Нора Робертс

Притяжение противоположностей

Глава 1

— Поднажми, Старбак!

Эшер усмехнулась, конечно же он выиграет, как всегда. Во всяком случае, у нее не было никаких сомнений по этому поводу. На большом крытом стадионе повисла напряженная тишина, характерная для критических моментов спортивных соревнований. В разогретом осветительными приборами воздухе пахло жареными орехами, потом, духами, и этот запах не казался неприятным тесно прижатым друг к другу зрителям, которые ощущали атмосферу товарищества и солидарности.

Сидевшая в середине центральной трибуны Эшер Вольф наблюдала за игрой Тая Старбака — чемпиона, солнечного мальчика и бывшего любовника. В который раз за последние два часа, что длился матч, она подумала, до чего же он изменился, хотя пока еще не сделала окончательного вывода, как именно. Прошло более трех лет с тех пор, как она видела его последний раз. Он не постарел, не потерял своей прежней неотразимой привлекательности, равно как и профессионального мастерства.

За последние годы она редко смотрела теннис по телевизору, слишком болезненны были воспоминания, мелькало слишком много знакомых лиц из прежней жизни в большом спорте. Особенно избегала смотреть матчи с участием Старбака. А когда натыкалась на его снимки в спортивных или светских журналах, немедленно закрывала и откладывала в сторону. Тай Старбак вычеркнут из ее жизни. По ее собственному решению. А Эшер всегда была крайне решительной женщиной.

Ее намерение пойти на чемпионат США для закрытых помещений было обдуманным. Она тщательно взвесила все за и против. Победила лотка. Дело в том, что Эшер возвращалась вновь в большой теннис. А это означало неминуемые встречи с Таем Старбаком на соревнованиях. Итак, она увидится с ним сегодня, и пусть все, включая друзей, прессу, коллег, сразу поймут, что связь, что была три года назад между ней и этим человеком, навсегда порвана и то время безвозвратно миновало. Это должно убедить и ее фанатов. Тай тоже должен понять. А главное, она очень надеялась, что наконец поймет это и сама.

Сейчас Тай готовился выполнить подачу. Его манера, поза, предельная сосредоточенность — все было знакомо до боли. Вот он подбросил мяч и отвел руку с ракеткой назад, готовясь провести сильнейший опасный удар — фирменную подачу Старбака.

Он шумно выдохнул, чем подчеркнул мощь удара. В этот момент Эшер сама почти перестала дышать. Если бы противник Тая был слабее, чем сегодняшний соперник — француз Грималье, он не смог бы принять мяч, выпущенный, как из катапульты. Но Грималье не только его взял — ответный удар последовал быстро, как молния. Сила против силы. И поединок продолжился. Мяч перелетал с одной стороны корта на другую так долго, что казалось, этому не будет конца.

Зрители на трибунах бурно реагировали, приветствуя прекрасную игру взрывами аплодисментов, криками одобрения. Каждый перелет и удар мяча вызывали шумную реакцию, зрители были восхищены мастерством и силой обоих игроков.

Представление с участием Тая нисколько не потеряло зрелищности и эффектности с тех пор, как Эшер видела его игру три года назад, когда сама прекратила играть. Фанаты обожали своего кумира. Поклонники тенниса делились на две группы — или обожали, или ненавидели Старбака, но никто и никогда не был к нему равнодушен. Как и она сама. Хотя не была уверена теперь, к какой группе себя отнести.

Каждый мускул его тела был ей знаком, каждое движение, каждое выражение лица. В ней поднялась буря чувств, в которой смешалось все — невольное уважение, восхищение, желание. Как и раньше, этот водоворот страстей закружил и отозвался сердечной болью. Тай Старбак требовал отдачи всех эмоций, не важно, было это любовью или ненавистью.

Игроки быстро перемещались по корту, приковав взор к маленькому белому мячику. Замах, удар. Пот заливал им глаза. Игра обострилась до предела, но зрители ждали от них именно такого накала страстей. Хотели слышать вскрики, шумное дыхание, видеть, как становятся мокрыми от пота лица и майки игроков. И хотя Эшер дала себе слово оставаться бесстрастной, она вдруг поняла, что, когда наблюдает за Таем, ее лицо выражает неприкрытое восхищение. Она любовалась его движениями, испытывала восторг, который невозможно было скрыть, как было всегда в течение последних десяти лет.

Он играл с кажущейся грациозной небрежностью, с блеском нанося свои фирменные удары левой. На первый взгляд небрежность и мастерство кажутся несовместимыми, они противоречат друг другу, но небрежность Тая скрывала высокий класс, и такая игра была свойственна только ему. У него было все — сила, подвижность, хитрость. Он находился в прекрасной форме. Длинное гибкое тело казалось эластичным, игра мускулов — то, как они перекатывались, вздуваясь и опадая, — впечатляла. Рост более шести футов давал ему преимущество над противником. Эшер подумала, что его движения напоминают движения фехтовальщика — выпад, отскок, атака. Он как будто хвастался своей ловкостью и силой, заставлял любоваться собой, во всяком случае, ей так казалось. Пружинистый шаг, напор, артистизм и обязательный демонический азарт в глазах. В знакомых до боли серых глазах.

Его лицо было лицом искателя приключений — узкое, худощавое, с волевым подбородком и на удивление нежным ртом. Как всегда, его волосы, намеренно длинные, были стянуты белой повязкой.

Тай уже оторвался от противника в счете и уверенно выигрывал, но играл так, как будто вся жизнь зависела сейчас от каждого мяча. Ничего не изменилось, думала Эшер, чувствуя, как у нее учащенно бьется сердце. Она полностью отдалась зрелищу, и теперь ей казалось, что это она сама мечется по корту с ракеткой в руке, обливаясь потом. Пальцы и ладони вспотели от напряжения, мышцы напряглись.

Тем временем страсти накалились до предела. Игра настолько захватила зрителей, что они вскочили со своих мест. Тай Старбак властвовал сейчас над их душами. Что ж, ничего не изменилось. Все как раньше.

И все же… Вот Тай с силой послал мяч через сетку, но тот улетел слишком далеко и, кажется, попал в заднюю линию. Тем не менее француз попытался в прыжке достать его, но не успел. У Эшер перехватило дыхание, скорость мяча была слишком высока для конца игры.

— Аут, — бесстрастно констатировал судья на линии.

И толпа сразу ответила шумным протестом. Эшер смотрела на Тая, ожидая обычного взрыва эмоций.

Он стоял, тяжело дыша, устремив взгляд на судью. Тот назвал счет с учетом аута, и трибуны разразились протестующим ревом и свистом. Эшер ждала. Медленно, не отводя взгляда от судьи, Тай вытер повязкой на запястье потный лоб. Он промолчал, хотя глаза сверкнули бешенством. Никаких ругательств и бросания ракетки. Эшер закусила губу. Итак, шумного протеста не последовало. Молча он подошел к тому месту, куда попал мяч, чтобы удостовериться в правильности судейства. И хотя мяч явно был спорным, не стал опротестовывать решение судьи.

Итак, он все-таки изменился, потому что такое поведение раньше было ему несвойственно. Эшер медленно перевела дыхание и расслабила напряженно поднятые плечи. Прежний Тай устроил бы целый спектакль для публики, призывая болельщиков поддержать его правоту. Но сейчас, явно контролируя свои эмоции, он лишь взглянул на то место, куда ударил мяч, и вернулся на заднюю линию. Только по глазам можно было прочитать все, что он думает о судье. Перед ней был новый, незнакомый Тай.

Он неторопливо подготовился к подаче. Медленный замах, удар. Мяч со скоростью выпущенной пули устремился на сторону противника. Это был эйс. Противник даже не пошевелился — такие мячи не брались. Толпа разразилась овациями. Судья терпеливо подождал, пока утихнет шум, и объявил счет. Снова Тай впереди. Зная его и таких, как он, Эшер понимала, что он уже готов к следующей атаке. Эйс уже забыт. Это потом он будет вспоминать его, перебирая в памяти лучшие моменты, и гордиться своим ударом. Позже. Сейчас он снова сосредоточен на игре.

Француз ответил на подачу коротким стремительным смэшем. Это была игра равных соперников — жесткая, яростная схватка настоящих мужчин, мастеров своего дела и бойцов. Они сошлись, как два пирата, только вместо моря их разделяет сетка корта. Игра шла к концу, слышались удары, скрип резиновых подошв по дереву, шумное дыхание, да время от времени раздавались подбадривающие крики фанатов каждого из игроков. Вот и последний удар — мяч, сильно посланный Таем, низко пролетел над сеткой, и француз его не взял. Тай выиграл матч, длившийся два с половиной часа, со счетом 3:1.

Старбак стал вновь чемпионом Открытого чемпионата США по теннису и героем публики.

Эшер чувствовала, как волна восторга захлестывает ее вместе со всеми, когда он направился к сетке для традиционного обмена рукопожатиями с соперником. Матч ее взволновал больше, чем она могла вообразить и чего никак не ожидала. Но отнесла это на счет профессионального восхищения прекрасной игрой.

Как он отреагирует, увидев ее? Может быть, она сумела глубоко задеть его чувства, нанесла боль сердцу, он страдал? Нет, скорее это был удар по самолюбию, его гордость была уязвлена. Она достаточно хорошо его знает, чтобы принять последний вариант. Сердечные муки не для него, это из другой оперы, такие переживания — удел слабых. Разумеется, он злится на нее и ничего не забыл. Скорее всего, когда они встретятся, он не сумеет скрыть свою злость. Но она должна это выдержать и остаться спокойной. Как никто, Эшер Вольф умела сохранять внешнее спокойствие, всегда славилась этим, она с детства научилась держать удар. В те времена, когда они были вместе, ей удавалось укротить бурный темперамент Тая именно хладнокровием и невозмутимостью.

Сейчас Эшер внутренне собиралась, готовилась к первой после трех лет встрече с ним, невольно испытывая благоговейный страх, близкий к тому, что она испытывала при мысли, что возвращается снова в большой теннис. И ей нужна только победа.

Она подождет, пока он примет душ, переоденется и выйдет к прессе. Улучив момент, подойдет, легко объяснив причину своего появления — просто хочет поздравить его с очередным большим успехом. И этот мудрый шаг, очень правильный, она сделает первой, раз встреча неизбежна. Она не позволит захватить себя врасплох при случайном столкновении, что теперь вполне возможно. Так Эшер уговаривала себя, наблюдая, как Тай пожимает у сетки руку Грималье.

И вдруг он медленно повернул голову. Его взгляд не отыскивал никого в толпе. Он был устремлен прямо на нее. Как будто Тай не только знал, что она здесь, но знал даже место, где она сидела. От неожиданности она чуть не вскрикнула, когда их глаза встретились. Перехватило дыхание, во рту пересохло. Они смотрели друг на друга, и ей показалось, что прошла вечность. Потом на его губах появилась улыбка, не предвещавшая ничего хорошего — она означала открытый вызов.

Эшер застыла в шоке, пока толпа вокруг шумно скандировала его имя. «Старбак, Старбак!» — гулким эхом отражалось от стен, как заклинание. Он все не отводил взгляда, пристального, немигающего. Сколько прошло времени? Десять секунд, пятнадцать? Для такого живого темпераментного человека это было необъяснимо долго. Его глаза проникали в душу, расстояние между ними как будто исчезло. Улыбка не сходила с его губ. У нее стали мокрыми от сильного напряжения и волнения пальцы, и в этот момент он резко отвернулся и начал обходить трибуны, приветствуя зрителей поднятой в победном жесте ракеткой. Они сейчас боготворили его.

Так он знал. От этой мысли она пришла в ярость. Публика вокруг ликовала. Он знал все это время, что она здесь. Холодный, мстительный гнев душил Эшер, ее обошли, Тай опередил ее и лишил возможности взять инициативу в свои руки. В течение десяти секунд, без слов, он дал ей понять, что игра не окончена. И что он выиграл первый раунд. Как всегда.

Нет, пока еще не выиграл, одернула себя Эшер. Она тоже изменилась. Но ноги как будто приросли к полу, и, глядя на опустевший корт, она возвращалась мыслями к прошлым событиям, не замечая, как люди расходились, шумно обсуждая матч.

Она стояла теперь одна — высокая, гибкая, кожа покрыта золотым загаром от многих часов, проведенных на солнце. Волосы с короткой стрижкой, очень светлые, с легким пепельным оттенком. Она выбрала свой стиль, удобный и практичный для своей профессии, и за три года отсутствия в спорте не меняла его. Овальное лицо больше подошло бы для обложки глянцевых модных журналов, чем для теннисистки, которая мечется по корту, потная, взмыленная, разгоряченная. Внешне она была больше похожа на любительницу красивой жизни, свободную от забот. Трудно было заподозрить в ней спортсменку.

У нее был маленький прямой нос, небольшой красивый рот, губы она почти никогда не красила. Макияж на корте — это смешно, краска тут же потечет по потному лицу, так что это пустая трата времени. Глаза — большие голубые, с фиалковым оттенком, обрамленные длинными светлыми пушистыми ресницами, которые она слегка подкрашивала, чтобы подчеркнуть цвет глаз. Некоторые спортсменки, выходя на корт, украшали себя бантиками, ленточками, цепочками и кулонами. Эшер никогда этого не делала. И даже вне корта она не меняла своего стиля — простого и элегантного.

В восемнадцать лет ее выбрали Лицом Тенниса. Она ушла из профессионального спорта в двадцать три. Но не была забыта. Сочетание красоты и хладнокровия принесло ей популярность, она никогда не позволяла себе эмоций и срывов, и ни соперницы, ни зрители не видели ее волнения, не слышали от нее несдержанных слов. Никто не мог понять, что она чувствует. Она имела редкое качество, приносившее ей преимущество, — предельное спокойствие, столь редкое для такой эмоциональной игры, как теннис. Но и в личной жизни она сохраняла сдержанность и умение держать себя в руках в любой ситуации.

Она жила теннисом так долго, что демаркационная линия между женщиной и спортсменкой стерлась. Жесткие правила, строгое расписание, ограничения, установленные ранее ее отцом и въевшиеся в ее сознание навсегда, включали и защиту от вторжения посторонних в ее личную жизнь. Только однажды один человек смог перейти границу — это был Тай. Но Эшер дала себе слово, что этого больше никогда не случится, она не позволит ему снова завладеть своими чувствами.

Она долго стояла, глядя на опустевший корт, и на ее лице нельзя было ничего прочитать — ни гнева, ни смятения или боли, она была похожа в этот момент на статую. Лицо оставалось спокойным, даже равнодушным. Она так задумалась, что не заметила, как к ней приблизилась группа поклонников, и ее лидеру пришлось дважды окликнуть ее по имени, чтобы привлечь внимание.

Итак, ее узнали. Хотя она и понимала, что это произойдет, ее накрыло волной гордости и радости, когда она раздавала автографы, с удовольствием подписывая программки, которые ей подсовывали. Ее не забыли.

Посыпались вопросы, на которые она отвечала с легкостью, даже если они затрагивали ее отношения с Таем. Многозначительная улыбка и туманные намеки всегда прекрасно воспринимались поклонниками тенниса. Но Эшер не была настолько наивна, чтобы думать, что такие ответы удовлетворят спортивных репортеров. Впрочем, это пока подождет. Интервью с прессой еще впереди. Не сейчас. У нее есть время.

Раздавая автографы, она незаметно оглядывалась по сторонам и вскоре заметила бывших коллег — одну из соперниц, свою первую партнершу в паре, несколько лиц из прошлого. Поймала взгляд Чака Принса — лучшего друга Тая, он славился своими стальными запястьями и прекрасной подвижностью, что делало его сильным игроком. Они обменялись короткими приветствиями, и она увидела промелькнувший в его глазах вопрос, прежде чем склонилась, чтобы подписать очередную программку.

Невесело подумала о том, что слова сказаны, новость уже вырвалась — Эшер Вольф снова берет ракетку в руки. Улыбнулась подростку, теннисному фанату. Скоро ей зададут неизбежный вопрос: вернулась она только в теннис или к Таю Старбаку тоже?

— Эшер! — Чак приблизился к ней своими упругими шагами, которыми обычно пересекал корт. В своей экспрессивной манере схватил ее за плечи, крепко обнял, так что у нее перехватило дыхание, и поцеловал прямо в губы. — Эй, потрясающе выглядишь!

Она со смехом освободилась, приводя в порядок дыхание:

— Ты тоже.

Описать его внешность было просто: нормальный — вот подходящее слово — нормальный рост, вес, весь облик. Но в нем был тот внутренний огонек, та искорка, которая, несомненно, прибавляла ему привлекательности, в том числе и сексуальной. Чем он и пользовался, но вполне добродушно и открыто.

— Никто не знал, что ты вернулась, — сказал он с легкой укоризной, обнимая ее за плечи и ведя сквозь поредевшую толпу. — Я и не видел тебя здесь, пока… — Он замялся, и Эшер поняла, что Чак имел в виду. Ее десятисекундный обмен взглядами с Таем не остался незамеченным. — Пока матч не закончился, — вышел он из трудного положения и коротко сжал ее плечи. — Почему никому не позвонила, что придешь?

— Я и сама не была уверена, что решусь на это. — Эшер позволила ему увлечь себя в глубину прохода. — Хотела незаметно затеряться в толпе. Было бы нечестно мешать соревнованию своим появлением и отвлекать внимание зрителей от игры, вызывая любопытство и вопросы о возвращении в большой теннис.

— Игра была просто потрясающей. — Чак сверкнул улыбкой. — Никогда еще не видел Тая в таком ударе. Как он провел последний сет! Три эйса!

— У него всегда была сильная подача, эйсы — его конек.

— Ты уже виделась с ним?

В ответ на такой вопрос от кого-то другого немедленно последовал бы холодный взгляд. Но это был Чак.

— Нет, — отозвалась Эшер с небрежной гримасой. — Но, разумеется, я с ним встречусь, просто не хотела отвлекать его внимание перед матчем. — Она переплела пальцы — старая привычка, говорившая о том, что она нервничает. — Понятия не имела, что он знает, что я здесь.

Отвлечь внимание Старбака от игры… Ей самой стало смешно от таких слов. Никто и ничто не может отвлечь его внимание, когда он берет в руки ракетку.

— Он сходил с ума, когда ты его бросила, — сказал тихо Чак, и его серьезный тон вернул ее в реальность. Она разжала пальцы, возвращая спокойствие.

— Уверена, что он недолго горевал! — Ей самой не понравилась резкость тона, каким она это сказала. Эшер постаралась уйти от мыслей о Старбаке. — Расскажи лучше о себе. Я видела, как ты рекламируешь новую линию теннисной обуви.

— Как я выглядел?

— Ты был очень искренним. — Она по-доброму усмехнулась. — Я чуть не побежала покупать себе такую же пару.

Он вздохнул:

— Я старался выглядеть как мачо. Чувствуя, как напряжение покидает ее, Эшер расхохоталась.

— С таким выражением? — Она протянула руку и повернула его лицо в профиль и обратно. — Да у тебя физиономия добряка, которому матери могут доверять своих детей.

— Ш-ш-ш, — Чак оглянулся по сторонам в шутливой тревоге. — Не так громко, ты погубишь мою репутацию!

— Твоя репутация была потрепана в Сиднее, — отозвалась она, — три сезона назад. Помнишь? Стриптиз.

— Экзотический танец, — поправил он, — культурный обмен, только и всего.

— Ты выглядел просто милашкой в этих перьях. — И, снова рассмеявшись, она поцеловала его в щеку.

— Мы скучали по тебе, Эшер. — Чак потрепал ее по худощавому, но сильному плечу.

Она посерьезнела.

— О, Чак! А я так соскучилась по тебе. И по всем остальным. Даже не представляла, как сильно, пока не пришла сюда сегодня. — Она немного задумалась и медленно произнесла: — Три года…

— Но ты теперь снова с нами.

Она отвела глаза и согласилась неохотно:

— Да, вернулась, вернее, вернусь через две недели.

— На Форо Италико. — Она одарила его короткой улыбкой, в которой была безрадостная решимость. — Никогда не выигрывала на этом проклятом итальянском турнире. Но на этот раз собираюсь это сделать.

— Это все твой темп, — раздался голос позади нее, и ее плечи напряглись.

Чак смог увидеть на мгновение в глубине ее глаз всплеск страха, но она тут же взяла себя в руки. И когда повернулась к Таю, глаза были равнодушно-спокойны, а он мгновенно заметил, что ее красота, которую он хранил все это время в своей памяти, осталась такой же, нисколько не померкла, а умение сохранять хладнокровие так же сильно, как и раньше.

— Да, ты всегда это говорил, — отозвалась она как ни в чем не бывало. Критическая точка была пройдена еще в момент их безмолвного сражения взглядами на корте. Но вдруг свело желудок. — Ты прекрасно играл, Тай, после второго сета.

Их разделяло теперь не больше фута. Они внимательно разглядывали друг друга, теперь на близком расстоянии, и оба не находили изменений. Как будто не было этих трех лет. И вдруг Эшер подумала, что и двадцать лет не имели бы значения. Сердце колотилось, кровь шумела в ушах. Как всегда при встрече с ним. Все как прежде. Она постаралась отбросить эти мысли. Чтобы сохранить невозмутимость под этим взглядом, надо заставить умолкнуть воспоминания.

А в это время их обнаружили. Пресса не оставляла Тая в покое, репортеры, которые следовали за ним по пятам, теперь почувствовали поживу, увидев их вместе.

Толпа напирала, посыпались вопросы, их почти прижали друг к другу. Не говоря ни слова, он схватил ее за руку и, открыв первую попавшуюся дверь, втащил внутрь. Это оказалась женская комната отдыха, но его это не остановило. Заперев дверь, он прислонился к ней спиной и пронзил Эшер взглядом, в то время как она стояла перед ним, напряженно выпрямившись.

Как и тогда, на корте, полчаса назад, они молча смотрели друг на друга. В глазах Тая не было спокойствия, впрочем, оно вообще было ему несвойственно, в отличие от Эшер. Но она не могла определить по их выражению, что он сейчас чувствует. Даже в ленивой расслабленной позе таилась сила, приближение шторма. Она бесстрашно и спокойно смотрела ему в глаза, зная, что его бесит ее хладнокровие. Он, кажется, готов был ее задушить за это спокойствие.

— А ты не изменилась, Эшер.

— Ошибаешься.

Ну почему в его присутствии ее сердце так бешено колотится, что становится трудно дышать?

— Разве? — Он удивленно вздернул брови. — Посмотрим.

Он был очень несдержан в проявлении эмоций — разговаривая, жестикулировал, дотрагивался до собеседника. Она помнила его прикосновения — на своих руках, волосах, плечах. Именно его живость, темперамент влекли к нему неудержимо. Но и одновременно отталкивали. Сейчас, стоя так близко к нему, она удивилась, что он еще ни разу не дотронулся до нее, просто стоял и смотрел, как будто изучал.

— А ты изменился, — сказала она, — ты не спорил с судьями, не орал. Ни разу не бросил ракетку. — Ее губы изогнулись в легкой улыбке, и она добавила: — Даже после ошибки судьи.

Тай улыбнулся, немного иронически:

— Я завязал с этим уже давно.

— Вот как? — Она чувствовала смущение и неловкость от его близости и, чтобы скрыть волнение, передернула плечами. — Я не следила за твоими успехами.

— Полное забвение, так, Эшер? — тихо спросил он.

— Если хочешь. — Она бы ушла, но он загораживал выход, поэтому идти было некуда. Зеркала, висевшие над рядами раковин слева, отражали их обоих. Она повернулась так, чтобы не видеть их вместе, и повторила: — Так было надо.

— А что сейчас?

— Я снова собираюсь играть, — ответила она, чувствуя его запах, такой знакомый, от разгоряченного после игры тела — запах пота, победы и… секса. Ей было очень трудно сохранять выдержку, в ней поднялся вихрь запретных воспоминаний и желаний.

Она не смогла забыть их ночи, дни, дождливые утра. Он распахнул перед ней двери в запретный до этого мир и показал, что может быть в отношениях мужчины и женщины. Он сломал, усыпил ее бдительность. И она молилась про себя: «О, Боже, не позволяй ему дотронуться до меня сейчас». Она нервно сплела пальцы, и он, хотя и смотрел ей в глаза, сразу заметил и узнал этот жест. На его губах снова появилась улыбка.

— Начнешь с Рима?

Она с трудом удержалась от того, чтобы не сглотнуть ком в горле, и подтвердила:

— С Рима. Это будет начало. Без предварительных соревнований. Хотя прошло три года.

— Как твой коронный удар?

— Хорошо, — она вздернула подбородок, — никогда не было лучше.

Он неожиданно взял ее руку, и ее пальцы сразу стали влажными.

— Меня всегда поражала сила в столь хрупких руках. Качаешь руки?

— Да.

Пальцы его спустились к внутренней ложбинке локтя. Ему было приятно чувствовать бешеный ритм ее пульса, приятно, но с примесью горечи.

— Итак, — пробормотал он, — леди Уикертон снова покорит грацией зрителей.

— Миссис Вольф, — поправила Эшер. — Я вернула девичью фамилию.

Он остановил взгляд на ее руке, где не было кольца.

— Когда произошел окончательный развод?

— Три месяца назад.

— Жаль. — Его глаза потемнели от гнева. — Титул тебе очень шел. Мне казалось, ты прекрасно впишешься в роль хозяйки английского поместья. С дворецким, слугами и картинной галереей с портретами предков. — Он внимательно вглядывался в ее лицо, как будто искал подтверждение своим словам. — Ты рождена для этого.

— Тебя ждут репортеры. — Она сделала попытку его обойти, но он сжал ее пальцы.

— Почему, Эшер?

Он не сдержался, хотя и поклялся себе, что если встретит ее когда-нибудь, то не задаст этого вопроса. Но его гордость смыло волной эмоций, и вопрос вырвался, больно ранив обоих:

— Почему ты оставила меня таким образом? Почему сбежала и вышла замуж за этого проклятого англичанина, этого фата, не сказав мне ни слова?

Она не поморщилась, хотя ей было больно от его хватки, даже не сделала попытки вырваться.

— Это мое личное дело.

— Твое дело? — Она не успела ответить, как вдруг он схватил ее крепко за обе руки. — Твое дело? Мы были вместе уже несколько месяцев, как всегда, ты была ночью в моей постели, и вдруг новость — ты от меня сбежала с каким-то английским лордом! — Он с силой тряхнул ее, его благоразумие улетучивалось с каждой секундой. — Я узнал все от своей сестры. Ты даже не удостоила меня объяснением. У тебя не хватило совести объяснить мне все лично.

— Совести? — Она отпрянула от него, насколько это было возможно. — Я не стану обсуждать с тобой вопросы совести, Тай. — И замолчала, боясь, что у нее вырвутся слова, которые она поклялась себе не произносить. — Я сделала свой выбор, — отчеканила она, — и не тебе меня судить!

— Но мы были любовниками, — напомнил он сдавленно, — мы жили вместе почти полгода.

— Я была не первой, очутившейся в твоей постели.

— Ты прекрасно об этом знала с самого начала.

— Да, знала. — Она с трудом удерживалась от желания ударить его от бессильной ярости, которая росла в ней. — Я тогда сделала свой выбор. Как и еще один позже. А теперь позволь мне уйти.

Самообладание Эшер всегда восхищало и бесило Тая. Он знал ее лучше, чем кто-либо, даже ее отец, — и, уж конечно, лучше, чем ее бывший муж. У нее внутри могло все трястись от волнения, но внешне она оставалась невозмутимой и холодной. Ему захотелось трясти ее до тех пор, пока с нее не слетит напускное безразличие. Но еще больше, о, гораздо больше ему хотелось снова почувствовать ее вкус, смыть три года разлуки одним длинным и жадным поцелуем. В нем кипели желание и злость. Он понимал, что, если поддастся им, ему уже не остановиться. Рана еще кровоточила.

— Мы еще не закончили, Эшер. — Он ослабил хватку. — Ты в долгу передо мной.

— Нет. — Она яростно стряхнула его руки, освобождаясь. — Нет. Я ничего тебе не должна.

— Три года, — сказал он и дерзко, с вызовом улыбнулся, — ты должна мне три года. И видит бог, ты мне заплатишь.

Он отступил от двери, открыл ее, посторонился, и Эшер пришлось выйти первой, чтобы встретиться лицом к лицу с толпой репортеров, нетерпеливо поджидавших их в коридоре.

— Эшер, что ты чувствуешь, вернувшись в Штаты?

— Приятно очутиться дома.

— Ходят слухи, что ты собираешься вернуться в большой спорт?

— Я возвращаюсь в профессиональный теннис. Начну с европейского турнира в Риме.

Посыпались новые вопросы. Она отвечала. Глаза слепили вспышки, все камеры были направлены ей в лицо. Пресса всегда ее пугала. Эшер помнила слова отца: «Никогда не говори больше, чем это необходимо. Не давай им увидеть, понять, что ты чувствуешь. Иначе они тебя проглотят».

Хотя внутри у нее все кипело, она приветливо отвечала на вопросы, и голос ее был спокоен и уверен. Только нервно переплетенные пальцы говорили о внутреннем напряжении, а взгляд невольно искал пути к освобождению. Хотелось убежать, но приходилось терпеть. Тай прислонился к стене с безразличным видом и не делал попытки ей помочь.

— Эшер, твой отец тоже будет в Риме?

— Скорее всего. — Небрежный тон скрыл боль и печаль, глубоко запрятанные в душе от посторонних глаз.

— Ты развелась с лордом Уикертоном, поэтому снова вернулась в профессиональный спорт?

— Мой развод не имеет никакого отношения к профессии.

Это было полуправдой. Эшер была возмущена бесцеремонностью репортеров, но умело скрывала свои чувства и держалась стойко.

— Но тебя беспокоит, что придется скрестить ракетки с таким юным дарованием, как Кингстон? Или старыми соперницами, например Мартинелли?

— С нетерпением жду этого момента.

Страх, сомнения — все осталось внутри. Они ничего не заметили.

— Вы снова встречаетесь со Старбаком?

Эти люди все-таки вывели ее из себя. Она сделала паузу, чтобы гнев не вырвался наружу.

— Старбак — игрок-одиночка, — прозвучал лаконичный ответ.

— Вам, ребята, надо держать глаза открытыми, стоит понаблюдать за нами. — Тай наконец пришел ей на помощь, с обычной самоуверенностью обняв за плечи. — Никто не знает, что может произойти. Верно, Эшер?

Она ответила ледяной улыбкой.

— Ты всегда был более непредсказуемым, чем я, не так ли, Тай?

Он ответил улыбкой на улыбку.

— Вот как? — И, наклонившись, легко коснулся губами ее губ. — Вспышки фотокамер с яростной силой обрушились на них, репортеры были в восторге. Он увидел близко ее глаза, полные немой ярости, выпрямился и весело сказал: — У Лица и у меня есть планы.

— В Риме? — хохотнул репортер.

Тай усмехнулся и привлек к себе Эшер.

— Именно там мы и начнем выполнять их.

Глава 2

Рим. Колизей. Фонтан Треви. Ватикан. Древняя история, полная трагедий и триумфов. Гладиаторы и бои на арене. На Форо Италико горячее итальянское солнце обрушивалось на современных гладиаторов, как было и во времена Империи. Игра на этой арене была настоящим театральным представлением. Солнце заливало знойными палящими лучами огромное пространство. Теннисный корт ограждали роскошные зонтичные сосны и массивные статуи. За стадионом вздымались обрамленные лесом холмы над Тибром. На трибунах десять тысяч зрителей пели, свистели и кричали. Итальянские поклонники тенниса — темпераментные, полные горячего энтузиазма и патриотизма. Эшер всегда помнила это.

Как не забывала и то, что Форо Италико стал свидетелем двух самых больших событий в ее жизни. Ее всепоглощающей любви к теннису и такой же любви к Старбаку.

Ей было семь лет, когда она впервые увидела, как ее отец выиграл итальянский чемпионат на знаменитом Камро Сентрал. Разумеется, она видела его игру и раньше. Одно из самых ранних воспоминаний — высокий загорелый отец носится по корту в ослепительно-белой форме. Джим Вольф был чемпионом еще до рождения Эшер и еще долго им оставался.

Ее первые уроки начались, когда ей было всего три года. Своей маленькой ракеткой она отбивала мячик, играя с самыми знаменитыми игроками мирового тенниса из поколения отца. Она была такая умилительная, такая хорошенькая и ловкая, что стала всеобщей любимицей. И пока росла, уже привыкла видеть себя в журналах, на снимках со знаменитыми чемпионами, например на коленях у чемпиона Кубка Дэвиса. Теннис и путешествия стали неотъемлемой частью ее детства. Она засыпала на заднем сиденье лимузина и шагала по траве Уимблдона, делала книксен перед главами государств, и однажды ее ущипнул за щечку сам президент. Еще до школы она не раз пересекала Атлантику.

Это случилось в Риме спустя год после смерти матери, тогда-то Эшер Вольф и встретила любовь своей жизни.

А в раннем детстве, когда отец, еще разгоряченный и мокрый от пота после трудной победы, в белых шортах, заляпанных красноватым грунтом корта, подошел к дочери, она вдруг заявила, что тоже выйдет когда-нибудь на Кампо Сентрал.

Выйдет, чтобы победить.

Может быть, сыграли роль слабость отца по отношению к единственному ребенку или его амбиции. А может быть, он увидел в семилетней дочери задатки игрока и твердую решимость в глазах. Но карьера Эшер началась именно с того дня — отец стал ее тренером и наставником.

Спустя четырнадцать лет, после своего поражения в полуфинале, она, сидя на трибуне, наблюдала, как побеждает Старбак. В его игре не было ничего похожего на игру отца. Стиль нового чемпиона был противоположным стилю ветерана. Джим Вольф играл в теннис, основанный на отточенных заученных приемах, когда все движения выверены и точны. Старбак напоминал шаровую молнию — весь эмоции, порывистость и стальные мускулы. Часто она задумывалась над тем, кто победил бы, если бы оба встретились на корте. И если отец пробуждал ее гордость, то Тай приводил в восторг. И, наблюдая за ним, она могла понять то чувство сексуального возбуждения, которое испытывают зрители на бое быков. Жажда крови — вот что было в его игре, и это вызывало одновременно восторг и отторжение, настораживая и притягивая.

Он преследовал ее в течение долгих месяцев, но она не подпускала его близко. Его репутация в отношении женщин была всем известна. Его темперамент, его горячность, его непоследовательность и переменчивость одновременно соблазняли и вызывали опасение. Хотя влечение побеждало и скоро ее сердце было потеряно, но благоразумие брало верх, она прислушивалась к его голосу. До того рокового дня в мае.

Тай был как античный бог, мощный воин, настоящий мифологический герой. Даже горячие патриоты, итальянские болельщики, не могли устоять перед его обаянием. Некоторые бурно его приветствовали, некоторые так же горячо проклинали. Он давал им те ощущения, за которыми они сюда пришли, — дарил им настоящее шоу, где было все: пот, борьба до последнего момента и полная отдача сил.

Он выиграл тогда чемпионат, последняя игра состояла из сумасшедших семи сетов. И в ту же ночь Эшер отдала ему свою любовь и невинность. Она впервые в жизни позволила своему сердцу вырваться на свободу и любить без оглядки. Как цветок, который держали в тени и строгом режиме оранжереи, она вдруг оказалась на горячем солнце и сразу расцвела, бурно и неудержимо. Дни и ночи наполнили зной, страсть, безумие и нежность. Но сезон закончился.

Сейчас, тренируясь в тишине утра на пустынном корте, Эшер дала волю воспоминаниям о тех днях и ночах, и они обрушились на нее, сладкие и терпкие, как вино. Поездки на море по глухим проселочным дорогам, горячие отдаленные пляжи, полумрак комнат отеля, волнующий смех, беспечный и счастливый, сумасшедшая любовь.

И предательство.

— Если ты собираешься и дальше так же грезить наяву, то Кингстон сотрет тебя с лица земли уже в четвертьфинале.

Застигнутая врасплох, Эшер очнулась от своих грез.

— Прости.

— Правильно, проси прощения, потому что вытащила старуху из постели в шесть утра, чтобы тебя побить.

Эшер засмеялась. В тридцать три Мадж Хэвербек была все еще очень сильна и заставляла с собой считаться у сетки. Маленькая, крепкая, с вьющимися каштановыми волосами, привлекательными чертами лица, она выглядела как домохозяйка на рекламе домашней выпечки. На самом деле Мадж была игроком мирового класса, выиграла два Уимблдона, имела много прочих побед и обладала сильнейшим ударом сверху — смэшем. Два года они с Эшер играли парой, к взаимному удовлетворению и весьма успешно. Муж Мадж был профессором социологии в Йеле, и Мадж любовно звала его Деканом.

— Может быть, ты сделаешь перерыв и выпьешь чашку чая, — предложила Эшер. — Игра слишком грубое занятие для пожилых леди.

Мадж пробормотала что-то не слишком вежливое и с силой послала мяч через сетку. Эшер с легкостью достала его. К ней вернулась концентрация внимания, мускулы работали слаженно. В сонной тишине раннего утра гулко раздавался стук мячей. Мадж заставляла Эшер перемещаться от задней линии к сетке, меняя направление и силу ударов, а Эшер осторожно приноравливалась к твердому покрытию корта.

Для быстрого агрессивного игрока такое покрытие может стать опасным. Оно требует выносливости и силы больше, чем скорости. Сейчас Эшер благодарила бесконечные часы тренировок с поднятием тяжестей. Когда она делала взмахи ракеткой, отражая снова и снова удары, на ее тонких руках перекатывались стальные мускулы.

Понаблюдав некоторое время за игрой подруги, Мадж переложила ракетку в левую руку и заметила:

— А ты неплохо выглядишь после трехлетнего перерыва, Лицо.

Эшер сделала глубокий вдох.

— Я тренировалась.

Хотя Мадж было интересно узнать подробности о загадочном браке Эшер и о том, что происходило с ней за время трехлетней добровольной отставки, она промолчала. Мадж слишком хорошо знала характер своей прежней партнерши, чтобы проявлять любопытство.

— Кингстон не любит играть у сетки. Это ее слабая сторона, — сказала она.

— Знаю. — Эшер сунула в карман запасной мячик. — Я хорошо изучила ее игру. И собираюсь ей навязать свой стиль. Она будет играть по моим правилам на этот раз.

— Она хороша именно на таком покрытии, играет на грунте лучше, чем на траве.

Это был намек на слабую сторону Эшер, которая предпочитала как раз траву.

— Это не важно. Я ее размажу, вот увидишь. — Она подарила Мадж одну из своих самых открытых улыбок.

Накидывая спортивную куртку на плечи, Мадж весело расхохоталась:

— А ты не изменилась, верно?

— Так, немного, по мелочи.

Эшер вытерла запястьем пот со лба.

— А ты готовишься играть с Фортини?

— Моя милая, — Мадж взбила каштановые кудри, — и готовиться нечего, я просто ее переиграю.

Эшер фыркнула, и обе направились по дорожке к выходу.

— А ты тоже не изменилась.

— Если бы ты предупредила меня, что возвращаешься, мы могли бы сыграть парой. Фишер, конечно, хороша, она нравится мне, и все же…

— Я не могла принять решение, пока не убедилась, что оно окончательно созрело и что я не хочу себя обманывать. — Эшер стала разминать руку, в которой держала ракетку. — Послушай, три года сказываются. У меня ломит мышцы. — Она вздохнула. — Не помню, чтобы раньше у меня так болело все тело после тренировки, особенно ноги.

— Можем обменяться на мои, только скажи, Лицо.

Спохватившись, Эшер повернулась к подруге.

— Как твое колено? — спросила она с участием.

— Лучше после операции в прошлом году, — Мадж пожала плечами, — но все еще могу предсказывать дождь. Предпочитаю солнечный сезон.

— Мне жаль, что я не была рядом с тобой тогда. Мадж дружески взяла Эшер под руку.

— Естественно, я ждала, что ты проделаешь путешествие в шесть тысяч миль, чтобы подержать меня за руку.

— Я бы приехала, если бы не… — Эшер замолчала, припоминая, в каком состоянии находился ее брак в то время, когда Мадж оперировали.

Мадж, увидев виноватое лицо подруги, толкнула ее шутливо локтем:

— Пресса раздула историю. На самом деле все было не так страшно, — и с усмешкой добавила: — Я просто купалась в заботе и симпатии болельщиков и коллег, а Декан приносил мне завтрак в постель целых два месяца. Благослови Господь его доброе сердце!

— А потом ты вернулась и буквально размазала Рейски по корту в Нью-Йорке.

— О да. — Мадж засмеялась. — Я получила настоящее наслаждение.

Эшер огляделась, тишина утра нарушалась только стуком мячей на кортах и жужжанием пчел.

— Я должна, обязана выиграть, Мадж. Слишком многим надо доказать, чего я стою.

— Кому именно?

— Прежде всего себе. — Она пожала плечами и переложила сумку в другую руку. — И еще нескольким людям.

— Старбаку? — Краем глаза увидев реакцию на лице Эшер, Мадж поспешно добавила: — О нет, не отвечай.

— Все, что было между нами, закончилось три года назад, — сказала та, пытаясь расслабить мышцы руки.

— Жаль. — Увидев удивление Эшер, Мадж невинно посмотрела на нее. — Он мне нравится.

— Чем?

Остановившись, Мадж взглянула ей в глаза.

— Он один из самых живых людей на свете. А с тех пор как он научился контролировать свой темперамент на корте, его игра стала еще более великолепной и очень зрелищной. Благодаря его эмоциональности. Все знают, что, если Старбак на корте, скучно не будет. Он и в дружбе тоже эмоционален.

— О да, — согласилась Эшер, — иногда даже слишком.

— Я не говорила, что он человек легкий. Сказала только, что он мне нравится. Он такой, какой есть. Но он не притворяется и не делает из себя важную фигуру, — Мадж прищурилась на солнце, — может быть, потому, что мы вместе становились профессионалами, в одно время, и на моих глазах он превратился из нахального мальчишки в самоуверенного мужчину, знающего себе цену и научившегося управлять своим необузданным темпераментом. Во всяком случае, хотя бы не позволять ему вырываться на поверхность.

— Тебе нравится Старбак из-за его характера?

— Частично. — Маленькая женщина с внешностью домохозяйки улыбнулась. — Его характер нравится не всем. Он слишком на виду, всегда открыт, ничего не прячет. Из-за этого вызывает противоречивые чувства. Его или обожают, или ненавидят. Ты или за него, или против.

Она констатировала факт, но одновременно как бы задавала вопрос. Ничего не ответив, Эшер пошла вперед. Она-то любила его безоговорочно, в ее чувствах не было противоречий.

А Тай в это время вышел со своего корта, где всегда тренировался, и остановился, глядя на приближавшихся женщин. Вернее, на Эшер. Она не могла его видеть, и он рассматривал ее внимательно, впитывая каждую деталь. Утреннее солнце золотило ее волосы. Плечи нежные, тонкие, но сильные, длинные ноги шагают уверенно и легко. Он вдруг обрадовался, что может смотреть на нее спокойно, даже с некоторым бесстрастием.

Когда он увидел ее две недели назад, на трибуне среди зрителей, то испытал шок, как будто получил сильный удар мячом в грудь. Потрясение, боль, гнев волнами нахлынули, сменяя друг друга, и он проиграл первый сет.

Но дальше неимоверным усилием воли ему удалось взять себя в руки. И он направил все эмоции на противника. Француз не смог устоять от такого натиска — мастерства, помноженного на ярость, накопленную за последние три года. Тай всегда играл лучше в состоянии стресса. Нервное напряжение только подхлестывало его. С присутствием Эшер на трибуне игра приобрела оттенок сражения не на жизнь, а на смерть. Когда три года назад она сбежала, он почувствовал, будто она украла часть его самого. И странно, но одержанная победа как будто частично помогла вернуть украденное. Пусть не все, но стало легче.

Проклятье! Она все еще имеет власть над ним. Он мрачнел, глядя, как сокращается расстояние между ними. И по мере того как женщины приближались, росли его гнев и желание.

Он желал ее с тех пор, как ей исполнилось семнадцать. Внезапная страсть, острая до боли, захватила всецело двадцатитрехлетнего Тая. Эшер еще недавно была подростком, и он держался подальше от нее весь сезон. Но не переставал желать ее. Он делал все, чтобы избавиться от этого наваждения, заводил романы. Ему всегда нравились женщины темпераментные, веселые, беспечные и опытные в любви. Но это не избавляло его от тайной страсти.

Когда Эшер исполнился двадцать один год, он сменил тактику и начал решительное, настойчивое преследование. Она сопротивлялась, старалась убежать от него, иногда была резка, отказываясь принимать его знаки внимания, но его страсть и желание заполучить ее только усиливались. Он продолжал осаду, пока она не уступила. Но даже одержанная наконец победа тогда, в Риме, не принесла освобождения.

Он не стал желать ее меньше, добившись своего.

Его жизнь, ранее подчиненная одной цели, раздвоилась, теперь их стало две — Эшер и теннис. Теннис давно стал частью его самого, что же касается Эшер, то он не думал, любит ли ее, просто не мог без нее жить, как и без тенниса. Но он был вынужден как-то выживать, когда она оставила его и предпочла другого мужчину. Титул и богатство. Воспоминания ранили. Хотелось отомстить Эшер Вольф за перенесенные страдания, за боль, которые неожиданно для себя он испытал, потеряв ее.

Тай внезапно вышел на дорожку и сделал вид, что встреча была неожиданностью.

— Привет, Мадж! — Он ухмыльнулся и дружески дотронулся до руки привлекательной шатенки, прежде чем повернуться к Эшер.

— Эй, вот так встреча!

Мадж перевела взгляд на Эшер, потом на Тая и решила, что она здесь лишняя.

— Простите, опаздываю! — воскликнула она и, не ожидая возражений, быстро ушла.

Оба некоторое время молчали.

Где-то за зеленой изгородью запела птица. Жужжали деловито пчелы, слышался глухой стук теннисных мячей о плотный грунт. На корте номер три кто-то громко выругался. Но Эшер ничего не замечала и не слышала. Появление Тая сразило ее.

— Совсем как в старые времена. — Тай улыбнулся, увидев удивление и настороженность на ее лице, и объяснил: — Ты и Мадж.

Эшер старалась не поддаваться ситуации.

— Она побила меня сегодня. Надеюсь, нам не придется сражаться друг против друга на этом турнире.

— Ты ведь играешь с Кингстон сегодня? — Да.

Он сделал шаг, и его близость испугала ее. Она видела, что путь отрезан — с обеих сторон кусты изгороди, впереди Тай. Но Эшер не хотела спасаться бегством — несмотря на внешнюю хрупкость, она была бойцом и не любила покидать поле боя первой. Все-таки, не сдержавшись, переплела было по привычке пальцы, как делала всегда в минуты нервозности, но тут же их расцепила, разозлившись на себя.

— А ты играешь с Девре.

Он кивнул и спросил:

— Твой отец придет?

— Нет.

Резкость, категоричность тона его не остановила. Тай никогда не понимал намеков.

— Почему?

— Занят. — Она двинулась было, хотела обойти его, но вдруг оказалась совсем рядом. Тай всегда умел маневрировать.

— Но я никогда не видел, чтобы он пропускал турнир с твоим участием. — Тай не успел себя остановить, а Эшер не успела отшатнуться — и он дотронулся до ее светлых волос и задержал руку. — Ведь ты была главным делом его жизни.

— Все меняется, — ответила она сухо. — И люди тоже.

— Что ж, кажется, ты права. — Он усмехнулся. — А твой муж?

— Бывший муж, — поправила она, сняла его руку и гордо выпрямилась. — Ответ — нет.

— Странно, я помню, он был поклонником тенниса. — Тай поставил сумку на землю. — Или это тоже изменилось?

— Мне надо в душ. — Она снова попыталась проскользнуть мимо, и это ей почти удалось. Но Тай оказался еще проворнее, большая рука обхватила ее тонкую талию.

— Как насчет того, чтобы сыграть по-быстрому один сет в память прошлых времен?

Она видела его настойчивый взгляд, глаза Тая странно меняли цвет и всегда темнели, когда он оказывался во власти желания. Она хорошо помнила, как зрачки расширялись, делая глаза почти черными. Рука на ее талии — с большой ладонью и длинными гибкими пальцами — была похожа на руку пианиста, но это была скорее рука рабочего — натруженная и грубая. А ее сила могла сделать честь борцу-профессионалу.

— У меня нет времени. — Она хотела оттолкнуть его и, наткнувшись на стальное предплечье, отдернула руку, как будто обожглась.

— Боишься меня? — В голосе звучали вкрадчивая угроза и почти неприкрытое желание. Ее кровь закипела, она никогда не могла устоять перед ним.

— Я никогда тебя не боялась. — И это было правдой. Не боялась, но была в его власти. Она его боготворила, восхищалась им.

— Нет? — Он притянул ее еще ближе. — Но страх обычно одна из причин бегства.

— Я не убегала, — поправила она. — Я покинула тебя. — И чуть не добавила: «Пока ты не покинул меня». Тогда ей удалось его обойти.

— У меня остались вопросы к тебе, Эшер. — Тай держал ее так крепко теперь, что она не могла сдвинуться с места. — Я ждал очень долго и хочу получить ответы на них.

— Придется еще подождать.

— Но недолго, — согласился он, — впрочем, на один вопрос я получу ответ сейчас.

Эшер почувствовала неизбежность критического момента, его приближение, и не могла его предотвратить. Позже она станет проклинать себя за пассивность. Но когда он наклонился и нашел губами ее губы, даже не стала сопротивляться.

И время остановилось. Поцелуй был медленным, очень нежным и осторожным. Удивительно, как человек такого неуемного темперамента, кипевший жизненной энергией, мог быть таким чувствительным и сдержанным. Она помнила его губы, теплые, мягкие. Наверное, она окончательно потеряла голову после их давнего первого поцелуя, когда после настойчивого преследования, ожидая яростной атаки, была поймана врасплох в сети нежности. Поцелуй, однако, становился все более настойчивым, нежность уступала место силе. Тай со стоном сжал ее в объятиях, но и это не напугало, сладость поцелуя не исчезала.

Тай был выдающимся, необыкновенным любовником именно из-за неожиданной нежности в моменты любви. Женщины ждали от мужчины с таким бурным темпераментом напористости и эгоистичности в сексе и, когда оказывалось, что он податлив и ласков, бывали удивлены и восхищены. Он испытывал уважение к женственности, обожал женщин и ценил их — любил их слабость, запах и вкус мягкой нежной кожи, он чувствовал и инстинктивно находил пути к их сексуальному удовлетворению. И такое отношение, такое понимание казалось очень трогательным, противоречило образу закоренелого холостяка, каким он являлся. Эшер не стала исключением, она в первую же встречу была покорена и околдована им.

Вот и теперь, забыв обо всем на свете и, конечно, о своем решении никогда больше не попадать в его сети, она отдавалась поцелую, таяла, растворялась в нем. Она так давно этого жаждала.

Ее руки, вместо того чтобы оттолкнуть, уже обхватили его спину, пальцы с силой впились в кожу, она прижалась к нему, понимая, что он единственный мужчина, который может полностью снять напряжение и томление, насытить ту страсть, которая таилась под ее внешне холодным обликом неприступной красавицы. Он единственный смог проникнуть сквозь эту оболочку видимой строгости, вызвать в Эшер мгновенно вспыхивающее желание. Только с ним происходило полное слияние ее души и тела, возникала та чудесная близость, которую помнило все ее существо, помнило восторг и радость от этого слияния, и, не отдавая себе отчета, она сама не уступала ему в страстности долгожданного поцелуя. Ничего больше не существовало на свете. О, быть снова любимой, любимой так, как можно только мечтать, наконец заполнить пустоту, которую она чувствовала все эти годы без него. Отдавать и брать, снова познать чистый восторг взаимного обладания. Воспоминания о безумных днях и ночах, когда они любили друг друга, обострили ее чувства, и она уже стонала в его объятиях, сама искала прошлого наслаждения, которое так хорошо помнило ее тело.

Его целью с самого начала было наказать ее этим поцелуем, но он забыл о мести. Горячая страсть, которую он пробуждал в этой внешне сдержанной и холодной женщине, настолько возбуждала, что он уже и не помнил о причине, заставившей его поджидать ее и быть таким настойчивым, добиваясь поцелуя. Она была ему нужна, он все еще желал ее, так же сильно и отчаянно, как раньше. Ему было трудно сдерживаться в силу своего взрывного темперамента, она доводила его до безумия, и если бы они были сейчас одни, то он немедленно овладел бы ею. И будь что будет, потому что последствия такого поступка могли быть самыми неожиданными. Он сразу почти потерял голову. Она была так податлива и так нежна, она хотела его так же пылко, как и он ее. То, о чем он так долго мечтал, сбылось. Он получил ответы на свои вопросы, не надо больше сомневаться и пытать ее.

Он оторвался от нее, отстранился немного и внимательно заглянул ей в лицо. В ее глазах читалось колебание, она боролась, выбирая между благоразумием и страстью. Но кто может оставаться в такие моменты равнодушным, пытаться остановить кипящую лаву вулкана, опасную разрушительную силу урагана?

Огромными настороженными глазами, тяжело дыша, она смотрела на него, и в ее взгляде был вопрос, который он так хорошо помнил. Да, он помнил все: длинные ночи, которые он проводил в ее постели. Торопливые послеобеденные часы вместе. Или ленивые утра. Она именно так смотрела на него перед тем, как они занимались любовью.

И в ответ в нем вспыхивало и разливалось по телу горячее ответное желание. Ему было так трудно сейчас устоять перед ним. Но он отступил подальше, так что теперь они не касались друг друга.

— Что-то изменилось, — сказал он, — а что-то осталось прежним, — повернулся и пошел прочь.

Стараясь привести в порядок дыхание, она готовилась к первой подаче. Ее нервы были напряжены, но не потому, что на нее сейчас были устремлены тысячи глаз. Она чувствовала на себе взгляд только одной пары — темно-серые, внимательные, они неотрывно следили за ней, и она ощущала их влияние на расстоянии семидесяти восьми футов.

Стейси Кингстон, двадцатилетняя новая звездочка на небосклоне мирового тенниса, появившаяся там два года назад, имела все необходимое для этой профессии: талант, энергию, силу, драйв — все это сочеталось с волей побеждать. Эшер прекрасно понимала опасность поражения при первой же встрече с такой соперницей. Она готовилась подавать. На грунте она чувствовала себя достаточно уверенно.

Она знала, как важно усмирить волнение, заглушить сомнения, поэтому продолжала готовиться, делая глубокие вдох-выдох, сжимая в руке маленький белый мячик. Мелькнула мысль об испытании огнем. Если она выиграет именно здесь, где ни разу не выигрывала, выиграет после трех лет, в течение которых она не участвовала в соревнованиях, она пройдет это испытание. Рим, кажется, всегда будет поворотной точкой в ее судьбе.

Сделав над собой усилие, Эшер отключила мысли о прошлом и будущем и сосредоточилась на подаче. Подбросив мяч, замахнулась, и от силы, вложенной в удар, у нее вырвался шумный свистящий выдох.

Кингстон играла в наступательный, агрессивный теннис. Несмотря на молодость, она была уже опытным и продумывающим до мелочей слабости противника игроком. Конечно, она знала о своем преимуществе, играя на грунте, и собиралась это использовать в полной мере. Поэтому с самого начала заставила соперницу метаться по площадке. Эшер чувствовала, что не успевает к мячу, грунт гасил ее скорость, и это ее выбивало из равновесия, раздражало, она начинала терять преимущество первой подачи. А соперница старалась ее подавить, заставляя то перемещаться к задней линии, то бежать к сетке. Понимание, что непростительно проигрывает Кингстон на своей подаче, действовало угнетающе. Но Эшер продолжала судорожно метаться, потому что мяч не давался ей — он или перелетал через голову, и она не успевала взять его, или, наоборот, лениво перекатывался и падал прямо у сетки, когда она ждала его у задней линии. Терзаемая собственными демонами, она совершила двойную ошибку при подаче. Кингстон выиграла первый гейм на подаче Эшер, позволив сопернице взять только одно очко.

Толпа шумела, солнце лило свои раскаленные лучи. За живой изгородью Эшер могла слышать крики детей, игравших неподалеку, там звенел детский смех. Ей хотелось отбросить ракетку и убежать с корта. Это была ошибка, ужасная ошибка, стучало в голове. Зачем она вернулась? Зачем ввергла себя в такое испытание? Чтобы пройти через боль и унижение?

Но никто не заподозрил бы ее сейчас в слабости, не мог заметить разочарование — красивое лицо Эшер оставалось бесстрастным, зрители не могли и предположить, что творилось в ее душе. Разлад с собой, неуверенность и страх. Сжимая ракетку, она пыталась побороть слабость. Она играла плохо и позволила Кингстон навязать ей свою игру. Понадобилось всего шесть минут после собственной первой подачи, чтобы проиграть первый гейм. Ее кожа оставалась сухой, она даже не успела вспотеть. Не давала покоя мысль: «Я не для того вернулась в профессиональный спорт, чтобы проиграть, сдаться после первого гейма, и не за тем, чтобы терпеть такое унижение!» Трибуны были переполнены. Зрители ждали продолжения. Она была одна против всех.

Отряхнув короткую теннисную юбочку, Эшер заняла позицию у задней линии, наклонившись вперед, покачиваясь на длинных ногах в ожидании подачи. Гнев на себя, спортивная злость возвращались к ней. И она поборола страх. Холодная голова всегда была ее оружием, которое она не использовала в первом гейме. Но во втором произошел перелом, и она была настроена решительно. Этот гейм она проведет навязав свою игру сопернице. Она будет диктовать правила.

Эшер вернула подачу коротким посылом, мяч упал у самой сетки, застав Кингстон врасплох, она не успела добежать, чтобы принять его. Зрители разразились одобрительными, подбадривающими возгласами. Мальчик, внимательно наблюдавший за игрой, пробежал по корту, чтобы подобрать мяч, который остался лежать на земле.

0:15.

Эшер повторила счет про себя с удовлетворением. Страх лишил ее победы в первом гейме. Зато теперь она сама жаждала крови. Кингстон стала чем-то вроде символа, она победит ее, чего бы ей это ни стоило.

Она продолжала держать соперницу у сетки, отражая ее приемы градом сильнейших ударов с лету, что вызвало неописуемый восторг зрителей. Они вскочили со своих мест. Но шум, разноязычные крики не касались Эшер. Она видела только мяч и слышала только собственное шумное дыхание. И закончила сет мощным ударом, послав мяч далеко, но точно, и он попал в линию, не выйдя за пределы корта. В нее теперь вселился победный дух, она уже почувствовала пьянящее чувство власти над противником и с этим чувством вернулась к задней линии, готовясь принять очередную подачу. Теперь ее лоб был в капельках пота. Она вытерла его напульсником на запястье. Это только начало. Теперь каждый гейм продвигал ее к окончательной победе.

Уже к концу первого сета корт был испещрен следами, оставленными теннисными туфлями. Белоснежная ткань костюма была в красных пятнах от грунта, испачкалась и обувь. Пот градом катился после тридцати двух минут яростной борьбы. Она выиграла второй сет со счетом 6:2.

Адреналин бушевал в крови, хотя никто не смог бы заподозрить это, внешне она волновалась не более, чем хозяйка, принимающая гостей на балу. Весь соревновательный азарт, все эмоции спрятаны внутри. Она чувствовала, что Старбак наблюдает. Но ей было все равно. Она ощущала такой подъем, что казалось, очутись она сейчас с ним на корте, то разгромила бы и его.

Когда Кингстон вернула подачу, она ответила ударом снизу, подкрутив мяч, и он буквально перевалился через сетку, что принесло очко. А на следующую подачу неожиданно ответила мощным дальним и, успев подбежать к сетке, встретила возврат мяча гасящим ударом сверху.

Позднее спортивные комментаторы писали, что именно в тот момент, когда соперницы оказались у сетки, их глаза встретились в немом поединке. И именно тогда Эшер выиграла матч. Они сцепились взглядами только на несколько секунд. Но с этого момента Эшер доминировала на площадке, заставив Кингстон перейти в оборону. Эшер была беспощадна. Потеряв очко, тут же возвращала два. Вернулись напор, агрессия и полный самоконтроль. Те качества, которые помнили все спортивные журналисты. Потом они с удовольствием расхваливали в своих отчетах ее игру. Если Старбак на площадке потрясал бурным темпераментом, то Эшер, напротив, спокойствием и полным самообладанием.

Перед матчем репортеры между собой делали шутливые ставки — потеряет Лицо свое хваленое самообладание или нет? Но только дважды за всю игру она дала им повод в нем усомниться. Один раз при плохом приеме и еще раз, совершив двойную ошибку при подаче. И оба раза она долго смотрела на ракетку, пока ее эмоции не утихали. Когда она вновь возвращалась к игре, никто не мог найти на ее лице даже отголосок бури, только что бушевавшей в ней.

Она выиграла матч, проиграв первый сет. Последующие сеты выиграла со счетом 6:1 и 6:2.

Игра заняла один час сорок девять минут. Дважды она сводила подачу Кингстон к нулю. Три раза подала эйс. Такие подачи Кингстон не смогла принять при всем своем отшлифованном мастерстве. Эшер Вольф вышла в полуфинал. Она вернулась в большой спорт.

Закончив матч, Эшер буквально рухнула на стул. Мадж набросила полотенце на ее мокрые плечи.

— Бог мой, ты была великолепна! Ты просто ее размазала по площадке! — Эшер молчала, промокая полотенцем лицо, давая ткани впитать пот. — Клянусь, ты даже лучше, чем была раньше!

— Она только хотела выиграть, — пробормотала Эшер, выпустив полотенце из рук, — а я должна была выиграть.

— Это было заметно. — Мадж потрепала ее любовно по плечу. — Никто не поверит, что ты не играла три года. Я сама с трудом верю.

Эшер медленно подняла голову.

— Я еще не в форме, Мадж, — сказала она, голос с трудом пробивался сквозь непрерывный шум трибун, зрители все еще восхищенными криками и аплодисментами приветствовали ее. — Голени и лодыжки так болят, что я, наверное, не смогу подняться.

Мадж озабоченно посмотрела на подругу.

— Я помогу тебе добраться до душа. У меня есть еще полчаса до игры. И тебе срочно нужен массаж.

Выжатая, измотанная, ощущая боль в мышцах, Эшер уже хотела согласиться, как вдруг заметила взгляд Тая. Он ухмылялся, давая понять, что прекрасно знает, что она чувствует. Действительно, он знал ее, как никто другой, и понимал, что скрывается за ее внешним спокойствием.

— Спасибо. Я сама. — Она встала без посторонней помощи и застегнула чехол ракетки. — Увидимся после того, как побьешь Фортини.

— Эшер…

— Ничего, все в порядке. — И с высоко поднятой головой, хотя каждая частица тела кричала от боли, она пошла к коридору, ведущему к раздевалкам.

Оставшись одна в душевой, стоя под горячими струями, окутанная паром, она вдруг беззвучно стала сотрясаться в рыданиях. Эшер горько плакала, хотя не могла бы точно назвать истинную причину своих слез.

Глава 3

Они снова встретились только на следующий вечер после ее победы в полуфинале. Эшер строго выдерживала расписание: тренировка, физические упражнения с нагрузкой, особенно она уделяла внимание своему прессу. И сознательно лишала себя свободного времени. Тренировка — это святое, ей были посвящены утренние часы на спокойном и тихом корте номер пять, где она оттачивала свои приемы, уже привыкнув к здешнему грунту.

Упражнения были обязательным ритуалом. Отжимания, поднятие веса, растяжка, непременное укрепление мышц и тренировки. Хорошие отзывы прессы проливали бальзам на ее самолюбие. Пресса играла важную роль на турнире, спортсмены всегда особенно чувствительны к ее отзывам. А пресса, как известно, любит победителей.

Игра — вот для чего живут спортсмены. Соревнование — это проба сил и демонстрация мускулов, ловкости, опыта. Лучшие из лучших игроков, как и лучшие танцоры, любят свою профессию, они играют и танцуют, получая удовольствие от самого действия. С этими ощущениями Эшер вернулась в большой спорт — у нее окончательно исчезло первоначальное напряжение, сменившееся прежней легкостью и любовью к самой игре.

В ту короткую встречу утром с Таем, накануне полуфинала, она поняла, что испытывает к нему прежнюю страсть. Поэтому сейчас сознательно следовала жесткому графику, посвятив все время подготовке к игре, не оставляя себе шансов для размышлений и слабости. Она боялась встреч, боялась уступить своей страсти, которая никуда не исчезла.

Рим — Вечный город, он создан для любови и таким уже был для нее один раз. Лучше сейчас думать о Риме как о городе своих спортивных побед, если она собирается повторить первый успех, закрепить и подтвердить правильность возвращения после трех лет отсутствия в профессиональном спорте.

Выйдя замуж, она плохо себя ощущала в роли леди Уикертон. Стараясь следовать этому образу, чуть не потеряла саму Эшер Вольф. Как она себя почувствует, оказавшись вновь в роли любимой женщины Тая Старбака?

В маленьком клубе на Виа Систина громко играла музыка, вино лилось рекой. Эшер сидела за столом в тесной компании товарищей, так что их плечи и локти соприкасались, что иногда мешало донести вино до губ, и оно выплескивалось из бокала под веселый смех и деланое возмущение. Шла последняя, заключительная неделя итальянского турнира, и хотя напряжение возрастало с приближением к финалу, все же гонка заканчивалась.

Рим был, как всегда, шумный, с лотками фруктов, уличными кафе, древними памятниками, соборами. Для спортсменов дни были наполнены жесткой борьбой и отдачей всех сил, а вечерами наступало расслабление. Тогда за бокалом вина шумно обсуждались события прошедшего дня состязаний. Праздновались победы, переживались поражения. Но следующая игра незримо витала над ними, ее тень преследовала и победителей, и побежденных. Музыка заглушала бурное обсуждение событий прошедшего дня — удач и промахов, судейства, поведения темпераментной итальянской публики.

— Этот мяч не ушел в аут, там было еще два дюйма до задней линии, — возмущался темноволосый долговязый австралиец. — Целых два проклятых дюйма!

— Ты же выиграл, Майкл, — спокойно напомнила ему Мадж, — зато в третьем гейме пятого сета ты подал в аут, а мяч засчитали.

Австралиец ухмыльнулся и пожал плечами:

— Ну, может, чуть-чуть вышел, — и показал на пальцах: — Вот на столько. А болельщики чуть меня не разорвали. А как насчет нее? — Он указал на сидевшую рядом Эшер и поднял бокал в ее честь. — Она побила итальянку на Форо Италико, а толпа все равно ее приветствовала!

— Это все воспитание, — возразила с мягкой улыбкой Эшер, — болельщики всегда ценят хорошие манеры.

Майкл фыркнул насмешливо и допил вино.

— С каких это пор паровому катку требуется хорошее воспитание? — спросил он с деланым возмущением. — Ты буквально раздавила ее. — И в доказательство прижал ладонь к столику, показывая наглядно.

— О да, — Эшер широко заулыбалась, — я это сделала. Я молодец, верно? — Она сделала глоток сухого белого вина.

Этот матч затянулся дольше, чем игра с Кингстон, и потребовал больше сил, но тело постепенно привыкало к нагрузкам и не так протестовало после матча. А это была уже двойная победа.

— Тия Конвей жаждет твоей крови, — сообщил Майкл и окликнул сидевшую за соседним столиком соотечественницу: — Эй, Тия, ты собираешься побить наглую американку?

Темноволосая плотная женщина взглянула на них пронзительными черными глазами. Обе соперницы некоторое время пристально смотрели друг на друга, потом Тия подняла стакан, салютуя, а Эшер, ответив тем же, вернулась к общему разговору. Приходилось говорить очень громко, а уж до соседнего столика докричаться было почти невозможно, даже соседа с трудом можно было расслышать.

— Она хорошая, Тия, — сказал Майкл, — но не на корте. В игре — сущий дьявол. Не поверите, она дома выращивает петуньи и розы. А ее муж продает бассейны.

Мадж хихикнула:

— Ты так сказал, будто его не одобряешь.

— Я купил у него один, — с сожалением сказал Майкл и снова посмотрел на Эшер, которая сидела, слушая вполуха, как два игрока с обеих сторон обсуждают детали игры. — Но если бы я играл в смешанной паре, то предпочел бы Лицо партнером, а не Тию.

Эшер приподняла вопросительно бровь, показывая, что слышит.

— Тия играет как дьявол, но ты лучше чувствуешь противника. — Майкл отпил вина. — И у тебя лучше ноги.

Мадж ущипнула его за плечо.

— А как насчет меня?

— Ну, с тобой никто не сравнится — что касается чутья, тебе равных нет. Но, — добавил он, после того как Мадж величественно кивнула, — у тебя ноги как у толкательницы ядра.

В ответ на возмущение Мадж окружающие разразились веселым смехом — та вызвала Майкла на соревнование: пусть покажет свои ноги для сравнения. И тут глаза Эшер встретились с взглядом Тая. Смех замер на ее губах.

Он пришел поздно и один. Взлохмаченные волосы беспорядочно падали на плечи, как будто он только что ехал на большой скорости в открытом автомобиле. Он стоял в спокойной позе, засунув руки в карманы джинсов, но все равно вокруг него была аура мужского превосходства, он напоминал сжатую пружину. В тусклом свете лицо его было затенено, но она видела глаза — настойчивые, все понимающие. Какая женщина могла бы устоять? Она не могла забыть, какую магию таили его губы. Ее первый любовник…

Эшер сидела как каменная — вернее, напоминала изваяние из мрамора — холодная и элегантная в шумном разгоряченном накуренном баре. Нет, забыть его не в ее силах, она это уже поняла. Может только отказаться от него, как уже сделала три года назад.

Не отрывая от нее взгляда, Тай пересек небольшой зал, обставленный по периметру столиками. Подойдя, взял за руку, заставил поднять, пока вся группа шумно приветствовала его.

— Потанцуем. — Это был скорее приказ, но произнесенный небрежно.

Как в игре на корте, Эшер надо было принять решение мгновенно. Отказать означало вызвать пересуды и предположения. Пойти — значит, предстоит сражение с собственными демонами.

— С удовольствием, — холодно произнесла она и позволила себя увести.

Оркестр играл медленную балладу, но звук был громким. Солиста едва было слышно, хотя он старался изо всех сил перекричать музыку. Раздался звон разбитого стекла — кто-то уронил на пол бокал, и в воздухе поплыл густой винный запах. Какой-то каменщик спорил с мексиканским чемпионом по теннису о том, как правильно принимать крученый высокий мяч. Кто-то закурил трубку, и сильный запах вишневого табака прибавился к остальным ароматам. Пол был слегка натерт воском.

Тай обнял ее так, будто и не было между ними трех лет разлуки.

— Последний раз, когда мы здесь были, — прошептал он ей на ухо, — мы сидели за угловым столиком и пили вальполичеллу.

— Я помню.

— И у тебя были те же духи, что и сейчас. — Он губами провел по ее лбу и привлек к себе ближе. Эшер почувствовала, как у нее ослабли колени, а Тай продолжал: — Запах, как у нагретых на солнце лепестков.

Она слышала, как бьется его сердце, а рядом трепещет ее собственное.

— Помнишь, что было потом?

— Мы гуляли.

Голос ее прозвучал хрипло, он не переставал скользить губами по ее лбу, щеке, не было возможности его остановить.

— До рассвета. — Он произнес у нее над ухом. — Город был залит золотым и розовым светом, а я так сильно хотел тебя, что сходил с ума. Ты не позволила в тот раз себя любить.

— Я не хочу возвращаться в прошлое. — Эшер хотела отодвинуться, но Тай только сильнее сжал ее, как в тисках, и теперь их тела слились так тесно, что она не могла двинуться.

— Почему? Боишься вспомнить, как хорошо нам было вместе?

— Тай, хватит. — Она откинула голову назад, и это была ошибка, потому что он немедленно накрыл губами ее губы.

— Мы снова будем вместе, Эшер, — убежденно сказал он. — Пусть даже это случится всего один раз. Ради прежнего.

— Все кончено, Тай, — прошептала Эшер, но слова прозвучали неубедительно.

— Ты так думаешь? — Он буквально вжал ее в себя, так что ей стало больно. Глаза его потемнели. — Помни, Эшер. Я знаю тебя, как никто, я один знаю, какая ты на самом деле. А твой муж знал тебя, как я? Знал, как заставить тебя смеяться? Как… — Он понизил голос и быстро добавил: — Заставить тебя стонать от наслаждения?

Эшер напряглась. Музыка теперь сменилась, ускорился ритм ударных, но Тай продолжал ее удерживать и почти не двигался.

— Я не хочу обсуждать с тобой мой брак.

— А я не хочу знать о твоем проклятом замужестве.

Она почувствовала, как его сильные пальцы больно впились ей в спину, а голос стал жестким. Тай с трудом совладал с охватившей его яростью, хотя давал себе слово, что будет сдерживаться. Но она всегда так действует на него. И он на нее тоже.

— Зачем ты вернулась? Какого черта ты вернулась?

— Чтобы играть в теннис, — ее рука затвердела на его плече, — и чтобы побеждать. — В ней тоже нарастал гнев. Кажется, это был единственный человек на свете, способный вывести ее из себя. — Я имею право здесь быть и делать то, чему училась. И я не обязана никому ничего объяснять. — Она с трудом сдерживалась. Кажется, известное всему спортивному миру тенниса хладнокровие покидало ее. — Я здесь потому, что так решила.

— О нет, ты должна мне не только объяснять, но и много больше. — Тай с довольной усмешкой, испытывая злорадное удовлетворение, наблюдал за вспышкой ее гнева. Он и добивался этого — увидеть ярость в ее глазах. — Ты мне должна три года, в течение которых разыгрывала роль хозяйки поместья.

— Ты ничего не знаешь и не можешь судить! — Глаза Эшер приобрели ледяной кобальтовый оттенок, дыхание стало прерывистым от волнения. — Я уже заплатила, Старбак, и больше, чем ты можешь вообразить. А теперь все кончено, ты понимаешь? — И к своему удивлению, Тай услышал, как она всхлипнула, в ее голосе прорывались сдержанные рыдания. Она опустила голову, чтобы скрыть появившиеся слезы, изо всех сил стараясь не зарыдать перед ним, и глухо произнесла: — Я уже заплатила сполна за свои ошибки.

Притяжение противоположностей

— Какие ошибки? — настаивал он. Его расстроили ее неожиданные слезы, он их не ожидал и не хотел. — Про какие ошибки ты говоришь, Эшер?

— Ты… — Она выдохнула, как будто отошла от края обрыва. — О боже, это ты…

И, освободившись с силой из его рук, Эшер стала пробираться сквозь толпу танцующих веселых людей к выходу. Она едва успела выскочить из бара в душную летнюю ночь, как Тай догнал и развернул ее за плечи.

— Пусти меня! — Она хотела его ударить, но он схватил ее за запястье.

— Больше я не дам тебе убежать от меня, — произнес он угрожающим тихим тоном. — Никогда больше, поняла?

— Потому что это укол для твоего самолюбия? — Она уже не могла сдерживаться, эмоции вырвались и стали неуправляемы, как бывает у людей сдержанных, долго копивших в себе чувства. — Это уязвило твою мужскую гордость, женщина вдруг тебя бросила и выбрала другого?

Ее слова болью отозвались в его сердце.

— У меня никогда не было такой непомерной гордости, как у тебя, Эшер. — Тай с силой привлек ее, как будто пытаясь доказать самому себе, что все еще имеет над ней власть. Пусть даже с помощью физической силы. И продолжал безжалостно: — Той гордости, которая тебя наполняет, такой непомерной, что никто не видит в тебе нормальную женщину, только Снежную королеву! Ты убежала, потому что я один понял, какая ты? Потому что в постели я мог сделать так, что ты забывала о том, что ты леди без эмоций?

— Я убежала, потому что больше не хотела быть с тобой! — Она уже не понимала, что кричит и колотит свободной рукой по его груди, — Я больше не хотела…

Он прервал ее простым и действенным способом, прекратив начинавшуюся истерику поцелуем, в который вложил всю злость и обиду и на который она неожиданно ответила с яростной страстью. Они как будто бросали вызов, чья неприязнь и злость сильнее. Но поцелуй все расставил по своим местам. И так было всегда, стоило им оказаться вместе. Так было с самого начала их отношений и продолжается до сих пор. Ничего не изменилось. Она пыталась противостоять и себе и ему, она боролась, но прошло три года — срок кончился. И все оказалось бесполезно — то, что между ними происходит и произойдет, неизбежно.

Она уже целовала его сама, отчаянно прижимаясь всем телом, ураган забушевал в крови. Все как прежде. Она пропускала нежно сквозь пальцы пряди его густых и мягких волос, чувствовала всем телом стальное тело, вдыхала его запах — острый, влекущий, мужской, как будто он только что покинул корт. Таким она его помнила и обожала. Ее уже не удовлетворял поцелуй, она проникала языком в глубину его рта: он сам учил ее когда-то так целоваться, и она стала хорошей ученицей.

Из окон позади них громкой жестью барабанной дроби разразился оркестр. Но она только слышала стоны Тая. Они замерли в полосе тени, в лунной южной ночи, казалось, уже ничто не остановит любовников, страсть завладела ими. Прежняя страсть, безумное желание обладания.

Вдруг он оторвался от нее, знакомым жестом приподнял за подбородок лицо и услышал, как она умоляюще шепчет его имя. Он нежно гладил ее лицо, шею, а ей хотелось одного — скорее почувствовать его руки на своем теле. «Круг замкнулся», — мелькнула мысль в глубине сознания. Она совершила круг и вернулась к нему. Но если в то утро, когда он неожиданно возник перед ней, его поцелуй испугал, то сейчас оставил ее в изнеможении и растерянности. Даже в ужасе.

— Прошу тебя, Тай… — она уткнулась в его плечо, — прошу, не делай этого…

— Но я не один это делаю… — пробормотал он в ответ.

Эшер медленно подняла голову.

— Я знаю.

Отчаяние, которое Тай увидел в ее глазах, остановило его. Как было все те годы, когда он терпеливо ждал, прежде чем добиться ее любви. Он просто ждал, когда она сама придет к нему. И на этот раз его остановило то же самое чувство, и, выругав себя, он неохотно отпустил ее, проклиная свою слабость.

— Ты всегда знала, как меня держать в узде, правда, Эшер?

Понимая, что опасность миновала, она перевела дыхание.

— Чувство самосохранения.

Он неожиданно расхохотался и засунул руки в карманы.

— Мне было бы легче, если бы ты растолстела и стала безобразной за эти годы. Мне хотелось на это надеяться.

Она лукаво улыбнулась. Ей нравилось, что она, как и прежде, может сдерживать его бешеный темперамент.

— Я должна извиниться, что не оправдала надежд?

— Кто знает, может быть, это меня и не остановило бы. — Он серьезно взглянул на нее. — Когда я смотрю на тебя, у меня просто захватывает дух. — Он с трудом сдерживался, сжимая кулаки в карманах, чтобы снова не обнять ее. — Но ты не изменилась. Даже прическа прежняя.

Она широко улыбнулась:

— У тебя тоже. Как и раньше, твои волосы нуждаются в стрижке.

Он ухмыльнулся:

— А ты, как всегда, консервативна.

— А ты, как всегда, непредсказуем.

Он коротко одобрительно рассмеялся, ей так нравился этот смех.

— Ты стала мягче, — решил он, — раньше ты была суровее.

— Это ты стал сдержаннее.

Он пожал плечами:

— Мне было когда-то всего двадцать.

— Стареешь, Старбак? — Она пыталась перевести все в шутку.

— Это неизбежно. — Он снова заглянул ей в глаза. — Это игра для молодых.

— Готов для инвалидного кресла? — Она рассмеялась и дотронулась ласково до его щеки, но быстро убрала руку, увидев, как его глаза потемнели. И попыталась разрядить вновь возраставшее напряжение. — У тебя ведь не было проблем, когда ты разгромил Байжлоу в полуфинале. Ему сколько, двадцать четыре?

— Мне понадобилось семь сетов. — Он вытащил руку из кармана и осторожно стал гладить тыльной стороной ладони ее шею.

— Но тебе всегда нравилась именно продолжительная игра.

Он чувствовал, как она нервно сглотнула под его рукой, видел, что ей с трудом удается сохранять спокойствие.

— Вернись ко мне, Эшер, — с трудом выговорил он, отлично зная, чего ему стоила эта просьба.

— Я не могу.

— Не хочешь, — поправил он.

Кто-то приближался, послышалась итальянская речь, потом взрыв смеха. В клубе заиграл оркестр, коверкая безбожно популярную американскую мелодию. Эшер чувствовала пряный сладкий запах герани из цветочных горшков, стоявших на подоконниках распахнутых окон. Она помнила, о, слишком хорошо помнила те незабываемые сладкие моменты близости с Таем. Стоит только переступить невидимую черту… и все вернется. Но вместе с близостью вернется и прежняя боль.

— Тай, — поколебавшись, она убрала его руку со своей шеи, — я прошу перемирия. Давай пока прекратим эту борьбу для общего блага, — и добавила, когда он сильно сжал ее пальцы: — Нам обоим предстоит финал, и такое напряжение только повредит.

— Вернемся к этому позже? — Видя, что Эшер колеблется, Тай поднес ее руку к губам, не отрывая от нее взгляда. — А в Париже вернемся к нашему разговору.

— Но я не имела в виду…

— Мы решим здесь и сейчас, Лицо. Но без этого не расстанемся. — Он вновь ухмыльнулся, как будто бросая вызов и уже предвкушая победу. — Так что выбирай: сейчас или потом.

— Ты просто невыносимо настойчив, как всегда.

— Вот именно, — ухмылка стала шире, — поэтому я номер один.

Она невольно рассмеялась и перестала вырывать руку.

— Перемирие, Старбак?

Тай погладил большим пальцем костяшки ее пальцев.

— Согласен, но при одном условии. — И, почувствовав настороженность, продолжал: — Только один вопрос, Эшер. Ответь мне всего на один вопрос.

Она попыталась выдернуть руку, но потерпела неудачу.

— Какой вопрос? — В голосе прозвучало нетерпение.

— Ты была счастлива?

Она замерла, пока картины прошлых лет вихрем проносились в голове.

— Ты не имеешь права…

— У меня есть право, — прервал ее он, — и я собираюсь узнать правду. И ты скажешь ее. Я слушаю.

Эшер смотрела на Тая и пыталась противостоять его напору. Но, почувствовав, что у нее больше не хватает сил, произнесла слабо:

— Нет, — и повторила: — Нет.

Он должен был ликовать, но почему-то почувствовал себя несчастным. Выпустив ее руку, огляделся:

— Я найду тебе такси.

— Нет, не надо. Я хочу пройтись.

Он смотрел, как она вступила в полосу уличного света. Миновала ее и снова пропала в темноте.

Улицы все еще были оживленными. Машины проносились мимо со скоростью, которой, вероятно, гордились европейские города. Маленькие быстрые машины и сумасшедшие такси. Веселые компании брели по тротуару в поисках еще открытых оазисов ночной жизни.

Таю казалось, что он слышит в шуме Вечного города эхо собственных шагов. Наверное, потому, что за прошедшие века огромное количество людей ходило по его улицам. Он не особенно интересовался историей и традициями. Историей тенниса, может быть. Гонзалес, Гибсон, Перри — эти имена больше значили для него, чем Цезарь, Цицерон или Калигула. Тай редко вспоминал даже о своем прошлом, тем более о прошлом древних, он был человеком настоящего. И пока Эшер не вернулась в его жизнь, почти не думал о будущем.

В юности он был сосредоточен на своем будущем, он мечтал и представлял, как будет жить, если удастся воплотить мечты. Но вот они сбылись, и теперь он просто наслаждается каждым днем. Но призрак будущего не оставлял его, а прошлое тоже недалеко ушло.

В десять лет он был сгустком энергии. Смышленый, худенький, он рос уличным мальчишкой, умел за себя постоять, если требовалось, и выйти сухим из переделок. Выросший в бедном районе Южного Чикаго, со своими суровыми законами, он рано узнал изнанку жизни. Тай впервые попробовал вкус пива, когда ему следовало изучать начальный курс математики. Его спасло от падения и поглощения улицей врожденное чувство неприятия ее законов. Ему не нравились и не внушали доверия уличные банды. Гангстеры не имели привлекательности в глазах Тая. Он не хотел быть ни их вожаком, ни участником. Но тем не менее мог, как многие, выбрать преступный путь, тот или иной, если бы не его любовь к близким.

Его мать, которую он обожал, решительная спокойная женщина, ночами зарабатывала уборкой офисов, и еще была сестра на четыре года его младше. Он нежно любил ее и чувствовал за нее ответственность. Отца не было, и память о нем стерлась еще в раннем детстве. Он всегда считал себя главой семьи со всеми вытекающими отсюда обязанностями и правами. Никто не воспитывал и не направлял его. Из любви к семье он учился и держался в стороне от проблем с законом, хотя это было нелегко и несколько раз Тай был близок к тому, чтобы его нарушить. Он был совсем еще мал, когда дал себе клятву, хотя тогда не совсем понимал, как трудно будет ее выполнить. Клятва была в том, что однажды он вытащит мать и сестру из нищеты, купит им дом и избавит мать от тяжелой работы. Неясна была картина, как именно он это сделает, только результат. Ответ нашелся в ракетке и мячике.

На десятый день рождения Ада Старбак подарила сыну дешевую теннисную ракетку с нейлоновыми струнами. Она купила ее по какому-то наитию. Решила подарить своему мальчику что-нибудь более интересное, чем носки или белье. Ракетка была как символ надежды. Ада видела вокруг себя слишком много мальчишек, попадающих в банды. Она знала, что ее Тай отличается от остальных. Он не любил компании, был одиночкой. С помощью ракетки можно занять свободное время. Бейсбол и футбол требовали партнеров, чтобы отдать пас или поймать мяч. А теперь Тай мог просто использовать для игры бетонную стенку. Он стал бить об стенку — сначала просто от нечего делать. Все равно не было занятия лучше. И в переулке между двумя зданиями он мог бить в стенку, забрызганную краской с надписями вроде «Диди любит Фрэнка» и другими менее романтичными изречениями. Это было его импровизированное игровое поле.

Ему нравилось задавать себе любой ритм, нравился равномерный стук мяча об стенку, глухие удары об землю, и можно было лупить с маху, со всей силы. Когда стенка ему надоела, он начал искать теннисные площадки по соседству. Он мог наблюдать за игрой подростков и пожилых любителей тенниса в выходные дни. Он зарабатывал мелочь, бегая за мячами. Решив, что он может играть лучше, чем они, Тай уговорил мальчика постарше сыграть с ним.

Его первый опыт на площадке стал открытием. Оказывается, можно заставить игрока бегать, посылая мячи у него над головой, или бить прямо в него, разумеется, бетонная стенка не выдерживала никакого сравнения. Он проиграл, но его уже захватили дух соревнования, вызов и жажда выиграть.

Он продолжал ходить на корт и постепенно вникал в детали. Начал серьезно подбирать себе партнеров. Уже тогда обладал шармом, который впоследствии станет его оружием, сделает неотразимым. Тай умел уговорить взрослых игроков с ним сыграть и извлекал необходимые уроки. Он выслушивал внимательно советы, вносил исправление в свою игру, но придерживался собственного стиля. А стиль уже вырисовывался. Конечно, он был сырой, потому что никто не учил его профессии, но уже тогда имел ту искорку, которую много позже спортивные репортеры назовут шаровой молнией. Тогда его подача почти не напоминала ставшую впоследствии знаменитой подачу Старбака, но была сильной и очень точной. Он был еще неуклюж, как все мальчики в подростковом возрасте, но скорость имел уже отменную. А неуемная жажда победить подхлестывала его, и успехи не заставили себя ждать.

Когда первая дешевая ракетка вышла из строя, не выдержав постоянного применения, Ада, экономя на всем, выделила из семейного бюджета деньги и купила ему вторую. Первая ракетка стоила больше, чем мать зарабатывала за неделю, и Тай никогда не забывал об этом. Он ее хранил сначала из детской сентиментальности, а потом как символ.

Его имя стало известным среди таких же любителей в своем и соседних районах. Ему было всего тринадцать, но уже мало кто из взрослых мог его победить на корте, не говоря уже о сверстниках. Он многое узнал о теннисе. Прочитал книги об истории игры, знал имена всех прославленных чемпионов. Пока его сверстники болели за любимые футбольные команды, он смотрел Уимблдон по маленькому черно-белому телевизору у себя дома. Глядя на великолепную игру профессионалов, он дал себе слово однажды попасть туда. Но главное — победить.

И снова Ада сыграла немаловажную роль в определении его дальнейшей судьбы.

Один из офисов, который она убирала, принадлежал Мартину Деррику, адвокату и поклоннику теннисного спорта. Он был владельцем местного клуба и очень общительным, дружелюбным человеком. Однажды, работая допоздна, Мартин встретился с уборщицей Адой, которая мыла пол в коридоре у его кабинета. Он звал ее всегда миссис Старбак, относился с уважением и никогда не проходил мимо без того, чтобы не обменяться с ней парой слов. Она упоминала о своем сыне и его любви к теннису, но не назойливо, делала это редко и к месту. Но от него не ускользнули нотки гордости за успехи сына. Когда после очередного упоминания Мартин небрежно, мимоходом заметил, что хочет взглянуть на игру ее мальчика, она сказала, что это легко устроить, потому что в субботу будут проводиться соревнования между соседними районами. И сама спешно их организовала. Когда любопытство и интерес заставили Мартина поехать в трущобы, результат стал именно таким, какого и ждала Ада.

Стиль Тая произвел впечатление. Парень был в игре очень агрессивен, чувствовался его взрывной характер, а скорость была просто феноменальной. В середине игры Мартин уже стоял у изгороди, подбадривая криками игроков. А к концу матча реагировал бурно, выражая свой восторг. Он давно не получал такого адреналина на своих тщательно подготовленных кортах, сколько за два часа, проведенные здесь. После игры он подошел к разгоряченному подростку.

— Хочешь играть в теннис, паренек?

Тай вертел ракетку в руке. Он взглянул на дорогой костюм Мартина и ухмыльнулся:

— Вы не одеты для игры.

Но Мартин сразу заметил цепкий взгляд темных глаз, опровергающих наивность ответа, инстинкт подсказывал, что это глаза будущего чемпиона. И он уже на пути к цели.

— Хочешь играть, чтобы зарабатывать?

Тай продолжал крутить ракетку, но пульс его участился.

— Ну, хочу. И что?

Мартин улыбнулся на грубоватый ответ. Одному богу известно, почему ему понравился подросток.

— А то, что тебе нужен тренер и хороший корт. И экипировка. — Он взглянул на потертую дешевую ракетку. — Например, ракетка. Что можно сделать с такими струнами из пластика?

Тай взял мяч и с силой послал на соседнюю площадку.

— Неплохо, — согласился холодно Мартин, — но лучше дело пойдет с настоящими.

— Расскажите, чего я не знаю.

Мартин вытащил пачку сигарет и предложил одну Таю, но тот покачал головой. Мартин не торопясь закурил и глубоко затянулся.

— Это погубит ваши легкие, — заметил Тай.

— Расскажи, чего я не знаю, — парировал Мартин. — Как думаешь, сможешь играть на траве?

Мальчишка в ответ снова ударил по мячу.

— Ты, кажется, уверен в себе.

— Я собираюсь принять участие в Уимблдоне, — уверенно сообщил Тай, — и я выиграю там.

Мартин в ответ даже не улыбнулся. Он полез в карман и достал дорогую визитку:

— Позвони мне в понедельник, — и, повернувшись, пошел прочь.

Так у Тая появился спонсор.

Но последующие семь лет их союз был похож на брак — со спорами, взрывами гнева и неизменными примирениями. Тай работал без устали, был дисциплинирован. Но, много тренируясь, продолжал учиться в школе, потому что и мать и Мартин поставили ему условие. Если он не окончит школу с приличными отметками, патронат отменяется. Тай не протестовал, это не шло вразрез с его планами. Что касается патроната, он принимал его только потому, что ему нельзя было обойтись без покровительства Мартина, хотя тот и давил на него. Взамен получил возможность брать уроки и оттачивать мастерство владения приемами. У него были лучшие ракетки и экипировка. Он играл на травяном, грунтовом, деревянном покрытиях и привыкал к особенностям каждого.

Он тренировался каждое утро перед школой. Вторую половину дня и выходные тоже посвящал теннису. Летом работал несколько часов в магазине спортивного инвентаря Мартина, а остальное время проводил на корте. Когда ему исполнилось шестнадцать, никто в клубе профессиональных игроков не мог его победить. Разве только в неудачные дни.

С его характером мирились. Тем более что игра требовала зрелищности, напоминала своего рода театральное представление. Женщин привлекала его бескомпромиссность и необузданность. Он рано познал удовольствие от общения с женщиной и совершенствовался в искусстве любви так же, как и в игре.

Однажды ровное течение жизни нарушила травма руки — он подрался с парнем, вступившись за сестру. Он считал, что это того стоило, у парня был сломан нос. Отпуск на две недели стал первым в его жизни. Он поехал отдыхать один. Тогда он еще не был известен широкой публике.

Наконец его первая победа была отмечена СМИ. Проигрывая, он был груб, яростно оспаривал мячи. Пресса прощала его выходки, списывая их на юность. Блестящие успехи простого парня из бедного предместья, который сумел подняться и заставил говорить о себе в мире, где в избранной атмосфере загородных клубов выращивают чемпионов, не могли не восхищать.

Перед своим девятнадцатым днем рождения Тай внес сумму за дом с тремя спальнями в пригороде Чикаго и перевез туда семью. А в двадцать выиграл в первый раз Уимблдонский турнир. Мечты сбывались, но он не снижал темпа, продолжая совершенствовать мастерство.

Сейчас, шагая по темным улицам Рима, он думал о своем происхождении и вспоминал, как поднялся из низов. Причина была ясна — между ним и Эшер лежала пропасть. В ее детстве не было грязных переулков и уличных банд. Ее детство прошло в комфортабельной безопасности девочки из богатой семьи. Имея такого отца, как Джеймс Вольф, она была безоговорочно принята с распростертыми объятиями в высшее общество мирового тенниса. Никакого сравнения с Таем, которому пришлось пробиваться туда потом и кровью. Уже в четыре года она имела классную ракетку и гоняла мячи на частном корте отца. Ее мать не скребла полы, она для этого нанимала прислугу.

Иногда ему в голову приходила мысль, что именно это сословное различие и влекло ее к нему. Но потом вспоминал, как она таяла в его объятиях, и посылал разницу в происхождении подальше. В Эшер было что-то такое, что безумно привлекало его. Страстность, таившаяся под оболочкой хладнокровия и полного самоконтроля. Такая неприступность сама по себе бросала вызов, а Тай обожал вызовы. Его кровь вскипала при виде невозмутимой Эшер, даже когда она была подростком. И он терпеливо ждал, пока она вырастет. И оттает.

Тай шел без цели. Повернул за угол и оказался около одного из больших римских фонтанов. Он смотрел на веселую игру водяных струй, и ему хотелось, чтобы его кровь остыла и стала такой же прохладной.

Как же он хотел ее! Он не мог противостоять желанию, хотя это уязвляло гордость и вызывало гнев. Он мог снова завладеть ее телом в эту ночь, даже зная о том, что она принадлежала другому, разделяла в течение трех лет с ним постель. Было бы легче, если бы у нее было много любовников за это время, чем один муж, этот проклятый титулованный англичанин, в объятия которого она перешла прямо из его объятий. Почему? Этот вопрос терзал его.

Он часто перебирал в воспоминаниях события их последних дней вместе, искал ответ, ключ к разгадке. Потом пережил ярость и безумие, рана постепенно затянулась. Он не изменил своим привычкам и жил как прежде, потому что был по природе борцом и победителем. Он победил нищету, уличные соблазны, выбился в люди, вытащил из грязи свою семью. Тай рассмеялся и провел рукой по густым волосам. Но победил ли он сердце Эшер?

После ее ухода он много раз заводил связи с женщинами только потому, что они напоминали ее внешностью, цветом волос, тембром голоса. Почти такими же, как у нее. Почти. И вот сейчас, когда ему казалось, что воспоминания о ней превратились в нечто похожее на сон, она вернулась. И снова свободна. Он засмеялся. Ее развод ничего не значил для него. Если бы она формально была еще связана с другим, и это не имело бы для него значения. Он все равно бы добился ее.

На этот раз он не упустит шанса, его терпение истощилось. Это для него — вызов, стратегия, действие. Он следовал этому плану половину своей жизни.

Прежде чем уйти, Тай достал из кармана монетку и бросил в фонтан. Монетка блеснула в играющей водяной струе, которая будто колебалась, принимать ли жертву, потом поглотила ее и присоединилась на дне к множеству других таких же.

Он поискал глазами и нашел светившуюся вывеску бара. Ему надо было выпить.

Глава 4

В самолете, следующим рейсом Рим — Париж, у Эшер было время обдумать детали своей победы на турнире в Италии. После финального матча, трудного, длившегося два часа, она была слишком вымотана, чтобы радоваться. Помнила только, как Мадж обнимала ее, как зрители ликовали на трибунах, приветствуя победительницу. Вспышки от направленных со всех сторон камер и поток вопросов обрушились на нее лавиной. Она не помнила, как отвечала, что говорила, прежде чем без сил рухнуть на массажный стол. Потом был банкет — калейдоскоп лиц, интервью, шампанское. Рукопожатия, объятия, поздравления, репортеры, фанаты… Сейчас можно было расслабиться под равномерный гул двигателя и подумать обо всем.

За всю профессиональную карьеру ей не удавалось победить на итальянском грунте. Сейчас она это сделала. Доказала себе и другим, что не потеряла мастерства. Не зря были изнурительные часы тренировок, невыносимая боль в мышцах. Непрерывные тренировки последних шести месяцев принесли плоды. Наконец она избавилась от сомнений, которые ее преследовали, получив ответ на вопрос — правильно ли она поступила, вернувшись в большой теннис? У нее не было также сомнения в правильности решения покинуть Эрика. Она не чувствовала сожалений и угрызений совести. Их брак был не более чем вежливая игра после первых же двух месяцев совместной жизни. Если она и сделала важную ошибку в жизни, то, безусловно, таковой можно считать ее брак с лордом Эриком Уикертоном.

Эшер откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. За свою неудачу с Эриком она винила себя, потому что сознательно пошла на этот брак, зная, что не любит его. Взвалила ответственность на свои плечи, связав клятвой верности и узами брака обоих. Эрик знал, что она его не любит, но она его устраивала в роли хозяйки поместья. Ему нужна была женщина, готовая достойно нести титул леди Уикертон. Эшер имела все необходимые качества — прекрасное воспитание, манеры, красоту и выдержанность. А ей в тот период была безразлична причина, по которой он женится на ней, хотелось одного — скрыться от Тая, убежать от своей зависимости и любви. Она дала Эрику все, что он хотел, — из нее вышла прекрасная жена, хозяйка дома. Эшер надеялась, что и он даст ей взамен то, в чем она нуждалась, но так и не получила желаемого — ни любви, ни понимания. Реальность резко отличалась от ее представлений о браке. Воспоминания о прошлом отзывались болью. Рухнули последние надежды на счастливый союз. Они были настолько разными, что не имели никаких точек соприкосновения, между ними не было ничего общего. К тому же один из них непрерывно чувствовал вину за прошлые грехи.

Не надо думать сейчас об этом. Надо гнать воспоминания о своих разочарованиях и поражениях. Она станет думать о победе. Майкл тогда в баре был прав в своей оценке Тии, ее соперницы в финале. Маленькая, подвижная, как демон, Тия играла жестко, и казалось, что она никогда не устает. Главным преимуществом Тии было чутье — найти погрешности в игре соперницы и умело воспользоваться ее слабостью. На игру она надевала украшения — золотую цепочку, серьги-кольца и большую заколку, которая удерживала густые волосы цвета воронова крыла. Платье на ней было пастельного тона, нарядное, с кружевной отделкой. Она играла с яростью, как тигрица, выпущенная на волю. И она, и Эшер набегали многие мили в течение затянувшихся пяти сетов. Последний состоял из десяти длинных геймов, где они по очереди вели в счете, сменяя друг друга с той же скоростью, с какой мяч метался через сетку от одной к другой. До самого конца было неясно, кто победит.

И когда наконец игра закончилась, соперницы, прихрамывая, чувствуя боль во всем теле, обессиленные и мокрые, чуть не падали от усталости. Но Эшер ушла с корта победительницей турнира. Все остальное было не важно.

Она могла гордиться собой, победа не была легкой. Она и хотела именно такой победы, о которой долго будут говорить. В спорте это всегда настоящее событие, когда игрок, который не рассматривался всерьез, неожиданно побеждает знаменитость. А Эшер, несмотря на прошлые заслуги, не считалась серьезной соперницей, потому что ее трехлетнее отсутствие учитывалось в прогнозах. Но после ряда побед все заговорили, что она играет еще лучше, чем прежде. И ей хотелось продлить моменты своего торжества.

Выигран итальянский турнир, впереди Париж. Первый шаг к Большому шлему. Она выигрывала там раньше, когда еще была девушкой Тая. Вздохнув, Эшер попыталась поступить с Таем так, как только что поступила с Эриком, — прогнать прочь из своих мыслей.

Он пообещал: «Мы вернемся к этому в Париже».

Его слова эхом звенели в голове, в них была частично угроза, частично убежденность. Эшер знала его слишком хорошо, чтобы поверить, что это не пустое обещание. Только теперь она больше не была наивной и невинной, как раньше. Жизнь научила ее понимать, что красивый конец бывает только в сказках. В жизни получается не так гладко и не существует легких путей. Когда-то она верила в счастливый конец, именно в разгар любовных отношений с Таем. Но сейчас они больше не были принцем и принцессой кортов, стали старше и, как надеялась Эшер, мудрее.

Впрочем, Эшер была уверена, зная Тая, что он постарается завоевать вновь если не ее сердце, то ее тело. А ее тело помнило его ласки, такие искусные и пылкие, поэтому она понимала, что устоять будет трудно. Если бы она была уверена, что может пойти вновь на интимные отношения, что это не затронет ее душу, не повлечет вновь страдания и не нанесет душевной раны, может быть, она решилась бы. Ведь она провела три бесцветных года, где не было места даже намекам на страсть и любовь. Они были ужасные и пустые еще и потому, что до этого Тай показал ей, что такое любить. И теперь соблазн уступить был велик.

Нет, она не могла доверять себе. Вздохнув, Эшер позволила мыслям о Тае вернуться, она все еще принадлежала ему. Самой себе не стоило лгать — он был ей дорог, она никогда не переставала любить его. Все три года она хранила память о его любви, просто глубоко запрятала это в своем сердце, не позволяя чувствам вырваться наружу и завладеть ее мыслями, и от этого постоянно чувствовала вину.

А если он узнал? На мгновение ее охватила паника. Нет. Сказать ему сейчас? Это невозможно. Она открыла глаза и, не замечая слепящего солнца, смотрела в окно, вихрь воспоминаний и сомнений завладел ею. Поверит он? А если поверит, то как примет правду? Она покачала головой, отвергая возможность объяснения. Тай никогда не узнает, что она вышла замуж за другого, когда под сердцем носила его ребенка. Что от отчаяния, оказавшись в ситуации, повлекшей за собой несчастный случай, потеряла самое драгоценное напоминание о его любви.

Эшер закрыла глаза и попыталась заснуть. Скоро Париж.

— Тай, Тай!

Тай, который, склонившись, застегивал чехол ракетки, поднял голову, и по лицу его разлилось выражение радости. Он подхватил на руки подбежавшую к нему женщину и закружил ее. Потом поставил на землю, обнял и прижал к себе. Она радостно засмеялась:

— Ты же мне все косточки сломаешь! — а сама только сильнее льнула к нему.

Он прервал ее притворные протесты поцелуем в губы, потом отстранил от себя на расстояние вытянутой руки, рассматривая. Это была маленькая женщина, почти на фут ниже его ростом, с хорошей фигурой, немного полноватая, но не толстая. Серо-голубые глаза лучились радостью, ослепительная улыбка играла на красиво изогнутых губах. Тай всегда считал ее красавицей. Он взъерошил любовно ее волосы, такие же черные, как у него, но аккуратно подстриженные, падавшие красивой волной на плечи.

— Джесс, что ты здесь делаешь?

Она потрепала его шутливо за ухо.

— Чтобы обнять и быть помятой в медвежьих объятиях номера один мирового тенниса.

Он обнял ее за плечи и только сейчас заметил за ее спиной мужчину, который стоял, с улыбкой наблюдая за ними.

— Мак. — Не снимая руку с плеча Джесс, Тай протянул ему другую руку.

— Тай, как дела?

— Отлично, просто отлично.

Мак обменялся с ним рукопожатиями, с пониманием относясь к сдержанному приветствию. Он знал, как Тай любит свою младшую сестренку — хотя ей уже исполнилось двадцать семь и она была женой Мака и матерью его ребенка. Мак женился на Джесс два года назад и сразу увидел и понял трогательную связь между братом и сестрой, которую невозможно было разрушить. Сам он был единственным ребенком в семье, поэтому немного завидовал таким отношениям. Хотя Мак был зятем Тая уже более двух лет, тот все еще относился к нему с некоторой долей настороженности, потому что привык охранять Джесс, не допуская и мысли, что кто-то обидит его сестренку. Даже несмотря на то, что она вышла замуж, что Мак был старше ее на пятнадцать лет, что он увез ее в Калифорнию, где возглавлял успешную фирму. Сам Мак всегда предпочитал шахматы теннису. Ему бы никогда не приблизиться к Джессике на расстояние и десяти ярдов, если бы Мак не был племянником Мартина Дерека.

Благословен будет дядя Мартин, думал Мак, глядя с обожанием на свою хорошенькую жену. Тай поймал этот взгляд, выражение его лица смягчилось, он отпустил сестру и спросил, адресуя вопрос скорее зятю:

— Как там Пит?

Мак принял этот жест дружелюбия и ответил с улыбкой:

— Он с бабушкой. Оба в восторге друг от друга.

Джесс звонко рассмеялась, мужчины взглянули на нее с любовью — этот смех любили оба.

— Хотя ему недавно исполнился только годик, он передвигается с дикой скоростью, так подвижен и непоседлив, что маме приходится за ним побегать. Она шлет тебе свою любовь, — сказала Джесс брату, — ты же знаешь, как она боится летать.

— Я помню. — Тай выпустил сестру из объятий, поднял сумку и ракетку. — Я разговаривал с ней вчера вечером, но она ничего не сказала о том, что вы прилетите.

— Мы хотели сделать тебе сюрприз. — Джесс взяла мужа за руку. — Мак решил, что Париж — идеальное место для второго медового месяца. — Она бросила на мужа быстрый любящий взгляд, и их пальцы переплелись.

— Я хотел вытащить ее, оторвать от Пита хоть на две недели, — кивнул Мак, — а главным стимулом стал ты, а не Париж. А вообще она с ума сходит по малышу.

— Не преувеличивай. — Джесс засмеялась. — Но это потому, что он самый очаровательный малыш на свете.

Мак достал старую любимую трубку.

— Она уже готова записать его в Гарвард.

Не обращая внимания на слова мужа, Джесс обратилась к брату:

— Значит, ты снова наверху списка. — Она внимательно взглянула на него, и ей показалось, что вид у него усталый. Он чем-то озабочен, или ей кажется? — Мартин следил за твоими успехами и скоро лопнет от гордости, так и ищет повод поговорить и обсудить твои игры во всех подробностях.

— Я надеялся, что Мартин сможет приехать. — Тай обвел глазами пустые трибуны. — Я все еще перед игрой по привычке ищу его глазами.

— Он очень хотел приехать. Но невозможно было отложить дела. — Джесс помолчала, потом улыбнулась. — Считай, что мы с Маком представляем всю семью.

Тай забросил сумку на плечо.

— И прекрасно. Где вы остановились?

— В… — Джесс не успела сказать, потому что ее взгляд поймал стройную высокую блондинку, пересекавшую корт неподалеку. Она отбросила прядь волос со лба и задумчиво произнесла: — Эшер…

Тай повернулся в направлении ее взгляда. Эшер их не заметила, потому что рядом с ней шел Чак и о чем-то горячо говорил, размахивая руками, а она внимательно слушала.

— Да, — подтвердил негромко Тай, — это Эшер. — Он некоторое время наблюдал за ней, улавливая очертания тела под просторным спортивным костюмом для джоггинга. — Ты не знала, что она здесь?

— Знала, но…

Джесс запнулась, потому что в ней поднялся вихрь противоречивых чувств, которые она всегда испытывала, глядя на Эшер. Вот и сейчас она словно бы видела перед собой холодный взгляд темно-голубых глаз, слышала ровный голос. Джесс растерялась от наплыва эмоций — ведь до сих пор она так и не разобралась, правильно ли поступила тогда. Хотя ход последовавших за этим событий только должен был подтвердить правильность решения, принятого ею три года назад. Но последовал развод, и Эшер вернулась. Джесс почувствовала пожатие пальцев мужа, который пытался вернуть ее из задумчивости. Теперь она уже не была уверена ни в чем.

Но ей чуть не стало дурно, когда она, взглянув на брата, увидела выражение, с каким он смотрел на Эшер. Он все еще любит ее? До сих пор? И как бы он поступил, узнав, какую роль сыграла его любимая сестра в том, что произошло три года назад? Вопрос повис на кончике языка, но она лишь смогла вымолвить:

— Тай?

Его глаза потемнели, выдавая бурю эмоций. Джесс побоялась спросить и тем более услышать ответ. Кажется, она знает его. Потом, когда-нибудь… Еще будет время, более подходящее для разговора и воспоминаний о прошлом. Но чувство вины не покинет ее.

— Она очень красива, правда? — Тай повернулся к сестре. — Так, где вы остановились? Я прослушал.

— Потому что ему всего восемнадцать и он носится как ракета на отборочных матчах, его уже превозносят, — говорил тем временем Чак, на ходу ударяя теннисным мячиком о землю. — Все бы ничего, если бы он не был таким гордецом и наглецом.

Эшер рассмеялась и поймала на лету отскочивший мяч.

— И главное, ему восемнадцать.

Чак пренебрежительно хмыкнул:

— Представляешь, он носит дизайнерское белье! Его мать отдает это белье в сухую чистку.

— Успокойся и оставь его в покое, — добродушно сказала Эшер. — Тебе станет легче, когда ты побьешь его в четвертьфинале. — И, не удержавшись, добавила: — Юность против опыта.

Чак намотал прядь ее волос на палец и дернул:

— Вот тебе! А ты встречаешься с Рейски, и это называется встречей двух старых профи.

Эшер усмехнулась:

— Очко в твою пользу. Лучше скажи, как собираешься играть против него сегодня?

— Выбью из него спесь. — Чак ухмыльнулся, разминая правую руку. — Но если ему повезет, я оставлю его на съедение Тая, который размажет его в полуфинале.

Эшер тоже стукнула мячом о землю, поймала, снова бросила.

— Ты так уверен, что Тай дойдет до финальных игр?

— Могу биться об заклад. Это его год. Клянусь, я еще не видел лучшей игры, он никогда не играл так сильно, как сейчас. — В голосе Чака прозвучала гордость за друга с легким оттенком зависти, что делало похвалу еще более убедительной. — Он наберет букет титулов.

Эшер промолчала, даже не кивнула в ответ на его утверждение и, когда Чак стал доказывать ей свою правоту, вдаваясь в детали последней игры Тая на отборочном туре, почти его не слышала. Легкий ветерок доносил запахи цветов. Было раннее утро, и на стадионе Ролан Гаррос стояла сонная тишина, нарушаемая отдаленным стуком мячей. Через несколько часов четырнадцать тысяч мест будут заполнены до отказа воодушевленными болельщиками. Шум стадиона будет перекрывать шум уличного движения по хайвею, который отделял стадион от Булонского леса.

Эшер смотрела, как ветерок колышет ветви плакучей ивы, а Чак все доказывал и приводил убедительные доводы. В эту первую неделю турнира игры будут длиться по четырнадцать часов в день, и даже проигравшие в первом раунде неудачники проведут достаточно времени в игре, чтобы сделать поездку сюда оправданной. Этот турнир считался среди профессионалов самым трудным. Как и Тай, Эшер стремилась ко второй победе.

Париж. Тай.

Все в этом городе было связано с воспоминаниями о нем. В Париже они сидели в маленьком темном кинотеатре, обнимаясь, как подростки, пока на экране мелькали кадры известного фильма Ингмара Бергмана. В Париже она получила растяжение икроножной мышцы, и Тай сам делал ей массаж. Тогда Эшер уже решила, что не сможет продолжать играть, но он убедил ее в обратном и сделал все, чтобы она вышла на следующий матч. И она не только вышла, даже выиграла, несмотря на боль. В Париже они занимались любовью постоянно, без конца, до полного изнеможения. Тогда она еще видела впереди счастливый конец их истории.

Отмахнувшись от воспоминаний, Эшер оглядела стадион. И ее глаза встретились с глазами Джесс. Разделенные расстоянием, обе женщины смотрели друг на друга, не имея сил оторвать взгляд.

— Эй, да это Джесс! — Чак тоже увидел маленькую группу и, махнув рукой в знак приветствия, повлек Эшер за собой: — Пойдем поздороваемся.

Эшер упиралась, сопротивляясь:

— Ты иди, я потом с ней увижусь, — и, не слушая его возражений, вырвалась и быстро ушла.

От волнения она почти бежала, сама не зная куда. Опомнилась лишь в Ботаническом саду. Сад, с причудливым дизайном, безлюдный, был тем местом, где она могла наконец отдышаться.

Как все это глупо. Но она не готова к встрече с сестрой Тая, единственным человеком на свете, кто знает истинную причину ее бегства. Постепенно успокаиваясь, Эшер думала, как вести себя при встрече с Джесс. Странно, что Джесс тоже растерялась. Но почему? Но сейчас было не до того, чтобы искать причину.

Она не могла, не хотела думать о том случае, когда последний раз встретилась с Джессикой Старбак — в тот жаркий сентябрьский полдень близившегося бабьего лета. Она помнила все, что было сказано тогда в неубранном номере отеля, который они с Таем снимали. Как она собирала лихорадочно вещи, готовясь уйти к Эрику.

О, Тай был прав, когда говорил, что она убежала, но ей все равно не удалось избавиться от него. За последние три года все изменилось. Только ее сердце осталось постоянным. Со вздохом она вынуждена была признать, что было глупо верить, будто снова можно вернуть то, что сама отдала. Тай Старбак был ее первым любовником и единственным мужчиной, которого она любила.

А если бы ребенок выжил? Что тогда? Ее охватила слабость от этой мысли. Смогла бы она удержать его вдали от Тая? Смогла оставаться женой одного человека и носить под сердцем ребенка от другого? Она качнула головой. Хватит думать о том, что могло бы случиться. Она потеряла Тая, его ребенка и поддержку отца. Разве могло быть наказание больнее? Она сама выстроила свою судьбу.

Чья-то рука легла на ее плечо. Эшер круто обернулась. И увидела перед собой Тая. Онемев от неожиданности, она замерла в растерянности. В саду было так тихо, что она слышала шелест листьев. Ветерок доносил аромат цветов, тонкий и пряный, как первый поцелуй. Тай тоже молчал, только нашел ее руку и сжал крепко пальцы.

— Волнуешься перед игрой?

Она вдруг испугалась, что он прочитает ее мысли, жестко взяла себя в руки. Даже смогла улыбнуться.

— Не боюсь, но озабочена. Рейски — серьезный противник.

— Но раньше ты уже побеждала ее.

— А она — меня.

Эшер не отнимала руку. Она чувствовала, что напряжение уходит, как будто Тай своим пожатием нейтрализовал его. Они уже были здесь раньше, вот так же стояли рядом. Память об этом была такой приятной.

— Играй с ней так, как играла с Конвей, — посоветовал он. — У них в основном стили похожи.

Она засмеялась и свободной рукой поправила волосы.

— Ты считаешь это утешением?

— Ты лучше ее, — искренне сказал Тай и заслужил признательный взгляд. Он улыбнулся и легко коснулся пальцами ее щеки. — Ты сильнее. Она быстрее, но ты выносливее. И это дает тебе преимущество на грунте, хотя ты его не любишь.

— Ну, не знаю… — повторила Эшер неуверенно.

— Ты стала играть лучше, — убедительно сказал Тай. Они медленно двинулись по дорожке. — Правда, твой удар справа не так силен, как прежде, но…

— Но он прекрасно сработал с Конвей, — гордо парировала она и, кажется, слегка обиделась.

— Хотя мог быть лучше, — не сдавался Тай.

— Нет. Он был просто идеален. — Эшер схватила приманку и готова была разозлиться всерьез, пока не заметила его довольной ухмылки. Она не могла не рассмеяться. — Ты всегда умел меня завести. А что насчет тебя? Ты играешь с Килроем. Я ничего о нем не знаю.

— Этот парень появился только два года назад. Удивил всех на последнем сезоне в Мельбурне. — Рассказывая, Тай запросто обнял Эшер за плечи, жест был так привычен, что оба его даже не заметили. — Как называется этот цветок? — неожиданно спросил он.

— Дамская туфелька.

— Глупое название.

— Ты циник.

Тай пожал плечами:

— Я люблю розы.

— Потому что это единственный цветок, который ты можешь определить. — И она бездумно склонила голову на его плечо. — Я помню, как однажды обнаружила в ванне розы. Там их было так много — не одна дюжина.

Он вдохнул запах ее волос, воспоминания нахлынули.

— Мы целый час их расставляли. — Она мечтательно вздохнула. — Это было так красиво. Ты умел поразить мое воображение.

— Дамские туфельки были бы не к месту. А розы — это классика.

Она коротко засмеялась.

— Мы тогда использовали все вазы в номере и всю посуду, даже бутылку из-под пива. А иногда, когда я… — Эшер вдруг оборвала себя на полуслове, спохватившись, что проговорилась.

— Когда ты… Продолжай. — Тай остановился и повернул ее к себе лицом, а когда она покачала головой, сжал больно плечи. — Ты вспоминала о нас иногда по ночам? Просыпалась и страдала, не могла уснуть?

Она уперлась руками в его грудь:

— Тай, прошу тебя…

— А я — да. — И он так яростно тряхнул ее, что у нее запрокинулась голова. — О, видит бог, я вспоминал. И никогда не переставал хотеть тебя. Даже когда ненавидел, все равно хотел. Ты знаешь, что это такое — проснуться в три ночи и понимать, что тебе нужна только одна, которая сейчас в постели другого мужчины.

— Нет, не надо, перестань, — попросила Эшер, а сама прижалась к его груди щекой, глаза ее были закрыты. — Тай, не надо…

— Не надо — что? — Он заставил ее смотреть на него. — Не надо тебя ненавидеть? Не надо тебя желать? Но, черт побери, я не могу ни то ни другое.

В его глазах вспыхивали яростные огоньки — вестники копившейся все эти годы страсти. Она слышала, как гулко стучит его сердце, в унисон с ее собственным. И, послав подальше гордость, сама нашла его губы.

Он стоял некоторое время, не реагируя, не отвечая. Она, застонав, привлекла его ближе, поцелуй стал настойчивее. И он наконец сдался. Дрожь пробежала по его телу, и, уже не помня себя, Тай ответил не менее страстно. Зачем противиться? Он никогда не мог владеть собой, когда она целовала его. Он мечтал об этом? Снова быть с ней? И снова рисковать? Все доводы против растаяли и растворились в желании, которому он не мог сопротивляться, да и не хотел. Осталась только Эшер — сладостная, такая желанная, такая соблазнительная. Оторвавшись от ее губ на миг, он повлек ее под сень большой ивы. Солнечные лучи пробивались с трудом сквозь раскидистые ветви, под деревом царил приятный сумрак. Тай снова нашел ее губы и встретил жаркий ответ. Кровь бешено стучала в висках. Он должен знать, как изменилось и изменилось ли ее тело за то долгое время, что она отвергала его. И когда рукой провел по ее груди, не смог сдержать стона — так была знакома она — небольшая, твердая и упругая. Даже сквозь ткань куртки он почувствовал, как под его рукой мгновенно затвердел сосок. Нетерпеливо расстегнув молнию, он просунул руку под майку, коснулся нежной кожи, которая показалась мягкой по сравнению с его загрубевшей рукой. Но она не вздрогнула и не отодвинулась. Только сильнее прижалась к нему. Ее стон был выражением удовольствия, ошибиться было невозможно.

Дрожащими пальцами она стала гладить его волосы, и в этом торопливом движении Тай ощутил нетерпение, как и в горячности ее губ. Он на миг оторвался от них, только чтобы припасть снова. А рука медленно спустилась вниз, гладя стройное бедро. Он окончательно потерял голову и уже не знал, где находится — в прошлом или в реальности. В саду разливался аромат цветов, который бывает ранним утром после росы. Тай покрыл поцелуями шею Эшер и услышал, как она вздохнула, тоже будто во сне. Неужели и для нее смешались прошлое и настоящее? Но эта мысль была последней, промелькнула и исчезла. Ничто на свете больше не имело значения. Она снова с ним, в его объятиях.

Издалека раздались взрыв смеха и быстрая французская речь. Но он только еще крепче прижал ее к себе, и их тела слились. Кто-то прошел мимо. Потом снова послышался смех.

Опомнившись, тяжело дыша, чувствуя, как кружится голова, как шумит кровь в ушах, он смотрел на нее потемневшими глазами с таким знакомым выражением. Губы ее припухли от его поцелуев. Последний, который он ей подарил, был медленным, очень нежным, как будто он пил глотками сладость ее дыхания, утоляя длительную жажду. Когда он отстранился, она дышала, как дышат только что вынырнувшие на поверхность ныряльщики — короткими судорожными рывками. Как долго они пробыли здесь? Секунды или дни? Но осталась уверенность — страсть никуда не исчезла, она стала сильнее и вырвалась из-под контроля. Кровь пульсировала в венах, сердце отчаянно колотилось. Эшер снова жила.

Но сразу вернулись неуверенность и сомнения — какой путь выбрать теперь? Отказаться от него вновь? Или рискнуть?

— Сегодня вечером, — пробормотал Тай, поднеся ее руку к губам.

— Тай… — Эшер хотела отнять руку, но он не отпускал.

— Сегодня вечером, — повторил он настойчиво.

— Я не могу. — И, увидев, как вспыхнули гневом его глаза, положила успокаивающим жестом руку на его плечо. — Я боюсь.

Это признание немного усмирило его гнев. Он только вздохнул:

— Проклятье, Эшер.

Она обвила руками его талию, прижалась щекой к груди. Он машинально гладил ее волосы, закрыв глаза.

— Прости, — прошептала она, — я так боялась потерять тебя и раньше, и теперь снова это случилось. — И про себя добавила: И люблю, как любила, больше, чем прежде. Гораздо больше, потому что за три года так истосковалась по тебе.

— Эшер, послушай. — Тай отстранил ее, и она увидела по его выражению, что он волнуется. — Я не обещаю, что стану ждать тебя в этот раз. И не обещаю терпения и нежности. Все изменилось.

Она покачала головой:

— Нет, ничего не изменилось, и, может быть, будет лучше для нас обоих, если мы будем держаться подальше друг от друга.

Он коротко засмеялся:

— Это невозможно.

— Но мы должны попытаться.

— Не согласен и не стану этого делать.

Она снова вздохнула:

— Ты давишь на меня.

— Ты права. — И прежде чем она успела опомниться, снова привлек к себе. — А ты думаешь, я не испытываю давление с твоей стороны? — В его словах была такая убежденность, что она промолчала. — Я каждый раз смотрю на тебя и вспоминаю все, что было между нами, и схожу с ума, пытаясь понять, почему ты оставила меня. Ты понимаешь, что я чувствую и чего мне это стоит?

Она своими тонкими сильными руками взяла его за плечи и заглянула в глаза:

— Ты должен понять — я не стану обсуждать прошлое. Все, что происходит между нами, начинается сейчас. Никаких вопросов: зачем и почему? — Она видела, как в его глазах плещется ярость. Но сама старалась сдерживаться. — Я стою на своем, Тай. Никаких объяснений, никаких копаний в прошлом.

— И ты ждешь, что я стану с этим жить?

— Я ничего не жду. — Спокойствие и серьезность тона настораживали его. Ему показалось, что за этим нежеланием отвечать скрывается нечто большее, чем он считает. — И не стану тебя переубеждать. Тебе решать.

— Ты слишком много просишь. — Он отпустил ее. — Чертовски много. — В его голосе прозвучала горечь.

Ей хотелось, чтобы он снова обнял ее, поцеловал, не задавая больше вопросов. Разве нельзя, если сильно захотеть, жить сегодняшним днем, не вороша прошлое и связанные с этим прошлым страдания. Ей помогли гордость и инстинкт самосохранения. Помогли выживать с того самого момента, когда она покинула Тая в тот сентябрьский день. И еще страх. Она не вынесет больше страданий. Эшер переплела пальцы, как делала всегда в моменты сильного душевного напряжения, и опустила глаза, не в силах выносить его взгляд.

— Я знаю, Тай, знаю, но не хочу, чтобы мы причиняли страдания друг другу.

— Но я никогда не хотел, чтобы ты страдала, Эшер, даже когда считал, что хочу тебе отомстить.

Она чуть не вскрикнула, услышав эти слова. Разве не это сказала его сестра в тот день? Он никогда не хотел причинить тебе боль. Никогда. Слова Джесс до сих пор эхом отзываются в ее мозгу.

— Никто из нас этого не хотел, — пробормотал она, — но оба это сделали. Разве не глупо повторять ошибки?

— Посмотри на меня. — Это прозвучало как приказ. Она повиновалась и встретила взгляд потемневших серых глаз, в глубине которых таилась боль. Он нежно дотронулся до ее щеки. Она тут же накрыла его руку своей рукой. — А теперь, — прошептал он, — попроси меня снова.

Она тяжело вздохнула:

— О, Тай. Я думала, что смогу предотвратить объяснения. Была так уверена в своих силах, когда посчитала, что смогу тебе противостоять.

— А теперь?

— А теперь я уже ни в чем не уверена. — И когда он хотел заговорить, знаком остановила его: — Больше не спрашивай ни о чем. Когда-нибудь я отвечу, но не сейчас.

Тай хотел было снова запротестовать, но сдался. Он ждал три года, подождет еще.

— Хорошо, пусть будет так, как ты хочешь, — сказал он, но, когда она немного расслабилась, начиная успокаиваться, вдруг снова взял ее руку и больно стиснул запястье. В этом жесте не было ни сочувствия, ни терпения. — Только в следующий раз я не стану спрашивать.

Она кивнула, принимая условие.

— Значит, мы понимаем друг друга. — Он ответил мрачноватой улыбкой. — Решено. Пойдем. Я тебя привожу. — И вывел ее из-под зеленого укрытия.

Глава 5

Пятый сет. Седьмой гейм. Около задней линии пригнулся Тай, готовясь принять подачу Майкла. Было душно, на небе висели низкие грозовые облака, дневной свет был тусклый, сумрачный. Но Тай не замечал погоду, как и трибун, заполненных зрителями до отказа, их криков, свиста, которые раздавались как за, так и против него.

Теннис — игра индивидуалистов. Как раз этим она и привлекла его. Некого обвинять в неудаче или похвалить за победу, как бывает в командной игре, все зависит только от тебя самого. Теннис требует непрерывного движения и эмоций.

Он готовился к встрече с Майклом в полуфинале. Австралиец играл в страстной манере, полной театральных жестов на публику, и не стеснялся в выражениях как по поводу, так без повода. Он был в числе семи самых достойных, по мнению Тая, соперников, может быть, потому, что игра с ним всегда была такой, какую он любил. Победа могла прийти только с полной отдачей сил, и он привык с детства побеждать именно так. Ракетка стала как будто продолжением руки. Игра — схватка. Один на один. Для него теннис никогда не был и не будет просто игрой.

Австралиец был твердым орешком, и пока в его игре Тай не мог отыскать ни одной бреши, которая могла бы позволить вырвать победу. Сейчас он полностью сосредоточился на мысли взять подачу Майкла, от этого зависит исход игры. Как боксер, он все время наблюдал за противником, ожидая, когда тот откроется для удара.

Он услышал звук, с которым мяч ударился точно в середину ракетки перед тем, как пулей понесся к нему и, приземлившись в самом углу площадки, почти на линии, все-таки попал в игровую зону. Тай среагировал мгновенно, угадав направление, в долю секунды выработав стратегию: прием, ответ, направление и сила удара. Оба игрока не уступали друг другу, хотя пот градом катился по их лицам, а трибуны встречали взрывом эмоций каждый прием и каждый ответ.

Пока они играли довольно ровно, ни один не рисковал, шел изматывающий продолжительный обмен ударами. Тай решил сменить тактику и послал резаный, слева направо, удар. От неожиданности, привыкший к стандартной игре Майкл, немного замешкался, и ответ получился слабым.

Тай послал укороченный свинг, а потом буквально прикончил соперника резаным с лету.

0:15.

Отбросив с лица мокрые пряди волос, Тай вернулся к задней линии. Женский голос с трибун крикнул ему что-то, в голосе звучало восхищение и, кажется, предложение. Тай не настолько был силен во французском языке, чтобы понять смысл.

Он принял очередную подачу, отбил и, прежде чем мяч перелетел через сетку, занял позицию в центре в ожидании ответного удара. Перелет, прием, ответ. Обмен ударами. Хитроумный, крученый, от Майкла, в ответ на него — резаный с лету от Тая. Решение Майкла послать мяч через голову Тая к задней линии было ошибкой. Мяч улетел далеко на трибуну.

0:30.

Майкл, изрыгая проклятия, чтобы успокоиться, сделал круг на своей стороне, прежде чем занять место у задней линии. Тай терпеливо ждал, хотя его лихорадило от нетерпения. Он покачивался с ноги на ногу, пригнувшись, выжидая, сосредоточившись до предела. Подача. Вновь последовал длительный обмен ударами, не желая уступать, каждый ждал промаха соперника. Казалось, они просто разыгрывают красивое представление для публики, но очевидное напряжение и шумные выдохи и вскрики игроков, максимально использовавших последний резерв сил, говорили о том, что оба играют на пределе возможностей.

Фотограф от «Юнайтед Пресс» снимал непрерывно. Он взял в фокус Тая — ноги широко расставлены, руки разведены в стороны, лицо выражает непреклонное, яростное желание победить. У фотографа мелькнула мысль, что он не хотел бы иметь этого американца своим соперником на любом игровом поле.

Грациозно, элегантно, что противоречило свирепому выражению лица, Тай снова осуществил крученый удар слева направо, и опять Майкл не смог его взять — ответ пришелся в сетку.

0:40.

Разозлившись, теряя самоконтроль, Майкл послал подачу в сетку. Со второй был осторожнее. Тай ответил резаным ударом с лету. Обмен, который последовал, был быстрым и яростным, оба двигались, повинуясь скорее инстинкту, толпа взорвалась криками на смеси языков. Мяч метался от ракетки к ракетке на бешеной скорости.

И снова Тай, мгновенно изменив тактику, переломил ход игры. Конечно, он рисковал, когда под следующий ответ просто подставил ракетку, и мяч слабо перекатился через сетку. Слишком рискованно, сказали бы эксперты. Но болельщики и фанаты Тая так не думали — это вызвало у них бурный восторг. Таю сейчас было безразлично мнение и тех и других, потому что он взял гейм и сет.

— О, Мак! — Джесс со вздохом громадного облегчения откинулась назад. — Я почти забыла, какое волнение испытываю каждый раз, когда наблюдаю за игрой Тая.

— Ты видела его игру всего несколько недель назад. — Мак вытер уже мокрым платком шею и подумал о прохладе своего офиса, где работал кондиционер.

— По телевизору, — уточнила Джесс, — а это совсем другое дело. Но находиться на трибуне, здесь… Неужели ты сам не понимаешь… А что ты чувствуешь?

— Дикую влажность.

Джесс покачала головой и рассмеялась:

— Всегда крепко стоишь на земле, Мак. И поэтому я тебя люблю.

От ее улыбки у него, как всегда, потеплело на сердце.

— Тогда я остаюсь и терплю дальше, — пробормотал Мак и поцеловал пальцы жены, от волнения сжатые в кулак.

Он вдруг почувствовал, что она напряглась. Удивленно подняв голову, Мак взглянул на Джесс. Она повернула голову и смотрела на кого-то, сидевшего позади. Он с любопытством обернулся, заметил несколько знаменитых теннисистов и среди них — Эшер Вольф. Это с ней переглядывалась его жена.

— Это же наша леди Уикертон, — небрежно заметил он. — Как всегда, ослепительна.

— Да, — Джесс оторвала взгляд от Эшер, — да, это она.

— Она выиграла сегодня утром. У нас теперь есть американка в финале. — Мак вытер платком лицо и, поскольку Джесс промолчала, продолжил: — Она ведь долго не играла?

— Да.

Удивленный столь краткими ответами жены, он попробовал уточнить:

— Кажется, у них с Таем был роман?

— Ничего особенного. — Джесс молилась про себя, чтобы это оказалось правдой. — Они встречались, но недолго. Она совсем не в его вкусе. Эшер слишком холодна, она больше подходила для лорда Уикертона, чем для нашего Тая. Брат увлекся ею на некоторое время, и это все. — Она облизала пересохшие губы. — Вероятно, сама Эшер тоже относилась к связи несерьезно, иначе она бы не вышла за Уикертона. Это она сделала Тая несчастным.

— Понятно, — ответил Мак, хотя мало что понял. Джесс говорила слишком горячо, нелогично, как будто пыталась его убедить. Она слишком защищала брата. Мак взглянул на профиль жены. — Кажется, Тай был всегда слишком увлечен своей карьерой, чтобы серьезно относиться к женщинам.

— Ты совершенно прав. Тай никогда бы не дал ей уйти, если бы любил. Хотя вообще он ужасный собственник, — вздохнула Джесс.

— И гордец каких мало, — напомнил ей муж спокойно, — и мне кажется, он не станет бегать за женщиной, какие бы чувства к ней ни испытывал.

Джесс промолчала, не в силах больше говорить на эту тему. И вернулась к игре, глядя, как брат готовится к подаче.

Мысли ее были далеко. Вместо душного серого дня она видела ясный солнечный день в сентябре и не грунт Ролан Гарроса, а тщательно возделанное травяное покрытие кортов Форест-Хиллз. И Тая, облокотившегося на изгородь и смотревшего на центральный корт, с видом капитана корабля, вглядывающегося в безбрежное море. Тогда в ее мире существовал только он, и она любила брата больше всех на свете. Он был ей и братом, и отцом. Он давал все — одежду, образование, дом, ничего не требуя взамен. Она готова была на все ради него.

Приблизившись, она обняла его за плечи и положила голову на плечо.

— Думаешь о сегодняшней игре? — Тай собирался встретиться с Чаком Принсом в финале Открытого чемпионата США. — Беспокоишься? Как себя чувствуешь?

— Что? — Оторвавшись от своих мыслей, Тай пожал плечами. — Да нет, не очень.

— Наверное, странное чувство, когда надо выходить против лучшего друга.

— Просто нужно забыть о дружбе на два часа.

Он грустит. И кажется, несчастен. Она сразу почувствовала его настроение. Не было человека на свете, который бы любил его так, как она. За исключением мамы. Она обняла его сильнее.

— Тай, что с тобой?

— Просто неважное настроение.

— Поссорился с Эшер?

Он шутливо взъерошил ее волосы.

— Нет, я не ссорился с Эшер.

И замолчал так надолго, что она забеспокоилась не на шутку. Он явно скрывает от нее правду. Ее уже давно беспокоили их отношения с Эшер. Джесс принимала сдержанность Эшер за холодность, а ее независимость за безразличие. Она никогда не показывала своей любви, не вешалась при всех на шею Тая, как делали до нее раньше другие женщины, не слушала с открытым восхищенно ртом все его высказывания, ловя каждое слово, вообще не проявляла обожания.

— Ты часто вспоминаешь прошлое, Джесс? — спросил брат неожиданно.

— Что именно?

— Ну, наше детство. — Он продолжал смотреть на безукоризненно приготовленный корт, но, кажется, не видел его. — Нашу убогую квартирку с бумажными обоями. С семейством Де Марко за стеной, которые скандалили среди ночи. Лестницу, пропахшую гнилью.

Его тон вызвал у Джесс тревогу. Она прижалась к нему, ища успокоения.

— Не часто. Кажется, я не помню так хорошо, как ты. Мне было четырнадцать, когда ты нас оттуда увез.

— Иногда я думаю, можно ли избежать этих воспоминаний, если повернуться к ним спиной и постараться забыть.

Ей все больше не нравились его невидящий взгляд и его настроение.

— Отбросы и запах немытого тела, — повторил он спокойно, — я не могу этого забыть. Знаешь, я спросил Эшер, что она помнит из своего детства. Она ответила — глицинии за окном спальни.

— Тай, я ничего не понимаю.

Он вдруг тихо выругался.

— Я тоже.

— Но это давно в прошлом.

— В прошлом. Но это не значит, что воспоминания о нашем детстве покинули меня. Прошлым вечером, когда мы с Эшер ужинали, к нам подсел Уикертон и завел разговор о французских импрессионистах. Прошло пять минут, а я не понимал ни черта из того, о чем они говорят.

Джесс молчала. Тай послал ее учиться в колледж. Она знала о французских импрессионистах потому, что Тай предоставил ей такую возможность — учиться.

— Сказал бы ему, чтобы проваливал, — сердито сказала она.

Тай засмеялся и поцеловал ее в щеку.

— Сначала я тоже так решил. — Он снова посерьезнел. — А потом стал наблюдать за ними. Они понимали друг друга, говорили на одном языке.

И мне пришло в голову, что есть стена, через которую мне не перепрыгнуть.

— Если ты захочешь, то сможешь.

— Может быть. Но я не хочу. — Он тяжело вздохнул. — Мне наплевать на французских импрессионистов. Мне наплевать, что у кого-то общие друзья являются отдаленной родней королевы Англии или что кто-то выиграл скачки в Аскоте в прошлом месяце. — В его глазах появились признаки приближавшегося шторма, но он сдерживался. Пожал плечами. — Даже если бы я знал, о чем они говорят, то все равно не вписался бы в этот круг, потому что всегда помню о трущобе, где мы росли, и о запахах нищеты.

— Почему Эшер позволяет этому человеку ухаживать за собой? — спросила Джесс с возмущением. — Он преследует ее после встречи в Париже.

Тай невесело засмеялся:

— Она его не поощряет и не отталкивает. Салонные разговоры, хорошие манеры. Она не нашего полета, Джесс, и я знал это с самого начала.

— Если бы она сказала ему, чтобы проваливал…

— Она никому никогда не скажет таких слов, это так же немыслимо, как если бы она оторвала крылья у мухи.

— Она слишком холодная.

— Она просто другая, — поправил сестру Тай и слегка ущипнул за щеку. — Ты и я — мы одинаковые. Все, что думаем, у нас на лице. Если захотим кричать — кричим, если хотим швырнуть что-то — швыряем. Но есть люди, которые этого никогда не сделают.

— Тогда они просто глупцы.

Он снова засмеялся, тепло и искренне.

— Я люблю тебя, Джесс.

Она обняла брата и крепко-крепко прижала к себе.

— Не могу видеть тебя несчастным. Почему ты позволяешь ей так поступать с тобой?

Он снова нахмурился и погладил ее по волосам.

— Я сам пытался это понять. Может быть… мне просто нужен толчок в нужном направлении.

Она только обняла его крепче, потому что сама терялась в поисках ответа.

Седьмой сет. Девятый гейм. Болельщики сходили с ума, шум, крики, свист. Они жаждали крови, волнение зашкаливало. Наклонившись вперед, Чак, сидевший между Эшер и Мадж, не отрывал глаз от мяча.

— На какую лошадку ставишь, ковбой? — поинтересовалась Мадж как будто между делом, хотя у самой сердце подпрыгивало от волнения.

Чак должен был в финале встретиться с победителем этого матча.

— Это лучшая игра из всех, что я видел за последние пять лет, — отозвался он.

Его мышцы были напряжены так, будто играл он сам. Мяч летал с такой скоростью, что иногда казался просто размытым белым пятном.

Эшер не вступала в разговор. Ее объективность была давно разрушена. Оба соперника демонстрировали одинаковый уровень, то есть высочайший, вызывали у всех наблюдающих за игрой товарищей по профессии восхищение и неизбежную зависть. Оба были безжалостны по отношению друг другу, истощая силы врага. Но для Эшер существовал только Тай. Как всегда, он один занимал все ее мысли и вызывал клокотание эмоций.

Она могла восхищаться Майклом, его блестящей игрой, но он не вызывал щемящего, похожего на боль напряжения, которое вызывал Тай. Если бы она не была раньше его любовницей, если бы они не были даже знакомы, испытывала бы она подобное? Почему такую женщину, как она, воспитанную в традициях, предписывающих уметь скрывать свои чувства, из другого круга, влекло так неудержимо к человеку с неуправляемым, диким и взрывным темпераментом? Притяжение противоположностей? Говорят, так бывает. Нет, это было бы слишком простым объяснением.

Сидя на трибуне, заполненной до отказа тесно прижатыми друг к другу болельщиками, она смотрела только на него, и ее переполняло желание быть любимой, она помнила, как недавно, под деревом, он держал ее в объятиях. Она жаждала близости с ним каждой своей клеточкой, не испытывая смущения за свое обнаженное чувство, она считала его естественным. Было ясно одно — их встреча неотвратима. И сразу закончатся все эти дни, которые вдали от него тянулись нестерпимо медленно. Сколько времени потеряно. Нет, поправила она себя, они не потеряны, ничто не проходит зря. Все случится сегодня вечером. Решение было принято, хотя она еще недавно пыталась противиться ему. Сегодня они снова будут вместе. И даже если это будет всего один раз — пусть. Она слишком долго ждала. Ее вдруг так переполнило чувство радости, что она засмеялась. Чувство вырвалась наружу. Чак посмотрел на нее с недоумением.

— Он выиграет, — сказала она и снова засмеялась. И, облокотившись на перегородку, спрятала лицо в ладонях. — О, я знаю, он обязательно выиграет.

Тай не обращал внимания на тупую боль в руке. Знал, что мышцы ног откажут в тот же момент, как только игра закончится. Но он никогда не сдавался и не собирается сдаваться этому сопернику, который так упорно сопротивляется и еще может победить. Одно в нем оставалось неизменным — он ненавидел проигрывать.

И хотя одним очком мог решиться исход матча, Тай боролся за него с таким же упорством, как будто это было начало игры. Обмен ударами был продолжителен и мучителен. Мяч свистел в воздухе, пот струился, заливая глаза. За последние двадцать минут Тай забыл о зрелищности и артистизме, он все поставил на маневр, стараясь перехитрить Майкла. Это сработало.

Они были равны — сила против силы, и казалось, не будет конца их противостоянию. Но его тактика себя оправдала. Тай почувствовал, что победа близко. Два раза счет был равным. Публика сходила с ума. Но вот последовал мощный эйс, который переломил ход игры, дал Таю преимущество и подавил все-таки волю противника. Тай прибавил агрессивности. И вот это случилось. Последовал неудачный прием Майкла, после которого Тай получил возможность ударить с лету, и измотанный противник даже не сделал попытки достать мяч — он понимал, что это бесполезно. Майкл проиграл. Конец.

Гейм. Сет. И матч.

И сразу накатили жар и изнеможение. Тай с трудом удержался на ногах, хотелось упасть на колени, чтобы немного стало легче. Но он заставил себя подойти к сетке.

Они обменялись рукопожатиями, потом Майкл обнял Тая одной рукой.

— Будь ты проклят, Старбак, — задыхаясь, выговорил он, — ты меня чуть не убил.

Тай рассмеялся и некоторое время держался за Майкла, чтобы не рухнуть.

— Я умру, если не выпью сейчас. — Майкл ухмыльнулся. — Пошли напьемся.

— Принято.

Они разошлись, победитель и поверженный, чтобы встретиться с прессой, и только потом в душ и на массажный стол. Тай схватил протянутое кем-то полотенце, кивая на поздравления и вопросы, которые сыпались со всех сторон. Сквозь ткань слышал щелчки и жужжание камер. Но слишком устал, не имея сил даже выругаться. Кто-то рядом собирал его ракетки. Он отбросил мокрое насквозь полотенце, и его глаза встретились с глазами Эшер.

Какие необыкновенные у нее глаза, мелькнула мысль. Глубокие, холодные и необыкновенно-голубые. Он с наслаждением мог утонуть в них. И сразу, как будто открыли окно, ворвалась струя свежего воздуха, охладив его разгоряченное тело.

— Поздравляю.

От ее улыбки всегда исчезала усталость. На место усталости не приходило желание, а наступал просто покой. Благословенный покой.

— Спасибо. — Он взял у нее из рук сумку с ракетками, и их руки встретились.

— Пресса, наверное, ждет тебя.

Он ответил гримасой, показывая, что чувствует по этому поводу. Она засмеялась и подвинулась ближе.

— Могу я угостить тебя ужином?

И заметила, как на его лице мелькнуло удивление. Он ответил:

— Конечно.

— Жду тебя в семь в холле отеля.

— Договорились.

— Старбак, как вы думаете, что явилось поворотной точкой матча?

— Какой стратегии будете придерживаться в финале с Принсом?

Тай, не отвечая репортерам, даже не слушая их, смотрел вслед Эшер, которая прокладывала путь в толпе. А сверху за этой сценой наблюдала Джесс, которая испытала состояние дежавю. Да, подумала она, это уже было.

Тай встал под душ, как был, прямо в форме, стоя сбрасывал ее под хлещущими струями. Репортер из «Мира спорта», прислонясь к кафельной стене, спрашивал. Стоя голым, с комком сброшенной одежды у ног, Тай отвечал. Он никогда не стеснялся и вообще никак не озадачивался по поводу прессы, ему было все равно, что они напишут. Он знал, что мать собирает все отзывы, но сам никогда не читал ни интервью, ни критики. Намыливая обеими руками лицо, он смывал липкий слой пота. Кто-то протянул ему пластиковую бутылку с фруктовым соком. Он выпил ее до дна, восполняя потерю жидкости. Слабость и боль возвращались. Поскорее выбрался из душа и вскоре без сил лежал на массажном столе.

Сильные пальцы массажиста начали свою работу. Вопросы все еще жужжали прямо над его ухом, но он игнорировал их. Просто закрыл глаза и выключил все посторонние звуки из сознания. Боль волнами пробегала в икроножных мышцах, когда их мяли опытные пальцы, он терпел, зная, что потом наступит облегчение. Десять минут он буквально агонизировал от боли. Потом начал дремать. Боль постепенно стала забываться, как у женщины забываются схватки и муки родов. Он вспоминал победу и взгляд темно-голубых глаз. И это были последние видения, после которых он погрузился в сон.

Пол в холле был выложен белой и розовой плиткой. Мадж сказала, что, наверное, стоит тяжелого труда его мыть, на что ее муж сухо заметил, что вряд ли она отличит, каким концом швабры надо мыть полы. Эшер слушала молча их шутливую перебранку и уговаривала себя не волноваться. На часах было шесть тридцать.

Она тщательно оделась к ужину, выбрав простое платье из крепдешина, нежного цвета персика. Волосы убраны от лица, в ушах маленькие, каплями, сережки из коралла и жемчуга. Руки без колец.

— Ты где ужинаешь? — спросила ее Мадж.

— В маленьком ресторане на левом берегу. — Эшер помнила, что там играл скрипач. Тай ему дал тогда двадцать долларов и весело посоветовал проваливать от их столика.

Раздались раскаты грома. Мадж, взглянув в сторону входной двери, сказала:

— Сегодня чертовски трудно будет найти такси, — и добавила: — Ты видела Тая после игры?

— Нет.

— Чак сказал, что они с Майклом заснули прямо за столом, как младенцы. — Она хихикнула, скрестив крепкие коротковатые ноги. — Кто-то из репортеров сделал пару удачных снимков.

— Спортсмены на отдыхе, — прокомментировал ее муж.

— Это подмочит имидж наших стальных парней.

Эшер улыбнулась, вспомнив, как выглядит Тай во сне — беспомощным и юным. Когда ресницы опускались на эти горящие глаза, он сразу напоминал ей маленького усталого мальчика. Во сне выключалась его неуемная энергия. Что-то больно шевельнулось в ее душе. Если бы ребенок остался жив… Она поспешно отбросила эту мысль.

— Эй, смотрите, ведь это же сестра Тая! Эшер повернулась и увидела, как Джесс и Мак пересекают холл.

— Да.

Их взгляды встретились. Выбора не было. Держа мужа за руку, Джесс подошла к компании:

— Привет, Эшер.

— Джесс.

Джесс быстро провела языком по губам, что у нее всегда означало волнение.

— Вы незнакомы с моим мужем. Маккензи Дерик, леди Уикертон.

— Эшер Вольф. — Она потянула руку Маку. Вы не родственник Мартина?

— Это мой дядя. Вы его знаете?

Эшер улыбнулась, глаза потеплели.

— И очень хорошо.

Она представила друзей так естественно и приветливо, что сразу понравилась Маку. Да, внешне холодна, но только внешне. Он не согласился с характеристикой Эшер, данной его женой. Мужчина лучше распознает, когда под холодноватой оболочкой таится темперамент и характер. И может быть, мнение Джесс в отношении чувств Тая к Эшер ошибка?

— Вы тоже поклонник тенниса, мистер Дерек?

— Мак, — поправил он, — только в связи с братом жены. Но сам не играю. И это вызывает негодование у дяди Мартина.

Эшер рассмеялась, оценив юмор. Сильный характер, настоящий мужчина. Он не станет терпеть второе место у жены после Тая.

— Мартин должен быть счастлив, что вырастил чемпиона! — Ее глаза устремились на Джесс, которая сидела рядом с Мадж, прислушиваясь с напряженным вниманием к разговору. — Как поживает ваша мама?

— Спасибо. С ней все в порядке. — Мадж нервно затеребила ткань на юбке. — Она осталась дома с Питом.

— Питом?

— Нашим сыном.

У Эшер перехватило дыхание. Мак с удивлением заметил, как она стиснула руку, лежавшую на ручке кресла, так что побелели костяшки пальцев.

— Я и не знала, что у вас есть ребенок. И как, наверное, ваша мама счастлива, что у нее есть внук! — Сердце у нее так сдавило, что стало трудно дышать. Но она все-таки смогла улыбнуться. — Сколько ему?

— Четырнадцать месяцев. — Напряжение Эшер передалось Джесс. Она полезла в сумочку за бумажником. — Он не пошел, как все, а сразу побежал. Мама говорит, что он очень похож на Тая. И у него такого же цвета кожа. — Она достала и протянула Эшер снимок Пита. Той ничего не оставалось, как взять.

Мальчик был похож на отца овалом лица. Но гены Старбаков были сильнее. Волосы ребенка густые и черные, как у матери Тая и у него самого. Глаза огромные серые. Эшер даже показалось, что она ощутила энергию, исходившую от них. У другого ребенка тоже могли быть серые глаза и черные волосы. Она воображала мысленно его лицо сотни раз.

— Он прелесть, — услышала она издалека свой голос. — Вы, должно быть, гордитесь им. — И когда протянула снимок обратно, рука ее не дрожала.

— Джесс считает, что он подождет до двенадцатого дня рождения, а потом выставит свою кандидатуру на пост американского президента, — сказал Мак.

Эшер улыбнулась, но в этот раз он не уловил теплой искорки в ее глазах.

— Тай еще не купил ему ракетку?

— А вы знаете его очень хорошо, — заметил Мак.

— Да, пожалуй. — Эшер посмотрела на Джесс. — Теннис и его семья всегда были на первом месте.

Мадж вздохнула:

— Не хотела упоминать о времени, но помню, как лет двенадцать назад один тощий двенадцатилетний подросток грыз ногти, наблюдая за игрой Тая, присутствуя на всех его играх. А теперь — вы мама.

Джесс ухмыльнулась и протянула руку, демонстрируя ногти:

— И я все еще это делаю, когда он играет.

Первой его заметила Эшер. Но, вероятно, потому, что она ждала его появления каждую минуту. Он вышел из лифта в черных брюках и темно-серой рубашке. Она знала, что он не подбирал специально именно эту, чтобы оттенить цвет глаз. Как всегда, просто схватил первую подвернувшуюся под руку вещь из шкафа. Он был из тех мужчин, кто в одежде небрежен, но тем не менее всегда великолепно выглядит. Этому способствовали натренированное тело и уверенная грация движений. Он остановился, оглядываясь, и ее сердце глухо стукнуло и потом забилось часто-часто.

— О, вот и Тай! — Джесс вскочила и понеслась через холл навстречу брату. — Я еще не поздравила тебя. Как ты был великолепен!

Он обвил рукой ее талию, и она заметила его ищущий взгляд поверх ее головы.

Она знала, не спрашивая, кого он ищет. Эшер встретила его молча.

— Ну, Старбак, ты сегодня отработал свои деньги, — сказала Мадж. — Мы с Дином идем в «Лидо», чтобы держать за руку бедного Майкла.

— Скажите ему, что я потерял сегодня три фунта на корте. — Тай говорил легко, обращаясь к Мадж, но глаза не отрывались от Эшер.

— Знаешь, — продолжала Мадж, — боюсь, даже это его не утешит сегодня. — Она подтолкнула мужа, поднимаясь. — Ну, мы пошли сражаться за свободное такси. Кому-нибудь с нами по пути?

— Вообще-то, — Мак подхватил намек, — мы с Джесс тоже собирались уходить.

— Хочешь, подвезем, Тай? — Муж Мадж поморщился, потому что она незаметно, но чувствительно пнула его по ноге, и он сразу захлопнул рот.

Маленькая группа как будто вмиг забыла о присутствии Тая и Эшер. Взглянув на молчаливую парочку, Дин поправил очки и ухмыльнулся жене:

— Очевидно, нет.

— Ты сообразителен, беби. — И Мадж уверенно направила всех к выходу. — Кто-нибудь знает французские ругательства? Лучший способ добыть такси в такой дождь.

Эшер, так и не проронив ни слова, встала. Услышала, как на стойке звякнул колокольчик, шумно открылись и захлопнулись двери. Тай вдруг подумал, что она выглядит сейчас как произведение искусства, которое надо поместить под стекло и любоваться издали, не дотрагиваясь. Он взял ее руку. Она была теплой — из плоти и крови. Не сговариваясь, они повернулись и пошли к лифту.

Глава 6

Они молчали, но слова не были нужны. Не выпуская ее руку в кабине лифта, он нажал кнопку своего этажа. Кабина начала бесшумный подъем. Он почувствовал, как дрогнула ее рука, и это было восхитительным и возбуждающим. Мелькали огоньки на панели, быстро сменяя друг друга, пока, наконец, лифт не остановился. Они вместе ступили на ковровую дорожку лестничного холла.

Она слышала, как звякнули ключи о мелочь в его кармане, когда он доставал их. Она все еще могла передумать. Но дверь открылась, и он посторонился, пропуская ее в полутемную комнату. Она вошла. В номере витал его запах, который она не смогла забыть, — аромат свежести и мужественности. Она вдруг страшно заволновалась, оцепенение, которое на нее нашло в холле и в лифте, покинуло ее. Эшер огляделась — в номере было не убрано. Всюду разбросаны его вещи и обувь. Она знала, что если откроет гардероб, то найдет там одежду вперемешку с ракетками. Но вместо этого подошла к окну, глядя на дождевые потоки, бегущие по стеклу.

— Ночью будет сильная гроза.

И как будто в подтверждение ее слов молния, вспыхнув, расколола небо. Немного погодя донеслись раскаты грома. Сотни огоньков большого города мелькали внизу. Город жил, двигался.

Она смотрела на мокрое окно и ждала, что он заговорит.

Но он молчал. В тишине слышно было, как барабанит дождь по стеклу и доносится отдаленный шум уличного движения. Снова раздался раскат грома. Не в силах больше выносить гнетущее молчание, Эшер обернулась.

Он стоял и наблюдал за ней. В комнате горела только маленькая настольная лампа, отбрасывавшая полосы света. Вид у него был выжидающий, и она все поняла. Он дал ей право выбора, когда они подошли к двери. Она вошла, и теперь он ее не выпустит. Мосты сожжены. Она испытала облегчение, что решение принято.

Но ее не слушались онемевшие пальцы, когда она стала расстегивать пояс на платье.

Он быстро пересек комнату и остановил ее. Она посмотрела на него. Ей вдруг стало страшно, как в первый раз. Он взял ее лицо в ладони и пристально вгляделся. Хотел запомнить ее такой — застывшей нерешительно в полумраке с бушующей грозой позади, за окном. В ее глазах, сейчас темных, плескался испуг, который боролся с желанием. Она сделала беспомощный жест, как будто сдаваясь на милость победителя, руки бессильно повисли. Она ждала. Наверное, забыла, что он не любил капитуляции. Потом опустила голову, веки сомкнулись, губы приоткрылись. Он легонько поцеловал ее в лоб, потом еще раз, потом в изгиб тонкой брови.

Тай тоже закрыл глаза и стал исследовать ее лицо губами и прикосновениями пальцев. Губы скользнули по ее щеке, палец погладил нежно ее нижнюю губу. Он помнил каждую черточку. Поцеловал уголок рта, и она прошептала что-то умоляющее, потом со стоном обвила руками его плечи, но он выжидал. Он хотел проявления силы ее желания. Хотел видеть ее требовательной, не только уступающей и дающей. Поэтому снова легко поцеловал, проведя языком по ее губам. Она уже не могла больше сдерживать долго дремавшую и вспыхнувшую мгновенно страсть, не отдавая отчета, притянула его к себе. Они слились в поцелуе, а молнии сверкали за окном, освещая их, застывших в вечной позе всех влюбленных на свете.

— Раздень меня, — прошептала она, задыхаясь, не отрывая губ. — Я хочу, чтобы ты сам меня раздел.

Он медленно стал расстегивать молнию на ее платье, одновременно лаская обнаженную кожу, которая была нежнее любого шелка. Платье легло на пол к ее ногам. Она, как будто проснувшись, лихорадочно начала расстегивать пуговицы на его рубашке, он услышал ее стон, выдавший долго сдерживаемую страсть.

На ней осталась тонкая короткая сорочка, но, когда Эшер уже хотела спустить бретельки с плеч, Тай остановил ее.

— Не спеши, — прошептал он и вдруг, сам не выдержав напряженного ожидания, стал целовать ее всю, губы были горячие и нежные. Видно было, что он дрожит от ожидания и нетерпения. — Пошли в постель.

Она позволила отвести себя к кровати и, когда они легли, прошептала:

— Свет…

Он нежно провел пальцами по ее шее и заглянул в глаза.

— Я должен тебя видеть. — Его поцелуй совпал с раскатом грома.

Он чувствовал ее нетерпение, но хотел как можно дольше продлить эти мгновения, он так долго ждал и не собирался выпить их залпом. Он должен подвести ее к тому состоянию наслаждения, когда слетают все внешние признаки благоразумия и холодности, когда он своими ласками доведет эту женщину до безумия. Он хотел проверить, осталось ли все между ними по-прежнему.

Не торопясь, нежными поцелуями он стал покрывать ее тело, еще обвитое шелком, как будто собирался целую вечность довольствоваться ими. Она задвигалась под ним нетерпеливо, понуждая и настаивая, приглашая к действиям.

Осторожно, зубами, он стащил бретельку с одного плеча. Открылась кремового цвета кожа, особенно светлая по контрасту с загорелыми руками и плечами. Хотя с каждой секундой возбуждение нарастало, он впитывал моменты приближавшейся близости. Когда его рука легла на маленький холмик груди, еще прикрытой шелком, сосок сразу затвердел, и он снова услышал ее стон.

— Ты такая красивая, — прошептал он и медленно, губами, стал спускать сорочку ниже, пока ее тело не обнажилось до талии.

Она обхватила его голову и прижала к себе. Когда он нашел губами ее сосок, она выгнулась навстречу, ей хотелось, чтобы он прекратил эту сладкую пытку и дал волю своей необузданной страсти. В ней пульсировало примитивное первобытное желание, ведь сейчас она была всего лишь женщиной, а он — ее мужчиной, которому она хотела отдаться со всей силой проснувшейся страсти, не знавшей выхода все эти годы.

Но он выжидал, ему хотелось, чтобы она перешла ту черту, когда уже не существует запретов, он так любил в ней это превращение и гордился, что способен его вызвать.

Когда они занимались любовью, она сама становилась молнией, сжигающей и опасной. Он не заметил, как теряет контроль над собой. Руки грубовато мяли и гладили нежную кожу, вероятно причиняя боль, твердые длинные пальцы впивались в нежные плечи.

Она прерывисто дышала, почти всхлипывала, когда он стягивал последнюю одежду с нее и с себя. Потом нетерпеливыми негнущимися пальцами стала помогать, чтобы наконец избавиться от последнего препятствия между их телами. Кожа ее стала холодноватой и влажной, но руки были настойчивы и сильны. Больше она не потерпит никакого ожидания.

Когда он вошел в нее, было ощущение боли — такой острой и такой сладкой. Он услышал, как она слабо вскрикнула, так было в их первую ночь, когда он лишил ее невинности. Потом обвила его, обхватила руками и ногами, жадно прильнула к его губам. Гроза за окнами разразилась в полную мощь, как их страсть, которая наконец тоже получила разрядку.

* * *

Его рука легонько легла ей на грудь. Эшер вздохнула. Было ли когда-нибудь раньше столь полное удовлетворение? Нет, даже в их прежние лучшие моменты любви. Но тогда она еще не знала, что такое жить вдали от него. Она вздрогнула при воспоминании о пустых холодных ночах и сильнее прижалась к нему.

— Тебе холодно? — Тай привлек ее к себе, и она положила голову ему на плечо.

— Немного. Где моя рубашка?

— Я ее проглотил.

Она засмеялась и обняла его так крепко, как будто боялась, что он снова уйдет из ее жизни. Как замечательно снова любить, быть любимой, смеяться и быть свободной в своих чувствах! Она оперлась о его грудь и заглянула в лицо. Глаза его сейчас были умиротворенно спокойны, и легкая улыбка изогнула губы. Эшер чувствовала под собой его дыхание, и оно совпадало с ее дыханием — сейчас ровным и спокойным. Они всегда были как две половины одного целого.

— Бог мой, как я скучала по тебе, Тай!

Она спрятала лицо, уткнувшись в его шею. Как пуста была ее жизнь, как бессмысленна! Но вот один час любви — и она снова воскресла.

— Эшер…

— Прошу, не надо сейчас вопросов. Никаких вопросов.

Она стала покрывать безумными поцелуями его лицо. В ее глазах были такая мольба и отчаяние, что он прекратил попытки. Он не хотел вызвать в ней неприятные воспоминания, испортить ей эту ночь и, выбросив из головы все свои сомнения и вопросы, улыбнулся:

— Кажется, ты хотела угостить меня ужином.

С видимым облегчением она рассмеялась:

— Понятия не имею, о чем ты.

— Ты назначала мне свидание.

Она подняла бровь:

— Я — тебе? Я просила тебя? Ты, наверное, слишком много времени пробыл на солнце, бедный мой Старбак.

— Ты обещала мне ужин, — настаивал Тай.

— Насколько я поняла, ты уже съел мою сорочку ценой шестьдесят долларов. И все еще хочешь есть?

Он, вместо ответа, наклонился и легонько куснул ее за шею. Она, смеясь, попыталась вырваться.

— Я очень голоден, — повторил он, — слышишь? Я хочу есть.

Вспомнив его уязвимое место, Эшер легонько пощекотала его по ребрам, и он сразу отпрянул, а она засмеялась довольно, как девчонка, когда он с деланой свирепостью подмял ее под себя.

— Интересно, как много людей знают о слабости нашего непробиваемого Старбака? Сколько пресса готова заплатить на такую новость? Наш герой боится щекотки!

Тай завел ей за голову руки и прижал к постели.

— СМИ заплатят мне гораздо больше, узнав, что у элегантной, загадочной Эшер Вольф есть родимое пятно в виде сердечка на ее прелестном заду.

— Ничья. — Эшер улыбнулась соблазнительной улыбкой. — Ты все еще хочешь есть?

Тай взглянул на нее, и желание снова волной поднялось и затопило его, в тусклом свете лампы блестела матовая кожа, призывно смотрели огромные темные глаза. Гром теперь звучал где-то отдаленно. Но он помнил те моменты, когда гроза бушевала рядом в разгар их объятий.

— Здесь можно заказать еду в номер, — пробормотал он и, все еще удерживая ее руки над головой, начал покрывать мелкими поцелуями ее лицо, потом языком провел по нежной шее.

— Тай, — вырвалось у нее умоляюще, — люби меня.

Он был польщен:

— О, я это и делаю, — и прошептал ей на ухо:

— Но нам некуда спешить. У нас полно времени. — И коснулся языком ее уха, заставив стонать от наслаждения. — У нас много часов для любви. — Потом приподнялся и потянулся к телефону. И когда она взглянула с недоумением, напомнил: — Еда.

Она ответила слабым смешком.

— Я и забыла, что у тебя на первом месте желудок.

Он сжал ласково ее грудь.

— Не совсем. — И когда сосок стал твердым и напряженным, медленно стал водить по нему пальцем.

— Тай…

Он заглушил ее стон поцелуем и, продолжая ласки, сказал в трубку:

— Шампанское «Дом Периньон», икра. — Он вопросительно взглянул на Эшер, но она уже таяла и не смогла промолвить ни слова в ответ. — Белужья. — Он провел рукой по ее плоскому животу. Эшер что-то пробормотала и потянулась к нему. Он поцеловал ее в плечо и продолжил делать заказ:

— Золотые креветки… — Он куснул нежно нижнюю губу тянувшейся к нему Эшер. — М-м-м. Да это все. Да, на двоих. — И, бросив трубку, вернул поцелуй. — Меня возбуждает голод, — пробормотал он в ее полуоткрытые в ожидании губы и, борясь с искушением немедленно снова овладеть ею, провел рукой по теплому бедру.

— Я хочу тебя немедленно, — низким хрипловатым голосом приказала она, — слышишь?

— Ш-ш-ш, — доведя ее почти до безумия, он, кажется, не собирался подчиниться, — расслабься. У нас полно времени. Слушай, я хочу увидеть тебя снова. По-настоящему.

Чувствуя, как тело медленно плавится от желания, она лежала обнаженная под его взглядом. Глаза ее потемнели, стали как небо в грозу, задыхаясь, она протянула руку, и он припал губами к нежному запястью.

— Ты знаешь, ты еще красивее, чем была, — сказал он глухо, — хотя это казалось невозможным. Я и раньше часто смотрел на тебя и боялся дотронуться.

— Иди ко мне. — Она притянула его к себе, и теперь их сердца бились рядом. Он со вздохом положил голову ей на грудь, а она перебирала пальцами густые пряди черных волос. Через какое-то время она заговорила: — Сегодня, когда ты играл с Майклом, я смотрела на тебя и безумно тебя хотела. Сидела среди зрителей и ни о чем больше не могла думать — только о том, что хочу снова быть с тобой. — Она усмехнулась. — Грешные мысли, но такие сладкие и соблазнительные.

— Значит, твое приглашение на ужин означало продолжение?

— Ты после игры был в таком состоянии, что я понимала: тебя сначала надо хорошенько подкрепить, чтобы восстановить силы. Накормить и напоить.

— А если бы я отказался?

— Я бы что-нибудь придумала.

Тай поднял голову и взглянул заинтересованно:

— Что?

Эшер пожала плечами:

— Я могла подняться прямо сюда и соблазнить тебя, прежде чем ты обретешь достаточно силы, чтобы противиться.

— Хммм, я почти жалею, что сразу согласился.

— Слишком поздно. Теперь ты мой.

— Я мог бы и поупрямиться.

Эшер медленно улыбнулась:

— Я знаю все твои слабые стороны. — Она нежно провела пальцем по его груди и, когда по его телу прошла дрожь, нагнувшись, взяла в ладони его лицо и медленно стала водить губами по его губам.

Последовал поцелуй — такой продолжительный, что оставил обоих обессиленными.

— Эшер. — Тай не мог и не хотел больше сдерживаться, кровь вспыхнула, и он забыл о своем решении не торопиться. Поэтому не слышал деликатного стука в дверь, но Эшер услышала, и ей пришлось повторить дважды прямо ему в ухо, прежде чем он понял, чего от него хотят.

— Дверь, — прошептала она. — Тай, принесли заказ.

— Что?

— Дверь!

Он с трудом приходил в себя, прислонившись лбом к ее лбу.

— Они развили чертовскую скорость.

Он не мог встать, потому что все тело колотила дрожь. Тай забыл, что Эшер могла заставить его так возбудиться. Наконец, глубоко вдохнув и выдохнув, он встал с кровати. Эшер, натянув простыню до шеи, смотрела, как он идет к шкафу.

Какое красивое у него тело. Она гордилась и восхищалась одновременно. Длинное, поджарое, все из сплошных мышц. Сильные широкие плечи, тонкая талия, узкие бедра и длинные ноги. Тело спортсмена или танцовщика. Он был рожден для побед.

Тай взял халат из шкафа. Небрежно затягивая пояс, он почувствовал на себе ее внимательный взгляд и обернулся, ухмыляясь. У нее сердце подпрыгнуло к горлу.

— Тай, как ты красив!

Его глаза удивленно расширились, в них читались удовольствие и одновременно неловкость. С этим чувством он и отправился открывать дверь. И пока подписывал чек, Эшер, поджав коленки к подбородку, тихо посмеивалась его реакции на свои слова. Он все еще в глубине души оставался маленьким мальчиком с окраины Чикаго. По его понятиям слово красивый могло относиться исключительно к женщине. И наверное, он был бы скорее оскорблен, чем обрадован, скажи ему кто-то подобный комплимент. Он был человеком прямым и открытым в чувствах, никогда не стеснялся любви к матери и сестре, как не стеснялся показывать свою нежность публично. Несмотря на беспощадность и агрессию на корте, он не был по натуре жесток или груб и, хотя обладал взрывным темпераментом, не способен был долго злиться или мстить. И кажется, за все эти качества она его и любила так сильно, скучала по нему. Впрочем, несмотря на бурную страсть, с полной отдачей чувств, он еще ни разу не сказал, что любит ее. Если бы тогда, раньше, Тай хотя бы раз сказал ей три заветных слова, она никогда бы его не оставила.

— О чем ты думаешь?

Эшер увидела, что он стоит рядом, подкатив сервировочный столик поближе к кровати, и держит в руках два бокала. Она улыбнулась:

— Так, ни о чем. — Она скосила глаза на столик и бутылку. — Это все нам?

Он присел на край кровати.

— Держи бокалы.

Звонко хлопнула пробка. Тай налил в бокалы шампанское. Щедрой рукой, почти до краев.

— Тай, смотри, сейчас прольется на постель.

— Тогда будь осторожнее, — посоветовал он, поставив бутылку обратно в лед. Потом с улыбкой посмотрел, как она сидит, скрестив ноги на постели, с полными бокалами в руках, удерживая на себе простыню прижатыми локтями.

Она поинтересовалась:

— Ты не возьмешь у меня один?

— О, даже не знаю… — Он просунул руку под простыню и вдруг отодвинул ее, обнажая нежное тело Эшер.

— Тай, прекрати, я сейчас пролью шампанское! — воскликнула она.

— Лучше не надо. Потому что нам спать в этой постели, — с хитрой ухмылкой ответил Тай, а сам тащил потихоньку простыню, пока Эшер старалась не расплескать золотистую жидкость,

— Это нечестный трюк, Старбак.

— Мне нравится.

Она прищурилась.

— Сейчас я вылью все на твои колени.

— Разве тебе не жалко такое прекрасное шампанское. — Он поцеловал ее. — Знаешь, мне всегда казалось странным, что мы нашли друг друга. Я вырос с пивом, а ты с шампанским. Но ты плохо его переносишь. Ты быстро пьянеешь.

— Нет. Я люблю шампанское и прекрасно его переношу.

Он тихо засмеялся и провел губами по ее шее.

— Я вспоминаю одну ночь, когда мы выпили целую бутылку шампанского и от трех бокалов ты была совершенно пьяная. Ты стала такой… Короче говоря, ты просто обезумела. Я так люблю тебя обезумевшей.

— Ничего подобного не было. — Эшер было возмутилась, потом, чтобы доказать, с вызовом поднесла бокал к губам и медленно выпила до дна, при этом простыня соскользнула на пол. Он наблюдал, пока бокал не опустел. — Это один! — провозгласила она, поднимая к губам второй.

Но Тай взял бокал из ее рук.

— Давай растянем удовольствие, — посоветовал он со смехом и отпил из бокала, потом потянулся к столику за икрой. — Ты же любишь икру.

— М-м-м. — Она вдруг почувствовала, что зверски голодна, и намазала густым слоем тост.

Тай взял чашку с холодными креветками и соусом.

— Вот это вкусно. — Он откусил от тоста с икрой, протянутого Эшер. — Ничего особенного, по-моему, ее слишком переоценивают. — Обмакнул креветку в соус и положил в рот Эшер. — Попробуй лучше это, мне больше нравится.

— Замечательно, — согласилась она с полным ртом, потом взяла еще одну. — Я не знала, что так голодна.

Тай снова наполнил ее бокал. И подумал, что никто бы не смог вообразить Эшер Вольф в подобном виде — как она сидит голая на постели, облизывая соус с пальцев. Кто еще знал ее такой — непосредственной и пылкой? А она, бурно жестикулируя, стала разбирать свою игру. Он слушал ее голос, ему очень нравилось видеть ее такой оживленной. Она говорила, что удовлетворена своей подачей, но ее беспокоит удар с лету.

Обычно на публике она тщательно подбирала слова и старалась быть немногословной. Если бы какой-нибудь репортер видел ее сейчас, он бы исписал свой карандаш до основания. Она все говорила и говорила, а когда закончила, бокал снова был пуст. Она полностью раскрепостилась, освободилась от условностей и стала сама собой. Она уже наелась, но подобрала тостом остатки икры. Потом спросила:

— Тебя беспокоит финал с Чаком?

Тай съел креветку.

— Почему он должен меня беспокоить?

— Чак и раньше был очень хорош, — Эшер нахмурилась, — но в последнее время заметно прибавил.

Усмехаясь, Тай подлил ей еще шампанского.

— Думаешь, мне его не победить?

Она посмотрела на него внимательным, оценивающим взглядом:

— Ты тоже неплох.

— Спасибо. — Он поставил на столик икорни-цу и вытянулся на кровати.

— Игра Чака во многом напоминает игру моего отца — точность и чистота. Его талант больше результат шлифовки, а не природный дар.

— Такой, как у меня.

— Ну да. Природный талант в игроке всегда вызывает зависть соперников. А мой отец говорил, что таких врожденных способностей, как у тебя, он еще ни разу не встречал за всю свою карьеру. — Она улыбнулась ему поверх бокала. — Но тем не менее он всегда хотел, чтобы ты был более дисциплинирован. И потом, эти твои… выходки на корте…

Тай рассмеялся и поцеловал колено Эшер.

— Они просто выводили его из себя.

— Мне кажется, твоя игра сейчас ему понравилась бы больше.

— А твоя? — задал он встречный вопрос. — Как бы он оценил твою игру сейчас?

Эшер опустила глаза.

— Он не станет этого делать.

— Почему?

— Тай, прошу тебя… — Она умоляюще протянула к нему руку, прося замолчать.

— Эшер, — он взял ее руку, — я же вижу, что ты страдаешь.

Слова вырвались прежде, чем она смогла сдержаться.

— Я его предала. И он меня не простит.

— Он — твой отец, не забывай.

— И был моим тренером.

Тай не понял и покачал головой:

— Какая разница?

— Очень большая. — Эшер страдала так, что боль стала нестерпимой. Она отпила шампанского, чтобы немного ее заглушить. — Прошу тебя, Тай, не сегодня. Я не хочу портить этот вечер.

Он наклонился и перецеловал ее пальцы один за другим. Пока не почувствовал, что напряжение покидает ее.

— Ничто не может его испортить.

Их глаза встретились, и Эшер сразу ощутила, как часто забился пульс.

— Я никогда не мог забыть тебя, стереть из памяти, — признался Тай. — Столько вещей напоминали постоянно о тебе — какая-то песня, фраза. Тишина. Были моменты ночами, когда, клянусь, я слышал твое дыхание рядом с собой.

Эти слова тронули и одновременно больно задели.

— Тай, это было давно. Мы начнем все сначала.

— Да, — согласился он. — Но нам придется вернуться к прошлому рано или поздно.

Эшер открыла рот, чтобы возразить, но передумала.

— Хорошо, позже. А сейчас не хочу думать ни о чем другом. Только о тебе.

Он усмехнулся и убрал с ее щеки прядь.

— С этим не поспоришь.

— Не задавайся. — Она залпом допила шампанское. Потом похвасталась: — Вот, все три. И я совсем не пьяная.

Но Тай безошибочно определил все признаки эйфории — румянец, блеск глаз и лукавая улыбка. Он прекрасно понимал, что шампанское сейчас кружит голову Эшер. И когда они снова будут любить друг друга, она будет нежной и очень пылкой.

Ему хотелось продлить мгновение — полюбоваться ею подольше. Он не дотрагивался до нее, понимая, что страсть вспыхнет с новой силой и им уже не остановиться.

— Хочешь еще? — предложил он.

— Конечно.

Он проявил все-таки осторожность и налил ей половину бокала

— Я слышал твое интервью сегодня, — сказал он небрежно, — пока переодевался.

— О? — Она лежала на животе, опираясь на локти. — И как я?

— Трудно сказать. Оно было на французском языке.

Она рассмеялась и снова сделала глоток.

— Как насчет перевода? — настаивал он

— Ну… Что-то вроде: «Мадемуазель Вольф, сменили ли вы стиль игры после долгого перерыва?» И я что-то там сказала о том, что усилила подачу. — Эшер рассмеялась. — Я, конечно, не говорила, что мышцы сводит болью и все мое тело умоляло меня бросить игру после двух сетов. Он спросил, что я думаю об игре юной Кингстон в финале, и я с трудом удержалась, чтобы не ударить его.

— И правильно, это было бы недипломатично. — Тай забрал у нее бокал.

— Я всегда чертовски дипломатична, — согласилась она и посмотрела на него лукаво. — Ты украл мой бокал.

— И правильно сделал. — Тай поставил бокал на столик и откатил его подальше.

— Мы закончили ужин? — Она потянулась и обняла его за шею.

— Окончательно. — Он позволил притянуть его к себе, и их губы встретились.

— Есть предложения, чем бы нам сейчас заняться? — Она смотрела на его склоненное над ней лицо, потом куснула легонько за нижнюю губу.

— Никаких. А у тебя?

— Есть колода карт?

— Нет.

— Тогда предлагаю заняться любовью. — И рассмеялась низким волнующим смехом, прежде чем снова поцеловать его. — Совсем неплохо заниматься любовью всю ночь напролет — просто чтобы убить время.

— Да, это хороший способ скоротать унылую дождливую ночь.

Блеснув глазами, Эшер согласилась:

— Ммм. Вот именно. Но давай сделаем ее волшебной.

Ее губы раскрылись навстречу его губам. Поцелуй был восхитительным. Со сдавленным смехом она слегка прикусила кончик его языка, а он в ответ положил руку ей на грудь и сжал. Застонав, она сказала:

— У меня кружится голова от твоих ласк.

— Мне нравится, когда у тебя кружится голова.

— Но я хочу ласкать тебя, а ты мне мешаешь.

Тай не отвечал, его руки скользили по изгибам ее тела. В воздухе стоял острый запах соуса, а вкус шампанского еще чувствовался при поцелуе. Она с силой высвободилась из-под него, встала на колени и стащила с него халат, потом, склонившись, стала целовать его тело, обхватив за спину и прижимая к себе.

Вскоре оба перестали слышать стук дождя по окнам. Сильные бедра прижимались к сильным бедрам, жадные губы искали и находили, их страсть была равной по накалу. Тихие вздохи в тишине переросли в громкие стоны. Ласки становились все настойчивее и откровеннее, но они не спешили, обоим хотелось продлить мучительное наслаждение, откладывая как можно дольше разрядку. Сегодня их первая ночь. Они начинают сначала.

Страсть, раскрепощенная шампанским, превратила Эшер в настоящую тигрицу. Она вспомнила свою власть над Таем и сейчас заставляла его дрожать от нетерпения и удовольствия. Она сводила его с ума, он становился слабым и уязвимым. Но вскоре их роли поменялись. Теперь он заставил ее полностью раствориться в наслаждении, а когда довел ее до экстаза, прервал ласку. Она стонала и выгибалась, требуя и умоляя о продолжении. Потом, сама нетерпеливо помогала, чтобы ощутить его в себе, и, дождавшись, вскрикнула. Время остановилось, пока оба не достигли вершины, апогея. Позже они лежали, не размыкая объятий, влажные, усталые и удовлетворенные. Он потянулся, чтобы выключить свет. И в темноте, крепко обнимая друг друга, они стали проваливаться в сон.

— Ты переедешь ко мне, — пробормотал он, и она не услышала в этой фразе вопроса — только утверждение.

Она на секунду открыла глаза и, глядя в очертания его лица, ответила:

— Если ты так хочешь.

— Я всегда хотел быть с тобой.

В темноте он не заметил, как тень сомнения промелькнула в ее глазах, прежде чем они закрылись.

Глава 7

Она боялась Лондона. Леди Уикертон жила там — хозяйка элегантного особняка на Гросве-нор-сквер, принимавшая гостей, посещавшая Королевскую оперу, театр на Друри-Лейн, магазины в Вест-Энде. Леди Уикертон играла в бридж с членами парламента, ее приглашали на чай в Букингемский дворец. Идеальная жена, спокойная, выдержанная, образованная. И никто не подозревал, что она задыхалась в Лондоне.

Если бы между дочерью Джима Вольфа и женой лорда Уикертона не стоял Тай, то Эшер, возможно, приняла бы роль леди Уикертон, во всяком случае легче ее переносила. Она пыталась, но потерпела поражение. До встречи с Таем она привыкла сдерживать эмоции, не показывать, что она чувствует, так воспитал ее отец. Но любовь все изменила. За те месяцы, что они были вместе, она постепенно освободилась от сковывавших ее условностей. Контролировать дремлющие чувства было гораздо проще, чем вспыхнувшую любовь. Это чувство не просто сдерживать, его не выплеснешь даже в игре, где можно выпустить пар.

Вернуться в Лондон для Эшер было очень трудным шагом. Она понимала, что столкнется не только со своими воспоминаниями, но и с тем призраком — подобием женщины, которой она притворялась, став леди Уикертон.

Все было таким знакомым — Вестминстерское аббатство, Трафальгарская площадь, запахи и голоса. Даже напряжение и ожидание турнира не могло приглушить воспоминания. Ей придется встретить людей, которые помнят ее как элегантную леди Уикертон, будет много расспросов и любопытства.

Ей следует быть предельно осторожной, чтобы не дать пищи для разговоров, никакой откровенности, по крайней мере она должна это Эрику. Ей помогут годы тренировок, железная дисциплина и правила, привитые отцом. Все это теперь сослужит свою службу. Эшер на правах профессионала, подтвердившего после длительного перерыва свой статус и даже упрочившего его, после двух трудных сражений имеет право отмести вопросы о личном и говорить только о предстоявшем турнире и о своих шансах. Она приехала, чтобы показать, на что способна в теннисе. Теперь, после успеха, став чемпионкой двух турниров, она может спокойно диктовать условия интервью. Сохраняя достоинство, удерживать чужих от вмешательства в личную жизнь и оставаться в рамках профессии. То, что вновь возникло между ней и Таем, было слишком хрупким, чтобы говорить об этом вслух.

Счастье. Она чуть не забыла, что такое искренность в отношениях и как жизнь может быть приятной и необременительной. Им было хорошо вместе. Неторопливые разговоры после обеда, сумасшедшие часы близости, прогулки. Они жили вместе в номере отеля, там был их временный дом. Она чувствовала себя почти цыганкой, свободной от обязательств, не имеющей постоянного дома. Ей нравилось это состояние. Она однажды уже искала стабильности, положения в обществе, готова была к этому. Но быстро поняла, что жизнь не имеет значения без любви. Она так соскучилась по взрывному темпераменту Тая, ее восхищала его непосредственность в чувствах. На этот раз она продлит эту радость как можно дольше.

— Ты еще не одета?

Эшер, сидевшая на кровати, глубоко задумалась. Тай стоял в маленьком коридоре между спальней и небольшой гостиной. Он был полностью одет для выхода и теперь, нетерпеливо хмурясь, смотрел на нее. Волосы, как всегда, спадали небрежно на лоб и были еще влажными после душа.

Она повернулась к нему, и ее залила горячая волна любви.

— Я почти готова. — Она нагнулась, чтобы завязать шнурок. — Не знаю, кто способен так быстро шевелиться с самого утра, особенно если спал всего шесть часов.

Хмурое выражение сменилось ухмылкой.

— И что тебя так рано подняло? — Тай ловко поймал кед, который Эшер швырнула в него. На нем совсем не отражались их бессонные ночи. Он выглядел всегда свежим, отдохнувшим и сейчас кипел энергией. — Можешь вздремнуть после утренней тренировки.

— Ты, кажется, сегодня очень доволен собой?

— Это заметно? — Не отрывая глаз от ее лица, он подошел ближе. — Может быть, это потому, что я так легко побил этого британского мальчишку в четвертьфинале вчера.

— О? — Она посмотрела на него, приподняв бровь. — И это единственная причина твоего хорошего настроения?

— Что же еще?

— Отдай мой кед, — потребовала она, — чтобы я могла снова швырнуть им в тебя.

— А ты знаешь, что твое агрессивное поведение просто несовместимо с таким прекрасным утром. — Он предусмотрительно отвел руку с кедом подальше от нее,

— А ты знаешь, что просто невыносим с тех пор, как выиграл во Франции? — притворно сладким голосом пропела она. — Ты забыл, что это всего лишь четвертая часть Большого шлема.

Эшер попыталась дотянуться до своего кеда, но Тай отодвинулся подальше.

— Для тебя тоже, Лицо, — напомнил он.

— Остальные игры на траве. — Она успела дотянуться и, схватив его за пояс спортивных брюк, подтянула к себе.

— Какая же ты ненасытная женщина, — вздохнул он и, поднырнув под ее руку, опрокинул ее на кровать и придавил своим весом.

— Тай! Прекрати! — Смеясь, она уперлась руками его в грудь. — Мы опоздаем на тренировку.

— Ты права. — Он быстро поцеловал ее и откатился в сторону.

— А ты не долго сопротивлялся, — заметила она, садясь на постели и поправляя волосы.

И вскрикнула от неожиданности, когда он внезапно схватил ее и заглушил протест поцелуем.

Долгим, нежным и полным страсти. По телу сразу прошла горячая волна, а потом оно стало плавиться. Эшер откинулась назад, приглашая взглядом к продолжению. Тай повторил поцелуй, испытывая приятное чувство полной власти над ней. Если продолжить, она не станет пассивно подчиняться, а будет в свою очередь требовательной. Они равны в поединке любви. И это его опьяняло и возбуждало. Он, улыбаясь, взглянул на нее. У них есть время. Вся жизнь.

— Ты, наконец, проснулась? — Он провел рукой по ее груди.

— М-м-м…

— Тогда пошли.

Он поставил ее на ноги и шутливо шлепнул по заду.

— Ах так? Я тебе сейчас отомщу. — Кровь еще шумела в ушах, ей трудно было остановиться.

— Я этого только и жду. — Он обхватил ее за плечи. — Пошли, тебе надо поупражняться в ударе с лета сверху, — продолжал он, пока они выходили из номера.

— О чем это ты? — Она строптиво вскинула голову.

— Если укоротишь свой свинг немного…

— Сам укорачивай свой свинг, — Эшер рассердилась, — а пока будешь этим заниматься, подумай вот о чем, тебя вчера нельзя было назвать мистером Скорость.

— Надо же сберечь что-то на финал.

Эшер фыркнула и нажала кнопку вызова лифта.

— Твоя самоуверенность впечатляет.

— Уверенность в своих силах, — поправил Тай. Ему нравилась она такой — спокойной, но готовой дать отпор. Мелькнула мысль — знает ли она, что еще более прекрасна, когда забывает о своей сдержанности? — Что у нас с завтраком?

— А что с завтраком?

— После тренировки предлагаю позавтракать.

Она лукаво взглянула на него, и в это время двери лифта перед ними открылись.

— Это твое лучшее предложение?

Он приподнял вопросительно бровь и последовал за ней в кабину. Эшер обменялась вежливым приветствием с пожилой парой англичан в твидовых костюмах.

— Может быть, ты хочешь начать с того, на чем мы остановились прошлой ночью? — Тай прислонился к стенке кабины, делая вид, что не замечает предостерегающего взгляда Эшер, хотя она с трудом сдерживала смех. — Как, ты сказала, твое имя?

Чувствуя, как ее спину буравят две пары глаз пожилой пары, замершей от ужаса и любопытства, Эшер ответила:

— Мисти. — Она придала акцент кокни своему английскому. — Мы снова закажем шампанское, мистер Старбак? Оно было просто восхитительным.

Он увидел в ее глазах вызов и ухмыльнулся:

— Как и ты, милая.

Когда двери лифта открылись в холле, пожилая пара неохотно покинула кабину, а Эшер ущипнула Тая за руку, прежде чем последовать за ними.

Не прошло и часа, как оба были сконцентрированы только на игре, отрабатывая приемы и наращивая скорость, приноравливаясь к травяному покрытию.

Стала ли она играть лучше? Эшер думала об этом, успевая к резаному удару от Мадж. На корте она могла забыть о Лондоне и своих воспоминаниях. Ее уверенность в своих силах усиливалась с каждой игрой, она даже не мыслила о проигрыше.

Она вспоминала квалификационные матчи на Рохамптоне, где позволялось все: ругань, швыряние ракеток на землю. Контрастом был Уимблдон, где царили элегантность и светский лоск. Публика и игроки здесь уважали традиции и соответствующую обстановку: гортензии, окаймляющие роскошные газоны, увитые плющом стены, лимузины с шоферами, приглушенные цвета, как будто стертые самим временем, — ничего яркого и кричащего.

Зрители ведут себя сдержанно, имеют хорошие манеры — никаких криков и свиста, только вежливые аплодисменты после каждого выигранного очка. Даже на стоячих местах не шумят, иначе еудья быстро призовет к порядку. Никто не свисает с табло, как в Италии. На Уимблдоне царит такое же почтение к ритуалу, как при смене гвардейцев.

И в то же время никто не сомневается, глядя на безукоризненно бархатные лужайки, на ухоженные розы, на кукольные домики киосков и прилавки, которые могут собрать за день больше двадцати пяти тысяч, что Уимблдон — это настоящий теннис. Сюда едут великие в прошлом и будущие звезды. Эшер помнила, как Тай рассказывал ей, что когда-то одним далеким 4 июля поклялся приехать на Уимблдон и выиграть. И он сдержал слово. И не один раз, а целых четыре. Сильнее, чем когда-либо раньше, Эшер хотела, чтобы оба покинули центральный корт чемпионами.

Она подбросила мяч, готовясь к подаче.

— Разве мы не закончили? — крикнула Мадж.

Эшер обернулась. Мадж, широко расставив ноги и уперев руки в бока, смотрела на нее удивленно.

Эшер рассмеялась:

— Наверное, хватит. Прости, я задумалась.

И обе направились в конец корта, где оставили сумки и одежду.

— Можно и не спрашивать, счастлива ли ты, — сказала Мадж, — ты прямо паришь над землей.

— Что, так заметно?

— Я не буду притворяться, что не рада. Всегда считала вас прекрасной парой. Собираетесь объявить официально?

— Я… Нет, пока мы еще не готовы. — Эшер опустила глаза, застегивая чехол ракетки. — В конце концов, брак просто формальность, и не более того.

— Для некоторых, — согласилась Мадж и добавила: — Но не для тебя, Лицо. Почему ты терпела целых три года несчастливый брак? — И когда Эшер хотела ответить, подняла руку, не давая говорить. — Потому что брак — это обещание, клятва, а ты никогда не нарушаешь данного обещания.

— Но один раз нарушила.

— Наверное, в этом не ты одна была виновата? Мне кажется, ты немного преувеличиваешь. Смотри не лишай себя счастья из-за одной ошибки.

— Я и так счастлива. — Эшер дотронулась для убедительности до плеча подруги. — Мне никто не нужен, у меня есть мой Тай, он — все для меня, я не могу рисковать и потерять его вновь.

Мадж посмотрела на нее с изумлением:

— Но ты сама ушла от него, разве не так?

— Я уже теряла его, но это не повторится, — упрямо повторила она.

— Эшер, я не…

— Мы начали все сначала, — прервала ее Эшер и глубоко вдохнула утренний воздух, напоенный ароматом цветов. — Я поняла, какую ошибку совершила, и не собираюсь повторять. Раньше я считала приоритетом некоторые вещи, — она вытянула руку, внимательно рассматривая белый теннисный мяч, — и видела соперников не только в теннисе, но и в его семье. Это было глупо.

— Как странно, — заговорила Мадж, — в моей жизни было время, когда я считала, что для моего Дина главное — его работа. А он думал то же самое обо мне. И оба были не правы.

Эшер перекинула сумку через плечо.

— Тай никогда не забудет, что теннис вытащил его из трущоб. И это правильно. Сознание этого и вносит огонь в его игру.

Мадж подумала, что Эшер хорошо знает характер Тая. Но не до конца.

— А что вносит лед в твою игру?

— Страх. — Эшер ответила прежде, чем подумала. Посмотрела на Мадж ошеломленно, потом пожала плечами. — Страх проиграть или потерять лицо. — И, засмеявшись, пошла вперед, бросив через плечо: — Слава богу, ты не репортер.

Гравий хрустел под их ногами, этот звук Эшер ассоциировала всегда с английскими кортами.

— Напоминай мне иногда говорить тебе, о чем я думаю за пять минут до матча. — Вздохнув, Эшер взяла под руку старую боевую подругу. — Пошли скорее в душ.

Эшер спала глубоким сном, как ребенок, без снов, не испытывая ни тревог, ни страхов. Ставни были закрыты, и полуденное солнце фильтровало лучи сквозь прорези. Шум уличного движения доносился приглушенно, создавая равномерный негромкий фон. Она лежала поверх покрывала в коротком махровом халатике. Тай должен был разбудить ее, они собирались в город прогуляться перед ужином. У обоих была игра на следующий день, и надо было лечь спать пораньше.

Ее разбудил громкий стук в дверь. Она села на постели и провела рукой по волосам. Тай забыл ключ, подумала она, еще не окончательно проснувшись. Вышла из полумрака спальни в светлую гостиную и прищурилась от яркого света. Размышляя, который сейчас час, пошла к двери и, открыв, застыла, испытав настоящее потрясение.

— Эрик, — прошептала она.

— Эшер. — Он слегка наклонил голову в знак приветствия и, не ожидая приглашения, протиснулся в комнату. — Я тебя разбудил?

— Я вздремнула после обеда. — Она закрыла дверь, стараясь привести в порядок мысли.

Он не изменился. Что и неудивительно — Эрик не видел причин меняться. Высокая поджарая фигура с военной выправкой. Резкие черты лица, выражение немного высокомерное и отстраненное. Светлые волосы подстрижены аккуратно, в консервативном стиле. Бледное лицо и светлые глаза, их выражение одновременно романтическое и холодное. Она знала, что он может сжать губы в прямую линию, когда сердится. Как поклонник он был очарователен, как любовник — щепетилен, а как муж — невыносим. Она выпрямилась. Он больше ей не муж.

— Не ожидала тебя увидеть, Эрик.

— Разве? — Он едва улыбнулся. — Неужели ты думала, что я тебя не навещу, зная, что ты в Лондоне? А ты похудела, Эшер.

— Это все тренировки и соревнования. — Она вспомнила про манеры и предложила: — Присядь. Выпьешь что-нибудь?

Нет причин пока расстраиваться, уговаривала она себя. Почему она должна чувствовать вину или страх. Многие разведенные пары сохраняют цивилизованные отношения, а Эрик, напомнила она себе, сухо улыбнувшись, очень цивилизован.

— Как поживаешь, надеюсь, все хорошо? — вежливо поинтересовалась она.

Плеснула в стакан немного скотча, а себе «Перрье» поверх кубика льда.

— У меня все в порядке. А как ты?

— Тоже. Как твоя семья?

— У них все замечательно. — Он взял предложенный стакан с виски и поднес к губам, глядя на нее поверх стакана. — А как твой отец? — Он с удовлетворением заметил, как по ее лицу пробежала тень.

— Насколько мне известно, у него все хорошо. — Эшер старалась сохранять хладнокровие.

— Все еще не простил тебя за то, что ты бросила карьеру?

Она не дрогнула, голубые глаза остались холодны.

— Уверена, ты в курсе, что это именно так.

Эрик осторожно, чтобы не помять брюки, положил нога на ногу.

— Но теперь, когда ты снова играешь… — Он не закончил фразу.

Она смотрела, как пузырьки поднимаются со дна стакана, пытаясь держаться в рамках приличия.

— Он больше не интересуется моей судьбой, — наконец сказала она сухо, — я все еще плачу за ошибки, Эрик. — Она подняла на него глаза. — Ты удовлетворен?

Он сделал глоток виски, выдержав паузу.

— Это был твой выбор, моя дорогая. Твоя карьера в обмен на мой титул.

— На твое молчание, — поправила она, — у меня уже был твой титул.

— И ребенок другого мужчины в животе.

У нее так затряслись руки, что зазвенели кусочки льда в стакане с «Перрье». Эшер усилием воли подавила дрожь.

— Другой удовлетворился бы моим наказанием, когда я потеряла ребенка, — тихо сказала она. — Ты пришел специально напомнить мне об этом?

— Я пришел, — Эрик откинулся на спинку кресла, — навестить свою бывшую жену и узнать, как у нее дела. И поздравить. Ты одерживаешь победы, одну за другой, и ты, как всегда, прекрасна.

Она промолчала, а он осмотрелся по сторонам:

— И ты не теряла времени, заведя себе сразу любовника.

— Я ошиблась, когда покинула его, Эрик. Мы оба знаем, как я жалела об этом.

Он окинул ее ледяным взглядом:

— Твоей ошибкой было попытаться всучить мне его ублюдка.

Вспыхнув от ярости, она вскочила

— Я никогда не лгала тебе. И хватит об этом. Я не собираюсь больше просить прощения.

Эрик остался сидеть, покачивая в руке стакан с виски.

— Он уже знает?

Эшер так страшно побледнела, что это частично утолило его ненависть.

— А, вижу, что нет. Как интересно.

— Я сдержала слово, Эрик. — Она стиснула руки, но голос зазвучал твердо. — Пока я была твоей женой, я делала все, о чем ты меня просил.

Он согласился, слегка наклонив голову. Но ее искренности было недостаточно — как и три года ее брака, послужившего ей наказанием.

— Но теперь ты больше не моя жена.

— Но мы согласились оба, что брак стал невозможен между нами, невыносим для обоих.

— Почему ты боишься сказать ему? Что он сделает? — Эрик, кажется, наслаждался собой, размышляя вслух и возведя задумчиво глаза к потолку. — Он физически силен, насколько я помню, и весьма примитивного склада характера. — На его лице промелькнула язвительная улыбочка. — Думаешь, он тебя изобьет до полусмерти? Она засмеялась коротко и зло:

— Нет.

— Ты говоришь уверенно. Тогда чего ты боишься?

Она бессильно опустила руки.

— Он не простит мне, Эрик, так же, как не простил ты. Я потеряла ребенка, потеряла доверие отца. Я понесу вину в себе до конца. Тебе я ничего не сделала, может, ущемила твою гордость, но разве я не достаточно пострадала, чтобы ты простил?

— Возможно, да… А возможно, и нет. — Он встал и подошел к ней. Она хорошо помнила запах его дорогого одеколона. — Может быть, идеальным, с моей точки зрения, наказанием будет новость для него, когда он узнает о твоем поступке. Поэтому я тебе не обещаю хранить секрет в тайне, Эшер.

— Я поражаюсь теперь, как могла быть такой наивной, чтобы считать тебя порядочным человеком.

— Правосудие, вот чего я хочу.

— Месть мало общего имеет с правосудием.

Эрик усмехнулся:

— Это только твоя точка зрения, милая.

Эшер не могла позволить ему удовольствия видеть себя сломленной. Он не дождется, чтобы она стала умолять его о снисхождении.

— Если ты сказал все, что хотел, я прошу тебя уйти, — ледяным тоном сказала она.

— Конечно. — Он залпом допил виски и поставил стакан. — Приятных снов, дорогая. Не беспокойся, не провожай. — Он повернул ручку двери и лицом к лицу столкнулся с Таем. Кажется, эта встреча была для Эрика самым большим подарком за весь визит.

Тай сразу заметил его довольную улыбочку. Потом перевел взгляд на Эшер, ее спутанные волосы, короткий халатик, не прикрывавший стройные ноги. Она застыла посреди комнаты, в ее глазах он прочитал страх. Лицо было белым и неподвижным. Не зная еще, что ее так испугало, он окинул внимательным взглядом комнату, смятую постель и почувствовал закипающую ярость. Потом снова посмотрел на Эрика.

И если взглядом можно было убить, тот мгновенно был бы мертв.

— Убирайся отсюда к дьяволу!

— Уже в пути, — сказал тот весело и быстро, на всякий случай, проскользнул в коридор. Захлопнув за собой дверь, он с удовлетворением подумал, что сейчас этот дикарь отыграется на Эшер и уже одно это делало его приход не напрасным.

А в номере после ухода Эрика воцарилась напряженная тишина. Эшер не двигалась с места, ей казалось, что Тай так и будет сверлить ее подозрительным злым взглядом. Только большим усилием воли она сдерживала дрожь. Возможно, если она расскажет сама о визите Эрика, он поймет.

— Какого дьявола он здесь делал?

— Он просто зашел… Мне кажется, чтобы пожелать мне удачи. — Эшер саму резанула эта ложь.

— Мило. — Тай подошел к ней вплотную и схватил за воротник халата. — Ты всегда так принимаешь гостей, Эшер? В таком виде? Хотя что я говорю, ведь он твой бывший муж.

— Тай, не надо.

— Не надо что? — Хотя в нем кипели и хотели выплеснуться самые обидные слова, он понимал, что не выиграет битву в этом сражении. Но предпочитал сам перейти в атаку перед неизвестным. — Разве не приличнее было встретиться с ним где-то в другом месте? Здесь немного душновато, не так ли?

Холодный сарказм ранил еще больше, чем слепая ярость. Эшер только покачала головой:

— Тай, ты прекрасно знаешь, что между нами ничего нет.

— Откуда мне знать?! — Он почти орал, крепче сжимая воротник халата. — Не спрашивай Тай, не задавай вопросов. Ладно, не задаю. И вот я нахожу тебя принимающей неглиже этого мерзавца, к которому ты сбежала от меня.

— Я не знала, что он явится. — Эшер теперь схватилась за его руки, чтобы сохранить равновесие, потому что он почти оторвал ее от пола. — Если бы он позвонил заранее, я бы сказала, что не хочу его видеть.

— Но ты его впустила. — Тай снова яростно тряхнул ее. — Почему?

Отчаяние вытеснило страх.

— Тебе было бы легче, если бы я захлопнула дверь перед его лицом?

— Да, черт бы тебя побрал!

— Но я этого не сделала. — Эшер вдруг с силой попыталась освободиться, в ней тоже закипала злость. — Да, я его впустила и предложила выпить. А теперь поступай, как знаешь. Я не могу тебя переубедить.

— Он хотел вернуть тебя? — Тай не обращал внимания на ее попытку защититься. — За этим он пришел?

— Какое это имеет значение? — Она заколотила кулаками в его грудь. — Главное, этого не хочу я. — Она откинула назад голову, ее потемневшие глаза сверкали.

— Тогда скажи мне: почему ты вышла за него? — И когда она попыталась снова вырваться, Тай притянул ее ближе. — Я узнаю это, наконец, Эшер, и узнаю прямо сейчас.

— Потому что тогда я считала, что именно он мне нужен! — крикнула она в отчаянии. Сейчас ее одолевали те же чувства, которые недавно она испытывала к Эрику, — гнев и страх.

— И ты получила, что хотела?

Она замахнулась, но он перехватил ее запястье.

— Нет! — Она пыталась вырвать руку, но не преуспела в этом, отчаяние пересиливало ее ярость. — Нет, я была несчастна. Я оказалась в браке, как в ловушке, — заговорила она горячо. — Я заплатила за ошибку так, как и вообразить не могла. Не было ни одного счастливого дня. Ты удовлетворен?

И вдруг случилось то, чего Тай никогда не ожидал и никогда не видел, — Эшер заплакала. Он ослабил хватку и с глупым видом смотрел, как слезы катятся по ее лицу. Никогда еще, ни разу в жизни, он не видел, чтобы она так страдала. И тем более чтобы не могла сдержаться и выразила всю глубину этих страданий в слезах. Вырвав руку, она бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь.

Ей надо было успокоиться и прийти в себя. Побыть одной и подумать. В полном одиночестве. Ее внезапно пронзило чувство вины и жалости к себе. Она проявила непростительную слабость и чуть не призналась ему во всем. Рассказала бы о ребенке. Слова уже готовы были вырваться, подталкиваемые гневом и отчаянием. Но слезы спасли, и она теперь могла выплакаться молча, сохранив все в тайне.

Тай долго смотрел на закрытую дверь спальни, откуда доносились приглушенные рыдания. Он был озадачен и расстроен. Даже поражен до глубины души. Сразу исчезли гнев и желание дознаться правды. Одно дело — видеть ее ярость в ответ на его ярость, это он мог понять. Но слезы… Они означали, что боль ее была нестерпима, надо знать Эшер, чтобы понять это. Тай сам воспитывался и жил в семье, состоявшей из одних женщин, и хорошо понимал женские слезы. Он многие годы был единственным утешителем и поддержкой матери и сестры. Но Эшер плакала по-другому — рыдала горько и безутешно, что особенно его потрясло.

Джесс плакала легкими слезами, тихо, по-женски. Мать плакала обычно от радости или печали. И он мог их утешить и знал, как справиться с этой задачей — подставленное вовремя плечо, несколько слов утешения и иногда шутка. Но он понимал сердцем, что такое горе, которое сейчас овладело Эшер, не утешить таким способом.

У него остались вопросы. Осталась злость. Но рыдания, доносившиеся из спальни, заставили об этом забыть. Он мог понять, когда слезы были защитной реакцией. Но сейчас он видел, что слезы у Эшер вырвались помимо ее воли. Он озадаченно запустил пальцы в волосы, задавая себе вопрос: чем они вызваны — приходом Эрика или его реакцией на этот приход? А может быть, причина осталась ему неизвестной. Тихонько выругавшись, он подошел к двери спальни и открыл ее. Эшер лежала на кровати, свернувшись клубочком, и ее тело сотрясалось в рыданиях. Когда он дотронулся до нее, она отшатнулась. Тогда он лег рядом и обнял ее. Сначала она отбивалась. Она хотела побыть одна. Никто не должен видеть ее в таком состоянии. Но он удерживал, не давая ей вырваться, крепко и нежно.

— Я все равно не уйду, — сказал он.

Тогда она перестала сопротивляться и просто лежала и плакала.

Стемнело, кажется, она ослабла от слез, выплакав их до капли. Он прижимал ее к себе, и она слышала, как бьется его сердце. Потом нежно погладил по шее.

Господи, ведь она чуть не рассказала ему. Закрыв глаза, Эшер лежала, обессилев так, что не способна была чувствовать больше ни боли, ни сожаления. Когда силы вернутся к ней, она будет благодарна этим слезам, которые спасли ее от признания.

Я потеряла твоего ребенка. Обнимал бы он ее так, как обнимает сейчас, если бы у нее вырвались эти слова? И зачем говорить ему, что это им принесет? Зачем ввергать его в печаль о том, чего не вернешь? Пусть лучше он никогда не узнает. Потому что, когда пройдет гнев, он станет страдать. Эшер вдруг поняла, что не только страх удерживал ее от признания. Она не перенесет, когда увидит, как он страдает.

Как она может ему объяснить историю с Эриком без того, чтобы не открылись старые раны. Ведь Тай не захотел ее больше, и Джесс ясно сказала об этом. А Эрик хотел быть с ней. И тогда гордость бросила ее к Эрику, а потом чувство долга удерживало рядом. Возможно, если бы не тот несчастный случай, она не связала бы себя обещаниями, которые дала ему.

И снова нахлынула волна боли, и ей захотелось уснуть и никогда не просыпаться. Спать, спать. Пусть сон приносит облегчение.

Она помнит свой крик, падение и потом объявшую ее темноту. Ребенок. Ребенок Тая. Паника пронзила ее, вывела из летаргии. Веки были налиты свинцом, но она заставила себя их открыть и положила руку на живот. Перед ней появилось лицо Эрика — с холодным и чужим выражением.

— Ребенок… — прошептала она, разлепив пересохшие губы.

— Мертв.

Жгучее чувство утраты вытеснило физическую боль.

— Нет, — простонала она, — нет, — и закрыла глаза. — Тай…

— Послушай меня, Эшер, — сухо и отрывисто заговорил Эрик.

Он три дня дежурил около ее постели и ждал, когда она придет в себя. Она потеряла ребенка и много крови. Был момент, когда она почти умерла, чуть не ускользнула от него навсегда, но он не дал ей уйти. Его любовь, которую он раньше чувствовал к ней, превратилась в презрительную ненависть. Она обманула его, сделала из него дурака. И он заставит ее заплатить за свое унижение.

— Мое дитя…

— Ребенок мертв, — сказал он лаконично и взял ее руку. — Посмотри на меня. — И когда она повиновалась, продолжил: — Ты находишься в частной клинике. Причина, по которой ты здесь оказалась, никогда не выйдет за двери этого заведения. Если ты сделаешь так, как я скажу…

— Эрик… — У нее блеснула искорка надежды. Собрав силы, она сжала его пальцы. — Это точно? Нет ошибки? Прошу…

— У тебя случился выкидыш. Слуги будут молчать. Для всех остальных мы уехали на несколько дней.

— Но я не понимаю. — Она прижала руку к животу, как будто хотела удостовериться, что это не обман. — Помню, что упала… Упала с лестницы. Но…

— Несчастный случай, — повторил он таким тоном, как будто речь шла о разбитом стекле.

И сразу боль нахлынула с новой силой.

— Тай… — простонала она и закрыла глаза.

— Ты моя жена, и останешься ею, когда я не решу иначе. — Он подождал, пока она снова откроет глаза. — Ты хочешь, чтобы я позвонил твоему любовнику и сказал, что ты вышла за меня, нося его ребенка?

— Нет.

Тай. Она так тосковала по нему. Но теперь он потерян для нее, как и ребенок, которого они зачали вместе.

— Тогда ты сделаешь, как я скажу. Ты уйдешь из профессионального тенниса. Я не потерплю, чтобы пресса спекулировала на слухах о ваших отношениях с этим негодяем и вываляла мое имя в грязи. Ты будешь вести себя так, как я ожидаю от моей жены — леди Уикертон. Я тебя не стану трогать, — его лицо исказила гримаса отвращения, — мое физическое влечение, которое я раньше к тебе испытывал, исчезло. Мы будет вести жизнь под мою диктовку, иначе твой любовник узнает от меня об игре, которую ты вела с ним, и со мной. Это понятно?

Какое значение для нее имело теперь, какой станет ее жизнь. Она уже была мертва.

— Да. Я сделаю все так, как ты хочешь. А теперь прошу, оставь меня одну.

— Как угодно. — Он поднялся. — Когда ты окрепнешь, ты дашь официальный пресс-релиз о своем уходе из спорта. Причина — ты не сможешь уделять столько времени теннису, как раньше, и карьера не имеет значения, потому что ты хочешь жить с мужем на своей новой родине.

— Ты думаешь, мне не все равно… — прошептала она. — А теперь уходи, я хочу спать.

— Дай мне слово, Эшер.

Она долго смотрела на него, потом закрыла глаза и прошептала:

— Даю слово, Эрик.

И она его сдержала. Эрику доставило мстительное удовольствие, когда ее отец отвернулся от нее. Она не обращала внимания на частые измены мужа. Эшер месяцами жила как зомби и механически выполняла обязанности хозяйки дома. Делала то, что обещала. Когда боль постепенно отступила и она стала оживать, ей захотелось свободы. Эрик не стал удерживать ее угрозами и шантажом. Ее удерживало чувство вины. Но, вновь обретя жизнь, она стала сопротивляться и искать пути на свободу.

Для Эрика не было ничего важнее его репутации. Она держала против него свидетельства его измен, а он — тайну о ребенке Тая. Таков был их нелегкий компромисс.

И вот он вернулся. Она с иронией подумала, что причина может быть в ее новом успехе. Зная Эрика, она понимала, что он будет молчать, только сохранив над ней власть. Как только он откроет рот, она пропала. А если она сама все расскажет…

Она вспомнила выражение лица Тая, когда он увидел ее с Эриком. Она не сможет ничего ему объяснить. Может быть, этот день настанет, когда они настолько будут доверять друг другу, что память о предательстве потускнеет…

Эшер молчала, и по ее ровному дыханию можно было подумать, что она спит, хотя Тай знал, что это не так. Какие секреты она таит от него? И сколько времени пройдет, прежде чем они откроются и между ними воцарится согласие. Он хотел задать ей этот вопрос, но его удержала ее ранимость. Меньше всего на свете он хотел, чтобы она вновь ускользнула или воздвигла между ними непробиваемую стену.

— Тебе лучше? — тихо спросил он.

Эшер вздохнула и кивнула. Но она должна была обязательно прояснить одно возникшее между ними недоразумение.

— Тай, он ничего для меня не значит. Ты веришь?

— Хочу верить.

— Поверь, это так. — Она села на постели и заговорила: — Я ничего не чувствую к Эрику, даже ненависти. И с самого начала это было лишь притворством, фасадом, за которым не было ничего, кроме соблюдения приличий.

— Тогда почему?

— Для меня всегда существовал только ты. — Она потянулась и поцеловала его, потом еще раз и еще, страсть вспыхнула внезапно, как недавно отчаяние и слезы. — Я не жила все те годы, и только теперь, с тобой, вновь обрела жизнь. — Ее горячие губы скользили по его лицу. — Мне нужен ты, и только ты.

И он не мог устоять перед ее порывом и ответил на него с такой же страстной горячностью. И сразу забыл обо всех своих подозрениях и вопросах, больше не требовал ответов. А Эшер уже нетерпеливо срывала с него рубашку, ей хотелось скорее коснуться его обнаженной кожи, потом прильнула к его груди губами и услышала, как он застонал. Она не останавливалась, пока не раздела его, под ее ласками он терял голову, а она все ласкала и целовала его, разгораясь сама и вызывая ответный огонь.

Она так любила его тело — сильное, упругое — тело атлета. Искала и находила все новые, самые чувствительные места на нем, доставляя такое наслаждение, что он отзывался стонами, сжимая ее сильными руками. Проводя нежно рукой по бедру, она скользила губами по плоскому животу, чувствовала его дрожь и, понимая свою власть над ним, смотрела, как по его лицу пробегают судороги наслаждения.

Он освободился из ее рук, но лишь на мгновение, чтобы сорвать с нее халатик, услышал низкий смех, который сводил его с ума. И потом она снова взяла инициативу в свои руки, завладев им и не позволяя приблизить финал, стараясь продлить ожидание как можно дольше, свести его окончательно с ума, прежде чем наступит разрядка и облегчение.

— Ну же, Эшер, сейчас, — умолял он, сжимая ее бедра, — прошу тебя.

— Нет, нет, — бормотала она и снова прерывала ласки, ей так нравилось продлевать сладкие муки, хотя собственное тело кричало и молило об освобождении.

Ей хотелось остановить время, чтобы никогда не наступило отрезвление и опустошение. Она так любила его в этот момент, единственного своего мужчину, который мог вызвать в ней такой всепожирающий огонь и заставить забыть обо всем.

В темной спальне слышны были лишь стоны, по очереди любовники доминировали, соревнуясь в желании доставить друг другу максимум наслаждения, но все-таки сегодня она брала верх, заставляя его подчиниться. Она слышала пульсацию крови в ушах, чувствовала под собой его тело, мокрое, горячее, она диктовала ритм, давала и брала. Потом все мысли исчезли, и она поняла, что не в силах больше сопротивляться. Когда он снова сдавил ее бедра, принуждая сдаться, она подчинилась, и их громкие стоны слились, означая, что они вместе возносятся к наивысшей точке экстаза, который щедро дарила им любовь.

Глава 8

Эшер привыкла к лимузинам с самого детства. Еще ребенком она ездила на заднем сиденье роскошного автомобиля, который водил шофер по имени Джордж. Это был сверкающий лаком лимузин темно-бордового цвета с затемненными окнами и встроенным баром. Машины время от времени менялись, элегантный «роллс-ройс» сменял солидный «мерседес», но Джордж по-прежнему оставался семейным водителем.

Шофера леди Уикертон звали Питер, он водил старый надежный серого цвета «даймлер». Питер был таким же надежным и таким же молчаливым, как сама машина.

Сейчас Эшер сидела в длинном черном лимузине, который вез ее на Уимблдон, и ничего не чувствовала.

Когда они проезжали через Рохамптон, она смотрела из окна на аккуратные подстриженные деревья, безукоризненные газоны и дизайнерские клумбы и думала, что через несколько часов на центральном корте будет носиться потная, с ноющими и протестующими мышцами, подавляя боль и усталость. И выигрывая. На кону стоит много — самый престижный турнир Большого шлема. Слава и деньги. Все это обещала победа на Уимблдоне.

Однажды они с Таем уже выигрывали этот турнир и потом танцевали на традиционном балу Уимблдона. Это произошло в тот самый год, когда сначала она была очень счастлива, а потом так же несчастна.

Сейчас ей предстояло сразиться со старым врагом — Марией Рейски и приложить все силы, весь опыт и уловки, чтобы перехитрить соперницу и победить.

Выиграв свой первый турнир в Риме после трехлетнего перерыва, она думала, что жизнь снова налаживается и все теперь будет в порядке. Но сейчас стало ясно, что это было заблуждение. Поворотная точка в судьбе будет поставлена именно сегодня, на этом стадионе, который ассоциируется с самыми известными звездами тенниса, первыми ракетками мира. У нее для этого есть личная причина. Она сегодня сыграет, как никогда, лучше, чем играла до сих пор, потому что именно в этой стране она провела три года в заключении. И когда матч закончится, она окончательно победит все свои страхи и сомнения, и только тогда начнется новая жизнь.

Она снова вспомнила Тая, как маленьким мальчиком он давал клятву играть и победить именно здесь. И сейчас Эшер, сидя в роскошном лимузине, давала себе такую же клятву.

Этот сезон станет ее победным сезоном. Новая, восставшая из небытия Эшер Вольф сразится за ту, униженную Эшер Вольф. И только тогда наконец она наберется храбрости, чтобы убрать последние преграды между собой и любимым мужчиной.

Толпы зрителей уже ждали ее и других спортсменов. Раздавались бурные приветствия. В ожидании незабываемого зрелища люди с энтузиазмом пили шампанское и ели клубнику со взбитыми сливками. Раздавая автографы, она была в прекрасном настроении, чувствовала себя уверенно и спокойно. Ничто не испортит ей этот день. Четвертое июля, солнце и запах цветов.

В Уимблдоне, кажется, ничего не изменилось. Игроки смешались с болельщиками, звучали смех и шутки. Атмосфера праздника в ожидании грандиозного спектакля. Но напряжение все же можно было ощутить, как у молодежи, так и у ветеранов — финалистов одиночных и парных игр.

В толпе можно было заметить лица знаменитостей, звезд, миллионеров и аристократов.

Были здесь и ветераны из поколения отца. Их привела сюда ностальгия по ушедшей молодости и славе, любовь к традициям. Эшер заметила нескольких знакомых из посольств. Для них это было непременное светское мероприятие. Платья дам были в стиле летнего цветочного бала, дополненные шикарными шляпами в пастельных тонах. Эшер ничего не оставалось, как приветствовать их.

— Как мило снова встретить тебя, дорогая. Как странно больше не видеть тебя в нашем клубе… Какое на тебе миленькое платье…

Она реагировала со спокойным достоинством, отточенным за три года брака, на тщательно завуалированное хорошими манерами любопытство.

— Где твой старик? — раздался позади знакомый голос.

Эшер обернулась и радостно пожала большие протянутые руки высокого мужчины.

— Вы нисколько не изменились, Стретч Макбрайд!

Но Макбрайд, конечно, изменился. Когда он впервые потрепал ее по щечке, ему было тридцать. Хотя его лицо все еще было гладким, а в волосах не было заметно седины, годы брали свои. Он был чемпионом и выигрывал этот турнир неоднократно. Все так же высок, подтянут, и все же двадцать лет не прошли незаметно.

— Ты, как всегда, умеешь польстить старику. — Он, весело ухмыляясь, поцеловал ее в щеку. — Так где же наш Джим?

— Он в Штатах. — Ее улыбка оставалась такой же сияющей. — Как поживаете, Стретч?

— Прекрасно. У меня пять внуков и сеть спортивных магазинчиков на Восточном побережье. — Он потрепал ее ласково по руке. — Ты хочешь сказать, что Джим не приедет сюда? Он не пропускал Уимблдон сорок лет.

Она уже с трудом удерживалась, чтобы не показать ту боль, которую чувствовала при мысли об отце.

— Насколько мне известно, нет. О, я так рада видеть вас снова. И не забыла, кто научил меня одному очень хитрому приему.

Макбрайд с довольным видом рассмеялся.

— Используй его сегодня на Марии, — посоветовал он. — Я так люблю смотреть, как американцы выигрывают Уимблдон. Передай привет от меня своему старику.

— Берегите себя, Стретч. — Эшер заменила обещание улыбкой, они расцеловались и расстались.

Развернувшись, она столкнулась лицом к лицу с леди Дафной Эванс. Потрясающей красоты брюнетка была одной из пассий Эрика и одной из самых ярых соперниц Эшер. Глаза Эшер заледенели, хотя голос был приветлив.

— Дафна, прекрасно выглядишь.

— Эшер. — Красавица окинула критическим взором короткое теннисное платье, длинные загорелые ноги в теннисных туфлях. — Ты выглядишь иначе. Как странно видеть тебя спортсменкой.

— Странно? Но я и раньше была спортсменкой. Как поживает твой муж?

Выпад был парирован. Брюнетка коротко рассмеялась:

— Он далеко отсюда, в Испании, в деловой поездке. И так получилось, что сюда меня сопровождает Эрик.

Не показывая неприязни, Эшер невозмутимо спросила:

— Эрик здесь?

— Разумеется. — Дафна поправила нежно-розового цвета шляпу. — Не думала же ты, что он пропустит Уимблдон? — Она кокетливо хлопнула длинными шелковистыми ресницами. — Нам всем интересен результат. Увидим тебя на балу, дорогая?

— Естественно.

— Тогда больше не задерживаю. Я понимаю, что отнимаю тебя у других. Желаю удачи. — Дафна резко повернулась и ушла.

Поборов дурноту, Эшер пробивалась сквозь толпу, ей хотелось одного — очутиться в относительном спокойном месте, в раздевалке.

Рейски не стала нащупывать слабые стороны Эшер, а сразу перешла к атаке. Игра стала жесткой с первого же гейма. Обе были очень быстры на площадке, но если стиль игры Рейски можно было отнести скорее к нападающему, то Эшер больше ставила на стратегию. На травяном покрытии центрального корта Уимблдона, ухоженном и от этого плотном, мяч иногда мог отскочить под неожиданным углом, что требовало от игроков чутья и полной концентрации внимания.

Лидерство переходило от одной к другой во время первого сета, что вполне оправдывало ожидания четырнадцати тысяч собравшихся зрителей. Но соперницы потели и терпели, сжав зубы, не для их удовольствия, но ради самой игры и победы. Рейски иногда бросала через сетку язвительные замечания, чтобы вывести Эшер из сосредоточенного состояния, но она казалась глухой и никак не реагировала. Она задавала темп, и ничто не могло отвлечь ее от успеха — удары были выверенны и точны, а удары с лету — опасны и, как правило, не брались. Казалось, к этому турниру она подошла на пике формы.

Все изменилось, когда соперницы сели на свои стулья, обтираясь полотенцами, перед третьим сетом.

Эшер была так нацелена на победу, что забыла о внешнем воздействии. И, нечаянно взглянув на трибуну, встретилась глазами с Эриком. Тонкая ироническая улыбочка змеилась на его губах, когда он поднял небрежно руку, то ли в знак приветствия, то ли напоминания.

Какого дьявола случилось вдруг с Эшер? Тай недоумевал, подвинувшись на край скамьи, облокотившись на перегородку и прищурив глаза. Он внимательно следил за ее игрой. Она проиграла два гейма, один за другим, причем во втором совершила двойную ошибку на подаче. Рейски, конечно, играла сегодня превосходно, просто супер, но Эшер до сих пор не только не уступала — побеждала соперницу. До третьего сета.

Сейчас она играла как безжизненный автомат. Куда делись напор и уверенность? Она мазала на приеме самых элементарных мячей и вяло подавала. И хотя подача Рейски никогда не отличалась мощью, но и тут она вдруг стала лучшей.

Если бы он не знал Эшер, то мог бы подумать, что она сознательно сдает игру. Но эта мысль была нелепа, Эшер конечно же была не способна на договорной матч. Он внимательно стал наблюдать за ее движениями, искал следы травмы или судорог, но на лице, застывшем как маска, не было и следов боли. Она слишком спокойна. Когда в третьем гейме счет стал 15:0, это уже была катастрофа. Что-то пошло не так, но в чем дело, он не мог понять. Только не в ее физическом состоянии. Он с беспокойством обвел глазами зрителей.

Дюжина знакомых лиц, некоторых Тай знал только по имени, некоторых хорошо. Один актер, получивший «Оскар», с которым он играл как-то дружеский матч и у него оказался на удивление сильный удар сверху. Знаменитая балерина, он узнал ее, потому что Эшер таскала его на балет. Рядом с балериной известный певец кантри. Взгляд скользил дальше, ища ответ. И нашел: этот тип сидел у королевской ложи.

Удовлетворенная злая улыбка на аристократическом холодном лице — он наблюдал за бывшей женой. Рядом худая светская львица с утомленным лицом, которая явно скучала. Ярость вспыхнула мгновенно. Тай уже готов был броситься и стереть ударом тяжелого кулака эту подлую ухмылку.

— Сукин ты сын, — пробормотал он, поднимаясь. Но чья-то сильная рука усадила его на место.

— Ты куда собрался? — Это была Мадж.

— Сделать кое-что. Это надо было сделать еще три года назад.

Все еще удерживая Тая за руку, Мадж проследила направление его взгляда.

— О нет, — выдохнула она, чувствуя солидарность с Таем. Захотелось позволить ему то, что он задумал, но она сказала: — Постой. Послушай меня. Если даже ты сейчас дашь ему в морду, это не поможет Эшер.

— Еще как поможет. Ты знаешь, почему он здесь?

— Чтобы выбить ее из колеи и помешать игре, — согласилась Мадж, — и он, кажется, добивается своей цели. Иди и поговори с ней. — Тай посмотрел на Мадж с яростью. Не каждый мужчина выдержал бы этот взгляд, но она и бровью не повела. — Если хочешь подраться, Старбак, сделай это после игры. Я буду твоим секундантом. А сейчас включи мозги.

Но он не мог так просто успокоиться. Мадж видела, как в нем происходит борьба, и все-таки благоразумие взяло верх.

— Если слова не помогут, я сломаю ему шею!

— Иди.

Тай знал, что у него мало времени, и заранее придумал, что скажет. Проиграв гейм всухую, Эшер села на стул. Она не заметила, что Тай ждет ее.

— Что с тобой происходит?

Она вздрогнула от его резкого тона.

— Ничего, — вяло ответила она, кажется смирившись с поражением, вытирая капли пота, градом катившиеся по лицу.

— Ты же подносишь ей победу на тарелочке.

— Оставь, Тай.

— Хочешь доставить ему удовольствие наблюдать, как ты бесславно проигрываешь перед четырнадцатью тысячами болельщиков, Лицо?

Он говорил с презрительной злостью, и не было ни намека сочувствия в его голосе, которого она ждала. В ее глазах промелькнуло удивление, потом негодование. Она оживала. Он и добивался этого. Она всегда играла лучше, когда удавалось ее разозлить.

— Никогда не думал, что услышу, что ты сливаешь матч. Но очень похоже на это.

— Иди к черту.

Эшер встала и пошла к задней линии на подачу, перерыв кончился. Никто и никогда не посмеет обвинить Эшер Вольф в том, что она сливает матч. Пока Рейски, не торопясь заняла позицию, Эшер методично сделала несколько пробных ударов мяча о землю. Момент настал. Мяч взлетел высоко в воздух, последовал замах. В этот удар она вложила всю накопившуюся злость, у нее вырвался шумный выдох, похожий на крик, — мяч, перелетев на другую сторону, ударился о корт с такой силой, что от прекрасно очерченной линии поднялось легкое белое облачко мела. Эйс. Эшер как будто не заметила поднявшейся бури на трибунах, на ее лице не отразилось победной радости. Не выразив никаких эмоций, она готовилась к следующей подаче.

Вместе со злостью вернулась воля к победе. Фотограф поймал в объектив ее лицо — решимость и непреклонность читалась в холодных голубых глазах. Все вернулось — скорость, сила ударов, обманные трюки. Соперница, не готовая к отпору, была сломлена. Каждый удар по мячу Эшер проводила как удар по врагу. Но никто и представить не мог, что каждый раз при этом она проклинала Тая. Хотя он прекрасно об этом знал. Пусть ее злость сейчас почувствует на себе Рейски. Зрелище избиения, которому подверглась бедная Рейски, было не для слабонервных. О, не он один любовался сейчас Эшер — все зрители видели эти сильные плечи, длинные стройные ноги, точные, выверенные удары, скорость и грацию. Внешне холодная, а внутри лихорадочное возбуждение и рвущаяся наружу, требующая разрядки энергия. Никто и не догадывался, что это и есть настоящая Эшер, и он любил ее именно такой. Никто не знал, какой она может быть требовательной и одновременно нежной, как загорается и воспламеняется в его объятиях, и, вспоминая их ночи любви, он чувствовал, как по телу пробегает дрожь желания. Она была мечтой каждого мужчины — смесь леди и распутницы. И она была только его женщиной. И ничьей больше.

После того как Эшер ударом с лету чуть не сбила Рейски с ног, Тай не выдержал и оглянулся, отыскивая взглядом Эрика. Улыбка слетела с лица этого денди, и он первый опустил глаза.

А толпа неистовствовала, сопровождая игру овациями. Тай рассмеялся тихо, удовлетворенно и пошел прочь.

Матч завершался. Было ясно, что победа Эшер близка. И этот миг настал. Наконец она с вежливой улыбкой приняла приз — тарелку Уимблдона. И все-таки радость победы не могла победить негодование и злость, которые вызвал в ней Тай, хотя тем самым он снял с нее оцепенение, в которое ее повергла угрожающая улыбка Эрика. Ей хотелось кричать. Она высоко подняла победный трофей Уимблдона, чтобы все могли его видеть. И терпеливо ждала, когда армия репортеров и других представителей прессы отснимет все, что хочет, а потом принимала поздравления, не чувствуя ни малейшей усталости, даже боль в руке как будто отступила.

Наконец, выдержав все формальности до конца, она очутилась в душе, а переодевшись, решила остаться и посмотреть на игру Тая. Хотя она еще пыталась злиться на него, пересиливало восхищение его игрой. Эрик был забыт. Она подождет подходящего момента, чтобы высказать ему все, что думает. Потребовалось пять тяжелых сетов, и Таю торжественно был вручен такой же трофей.

Только после этого Эшер покинула стадион. Вслед неслись восторженные крики и овации в честь победителя Уимблдона.

Тай знал, что Эшер будет ждать его. Вставляя ключ в замок, он понимал, что она сейчас горит нетерпением высказать все, что о нем думает. И был готов. Адреналин все еще бушевал в крови — ни душ, ни массаж не могли усмирить это волнение. Уимблдон всегда действовал на него таким образом. С тех пор как он начал играть, победа именно здесь всегда была его главной целью.

Несмотря на то что мечта давно сбылась, и неоднократно, он чувствовал себя как рыцарь, который возвращался с поля битвы победителем. И его ждала прекрасная дама. Но только она не бросится в его объятия. Она расцарапает ему лицо от злости. Ну и что, он готов и к этому.

Повернув ручку, Тай вошел с улыбкой. Не успел он закрыть дверь, как из спальни вихрем вынеслась Эшер.

— Мои поздравления, Лицо, — сказал он дружелюбно. — Кажется, я получу на балу первый танец с моей королевой.

— Как ты смел так вести себя со мной во время матча? — Глаза ее сверкали, когда она приблизилась. — Как ты посмел обвинить меня, что я сливаю матч?

Он поставил в угол сумку и ракетки.

— А как назвать то, что ты делала?

— Я проигрывала.

— Ты сдалась, — поправил он. — Ты могла с таким же успехом выбросить белый флаг.

— Как ты посмел бросить мне в лицо обвинения, такие чудовищные. — Она хотела его ударить, но он, смеясь, отступил. Ему нравилось, когда она теряла свою знаменитую сдержанность.

— Зато потом ты исправилась, — напомнил он. — Я не мог дать тебе проиграть. — Он ущипнул ее ласково за щеку. — К тому же я не хотел открывать бал с Рейски.

— Ты… просто самовлюбленный и бессовестный… — Она оттолкнула его. — Жаль, что Грималье тебя не побил, как делал это всегда, — солгала она. — Тебе не помешал бы хороший пинок по самомнению. — И повернулась, чтобы убежать обратно в спальню.

Он успел поймать ее за руку и повернул к себе:

— Ты не хочешь меня поздравить?

— Нет.

— Брось, Лицо. — Он ухмыльнулся. — Поцелуй меня.

Вместо ответа, она хотела ударить его сжатым кулаком, но он ловко увернулся и, схватив за талию, прижал к себе.

— Я так люблю, когда ты бесишься, — прошептал он с намеком.

И она, не выдержав, засмеялась:

— Тогда получи сполна, — и не переставала молотить его кулаками, пока он нес ее в кровать. Уложил и прижал своим телом, не давая пошевелиться, но, изловчившись, она с угрозой подняла колено для коварного удара.

— Не рискуй. — Он ловко увернулся.

Она попыталась освободиться, но ее усилия были тщетны.

— Тогда убери руки.

— Хорошо, но только когда с тобой закончу. — И рука его скользнула под блузку.

— Не трогай меня.

— Я просто должен, мне необходимо трогать тебя и любить. — Он улыбнулся, обезоруживая ее своей открытой и все понимающей улыбкой. — Ведь это единственное, что я умею делать хорошо.

Она еще крепилась, давала себе слово не поддаваться, хотя с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Пусть заслужит прощение. Она еще не простила его, надо помнить об этом.

Но он уже почувствовал, что она готова сдаться.

— Твои глаза мечут молнии, когда ты в ярости, и это меня возбуждает. — Он решительно закрыл поцелуем ее рот.

— И все равно ты меня не убедил. Я тебя не прощаю. Уходи, — заявила она воинственно.

— Но мы же еще не занимались любовью. — Он легонько потерся носом об ее нос.

Но она не сдавалась, несмотря на все его старания.

— Этого не будет.

— Хочешь пари? — И одним движением он спустил блузку с ее плеч до талии.

— Тай! — вскрикнула она. — Ты сошел с ума.

— Я хотел это сделать прямо на центральном корте. Будь довольна, что тогда удержался. — И прежде чем она успела опомниться, он разорвал ее шорты. Она была так ошеломлена, что даже не шелохнулась. — Что-то не так? — невинно спросил он и накрыл рукой ее грудь.

— Тай, зачем рвать одежду?

— Но я уже порвал. — Он легко провел рукой по ее животу. — Хочешь, порви мою?

— Нет уж. — Кожа у нее покрылась мурашками, она попыталась снова вырваться, но поняла, что это невозможно.

— Ты сердишься.

Она откинула голову назад, насколько это было возможно, и смотрела на него очень серьезно.

— Да, я не просто сержусь, я вне себя от злости.

— Рассердилась как раз настолько, чтобы выиграть. — Он провел губами по ее шее и посмотрел в глаза. — Знаешь, когда я наблюдал, как ты, разозлившись на мои слова, носилась по площадке, я безумно тебя хотел. Я один знаю, что бывает, когда ты утрачиваешь свой хваленый самоконтроль и страсть вырывается наружу.

Она молчала, позволив ему ласкать свою грудь и уже не сдерживая вздохов удовольствия. Но еще не хотела сдаваться.

— Ты не имел права говорить, что я сливаю матч.

— Я не утверждал этого, просто предположил.

Она вдруг увидела в его глазах нечто такое, от чего перехватило дыхание.

— Ты думаешь, я мог позволить ему уничтожить тебя у всех на глазах и наблюдать спокойно со стороны? Никто не может, не смеет прикасаться к тебе, ни один мужчина на свете, никто — кроме меня.

Его поцелуй заглушил дальнейшие протесты.

Эшер всегда поражало, что Тай, в отличие от других спортсменов, умудрялся даже в вечернем костюме излучать просто первобытную сексуальность. Строгий консервативный стиль одежды, светская обстановка никак не могли лишить его притягательной мужественности, столь ценимой женщинами. Материя прикрывала сталь мышц, но не могла скрыть темперамент, он никогда не старался выдавать себя за светского человека и оставался парнем с окраин Чикаго, выбившимся в люди только благодаря упорству и таланту. Он никогда не изображал из себя чемпиона. Именно эта естественность и привлекала Эшер. В зале, полном элегантно одетых, с безукоризненными манерами мужчин и женщин, он выделялся искренностью и простотой общения, и она обожала его, чувствуя, что принадлежит ему вся целиком.

Бал Уимблдона был традиционен, как и сам турнир. Музыка, свет, блеск, вкус, драгоценности — все впечатляло, но Эшер, хотя и была героиней этого бала, не могла дождаться, когда же он наконец закончится. Ругая себя за нетерпение, она делала вид, что слушает очередного партнера и отвечала невпопад. Раньше она была в восторге от этих балов, а сейчас ей хотелось одного — скорее очутиться наедине с Таем и вдвоем отпраздновать победу за бутылкой вина. Только он и она. Эшер через головы танцующих отыскала его взглядом и, встретившись с ним глазами, поняла мгновенно, что их мысли совпадают. Ее накрыло теплой волной ожидания и любви.

— Вы прекрасно танцуете, мисс Вольф.

Она улыбнулась:

— Благодарю.

Она пыталась вспомнить имя партнера, но не могла.

— Я был большим поклонников вашего отца. — Мужчина взял ее под локоть и повел с танцевального круга. — Золотой мальчик тенниса, — он дружески потрепал ее по руке, — я помню его в те времена, когда вы еще не родились на свет.

— Уимблдон всегда был его самым главным турниром. Он любил весь этот блеск и значимость, собрание знаменитостей. Папа любил традиции. И все эту помпу, — добавила Эшер с улыбкой.

— Посмотреть на следующее поколение приятно для души. — Мужчина церемонно поднес ее руку к губам. — Всего наилучшего, мисс Вольф.

— Джерри! — К ним устремилась дама с величественной осанкой, в великолепной шелковой парче. — Как поживаешь, давно тебя не видела.

Леди Мэрроу, сестра Эрика Уикертона, как всегда, демонстрировала верх элегантности. У Эшер сразу заледенела спина.

— Люси, какая встреча! — Партнер Эшер склонился в поклоне.

Леди Мэрроу протянула ему руку и, когда он почтительно коснулся губами кончиков пальцев, бросила короткий взгляд на Эшер.

— Джерри, тебя давно ищет Брайен, чтобы поздороваться.

— Что ж, если леди простят меня…

И Джерри растворился в толпе.

Избавившись от него, Люси посмотрела на бывшую невестку:

— Эшер, ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, Люси.

Люси беглым взглядом оценила ее наряд, неброский, но элегантный, и подумала, что сама выглядела бы в этом нелепо. Но Эшер идут пастельные тона и простые линии.

— И как я слышала, твоя личная жизнь наладилась.

Эшер недоуменно приподняла бровь:

— Пожалуй. А как у тебя?

— Я бы хотела поговорить с тобой, хотя место не очень подходящее. — Люси осторожно огляделась, не слышит ли их кто-нибудь. — Так вот, я давно кое-что хотела сказать тебе. — Эшер замерла в ожидании, а Люси продолжала: — Я люблю своего брата. И знаю, что этого нельзя сказать о тебе. Но, надо признать, ты вела себя безукоризненно за годы вашего брака, в отличие от Эрика. Он явно не платил тебе той же монетой.

Эшер была поражена такими откровениями:

— Люси…

— Я люблю брата, но я не слепая. Хотя всегда буду на его стороне.

— Я понимаю.

Люси долго изучала ее лицо, потом вздохнула:

— Я не поддержала тебя в то время, когда тебе было трудно. И хочу принести, хотя и запоздало, свои сожаления.

Тронутая до глубины души, Эшер взяла ее руку.

— В этом нет необходимости. У нас с Эриком ничего не получилось.

— Но, знаешь, я часто задавала себе один вопрос: почему ты вышла за него? — Люси не сводила с Эшер внимательного взгляда, как будто искала ответ. — Сначала я подумала, что тебя привлек титул, но это было не так. Что-то произошло между вами, буквально через два месяца после свадьбы. — Она заметила промелькнувшую тень в голубых глазах. — Подумала, что у тебя появился любовник. Но к тебе не было претензий, чего нельзя было сказать об Эрике, чье поведение бывало просто вызывающим. А потом я поняла. В твоей жизни существовал только один мужчина. — Взгляд Люси нашел кого-то в толпе, и Эшер не надо было даже смотреть в ту сторону, чтобы понять — Люси, конечно, смотрела на Тая.

— И это ранило Эрика.

— Эрику не надо было жениться на тебе. — Люси вздохнула, она пыталась быть снисходительной к брату. — Нашему Эрику всегда хотелось иметь то, что ему не может принадлежать. Я бы не стала сейчас заводить разговор об этом, но должна исправить ошибку и сказать хотя бы сейчас — я желаю тебе счастья.

Эшер порывисто поцеловала ее в щеку:

— Спасибо, Люси.

Люси снова с улыбкой взглянула в сторону Тая:

— Твой вкус, Эшер, всегда был уникален. Я тебе завидую, хотя сама на такое не была бы способна. А теперь я должна присоединиться к Брайену.

Она повернулась, чтобы уйти, но Эшер удержала ее за руку.

— Если я напишу тебе, ты мне ответишь?

— Я буду рада. — И леди Мэрроу отошла, шелестя шелком и сверкая драгоценностями.

Эшер с улыбкой подумала, как она была права — именно Уимблдон явился поворотной точкой в ее судьбе. Еще одним сожалением меньше. И она стала ближе к пониманию, кто же она и чего хочет от себя и от жизни…

Почувствовав на плече знакомую руку, Эшер обернулась к Таю.

— Кто это был?

— Старый друг. — Она погладила его по щеке. — Потанцуешь со мной? Хочу удержать тебя рядом до тех пор, пока мы наконец не останемся одни.

Глава 9

Эшер постепенно оттаяла, раскрепостилась, и, как только давление прессы прекратилось, окончательно спало и нервное напряжение, она полностью успокоилась. Она уже не боялась, или почти не боялась, показаться слишком разговорчивой или сказать лишнее. Хотя и хранила секреты. Перед поездкой в Австралию она объявила себе мораторий на принятие каких-либо радикальных решений. Пусть проблемы подождут. Она просто будет наслаждаться своим счастьем. А счастье — это Тай и теннис.

У нее сохранились приятные воспоминания об Австралии, там случались и победы, и поражения, но всегда был хороший теннис. Люди там очень доброжелательные и простые, что особенно приятно после чопорной Англии. Австралийцы помнили красавицу Эшер — Лицо Тенниса и приветствовали ее с радостью. Впервые она поняла, что победы не так уж и важны, надо просто наслаждаться жизнью.

Все давно заметили в ней перемены. Она часто улыбалась, охотно поддерживала компанию. Хотя ее игра не стала менее агрессивной и сосредоточенной, исчезло излишнее напряжение.

Ранним утром, с первого ряда трибуны, Тай наблюдал за ее тренировкой, к тому времени закончив свою, которая длилась два часа. Вытянув ноги, удобно откинувшись на спинку скамьи, он наблюдал за Эшер сквозь темные солнечные очки. Она стала играть еще лучше, чему способствует отличная физическая форма. Он помнил, какое значение она придавала физической подготовке, ей недостаточно было стратегии и опыта, за счет которых можно выиграть, она считалась и была прекрасной спортсменкой. Он смотрел, как она, подбежав к сетке, ответила резаным ударом сверху. Пожалуй, после трехлетнего перерыва она стала играть намного жестче.

Но что-то не давало ему покоя, какая-то мысль не оставляла его, засела в мозгу, хотя он гнал ее. Он нахмурился — сейчас не время и не место. Но вопросов к Эшер становилось все больше, они копились, не находя ответа, и это отравляло ему жизнь. Впрочем, понимая, что она сейчас не хочет никаких объяснений и просто наслаждается жизнью, он уступал. Что ж, он подождет. Но когда сезон закончится, он получит ответы на все вопросы сразу.

До него донесся ее смех — такой волнующий, счастливый, и сразу его лоб разгладился. Он расслабился, отпил холодного сока и огляделся.

Уимблдон был его любимым стадионом, но здесь ему больше нравилось травяное покрытие. Оно было плотным и твердым и обеспечивало скорость. Несмотря на конец сезона, когда все покрытия становились изношенными, здесь оно сохраняло прекрасный вид. Выдерживало даже ливни. Настоящее сокровище для скоростных и агрессивных игроков.

Он стал снова наблюдать за Эшер. Она была идеально готова, как и он. И даже более того — наслаждалась игрой. И какие бы недомолвки, вопросы между ними ни оставались, они не могли сейчас разрушить то счастье, которое оба испытывали.

Увидев, что тренировка заканчивается, Тай спрыгнул на корт.

— Как насчет быстрой небольшой игры?

Мадж взглянула на него, продолжая упаковывать ракетки:

— Забудь, стрелок.

Тай выхватил у нее ракетку и стал катать мяч по сетке.

— Дам фору в несколько очков.

Мадж фыркнула, отобрала ракетку и мяч.

— Задай ему жару, Эшер, — предложила она. — Преподай ему хороший урок.

Эшер задумчиво на него посмотрела:

— Ладно.

— Твоя подача.

Она подождала, пока он займет выжидательную позицию, держа в руке два мяча. Потом улыбнулась:

— Давно это было, а, Старбак?

— Последний раз тебе не удалось даже довести до конца первый гейм. — И, подмигнув Мадж, Тай спросил: — Уверена, что не хочешь форы?

Эшер ответила мощным эйсом. Он подарил ей удивленный и восхищенный взгляд. Снял очки и передал Мадж.

— Неплохо, Лицо.

Он проследил за траекторией второй подачи. И послал мяч в дальний угол почти в линию. Ему доставляло удовольствие смотреть, как она бежит, чтобы успеть. Хотя замах снизу был ограничен, удар она направила с большой точностью. Он мгновенно переместился для ответа. Последний раз, когда они играли, он легко выиграл, хотя даже поддавался.

Теперь удар был направлен прямо в него, он увернулся, принял и снова послал к задней линии, а когда она добежала и ответила, подкрутив, легонько перебросил, и мяч упал около самой сетки.

— 15:0. — Демонстративно подавив зевок, он пошел обратно к задней линии.

Прищурившись, она подала. Конечно, он гоняет ее по площадке, тренируя на скорость и выносливость. Понимая, что ей не сравниться с ним по мощи ударов, она применила уловки, чтобы сбить его воинственный настрой. Они долго обменивались ударами, мяч в равномерном ритме долго перелетал с одной стороны на другую, сопровождаемый свистом ракеток. И, почувствовав, что он расслабился, она поменяла тактику и резко ударила с лета.

— Становишься коварной.

— Становишься медленным, ветеран, — сладко пропела она.

Он послал мяч по диагонали, и она не успела подбежать, после отскока мяч улетел на трибуну. Она тихо выругалась.

— Ты что-то сказала?

— Тебе послышалось. — Недовольная своей несдержанностью, Эшер отвела назад волосы и, готовясь подавать, взглянула на Тая. Его глаза были устремлены не на мяч, а на ее губы.

Все средства хороши. Она с лукавой улыбкой облизнула губы кончиком языка и, сделав длинный замах, картинно потянулась всем телом. Он явно отвлекся и не успел принять мяч.

— Готов? — спросила она мило, потом повернулась спиной, чтобы подобрать мяч, медленно наклонилась и не торопилась выпрямляться, чувствуя его жадный взгляд на своих длинных ногах. Обтерев руку о бедро, подошла к линии и повторила: — Готов?

Он кивнул, не отводя глаз от ее груди. А когда спохватился, то увидел в ее глазах откровенный призыв. Сердце скакнуло и забилось в бешеном ритме.

Он невнимательно принял подачу, и сразу последовало наказание — удар с лету поставил точку.

Эшер с победным видом рассмеялась, подходя к сетке:

— Твоя игра что-то разладилась, Старбак.

Ему хотелось придушить ее, но пересилило другое желание.

— Жульничаешь? — пробормотал он.

Она широко раскрыла глаза:

— О чем это ты? — и не успела договорить, потому что, подойдя вплотную, он схватил ее в объятия и накрыл смеющийся рот поцелуем. Ракетка выпала у нее из руки, и, мгновенно растаяв, она сама обняла его за шею.

— Скажи спасибо, что я не воспользовался прямо здесь твоей слабостью, — оторвавшись от ее губ, угрожающе произнес он.

— Чему тут радоваться? — Она лукаво подняла глаза. Голова кружилась. Каким удивительным образом его поцелуй на нее действует!

Не выпуская ее, он снова пригрозил:

— Не стоит меня искушать.

— Я тебя искушаю?

— Проклятье, Эшер, ты прекрасно знаешь, как я на тебя реагирую:

Голос его дрогнул, что доставило ей удовольствие. Он так же уязвим перед ней, как и она перед ним. Они равны.

— Знаю, но никогда до конца не могу в это поверить, — прошептала она.

Он терял голову, кровь, пульсируя, шумела в ушах. Тай понимал, что пора остановиться.

— Ты соблазняла меня всякими фокусами, зная мою слабость к тебе.

— Тебе показалось.

— Ты специально устроила представление, когда поднимала мяч с земли.

Она сделала вид, что задумалась.

— Почему? Я видела, как Чак поступал точно так же, когда играл с тобой. Какая разница?

И охнула от неожиданности, когда он поднял ее над сеткой и перенес на свою сторону.

— В следующий раз ты так легко не поймаешь меня на крючок, Лицо. — Он быстро поцеловал ее и поставил на землю. — Даже если разденешься догола, я и глазом не моргну.

Эшер прикусила нижнюю губу.

— Спорим? — И, весело рассмеявшись, убежала, прежде чем Тай шутливо успел хлопнуть ее ракеткой по заду.

В раздевалке было малолюдно. Народ уже разъезжался, турнир шел к концу, все меньше претендентов оставалось на поле боя. Эшер подумала о своей игре сегодня с неизвестной ей, но уже заставившей о себе говорить молоденькой звездочкой, которая перепрыгнула со сто двадцатого места в мировом рейтинге на сорок третье за один год.

Эшер собиралась на этот раз выиграть Большой шлем. И ничто не могло ее остановить и испортить настроение.

Она помахала закутанной в полотенце Тии Конвей, когда австралийка вышла из душа. Обе знали, что им неминуемо придется встретиться в конце турнира. Где-то раздавался смех и шум воды.

Эшер начала раздеваться и вдруг заметила Мадж. Та сидела в углу раздевалки, бледная, на лбу выступили капельки пота. Эшер, подбежав, встала перед ней на колени:

— Мадж?

Медленно открыв глаза, Мадж вздохнула:

— Кто у вас победил?

— Я. Но я сжульничала.

— Умная девочка.

— Мадж, что с тобой? Господи, у тебя руки как лед.

— Ничего особенного, не волнуйся. — Слабо улыбнувшись, Мадж вытерла мокрый лоб. — Сейчас все пройдет.

— Ты заболела? Давай я сейчас кого-нибудь позову…

— Нет, все уже прошло. Почти.

— Ты ужасно выглядишь. Тебе надо к доктору. — Эшер вскочила, но Мадж остановила ее, схватив за руку:

— Я уже была у доктора.

У Эшер в голове вихрем пронеслись самые кошмарные прогнозы, и она, не скрывая ужаса, взглянула на подругу широко открытыми глазами.

— Господи, Мадж, что он сказал?!

— Дорогая Эшер, я не больна, просто беременна.

Эшер застыла от неожиданности, потом опустилась на скамейку рядом без сил.

— Беременна!

— Ш-ш-ш-ш. — Мадж быстро оглянулась по сторонам. — Я хочу пока сохранить это в секрете. Но проклятая волна тошноты накатывает в самое неподходящее время. — Она глубоко вдохнула несколько раз и прислонилась спиной к стене. — Но есть и хорошая новость — это скоро пройдет.

— О, Мадж… Не знаю, что и сказать…

— Как насчет того, чтобы просто поздравить меня?

Покачав головой, Эшер сжала обе руки подруги.

— Скажи, ты этого хотела?

— Ты что, шутишь? — Мадж засмеялась и прислонилась к плечу Эшер. — Может быть, сейчас у меня и не очень счастливый вид, но внутри все дрожит от счастья. Никогда и ничего я так сильно не хотела в жизни. — Она помолчала, потом тихо заговорила: — Знаешь, когда мне было двадцать, я ни о чем не могла думать, только о том, чтобы стать номером один. И это было так здорово. Я выигрывала много раз и здесь, и Уимблдон, и все остальные турниры. В двадцать восемь я встретила Дина. Но была все еще полна амбиций. Я не хотела выходить замуж, но и терять его тоже не хотела. Хотя уже не могла жить без него. И вот однажды я проснулась утром в госпитале с дикой болью в ноге и вспомнила, что мне уже тридцать два. Я уже выиграла почти все, что было возможно, но в моей жизни чего-то не хватало. Что-то было упущено. Лучшие годы своей жизни я была в разъездах, переезжала с одного корта на другой, из одной части света в другую, все эти турне, братство чемпионов, выставки знаменитостей, да тебе все это известно. И до моего Дина ничего, кроме тенниса, не существовало в моей жизни. Даже после встречи с ним, теннис еще долго оставался самым важным для меня.

— Ты — мировая знаменитость, — сказала тихо Эшер.

— О да. — Мадж снова засмеялась. — И я горжусь собой, мне это нравится. Но знаешь что? Когда я взглянула на снимок племянника Тая, мной вдруг овладело дикое желание иметь ребенка. Я хочу ребенка, от моего Дина, больше, чем тарелку Уимблдона. Разве не дикость?

Обе молчали, обдумывая это заявление.

— Это мой последний турнир, и хотя эта мысль для меня болезненна, я собираюсь скорее вернуться домой и начать вязать пинетки.

— Ты понятия не имеешь, что это такое.

— Ну, Дин свяжет. Я буду сидеть рядом и распухать. — Мадж улыбнулась Эшер и вдруг заметила слезы на ее глазах. — Эй, что это такое?

— Я так счастлива за тебя, — пробормотала Эшер. Она вспомнила, с каким чувством узнала о своей беременности — сначала страх, потом радость, потом… падение и боль. И все кончилось.

— Ты что-то не выглядишь радостной, — заметила Мадж.

— Нет, что ты! — Эшер обняла подругу и прижала к себе. — Береги себя и будь очень осторожна:

— Конечно. — Мадж насторожилась, в душу закрались сомнения. — Эшер, ты… Что-то случилось, когда ты вышла за Эрика?

Эшер выпустила ее из объятий. Потом тихо сказала:

— Не сейчас. Когда-нибудь мы поговорим об этом. А как Дин отнесся к новости?

Мадж смотрела на нее долгим испытующим взглядом. Но не стала настаивать.

— Мой Дин так обрадовался, что хотел немедленно объявить в «Мире спорта», но я уговорила его подождать, пока не закончится турнир и сама не заявлю об официальном уходе.

— Но не обязательно покидать теннис, Мадж. Можешь сделать перерыв на год, два, как делают другие.

— О нет, я собираюсь уйти победителем. Пока я еще ракетка номер пять. Приехав домой, наконец освою пылесос.

— Поверю, когда увижу.

— Ты и Тай будете приглашены на первый ужин, который я приготовлю сама.

— Отлично. — Эшер поцеловала Мадж. — Мы захватим на всякий случай антацидное средство.

— Это будет некрасиво с вашей стороны, но предусмотрительно. Эй, Лицо, — вдруг сказала Мадж, — мне неловко об этом говорить, — ее взгляд стал вдруг беззащитным, как у юной девушки, — но я боюсь до чертиков. Мне уже стукнет тридцать четыре, когда ребенок должен будет появиться на свет. А я понятия не имею, как сменить памперс.

Эшер взяла подругу обеими руками за плечи и крепко расцеловала.

— Ты же у нас великий чемпион, ты не забыла?

— Ну да, но что толку? Что я знаю, например, о ветрянке? — со страхом сказала Мадж. — Дети ведь болеют обязательно ветрянкой. И потом разные вещи…

— Например, будущие мамаши беспокоятся, сами не понимая о чем, — закончила Эшер. — Ты уже вступила в сообщество озабоченных мамочек.

— Ты права, — с довольным видом согласилась Мадж и встала. — Я буду хорошей мамашей.

— Ты будешь потрясающей мамой. А теперь пойдем в душ. У тебя парная игра сегодня.

Со смешанным чувством Эшер поднималась к себе в номер ближе к вечеру. Она без труда выиграла у юного дарования из Канады в два сета: 6:2 и 6:0. Не было никаких сомнений в том, что никогда еще она не играла с таким блеском. Но сейчас ее мысли были далеко. Она все еще не могла перестать думать о Мадж, и это вызывало воспоминания о своей неудачной беременности.

Как поступил бы Тай, узнав правду? Принял бы ее или стал проклинать, как Эрик, обвиняя в предательстве и вероломстве? Теперь, когда они получили свой второй шанс, захочет он брака и детей? Как тогда сказала Джесс? В тот памятный и страшный день? «Тай — вольная птица, и ни одна женщина его не удержит».

Но Эшер надеялась его удержать и, несмотря на свои прежние клятвы самой себе, вновь стала надеяться.

Она любила его так сильно, такой всепоглощающей любовью, что не мыслила уже жизни без него. Возможно, потому, что однажды уже носила его ребенка под сердцем, она снова мечтала об этом.

Но кто может приручить комету? И надо ли стараться? Он ведь был той летящей звездой — скорость и свет. Он не был принцем, который в конце сказки сядет на королевский трон. Он всегда будет стремиться завоевать очередной приз. Очередную женщину… Неужели Джесс права?

Эшер убеждала себя думать о сегодняшнем дне, не заглядывая в будущее. Сегодня они вместе. И только тот, кто прошел через страдания и несчастливый союз, как она, может оценить совершенство их отношений. Если раньше она могла принять счастье как должное, то сейчас понимала его хрупкость и поэтому особенно ценила. Она купалась в любви, наслаждалась жизнью и не собирается все испортить.

Она открыла ключом дверь номера и остановилась разочарованная. Тая там не было. Если бы он спал в соседней комнате, она бы сразу почувствовала. Она безошибочным чутьем всегда знала, что он рядом. Бросив на пол сумку, она подошла к окну. Было еще светло, солнце только начинало клониться к закату. Может быть, они сегодня пойдут погулять по ночному Мельбурну и зайдут в один из маленьких уютных клубов, где громкая музыка и смех. Ей хотелось танцевать.

Сделав в тишине несколько па, Эшер тихо рассмеялась. Да, она хочет сегодня танцевать и отпраздновать и за Мадж, и за себя. С ней рядом мужчина ее мечты, которого она любит. Стоит подумать над нарядом на вечер. Она наденет что-нибудь очень сексуальное. Открыв дверь в спальню, Эшер остановилась как вкопанная.

Воздушные шары. Красные, желтые, голубые, розовые и белые. Наполненные гелием, легкие, они плавали под потолком, и с них свисали разноцветные ленты. Дюжины и дюжины шаров — круглых, овальных, удлиненных. Как будто отсюда спешно уехал цирк, оставив после себя памятные сувениры. Она схватила за длинную ленту один шар и притянула к себе.

Шары парили в три слоя, их было, наверное, не меньше сотни. Эшер рассмеялась, счастливая. Кто еще мог придумать такое? Кто потратил бы свое время на выдумки и разноцветные шарики для своей любимой? Цветы, драгоценности — это слишком банально для Тая Старбака. Она сама готова была воспарить от счастья.

— Привет.

Она повернулась — Тай стоял в дверях и смотрел на нее в ожидании. Она бросилась в его объятия, чуть не сбив с ног, прыжком повисла на нем, обвила руками шею, а ногами талию, повторяя:

— Ты сумасшедший, ты абсолютно ненормальный… — И стала покрывать поцелуями его лицо, потом припала долгим поцелуем к губам.

Он запротестовал.

— Я? Это ты ненормальная — стоишь здесь одна в окружении шариков и смеешься.

— Это лучший сюрприз в моей жизни!

— Лучше, чем полная ванна роз? Она ответила со счастливым смехом:

— Даже лучше, чем полная ванна роз!

— Я подумал было о бриллиантах, но это скучно, мне хотелось тебя развеселить. — Он донес ее до кровати, куда оба свалились со смехом.

— Бриллианты не плавают в воздухе. — Она посмотрела на потолок.

— Правильно замечено. Что будем делать сегодня вечером?

— Так, есть пара идей. — Она отпустила шарик на волю, он взмыл и присоединился к своим собратьям.

— Тогда давай воплотим обе. — Его поцелуй был полон нетерпения. — Не представляешь, как я ждал этой минуты, не мог дождаться, когда останусь с тобой вдвоем, а день был такой длинный. Когда сезон закончится, мы найдем с тобой необитаемый остров, или пустынную планету, или другое подобное место и останемся там абсолютно одни.

— Согласна, — прошептала она, касаясь губами его губ.

Страсть кипела в них, Тай чувствовал, что Эшер хочет его так же сильно, если не сильнее. Она всегда была так нежна с ним, а в такие моменты ее нетерпение только подхлестывало его и без того бурный темперамент. Одежда полетела в разные стороны, срываемая дрожащими нетерпеливыми руками. Шары наверху пришли в движение, колеблемые невидимыми струями воздуха, исполняя радостный танец. Победный дух сегодняшнего удачного для обоих дня еще не оставил их и будоражил кровь. Тела пахли одинаково — шампунем и мылом после душа на корте. Он не мог отличить вкус своих губ от вкуса ее губ, они казались одним целым.

Ничто не разделяло обнаженных любовников, и они предавались ласкам, зная друг друга до мелочей: все слабости и уязвимые места. Стоны возбуждали, ласки становились все откровеннее. Не выдержав, Эшер выгнулась в его руках, и в этом движении было одновременно предложение и требование. Чувствуя подъем, необыкновенную силу влечения, как будто земные силы вливались в него, наделяя любовной сверхмощью, Тай в этот момент даже испугался, что необузданностью и физической силой может причинить Эшер боль, но она уже притянула его к себе, шепча что-то бессвязно и умоляюще.

И развеяла все его сомнения, когда приняла его в себя. Он почувствовал всю ее нежную податливость, пылкость и нетерпение. Казалось, безумию не будет конца. Все барьеры исчезли, последние мысли о благоразумии растворились, он выкрикнул ее имя, и оба одновременно вознеслись к высшей точке блаженства.

Потом, лежа обессиленный на ее груди, он лишь вяло подумал, что ей тяжело, но не мог сдвинуться с места. Эшер лежала неподвижно, как будто не замечая его тяжести, глядя в темный потолок. Она думала о том, что каждый раз их секс отличается новизной и не повторяется; иногда они занимались любовью весело, иногда нежно, иногда секс озарялся яркой вспышкой неудержимой страсти. На этот раз они как будто подошли к грани безумия, превзойдя самих себя в изобретательности и ненасытности. Может быть, они созданы друг для друга, идеально подходят друг другу физически, и поэтому их любовь так глубока и уникальна. Почему-то эта мысль показалась пугающей.

— О чем ты думаешь?

— Я думала, что каждый раз у нас получается иначе.

Он, улыбаясь, поцеловал ее грудь.

— Конечно, мы же с тобой таланты. Особенно я. — Ты читала о моих способностях? Всем это давно известно.

Она нежно потрепала его за волосы.

— Не позволяй прессе забивать тебе голову, Старбак. Тебе еще надо одержать ряд побед, чтобы дотянуться до Большого шлема.

Он погладил ее по бедру.

— И тебе тоже, Лицо.

— Я так далеко не загадываю. Разве только на одну игру. — Ей сейчас не хотелось думать ни о корте Форест-Хиллз, ни о Штатах. И вдруг она сказала: — Мадж беременна.

— Что?! — встрепенулся Тай.

— Мадж беременна, — повторила Эшер. — Но она хочет сохранить это в секрете до конца австралийского турнира.

— Будь я проклят! Вот так старушка Мадж!

— Она всего на год старше тебя. — Эшер горячо вступилась за подругу.

— Брось, я любя. Ну и как она себя чувствует?

— О, она в восторге, хотя и боится. И еще — она хочет бросить теннис.

— Мы закатим ей такую прощальную вечеринку! — Тай перекатился на спину и притянул Эшер к себе.

Она облизала вдруг пересохшие от волнения губы, прежде чем заговорить.

— Скажи, а ты когда-нибудь думал о детях? Ведь трудно совмещать семью и профессиональный спорт.

— Но некоторые тем не менее прекрасно совмещают.

— Но это бесконечные разъезды, турниры, тренировки. Для семьи не остается времени.

Тай хотел возразить, но вовремя вспомнил детство Эшер. Кому, как не ей, знать, что такое расти в семье чемпиона. Ребенок заставит ее на некоторое время покинуть спорт. Тем более что она уже потеряла три года. Он отбросил мысль о детях как пока несбыточную мечту. В конце концов, у них еще есть время.

— Послушай, не забивай себе голову, тебе предстоят такие ответственные игры, — сказал он как можно беспечнее. — Все, о чем ты должна сейчас думать, — это о тактике и стратегии игры.

Она пробормотала что-то похожее на согласие, уставившись перед собой неподвижным взглядом.

На рассвете Эшер проснулась, почувствовав, как что-то гладкое скользит по щеке. Она подняла руку, не открывая глаз, и отмахнулась. Но оно вернулось. Жалобно простонав, она открыла глаза.

И в сереньком свете раннего утра увидела контуры шаров. Некоторые висели у потолка, некоторые чуть ниже, остальные рассыпались по кровати и покрывали пол. Она долго смотрела на них непонимающим взглядом, потом попыталась согнать с себя шары, но они лениво всплывали и возвращались на место.

Вспомнив о сюрпризе, Эшер повернула голову и увидела, что Тай тоже весь покрыт шарами. Она засмеялась, потом, зажав рот рукой, села. Он лежал на животе, зарывшись лицом в подушку. Она согнала красный шар с его головы. Тай не пошевелился. Она нагнулась и стала тихонько целовать его ухо. Он пробормотал что-то недовольно и отодвинулся. Эшер приподняла бровь и приняла вызов.

Сначала отвела с затылка длинные пряди и начала целовать шею.

— Тай, — прошептала она, — посмотри, мы не одни.

Почувствовав сквозь сон ее ласку, он лег на бок и, потянувшись, притянул ее к себе. Эшер подсунула ему под руку шар. Он открыл затуманенные сном глаза.

— Какого черта… что это значит?

— Мы окружены, — прошептала она, — они повсюду.

Когда он привстал на локте, с полдюжины шаров поднялись с пола и поплыли в воздухе. Он потер ладонями лицо, сказал: «Господи», снова лег и закрыл глаза.

Она не дала ему заснуть.

— Тай, уже утро.

— Угу…

— У меня в девять ток-шоу.

Он зевнул и похлопал ее пониже спины.

— Желаю удачи.

Она поцеловала его влажным и звучным поцелуем в губы.

— Но у меня есть два часа перед уходом.

— Ладно. Все в порядке, собирайся, ты меня не потревожишь.

Спорим? Пальцы пробежали по его бедру.

— Может быть, я еще полежу.

— Ладно.

Она легла на него сверху и губами скользнула по шее и груди.

— Я тебе не мешаю?

— Хмм?

Она потерлась грудью о его сильную грудь, покрытую мягкими волосами, пробормотала:

— Мне холодно, — и прижалась бедром к бедру.

— Выключи кондиционер, — предложил Тай.

Эшер, недовольно хмурясь, приподняла голову. И встретила его смеющийся взгляд, в глазах не было и следов сна. Тогда она скатилась с него, отвернулась и натянула на себя простыню, спиной чувствуя его довольную ухмылку.

— А вот так теплее? — Он обнял ее и прижался всем телом. Она, вместо ответа, пожала плечами. — Теплее? — настаивал он, потом положил руку ей на грудь и сразу почувствовал ответную реакцию.

— Я замерзаю, — сказала она, — кондиционер включен на полную мощность.

Он поцеловал ее в шею.

— Я сейчас выключу.

Он встал, выключил установку и обернулся. Шутка замерла на его губах. У него перехватило дыхание. В призрачном утреннем свете она лежала обнаженная, в окружении разноцветных шаров. Огромные глаза, светлые разметавшиеся волосы, на губах лукавая, вызывающая улыбка. Ее кожа матово блестела и отливала золотом. Он почувствовал, как желание с новой силой вспыхнуло в крови.

Он пошел к ней, и она протянула руки ему навстречу.

Глава 10

— Эшер, каково это — быть всего в трех шагах от выигрыша Большого шлема.

— Пытаюсь об этом не думать.

— Ты снова победила в четвертьфинале Стейси Кингстон, теперь счет 0:5 в твою пользу. Это внушает уверенность?

— Стейси — сильный и очень жесткий противник. Я никогда не знаю, кто выиграет, когда выхожу с ней играть.

Эшер сидела на пресс-конференции, положив локти на стол, отвечая на вопросы, чувствуя направленный на нее яркий свет. Перед ней стоял микрофон. Ее спокойный голос уверенно достигал самых отдаленных углов большого зала. На ней были спортивный костюм и кеды. Волосы влажными волнами обрамляли лицо. Ей почти не дали времени после игры, она едва успела принять душ после матча в Форест-Хиллз, поспешив на наспех собранную пресс-конференцию. Нацеленные со всех сторон камеры отслеживали каждое ее движение, каждое выражение лица. Один из репортеров торопливо записывал в свой блокнот, что Эшер не красит губы и на ней нет ни одного украшения.

— Эшер, ты ожидала, что твое возвращение будет таким успешным?

На ее лице мелькнула усмешка, чего она не позволяла себе еще два месяца назад.

— Я много тренировалась, — просто ответила она.

— Ты все еще качаешь мускулы?

— Каждый день.

— Ты как-то изменила свой стиль?

— Несколько приемов стали более жесткими. — Из всех собравшихся здесь она одна знала, как изменилось ее отношение к прессе. Она больше не испытывала прежнего напряжения, не ждала подвоха, не боялась опасности. — Я значительно усовершенствовала подачу, — продолжала она, — и мой процент эйсов стал гораздо выше, чем был три года назад.

— Ты часто играла за время отсутствия?

— Не очень.

— Твой отец снова будет твоим тренером?

Эшер помолчала, прежде чем ответить.

— Официально нет. — Ответ прозвучал уклончиво.

— Ты приняла предложение журнала «Элегантность»?

Эшер заправила прядь за ухо.

— Новости быстро разносятся, — обронила она под одобрительный смех. — Я еще не решила. Сейчас меня больше волнует Открытый чемпионат США.

— Кого бы ты выбрала для финала?

— Мне еще надо дойти до финала, а для этого победить в четверть- и полуфинале.

— Тогда кого ты считаешь самым сильным соперником?

— Конвей. — Она ответила не задумываясь. Последняя дуэль с Конвей все еще была свежа в памяти. Три изматывающих сета, три раза счет становился равным, игра длилась два часа. — Тия Конвей сейчас самый сильный игрок среди женщин.

— Почему ты так считаешь?

— У Тии удивительное чутье, скорость и сильнейшая подача.

— Но тем не менее ты ее каждый раз побеждала в этом сезоне.

— Но это было нелегко.

— А что ты думаешь о мужских соревнованиях? Будут в этом году на Открытом чемпионате США участвовать два победителя Большого шлема?

— Кто-то здесь уже упоминал, что еще осталось сыграть три матча, хотя я уверена, что, если Старбак продолжит играть в таком же стиле, как играл весь сезон, никто не сможет его побить, особенно на траве, где он особенно хорош.

— Твое мнение зависит от личного чувства?

— Я руководствуюсь независимой статистикой, — возразила Эшер, — ничего личного.

Она поднялась, прекратив тем самым пресс-конференцию. Репортеры еще пытались выкрикивать вопросы, но Эшер, наклонившись к микрофону, извинилась, что вынуждена закончить встречу. Пробираясь к выходу, она увидела Чака.

— Отлично сработано, Лицо.

Эшер вздохнула с облегчением:

— Наконец-то закончила. А ты что здесь делаешь?

— Присматриваю за женщиной своего лучшего друга. — Чак обнял ее за плечи. — Тай не хотел смущать тебя своим присутствием во время твоего тет-а-тет с прессой. И послал меня.

— Да ради бога, о чем ты? Мне не нужен телохранитель.

— Не скажи. — Он подарил ей улыбку рубахи-парня, живущего по соседству. — Тай считает, что пресса может тебя обидеть.

Эшер лукаво улыбнулась:

— И что бы ты стал делать?

— Я бы их быстро поставил на место. — Чак продемонстрировал свои мускулы. — Хотя было искушение позволить им откусить от тебя несколько кусочков после комментария о том, что никто не сможет победить твоего Тая. Ты разве не слышала, что моим именем названа ракетка?

Эшер обняла его за талию.

— Прости, дружище, я не знала.

Чак остановился, положил руки на плечи Эшер и заглянул в глаза. Она пыталась улыбкой вернуть его шутливое настроение, но он остался серьезен.

— Ты знаешь, Лицо, что выглядишь потрясающе.

Она рассмеялась:

— Спасибо. Разве раньше я была хуже?

— Я не имею в виду, что ты стала красивее. Ты всегда была красавицей, и ничего не меняется. Я имею в виду, что ты выглядишь счастливой.

Она пожала его руку, лежавшую на плече.

— Я действительно счастлива.

— Это заметно. И Тай тоже. — Чак немного поколебался, потом решился: — Послушай, не знаю, что произошло между вами раньше, но…

— Чак… — Эшер предостерегающе покачала головой.

— Но, — продолжал он, — я хочу, чтобы ты знала: надеюсь, что на этот раз у вас все получится.

— О, Чак… — Она закрыла глаза и прижалась к его груди. — Я тоже.

— Я просил тебя присмотреть за ней, — раздался притворно грозный голос Тая, — а не обнимать.

— О, не будь таким эгоистом. — Чак взглянул на подошедшего друга. — Нам, второму эшелону, тоже нужна любовь. — Он ухмыльнулся, глядя сверху вниз на Эшер. — Могу я заинтересовать тебя лобстером с шампанским?

— Прости, — она поцеловала его в нос, — но мне кое-кто уже предложил пиццу и дешевое вино.

— Опять низменные вкусы. — Чак отпустил ее, тяжело вздохнул и обратился к Таю: — Мне нужен кто-то завтра утром для разминки.

— О'кей.

— Шесть часов, корт номер три.

— С тебя кофе.

Оставшись одни, они помолчали, пока над головой пролетал самолет. Молчание затягивалось. Такая ситуация возникала между ними время от времени после их возвращения в Штаты. Они пока комментировали ее, но оба знали, что момент выяснения отношений неизбежно наступит.

— Ну, как все прошло? — спросил он.

— Все было легко и просто. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его. — Мне не нужен был телохранитель.

— Я знаю, как ты относишься к пресс-конференциям.

— Как?

— Ну… — Он пальцами расчесал ее влажные волосы. — Слово боишься подойдет?

Она рассмеялась и потащила его к выходу.

— Это слово мне действительно подходило, вернее, раньше подходило. Хотя признаюсь, во время пресс-конференции меня посещала одна пугающая мысль.

— Какая же?

— Что я упаду в голодный обморок. — Она бросила на него искоса взгляд. — Кто-то обещал мне пиццу.

— Ну да, — он ухмыльнулся и обнял ее, — и дешевое вино.

— Ты действительно знаешь, как угодить женщине, Старбак, — прошептала она.

— Мы поедем в «Датч», — заявил он, когда они подошли к его автомобилю.

Через двадцать минут они сидели в уютном маленьком ресторанчике, в воздухе носились ароматы специй, кетчупа и свечей. Из музыкального автомата в углу непрерывно гремел рок. Официантки в кокетливых фартучках с изображением улыбающейся пиццы сновали туда и сюда.

Положив локти на шаткий деревянный столик, Эшер заглянула в глаза Тая:

— А ты знаешь классные местечки.

— Держись за меня, Лицо, — посоветовал он, — завтра я поведу тебя в царство гамбургеров. Получишь свой индивидуальный кетчуп.

Она ласково улыбнулась, и ему захотелось немедленно поцеловать ее. Наклонившись, он так и поступил. Столик угрожающе зашатался.

— Вы готовы заказать? — Рядом остановилась официантка с блокнотом, в глазах ее читалось нетерпение.

— Пицца и бутылка кьянти. — Тай снова поцеловал Эшер.

— Большую, среднюю, маленькую?

— Что именно?

— Пиццу, что же еще? — объяснила официантка снисходительно.

— Среднюю. — И Тай послал ей свою фирменную улыбку Старбака, от которой она испытала легкое потрясение. — Спасибо.

— Кажется, мы получим лучший сервис, — заметила Эшер, глядя, как покачивая бедрами, удаляется официантка.

— Почему? — Тай сделал вид, что не понял намека.

Она посмотрела в его смеющиеся глаза.

— Ладно, обойдешься без комплимента. Твое эго не нуждается в лести, оно и так велико.

Он наклонился ближе, чтобы перекричать музыку.

— Так какие вопросы тебе задавали?

— Как обычно. Упомянули предложение от «Элегантности».

— Ты согласишься?

Эшер пожала плечами:

— Не знаю. Это может быть забавно. И не повредит имиджу теннисной звезды, когда мои фотографии появятся на страницах популярного в стране журнала.

— Ты и раньше снималась.

Она вздернула бровь:

— Ты читаешь модные журналы, Старбак?

— Конечно. Я люблю красивых женщин.

— Я считала, что их рассматривают в журналах другого сорта.

— Какого сорта? — невинно спросил он.

Она пропустила вопрос мимо ушей и вернулась к теннису.

— Они хотят выжать все, что возможно, из Большого шлема.

— Тебя волнует результат?

Он взял ее руку, в который раз подумав, что эта маленькая изящная рука может обладать завидной силой. Как нежна ее кожа по сравнению с его.

— Немного, — призналась она, — становится все труднее думать только о предстоящем матче. А ты? Ты ведь тоже испытываешь определенное давление.

Официантка принесла вино и низко наклонилась, ставя бокалы, многозначительно улыбаясь Таю. К удовольствию Эшер, он ответил ей тем же. Настоящий дьявол для женского пола. И прекрасно это осознает.

— Я всегда думаю только о той игре, что предстоит. — Тай щедро разлил вино по бокалам. — Если думать обо всех играх сразу, то сойдешь с ума.

— Но ты хотел бы выиграть Большой шлем?

Он поднял стакан.

— Еще как. — И ухмыльнулся. — Мартин наверняка уже занес мою будущую победу в актив.

— Удивительно, что он не присутствует на играх. Анализирует их на расстоянии.

— Он приезжает завтра с остальными членами семьи.

Пальцы Эшер стиснули ножку бокала.

— С семьей?

— Ну да. Ма и Джесс приедут точно. Мак и Пит еще под вопросом, но, скорее всего, смогут приехать тоже.

Кьянти было густым и приятно расслабляло. Тай находился в прекрасном расположении духа.

— Тебе понравится Пит, он такой умный мальчишка.

Эшер что-то ответила невнятно, отпивая из бокала. Мартин был три года назад с матерью и сестрой Тая, в тот сезон, когда они оба — и она, и Тай, выиграли Открытый чемпионат США. Они жили вместе, не разлучались, были окружены вниманием публики и прессы. Ее пугало повторение ситуации. Впрочем, после трех лет разлуки многое все-таки изменилось.

И тогда не было маленького Пита, так похожего на Тая — смуглой кожей, живостью и бьющей через край энергией. Он напомнит ей о ее утрате. Эшер почувствовала ноющую пустоту внутри себя, как бывало каждый раз, когда она вспоминала о своем потерянном ребенке.

Неправильно истолковав ее молчание, Тай участливо дотронулся до ее руки.

— Эшер, ты все еще не разговариваешь с отцом?

— Что? — Она непонимающе смотрела на него некоторое время, с трудом оторвавшись от невеселых мыслей. — Нет… С тех пор как я ушла из спорта.

— Почему ты не позвонишь ему?

— Не могу.

— Но это странно, ведь он твой отец.

Эшер вздохнула, хотелось бы ей, чтобы все было так просто.

— Тай, ты его знаешь. Он человек упрямый, волевой и всегда уверен, что знает, что хорошо для меня и что плохо, он навязывает и мне свою волю. Когда я бросила теннис, я разочаровала его, ведь тем самым я пренебрегла всем, что он вложил в меня.

Тай ответил коротким энергичным выражением, заставив ее улыбнуться.

— Он прав по-своему. Я — дочь Джима Вольфа и поэтому несу определенные обязательства. Я предала его, вышла за Эрика и бросила теннис. Он не простил меня.

— Но откуда ты знаешь? — Тай наклонился через стол, чтобы перекрыть назойливую музыку. — Если ты ни разу не разговаривала с ним, откуда тебе знать, что он считает? И что сейчас чувствует.

— Если бы его чувства изменились, разве он не приехал бы сюда? — Пожав плечами, Эшер хотела закрыть тему и избежать дальнейших объяснений. — Поверь, когда я начала снова играть, я тоже надеялась, что он изменит свое решение.

— Но ты скучаешь по нему.

— Все не так просто.

Эшер знала, что для Тая означала семья — постоянную и вечную любовь и взаимопонимание.

Ему не понять, что она очень хочет присутствия отца на турнире. Она не ждет его любви. Ей нужно его прощение.

— Я хотела бы видеть его здесь, — сказала она наконец, — но понимаю его нежелание меня видеть. — Она сдвинула брови, и тень пробежала по ее лицу. Ей вдруг показалось, что она поняла причину. — Раньше я играла для него, чтобы он был мной доволен, главное было оправдать его надежды, потому что он все вложил в мою карьеру. А сейчас я играю для себя.

— И играешь лучше, чем раньше, — вставил Тай, — возможно, в этом и причина.

Эшер поднесла его руку к губам.

— А может быть, вот моя причина?

— Ваша пицца. — Официантка поставила перед ними горячую, прямо с жару, пиццу.

Они ели и неторопливо беседовали, не затрагивая больше серьезных тем. Напряжение, неизменно возникающее к концу сезона, перед финалами, на них как будто не сказывалось, по крайней мере, не могло испортить настроение, особенно Эшер. Она откусывала пиццу и боролась с тянувшимися нитями горячего, расплавленного сыра под смех Тая. Бутылка постепенно пустела. Теннис уже был забыт, и они просто болтали. Группа подростков ввалилась в зал, со смехом и криками они устремились к только что замолчавшему музыкальному автомату, немедленно запустив его очередной порцией монет.

Эшер чувствовала себя абсолютно счастливой в этом маленьком шумном зале. Пицца и простое вино казались гораздо вкуснее, чем шампанское и икра, которую они ели в Париже. И все потому, что рядом был Тай. Не имели значения место и еда, когда он с ней. Она стала сама собой, раскрепостилась, пропали на страхи, которые мешали жить. Рядом был единственный мужчина ее жизни, который ничего от нее не требовал. Ее отец хотел видеть в ней совершенство. Она была его хрустальной принцессой и всю свою юность изо всех сил старалась ему угодить и поддержать этот образ, чтобы он был доволен. Эрик требовал от нее быть достойной титула — сдержанной, с хорошими манерами леди Уикертон, которая может с легкостью рассуждать об искусстве и политике. Она была как кристалл — многогранный, сверкающий и холодный.

А Таю нужна была сама Эшер — такая, какая она есть. Все, что от нее требовалось, — быть самой собой. Он принимал все ее недостатки и даже восхищался ими. И она отвечала ему тем же и становилась именно той Эшер, которую он любил, и он ни разу не предъявил претензий, не делал замечаний. Она могла вести себя свободно и нравилась ему естественной.

Эшер порывисто взяла руку Тая и прижала к своей щеке.

— За что мне такая милость?

— За то, что ты не хочешь, чтобы я была ледышкой.

Он поднял вопросительно бровь:

— И что это значит? Объясни.

— Нет. — Она засмеялась и приблизила лицо к его лицу. — Если ты выпил достаточно вина, чтобы твое сопротивление ослабло, есть надежда тебя соблазнить?

Он широко улыбнулся:

— Более чем.

— Тогда пошли, — приказала она.

* * *

Ночью Тай лежал без сна рядом с Эшер, которая давно спала крепким безмятежным сном, положив руку ему на грудь, обессиленная любовью после насыщенного событиями дня. Он чувствовал в темноте ее запах и мог представить ее, хотя не мог сейчас видеть. Слева монотонно тикал будильник со светящимся циферблатом. Половина первого.

Беспокойные мысли не давали уснуть. Он предчувствовал, как и Эшер, что идиллия подходит к концу. Они вернулись к тому, на чем расстались, круг замкнулся.

Дальше так продолжаться не может. Эшер, отметая все вопросы, жила сегодняшним днем, а он заглядывал в будущее. Как только сезон закончится, накопившиеся вопросы должны получить ответы и объяснения. Он не торопил ее, но ситуация начала его беспокоить. Даже сегодня он снова уступил ее молчаливой мольбе не спрашивать больше об отце. Но именно ее отношения с отцом не давали ему покоя.

Тай устроился поудобнее и стал размышлять. Эшер конечно же расстроена из-за отсутствия отца и, хотя делает вид, что ее не беспокоят их отношения, явно страдает. Он ясно увидел боль в ее глазах. Вот только непонятно, как члены одной семьи могут отвернуться друг от друга. Тай подумал о матери, о Джесс. Невозможно представить, что они могут сделать что-то такое, чего он не мог бы им простить. Разве смог бы он жить, зная, что они несчастны из-за него. Разве отец не должен тревожиться за дочь? Как может он отвернуться, вычеркнуть ее из жизни? Единственную, любимую, в которую столько вложил, сделал из нее чемпионку.

Тай помнил, как Джим Вольф гордился своей дочерью. Он часто сидел рядом с ним, наблюдая за игрой Эшер в начале ее профессиональной карьеры и особенно в последний год перед тем, как она бросила все и вышла замуж. Даже в таком сдержанном и гордом человеке, каким был Джим Вольф, видна была неприкрытая любовь к дочери и гордость за нее. Он не мог любить ее только за успехи.

На удивление спокойно Джим принял отношения Тая с его дочерью. Мало того, одобрил. Казалось даже, что ему доставляет удовольствие видеть их вместе. Однажды он попытался выяснить их планы на будущее. Но Тай тогда был смущен и раздражен его вмешательством. Он не собирался никого посвящать в свои отношения с Эшер. Наверное, потому, что сам еще не понимал, что к ней чувствует. Потом, когда ему стало все ясно, было уже поздно. Нахмурившись, он взглянул на Эшер.

В свете луны ее лицо выглядело беззащитным и юным. Волосы разметались серебряным облаком. Он вдруг почувствовал такое желание, что чуть не разбудил ее, но справился с наваждением и удовлетворился тем, что она рядом. Его чувства к ней всегда были гремучей смесью из пламени желания, преследовавшего его с того времени, как он заметил ее в совсем еще юном возрасте, невыносимой нежности и страха потерять. Ни одна женщина не могла вызвать в нем такие переживания и эмоции. Он смотрел на нее спящую, и ему хотелось всегда охранять ее сон. Он не хотел видеть в ее глазах, когда она проснется, и следа страха и боли.

Сколько еще трудностей и недоразумений им придется преодолеть, прежде чем они навсегда нераздельно свяжут свои судьбы! Но одно препятствие в его власти устранить сейчас. Возможно, пришло время сделать этот первый шаг. Повинуясь импульсу, он выскользнул из постели и пошел в гостиную.

Совсем немного времени понадобилось, чтобы соединить одно побережье с другим.

— Резиденция Вольфа.

Тай сразу узнал голос давнего вышколенного слуги.

— Я хочу поговорить с Джимом Вольфом. Это Тай Старбак.

— Минутку, пожалуйста.

Тай ждал и прислушивался одновременно к звукам из спальни, но там было тихо. Наконец в трубке раздались два щелчка — Джим взял трубку, а слуга положил.

— Старбак. — Знакомый выдержанный голос.

— Джим. Как поживаете?

— Спасибо, у меня все в порядке, — ответил удивленный столь поздним звонком Джим Вольф. — Я много читал о твоих успехах.

— Да, неплохой был год. Нам не хватало вас на Уимблдоне.

— Это был пятый для тебя.

— И третий — для Эшер.

Наступила тишина. Потом Джим сказал:

— Твои резаные с лету стали еще чище, чем были.

— Я позвонил поговорить с вами об Эшер.

— Нам не о чем говорить.

Тай на мгновение потерял дар речи. Его охватила ярость.

— Постойте-ка. Не вешайте трубку, проклятье, зато у меня есть что вам сказать. Ваша дочь преодолела все трудности и сейчас наверху списка. Почти номер один. Она все сделала сама, без вас.

— Я знаю об этом. И что же?

— Я никогда еще не видел, чтобы так тяжело добивались цели и столько работали, как она. Ей было нелегко, учитывая давление со всех сторон. Одна пресса чего стоила! Эти постоянные вопросы, почему нет рядом отца, почему он не присутствует на трибунах, когда она выигрывает турнир за турниром.

— Эшер известно все о моих чувствах, — сказал Джим сухо, — но это тебя не касается.

— Все, что касается Эшер, касается меня, — отчеканил Тай.

— Так. — Джим сидел за своим столом и вертел в руках золотую тонкую ручку, рассматривая ее. — Вы вернулись к прежним отношениям?

— Да.

— Если ты решил возобновить отношения с моей дочерью, это твое личное дело. — Он бросил ручку на стол. — Как и мое личное дело, если я этого не сделал.

— Ради бога, Джим, — горячо заговорил Тай, — ведь она ваша дочь. Вы не можете повернуться спиной к собственному ребенку.

— Каков отец, такова и дочь, — услышал он.

— Какого дьявола это значит? — Вне себя от ярости, забывшись, Тай вскочил и стал ходить по комнате, волоча за собой шнур телефона.

— Эшер стерла своего ребенка из памяти. А я — своего.

Мир на мгновение замер, Таю показалось, что внутри у него образовался ледяной ком, он так сжал трубку, что побелели костяшки пальцев.

— Какого ребенка? — прошептал он.

— Она предала все, чему я учил ее. — Джим продолжал, не расслышав шепота Тая. — Моя дочь не могла так поступить. — Чувствовалось, что копившаяся годами злость и горечь впервые вырвались наружу. — Я пытался понять, почему она вышла за эту бледную копию мужчины, потом пытался понять, почему она бросила профессию, в которую мы вложили столько сил и лет. Понять, чтобы простить. Но есть некоторые вещи, которые простить нельзя. И если ценой прощения должна стать жизнь моего внука, это невозможно. Она сама выбрала такую жизнь, и это ее дело, но для меня она больше не существует.

И, окончательно выйдя из себя, Джим Вольф бросил трубку.

А за три тысячи миль от него стоял Тай, глядя застывшим взглядом в пустоту. Потом осторожно положил трубку на место. В голове царил полный хаос. Вихрь догадок, вопросов и ответов. Надо было побыть одному и хорошенько все обдумать. Он тихо прошел в спальню и, стараясь не шуметь, оделся. Хотя ему хотелось подбежать к кровати, схватить Эшер и вытрясти из нее ответы. Он сдержался, понимая, что сначала надо прийти в себя. Разрываемый сомнениями и догадками, ошеломленный, он сидел, глядя на Эшер, вернее, на неясные очертания тела под простыней. Она спала так безмятежно, что не было слышно даже легкого дыхания.

Ребенок? Дитя Эшер? Но ведь не было никакого ребенка. Если бы лорд и леди Уикертон произвели на свет отпрыска, об этом широко трубили бы все СМИ. Наследник с таким титулом никогда не останется незамеченным. Тай провел озадаченно рукой по волосам. И если у Эшер родился ребенок, то когда и где это произошло? Пытаясь подавить вспыхнувшую мгновенно ревность, он представил Эшер с ребенком на руках от другого мужчины. Он вспоминал слова Джима Вольфа.

Эшер лишила своего ребенка права на существование… Что-то в этом роде.

Тай вцепился в ручки кресла, не сводя взгляда с постели. Аборт? Эта догадка причинила такую боль, что он чуть не застонал. Надо успокоиться. Но думать об этом было нестерпимо. Он не мог совместить образ Эшер, который хорошо знал, с этим словом. Разве она могла так поступить? А если все-таки… То причина? Не может быть, чтобы светский образ жизни она предпочла обязанностям матери и женщины.

Горечь наполнила его сердце, он покачал головой. Он никогда не поверит, что она способна на такое. Она умеет, как никто, контролировать свои чувства, но никогда не была расчетливой. Джим заблуждается, не было никакого ребенка и не могло быть.

Эшер вдруг пошевелилась. Потом сонно поискала рукой около себя, где должен был лежать Тай. И он почувствовал, что она проснулась.

В лунной полосе света поднялась ее рука, она отвела с лица волосы.

— Тай?

Он молчал, не доверяя своему голосу. Хорошо бы она снова заснула и дала ему возможность успокоиться, подумать. Ему никогда еще не было так плохо.

Но она не заснула. Еще сонная, она инстинктивно ощутила напряжение, разлитое в воздухе. Села на постели и вдруг заметила его. Лунного света было достаточно, чтобы она увидела его широко открытые, устремленные на нее глаза. И их выражение — холодное и чужое. Сердце забилось от тяжелого предчувствия.

— Почему ты там сидишь? — Ей казалось, что это плохой сон.

— Я не мог уснуть.

Она переплела нервно пальцы.

— Почему ты меня не разбудил?

— Зачем?

— Но… Но мы могли поговорить…

— Разве? — Им уже овладевала холодная ярость. — О чем? Ведь тебе нельзя задавать вопросов, ты не хочешь на них отвечать.

Эшер понимала, что взрыв неизбежен. Но никак не ожидала, что момент наступит именно сегодня ночью. Ярость Тая не вызвала в ней ответного возмущения. Ведь она давно чувствовала закипающее в нем раздражение. Он имел право спрашивать теперь с пристрастием, потому что она слишком долго его держала в неведении.

— Тай, если ты хочешь о чем-то узнать, спрашивай, я отвечу.

— Все так просто? — Он сорвался с места. — Я спрошу и получу ответ? И тебе нечего прятать, Эшер?

Вздрогнув, она удивленно смотрела на него.

— Но я ничего не прятала от тебя, просто мне нужно было время, то есть я хотела сказать, что нам обоим нужно было время.

— Почему, Эшер? — Он говорил спокойно, но так, что у нее по спине побежали мурашки. — Почему для тебя так важно было тянуть время?

— Потому что я не была уверена, что ты правильно поймешь некоторые вещи.

— Например, о ребенке?

Если бы он хлестнул ее по лицу, она не была бы так ошеломлена. Даже в полумраке комнаты, освещаемой сейчас только луной, он увидел, как Эшер побледнела. Глаза стали огромными, и в них плескалось отчаяние.

— Как ты?.. — Больше она не смогла вымолвить. Она давно готовила и держала слова объяснения в голове, но не могла сейчас их выговорить. Как он обнаружил? Кто ему сказал? И как давно он знает? — Эрик, — с трудом вытолкнула она из себя ненавистное имя, как будто оно грозило задушить ее, — это Эрик тебе сказал.

Его пронзило острое разочарование. В глубине души еще таилась надежда, что все это неправда и что она не носила под сердцем ребенка другого мужчины и не избавлялась от него.

— Так это правда! — вырвалось у него, и он отвернулся, слепо глядя в темное окно. Он не мог быть сейчас ни бесстрастным, ни объективным. Одно дело, когда речь идет о посторонних, и совсем другое, когда об Эшер.

— Тай… Я… — Она пыталась что-то сказать, но не смогла. Все ее страхи оправдались, причем самые ужасные. Пропасть между ними уже разверзлась и продолжала расширяться. Если бы она сразу объяснила ему, сама и сразу… Почему она тянула так долго? — Послушай, я хотела тебе рассказать. Но была причина, почему я не сделала этого сразу, когда наши отношения возобновились. — Она закрыла глаза. — Я стала искать и находить причины для отсрочки.

— Наверное, ты считала, что это не мое дело.

Эшер с отчаянием воскликнула:

— Как ты можешь так говорить!

— Ты, наверное, считала, что замужество — твое личное дело, так? И не имеет отношения к человеку, который тебя любит?

Волна радости поднялась в ней и тут же сменилась болью.

— Но ты не… — прошептала она

— Я не… что?

— Ты не любил меня.

Тай коротко и зло рассмеялся, не поворачиваясь:

— Нет, конечно, не любил. Вот почему не смог жить без тебя! И почему думал о тебе каждую минуту!

Эшер закрыла ладонями лицо. Почему именно сейчас? Почему он не говорил этого раньше?

— Ты никогда не говорил, что любишь меня.

На этот раз он обернулся:

— Нет, говорил.

Она покачала головой:

— Никогда не говорил. Ни разу. Даже одного раза мне было бы достаточно.

Тай задумался, сдвинув брови. Она права. Он никогда не произносил этих слов. Но ведь показывал, что любит ее всеми возможными способами, хотя не говорил.

— Ты тоже, — наконец сказал он.

Она всхлипнула:

— Я боялась.

— Проклятье, Эшер, и я тоже!

Оба некоторое время смотрели друг на друга. Она что, была слепа? Эти слова были так нужны? Что не понимала, не видела, как он относится к ней? Не знала, что любит ее, даже если не произносил обязательных трех слов?

Для Тая произнести эти слова было трудно, он относился к ним слишком серьезно по сравнению с теми, кто, не задумываясь, небрежно ронял их в минуты страсти.

Эшер заговорила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Я люблю тебя, Тай, и всегда любила. Но я все еще испытываю страх, мне кажется, что ты не любишь меня. — Она протянула к нему руку, но он лишь взглянул, но не сдвинулся с места. — Прошу, не отвергай меня сейчас. — Она думала о ребенке, которого потеряла. — Прошу, не надо меня ненавидеть за то, что я сделала.

Он не понимал, о чем она, хотя догадывался, что за этими словами кроется что-то очень важное. Он подошел, взял протянутую руку и поцеловал.

— Нам надо поговорить откровенно обо всем. И начать с чистого листа, Эшер.

— Конечно. — Она положила другую руку на их соединенные руки, как будто скрепляя обещание. — Я тоже хочу этого. О, Тай, я так сожалею, если бы ты знал, как мне жаль этого ребенка. — Она обняла его и с облегчением положила голову ему на грудь. Вдвоем легче перенести боль, наконец, она сможет разделить с ним свою печаль. — Я не могла сказать тебе раньше о том, что случилось. Я не знала, что делать, не знала, как ты к этому отнесешься.

— Но что я мог сделать?

— Я чувствую себя такой виноватой. Когда Джесс показала фотографию твоего племянника, я так ясно представила, как выглядел бы этот ребенок. Я всегда знала, что у него будут твои волосы и твои глаза.

— Мои? — повторил машинально Тай, и вдруг до него дошел смысл ее слов. — Это был мой?..

Он так сжал ее руку, что она вскрикнула и, подняв голову, ошеломленно смотрела на него, а он уже схватил ее за плечи, больно вцепившись в них сильными пальцами. Когда она увидела его глаза, ей стало по-настоящему страшно.

— Ребенок был мой?

Эшер пыталась что-то сказать, но только беззвучно открыла рот от потрясения и ужаса, не в силах вымолвить ни слова. Но ведь он знал… А если нет? Отчаяние охватило ее с новой силой. Кто ему рассказал? И что именно? И потом, как вспышка, нашло озарение — он подумал, что это был ребенок Эрика.

— Отвечай мне! — Тай тряс ее, как тряпичную куклу, а она не делала попыток вырваться. Она лишилась воли. Зачем защищаться? Это было бесполезно. — Это был мой ребенок? Говори — мой?!

Она только наклонила голову.

Ему хотелось ударить ее. Чувствовал, как его рука сжимается в кулак, ему хотелось бить ее до тех пор, пока не покинут ярость и боль. Она, прочитав это по его глазам, не сделала попыток защититься. Он вдруг с силой оттолкнул ее от себя. Она упала на постель.

— Ты просто обыкновенная шлюха. Ты носила моего ребенка, когда вышла за него, — процедил он, сжимая кулаки и с трудом сдерживаясь, чтобы не наброситься на нее и не избить до полусмерти. — Это он заставил тебя избавиться от ребенка, когда узнал? Или сама, чтобы играть роль безупречной леди?

Эшер плохо понимала, о чем он говорит, знала только то, что он в бешенстве.

— Я не знала… Я не знала, что беременна, когда выходила за него.

— Ты не имела права скрывать от меня. — Он угрожающе навис над ней, потом приподнял. — Ты не имела права решать без меня, если ребенок был мой.

— Тай…

— Заткнись. И будь ты проклята! — Он отошел от нее, уже не ручаясь за себя. — Ты ничего не можешь сказать в оправдание, тебе нечего сказать, и ничто не заставит меня вновь взглянуть в твою сторону!

Тай выбежал, не оборачиваясь. Хлопнула дверь, и эхо еще долго отдавалось у нее в голове.

Глава 11

Тай легко выиграл четвертьфинал в два сета. Эту игру в хмурый сентябрьский день признали одной из лучших в его спортивной карьере. Но только он один знал, что на этот раз не играл в теннис. Он сражался, как воин на поле боя. Прибыв на корт, он перед игрой кипел яростью, требовавшей разрядки. Его мячи носились с такой силой и скоростью, что могли серьезно травмировать противника. Он чуть не убил ошарашенного безумным натиском итальянца и буквально уничтожил его за короткое время.

Бешенство, с которым он наносил удары, читалось на его лице; рот был сжат в прямую линию, серые глаза казались почти черными, перед ним не стоял вопрос: выиграть или проиграть. Его бурный темперамент искал выхода после вчерашней ночи. Он играл мощно и жестко, не щадя противника, каждое движение, каждый взмах несли угрозу. Его и раньше считали бойцом, но сегодня он превзошел сам себя. Тай Старбак, как никогда, жаждал крови, и противник был смят и полностью деморализован.

Единственно, о чем жалел Тай, что игра была короткой. Он не успел выплеснуть до конца свой гнев. Он понимал, что ему уже не удастся это сделать и теннис не поможет ему в этом.

Когда он покидал корт, на трибунах оживленно обсуждали игру, бурно спорили, восхищались, впечатленные матчем.

— Послушай, Ада, никогда не видел, чтобы парень так играл! — Мартин Дерек сиял, как счастливый папаша, у которого родился сын, голос его звучал хрипло из-за большого количества выкуренных сигарет, что подтверждала куча окурков у его ног. — Ты видела, он чуть не убил бедного итальянца.

— Видела, — спокойно отозвалась Ада.

— Ого, еще два таких матча, и наш мальчик вновь станет обладателем Большого шлема. — Он сжал огрубевшие руки Ады в своих холеных руках. — Поверь, его уже ничто не остановит.

Ада реагировала в своей обычной спокойной манере, устремив глаза на опустевший корт. Она видела по-другому, чем Мартин, причину такой игры сына. Ей достаточно было взглянуть в его глаза, в них читались гнев и страдание. Она хорошо узнавала признаки этих эмоций с тех пор, как их оставил отец Тая. Будучи еще маленьким мальчиком, он с тем же выражением лица использовал кулаки, отчаянно дрался, чтобы выплеснуть свою злость и отчаяние. Вот и сегодня он компенсировал те же чувства с помощью ракетки. И пока Мартин вспоминал и разбирал в восторге каждый удачный удар, она молчала и думала о том, что привело сына в такое состояние.

— Мамочка, — Джесс наклонилась к ее уху, — что-то не так с нашим Таем, ты ведь заметила?

— Я бы сказала, что все очень серьезно на этот раз.

Джесс потерлась щекой о щечку Пита, как будто искала у сынишки спокойствия, но он, смеясь, вырвался и подбежал к отцу.

Она снова обратилась к матери:

— Эшер не было сегодня на трибунах.

Ада подняла глаза на дочь. Джесс упоминала как-то небрежно, вскользь, что Тай и Эшер снова вместе. Но Аде можно было об этом даже не говорить. Как только до нее дошли слухи, что Эшер Вольф вернулась в теннис, она знала, чем это кончится.

Единственный раз, когда она видела Тая в таком состоянии, как сегодня, было, когда Эшер вышла за этого лощеного английского лорда. Но его ярость и угрозы были тогда предсказуемы и понятны. Потом это обернулось опустошенностью и разочарованием, что беспокоило мать еще больше.

— Да, я заметила, — ответила Ада, — она, наверное, играет сегодня.

— На соседнем корте, но только через полчаса. — Джесс обвела беспокойным взглядом трибуны. — Она должна быть здесь.

— Если ее нет, значит, у нее веская причина.

Но беспокойство не отпускало Джесс, она почувствовала неладное.

— Мам, мне надо поговорить с тобой. Наедине. Пойдем выпьем кофе.

Ада встала, не задавая вопросов.

— Вы, ребята, тут развлекайтесь без нас. — Она погладила любовно по волосам внука. — Мы скоро вернемся. Пошли, Джесс.

Мак дотронулся до руки жены.

— Ты собираешься ей рассказать? — спросил он тихо.

— Да. Я обязана это сделать.

Он качал Пита на колене и смотрел, как женщины исчезают в толпе.

Они уселись за столик. Ада ждала, что скажет дочь. Она не настаивала и не торопила, потому что видела, что Джесс всячески оттягивает разговор. Заказывает кофе, размышляет вслух, будет ли дождь, глядя на хмурое небо. Но Ада всегда была терпелива и из опыта знала, что лучше дать своим детям сначала успокоиться. Наконец, Джесс решилась и, помешивая ложечкой кофе, подняла глаза на мать:

— Мам, помнишь, мы были здесь три года назад?

Как она могла забыть? Ада вздохнула. Это был сезон, когда Тай выиграл Открытый чемпионат США, и прежде чем успел пережить и порадоваться успеху, мир обрушился на него.

— Тогда Эшер бросила Тая и вышла за Эрика Уикертона, — продолжала Джесс и, — поскольку Ада молчала, подняла чашку к губам и сделала глоток, набираясь храбрости. — И в этом была моя вина, — выпалила она.

Ада тоже глотнула кофе, вкус ей понравился, он был не так уж плох для обычного ресторана.

— Почему, Джесс? В чем твоя вина?

— Я тогда пошла к ней. — Джесс нервно стала скручивать салфетку. Она думала, что сказать матери будет легче, чем Маку, но под терпеливым молчаливым взглядом Ады снова почувствовала себя ребенком. — Я пошла к ней, когда она была одна в отеле. Я знала, что Тая там нет. Я сказала ей, что Тай уже устал от нее и еще что она ему надоела.

— Странно, что она не рассмеялась тебе в лицо, — заметила Ада.

Джесс покачала головой:

— Я была очень убедительна. Может быть, потому, что верила, что поступаю правильно. Я даже выражала ей сочувствие. — Вспомнив, как хорошо она тогда сыграла свою роль посланника несчастья, Джесс поморщилась, как от боли. — Господи, мама, когда я теперь вспоминаю все это, те ужасные вещи, которые тогда ей наговорила, и то, как я убеждала ее… — Она взглянула в глаза матери. — Я сказала, что Тай считает, что они с Эриком больше подходят друг другу. Где-то это было правдой, но я соврала, когда сказала, что Тай хочет сам ее сбыть поскорее и выдать за Эрика. И я защищала Тая, объясняя, что он не хочет, чтобы она потом страдала. И еще я сказала, что он спрашивал у меня совета, как лучше прекратить их отношения, которые стали ему в тягость.

— Джесс… — Ада положила руку на нервно крутившие салфетку руки дочери. — Зачем ты сделала это?

— Но ведь Тай был действительно несчастлив. И я разговаривала с ним накануне вечером. Он был так подавлен, так не уверен в себе. Я поняла, что Эшер ему не подходит, потому что он страдает из-за нее. И что я могу спасти его от дальнейших страданий.

Откинувшись на спинку кресла, Ада задумчиво смотрела в окно. Теннисный клуб в Вест-Сайде ей всегда нравился, потому что был типичным американским клубом. Недалеко была железнодорожная станция Лонг-Айленда, шум создавали и проносившиеся в небе вертолеты и самолеты, не говоря уже об автомобильном движении. Она никогда не могла привыкнуть к тишине спокойного пригорода, потому что всю жизнь жила в самом центре большого города. Теперь она сидела, чувствуя себя вполне комфортно в этом шуме, и пыталась подобрать верные слова. Дети, даже взрослые, всегда остаются детьми для своих родителей.

— Тай любит Эшер, Джесс.

— Я знаю, — Джесс стала расправлять скомканную салфетку, — но я не знала тогда об этом, думала, что если бы он любил, то не выглядел бы таким несчастным. А если бы она его любила, то вела бы себя как остальные женщины, которые всегда вешались ему на шею и смотрели ему в рот.

— Ты думаешь, он любил бы Эшер, если бы она была как все остальные?

Джесс покраснела, чем удивила себя и доставила удовольствие матери. Дочери было неловко говорить с матерью о любовных переживаниях, она как будто забыла, что маленькая седая Ада, мать и бабушка, тоже когда-то любила.

— Пока я не встретила Мака, я не понимала, что любовь — это не всегда улыбки и хорошее настроение. Она бывает и трудной, и грустной. Бывали моменты, когда я чувствовала себя несчастной, и тогда вспоминала последний разговор с Таем, перед тем как пошла к Эшер. Наверное, это произошло потому, что мы с ним похожи: чем сильнее чувствуем, тем становимся уязвимее и мучаемся сомнениями. Вот я и решила за него.

Джесс тяжело вздохнула и взглянула на мать.

— Пытаясь оправдать свой поступок, я думала, что Эшер не оставила бы Тая и не вышла за Эрика, если бы действительно любила. Почему она поверила мне, когда я убеждала ее, почему ушла, не выяснив с ним отношения? А он в свою очередь дал ей уйти. Ведь если бы он ее любил…

— Гордость иногда может пересилить любовь. То, что ты сказала тогда Эшер, заставило ее почувствовать себя преданной и нежеланной. Ведь ты убедила ее, что передаешь его слова.

— Если бы ситуация перевернулась и она пришла ко мне с подобными разговорами, я бы послала ее к черту и выцарапала ей глаза.

Ада по-молодому, звонко рассмеялась:

— О, на тебя это похоже. А потом побежала бы к мужчине, которого любишь, и задала ему хорошую трепку. Но Эшер другая.

— О да. — Джесс совсем расстроилась и отставила кофе. — Тай всегда так говорил. Мама, когда они снова начали встречаться, сначала я остро почувствовала свою вину и страх. Потом решила, что все обошлось, и успокоилась. Но вот снова между ними кошка пробежала, что-то произошло, и теперь я не знаю, как поступить. — Джесс, как маленькая провинившаяся девочка, искала у матери утешения и совета и смотрела на нее умоляющим взглядом. — Мам, что же мне теперь делать?

Ада понимала: с одной стороны, дети пытаются оградить ее от любых забот, не дают ей работать, покупают ей нарядную одежду и хотят, чтобы она надевала украшения, а с другой — все еще ищут у нее ответы на свои вопросы.

— Ты должна поговорить с ними обоими, — сказала она решительно. — А потом, когда они узнают правду, пусть решают сами, как поступить. Ты отойди и не мешай. Их раны, которые ты нанесла им три года назад, возможно, залечились, но сейчас ты бессильна им помочь.

— Если они любят друг друга…

— Ты уже однажды решила за них, — предостерегла дочь Ада, — и не сделай вновь такой же ошибки.

Она так и смогла уснуть. Не могла спать и не могла есть. Только сила воли и обещание, данное себе, что ничто больше не заставит ее бросить теннис, вывело ее на корт.

Она сидела до последних минут в раздевалке, потому что не хотела видеть своих фанатов и журналистов, которые ждали ее около выхода. Сейчас свыше ее сил улыбаться и поддерживать непринужденный разговор.

Когда она вышла на корт, влажность и духота показались невыносимыми. Пытаясь побороть слабость, она сразу прошла к своему стулу. Как будто издалека донеслись аплодисменты, но Эшер никак на них не отреагировала. Все ее мысли были далеко от игры. Она уже поняла, что сегодня самое большое препятствие к победе — это невозможность сосредоточиться.

Она уже чувствовала себя вымотанной, болели мышцы и суставы. Но боль она поборет, как только начнет играть. А что делать со слабостью, неуверенностью и отчаянием, такими сильными, как будто кто-то кулаком вдребезги разнес ее жизнь. Не снимая куртки, она сделала несколько пробных замахов.

— Эшер, — позвал кто-то, и она увидела с неудовольствием, что к ней приближается Чак. Это было некстати. Когда он подошел, она заметила в его глазах участие. — Ты неважно выглядишь. Ты заболела?

— Нет. Со мной все в порядке.

Он посмотрел на ее ввалившиеся от бессонницы глаза и бледное лицо.

— Ну да, так я и поверил.

— Раз я смогла выйти на корт, смогу и сыграть. — Она выбрала другую ракетку. — Послушай, мне надо разогреться.

Он озабоченно посмотрел ей вслед. Нет, она явно была не в форме. Надо найти Тая.

Тай стоял под душем, закрыв глаза, чувствуя на теле упругие струи. Сегодня он был очень краток с прессой и быстро ушел, совершенно не расположенный принимать поздравления. Внутри все еще кипела злость, он так и не смог до конца разрядиться в игре. Он мог играть и дальше, сейчас подошла бы любая нагрузка, даже марафон, все что угодно, чтобы вывести из организма яд бешенства и расслабиться. Он слышал, как его окликнул Чак, но не ответил.

— Тай, ты меня слышишь? Что-то случилось с Эшер.

Он тянул время и прежде, чем ответить другу, отвернулся, подставив под струи грудь. Потом нехотя открыл глаза.

— И что из этого?

— Как это что? — Чак пораженно приоткрыл рот. — Я говорю, что Эшер заболела, с ней что-то неладное. Она сейчас вышла играть сама не своя.

— Я слышу тебя.

— Говорю тебе, она выглядит совершенно больной. — Чак все еще не понимал реакции друга. — Я только что ее видел. Она не должна играть сегодня. Она выглядит ужасно, сколько тебе повторять!

Тай подавил привычное желание немедленно бежать к Эшер, защитить, узнать, что с ней. Но вспомнил в деталях вчерашний ночной разговор и решительно закрыл кран.

— Она знает, что делает. Сама принимает решения во всем.

Чак так удивился, что даже не рассердился. Он никогда не видел у Тая такой холодности по отношению к Эшер, и это было столь же противоестественно, как увидеть саму Эшер разъяренной.

Но так было до сегодняшнего дня.

— Да что происходит, черт бы тебя побрал! Я только что сказал, что твоя женщина больна.

Тай почувствовал, как свело желудок, но продолжал сохранять ледяное спокойствие.

— Она не моя женщина. — Схватив полотенце, он обмотал его вокруг талии.

Чак, озадаченный этими словами, последовал за ним в раздевалку. Уже утром, когда они с Таем разминались, он почуял неладное. Чак привык к своему темпераментному и взрывному другу и, когда тот явился мрачным и молчаливым, решил, что влюбленные поссорились. Но никакая ссора не могла сделать Тая равнодушным к здоровью и самочувствию Эшер.

— Слушай, если вы поругались, это еще не причина…

— Я сказал, она не моя женщина, — повторил Тай нарочито равнодушно, натягивая джинсы.

— Отлично! — взорвался Чак. — Если поле битвы освободилось, может, мне попытать удачи?

И с невинным видом посмотрел на Тая. Тот свирепо схватил его за рубашку и приподнял, готовясь ударить.

— Что она не твоя женщина, — тихо сказал Чак, — говори кому-то другому, тому, кто тебя не знает.

Тай, тяжело дыша, с трудом сдерживался, сжимая кулаки. Даже два часа яростной игры не смогли погасить бушующий в нем огонь. Он молча отпустил Чака и взял из шкафчика рубашку.

— Так ты идешь туда? Кто-то должен ее остановить, прежде чем она свалится. Надо отменить игру. Ты знаешь, что она меня не послушает.

— Не дави на меня. — Тай натянул рубашку и захлопнул шкафчик.

Чак промолчал, потому что в голосе друга услышал нотки отчаяния. Только один раз он слышал их, когда Эшер ушла от него три года назад. И снова дело было в ней. Сочувствуя, он положил руку другу на плечо.

— Я все понял, хочешь рассказать мне?

— Нет. — Тай снова замкнулся. — Нет… Но ты… Иди туда. И присмотри за ней.

Эшер выигрывала и тут же теряла очки. Она израсходовала почти весь свой запас энергии и все-таки выиграла первый сет на тай-брейке. Кингстон была достаточно опытна, чтобы понять, что соперница сегодня не в форме, и усилила натиск. Даже точность и чистота приемов — ничто без силы. А силы у Эшер закончились.

Шум большого города не позволял ей слышать звук удара мяча о ракетку, на травяном неровном покрытии мяч отскакивал в неожиданных направлениях, что требовало предельно скоростной игры, но она была на это не способна.

Не в силах оставаться в стороне, Тай все-таки вышел к трибунам и стал наблюдать. И сразу увидел, что Чак не преувеличивал. Эшер была бледна и действовала замедленно. Он даже приблизился к заграждению, как будто хотел помочь, и тут же остановился, ругая и ее, и себя. Она сама сделала выбор, сама лишила его права влиять на нее. Он стоял так близко, что слышал ее шумное затрудненное дыхание, видел напряжение на ее обычно невозмутимом лице. И когда увидел, как его исказила первая гримаса боли, не выдержав, ушел.

Каким-то последним усилием нервной энергии, физическая давно закончилась, она довела второй сет до 3:0. Лицо покрылось крупными каплями пота. Слабея, она отдавала отчет, что надо искать брешь в игре Кингстон и воспользоваться ею и найти в организме резервные силы. Конечно, одной силой воли не преодолеть мощь, точность и хитрость соперницы.

Счет уже дважды сравнялся. Эшер готовилась к подаче. Если удастся завершить ее эйсом, появится шанс. Если же Кингстон возьмет подачу, она выиграет матч. «Сосредоточься, сосредоточься», — приказывала она себе, делая несколько пробных ударов мячом о землю, считая эти удары, чтобы убрать посторонние мысли и думать только об игре. Но оскорбительные слова Тая, которые он зло бросил ей в лицо, стучали в мозгу. И перед глазами стояло его лицо, искаженное ненавистью. Она подбросила мяч, ударила.

Ошибка при подаче.

Закрыв глаза, она проклинала свою слабость. «Ну же ты можешь. Сосредоточься». Если сейчас проиграть, уйдет и Большой шлем. Эшер медлила, на трибунах поднялся шум, фанаты недоумевали.

— Ну же, Лицо! Ты можешь. Сделай ее!

Сжав зубы, Эшер вложила весь остаток сил в удар. Эйс принес взрыв аплодисментов. Она еще не проиграла.

Но следующая подача получилась вялой. И Кингстон вернула ее резаным ударом с лета. Эшер еще пыталась достать, бросилась к мячу, дотянулась с трудом, упала на колени, а потом рухнула на землю комком боли и отчаяния.

Чьи-то руки подхватили ее под мышки и поставили на ноги. Она слабо отвела их и самостоятельно добрела до своего стула.

— Ну же, Эшер, — говорил Чак, вытирая ей мокрое лицо полотенцем и обмахивая, слыша, как дыхание вырывается короткими шумными толчками. — Давай, детка, заканчивай это. Ты не должна была выходить сегодня. Давай объявим, что ты не можешь продолжать, и я помогу тебе добраться до раздевалки.

— Нет. — Она стряхнула его руку. — Нет, я еще не сдаюсь. Я закончу игру.

Чак в отчаянии смотрел, как она идет проигрывать.

Эшер проспала почти сутки. Ее тело восполняло потраченную энергию, пока она без движения лежала одна на постели, которую раньше делила с Таем.

Она не только проиграла матч, но и Большой шлем, но все это уже мало что значило. Все кончено. Гордость не позволила ей сдаться без боя, и, проиграв, она еще продержалась какое-то время, давала интервью многочисленным репортерам, спортивным комментаторам. Она даже не сослалась на плохое самочувствие, хотя они сами подводили ее к этому, не позволила себе юркнуть в удобную норку, спокойно обвинила только себя, сказала, что сегодня не ее день. Так иногда бывает с каждым чемпионом.

Вернувшись в номер, она еще нашла силы раздеться, прежде чем буквально рухнула на постель. И сразу пришел сон. Прошло несколько часов, она не слышала ни как открылась дверь, ни как Тай прошел в спальню взглянуть на нее.

Она лежала на животе поперек постели, что было совсем не в ее привычках, тяжело и неровно дышала во сне, что указывало на крайнюю степень изнеможения.

Он стоял, глядя на нее, сжимая кулаки в карманах.

Его раздирали противоречивые чувства. Она не имела права так поступить с ним. Он ненавидел и в то же время хотел защитить ее. Подойдя к окну, простоял с четверть часа, слушая ее дыхание. Перед тем как уйти, задернул шторы, чтобы солнце ее не разбудило.

Когда Эшер проснулась, день клонился к вечеру. Боль во всем теле сразу напомнила о себе.

Она, ни о чем не думая, пошла в ванную. Стала наполнять ванну горячей водой, легла в нее и опомнилась, когда вода стала переливаться через край. Закрыла кран и погрузилась в дремоту. Она слышала, как стучали в дверь, но не откликнулась. Звонил телефон, но она даже не открыла глаз.

Обеспокоенная, Джесс в очередной раз положила трубку после десяти долгих гудков. Где может быть Эшер? Она знала, что та еще не покидала отеля. Джесс пыталась поговорить с Таем, но он не стал ее слушать. И только отмахнулся, после того как она повторила попытку объясниться.

Ее грызли муки совести. Кажется, она не проявляла достаточной решительности, не слишком старалась, потому что страшилась этого разговора. Джесс боялась потерять любовь брата, и этим объяснялось ее поведение. Нет, так не годится. Сколько можно мучиться? Она все-таки заставит себя выслушать.

Она посмотрела на часы — Тай сейчас готовится к матчу. Придется ждать, и каким бы ни был результат его сегодняшней игры, она заставит себя выслушать и облегчит душу.

Но, поклявшись себе, что разговор состоится сегодня, Джесс не находила места, потому что ожидание оказалось нелегким. Она сидела на трибуне и смотрела, как он играет. Так же зло и агрессивно, как и накануне. Но этот стиль был эффективен.

Теперь она постоянно думала о том, что он отвернется от нее навсегда после ее признания. Страх сжимал сердце. Она терпеливо дождалась конца матча, потом обязательной пресс-конференции. Заранее уговорила Мартина вернуться в отель с Питом, хотя тот надеялся поговорить с Таем и разобрать подробности игры. Когда брат вышел из раздевалки, она встала перед ним:

— Тай, мне необходимо поговорить с тобой.

— Послушай, у меня уже язык не ворочается, Джесс. — Он потрепал ее по руке. — Я просто мечтаю поскорее отсюда выбраться, пока очередной спортивный репортер меня не подцепил на крючок.

— Очень хорошо, тогда я тебя отвезу. По дороге и поговорим.

— Но, Джесс…

— Мы поговорим сейчас, Тай.

Он не скрывал раздражения из-за такой настойчивости, когда шел за ней к машине. Впервые в жизни он пожалел, что пригласил на турнир семью. Он старался избегать родных, и пока это удавалось под различными предлогами — усталость, постоянная занятость. Но мать слишком хорошо его знала, и Тай чувствовал в ее молчании скрытый вопрос. Один Мартин ничего не подозревал и был полон энтузиазма. Ему не терпелось обсуждать все тонкости игры и анализировать особенно удачные моменты. Но самым тяжелым оказалось видеть маленького Пита, который, заливаясь смехом, бегал вокруг и напоминал о ребенке, который мог у него быть.

— Джесс, я совершенно вымотан…

— Залезай, — сказала сестра тоном, не терпящим возражений, — мне надоело тебя уговаривать.

Они одновременно захлопнули дверцы, и Джесс, предчувствуя, как нелегко будет объяснение, влилась в уличный трафик.

— Я сейчас кое-что тебе расскажу и хочу, чтобы ты выслушал меня не прерывая, пока я не закончу, договорились? — начала она.

— У меня есть выбор? — спросил Тай.

Джесс искоса бросила на него взгляд:

— Не надо меня так ненавидеть.

— Да брось, Джесс. — Тай почувствовал вину и примирительно коснулся ее волос. — Я могу злиться, что ты меня насильно затащила в машину, но я никогда не буду тебя ненавидеть.

— Тогда слушай и потом сделаешь выводы. Только не прерывай.

И она рассказала все, с самого начала.

Он не сразу вникнул в то, что она говорит. Речь шла о событиях того лета, первого лета с Эшер. И последнего. Он хотел ее остановить, потому что эти воспоминания были болезненны, но сестра яростно на него прикрикнула, заставляя замолчать. Он откинулся назад и набрался терпения, глядя в окно.

Когда Джесс сказала, что в тот день пошла к Эшер, он слегка нахмурился. И внимание его обострилось. А когда прозвучали те слова, что она говорила тогда Эшер: «Тай устал от тебя и не знает теперь, как порвать отношения, потому что не хочет, чтобы ты потом страдала…» — он обернулся к ней с яростью. Она сделала паузу, знаком показала, что это еще не все, и продолжила:

— Казалось, она не обратила внимания на мои слова. Внешне ничуть не изменилась, оставалась спокойной и полностью себя контролировала. А я только еще раз убедилась, что не ошиблась в своем мнении о ней. — Джесс остановилась на красный свет и поторопилась скорее закончить: — Видишь ли, тогда я была слишком молода, мне было непонятно, что она может настолько владеть собой и не показывать виду, что любит тебя. Я думала, что причина в том, что она просто равнодушна к тебе и холодна. И только когда встретила Мака, я поняла…

Загорелся зеленый, и она резко взяла с места. Тай молчал.

— И теперь, когда я возвращаюсь к тем событиям, я вспоминаю, как она была бледна и как неестественно спокойна. Это не было безразличием, это был шок. Она выслушала меня, не уронив ни слезинки, ни разу не повысив голос. Я, вероятно, причинила ей сильные страдания.

Джесс замолчала и ждала, что скажет Тай. Но тот молчал. Тогда она продолжила:

— Я не имела права, знаю. По глупости хотела… Хотела помочь, каким-то образом заплатить тебе за все, что ты делал для меня, и мне казалось, что я делаю доброе дело, потому что она не для тебя. Мне казалось, я скажу то, что ты сам не осмеливаешься сказать, потому что видела, что ты несчастен, и сам понимаешь, насколько вы разные. Я убедила себя в этом. Возможно, тут примешивалась и ревность, но я не думала, что ты ее любишь, и была уверена, что она не любит тебя. А то, что она сразу вышла замуж, только подтверждало мою правоту.

Слезы уже навертывались и туманили глаза, Джесс съехала на обочину и остановилась.

— Тай, сказать, что сожалею, будет недостаточно, но не знаю, что я могу сделать еще.

Молчание стало гнетущим. Она ждала. И реакция наконец последовала.

— Кто дал тебе право играть роль Господа Бога?! — Взрыв был так внезапен, что она вздрогнула всем телом. — Кто позволил судить и решать за меня, как мне строить свою жизнь и с кем?

Джесс старалась унять сердцебиение и говорить спокойно.

— Ты не можешь ругать меня сильнее, чем я сама себя ругаю.

— Ты хоть представляешь, что ты сделала с моей жизнью?

Она тихо ответила:

— Да.

— Я собирался в тот вечер просить ее руки, а когда вернулся, нашел в номере только тебя, и ты сказала, что она сбежала с Уикертоном.

— Господи, Тай. — Джесс всхлипнула и, положив руки на руль, заплакала. — Я никогда не думала… Я и не представляла, что она так много для тебя значит.

— Она была для меня всем, чего я желал на свете, ты понимаешь? Я сходил с ума, не делал предложения, потому что боялся, что она может сказать нет. — Он ударил с силой по приборной доске. — Хотя я, видит Бог, до сих пор не уверен, что она любит меня. И никогда не буду.

— Тай, если ты пойдешь к ней…

— Нет. — Он снова вспомнил о ребенке. — Появилась и другая причина.

— Давай пойду я… Я все ей объясню и…

— Нет! — Он так сказал это, что слова застряли у нее горле. — Держись от нее подальше!

— Ладно. Как скажешь, — голос ее дрожал, — если ты так хочешь.

— Да, я так хочу.

— Ты все еще любишь ее?

Он повернул голову, их глаза встретились.

— Да, я люблю ее. И никогда не перестану любить. Но этого не всегда достаточно. Кое-что я не смогу забыть…

— О чем ты? — Она не понимала.

— Она забрала у меня… — Гнев снова завладевал им. — Мне надо пройтись.

Он открыл дверцу. Джесс попыталась остановить его:

— Тай, если ты хочешь, чтобы я вернулась в Калифорнию, я уеду. Придумаю причину для своего отъезда, чтобы Пита и Мака оставить до конца турнира. Я не останусь на финалы, если тебе так будет легче.

— Делай как знаешь, — бросил он, вышел и, уже захлопывая дверцу, увидел глаза Джесс. Он оберегал и защищал ее всю свою жизнь, и изменить это было невозможно. Слишком глубоки корни любви к младшей сестре. — Это прошлое, Джесс, — сказал он спокойнее, — его больше нет. Забудь.

И, повернувшись, пошел прочь, ему хотелось самому поверить в слова, которые он только что произнес.

Глава 12

Эшер сидела на кровати и смотрела финальный матч мужского чемпионата с участием Тая. Она почти не слушала телевизионного комментатора, потому что сама могла оценить каждый удар и каждый прием. Она не могла пойти на стадион по известной причине, но по телевизору никто не мог ей помешать смотреть на игру Тая.

Она внимательно вглядывалась в его лицо, когда шел крупный план. Да, напряжен, но полностью сосредоточен на игре. Как всегда, полон взрывной энергии, может быть, больше, чем обычно. И она была рада за него.

Каждый раз, когда показывали замедленной съемкой его замах, удар и полет мяча, она наслаждалась красотой его движений и игрой мышц. Он был настоящим спортсменом. И смог свой гнев подчинить дисциплине. Ракетка ожила, стала как бы продолжением руки. Он был так хорош, с горящими глазами, с гривой волос, которые метались за спиной, сдерживаемые повязкой, что придавало ему романтический облик. Он играл яростно, как будто не знал усталости, не делал ошибок, казалось, энергия в нем была неисчерпаемой. Что двигало им в этой ненасытной жажде борьбы?

Он всегда был шаровой молнией, но сейчас превзошел сам себя — это был шторм, взрыв, и она слишком хорошо его знала, чтобы понимать, что кроется за этим. Он был на грани срыва, но это делало его игру чрезвычайно захватывающим зрелищем.

Бедняга Чак, с которым Таю пришлось встретиться в финале, не мог противостоять такому натиску — резаные удары с лета просто не брались. Чак метался по площадке, не успевал, не имел никаких шансов. Один раз ошибся судья на линии, отдав очко Чаку, и когда камера поймала крупным планом взбешенное лицо Тая, Эшер даже поежилась. Точно таким же взглядом он смотрел последний раз на нее — презрительно и с ненавистью. Казалось, взрыв неизбежен. И все-таки он сдержался — лишь резко отвернулся и пошел к задней линии. Пригнувшись, качаясь с ноги на ногу, сузив глаза, как тигр, стал готовиться принять подачу.

Он брал любые мячи, даже те, которые практически не брались, когда мяч вместо того, чтобы отскочить от земли, слабо подпрыгивал и менял направление. Превосходил противника во всем — в тактике, в напоре, яростной агрессии. Старбак никогда еще не играл так мощно и профессионально. Эшер невольно ощутила гордость. Он деморализовал даже такого опытного профи, как Чак, тот не успевал отбить, как мяч возвращался с немыслимой скоростью и силой на его сторону. Удары в заднюю линию были безупречны, и не было причин сомневаться в этом, когда поднималось легкое облачко мела.

Она слышала каждый его шумный выдох, свист воздуха, рассекаемого ракеткой. Как бы она хотела быть сейчас с ним рядом.

Но он не хотел. Она не сможет забыть его взгляд, полный отвращения и ненависти. Тай всегда был человеком крайностей — он либо любил, либо ненавидел и не шел на компромисс. Он вычеркнул ее из жизни. Значит, придется принять это. И она должна… Смириться? Но Эшер тоже была не из робкого десятка, у нее была гордость, а борцовских качеств ей тоже было не занимать. Разве она уже однажды не совершила ошибку, смирившись перед чужой волей? И во что это вылилось? Она снова взглянула на экран, где возникло лицо Тая, его глаза, перед тем как он сделает замах и пошлет мяч, как снаряд, в сторону противника. Ее захлестнула любовь к этому человеку. Она любила, нуждалась в нем, хотела его.

Хватит, стоп. Она вскочила, проклиная в душе и себя, и его. Но приняла решение — если даже она должна проиграть, то сделает это в борьбе, как поступила последний раз на корте. Он не вычеркнет ее из своей жизни так легко, как сделал это раньше. Она забудет на время, что тоже старается быть бескомпромиссной. Ей надо поговорить с ним, и она заставит себя выслушать. Пусть он ненавидит ее и презирает, она должна бороться за свою любовь. Она выключила телевизор и сразу услышала стук в дверь.

Бросилась к двери, открыла и — застыла на месте. Нетерпеливая радость и решительность сменились полной растерянностью.

— Папа!

— Эшер. — Джим Вольф увидел изумление на лице дочери и, понимая, что она испытывает сейчас, помедлил на пороге, затем сказал. — Могу я войти?

Он не изменился. Совсем. Все такой же прямой, высокий, загорелый, с серебряными нитями в волосах. Ее отец… Глаза Эшер наполнились слезами любви.

— О, папа, как я рада тебя видеть. — Она схватила его за руку и втащила в комнату.

И сразу повисла неловкая тишина.

— Садись, пожалуйста. — Она показала на кресло и засуетилась, чтобы как-то справиться с неловкостью. — Хочешь что-нибудь выпить? Может быть, кофе?

— Нет.

Джим сел, куда указала Эшер, и посмотрел на нее. Она похудела, это он сразу заметил. И нервничает, как и он сам. После звонка Тая он постоянно думал о ней.

— Эшер, — он помолчал, потом вздохнул, — сядь, пожалуйста, — подождал, пока дочь сядет напротив. — Я хочу сказать, что горжусь тобой, тем, как ты провела весь сезон.

Хотя его голос был ровен, даже сух, она обрадовалась:

— Спасибо, папа.

— Особенно горжусь твоей игрой на последнем матче.

Эшер слегка улыбнулась. Отец верен себе — в первую очередь говорит о теннисе.

— Я проиграла.

— Но ты играла, — возразил он, — играла до последней секунды. Выдержала до конца, наверное, никто даже не догадался, что ты была больна.

— Но я не была больна, — машинально ответила она, — раз я вышла на корт…

— Значит, была готова, — закончил он за нее. — Я недаром вбивал в тебя столько лет эту истину.

— «Вопрос спортивной чести и гордости», — напомнила Эшер слова отца, которые он повторял ей не уставая во время тренировок.

Джим молчал, глядя на тонкие руки дочери, сложенные на коленях. Она всегда была принцессой, прекрасной, золотой принцессой. Он хотел подарить ей весь мир, но хотел, чтобы она заслужила это.

— Я не собирался приезжать…

Она ждала.

— И что поменяло твое решение?

— Пара вещей. Особенно твоя последняя игра.

Она встала и подошла к окну.

— Значит, надо было проиграть, чтобы ты снова стал со мной разговаривать. — В спокойном голосе дочери прозвучали горькие нотки.

Хотя ее любовь к отцу оставалась прежней, она не собиралась больше признавать его превосходство только по праву старшинства.

— Все эти годы я так нуждалась в тебе, так ждала и надеялась, что ты простишь меня.

— Такие вещи трудно простить, Эшер.

Джим поднялся. Ему стало вдруг ясно, что дочь повзрослела и стала сильнее. И он уже не чувствовал себя уверенно, потому что не знал, как вести себя с этой взрослой женщиной, в которую она превратилась.

— А мне было трудно понять, — возразила Эшер с прежним спокойствием, — что мой отец прежде всего видит во мне спортсменку, а не своего ребенка.

— Это не так.

— Разве? — Она обернулась и серьезно посмотрела на него. — Ты отвернулся от меня, потому что я бросила карьеру. И ни разу за все время, когда мне было плохо, не протянул руку помощи. У меня никого не было, кроме тебя, не к кому было идти, а ты лишил меня своей любви.

— Но я все это время пытался примириться с тем, что случилось. Пытался понять твое неожиданное решение выйти за этого человека, хотя ты знала, как я к нему отношусь. — В нем вдруг поднялась волна прежнего возмущения, и голос стал ледяным. — Я пытался понять, как ты могла бросить то, что составляло смысл твоей жизни, и превратиться в другого человека.

— У меня не было выбора, — возразила она, тоже теряя терпение.

— Выбор? — Он повысил голос. — Ты решила поменять карьеру на титул, потом решила избавиться от ребенка. Моего внука.

— Прошу тебя. — Эшер потерла виски, отворачиваясь. — Не надо, папа. Ты и понятия не имеешь, как я платила и плачу до сих пор за свою неосторожность.

— Неосторожность? — Джим ушам не поверил и воззрился на дочь, как на чудовище. — Ты называешь аборт неосторожностью?

— Нет, нет! Ты не понимаешь, — голос ее дрожал от душевной боли, — я говорю о потере. Если бы я не вышла из себя и была внимательнее, то не упала бы тогда с лестницы. И не потеряла бы ребенка. Ребенка моего Тая.

— Что?! — Чувствуя, как его охватывает слабость, Джим опустился в кресло. — Как упала? Ребенок Тая? Тая? — Он прикрыл глаза рукой, как будто хотел обдумать свалившиеся на него новости. И вдруг почувствовал себя старым и напуганным. — Ты сказала… Я правильно понял? Что с тобой произошел несчастный случай, у тебя был выкидыш и ты потеряла ребенка Тая?

— Да, папа. — Эшер повернулась к отцу. — Я же писала тебе обо всем.

— Я не получил ни одного письма. — Джим протянул дочери трясущуюся руку, и она, подбежав, взяла ее. — Эрик мне сказал, что ты избавилась от его ребенка.

До Эшер не сразу дошел смысл услышанного. Когда же она посмотрела на него, взгляд у нее был такой печальный, что он ощутил весь груз прожитых лет.

— Эрик сказал, ты сама захотела и избавилась от ребенка против его воли. — Увидев, как дочь покачнулась, Джим подхватил ее. — Он сказал, что ты сделала аборт тайком, ничего ему не сказав. И при этом был таким расстроенным, что я поверил ему.

Эшер безвольно опустилась на колени перед отцом.

— Господи, я ему поверил…

— Папа…

Он увидел близко ее глаза, огромные, в них застыл ужас. У него тряслись руки.

— Эрик позвонил мне из Лондона. Его голос… Это был голос человека, убитого горем… Он сказал, что ты пошла на это без его согласия, и, когда он узнал, все было уже кончено. Как будто ты сказала, ребенок помешал бы тебе сейчас, когда ты стремишься состояться как леди Уикертон.

Эшер не могла до конца поверить, что рассказ отца — правда. Она покачала головой:

— Не знала, что Эрик может быть так коварен и так жесток.

Теперь все встало на свои места. Вот почему ее письма отцу остались без ответа. Об этом позаботился Эрик, их просто не отправляли. А когда она позвонила отцу, то наткнулась на ледяной тон и его нежелание с ней разговаривать. Он коротко сказал, что никогда не примирится с ее поступком. Она тогда решила, что он имеет в виду, что она бросила теннис.

— Он хотел мне отомстить. — Эшер положила голову отцу на колени. — И он до сих пор все еще заставляет меня расплачивается.

Джим нежно взял лицо дочери в ладони.

— Расскажи мне все, я хочу выслушать тебя наконец, как должен был поступить давно.

Она начала с прихода Джесс, не скрывая ничего: ни своего разрыва с Таем, ни стремительного решения выйти за Эрика. Потом рассказала про несчастный случай. Как очнулась в госпитале и что тогда ей заявил Эрик. По мере ее рассказа лицо отца становилось все более мрачным.

Вольф слушал, проклиная себя за то, что был таким идиотом.

— А теперь Тай… — Эшер вдруг все поняла, она страшно побледнела и вздрогнула, как от удара током. — Тай думает… Эрик, наверное, и ему сказал то же самое, что и тебе!

— Нет, это я ему сказал.

— Ты?! — Она сжала руками голову, как от сильной боли. — Но почему, папа?

— Он позвонил мне несколько дней назад, глубокой ночью. Хотел меня убедить, что мне необходимо приехать сюда и повидаться с тобой. Он тревожился за тебя. И я рассказал ему то, во что верил сам, и заставил поверить его.

— Я помню ту ночь. Я проснулась и… Он так смотрел на меня, когда я сказала, что это был его ребенок… Те ужасные вещи, которые он мне наговорил. Я тогда не поняла его ненависти…

Краска вернулась на ее лицо.

— Я должна сказать ему правду. — Она вскочила и бросилась к двери. — Я иду в клуб. Заставлю его выслушать. И он поймет.

— Матч должен уже кончиться. — Джим поднялся, чувствуя, что ноги плохо его держат. Его дочь была в аду, а он вместо того, чтобы помочь ей выбраться, наоборот, прибавил ей страданий. — Ты его там не сможешь поймать.

Она с расстроенным видом взглянула на часы.

— Я не знаю даже, где он остановился. — Вернулась от двери и подошла к телефону. — Сейчас выясню.

— Эшер, — Джим умоляюще протянул к ней руки, — прости меня.

Эшер положила трубку и бросилась в объятия отца.

Время приближалось к полуночи, когда Тай вернулся в номер. Последние два часа он непрерывно пил, празднуя победу. Не каждый день выигрываешь Большой шлем, оправдывал он себя, пытаясь отыскать в карманах ключ. И не каждый день мужчина получает с полдюжины приглашений от женщин разделить с ними постель. Он засмеялся и, найдя ключ, вставил в замок. И почему, какого черта, он не взял одну из них с собой?

Потому что ни одна не была Эшер, подумал он, поворачивая ручку двери. Но с ней кончено. Просто дело в том, что ему вообще не нужна женщина, он слишком устал и много выпил. А Эшер была вчерашним днем.

В номере было темно. Тай пошатнулся. Действительно, сегодня он напился. Пил стакан за стаканом, убеждая себя, что им движет именно радость победы, а не желание скорее забыть Эшер.

Парнишка из трущоб Чикаго поднялся на самую вершину.

Он бросил ключи наугад и услышал, как они упали с глухим стуком на ковер. Пошатываясь, стащил с себя рубашку и швырнул в том же направлении. Если удастся отыскать в темноте кровать, он сразу свалится и уснет. Сегодня наконец сон придет и прогонит навязчивые мысли, для этого в крови достаточно алкоголя. И уйдут видения — больше никаких темно-голубых глаз и матовой нежной кожи перед глазами.

Он пошел в спальню, и в это время вспыхнул свет, ослепив его на мгновение. С проклятием он закрыл глаза одной рукой, другой придерживаясь за стену.

— Погаси его к дьяволу, — пробормотал он.

— Победитель явился после празднования.

Услышав спокойный насмешливый голос, он убрал руку от глаз и увидел Эшер. Она сидела в кресле и выглядела, как всегда, безупречно и очень соблазнительно. Он почувствовал, как кровь, взбудораженная алкоголем, закипает желанием, которое он заглушал агрессивной игрой и тренировками.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — грубо спросил он.

— И триумфатор, кажется, вдребезги пьян. — Она как будто не услышала его вопроса и не обратила внимания на тон. Встала и подошла к нему. — Я думаю, сегодня ты имел полное право напиться. Действительно, заслужил это прекрасной игрой. Могу я присоединиться к хору поздравлений?

— Убирайся. — Он отклеился от стены. — Я не хочу тебя.

— Я закажу кофе, — спокойно отозвалась она, — и мы поговорим.

— Я же сказал — убирайся! — Он схватил ее за запястье и развернул к себе. — Пока я не разозлился и не ударил тебя.

Он слышал, как участился ее пульс под его рукой, но она осталась внешне спокойной.

— Я уйду после того, как мы поговорим.

— Ты знаешь, что я хочу с тобой сделать? — Ее спина теперь касалась стены. — Я хочу избить тебя до полусмерти.

— Я понимаю. — Она еще держалась и старалась не реагировать на его грубость. — Тай, я только прошу меня выслушать.

— Я не хочу тебя слушать. — От ее близости в его воспаленном воображении возникла картина, которую он видел перед собой, ворочаясь без сна по ночам, — обнаженная Эшер лежит постели, и он видит ее призывный взгляд. — Убирайся, пока я не вышел окончательно из себя. Я сейчас не отвечаю за свои поступки. Уходи и поскорее.

— Не могу. — Она дотронулась до его щеки. — Тай…

И не закончила, потому что он резко и больно прижал ее к стене. Ей показалось на миг, что он сейчас ударит ее. Но он помедлил и вдруг, нагнувшись, буквально обрушил на ее губы поцелуй, грубо, нетерпеливо, больно раздвинул ее губы языком, просунул его внутрь, его зубы коснулись ее зубов, он чуть не задушил ее, лишив возможности дышать. Она забилась в его руках, пытаясь вырваться, чувствуя запах алкоголя, понимая, что он пьян и не отдает уже отчета своим действиям. Она пыталась отвернуться, но он силой удерживал ее.

Он вдыхал знакомый запах с оттенком слабых, но сексуальных духов, к которому примешивался запах страха. Она не могла вырваться и, перестав бороться, только стонала, умоляя о пощаде. И поцелуй, помимо его воли, перестал быть наказанием, утратив жесткость. Он пробормотал ее имя, потом стал покрывать жадными поцелуями ее лицо, шею и ощутил знакомую волну радости от приближающейся близости. Только сейчас он понял, как тосковал без нее.

— Я не могу жить без тебя, — шептал он между поцелуями, — не могу.

Он опустился на пол, увлекая ее за собой. Он сходил с ума от ее запаха, ее прикосновений, ее кожи. Исчезла ярость, он забыл, что не хотел больше видеть ее, что вычеркнул из своей жизни. Все ушло. Теперь он позволил вырваться своим чувствам, которые до этого сводили с ума, не давали спать, выливались в агрессию на площадке. Причиной ярости, душившей его, доводившей до бешенства, пугавшей соперников, когда она выплескивалась в игре, было лишь отсутствие в его жизни Эшер. Она была нужна ему как воздух. Без нее невозможно было жить и дышать. Он дал себе волю, его поцелуи и ласки полностью подавили ее волю, она замерла под этим натиском страсти и отчаяния и не сопротивлялась. Он слышал ее дыхание, ритмичное, как музыка, и слышал стук сердца, что билось рядом в унисон с его собственным сердцем.

Тай становился все требовательнее в своих ласках, и Эшер, не в силах сдерживаться, отвечала с той же страстью, прижимала его голову к себе, ее губы тоже давали наслаждение. Она сразу заполнила пустоту, в которой он жил последнее время, которую не могли заполнить ни победы, ни последний триумф. Он чувствовал, как наступило долгожданное облегчение и избавление. Она уже проникла в его кровь и плоть, она стала частью его самого.

Кровь шумела в ушах. Не в силах больше сдерживаться, чувствуя ее нетерпеливое ожидание, овладел ею и, когда они слились, выкрикнул ее имя. Потом их подхватила и понесла волна, пока оба не затихли, обессиленные.

Опустошенный, он откатился в сторону и лежал, неподвижно глядя в потолок. Как это произошло? Как он мог так любить предавшую его женщину, так безумно желать, находить такое наслаждение в близости с ней? Ведь он изгнал ее из своей жизни, отрезал навсегда. Выходит, надо с этим смириться — он не сможет жить без нее. Его чувство к ней так велико, что не в его силах противостоять ему. И какой у него выбор? Жить без нее, жить с ней — одинаково означает ад.

— Тай. — Она дотронулась осторожно до его плеча.

— Не надо, не прикасайся. — Он поднялся с пола, не глядя на нее, дрожавшими пальцами привел в порядок одежду. — Оденься же, ради бога. — Кто кого использовал? Вот вопрос. — Ты на машине?

Она села и отвела с лица волосы, которые еще недавно он покрывал поцелуями.

— Нет.

— Я вызову такси.

— Не нужно. — В наступившей тишине она оделась, потом сказала: — Я понимаю, что ты жалеешь о том, что произошло.

— Я не собираюсь извиняться! — отрезал он.

— Я и не прошу, — отозвалась она спокойно. — Просто хочу сказать, что я ни о чем не жалею. Я люблю тебя, и единственным способом доказать это было любить тебя так, как я сейчас любила.

Она застегнула блузку. Он стоял у окна спиной к ней.

— Тай, я пришла сказать тебе то, о чем ты не знал. Но должен знать, потому что это важно. Выслушай, и когда я закончу, я уйду, у тебя будет время все обдумать.

— Ты не понимаешь, что я не хочу больше знать ничего, что связано с тобой. Тем более обдумывать. Все кончено.

— Но это последняя просьба.

Он долго молчал, потом неохотно согласился.

— Ладно, говори. — И усталым, несвойственным ему жестом растер лицо. Алкоголь выветрился, перегорел от взрыва страсти. Он был абсолютно трезв. — Но я тоже должен тебе сказать кое-что сначала. Джесс рассказала мне о том, что произошло три года назад. О своем приходе к тебе и о том, что она тебе наговорила. Я не знал об этом до вчерашнего вечера. Она объяснила свой поступок тем, что хотела меня защитить. По-своему тогда ей казалось, что она действует в моих же интересах. Хотя только все испортила.

— Я не понимаю, о чем ты.

Он обернулся, грустно улыбаясь.

— Ты действительно могла подумать, что я устал от тебя? Что хочу избавиться? И слушала всю прочую чепуху: о моей карьере, о нашем несходстве, слушала и поверила?

Она хотела ответить, но передумала. Странно, но те слова Джесс до сих пор причиняли боль, и ей хотелось защитить себя.

— Ты поверила, так?

— Да. Но подумай, все, что она сказала, очень походило на правду. Ты никогда не говорил, что любишь меня. Никогда не связывал со мной свою судьбу.

— Как и ты, — напомнил он.

— Если бы ты хотя бы один раз сказал мне…

— А может быть, причина была другой? Ты сама была не уверена в своих чувствах, хотела уйти, и, когда пришла Джесс, ты была готова принять ее слова как извинение своему поступку. Не захотела меня видеть, объясниться. Просто упорхнула прямо в объятия Уикертона. Несмотря на то что носила моего ребенка.

— Я не знала, что беременна, когда выходила за Эрика. — Тай только отмахнулся от ее слов, но она схватила его за плечи, вынуждая смотреть на нее. — Говорю тебе — я не знала! Потому что если бы знала, то, скорее всего, ушла бы раньше сама. Я уже подозревала, что тебе надоела, а Джесс только подтвердила мою уверенность.

— Но почему ты вбила себе в голову эту нелепость?

— Последнее время ты был со мной неразговорчив, если не мрачен, вечно не в настроении. Постоянно задумывался, а когда я спрашивала, не хотел объяснять причину. Все, что говорила Джесс, приобретало смысл, вносило ясность в твое поведение.

— Я был задумчив и рассеян только потому, что мучился, не зная, как попросить Эшер Вольф, мисс Светскость, Лицо Тенниса, выйти за простого парня Старбака, который был из другой среды и не подходил ей. Ведь за ней ухаживали и добивались ее руки лорды.

— Ты хотел жениться на мне?

— У меня все еще хранится кольцо, которое я тогда купил тебе.

— Кольцо? — повторила она недоверчиво. — Ты купил мне кольцо?

Почему-то это обстоятельство поразило ее больше всего.

— Я готовился сделать официальное предложение. А если бы не сработало, планировал похищение.

Она хотела засмеяться, но слезы выступили на глазах.

— Это сработало бы.

— Если бы ты сказала мне, что беременна…

— Тай, я не знала! Сколько можно повторять, чтобы ты понял. — Она забарабанила кулаками по его груди. — Неужели ты думаешь, я вышла бы за Эрика, если бы знала. Прошло несколько недель после свадьбы, когда это случилось.

— Тогда какого дьявола ты не сказала мне?

— Ты считаешь, что я захотела бы вернуть тебя таким способом? — Прежняя гордость вернулась к ней, заставив высоко поднять голову. — И я уже вышла за другого мужчину, дала ему клятву.

— Клятва больше значила, чем жизнь ребенка, который был плодом нашей любви? — горько возразил он. — И позволила тебе отправиться в клинику и убить прекрасное и невинное существо? Часть меня.

Тот образ, который он описал, показался ей таким отвратительным, что, задохнувшись от ярости и обиды, она снова стала колотить его в грудь, пока он не перехватил ее руки, завел за спину и удерживал силой.

— И часть меня! — крикнула она. — Ты об этом не подумал?

— Но ты не хотела его. — Она попыталась вырваться, но его пальцы стали стальными. — Ты не могла проявить элементарную порядочность и сначала спросить меня. Не могла перенести мысль, что станешь носить частичку меня в течение девяти месяцев.

— Не надо говорить за меня, откуда тебе знать, что я решила? — Она побледнела, ее глаза были полны ярости, когда она выпалила ему в лицо. — Я не делала аборта, это был несчастный случай, у меня случился выкидыш, я чуть не умерла тогда. Тебе было бы легче, если бы я умерла? Одному Богу известно, как я хотела тогда умереть.

— О чем ты говоришь? Какой несчастный случай? — Он отпустил ее руки, схватил за плечи и затряс. — Говори!

— Эрик ненавидел меня! — Она тоже кричала. — Когда я обнаружила, что беременна, и сказала ему, он был в ярости, решил, что я его обманула и скрыла беременность. Что после того, как ты бросил меня, я хотела навязать ему чужого ребенка. Он не хотел ничего не слушать. Мы поругались, а когда он заорал на меня и стал обзывать последними словами, у меня в голове помутилось, я бросилась от него прочь, оступилась и упала с лестницы. — Она закрыла глаза, ее всю трясло от воспоминаний. — Я не отдавала отчета, куда бегу, потеряла осторожность, только почувствовала, что лечу вниз, и потом наступила темнота. Очнулась я в клинике, и ребенка уже не было, я его потеряла.

Она говорила, и перед глазами возникала картина происшедшего, как будто раскручивалась лента кинофильма.

— Господи, Эшер.

Он хотел прижать ее к себе, но она отпрянула. И снова заговорила с отчаянием в голосе:

— Я понимала, что все кончено навсегда, моя жизнь кончена, и мне было настолько все равно, что я согласилась на его условия. — Она закрыла глаза руками. — Я не хотела, чтобы ты узнал, ведь ты отказался от меня. — Она опустила руки, сплела по привычке пальцы, глядя вниз. Глаза были сухи. — Я заплатила за потерю ребенка, три года я жила в аду, вела жизнь, которая была мне ненавистна, страдала одна. И три года носила в душе траур. Разве этого не достаточно?

Он подошел к окну и открыл его, как будто ему не хватало воздуха, но не ощутил ни малейшего дуновения.

— У тебя были годы, чтобы пережить. У меня же — несколько дней.

Его мучила мысль, что она была совершенно одна. Никого, кто мог бы сочувствовать. Разделить горе. Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться.

— Насколько серьезно было твое состояние?

Она удивленно на него взглянула:

— О чем ты?

— Ты серьезно пострадала? — отрывисто повторил он и, поскольку она ошеломленно молчала, повторил: — Я спрашиваю, после твоего падения, что с тобой было?

— Я… я потеряла ребенка.

— Я спросил о тебе.

Она все не понимала. Никто ни разу не задал ей такого вопроса, даже отец. Увидев его лицо, она только покачала головой.

— Проклятье, Эшер, у тебя было сотрясение? Переломы? Ты сказала, что чуть не умерла.

— Ребенок погиб, — тупо повторила она.

Он подскочил и схватил ее за плечи.

— Я говорю о тебе! Ты что, не поняла до сих пор, что ты для меня самое важное на этом свете. У нас будет дюжина детей, если ты захочешь. Я хочу знать, что было с тобой.

— Я плохо помню. Я была под наркозом, потом они мне переливали кровь.

Он слушал, и его больно пронзало каждое слово, она могла умереть, а он бы так и не узнал ничего. В его глазах застыл ужас, она увидела и поняла наконец, что он испытывает.

— Тай, — она спрятала лицо на его груди, — все это давно в прошлом.

— Я тогда должен был быть рядом. — Он привлек ее к себе. — Мы бы пережили вместе, я бы поддержал тебя. А ты — меня.

— Просто скажи, что ты любишь меня. Скажи эти слова.

— Ты знаешь, что люблю. — Он приподнял ее лицо и, глядя в глаза, повторил: — Я люблю тебя, Эшер, — и увидев, как крупная слеза катится по ее щеке, снял ее губами. — Не надо. Больше не надо слез. Больше не надо печали, Лицо.

Она прижалась к нему и долго оставалась так, пока не наступило облегчение.

— Больше не надо печали, — повторила она.

Он кончиками пальцев нежно провел по ее щеке.

— Я сделал тебе больно.

— Мы позволили другим причинить нам боль. Но никогда больше этого не позволим.

— Как мы могли быть настолько глупы, что чуть не потеряли друг друга уже второй раз. Больше никаких секретов, Эшер.

Она наклонила голову.

— Больше никаких секретов, Тай. Мы начнем заново в третий раз.

— Ты знаешь, я всегда играю лучше под давлением, сейчас у нас ничья, и мяч на моей стороне.

— Господи, надо же отпраздновать твою победу.

— Я уже это сделал.

— Но не со мной. — Она подарила ему быстрый многообещающий поцелуй. — Мы можем поехать ко мне. И по дороге захватим бутылку шампанского.

— Мы можем просто остаться здесь. Шампанское подождет до завтра.

— Но завтра уже наступило.

— Тогда у нас впереди целый день. — И, обняв за плечи, он увлек ее в спальню.

Она остановила его:

— Подожди. Я хочу услышать официальное предложение. И сейчас.

— Ну же, Эшер, перестань.

Но она не сдвинулась с места.

— Я серьезно.

Он засунул строптиво руки в карманы.

— Ты же знаешь, что я хочу, чтобы ты вышла за меня.

— Но это не предложение. — Она сложила руки на груди и ждала. — Ты забыл слова. Написать тебе шпаргалку? Ты должен сказать что-то вроде…

— Я сам знаю, что должен сказать. — Он помолчал и пробормотал: — Хотя я предпочел бы похищение.

Она, смеясь, обвила руками его шею и приблизила губы к его губам.

— Попроси меня выйти за тебя.

— Ты выйдешь за меня, Эшер? — спросил он и, поскольку она молчала, взглянул озадаченно. — Ты согласна?

— Я подумаю над этим. Я вообще-то хотела предложения с цветами и, даже может быть, возвышенными стихами, но… — Он так яростно встряхнул ее, что она сдалась. — Ладно, так тоже сойдет. Я дам тебе ответ через пару дней.

Он схватил ее в охапку, донес до кровати и бросил так, что она подскочила на матрасе.

— Иди ко мне, я тебе скажу, — прошептала она и стала расстегивать блузку.

— Нет, постой.

Она подняла бровь.

— Ты не хочешь услышать мой ответ?

— Мы завтра же получим разрешение на брак.

— Я еще не сказала «да».

— И сдадим анализы.

— Я еще не согласилась…

Он зажал ей рот поцелуем, долгим и нежным, а когда оторвался, она только смогла выдохнуть:

— Но ты очень убедителен, всегда легко можешь меня уговорить…

Content

Нора Робертс
Притяжение противоположностей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12