спустя несколько часов Одесская Республика официально объявила Румынии войну. Наутро о полной поддержке «свободной Бессарабии и братской Одесской Республике в борьбе с румынскими захватчиками» и «состоянии войны с Королевством Румыния» заявили власти Советской Украины и Советской России, направив в регион войска под командованием Михаила Муравьева. А к вечеру 24 января примерно в том же духе высказалась и Центральная Рада, сообщив, что город Хотин «входит в зону украинских интересов», так что все действия румын в этом направлении будут рассматриваться Киевом как casus belli.

Легионы идут за Данастр

О дальнейшем подробно рассказывать сложно. Смешалось все. В общий бардак внесли лепту австро-венгры, явочным порядком занявшие север теперь уже независимой МДР, и немцы, неторопливо продвигавшиеся на Одессу. От этих страшных людей храбрые королевские войска, невзирая на обязательства перед Антантой, шарахались, как черт от ладана, зато, имея десятикратный перевес в силах, вовсю компенсировались на юге, занимая города и села, – правда, не раньше, чем противник, растратив небогатый резерв боеприпасов, отступал. Контроль, впрочем, распространялся не дальше околиц. Румыны злились, срывали обиду на пленных и мирном населении. Так, 7 февраля, сломав силами трех дивизий – при поддержке тяжелой артиллерии – оборону Бендер, защищаемых 2000 одесских солдат и плохо вооруженных молдаван-ополченцев, торжествующие победители согнали к зданию паровозного депо около трех тысяч человек обоих полов, велели снять верхнюю одежду и целый день продержали на морозе, время от времени поливая водой. После чего по жребию расстреляли около пятисот, а остальных, выпоров шомполами, отпустили. Неудивительно, что в такой ситуации население, даже национально крайне сознательное, не говоря уж о нормальных молдаванах, а тем паче всего спектра этнических меньшинств, резко меняло ориентацию. Если ранее, по крайней мере официально, считалось, что королевские войска оказывают «вооруженным силам МДР» помощь в «восстановлении порядка», то теперь «вооруженные силы» фактически перестали существовать. Их личный состав целыми ротами переходил на сторону «фронтового отдела», который успешно формировал новую армию в Белгороде-Днестровском, параллельно поколачивая время от времени пытающихся чего-то хотеть сторонников Центральной Рады. Так что, когда румынская армия, более или менее подмяв под себя Междуречье, попыталась форсировать Днестр, «фронтовой отдел» шустро развернул оборону. А когда Муравьев невероятно быстро, всего за сутки, перебросил к Днестру 3000 своих бойцов и солдат Тираспольского отряда Особой Одесской армии, румыны, получив несколько ощутимых пендюлей, предложили перемирие.

Муравьев не хотел. Он бомбардировал Одессу, Харьков и Москву телеграммами, доказывая, что нужды в передышке нет, поскольку его и союзников сил вполне достаточно для перенесения военных действий на территорию МДР и Румынии «для начала с них свершения мировой революции». Но большевиков в этот момент больше волновала ситуация на Западном фронте, связываться еще и с Антантой у них не было ни сил, ни желания, так что 8 марта на высшем уровне (с румынской стороны – министром иностранных дел) был подписан «Протокол ликвидации русско-румынского конфликта». Согласно политическим («военно-практические» не в счет) пунктам, румыны, признав Бессарабию «территорией России», обязались «немедленно передать функции обеспечения порядка местной милиции» и «в течение двух месяцев покинуть занятые территории». Россия, со своей стороны, взяла на себя обязательство «решить путем переговоров с властями МДР, УНР и ОСР все спорные территориальные вопросы», а также «оказать максимальную помощь Королевству в случае угрозы ему со стороны Центральных держав». Гарантами и арбитрами на случай возникновения споров были (с их согласия) определены США, Великобритания и Франция. И все бы хорошо, но румыны – повторю еще раз – есть румыны. Через полтора дня после подписания «Протокола», когда войска Муравьева, срочно двинувшиеся решать новые проблемы, были уже далеко, королевские войска безо всяких предупреждений заняли Белгород-Днестровский, без особого труда сломив сопротивление немногочисленных, никак подобного зигзага столь скоро не ожидавших отрядов Особой Одесской армии. Война возобновилась, но к концу марта королевская армия все-таки прекратила огонь – по требованию немцев; те шли на Одессу и, желая делать это в спокойной обстановке, пообещали румын не трогать, если те будут хорошими и послушными.

Мозг нации

Пока гремели пушки, политики тихушничали. В марте 1918 года газеты опубликовали «Проект Конституции МДР», подготовленный группой кишиневских адвокатов. По европейским меркам, кстати, совсем неплохой, однако забавный в связи с тем, что «независимым и неделимым государством, чья территория не может быть отчуждена», объявляло себя нечто, ни единого квадратного метра этой самой территории не контролирующее. К тому же реакция румынского командования на факт появления «Проекта» была крайне неодобрительной, руководству Сфатул Цэрий – правда, в мягкой форме – напомнили даже о печальной судьбе пятерки их «антирумынски настроенных» коллег, после чего руководители суверенной МДР начали челночить в Яссы на предмет «Чего изволите?». Заставив ходоков помучиться пару недель в ожидании, Его Величество и его кабинет изволили наконец пожелать, чтобы там, в Кишиневе, не маялись дурью с рефрендумами, а присоединялись к королевству решением Сфатул Цэрий – хрен с вами – на правах автономии. И 27 марта 1918 года состоялось заседание, впоследствии названное «великим». На голосование было поставлено предложение о «воссоединении Бессарабии с Румынией». Чтобы лучше думалось, здание «парламента» было окружено солдатиками при пулеметах и орудиях, а на самом голосовании присутствовали представители румынского командования с группой очень вооруженной поддержки. Тем не менее легко не было. Лидеры немецкой, русской, болгарской и гагаузской общин заявили, что голосование вместо референдума противоречит закону, к ним присоединились молдавские «земледельцы» и республиканцы. Их, однако, никто не слушал. Дюжину самых буйных солдаты вывели из зала (правда, не расстреляли, но об этом коллеги узнали позже), и, по требованию румынского генерала, провели открытое поименное голосование. После чего решение было принято 86 голосами против 3 совершенно отмороженных смельчаков при 36 воздержавшихся.

Правда, население, оповещенное о такой радости, на следующий же день начало реагировать неправильно – истериками, забастовками, демонстрациями, а кое-где даже взрывами складов и партизанскими вылазками, но румыны есть румыны, демонстрации они разгоняли вполне успешно, целых по л го да не утруждая себя созывом Сфатул Цэрий. Аж до ноября. В ноябре же, накануне открытия мирной конференции в Париже, где Антанта и ее союзники планировали расставить все точки над всеми «ё», хорошо отдохнувшим депутатам велели собраться на срочную сессию, открывая которую генерал Войтяну, генеральный комиссар Бессарабии, предложил собравшимся попросить Его Величество соизволить принять Бессарабию в безоговорочное подданство. Без всяких глупых оговорок насчет автономии. Что в ночь с 25 на 26 ноября и было сделано. Правда, с обеденного перерыва в зал заседаний вернулись всего 51 депутат из 125, но ведь из вернувшихся «за» проголосовало аж 45, а это, каждый подтвердит, абсолютное большинство. На протесты и меморандумы остальных, глупо требовавших признать судьбоносное решение недействительным на том основании, что в зале, видите ли, не было какого-то кворума, Париж отреагировал сперва холодным молчанием, а затем и намеком на то, что status quo Европа, видимо, признает (несколько позже, осенью 1920 года, так и случилось). Зато из Бухареста напомнили, что статью насчет 25 лет каторжных работ за «антирумынизм» из УК Королевства Румынии никто не вычеркивал. Намек был понят правильно, и когда 10 декабря король Фердинанд издал указ о роспуске Сфатул Цэрий, никто даже не пискнул. Тем более что, согласно тому же указу, приличное поведение вознаграждалось креслом в парламенте Румынии. Однако кроме «национальной элиты» на территории уже бывшей МДР имелось также и население…

Колонна

Прихода румын в Бессарабии не хотел никто. Вообще. Но этнические меньшинства особенно. Если молдаване по крайней мере считались «почти румынами», хотя, конечно, испорченными и подлежащими перевоспитанию, то остальных официальные идеологи Romania Маге за людей не считали вообще. Особенно, конечно, украинцев, вторую по численности национальную общину края, компактно обитающую в районе Хотина, куда королевские войска вошли 13 января 1919 года, после ухода австрийцев и немцев и вопреки желанию местного населения, думавшего присоединиться к Украине (споры шли только, к которой из двух). К сожалению, ни У HP, ни УССР, занятые разборками между собой, в тот момент ничем, кроме официального протеста, помочь не могли, так что румыны вошли в город и с места в карьер принялись «румынизировать» его и близлежащие села, заодно подчистую конфискуя у крестьян излишки продовольствия и возвращая землю бежавшим помещикам. Что поделаешь, румыны есть румыны.

Но все наказуемо. Уже 19 января с левого берега Днестра на правый переправились партизаны, до недавних пор воевавшие с австрийскими и немецкими оккупантами. К их отрядам, по составу сперва в основном украинским, мгновенно присоединились более ста сел, в том числе не менее сорока молдавских; румынская власть в уезде рухнула в течение нескольких дней, и уже в ночь с 22 на 23 января повстанцы взяли Хотин, создали собственное правительство, в подражание правительству У HP названное «Директорией», и очень быстро сформировали вполне серьезную армию – около 30 тысяч человек (три пехотных полка, кавалерийский эскадрон и артиллерийская дивизия), вынудив Бухарест бросить на подавление почти весь личный состав королевских вооруженных сил и всю артиллерию. Бои за Хотин тем не менее продолжались почти неделю, но противостоять регулярной армии, да еще получающей постоянную подпитку от Антанты крестьянам все же было тяжко. 3 февраля их отряды (и под их прикрытием 50 000 беженцев), в полном порядке оставив город, отошли за Днестр и далее – соответственно политическим симпатиям – на соединение кто с войсками У HP, кто с подразделениями Красной Армии, а победители учинили вполне римскую по духу расправу над оставшимися. Пушечным огнем были стерты с лица земли 22 села вместе с жителями (то ли 11, то ли 15 тысяч человек), 600 заложников обоего пола были поставлены к стенке и расстреляны без суда, запоротых и сосланных на каторгу в административном порядке вообще никто по сей день не сосчитал.

«Показательный урок», однако, не произвел ожидаемого воздействия. Напротив, уже в мае, когда части Красной Армии под командованием Григорьева приближались к Днестру, а власти УССР по радио потребовали от Бухареста немедленно вывести войска из Бессарабии и предать суду всех виновных в «хотинских убийствах», большевистское подполье взяло курс на новое восстание – на сей раз в Бендерах. В ходе подготовки, правда, политическая ситуация изменилась (мятеж Григорьева, прорыв Шкуро под Волновахой), но отменить выступление было невозможно: румыны так достали всех, что взрыв все равно случился бы, и большевики предпочли не уходить в сторону. 27 мая Бендеры – вместе с крепостью – были освобождены. Однако сил у повстанцев было мало, помощи не предвиделось, так что к концу того же дня им пришлось оставить город и уйти за Днестр, уступив не столько румынам (их части боялись идти в бой), сколько французским колониальным частям, брошенным Антантой на помощь союзнику. Далее, как всегда, пошли расстрелы (по разным данным, от 150 до 500 человек), порки шомполами всех подряд и настолько жесткий зажим всего, что шевелится, что очередная и последняя вспышка открытого протеста случилась только через 5 лет, в Татарбунарах. Но случилась не по-детски: с 15 по 26 сентября 1924 года кровь лилась по всему югу края. Сформированный «бессарабской организацией КПР» ревком в считаные дни создал боеспособную Красную Гвардию (7 тысяч штыков) и провозгласил своей целью создание Молдавской Советской Республики на всей территории бывшей МДР. На подавление восстания королевское правительство Румынии направило более 25 000 солдат с артиллерией, авиацию и флот, 19 сентября в ходе штурма Татарбунар – применив даже химическое оружие.

Не щадили никого. Только погибших в бою было позже насчитано более 3 тысяч, потери гражданского населения вновь никто не удосужился уточнять. Методы карателей ужаснули даже ничуть не симпатизировавшую «коммунистам» Европу: Лига Наций приняла специальное обращение с требованием положить конец расстрелам без суда и провести открытый процесс. На что королевское правительство охотно согласилось, заявив о намерении «показать всему миру, как Москва с помощью своих агентов организует мятежи», – и потерпело ошеломительное фиаско. На громком «процессе 500», призванном показать, что «население Бессарабии любит своего короля и Румынию сыновней любовью, а бунт в Татарбунарах – дело рук Москвы», обвинению так и не удалось предъявить ни одного доказательства «московского следа». Защита же, напротив, раскрыла международной общественности, с жадным любопытством следившей за ходом прений, весьма неприглядную картину происходящего в Бессарабии «под отеческой властью любимой Румынии», и, более того, еще раз напомнила Европе то, о чем Бухарест очень не хотел вспоминать: подробности «воссоединения» 1918 года. В итоге, не имея никаких козырей и лишенные возможности (хотя пытались) сделать процесс закрытым, судьи вынуждены были оправдать 416 обвиняемых, из 85 осужденных лидеров и полевых командиров лишь 3 получили максимальный (пожизненный) срок заключения, но обвинения в «измене и сотрудничестве с иностранными державами» были сняты и с них. С этого момента в Бессарабии был введен «особый режим» (цензура, ограничения на посещения края иностранцами и другие приятные вещи), действовавший до 1940 года.

Я отдам колбасу…

Неизбежным следствием «воссоединения» Бессарабии с Румынией стало возникновение т. н. «Бессарабского вопроса». РСФСР и УССР, а затем и Советский Союз категорически отказались признать право Румынии на Междуречье и Буджак, аргументируя отказ совершенно неубиенными доводами. Во-первых, тем фактом, что данная территория никогда не входила в состав ни Румынии, ни даже княжества Молдова, а досталась Российской империи в 1812 году по итогам войны с Турцией. Во-вторых, все той же абсолютной беззаконностью «бескворумного» упразднения МДР в 1918-м, вопреки протесту большинства депутатов Сфатул Цэрий и без референдума. В-третьих, тем, что т. н. «Бессарабский протокол», подписанный в Париже 28 октября 1920 года, не был ратифицирован («по моральным соображениям») одним из государств-гарантов (Японией), он так и не вступил в законную силу, и, следовательно, Румыния на территории Бессарабии оставалась оккупантом. Бухарест в ответ настаивал на том, что был кворум или не было кворума, а решение Сфатул Цэрий – пусть самураи хоть на ушах танцуют – все равно имеет силу народного волеизъявления. Жесткая, но юридически безупречная позиция СССР в конце концов вынудила Лигу Наций настоять на проведении весной 1924 года в Вене специальной трехсторонней конференции по вопросу о Бессарабии, где советская сторона, повторив свои доводы, предложила два, на ее взгляд, приемлемых выхода из дипломатического тупика: либо проведение в Бессарабии плебисцита под эгидой Лиги Наций, либо передачу спора на усмотрение международного арбитража в любом удобном для Румынии составе. Однако румынская делегация, отклонив без объяснений оба предложения, 2 апреля прервала переговоры, сделав невнятное заявление об «отсутствии заинтересованности в их продолжении».

В ответ на этот демарш спустя четыре дня, 6 апреля, высокопоставленный представитель НКИД СССР сделал корреспонденту газеты «Правда» официальное заявление. «Мы не станем настаивать на возобновлении переговоров, поскольку не видим в этом смысла, – сказал он. – Однако впредь до плебисцита или арбитража мы будем считать Бессарабию неотъемлемой частью Украины и Советского Союза». О дальнейших дипломатических баталиях, подчас весьма хитроумных и крайней интересных, говорить пришлось бы слишком долго, но чем все закончилось – известно. 26 июня 1940 года Вячеслав Молотов вручил румынскому послу Георге Давидеску заявление советского правительства, в котором говорилось: «В 1918 году Румыния, пользуясь военной слабостью России, насильственно отторгла от Советского Союза (России) часть его территории – Бессарабию – и тем нарушила вековое единство Бессарабии, населенной главным образом украинцами, с Украинской Советской Республикой. Советский Союз никогда не мирился с фактом насильственного отторжения Бессарабии…Теперь, когда военная слабость СССР отошла в область прошлого, Советский Союз считает необходимым и своевременным в интересах восстановления справедливости приступить совместно с Румынией к немедленному решению вопроса о возвращении Бессарабии Советскому Союзу… Правительство СССР выражает надежду, что Королевское правительство Румынии примет настоящие предложения СССР и тем даст возможность мирным путем разрешить затянувшийся конфликт между СССР и Румынией».

Такие дела. Ежели кто-то все еще желает поговорить о «незаконной сталинской аннексии законной румынской Бессарабии» – шаг вперед.

Глава XIX. Феннская легенда (1)

Ну и, конечно, отвечая на претензии, никак нельзя обойти стороной горячих финских парней, эти претензии неуклонно, так же последовательно, как и поляки с румынами, выставляющих. Стоит разобраться в теме поглубже. Ab ovo, так сказать. Ибо согласитесь, глупо читать книгу с середины…

Гнутся шведы

Территория Финляндии перешла «в собственность и державное обладание империи Российской» согласно условиям Фридрихсгамского мира, подытожившего последнюю русско-шведскую войну. 16 марта 1809 года Александр I, прибывший в городок Борго знакомиться с новыми подданными, лично открыл первое заседание «объединительного» сейма большой речью, произнесенной (отнюдь не без политического подтекста) не по-русски, а по-французски. Государь был предельно мил и глянцево-либерален. «Я обещал сохранить votre constitution, ваши коренные законы; ваше собрание здесь удостоверяет исполнение моих обещаний», – сообщил он. Шведские дворяне и негоцианты, отныне именующие себя «финнами» (не путать с «убогими чухонцами», в то время возившимися на хуторах, рыбачившими и ни о чем этаком не помышлявшими), имели все основания пить шампанское. В самом деле, из захолустных хуторян, обитателей глухой провинции страны, давно пережившей свой взлет, они в единый миг были произведены в «граждане» (даже не подданные!) великой державы, заняв, по выражению душки-императора «достойное место среди наций». Причем с правами и льготами, не снившимися никому из тех, кто веками эту державу строил. Ибо в смысле мучительного желания нравиться всему, что западнее исторических границ России, Александр Павлович был прямым близнецом еще не скоро родящемуся Михаилу Сергеевичу. Утверждено было все, чего просили делегаты: ВКФ сохраняло свою армию, основанную на территориальном принципе и не обязанную воевать ни с кем, кроме шведов, налоги было дозволено, ничего не отчисляя в имперский бюджет, полностью тратить на внутренние нужды, а высшей властью признавался Императорский финляндский сенат, ответственный только лично перед монархом, обязанным (!), однако, прислушиваться к его рекомендациям. Сверх всего, то ли в качестве жеста доброй воли, то ли втайне надеясь стать еще и «лучшим финном года», император по собственной инициативе сделал Финляндии щедрый подарок – Выборг с округой, отнятый у Швеции еще в 1721 году и, соответственно, уже почти сто лет принадлежавший Империи.

Идиллия продолжалась долго – и при позднем, разочарованном во всем Александре, и при мало склонном к сантиментам Николае. Не склонные – в отличие от амбициозных поляков, получивших примерно то же самое, однако не оценивших – к вспышкам «национальной гордости», вернее, еще не зная, что это такое, «финны» стригли купоны со своего статуса вовсю, понемногу избавляясь от кавычек. Благо если под властью шведской короны наращивать «национальное самосознание» было, мягко говоря, не совсем безнаказанно, то теперь – совсем наоборот – не воспрещалось, а даже и поощрялось Петербургом, видевшим главную опасность в возможных претензиях Стокгольма на реванш. Ни на йоту не нарушая гарантированных договором 1809 года прав той части элиты, которая хотела оставаться «шведской», в противостоянии невесть откуда взявшихся «фенноманов» и «свекоманов» власти неизменно занимали сторону первых, всемерно поощряя деятельность «национальных просветителей»-разночинцев типа профессора Снельманна, поэта Руннеберга, фольклориста Лённрота – по происхождению вполне шведов, однако увлекшихся «феннской идеей» в пику единокровным аристократам. Налаживать пропаганду новой концепции профессорам и фольклористам было тем легче, что безмятежное бытие в «налоговом раю» спровоцировало в некогда безнадежно неперспективной провинции экономический бум и демографический взрыв. Толпы юных искателей счастья ринулись с полей в говорящие по-шведски города, где и становились легким уловом жаждущих аудитории «фенноманов», охотно просвещающих вдумчиво морщащих лобики хуторян насчет того, что suomi – это звучит гордо, а всякие янссоны, Карлсоны и прочие маннергеймы – так, накипь, и вообще оккупанты.

Новоселы слушали умных, городских и очкастых, мотали на ус и проникались. Так что города не только разбухали, но и стремительно «финляндизировались», тем паче что на территории великого княжества были поражены в правах все подданные Российской империи, кроме финнов, шведов, да еще «лиц лютеранского вероисповедания», то есть в тех условиях – немцев. Причем не только в электоральном смысле: правомочность всех, кому не повезло относиться к трем названным категориям, вообще сводилась к минимуму. А уж того, что позже назовут «русификацией», Центр избегал прямо-таки демонстративно, всячески ограничивая миграцию из внутренних районов, а исключения допуская только в плане назначения российских чиновников высшего разряда, да и то на время. «Свои» русские как жили компактно близ Выборга, так и продолжали там жить, не особо увеличиваясь в числе, а русский язык, считаясь иностранным, не внедрялся ни в одну из сфер жизни. В связи с чем нет ничего удивительного в том, что если кто-то из «граждан» и ворчал, то исключительно «свекоманы» и только в связи с «либерализмом властей». А поскольку «свекоманов» в процентном соотношении становилось все меньше, к их опасениям никто особо и не прислушивался, зато «новые финны» стелились перед Петербургом мягче коврика, на что Петербург отвечал взаимностью. Даже «заморозки», грянувшие в 1848-м, когда Николай, имея перед глазами опасный опыт Австрии, решил притормозить «национальное пробуждение», были очень кратки, поскольку на поверку проснувшиеся пробуждающиеся оказались беспредельно лояльны. Что и подтвердилось во время Крымской войны, когда ни один обитатель ВКФ, несмотря на многочисленные призывы на шведском и финском языках, не примкнул к британским десантам.

Новое мышление

После смерти строгого, но справедливого Николая Павловича поблажки не просто усилились, но потекли бурным потоком и по всем направлениям. Ранее глухая нищая провинция, ставшая за 40 лет российского ига одним из лидеров европейской деревообрабатывающей, целлюлозно-бумажной и мясо-молочной промышленности, обрела собственный Госбанк, чуть позже – собственную валюту (по инициативе того же Снельманна, профессора и сенатора, в нынешних учебниках именуемого «отцом финского национализма»), а также льготный налоговый кодекс. Судя по всему, Финляндию, как бы европейскую, но, в отличие от гиперактивной Польши, покладистую и рассудительную, Александр II рассматривал как «лабораторию» для экспериментов в преддверии неизбежных реформ. Уже в 1856-м он изволил принять участие в заседании финского сената, где долго рассуждал о роли земства и необходимости вовлечения его в управление, помимо прочего, к удивлению слушателей, заявив о желательности созыва сейма, не избиравшегося лет двадцать в связи отсутствием необходимости. А уже в сентябре 1863-го лично открыл первое заседание, сообщив в первых строках, что «Вам, представители великого княжества, достоинством, спокойствием и умеренностью ваших прений предстоит доказать, что в руках народа мудрого… либеральные учреждения, далеко не быв опасными, делаются гарантией порядка и безопасности». Речь, вызвавшая бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации, была, как в свое время Александром I, произнесена не на «унизительном» русском, а по-французски, и, скорее всего, потому лишь, что Государь не лопотал на suomenkieli хотя бы в варианте pidgin.

И лавина сорвалась. Если ранее «финляндизация» шла сама собой, естественным путем, то теперь, под контролем регулярно отныне избираемого сейма, получившего, помимо всего прочего, право законодательной инициативы. Финляндизировалось все, на что только падал взгляд, от вывесок до русских народных песен в районе Выборга. Даже древние шведские конунги в некоторых учебниках, рекомендованных для народных училищ сеймом, именовались «финскими морскими королями», в газетах начали появляться карты, изображающие «Великую Финно-Угрию» до Урала и далее, а лекторы понесли в массы всю правду о древних протоуграх, от которых пошло решительно все. Все это было очень интересно, но пока что оставалось уделом особо просветленных активистов; массы же, хоть по мере сил и росли национально, но думали в основном на скучные бытовые темы. Зато экономика рвалась в зенит, не в последнюю очередь за счет реэкспорта в Европу российского сырья, активно закупаемого по «внутренним» ценам. Жить, в общем, становилось лучше, жить становилось веселее. Даже при суровом Александре Третьем.

Однако под самый конец XIX века Петербург насторожился. Не потому даже, что, как выяснилось, до 80 % экспорта Финляндии как-то незаметно переориентировалось на Западную Европу, до минимума свернув экономические связи с Империей, в составе которой имела честь состоять. На такие художества Центр традиционно смотрел сквозь пальцы, типа чем бы дитя ни тешилось. Просто некоторые нюансы начали выглядеть слишком уж странно, более того, вызывающе. Без понимания относились в холодном Питере к, например, рассуждениям в СМИ о «русских свиньях, не читавших даже Калевалу», а в стенах сейма о «маленькой культурной Финляндии, насильственно вырванной варварами из дружной семьи европейских народов». Утомил доходящий по инстанциям поток жалоб на обструкции, демонстративно устраиваемые русским чиновникам, исполняющим свои обязанности, и не менее демонстративное уличное хамство в адрес русских дам. Пришло время наконец задуматься о школьных программах, вовсю лепящих из России «извечного врата-азиата», да и тот факт, что Гельсингфорс, как-никак, одна из основных военно-морских баз Империи, превратился в проходной двор к услугам едва ли не всех разведок Европы, а также аналогичных ведомств Японии и США, тоже, как ни странно, действовал на нервы.

Приходилось признать: Финляндия стала чужой. Даже чуждой. Едва ли не враждебной. Еще не гнойником – вроде польского, но быстро эволюционировала туда же. Оснований на то, казалось, не было никаких, но это случилось. А вариантов решения проблемы было, в сущности, ровно два: интегрировать, причем ввиду актуальности темы, самыми быстрыми темпами, или отпустить. Нам, живущим более века после, очевидны все преимущества варианта № 2. Конечно, отпустить, само собой, но не совсем, поскольку слишком уж близко от Петербурга. То есть, усадив на вакантный престол географической новости кого-то из своры мающихся бездельем великих князей и подписав все положенные пакты о военном союзе и торговой дружбе. Натурально, с базами на территории дружественного соседа. Дело, однако, в том, что стереотипы – штука страшная: так просто, за здорово живешь, никто никого не отпускает и по сей день, а тогдашние установки были куда жестче нынешних. Да и прецедентов не было – до первого «мирного развода» (Швеции с Норвегией) оставалось еще лет семь-восемь. А коль скоро так, то и выбора у Центра не оставалось. Генерал-губернатором Великого княжества был назначен решительный и опытный человек Николай Иванович Бобриков, получивший особые полномочия.

Очень горячие парни

Следующие шесть лет вошли в историю Финляндии под официальной этикеткой «Время угнетения». Сатрап и тиран Бобриков беспощадно претворял в жизнь самые зверские манифесты царя, грубейшим образом попирающие элементарные права человека. Вместо того чтобы принимать к сведению любые законы, принятые сеймом и сенатом, он начал направлять их в имперское министерство юстиции на юридическую экспертизу. Он внимательнейше контролировал исполнение царского манифеста 1900 года, вопреки всем нормам морали и права всего лишь через 90 лет объявившего русский язык третьим (после финского и шведского) официальным языком княжества. Он «пробил» в столице идею о включении «самостоятельных» финских вооруженных сил в состав единой армии, формируемой на основе общего призыва. Но, что непростительнее всего, он положил конец таможенной «вилке», благодаря которой сырье, закупаемое в Империи по «внутренним» ценам перепродавалось на Запад по ценам европейским, естественно, безо всяких пошлин. Вот это, последнее, взорвало общество не по-детски. То есть с призывом тоже неладно вышло: одно дело служить близ родного хутора, с выходными и вдали от всяких фронтов, к тому же под командованием близкого родственника, и совсем иное – тянуть лямку где-то под Кушкой. Но это зверство, возможно, прогнившей империи и сошло бы с рук. А вот покушение на ставшую родной маржу, обеспечившую Финляндии экономический бум, простить было никак невозможно, тем паче что изверг Бобриков начал вытеснять с госслужбы наиболее ярых борцов за (уже!) независимость и ввел цензуру, запретив публикацию статей, унижающих достоинство подданных государя по национальному признаку, а также оскорбляющих персону самого государя.

Великое княжество охватила всеобщая истерика. Нормальных людей, которые все-таки имелись, никто не слушал, их именовали «сговорчивыми» и били им стекла, а самых убедительных говорунов подкалывали ножами на темных улицах. Начались забастовки, затем активнейшая агитация за уклонение от призыва. Когда же власти, плюнув, отменили обязательный призыв, предложив желающим платить особый налог за освобождение от службы, агитировать начали в том смысле, что «оккупанты» боятся обучать финскую молодежь военному делу. Не пойми откуда вынырнуло тайное общество «Каталь», теоретически основанное на классическом национал-социализме и активно практикующее террор. Правда, в 1903-м «Каталь» был разгромлен, но ядро его актива укрылось в Швеции, где близко скооперировалось с российскими террористами и принялось из месяца в месяц посылать на угнетенную родину боевиков, один из которых, Эйген Шауман, 16 июня 1904 года застрелил Бобрикова. А чуть позже, когда грянула русско-японская война, у горячих финских парней завязались контакты и с японским резидентом в Стокгольме полковником Акаси, щедро снабдившим их деньгами на «освобождение милой Отчизны». Закупленное «Каталем» оружие не попало в Финляндию по чистой случайности: судно, под завязку загруженное стволами, вплоть до новомодных пулеметов, затонуло по пути – так что уже практически подготовленное восстание сорвалось, но буза продолжалась и крепла, благо на дворе был уже 1905-й.

Дальнейшее – однообразно. Стачки, митинги, взрывы. Манифест 17 октября. Отмена ненавистных указов «эпохи угнетения». Принятие нового избирательного закона, очень правильного и красивого, вплоть до (впервые в Европе, и номером два, после далекой Новой Зеландии) предоставления права избирать и быть избранными «лицам не мужского пола». А под сурдинку, с железным обоснованием (дескать, ситуация принципиально новая) отмена старого, избиравшегося сословиями сейма и введение вместо него полноценного однопалатного парламента, правомочного, пусть не сейчас, но при первом же удобном случае принимать решения от имени «финского народа». Финляндия, часть империи, стала надежным убежищем для всех беглых революционеров, откуда выдачи не было по определению, а в СМИ, да и в парламенте сепаратистские лозунги стали рутиной, никого особо не интересующей.

Впрочем, премьер-министр Империи, Петр Аркадьевич Столыпин, все же заинтересовался. Результатом этого интереса стало введение в 1907-м военного положения, почти сразу затормозившего террор, а в 1910-м возрождение «бобриковской тирании». Полномочия финского парламента были официально уточнены. Он потерял никем ему не данное право решать вопросы войны и мира, издавать запрещения по «языковому» вопросу, опять (о ужас!) лишился контроля над таможнями и (о ужас без конца!) над системой просвещения, чего не позволил себе даже Бобриков. Правда, все прерогативы, относящиеся к делам внутренним, сохранились, но этого же мало! В итоге парламент был распущен, его председатель Пер Эвинд Свинхувуд, позволивший себе, хотя и в крайне обтекаемой форме, политически недопустимые формулировки, сослан в Сибирь, где устроился крайне уютно и трудился на ниве просвещения, – и этот кошмар продолжался аж до 1914 года, когда парламенту вновь позволили собраться, и даже позже, поскольку царские держиморды, лицемерно ссылаясь на начавшуюся войну, ввели в Финляндию регулярные войска. Но, как ни странно, забыли ввести цензуру, так что пресса вела прогерманскую пропаганду едва ли не открытым текстом, прославляя «наших храбрых парней, записывающихся в егерские батальоны великого Кайзера!».

Уши германской разведки торчали из всех сколько-нибудь авторитетных газет Великого княжества. Сегодня об источниках финансирования российской социал-демократии известно гораздо лучше, нежели тогда. Хотя и тогда тоже многие были в курсе. Однако ни ввести цензуру, ни провести аресты, ни хотя бы отменить (война же!) очередные выборы в парламент «средневековый варварский режим Романовых» так и не удосужился. В итоге в 1916 году на выборах, как и ожидалось, победили социал-демократы…

Глава XX. Феннская легенда (2)

Битва Света и Тьмы

Отречение Николая II сломало стереотипы. Связь Финляндии с Империей, основанная на принципе личной унии, затрещала по швам, брожение в умах вышло за всякие рамки, партии начали дробиться, а лидеры хватать друг дружку за грудки, отстаивая свое видение светлого будущего. Робкие попытки Временного правительства усмирить страсти хотя бы до созыва Учредительного собрания слушать не хотел никто. Столкновения демонстраций на улицах оборачивались поножовщиной, убивали и на дому. Быстро формировались партийные боевые дружины, в первую очередь, Красная Гвардия, ориентировавшаяся в основном на социал-демократов, но при всем том еще и крепко болыневизированная.

Сразу после Октябрьского переворота в Петербурге и появления «Декларации прав народов России» финский парламент заявил, что отныне является верховной властью в стране. 6 декабря была утверждена Декларация независимости, 31 декабря правительства Финляндии и России подписали договор о взаимном признании, 4 января независимость Финляндии признали Франция и Швеция, а 6 января – Германия. Остальной мир медлил, по-прежнему считая Финляндию частью охваченной смутой Российской Империи. К тому же очень скоро стало понятно, что совершенно непонятно, кого признавать, поскольку взгляды суверенных демократов досадно не совпадали. Сейм сеймом, но 18 января 1918-го левое крыло финских социал-демократов, стакнувшись с большевиками и опираясь на Красную Гвардию, выгнало министров (не всех, некоторым совсем не повезло) из столицы и провозгласило Финляндскую Советскую Рабочую Республику. Начисто забыв о крестьянстве, которому столь явное предпочтение пролетариата по вкусу не пришлось, что и дало возможность Карлу Густаву Эмилю Маннергейму, российскому генерал-лейтенанту, генерал-адъютанту и герою Великой Войны, начать на севере формирование народного ополчения – щюцкора. Россия, стоит заметить, финским товарищам очень сочувствуя, ФСРР все-таки не признала, ибо солидарность, конечно, дело хорошее, а воевать сил не было.

Началась война. Красным посильно помогали «болыневизированные» части российской армии, расквартированные на юге страны, белым – присланная кайзером дивизия фон Гольца, взявшая основные опорные пункты «левых» – Хельсинки и Тампере. Добро сражалось со Злом всерьез, без комплексов. И, естественно, одолело, к середине февраля загнав посрамленное Зло в Выборг без малейшей надежды на реванш. Правительство регента Пера Эвинда Свинхувуда (помните сибирского страдальца?) вернулось в столицу, после чего выяснилось, что около 90 тысяч «неблагонадежных» (3 % населения страны) сидит в лагерях, на морозе и без крыши над головой (12 тысяч – 0,32 % населения – оттуда так и не вышли), а 8-10 тысяч (0,3 % населения) расстреляны – кто-то по приговору трибуналов, но большинство в рабочем порядке. Такой расклад огорчил даже безоговорочно сочувствующую Добру Европу, где начали возникать Комитеты против белого террора в Финляндии, не проявлявшую, впрочем, интереса к судьбам русских обывателей, попавших под колесо. Участия в Великой Битве они в основном не принимали, но считались виновными по умолчанию, а потому воины Добра «титульной национальности» зачищали места их компактного поселения, военных в порядке профилактики расстреливая, а гражданских, без различия пола и возраста, прикладами заталкивая в Россию.

Танцуют все

Не всякая логика поддается пониманию. Только-только подписав соглашение о взаимном признании, Финляндия начала «скрытую войну» против России. Еще до красного мятежа в Хельсинки финны атаковали русские гарнизоны, обстреливали суда, несколько позже даже захватили форт Ино, важное звено обороны Петрограда. Но аппетит рос. В январе отряды щюцкора перешли границу ВКФ и заняли ряд районов Восточной Карелии, целясь на села Ухта и Кемь. Формально утверждалось, что воюют «дикие» добровольцы, однако 23 февраля Маннергейм признал, что «не вложит меч в ножны, пока не будет освобождена от большевиков Восточная Карелия». Впрочем, взгляды «шведа» Маннергейма очень отличались от Credo «феннопатриотов». Он полагал, что, хотя Финляндия вполне созрела для независимости, но залог этой независимости, да и вообще процветания – тесная дружба и союз с нормальной, стабильной и вменяемой Россией, для чего необходимо помочь России избавиться от большевизма. «Освобождение Петрограда, – писал он чуть позже, – это не чисто финско-русский вопрос, это всемирный вопрос окончательного мира… Если белые войска, сражающиеся сейчас под Петроградом, будут разбиты, то в этом окажемся виноватыми мы. Уже сейчас раздаются голоса, что Финляндия избежала вторжения большевиков только за счет того, что русские белые армии ведут бои далеко на юге и востоке». К сожалению, абсолютное большинство финских политиков, мня себя наследниками «древних протоугров», о которых, если помните, речь уже заходила, мыслило совсем иначе. Урвать под шумок, пока Россия во мгле, чем побольше, а там хоть трава не расти, и хрен с ними, с большевиками. Порочная концепция, безусловно, но то, что было ясно потомственному аристократу, плохо воспринималось интеллигенцией в самом-самом первом поколении, тем паче национально озабоченной.

27 февраля правительство Финляндии направило в Берлин предложение о союзе, поскольку, дескать, обе страны воюют с Россией, приложив карту с желательной границей по линии Восточное побережье Ладожского озера – Онежское озеро – Белое море. В ответ РСФСР 1 марта заключила Договор о дружбе и союзе с правительством ФСРР в Выборге, оставшийся, впрочем, пустой бумажкой. Тем временем один из близких к Маннергейму офицеров, Курт Валлениус, разработал немедленно одобренный шефом план «организации национальных восстаний в Восточной Карелии» на базе диверсионных финских групп. Проект, однако, был рассчитан на помощь немцев, но 3 марта был заключен мир в Бресте, а потому ответ кайзера оказался не таким, какого ожидали: если финны хотят воевать, сообщил он, пусть воюют, но Германия не будет вести войну за чужие интересы и не поддержит авантюры финнов на чужой территории. В связи с чем 6–7 марта регент Свинхувуд официально предложил России уладить все недоразумения, но, естественно, не даром, а «на умеренных Брестских условиях », то есть в обмен на Восточную Карелию, часть Мурманской железной дороги и весь Кольский полуостров с Мурманском.

После отказа «скрытая война» продолжается. Добивая собственных красных, новорожденная Финляндия пытается хоть мытьем, хоть катаньем слепить что-то типа пресловутой «Великой Финно-Угрии», оказывая поддержку всем лидерам «братских народов», ориентирующихся на «Мать-Финляндию». На захваченных российских территориях спешно лепятся крохотные, а то и вовсе микроскопические, на две-три деревни, «независимые государства». Естественно, заявляющие либо о намерении «влиться в состав» (Республика Северная Ингрия, возникшая, правда, чуть позже), либо, если население совсем уж против, о готовности к «вечному союзу на особых условиях» (Северо-Карельское государство с предполагаемой столицей в Архангельске). Для сел еще не захваченных формируются «правительства в изгнании» (Олонецкая республика). К слову, это однозначное know-how, все прочее, от придуманной Пилсудским «Срединной Литвы» и сталинского «правительства в Терийоки» до Турецкой Республики Северного Кипра, Народно-Демократической Республики Кувейт и, между прочим, Республики Южная Осетия, – это уже перепевы финской политической мысли.

Задолго до Цхинвали

В апреле 1918 года Зло наконец-то испустило дух окончательно. Выборг пал. А 5 мая регулярная армия Добра двинулась от Сестрорецка на Петроград вдоль Финляндской железной дороги. Спустя неделю атаковали и Печенгу. Когда же, вопреки ожиданиям, интервенты были остановлены, 15 мая сейм Финляндии, заявив о «необходимости помочь братской Олонецкой республике, оккупированной русскими агрессорами», официально объявил войну России. Неделю спустя, 22 мая, влиятельный депутат, в скором будущем премьер-министр Рафаэль Вольдемар Эрих, озвучил с трибуны сейма совместную олонецко-финскую декларацию, гласившую, что Олонец будет освобожден во что бы то ни стало, а «Финляндией будет предъявлен иск России за убытки, причиненные войной. Размер этих убытков может быть покрыт только присоединением к Финляндии Восточной Карелии и Мурманского побережья». На предложение Германии помочь с урегулированием последовал холодно-вежливый отказ: Хельсинки, хорошо зная, что реальной армии у России нет, а то, что есть, по уши увязло в борьбе с чехами и только-только возникшим Белым движением, ковали железо, пока горячо. И ковали довольно успешно, особенно после Ноябрьской революции в Германии, покончившей с коротким существованием эфемерного «Королевства Финляндия», уходом из политики Свинхувуда и избранием на пост регента великого Маннергейма, первым делом отправившего экспедиционный корпус в Эстонию и начавшего переговоры о совместных действиях с Северо-Западной армией Юденича.

В первой половине 1919 года Финляндия имеет все основания считать себя великой державой. Массированное наступление «Олонецкой добровольческой армии» завершается взятием Олонца, ставшего таки, хотя и всего на месяц, суверенным. Успешно действует и армия Республики Северная Ингрия, расширившая территорию государства еще на одну деревню. Регулярные финские части выходят на подступы к Петрозаводску. Однако, себе на беду, финские политики заболевают головокружением от успехов, решив, что больше не нуждаются в Маннергейме, который, чеканит с трибуны все тот же Эрих, «думает о России больше, чем о Финляндии-». В итоге красивой интриги «швед» проигрывает президентские выборы кандидату «ультра-феннов» и, обиженный, на время уходит из политики, после чего полоса удачи почему-то завершается и колесо раскручивается в обратную сторону. К концу лета 1920 года «братские республики» куда-то исчезают, финская армия с трудом удерживает жалкие клочки Восточной Карелии, а 14 октября в Тарту наконец-то подписан мирный договор, в соответствии с которым Финляндия получила Западную Карелию до реки Сестра, Печенгскую область в Заполярье, западную часть полуострова Рыбачий и большую часть полуострова Среднего. Это, конечно, далеко не «Великая Финно-Угрия», но, поскольку в ответ на пожелание получить еще и хоть сколько-то Восточной Карелии окрепшая РСФСР отвечает согласием еще немножко повоевать, аппетит приходится привести в соответствие с реальностью. Мимоходом, даже не поднимая вопроса, сдав и еще контролируемую Республику Северная Ингрия, никак не ожидавшую от «старшей сестры» такого афронта.

Не виноватая я!

Идеи, особенно великие, а тем более овладевшие массами, известное дело, умирают тяжко, мучительно и очень не сразу. Еще не успели высохнуть чернила на Тартуском договоре, а горячие финские парни уже пришли к выводу, что «позорный мир, ставший итогом цепи роковых случайностей» ни к чему Финляндию не обязывает. Менее чем через два месяца после того как замолкло оружие, в Выборге было создано «Карельское объединенное правительство», в состав которого после короткой, но ожесточенной драчки за портфели, вошли лидеры «Северо-Карельского государства», «Олонецкой республики» и десятка других покойников рангом пониже. Правда, Маннергейм, специально приглашенный поучаствовать в проекте (его участие считалось гарантией успеха, поскольку бывший кавалергард уже слыл непобедимым), от лестного приглашения категорически отказался, сообщив, что «тартуские» приобретения Финляндии еще аукнутся, а лично он ни ввязываться в авантюры, ни вообще иметь дело с идиотами не намерен. Но это лишь утвердило «ультра-феннов» во мнении, что «швед», так сказать, «куплен Газпромом», а незаменимых не существует, были бы деньги. Деньги были, соответственно, были и люди. В октябре 1921 года, после долгой и кропотливой работы финской агентуры, в селе Ухта, бывшей столице Северо-Карельского государства, был создан подпольный «Временный Карельский комитет», издавший прокламацию о начале Освободительной войны и призвавший «Мать-Финляндию» помочь. Благо частей РККА в Карелии не было – они ушли оттуда по условиям Тартуского мира, а предстоящая зима гарантировала сложности с переброской в Карелию дополнительных сил.

Призыв был услышан. 6 ноября около семи тысяч финских солдат и добровольцев из щюцкора при артиллерии, сбив пограничные заставы, заняли демилитаризованную зону. Карелия вновь стала независимой, однако на протест правительства РСФСР из Хельсинки мудро ответили, что, дескать, знать ничего не знают, никакого отношения к событиям не имеют, но предполагают, что имеет место « всенародное карельское восстание ». Если же какие-то граждане Суоми там и попадутся, так мы страна демократическая и за всеми излишне инициативными гражданами уследить не можем и не обязаны. В Кремле пожали плечами и занялись делом. Уже к концу декабря стало ясно: финские штабисты, исходившие из того, что в лютые морозы подкрепления в Карелию перебросить не получится, а до весны «Карельское Государство» сумеет укрепиться, мягко говоря, ошиблись. У России все получилось, переброшенных войск хватило для формирования Карельского фронта во главе с А. Седякиным, и в самом начале января ударом из Петрозаводска части РККА очистили от «повстанцев» большинство захваченных сел. В начале февраля, несмотря на стабильное прибытие к театру военных действий «добровольческих» пополнений, пала и столица «Карельского Государства», село Ухта, а потом начался драп. К середине месяца уже никто никакого суверенитета не хотел, зато в финском сейме заговорили об «угрозе агрессии со стороны Советов», и в Москву пришла «молния» с предложением принять совместные меры по охране общей границы и недопущении провокаций. Возражений не последовало.

Так что 21 марта 1922 года соглашение было подписано. Правда, напавшей стороной Финляндия, невзирая на предъявленные доводы (солдатские книжки пленных), себя так и не признала, ссылаясь на то, что война объявлена не была, а Хельсинки ни при чем и ни о каком возмещении ущерба в сумме 5,6 миллиона рублей, тем паче золотом, речи быть не может. В Кремле вновь пожали плечами и завязали на память еще один узелок, второй после узелка, посвященного Тартускому миру. А на границу наконец-то пришла хоть и зыбкая, но все-таки тишина, длившаяся долгие 17 лет, вплоть до очередной «зимней» войны. Третьей из четырех советско-финских. И, уместно подчеркнуть, единственной из четырех, которую – по крайней мере официально – начали не финны…

Глава XXI. Искатели приключений (1)

А теперь пришло время поговорить о том, как Запад – бывало и такое – сам не оставлял России иного выхода, кроме как действовать на опережение. И соответственно, начнем с м-ра Белла. Если полностью, Джеймса Станислава Белла, сына миссис Агнессы Белл, в девичестве паненки Агнешки Замчинской, дочери майора Войска Польского, уехавшего из Ойчизны на Остров после провала бунта Костюшки, о котором, не будь сей мистер обладателем такой родословной, мы, скорее всего, вообще ничего бы не знали. Ибо, в таком случае, прожил бы он жизнь пристойную, но тусклую, не познакомившись ни с Джеймсом Лонгуортом, ни, тем более, с Дэвидом Урквартом. Впрочем, не станем забегать вперед…

Турецкий гамбит

Появление русских на берегах Инда и Ганга было кошмаром снов господ из Лондона едва ли не с тех пор, когда на берегах великих рек появились сами англичане. Но великие потрясения конца XVIII века, на время связав интересы, слегка умерили страх. Особенно после ликвидации Павла и воцарения до икоты боявшегося англичан Александра. Однако Корсиканец пал, и все вернулось на круги своя. Еще мало кто знал, что такое «Большая Игра» (тираж книжки молоденького офицера Артура Конноли был совсем не велик, да и никому, кроме специалистов, она не была интересна), а играли уже вовсю. И башмаков не износив после совместной победы, Англия уже опять, как при Павле, боялась вовсю. И не без оснований. Влияние Санкт-Петербурга на мягкие подбрюшья росло чуть ли не само по себе, только успевай ставить подножки. И то не слишком успешно. Только устранили чересчур пророссийского президента Александра Каподистрию в Греции, перетянув под себя Грецию, – ан тут грянул первый Египетский кризис, и Николай Александрович, спасший от гибели и султана, и самую Порту, оказался хозяином Проливов и фактически протектором Турции. Хуже того, после того как героям незримого фронта за большие деньги удалось купить секретное приложение к официальному тексту русско-турецкого договора, выяснилось, что турки обязались, если русские того потребуют, закрыть Дарданеллы для всех иностранных военных кораблей. Исключая, естественно, русские. То есть сделали Черное море своим, внутренним. Сказать, что кабинет Его Величества и само Его Величество были взбешены, значит, не сказать ничего. Министр иностранных дел Пальмерстон направил в Санкт-Петербург энергичный протест, но ответ оказался еще энергичнее. Император Всероссийский открытым текстом сообщил, что «сделал только то, что Британия давно сама хотела бы сделать, но не смогла и не сможет». На плюху сэры и пэры ответили возмущенной нотой, назвав царский намек «легкомысленным и оскорбительным», после чего, хотя всем было ясно, что в письме русского монарха изложена чистая правда, отношения между двумя державами стали еще хуже. А тут еще в Петербурге утвердили программу качественной реконструкции флота, и Royal Navy, правильно поняв происходящее, ответил на вызов заказом новых сверхсовременных судов. В такой непростой атмосфере что-то обязательно должно было случиться. И случилось. По рекомендации Королевского Географического общества в штат Форин Офис был принят Дэвид Уркварт, как сам он себя называл, «путешественник-энтузиаст»…

О, эти русские…

Замечательная, между прочим, личность. Еще совсем молодой парень, и уже с шикарной биографией. Шотландец, полусирота, все детство колесил с мамой по Европе, останавливаясь там, где цены пониже. Чуть-чуть поучился в Испании, у монахов, чуть-чуть в недорогом военном лицее во Франции. Затем, в 16 лет, – Англия, школа фермеров в захолустье. А потом – вдруг – Кембридж, сразу по окончании – завидное приглашение на госслужбу, и – опять вдруг, всего через месяц, – увольнение по собственному желанию. В связи с внезапно вспыхнувшей симпатией к восставшей Элладе. Прибыв на место с другими добровольцами, оказался единственным, совершенно случайно свободно говорившим по-гречески, причем языком не Гомера, который в alma mater изучали, а «народным», европейцам тогда известным, примерно как ныне среднему москвичу чеченский. Воевал хорошо. Был ранен. Стал известен, как автор ярких аналитических обзоров о Балканах, охотно, хотя и почти без гонораров публиковавшихся солидной прессой Острова. А потом вдруг что-то щелкнуло. Эллинофил резко меняет ориентиры, проникаясь горячей любовью к Турции, куда в 1831 году был направлен третьим секретарем торгпредства. Должность маленькая, но все-таки. Но – ни с того ни с сего опять уволился, ушел на вольные хлеба, «пользуясь славой журналиста, принесшей ему немало друзей в высших сферах, включая самого короля», развил бурную деятельность, еженедельно печатая в газетах статьи, призывающие «обуздать русских, обижающих благородную Турцию», а приработка ради, «время от времени поступая на должность переводчика в секретные дипломатические миссии на Ближнем Востоке». По ходу дела, однако, выяснилось: главное «хобби» молодого Дэви все же не турки, а вообще мало кому известные экзотические черкесы, чьи земли за пару лет назад были «уступлены» России. Тут действовал он на диво лихо: сперва, будучи в 1834 году в Стамбуле, «без разрешения посла» вышел на контакт с вождями горской эмиграции. А после того вообще «самовольно» рванул за кордон, в тайные крепости немирных туземцев. Где, пользуясь знанием черкесского, «выученного за месяц пребывания в Константинополе» (френды-адыги, надеюсь, согласятся, что это несложно), произвел, мягко говоря, фурор. Достаточно быстро он разъяснил им, что «великий султан Англии» готов взять их под свое покровительство, провел цикл лекций на тему организации «правильного» сопротивления и даже написал декларацию независимости со ссылками на Руссо, Монтеня и Томаса Джефферсона, которую пообещал обязательно напечатать в Европе.

«Мои ирокезы», как он их любовно именовал в письмах друзьям, были ошеломлены вниманием «посланца великого султана англичан» настолько, что, если верить Уркварту, даже просили его остаться и возглавить борьбу. На что, однако, «путешественник-энтузиаст» ответил отказом, объяснив, что будет полезнее в Лондоне. И не соврал. Декларация, правда, в газеты не пошла, осев в архивах Форин Офис, но немедленно по возвращении (посол, как ни странно, «не обратил внимания» на отсутствие переводчика) Уркварт развернул невероятно бурную деятельность. Памфлеты слетали с его пера чуть ли не каждый день, поскольку же литературным талантом парень был не обделен, а интерес к географии в те времена зашкаливал, творчество его быстро вошло в моду. Печальными историями о «маленьком и культурном народе, так похожем на наших highlenders, помочь наш моральный долг» зачитывались в леди в будуарах, их обсуждали джентльмены в клубах и простые ребята в пабах, а после появления книги «Британия и Россия » ненавидеть русских – готовых, как выяснилось, съесть Турцию, потом Персию, а потом и (о ужас!) Индию – вслух, и чем активнее, тем лучше, стало вообще хорошим тоном и неотъемлемым признаком настоящего патриота. Что же до автора, то он расширил круг полезных знакомств, став даже желанным гостем у короля Вильгельма, «по собственной просьбе которого» в 1836 году «согласился отказаться от свободной жизни», вернувшись на государственную службу в ранге первого секретаря британского посольства в Турции. И началось.

Здесь вам не равнина…

Как и у прочих дипломатов, в инструкциях, данных Уркварту при отбытии, значился жесточайший запрет на самодеятельность. Тем паче – особо! – в направлении черкесов. Нарушать его означало рисковать многим, а многочисленные секретные депеши лорду Пальмерстону, которые первый секретарь миссии в обход посла посылал в Лондон, настаивая на посылке в Черкесию оружия, военных специалистов, а еще лучше – регулярных войск, оставались без ответа. Лорд был сторонником политики неброской и сдержанной. Но Дэвиду повезло. В Стамбул совершенно случайно пришло судно «Виксен», а на нем – его старый приятель по Географическому обществу Джеймс Лонгуорт с ксивой корреспондента Times и заданием во что бы то ни стало написать серию репортажей о героической борьбе храбрых черкесов с Империей Зла. Друзья встретились, Джеймс представил Дэвиду своего приятеля Джеймса Станислава Белла, о котором мы уже говорили. Тоже, как ни странно, члена Географического общества. Мистер Белл, оказывается, незадолго до того выиграл в карты крупную сумму, арендовал посудину и решил заняться морской торговлей, но при этом совершенно случайно страстно симпатизировал справедливому делу черкесов. Это была удача. Уркварту, как изящно формулирует Холкирк, «видимо, удалось убедить земляка поплыть из Константинополя в порт Суджук-Кале в северной части черкесского побережья». Естественно, с гуманитарным грузом, собранным турецкими благотворительными фондами. Соль, чай, медикаменты. Фишка заключалась в том, что незадолго до того Россия, формально в связи со вспышкой чумы, а фактически, что ни для кого не было секретом, стремясь покончить с контрабандой оружия из Турции, ввела на Черном море строгую блокаду своей береговой линии. Против чего Лондон, естественно, протестовал, но исключительно словесно, что, судя по письмам, дико бесило Уркварта. Позже, на разбирательстве, мистер Белл показал, что первый секретарь, с которым они «стали добрыми приятелями в Стамбуле», не имел к дальнейшему никакого отношения. Но, как бы то ни было, в ноябре 1836 года «Виксен» вышел в море и направился на северо-восток – причем о времени его отбытия задолго до факта криком кричала вся лондонская пресса. По сути, получалась вилка. Либо русские задерживали судно, и тогда появлялась возможность, поставив Англию на уши, все-таки спровоцировать посылку эскадры, либо не задерживали, и это значило, что поставки оружия можно ставить на поток.

Сперва казалось, что идет по второму варианту: доплыли успешно, причалили, начали понемногу торговать, послав в горы гонца насчет «гуманитарии». Однако спустя день выяснилось: русские не испугались. В порт Суджук-Кале вошел бриг, товары были изъяты, судно арестовано, а команда задержана. Вся, кроме успевшего уйти в горы Лонгуорта и трех, как пишет Иден, «увязавшихся за журналистом любознательных матросов». Грянул скандал. Русские власти объявили, что гуманитарка гуманитаркой, а оружие везти негоже. Британская пресса возмутилась, сообщив Лондону и миру, что никакого оружия не было. Русские власти предъявили новенькие ружья с маркировкой Made in. Британская пресса заявила, что это, во-первых, подлог, а во-вторых, ружья перекуплены мистером Беллом, с которого и весь спрос. Мистер Белл признался, что – да, есть грех – хотел слегка смаклачить, просит прощения и обещает, что больше не повторится. Ситуация зависла, а пока она висела, мистер Белл, обманув охрану, тоже ушел в зеленку, оставив письменное объяснение: дескать, хочу разыскать своего друга и свои товары, которые горцами еще не оплачены. Теперь российское командование обеспокоилось всерьез. Было опубликовано даже специальное обращение к мятежным горцам. «Находящиеся среди вас англичане, – указывалось там, – вам не друзья. Они пришли не помочь вашему делу, их намерение сделать черкесов рабами Англии. Поэтому их следует схватить и уничтожить. У самих же черкесов должно быть достаточно мудрости, чтобы сложить оружие, ведь не было еще страны, которая смогла бы одолеть Россию. Разве вы не знаете, что если небеса рухнут на землю, то русские смогут поднять их на своих штыках? Для кавказских племен будет гораздо лучше, если ими станет править царь, а не английский король. Но если они станут слушать англичан и продолжат сопротивление, то не будет вины русских в том, что их долины и дома будут преданы огню и мечу, их горы растоптаны в пыль».

Профессия: репортер

Истерика в Лондоне тем временем нарастала. Корреспонденты газет, аккредитованные в Стамбуле, очень любили Уркварта за «щедрость, простоту, веселый нрав и всегдашнюю готовность поделиться посольскими секретами» и гнали на Остров цунами жуткие подробности о бедных черкесах, несчастном мистере Белле, которого вот-вот погубят, и еще более несчастном мистере Лонгуорте, видимо, уже погубленном русскими варварами, понятия не имеющими, что репортеры – без границ. И Англия свирепела, невзирая на то, что даже в клубах, не говоря уж о пабах, мало кто представлял себе, где расположена эта самая Черкесия. «Таймс» ругала правительство, позволяющее «русским медведям насмехаться над малодушием Британии», не менее влиятельная «Эдинбург Ревю» вообще живописала Апокалипсис. «Когда черкесы будут побеждены, – заявляла редакция, – вслед за Кавказом рабыней русских окажется Персия, а в результате мы увидим, как границы России одним махом придвинутся на 1200 миль к нашим индийским границам». Теперь, при всей своей осторожности, глава Форин Офис не мог уклониться от обострения. Началась резкая, на близких к фолу тонах, переписка с Санкт-Петербургом. Параллельно была сделана попытка отозвать Уркварта, но король эту инициативу не одобрил, а члены кабинета не поддержали. А пока вертелось колесо, мистер Белл с мистером Лонгуортом – в статусе посланцев «Дауд Бея», которого аборигены чтили на уровне едва ли не божества, – никуда не спеша, активно знакомились с жизнью и бытом черкесов. Белл составлял карты и словари, Лонгуорт писал репортажи – в том числе о тренировках черкесских воинов, которые «мы с мистером Беллом скуки ради устраиваем», и о боевых действиях «ирокезов Кавказа», не поучаствовать в которых – естественно, нахлобучив папаху, – было просто невозможно.

Бои, правда, к сожалению друзей, протекали неудачно. «Раньше, – сетовал Лонгуорт, – сама природа помогала храбрецам, но русские хитры и коварны, они научились биться в горах. Теперь самые лучшие и самые смелые наши воины все чаще становятся жертвами своей собственной безрассудности». Красной нитью через репортажи шла простая и ясная мысль: не прислать горцам оружие будет мало того что свинством, но и – рано или поздно – открытием врагу дверей в Индию. «Они молят короля, они молят всю старую добрую Англию, страну свободы, – комментировала редакция Times, – дать им пушки и умелых артиллеристов. Если мы сделаем этот правильный шаг, все будет решено, медведи не смогут держать строй и отважные highlanders легко проучат негодяев». Держать оборону против этого вала негодования, к тому же еще и поддерживаемого королем, Пальмерстону было все сложнее. В конечном итоге состоялось специальное заседание кабинета, на котором министр сообщил коллегам, что: (а) пресса у нас, конечно, свободна, но Черкесия, официально уступленная турками России, все-таки России принадлежит; (б) порт Суджук-Кале тоже принадлежит России в любом случае; (в) все это, конечно, ничего не значит, но дальнейшее развитие ситуации будет означать войну, которой Россия, – God dammit! – демонстративно не боится, а лично он считает крайне нежелательной. В связи с чем, если будет принято решение воевать, готов подать в отставку, а если нет, требует урезонить сорвавшегося с катушек первого секретаря посольства в Стамбуле, которого ему, между прочим, навязали. После выступления первого лорда Адмиралтейства, заявившего, что к войне с Россией в данный момент Англия не готова, большинство приняло ультиматум Пальмерстона. «Особое удовлетворение, – указывает Оскар Мерри, – получил министр, выслушав заявление представительства Географического общества, поставившего кабинет в известность о том, что деятельность мистера Уркварта руководством общества одобрена и не должна считаться наказуемой, но в создавшейся ситуации общество не настаивает на дальнейшем пребывании мистера Уркварта в штате министерства иностранных дел».

Разные судьбы

Дальше все скучно. Приказ вернуться в Лондон первый секретарь посольства в Стамбуле получил недели через три, а еще через полтора месяца, вернувшись на Остров, где король-единомышленник, умерший, пока Дэвид преодолевал моря, уже ничем не мог помочь, был уволен с формулировкой (министр отыгрался за свои переживания!) «за создание конфронтации с союзником». После чего объявил лорду, по его глубокому убеждению, «продавшему интересы Англии за кремлевское золото», вендетту. Однако не преуспел. Занялся политикой, с 1847 по 1852 год заседал в парламенте, продолжая везде, где только можно, кусать и атаковать ненавистного Пальмерстона. В период Крымской войны требовал от правительства «ни в коем случае не опускать меча, пока медведи не отдадут Крым, губернии Кавказа, Финляндию и немецкие земли на балтийском берегу». В рамках борьбы за это создал сеть «общественных комитетов иностранных дел», а в 1855 году начал издавать журнал «Свободная пресса», посвященный пропаганде борьбы за «изгнание России восточнее Уральских гор». Забавно, что внештатным сотрудником редакции с первых же дней стал близкий приятель владельца Александр Герцен, а одним из первых и самых активных подписчиков некто Карл Маркс, эмигрант из Германии. Что касается оставшихся в горах купца и журналиста, то они, потеряв координатора, ушли в свободный полет. Узнав из слухов и писем об отъезде «Дауд Бея», какое-то время работали по собственному разумению, затем выбрались в Турцию. Уплыли в Лондон, где оба опубликовали в прессе подробные отчеты о своих приключениях, оба включились в борьбу Географического общества с Пальмерстоном и, конечно, вошли в руководство «Комитета помощи Черкесии», созданного Урквартом и наладившего стабильные поставки оружия в далекие горы.

К слову, как указал Джон Беддли в ставшем классическим труде «Завоевание Кавказа русскими» (1908), «именно с этой помощью в немалой степени связаны столь длительные успехи горцев в борьбе». Позже, однако, мистер Лонгуорт, внезапно остыв к проблемам Кавказа, «движимый интересом к культуре сикхов, переехал в Индию, много путешествовал по Пенджабу, сдружился с некоторыми сардарами и пропал без вести незадолго до первой сикхской войны». Мистер же Белл так и остался в Лондоне. В дальние страны уже не ездил, зато (все же полуполяк) увлекся идеей освобождения Ойчизны, быстро «сделавшись своим среди польских эмигрантов нового поколения». Выдал дочь замуж за Густава фон Темпски, одного из ведущих британских разведчиков, почетного члена Географического общеста, тоже, естественно, поляка-эмигранта. Естественно, общался с Герценом. James Stanislas Bell, merchant, значится на девятой позиции в списке спонсоров-учредителей «Комитета помощи Польше », а также в сохранившемся перечне лекторов «политических школ» для польской молодежи, приезжающей на Остров с континента. Правда, дожить до Январского (1863 года) мятежа Джеймсу Станиславу не довелось.

Глава XXII. Искатели приключений (2)

Вопреки всему

Слабых людей испытания ломают, сильных – закаляют. Дэвид Уркварт, отозванный из Стамбула и выведенный тем самым из игры, не согласился играть роль козла отпущения. Не тот был человек. Да будь и тот, никто бы ему не позволил. За Географическим обществом все-таки стояли тори, идеологи максимального расширения колониальной экспансии, считающие вигов, выступавших за то же самое, но в более мягкой форме, без обострения отношений с другими великими державами, «предателями интересов Англии». На кону стояла ни много ни мало возможность смены партий у руля. Именно поэтому в бой с Пальмерстоном были брошены все наличные силы. В том числе и «тихие англичане», задержавшиеся после отзыва Уркварта среди его «ирокезов». В первую очередь Джеймс Белл. Уже в первых интервью (а падкие на сенсацию журналисты ловили его на всех углах) он побаловал публику поразительными деталями, сообщив, что организация экспедиции «Виксен», которую министр иностранных дел во всеуслышание назвал «авантюрой нескольких безответственных сорвиголов», находилась под контролем самого же министра. О чем «сообщил мне заместитель статс-секретаря Форейн-офис Брюс Стренгуэй, условившись со мной координировать действия». Поведано было также о причастности к делу лорда Понсонби, британского посла в Стамбуле, лично координировавшего контакты «простого купца» с князем Сефер-беем, полномочного представителя двенадцати кавказских племен. Когда же Пальмерстону, хотя и не без труда, удалось этот удар отбить, в печать странным образом просочился свершенно секретный отчет Белла. А вскоре, конечно, «по многочисленным просьбам общественности», слив превратился в на диво быстро – с колоссальным по тем временам тиражом (14 тысяч экземпляров первого издания и 6 второго) книгу, изданную, как указано в авторском посвящении, «на средства благородного человека, слишком скромного, чтобы я посмел огорчить его, назвав имя». Легкость стиля и экзотика привлекли многих, убойной же силе бестселлера позавидовал бы не один десяток Ассанджей. Ибо и подробности там излагались совершенно убойные.

После провала экспедиции «Виксен», повествовал Белл, проект, вопреки официальной версии, не закрыли, а сам автор с мистером Лонгуортом не «застряли в чуждых горах», как считали на Острове, а совсем наоборот. «Получив распоряжение продолжать начатое, – писал «простой купец», – мы сумели переправить благородным горцам несколько сот человек, сержантов и артиллеристов, служивших ранее в армии султана, в том числе и нескольких романтичных поляков, а также наладили регулярную выплату пенсии из средств, присылаемых добрыми самаритянами, тем вождям, которые проявляли колебания, чтобы развеять их сомнения, а кроме того, нашей задачей было возрождение в умах горцев преданности Национальному Обету». Речь, если кто не понял, идет о той самой «декларации независимости», которую написал и предложил черкесам Уркварт еще летом 1834 года, во время своей первой поездки, убедив вождей в необходимости «объединиться с другими горцами под одной властью и под общим знаменем, принеся клятву вечной вражды и войны против русских и всех, кто против них не сражается». Что любопытно, для вразумления таких «изменников» предусматривались крайне жесткие, ранее в горах невиданные меры. «Нарушители обета, – указывает Белл, – по необходимости наказывались сурово, – мужчин мы подвергали смертной казни, имущество их делилось между храбрецами, а дети, во избежание будущей мести, шли на продажу». Несколько позже, когда после известия об отъезде Уркварта «умы горцев пришли в смятение, стало ясно, что необходимо прибегать к решительным мерам, и это стало возможным после случайного, но очень своевременного появления мистера Найта».

Задел на потом

В самом деле, Джеффри Найт ака Надир-бей, тоже «простой торговец», в совершенстве владевший несколькими адыгскими наречиями, появившийся «откуда-то из Персии, ведомый любопытством» осенью 1837 года в черкесских горах, обладал недюжинным даром организатора. Щеголяя формой стрелка королевской шотландской гвардии, а к тому же имея такой козырь, как огромный обоз с боеприпасами, он собрал более тысячи авторитетных вояк на summit и щедро наделил явившихся оружием. Взамен убедив их торжественно подписать написанный Урквартом текст, а также дать клятву казнить всякого, кто будет уличен в любого рода контактах с русскими; при этом было постановлено собрать по подписке фонд для выдачи наград скотом и рабами обоего пола за доносы на потенциальных предателей. «И я верю, – подчеркивал Белл, – что именно наши советы содействовали героическим успехам, начавшимся перед моим отъездом. Полагаю, что я не обязан оправдываться в своем вмешательстве в военные дела чужой страны. Хотя оно и не входит в сферу деятельности английского купца, но соответствует праву англичанина».

Можно признать: в кратчайшие сроки усилиями Белла, Лонгуорта и Найта было сделано все для установления британского протектората над побережьем. Черкесским вождям, которым очень нравились дармовые ружья и красивые медали, нравились и добрые англичане. Были все основания полагать, что они «желают не только дружбы и помощи Англии: они хотят, чтобы Англия сделала их страну одним из своих владений». Слова подтверждались делами, круглыми, желтыми и конвертируемыми, не говоря уж о винтовках, каких-то «специальных медалях» и прочих милых пустячках. В январе 1838 года Найт и Белл, собрав старейшин на очередной summit, предложили им написать верноподданнические петиции в Стамбул и Лондон насчет «помощи, покровительства и готовности подчиниться британскому губернатору, если тот прибудет в Черкесию». Предполагалось, что эти петиции доставят адресатам выборные представители самих горцев, для чего на побережье прибудет специальное судно – причем Найт гарантировал личную встречу послов с султаном и главой правительства Англии, а возможно, даже и с королевой. Тут, правда, сорвалось – по мнению Белла, из-за «глупых дикарских предрассудков», но на самом деле, черкесы, судя по всему, просто-напросто побоялись рисковать, не исключая, что англичане сделают «послов» заложниками. Хотя, надо сказать, определенные основания для опасений у них таки были. В конце концов, «Даже у надежных племен, – указывает Белл, – я советовал брать аманатов, поскольку только в этом видел настоящую гарантию единодушно-враждебного отношения к русским, и поскольку это давало отменные результаты, могу признаться, что теперь испытываю особенное удовлетворение, так как это – наше, английское достижение. Как бы то ни было, теперь черкесы сражаются за наше, справедливое дело».

Как бы то ни было, работа продолжалась, и не факт, что закончилась позже, хотя бы и к настоящему времени. Совсем не факт.

Глава XXIII. Побочный эффект: за чертой

А вот теперь замкнем круг, вернувшись к Польше. Ибо сага о постепенном поглощении белого орла орлом двуглавым будет неполной, обойди мы стороной один нюанс, пусть и болезненный, но, при минимальной честности разговора, неизбежный. Поскольку, поляки с их гонором поляками, но побочным эффектом разделов, как известно, стало вхождение в состав Империи обширных земель, густо заселенных евреями, ранее в России практически не встречавшихся, но с этого момента ставших подданными, а несколько позже и эталонным образцом ущемления «азиатской сатрапией» прав «инородцев» и «иноверцев». Тема, что и говорить, через край деликатная, да и к внешней политике отношения как бы не имеющая. Но, если подумать, только на первый взгляд…

Те же и…

Прежде всего отметим: в России эпохи поздних Рюриковичей и ранних Романовых юдофобия, безусловно, была, но нельзя сказать, что агрессивная, основанная, скорее, на религиозном неприятии. Да и (в силу малочисленности «нехристей» на Москве) скорее умозрительная, без перехода количества в качество. Теперь, однако, ситуация резко изменилась. В присоединенных областях еврейского люда было очень много (до миллиона), и был этот люд не простой, а привыкший к своему вековому «особому» статусу, дарованному королями Речи Посполитой. В первую очередь к широчайшему внутреннему самоуправлению в рамках общин (kahal`ов) и практически полной обособленности от остального социума. В отличие от Пруссии и Австрии, где права kahal`ов были сразу же ущемлены до крайности, российские власти, не совсем еще понимавшие, что за зверь новые подданные и с чем его едят, предпочли на основы основ не замахиваться. В 1791 году был издан ряд положений, регулирующих статус евреев в Российской империи, их права и обязанности. Положения эти в основном, носили разрешительный характер. Было подтверждено, что евреи: (а) являются подданными России и, как таковые, пользуются ее покровительством; (б) имеют право жить там, где живут (территории бывшей Польши), а ни о каком изгнании или конфискациях имущества (чего очень опасались лидеры еврейских общин) и речи быть не может; (в) сохраняют (хотя и в отредактированном в соответствии с нормами Века Просвещения виде) право на внутреннее самоуправление, собственную систему образования и суд. Параллельно евреям, невзирая на «иноверие», предоставлялось право зачисления в соответствующие их состоянию и роду занятий разряды мещанского сословия, что, согласно «Жалованной грамоте городам» от 21 апреля 1785 года, давало им право вести бизнес, вступать в цехи и гильдии и принимать участие в выборах местных органов власти. То есть, по факту, уравнивало в основных правах с христианами. Конечно, не «гражданских», но в Империи «граждан» в политическом смысле и не наблюдалось, поскольку все были подданными. Кроме того, на сей раз – исходя из «инаковерия» – по просьбе руководства общин освободили от рекрутского набора, заменив его дополнительным налогом.

Были, однако, и статьи ограничительные. В первую очередь евреям воспрещалось по своей воле переселяться западнее границы ареала их традиционного обитания (бывшие Речь Посполитая и Курляндия), то есть на «старые» территории Империи. Разрешалось селиться только в недавно присоединенных Крыму и Новороссии (чуть позже к списку были добавлены Астраханская губерния и Кавказ), причем жить разрешалось только в городах (за исключением Киева, Севастополя и Ялты), но не в сельской местности (исключение было сделано только для жителей крайне малочисленных поселков). Но ограничения распространялись не на всех. Запрет не касался верхушки купечества (купцов 1-й и 2-й гильдий), лиц, имевших высшее и среднее специальное (в первую очередь медицинское) образование, «вообще всех мастеров и ремесленников», а также зарегистрированных проституток и (на будущее) отставных солдат, призванных в армию в качестве рекрутов. Разумеется, разрешение подразумевало также домочадцев, служащих, приказчиков и подмастерьев, число которых не ограничивалось.

Чтобы понять смысл ограничений, давайте поставим себя, насколько сможем, на место Екатерины. Ясно, что ни о каком антисемитизме речи нет (на этническую принадлежность в России, да и в Европе тогда внимания не обращали). Нет и юдофобии (иначе не было бы всех этих льгот). Вообще, в отличие от простой, как скрип дверей, Елизаветы, думавшей сердцем и способной ответить на прошение евреев о поселении в России: «От врагов Христовых я никакой выгоды иметь не желаю», Матушка была холодным, логичным до мозга костей прагматиком. Более того, безусловная дочь Века Просвещения, она, и это прямо сказано в ее «Записках», была сторонницей эмансипации евреев и даже ставила вопрос об этом сразу после восшествия на престол. Однако понимания не встретила и, еще не сидя на троне прочно, решила не обострять. Теперь же, когда присутствие евреев в Империи стало фактом, откладывать стало некуда. А вопрос был совсем не прост. Евреи, не крестьяне и не дворяне, не были привязаны к земле, очень значительная часть их жила скученно, в крайней нищете, тяготилась ненавистью соседей, и уже стояла на низком старте. Совершенно очевидной перспективой для России была массовая миграция из вновь присоединенных земель. Само по себе это никого не пугало: как раз в это время Россия активно привлекала иммигрантов (сербов, немцев, швейцарцев) на предмет заселения и обустройства Новороссии и Тавриды. Однако привлекало людей, способных принести реальную пользу и инкорпорироваться в социум – либо на индивидуальной основе (специалисты всех направлений), либо «кооперативами», готовыми налаживать сельское хозяйство (например, швейцарское Шабо, немецкие Либентали или Великосербка под Одессой). Впрочем, ровно таким же образом была открыта граница и для названных выше категорий евреев – бизнесменов, специалистов, ремесленников (именно в те годы, а конкретно – в 1812-м, аккурат после Великой Чумы, в Одессу приехал Гирш-Яаков Химмельфарб, «шорных и кожевенных дел мастер» – мой предок по материнской линии в седьмом поколении). Однако таких было относительно немного, и крайне немногочисленные, к тому же почти не действовавшие ограничения, касающиеся их статуса, диктовались сугубо практическими соображениями. Например, оговорка в указе Императрицы насчет того, что «евреи не имеют права записываться в купечество во внутренние российские города и порты», была сделана в ответ на слезную просьбу московских купцов, обоснованно опасавшихся конкуренции. В конце концов то же самое было сделано в отношении греков. То бишь обычная протекционистская мера (польские евреи воспринимались в России еще как иностранцы, да, в общем, ими и были).

Есть мнение

Проблема, однако, заключалась не в тех «польских» евреях, которые твердо стояли на ногах и могли принести Империи быструю и несомненную пользу. А в том, что основная масса потенциальных иммигрантов, не менее 200–300 тысяч, а возможно и более, были нищими, не знающими языка, не имея никакого ремесла, традиционно существовали за счет мелкой посреднической торговли и случайных заработков, зачастую, учитывая закрытость общин, прямо смыкающимися с криминалом. В общем, ситуация сравнима с тем, как если бы на границе Великобритании враз скопилось пять-семь миллионов пакистанских кандидатов в гастарбайтеры, с той только разницей, что пакистанцы готовы на любую, хотя бы и черную работу, а польские евреи к таковой приспособлены не были. Да и если бы были, уровень развития России еще не предполагал такого количества свободных рабочих мест. Допускать же новых подданных к занятию на «старых» территориях Империи традиционными промыслами (та же посредническая торговля, винокурение и мелкие кредитные операции) правительство, по понятным причинам, не считало возможным. Хорошо зная ситуацию в поздней Польше, СПб не хотел ни резкого обострения социальной обстановки на селе, ни образования в городах живущих по собственным законам фавел – да простится мне сравнение, – сравнимых с современными цыганскими поселками на окраинах крупных городов. Вот, в сущности, в чем и заключался весь смысл «черты оседлости», ограничения наивного и легко обходимого как законными, так и не очень способами, от фиктивного брака до фиктивной же записи в приказчики к купцу, имеющему вид на жительство. А то и просто нелегальным поселением, как это очень практикуется в нынешней Европе и США.

Вместе с тем ограничительные меры, предусмотренные Указом 1791 г., рассматривались Матушкой как сугубо временные, до выработки программы интеграции евреев в российский социум. Была создана специальная сенатская комиссия, занявшаяся этим вопросом, и в 1798 году сенатор Гавриил Державин – тот самый, который «в гроб сходя, благословил» – выехал в командировку по Белоруссии и малороссийскому Правобережью для изучения ситуации на месте. Плотно пообщавшись как с лидерами kahal`ов, так и с «благоразумнейшими обывателями, членами всех присутственных мест, дворянством, купечеством и всеми мещанами», он, тщательно и не без труда (о чем откровенно пишет в мемуарах) «отделив суеверия и вымыслы от истинного положения дел», представил, по итогам командировки, свое «Мнение о евреях», суть которого сводилась к тому, что «жиды западного края суть народ дельный и бойкой, способный быть Государству весьма полезным, однако не в том жалком состоянии, которым угнетены ныне-», и получил от Павла I поручение подготовить подробные предложения. Доклад был подготовлен, но, в связи с пируэтами политики (гибель Павла, войны с французами), руки у СПб дошли у него только в 1804 году, когда был создан специальный Правительственный Комитет, сам состав которого (граф Чарторыжский, граф Потоцкий, граф Валериан Зубов, Гавриил Державин) красноречиво свидетельствует о значении, придаваемом властями этому вопросу. К работе комитета с правом совещательного голоса были приглашены и руководители крупнейших kahal`ов. В итоге все предложения Державина были приняты. Черта оседлости расширялась, включая теперь в себя Нижнее Поволжье и Кавказ, куда теперь разрешалось выселяться «всякому способному к трудам, без различия состояния», причем евреям предоставлялось «покровительством законов наравне со всеми другими русскими подданными». Однако иммиграция позволялась исключительно в индивидуальном порядке, без права создания «особенных поселений» с внутренним самоуправлением (то есть создания новых kahal`ов). Категорически запрещалось проживать в сельских местностях всем евреям, кроме тех, что « проявят склонность к хлебопашеству », а также содержать питейные заведения. Зато разрешалось приобретать «вольные земли для их обустройства-», а работников предписывалось использовать исключительно по найму. Однако на первом месте в «Положении о евреях» стояли статьи, поощряющие просвещение еврейской молодежи. Наряду с сохранением «особенных», kahal`ных (религиозных) школ, в программу которых предписано было ввести русский язык, констатировалось, что « все дети евреев могут быть принимаемы и обучаемы, без всякого различия от других детей, во всех российских народных училищах, гимназиях и университетах ». Выезд за пределы черты оседлости для поступления в вузы был свободным, а факт зачисления автоматически означал получение временного вида на жительство, становившегося постоянным с получением диплома.

Таким образом, серию документов, привычно называемых «положениями о черте оседлости», следует признать фактически договором государства с новыми подданными, привыкшими к своему особому статусу. Договором разумным и взаимовыгодным, на всем протяжении XIX века регулировавшим отношения высоких договаривающихся сторон, а если и менявшимся, то в сторону улучшения. Например, законом 1844 года вместо существовавших в «черте оседлости» религиозных училищ были учреждены раввинские школы, приравненные к гимназиям. С другой стороны, правительством неуклонно принимались меры по «раздроблению» еврейской изолированности от социума. В 1827 году был отменен «искупительный» налог, и еврейскую молодежь начали призывать в армию (где они, между прочим, блистательно себя зарекомендовали). Что означало очередной шаг к равноправию евреев с христианами (не говоря уж о том, что солдат, ушедший в отставку, никаким ограничениям не подлежал). Равным образом, обязательное преподавание светских предметов в раввинских школах усиливало тягу молодежи к получению дальнейшего образования, а следовательно, и к выходу из общины в «большой мир». Примерно с того же времени правительство, сохраняя за лидерами kahal’ов религиозные функции, лишает их права взимать не предусмотренные законами Империи штрафы и подвергать их «внезаконным» наказаниям. В целом все перечисленное дает весьма позитивный результат, как социально-политический, так и нравственный. Евреи, осевшие за чертой оседлости, на протяжении почти века ощущают себя равными среди равных, практически забыв о погромах, столь характерных для мест традиционного обитания. Кто не забыл «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля, тот помнит, с каким пиететом относилось к «яврею-доктору» простонародье слободы Покровской, совершенно не видя в нем ни чужака, ни «христопродавца».

Значит ли сказанное, что все было так уж лучезарно? Естественно, нет. Крайне недовольны были kahal`ные лидеры. Да и позиция правительства со временем менялась к худшему, вылившись в годы правления Александра III в целый ряд ограничительных, оскорбительных с точки зрения нравственности, мер Однако ко всему этому «черта оседлости» уже не имеет никакого отношения.

Глава XXIV. Побочный эффект: не плачь, девчонка…

Опыт свидетельствует: при обсуждении вопроса о «черте оседлости» неизбежны возражения, в частности, по поводу призыва евреев в армию. В целом сводящиеся к тому, что «Не надо называть шаги, целью которых была ассимиляция евреев, шагами «к равноправию евреев с христианами». Возможно, по мнению тогдашней российской элиты, это не давление, а благодеяние (борьба с т. и. «еврейским фанатизмом», взгляды, распространенные в те времена), но были ли довольны сами евреи?». В общем, конечно, некая логика есть. Безусловно, действия властей России были продиктованы не столько заботой об улучшении условий жизни «доставшихся» в наследство от Польши евреев, сколько наиболее эффективной их интеграцией в имперский социум и извлечения из нового «человеческого материала» максимальной пользы. Однако, исследуя тот или иной исторический феномен, не следует все же исходить из реалий и представлений нынешнего времени…

Почетный долг

Еще в 1802-м в Еврейский Комитет, под контролем Гаврилы Державина готовивший документы для, так сказать, окончательного решения «еврейского вопроса» в России, поступили докладные записки Лесневского и Кауфмана. Оба чиновника – отдельно друг от друга, но примерно в одних выражениях – указывали, что поголовное освобождение евреев от военной службы «вызывает неудовольствие христианского населения и настоятельно рекомендовали для успешной интеграции евреев распространить на них воинскую повинность». Указывалось, в частности, что такая мера поможет «исправить старинное предубеждение к жидам и приблизить прочих подданных к их пониманию-». В частности, писал Кауфман, «когда все нации в России дают рекрут, то почему с одних жидов взимают деньгами за рекрута? За что, по каким заслугам они таковыми выгодами пользуются против Россиян, ответить положительно невозможно». Лесневский, со своей стороны, уточнял, что « нести сию повинность как для жидов желательно, так и в общих интересах, поскольку же силою вещей сей народ к тяготам армейской службы мало способен, использовать их должно в разных услужениях». Однако в 1804-м, накануне подписания «Указа о евреях», по настоятельной просьбе руководства kahal’oв, данные мнения учтены не были. Положение об «искупительном» налоге осталось в силе. Хотя особой статьей было утверждено право евреев записываться в армию «по своей доброй воле и без стороннего принуждения» (некоторые, кстати, притом что такая «добрая воля» весьма не поощрялась лидерами kahal’oв, этой оговоркой воспользовались и неплохо проявили себя в войне с Наполеоном). Вопрос, однако, не был снят. 26 августа 1827-го Николай I подписал «Устав рекрутской повинности и военной службы евреев», пояснив, что считает набор евреев в армию «полезным и справедливым, чтобы рекрутская повинность к облегчению наших верноподданных уравнена была для всех состояний, на коих сия повинность лежит, а всякие предрассудки были живыми примерами рассеяны». Согласно Указу и дополнениям к нему, призыв и служба «русских подданных Моисеева закона» отличались от общих положений о рекрутской повинности. Во-первых, норма призыва была гораздо выше «нормальной»: если с христиан брали рекрутов лишь в один из двух наборов, по 7 «душ» с 1000, то с евреев – по 10 «душ» с 1000 ежегодно. Во-вторых, в отличие от христиан, призываемых в 18 лет, нижний возрастной предел для еврейской молодежи был определен в 12 лет. В-третьих, позже, в 1829 и 1844 годах, были изданы указы, запрещающие определять солдат-евреев в «деныцики», а затем и распределять во все виды нестроевых команд (кроме выпускников школ «кантонистов»), И наконец, в 1832-м Николай I ограничил производство их в унтер-офицеры, разрешив таковое «лишь за отличия в сражениях против неприятеля». По мнению ряда исследователей, эти меры (в совокупности с активной агитацией на предмет перехода в христианство) следует признать признаками явной и очевидной дискриминации. На мой взгляд, однако, все далеко не так просто.

Прежде всего, согласно Уставу, набору не подлежали евреи, имевшие право выезда за пределы черты оседлости – гильдейские купцы, лица, имевшие высшее, среднее и среднее специальное образование, квалифицированные ремесленники, а также (как и в случае с христианами) единственные сыновья и женатые мужчины, имеющие детей. Иными словами, призыву подлежала молодежь, которой в черте оседлости было очень много, причем молодежь не простая, а неприкаянная, очень похожая на тот, говоря по-восточному, «базар», который в наши дни бездельничает на социале в «этнических кварталах» западных мегаполисов и пополняет ряды разного рода «шахидов» в странах бывшего «третьего мира». Чудовищная нищета, скученность и отсутствие каких бы то ни было источников пропитания в еврейских местечках, знакомые каждому, хотя бы мельком просмотревшему классиков еврейской литературы XIX века (хотя бы Шолом-Алейхема или Менделе Мойхер Сфорима), были бичом местечек. Молодым людям оставалось лишь три пути: либо в мудрецы и знатоки Торы (таланта на это хватало далеко не всем), либо жалкое прозябание на подачки общины и мелкую посредническую торговлю (что было чревато еще большими конфликтами с христианами), либо уход в криминал. В сущности, именно в этом и заключается основная причина повышенной нормы набора: если из христианских общин изымались потенциальные земледельцы, которые и дома бы пригодились, то из общин еврейских «откачивался», прошу прощения, социальный балласт, потенциальные Бени Крики. Что, между прочим, шло на пользу и самим kahal`ам, хоть как-то разряжая копившееся напряжение. Ведь право определять рекрутов принадлежало исключительно kahal`ному руководству, и оно, безусловно, «выбраковывало» тех, кто по тем или иным причинам казался ненужным или даже опасным для общины; талантливые дети, обещающие в будущем стать мудрецами, разумеется, под гребенку не попадали. С другой стороны, нельзя забывать, что призыв в 12 лет вовсе не означал, что ребенка немедленно ставят под ружье. Малолетние рекруты, согласно Уставу, направлялись в «заведения, учрежденные для приготовления к военной службе », – те самые «школы кантонистов», в том числе и «военно-музыкальные», – где получали некоторое образование и какую-либо профессию, дававшую в перспективе возможность после выхода в отставку стать полноценными членами мещанского сословия и кормить себя собственным трудом. И, между прочим, не только себя, поскольку солдатам-евреям, в первую очередь из «кантонистов», Указом Императора было предоставлено право создавать семью, оставаясь в солдатском звании (христианам такое право давалось лишь после получения звания унтер-офицера и только по особому разрешению высшего командования). К слову сказать, «школы кантонистов» вовсе не были придуманы специально на предмет «умучивания» еврейской молодежи: они существовали в России со времен Петра I, позаимствовавшего их из прусской практики, и наряду с еврейскими подростками там проходили «предармейские университеты» также и христиане-сироты. То есть нечто вроде суворовских (недавних времен) или кадетских (теперь) училищ, с некоторым уклоном в службу социального призрения.

Тяжело в учении…

Итак, предположения о том, что «более массовый призыв, чем русских» и «призыв малолетних, чего у русских не наблюдалось никогда» являлись мерами дискриминационными, следует признать необоснованными. Разумеется, сама служба (да и обучение в школах «кантонистов») не была раем, скорее, по крайней мере на первых порах, даже наоборот. Но, в конце концов, сделаем поправку на время: в культурной Англии, например, в те годы еще не был окончательно отменен press-gang – право насильственной вербовки кого угодно из «простонародья» для службы в Royal Navy, а в прогрессивных США солдат (добровольцев!) за проступки просто клеймили. Так что уходили с плачем, с криками, с попытками побега – но точно так же плакали, кричали и пытались сбежать с дороги и рекруты-христиане (да ведь и нынче, уходя в армию года на полтора-два, многие хнычут…). Документы, однако, говорят о том, что евреи довольно быстро приспосабливались к армейским реалиям и, в подавляющем большинстве, несли службу весьма браво. Уже в 1839 году Николай I издал Указ, гласивший, что «в виду столь похвального их усердия, полагаю возможным для кавказского пополнения брать от евреев рекрутов в тройном числе взамен недоимок и иных налогов с общин-». Случай обмена денежного налога на дополнительных рекрутов – для Империи, скажем прямо, исключительный: видать, очень доволен был евреями-солдатами Государь, и даже не просто «очень», а «очень-очень», поскольку в 1841 году норма набора в черте оседлости была еще раз увеличена. А еще более заслуживает внимания упоминание о Кавказе, где Империя, напомним, вела в то время тяжелейшую войну с горцами и куда отправляли части, укомплектованные лучшими – как сказали бы сейчас, элитными – бойцами. Между прочим, для лидеров kahal’ов увеличение нормы призыва в обмен на льготы оказалось настолько выгодным, что в пределах черты оседлости со временем появились даже профессиональные «хаперы» (от «хапать») – специалисты по отлову соплеменников на предмет сдачи их в рекруты. Полный, к слову сказать, аналог все того же английского press-gang’a – с той только разницей, что в Британии такой промысел государством поощрялся, а в России уличенному людолову полагалась каторга.

Исходя из сказанного, неудивительно, что уже в 1832 году на стол Императору легло прошение военного министерства о разрешении производить евреев, зарекомендовавших себя добросовестными службистами в унтер-офицеры. На что Николай дал согласие, указав, однако, что дозволяет производство «только за боевые отличия». Данную оговорку многие склонны рассматривать, как «еще одно ограничение прав евреев». Однако, на мой взгляд, и с этим согласиться едва ли возможно. Нам, европейцам, сегодня сложно осознать, насколько религиозным было сознание наших не столь уж далеких предков, для которых каноны веры, а следовательно, увы, и предрассудки, из веры проистекающие, были основой их мировоззрения, и, в сущности, самой жизни. А ведь для большинства солдат – православных! – еврей был человеком, не просто «верящим в Христа не так, как мы» (армяне, латыши и поляки тоже верили не совсем «в струю») и даже не отрицающим Его божественность (татары, в конце концов, тоже отрицали), но, в отличие от тех же мусульман, относившийся к Спасителю, очень мягко говоря, критически. Причем, если для солдатика из-под Костромы, Твери или Омска «жид» был просто крайне неприятной диковинкой, то для призывника из Малороссии (каковых было очень много) этот самый «жид» являлся воплощением едва ли не чертовщины на Земле, которую деды-прадеды били и завещали бить при первом удобном случае. Позволить «нехристю» и «христопродавцу» муштровать себя, орать, а при случае и бить по сусалам (без чего тогдашняя муштра не обходилась не только в России, а во всем полагающем себя цивилизованным мире) православный, по большому счету, не мог. То есть какое-то время мог и терпел, но моральный климат в части от этого, скажем так, не улучшался; сколь бы заслуженно ни получил свои лычки еврей, реакция на его возвышение неизбежно, на уровне подсознания, шла на уровне «эти всегда пролезут», и рано или поздно внутренний дискомфорт был чреват взрывом. И совсем иное дело, если «нехристь» имел безусловные боевые заслуги. Пусть трижды и четырежды «христопродавец», но унтер-офицерские нашивки, заработанные, скажем, в рукопашной схватке с немирными горцами на глазах у всего подразделения, в глазах сослуживцев и подчиненных резко меняли восприятие. Муштровал и лупил по сусалам уже не просто «жидок», тварь дрожащая, а Арон Абрамыч, боевой друг, батя, имеющий на то полное, честно оплаченное кровью право. Так что Император, знавший армию и ее психологию как мало кто, имел резон ввести данное ограничение. По крайней мере не меньший, чем в 1829-м, когда, повторюсь, категорически запретил использовать евреев в качестве «деныциков», выводя из категории вечной прислуги – которая «всегда устроится» – на уровень солдат боевых частей, на равных с прочими несущих все тяготы солдатской службы. Так что никакой дискриминации. Напротив, уже в 1836-м было подписано распоряжение о награждении евреев за обычную беспорочную службу – орденом Святой Анны, а за боевые заслуги не только повышением в звании, но и знаком Военного ордена (солдатским Георгиевским крестом) «со всеми правами, кавалерам оного полагающимися».

Несколько особняком, понятно, стоит вопрос о религии. Поскольку армия Империи, как и сама Империя, была православной, проблема военнослужащих-«иноверцев» (особенно нехристиан) не представлялась простой. В принципе, в офицерском корпусе случалось всякое, но что касается нижних чинов, то, скажем, азиатов – мусульман и буддистов – на военную службу старались не призывать, заменяя ее разного вида отработками. А если и призывали, то в основном на добровольных началах, формируя из «нехристей» особые подразделения. С евреями дело, по понятным причинам, обстояло иначе, и призыв их на службу рассматривался как некая «воспитательная мера», предполагающая, в частности, и желательность обращения в православие. Мысль, в принципе, разумная – «иноверчество» в армейских рядах подчас чревато неприятными осложнениями, вроде массового перехода солдат-католиков на сторону врага в период войны США с Мексикой, и тем не менее формально Устав охранял неприкосновенность религиозных верований евреев-солдат, предоставляя им даже возможность жаловаться в случае ограничения их права на отправление религиозных обрядов. На деле, конечно, было не так гладко, как на бумаге, – «активное давление со стороны начальства», о котором писано во многих мемуарах, несомненно, имело место. Еврейских рекрутов старались направлять в места, где они не могли бы пересекаться с собратьями по вере, размещая на постой в крестьянские дворы, переписка с семьями разрешалась только по-русски или по-польски, но ни в коем случае не по-еврейски, существовала, наконец, тщательно продуманная система поощрений, буквально подталкивавшая еврея-солдата к принятию «судьбоносного» решения. И тем не менее ни о какой принудиловке речи не шло. То есть злоупотребления на местах, давление и так далее, безусловно, случались, но если солдат или кантонист, будучи тверды в вере, желали оставаться в лоне иудаизма, никаким ущемлениям на этом основании они не подвергались. Напротив, имели право на посещение синагоги и на особый рацион, а в 18 лет давали особую присягу, в присутствии раввина клянясь на Торе служить «с полным повиновением военному начальству так же верно, как если бы были обязаны служить для защиты законов земли Израильской-». Далее жизнь расставляла все по полочкам сама. Безусловно, принятие православия сильно облегчало карьеру – как, скажем, в эпоху СССР облегчало ее наличие партбилета, так что о генералах-выкрестах, имя которым – легион, говорить не будем. Но если человек был по-настоящему талантлив и целеустремлен, для него, как и для беспартийного при «совке», не были недостижимой мечтой не только штаб-офицерство, но даже генеральские лампасы или адмиральские орлы. И никакие пейсы карьере не мешали. А если и мешали, то в куда меньшей степени, нежели, скажем, приверженность «папизму» в войсках просвещенной Британии.

И вновь: значит ли все это, что все было лучезарно? Нет, конечно же. Призыв в армию, несомненно, был важным инструментом властей в борьбе с «еврейским фанатизмом». Точнее говоря, в сломе отсталой, безысходно застойной и предельно замкнутой в себе конфессиональной общины (чего-то типа израильских naturey karta, которых даже разумно религиозные израильтяне воспринимают как нечто диковато-радикальное). На предоставление ее членам возможности выхода в «большую жизнь» и, насколько это вообще было возможно, на смягчения антиеврейских предрассудков путем «представления» евреев (именно в качестве личностей, ничем не отличающихся от всех прочих) с другими народами Империи. Разумеется, это было ударом по интересам лидеров kahal’a, но kahal и так уже изживал себя как явление социальное, а с точки зрения конфессиональной, иудаизм терял мало, поскольку, как уже отмечалось, юношей, способных стать мудрецами Торы, в рекруты не сдавали, а желавшие сохранить верность вере предков сохраняли ее и натянув мундир. С другой стороны, расширяя возможности секуляризации, армейская служба создавала условия для появления нового, ранее неведомого сектора общества – «светских евреев», спустя некоторое время вполне закономерно заявивших о себе не как о конфессии, но как об этносе, имеющем не меньшие права, нежели другие. Вплоть до права на собственное государство. Бесспорно, такой поворот сюжета был побочным следствием процесса, едва ли входившим в планы властей Империи, но это, право же, уже совершенно неважно…

Глава XXV. Побочный эффект: тупик Дарвина

И вот наконец то, от чего и хотелось бы увильнуть, а никак не выйдет. Ибо, взявшись за гуж, – и далее по тексту. Темы pogrom’ов обойти не получится, и остается лишь радоваться, что все, собственно, уже давно сделано. Еврейские исследователи Ю. Гессен, Д. Пасманик и (в меньшей степени) С. Дубнов еще по свежим следам собрали и едва ли не поминутно систематизировали весь материал, относящийся к этим грустным сюжетам, а русский националист В. Кожинов много лет спустя провел максимально (насколько это возможно) добротный анализ их выводов. Так что, по сути, я мог просто дать несколько ссылок. И тем не менее пару слов скажу. Максимально отрешаясь от некоторой пристрастности, по естественным и понятным причинам, пусть и в малой степени, но все же присущей трудам как почтенных историков, так и – мир его праху – уважаемого Вадима Валериановича…

ЧП районного масштаба

История еврейских погромов в Российской империи официально отсчитывается с 1821 года, что, однако, неверно. Как отмечает Ю. Гессен, «Первые по времени три случая погрома евреев произошли в Одессе в 1821, 1859 и 1871 годах. Это были случайные явления, вызвавшиеся, главным образом, недружелюбием к евреям со стороны местного греческого населения». Это правда. Мне, хотя и коренному одесситу, не доводилось, конечно, общаться со свидетелями событий, но в архивах кое-что посмотреть удалось. Действительно, приезд в Одессу евреев, ставший массовым после Большой Чумы 1812 года, крайне не обрадовал весьма влиятельную тогда греческую общину, плотно «державшую» как оптовый импорт-экспорт Южной Пальмиры, так и розничную торговлю на рынках. Начисто проиграв в открытой конкуренции, гордые эллины решили идти другим путем, и события, упомянутые Гессеном, как и почему-то забытый им «погром» 1862-го в Аккермане, были, в сущности, не более чем драками стенка на стенку на территории базаров. Что интересно, в 1821 и 1859 годах роль ударной силы играли даже не местные аристотели, а матросы с многочисленных греческих судов, накормленные, напоенные и соответствующим образом обработанные. Зато подавляющее большинство рыночной тусовки, в основном русские и малороссы (разницы тогда никто не знал), всячески поддержало евреев, торговавших честнее и дешевле. Так что морячков с территории так и не завоеванных ими Нового Рынка и Привоза в итоге выносили за руки за ноги и швыряли носом в грязь отлеживаться.

Реально же все началось много позже, в 1881 году. Страна была потрясена цареубийством. И, хотя среди первомартовцев еврейкой была только второстепенная, оставшаяся практически в тени Геся Гельфман, слухи поползли вполне предсказуемые. Ибо, с точки зрения крестьян и горожан первого поколения, кто мог поднять руку на Государя, как не «эти самые», даже Христа не пожалевшие?! 15–17 апреля прошел погром в Елисаветграде, затем покатилась двухлетняя волна, так или иначе затронувших почти две сотни городов и местечек. Некоторую – и отнюдь не малую – роль в «раскрутке» ситуации сыграли, как ни печально, ясноглазые идеалисты из «Народной Воли», пришедшие к выводу, что погромы полезны, поскольку являются одним из видов революционной активности масс. В связи с чем 30 августа на заседании Исполнительного Комитета состоялось подробнейшее обсуждение елисаветградских событий, после чего ресурсы подпольных типографий были брошены на тиражирование листовок, простым и доступным языком призывающих крестьянство «жечь, бить и громить кровососов».

К счастью, эксцессы 1881–1884 годов хоть и охватили громадную территорию, но были не слишком жестокими, по сравнению с трагедиями недалекого будущего, можно сказать, вегетарианскими: подробнейше изучивший события Ю. Гессен отмечает, что «в большинстве случаев беспорядки ограничились разгромом шинков, изредка имущество евреев подвергалось разграблению, а в единичных случаях произошло избиение». Что до убийств, то в ходе событий 1881–1884 годов таковых имело место три, причем при обстоятельствах, скорее, случайных, и одной из жертв оказался погромщик. Тем не менее сам факт массового нападения одной части населения на другую – абсолютно новое для России было явление – крайне обеспокоил власти, и правительство отреагировало немедленно, дав совершенно четкую оценку происходящему: «Подобные нарушения порядка не только должны быть строго преследуемы, но и заботливо предупреждаемы: ибо первый долг правительства охранять безопасность от всякого насилия и дикого самоуправства».

Деклараций, однако, было недостаточно. Поскольку в Уложении о наказаниях из всего, хоть в какой-то степени похожего, имелось только «буйство в публичных местах», караемое, в соответствии со статьей 38, кратковременным арестом или не очень большим штрафом, силовые структуры не знали, как допустимо действовать. Что, разумеется, вело к промедлению в восстановлении порядка, уже в 1882-м министерство юстиции квалифицировало данные деяния как преступление. Уложение о наказаниях дополнилось статьей 269, согласно которой «Всякий участник публичного скопища… соединенными силами совершившего похищение или повреждение чужого имущества, или вторжение в чужое жилище, или покушение на эти преступления» подлежал наказанию каторжными работами, а местным властям специальным циркуляром было предписано «в случае нужды» применять против погромщиков самые жесткие меры. После чего – с лета 1882 года – солдаты начали применять оружие на поражение (общее количество убитых громил – 19 человек, раненых – примерно втрое больше), и волна крупных, чреватых печальными последствиями погромов быстро сошла в локальные вспышки на уровне уличных потасовок.

Кто виноват?

Как известно, из ничего не получается что-то. На мой взгляд, безусловно, правы историки, считающие первопричиной погромов тот факт, что крестьянская реформа, проведенная в России за двадцать лет до «Елисаветграда», к 1881 году дала всходы. Община еще жила, но уже рушилась, «туземцы» понемногу пытались влиться в «цивилизованные» торговофинансовые отношения, но не слишком успешно – конкурировать с евреями было не просто сложно, но почти безнадежно. Мало того, крестьян давило малоземелье, а помещики предпочитали сдавать землю в аренду евреям – те управлялись с ней лучше, техничнее, а следовательно, и платили больше, причем в срок. Собственно, на территории Империи повторялось то, что происходило в странах Западной Европы несколькими веками раньше, когда евреи, занимая конкретную нишу (торговые и финансовые операции), играли роль своеобразного «буфера» между крестьянством и феодалами и жили достаточно привольно. Но лишь до тех пор, пока не встали на ноги города с их цехами и гильдиями. Когда же в конце XII–XIII веков процесс формирования «местной» предбуржуазии в целом совершился, «нехристи» стали лишними. Конкурировать с ними было невозможно (опыт, спайка, капиталы!), поладить и слиться – тоже (по понятным причинам). Оставалось прогнать, очень желательно – ограбив, а еще лучше – перебив, поскольку пользоваться чужим имуществом при хоть и изгнанном, но живом хозяине порядочному бюргеру все же неудобно. По мнению британского исследователя Стивена Хейлайзера, события тех веков были качественно очень близки к холокосту. Но, поскольку грабить и убивать просто так тоже как-то неловко, под вполне рациональные соображения подгонялась теоретическая база. Религиозные предрассудки, таким образом, были лишь внешним декорумом (в конце концов, покончив с евреями, англичане принялись за фламандцев, а французы за ломбардцев), но декорумом очень уместным. При этом местные монархи, как правило, сперва пытались защитить полезных людишек от «черни». Но, поскольку против прогресса не попрешь, возглавляли охоту, забирая (пардон, конфискуя) львиную долю трофеев. И тут уж «нехристям» не помогало даже крещение – судьба марранов Испании известна всем, но мало кто знает, что судьбу их разделила и немалая часть «новых христиан» прочих стран Европы.

На фоне этого «холокоста № 1», который почему-то на Западе подзабыли, судьба евреев в Восточной Европе, даже в наиболее жестких вариантах, выглядит слегка ласковее. Там тоже грабили и убивали, но, поскольку «прогресса» было поменьше, грабили и убивали крестьяне, видевшие в чужаках всего лишь угнетателей, но не конкурентов, а потому и считавшие, что ежели нехристь крестится, так убивать его незачем, поскольку тогда с ним можно будет и по-людски говорить. Даже в жутких, кровью писанных «Гайдамаках» Шевченко, такие нюансы не столько умом понимавшего, сколько инстинктом чуявшего, крайне отрицательный «жид» не только ухитряется выжить, но и в итоге (видимо, успев креститься) оказывается чуть ли не в первых рядах повстанцев, былых обид ему уже не поминающих, в тех же Карпатах, где крестьянство жило немного свободнее и зажиточнее, чем в Приднепровье, кровопролитий вообще не случалось, а зажиточных «нехристей» опришки грабили точно так же, как и единоверцев. В общем, уход от натурального хозяйства стимулировал рост раздражения и желания «восстановить справедливость». Но пока что еще не ненависти. По крайней мере Д. Пасманик, описывая трагические события 1881–1884 годов, подчеркивает, что в событиях не наблюдалось «явно выраженной расовой вражды… Не раз те же крестьяне, которые грабили еврейское добро, укрывали у себя спасающихся евреев, не давая им погибнуть (…) о племенной и расовой ненависти говорили немногие, остальные считали, что погромное движение возникло на экономической почве». Вот только этот экономический конфликт в ситуации, когда во всей Империи 2/3 людей, занятых в торговле, были евреи, а потенциальные конкуренты проигрывали еще до старта по всем объективным показателям, был принципиально неразрешим мирными средствами. В сущности, на повестку дня, как в Европе за столетия до того, вышел чистый, беспримесный дарвинизм, перечеркивающий всякие этические глупости как нечто сугубо второстепенное.

Впрочем, коль скоро уж помянули Европу, то вот что интересно. Примерно в то же время аналогичные события, только с большей кровью, происходили и на благословенном Западе. Правда, не во Франции или Англии, где после всех средневековых пертурбаций евреев (потомков вернувшихся после революций 1649 и 1789 годов) было не очень много. А вот в государствах Германии, куда евреи начали возвращаться после опять-таки буржуазных революций, но уже 1848 года, их встретили, мягко говоря, безрадостно, причем недоброжелательность довольно скоро переросла в антисемитскую агитацию. Быстро возникли и СМИ соответствующего направления, выступающие уже не против «христопродавцев», а против «вредного народа». Причем везде, кроме Пруссии, но там евреев попросту «разъевреивали», оставляя им разве что право молиться по-своему. Начались поджоги (Нейштеттин, 1884), попытки выселения (Ксантен, 1892) и даже погромы (Кёниц, 1899), которые властям пришлось гасить силой оружия. Чуть меньше подогрета была обстановка в Австрии, но и там призывы к бойкоту евреев и акты насилия к концу XIX века, стали обыденностью.

Впрочем, вернемся к нашим погромам.

Не по-детски

После того как стихия 1881–1884 годов улеглась, рецидивов не случалось примерно лет двадцать. А затем случился первый по-настоящему страшный погром, с многочисленными жертвами и зверствами. Конечно, не в Великороссии и даже не в Малороссии, чего, в общем, можно было бы ожидать, а в захолустном Кишиневе в апреле 1903 года. Между прочим, место в данном случае имеет немалое значение, поскольку отношение местного населения к евреям было даже хуже, чем в Приднепровье. По той простой причине, что Бессарабия вошла в состав Империи в 1812 году, спустя 8 лет после издания «Указа о евреях», и «предупредительные» меры, предусмотренные Указом (в первую очередь ограничивающие присутствие евреев в сельской местности), власти, по неизвестной мне причине, на нее не распространили. Сильно подозреваю, что просто запамятовали. Но ситуация в Бессарабии была куда хуже, чем в «черте оседлости» вообще, и к началу XIX века градус ненависти был примерно такой, как в Малороссии перед Хмельниччиной. Причем ненависть эта вовсю подогревалась публикациями в единственной ежедневной (и, увы, талантливой) кишиневской газете «Бессарабец», издаваемой Паволаки Крушеваном – первым, пожалуй, в Империи «классическим» антисемитом. Был у человека бзик – ненавидел он евреев, причем вовсе не за то, что «Христа распяли», а просто за то, что они евреи. В общем, взрывоопасное было место, не полыхнуть просто не могло. И полыхнуло. Правда, началось все 6 апреля достаточно умеренно, с «бузы» люмпенов, которую власти к вечеру более или менее погасили, арестовав несколько десятков «активистов и, может статься, Кишиневский погром вошел бы в историю лишь потому, что был первым после долгого перерыва. Но на следующий день, когда еще не проспавшиеся с вечера уроды решили порезвиться еще немножко, некий еврей открыл огонь из револьвера, уложив на месте особо охамевшего подростка и, что, видимо, еще хуже, случайно попав в икону. Вот тогда-то толпа, за несколько минут распухнув вдесятеро, начала убивать всех подряд, и слабенькие «пукалки» ничем помочь не могли (как выяснило следствие, из 4 погибших громил 3 погибли от огнестрельного оружия, тогда как 39 евреев были убиты «тяжелыми тупыми предметами»). Остановить вакханалию полиция уже не могла, ее просто смяли, точно так же, как летом 1863 года смяли полицейских банды, линчевавшие негров и громившие офисы на улицах Нью-Йорка (поклонники Леонардо ди Каприо и Мартина Скорсезе, ау!). И точно так же, как в Нью-Йорке, пришлось вводить в дело войска. А поскольку такие дела быстро не согласовываются, беспредел продолжался до тех пор, пока солдаты не получили приказ стрелять на поражение. Впрочем, хватило и залпа поверх голов. Спустя пять минут на улицах столицы будущей Республики Молдова было тихо и пустынно.

Следует отметить: бессарабский кошмар потряс российское общество. Если кто-то и сочувствовал ликующему Крушевану (а такие и на низах, и в истеблишменте, конечно, имелись), то вида не подавал. Домнул Паволаки стал «нерукопожимаемым» в хорошем обществе. Что его, впрочем, мало волновало. Зато в осуждение громил высказались все, в том числе и заведомые ненавистники «христопродавцев». Так, один из самых консервативных иерархов РПЦ, в скором будущем – идеолог черносотенцев епископ Антоний Волынский произнес специальную проповедь, начинавшуюся словами: «Доходят до нас печальные позорные вести о том, что в городе Кишиневе… происходило жестокое, бесчеловечное избиение несчастных евреев… О Боже! Как потерпела Твоя Благость такое поругание!..». Категорический приказ «Разобраться и наказать» отдал и Государь (евреев, как известно, весьма не любивший). После чего следствие получило возможность вести дело всерьез, и в результате чуть менее тысячи погромщиков оказались за решеткой, более 200 убийц ушли на каторгу, а губернатор фон Раабен и его ближайшее окружение были с позором отправлены в отставку за то, что не обеспечили своевременных и решительных действий для пресечения погрома.

Кишиневский погром стал своего рода «мостиком» между двумя волнами насилия. Столь же тупо-стихийный, в рамках борьбы за кусок, как и беспорядки 1881–1884 годов, с одной стороны, он, однако, с другой, был все-таки подготовлен и «заточен» на кровь. Чем, скорее, напоминает погромы 1905-го и 1906-го, кровавые, беспощадные и – при всем желании – неотделимые от политики. Однако на эту тему писать пока воздержусь. Не потому даже, что тема скользкая, с изобилием опасных оттенков и нюансов – это, в конце концов, полбеды. Просто я глубоко уверен в том, что эти самые «кровавые и без пощады», являясь составной частью «революции 1905 года» (по сути, первой репетицией грядущей Гражданской войны), уже не имели ничего общего со стихийной, по Дарвину, борьбой «новых горожан» за место под солнцем. Используя сленг моих приятелей, называющих себя политтехнологами, это были уже «звенья проекта», подготовленного как внутри, так и вне России и управляемого тоже не только изнутри, но и из этого самого «вне».

Впрочем, тут уже начинается конспирология – на предмет кто, как, откуда и (особенно) зачем, изучив «кишиневскую тему», режиссировал pogrom’bi, потрясшие общественное мнение двух континентов и фатально подрубившие репутацию Империи. Нет, я не спорю, все это, конечно, крайне интересно. В частности, для лучшего понимания причин многих трагедий XX столетия. Возможно, и не впрямую сопрягающихся с историей России, но неразрывно связанных с нею от времен давних и до дней сегодняшних…

Content

Лев Вершинин
Россия против Запада. 1000-летняя война

Глава I. Вопросы теории

Глава II. Звериный оскал России

Господа союзники

Апофеоз войны

О, эти русские…

Глава III. Похвальное слово жандармерии

Глава IV. Принуждение к миру

Быть свободным! Быть мадьяром!

Горячие точки

Священное поле

Миротворцы

Международное сообщество

Глава V. Интервенция

Соседушки

Мигранты и оккупанты

Евро стандарт

Большая стрелка

О, эти русские…

Глава VI. Оккупация

Мнение свыше

Хороший, плохой, злой

Капли датского короля

Друг в беде не бросит…

Битва за острова

Стабилизец

От рассвета до заката

Глава VII. Доктрина ограниченного суверенитета (1)

Подстилка и прокладка

Около нуля

Реконструктор

Сложности мирного времени

Панду гать!

Просвещенный абсолют

Помни о Поликрате

Глава VIII. Доктрина ограниченного суверенитета (2)

Горький привкус полыни

Тусклые краски заката

Анютины глазки

Глава IX. Доктрина ограниченного суверенитета (3)

Леди Макбет Митавского уезда

Без руля и без ветрил

Трофейная Германия

Глава X. Очень белый орел

Глава XI. Русская рулетка

Глава XII. Берлинский эндшпиль

Глава XIII. Французский роман

Глава XIV. Венский вальс

Глава XV. «Спасибо» по-польски

Глава XVI. Четвертый раздел (1)

Глава XVII. Четвертый раздел (2)

Глава XVIII. Так сказать, даки

Цыганы шумною толпой

Новые центурионы

Легионы идут за Данастр

Мозг нации

Колонна

Я отдам колбасу…

Глава XIX. Феннская легенда (1)

Гнутся шведы

Новое мышление

Очень горячие парни

Глава XX. Феннская легенда (2)

Битва Света и Тьмы

Танцуют все

Задолго до Цхинвали

Не виноватая я!

Глава XXI. Искатели приключений (1)

Турецкий гамбит

О, эти русские…

Здесь вам не равнина…

Профессия: репортер

Разные судьбы

Глава XXII. Искатели приключений (2)

Вопреки всему

Задел на потом

Глава XXIII. Побочный эффект: за чертой

Те же и…

Есть мнение

Глава XXIV. Побочный эффект: не плачь, девчонка…

Почетный долг

Тяжело в учении…

Глава XXV. Побочный эффект: тупик Дарвина

ЧП районного масштаба

Кто виноват?

Не по-детски